Жан-Батист Андреа

Храни её

Посвящается Беренис

Эта книга очень французская — мастерская, четко структурированная, выверенная до малейшей детали — и очень итальянская — щедрая, избыточная карнавальная, скрежещущая, страшная, жалкая и лихая. Потому что такой персонаж, потому что такая эпоха. Потому что такая жизнь.

Алла Беляк, переводчик

Дизайн обложки Юлии Бойцовой

Их тридцать два. Тридцать два человека еще живут в этот осенний день 1986 года в аббатстве, в конце пути, способного устрашить любого пешехода. За тысячу лет ничто не изменилось. Ни крутизна откоса, ни головокружительная высота. Тридцать два твердых сердца — надо иметь твердость, чтобы жить на краю бездны, и так же тверды были их тела в пору молодости. Через несколько часов их станет одним меньше.

Братья встали в круг у постели умирающего. Много было таких кругов, много прощаний с тех пор, как Сакра приняла их в свои стены. Много было мгновений благодати, сомнений — и тел, вздыбленных в борьбе с грядущим мраком. Были и будут другие прощания, и потому они терпеливо ждут.

Этот умирающий не похож на других. Он единственный в этих стенах, не давший обета. И все же ему разрешили прожить здесь сорок лет. Каждый раз, когда возникал спор, вопрос, прибывал человек в пурпурной мантии, всегда новый, и принимал решение. Он останется. Он — часть этого места, такая же неотъемлемая, как монастырь, его колонны и романские капители, чья сохранность многим обязана его таланту. Так что не будем сетовать: он платит за постой натурой.

Одни кулаки видны из-под бурого одеяла справа и слева от головы — восьмидесятидвухлетнему младенцу снится страшное. Лицо желтое, кожа как пергамент, натянутый на острые углы. Лоб блестит, вощится от жирной лихорадки. Рано или поздно силы должны были ему изменить. Жаль, что он не ответил на их вопросы. Человек имеет право на свои тайны.

Впрочем, им кажется, что они знают. Не всё, но главное. Иногда мнения расходятся. В борьбе со скукой люди с пылом начинают судачить. Он преступник, расстрига, враг режима. Кто говорит, что его здесь удерживают силой — теория несостоятельная, ибо он уезжал и возвращался, — другие утверждают, что он скрывается здесь для собственной безопасности. А есть и самая популярная версия, и самая тайная, потому что романтика проникает сюда только из-под полы: он здесь, чтобы хранить ее. Ее, застывшую в мраморной ночи в нескольких сотнях метров от маленькой кельи. Она терпеливо ждет уже сорок лет. Все монахи Сакры видели ее хоть раз. Всем хотелось бы снова ее увидеть. Нужно только спросить разрешения у падре Винченцо, настоятеля, но мало кто отваживается. Возможно, страшась нечестивых мыслей, — по слухам, они возникают у тех, кто подходит к ней слишком близко. А нечестивых мыслей у монахов и так хватает, когда им являются в сердце тьмы ангелоликие грезы.

Умирающий дергается, открывает глаза, закрывает их снова. Один из братьев уверен, что видел в них радость, — он ошибается. Пациенту осторожно промокают свежей тряпицей лоб, губы.

Он снова мечется, на этот раз все сходятся во мнении.

Он хочет что-то сказать.

Конечно, я хочу сказать. Я видел, как человек летает, все быстрее и быстрее, все дальше и дальше. Я видел две войны, крушение империй, я срывал апельсины на бульваре Сансет, неужели мне нечего рассказать? Простите, я свинья. Вы меня одевали, кормили, хотя сами были почти нищими, когда я попросил у вас убежища.

Но я слишком долго молчал. Закройте ставни, мне больно от света.

Он мечется. Брат мой, закройте ставни, ему как будто мешает свет.

Тени бдят надо мной, заслоняя сияние пьемонтского солнца, голоса приглушены подступающим сном. Все случилось так быстро. Всего неделю назад меня видели то в огороде, то на стремянке — вечно находился какой-то ремонт или работа. Возраст притормозил движения, но и оставшееся восхищало — при рождении никто не дал бы за меня ломаного гроша. А потом однажды утром я не смог встать с кровати. В их глазах я прочел, что настал мой черед, что скоро зазвонят в колокол и отнесут меня в садик, выходящий на гору, где зарастают маками несколько столетий аббатов, переписчиков и миниатюристов, певчих и ризничих.

Он совсем плох.

Скрипят ставни.

Все сорок лет, что я здесь живу, они скрипели. Наконец-то темно. Черная тьма, как в кино — я видел его рождение. Пустой горизонт, поначалу ничего не видно. Слепящая равнина, но если смотреть не отрываясь, память наполняет ее тенями, силуэтами, которые становятся городами, лесами, людьми и животными. Они выходят, встают на авансцене — мои действующие лица. Кого-то я узнаю, они не изменились. Изумительные и нелепые, выплавленные в одной реторте, неотделимые друг от друга. Монета трагедии — редкий сплав золота и мишуры.

Теперь счет идет на часы.

Счет на часы? Не смешите меня. Я давно уже мертв.

Свежий компресс. Ему как будто легче.

С каких это пор мертвецы не могут рассказать свою жизнь?

Французик — il Francese. Я всегда ненавидел это прозвище, хотя меня называли и похуже. Все мои радости и беды шли от Италии. Я рожден землей, где красота всегда в загоне. Стоит ей уснуть на пять минут, и уродство безжалостно перережет ей глотку. Гении растут здесь как сорная трава. Людям все равно — петь или убивать, рисовать или обманывать, и все церковные стены описаны собаками. Не зря же именно итальянец Меркалли дал свое имя шкале разрушений, шкале силы землетрясений. Одна рука сметает то, что построила другая, а чувства одинаково сильны.

Италия, царство мрамора и отбросов. Моя страна.

Но ничего не попишешь, родился я во Франции в 1904 году. Пятнадцатью годами раньше, только поженившись, мои родители покинули Лигурию и отправились искать счастья за границей. Им выпала удача называться макаронниками, получать плевки и издевки за то, как раскатисто, с руладой произносили «р», хотя ведь и слово «рулада», насколько я знаю, начинается с раскатистого «р». Отец чуть не погиб в 1833 году во время погрома в Эг-Морте[1], который стоил жизни двум его друзьям: трудяге Лучано и старику Сальваторе. С такими эпитетами их и запомнят.

В семьях детям запрещали говорить на родном языке, чтобы их «не принимали за итальяшек». Надраивали им смуглые щеки хозяйственным мылом, надеясь, что будут белее. Только не в семье Вита-лиани. Мы говорили по-итальянски, ели как итальянцы. Мы думали по-итальянски, то есть с кучей превосходных степеней, часто поминая Смерть, обильно проливая слезы, не давая отдыхать рукам. Проклясть человека — что попросить передать соль. Не семья, а цирк, и мы этим гордились.

В 1914 году французское государство, в свое время так мало радевшее о защите Лучано, Сальваторе и прочих, объявило моего отца несомненным и настоящим французом, вполне достойным призыва в армию, тем более что какой-то писарь, переписывая свидетельство о рождении, по ошибке или для смеху омолодил его на десять лет. Отец пошел на войну понуро, без всякой патриотической бравады. Его собственный отец погиб в 1860 году во время экспедиции Тысячи[2]. Вместе с Гарибальди Нонно Карло завоевывал Сицилию. Его убила не бурбонская пуля, а не слишком чистоплотная проститутка из порта Марсала; впрочем, эту деталь в семье предпочитали не афишировать. Но в том, что он умер, никто не сомневался, и мысль была усвоена твердо: война убивает.

Убила она и моего отца. Однажды в мастерскую в долине Морьен, над которой мы жили, пришел полицейский. Мать каждый день открывала двери в надежде, что явится заказчик, а муж по возвращении сможет выполнить работу, что в один прекрасный день люди снова начнут обтесывать камни, восстанавливать водостоки и сооружать фонтаны. Жандарм сделал приличествующее ситуации лицо, еще больше скуксился при виде меня, прокашлялся и стал объяснять, что прилетел снаряд, такие вот дела. Мать, державшаяся очень стойко, спросила, когда тело вернут на родину, и жандарм принялся сбивчиво объяснять, что на поле боя много всего: и лошади, и другие солдаты, а снаряд все разнес и в результате не разобрать, кто где, и даже кто человек, а кто — лошадь. Он чуть не плакал, и мать предложила ему стакан амаро «Браулио», — на моих глазах ни один француз не сумел проглотить его без жуткой гримасы — сама она заплакала только много часов спустя.

Конечно, я всего этого не помню или помню плохо. Я знаю какие-то факты, что-то восстанавливаю, расцвечиваю красками… Только теперь краски утекают у меня из-под пальцев в этой келье на горе Пирчириано, которую я занимаю вот уже сорок лет. Я и сегодня — ну то есть несколько дней назад, когда мне повиновался язык, — плохо говорю по-французски. А французом меня никто не называл с 1946 года.

Через несколько дней после визита жандарма мать объяснила мне, что во Франции она не сможет дать мне необходимое образование. Ее живот круглился новым братиком или сестричкой, которые так и не родились, по крайней мере живыми, — и она осыпала меня поцелуями, объясняя, что отсылает меня для моего же блага, что отправляет меня домой, на родину, потому что верит в меня, потому что видит мою любовь к камню, хотя я так молод, но она точно знает, что мне предстоят великие дела, и она не случайно дала мне великое имя.

Из двух испытаний, выпавших мне в жизни, имя, несомненно, было самым легким. Но ненавидел его я страстно.

Мать часто спускалась в мастерскую, чтобы посмотреть, как работает муж. Она поняла, что беременна, когда ребенок взыграл от звука резца, бьющего о камень. А до этого момента она не щадила себя, помогая отцу двигать огромные глыбы, что, возможно, объясняет дальнейшее.

— Он будет скульптором, — объявила она.

Отец в ответ что-то буркнул в смысле, что поганая это работа, что, пока одолеешь камень, сточишь себе руки, спину и глаза, так что, если твое имя не Микеланджело, лучше в такое не впрягаться.

Мама кивнула и решила дать мне фору.

Меня зовут Микеланджело Виталиани.

Я познакомился с родиной в октябре 1916 года в компании пьяницы и бабочки. Пьяница знавал моего отца и избежал призыва благодаря состоянию своей печени, но теперь дело принимало такой оборот, что и цирроз мог оказаться ненадежной защитой. Забривали даже детей, стариков и хромых. Газеты писали, что наша берет, что немчура скоро станет древней историей. В нашем сообществе прошлогодняя новость о переходе Италии на сторону союзников была воспринята как залог победы. Вернувшиеся с фронта пели другую песню — если кто еще был настроен петь. Ingegnere Кармоне, как и другие итальяшки, сгребал соль в Эг-Морте, а затем открыл бакалейную лавку в Савойе, где самолично потреблял большую часть запасов спиртного. Теперь он решил вернуться. Если уж подыхать, так лучше дома, говорил он, для храбрости макнув усы в монтепульчано.

Его домом был Абруццо. По доброте душевной Кармоне согласился по пути доставить меня к дяде Альберто. Отчасти потому, что жалел меня, а еще, я думаю, ради глаз моей матери. У матерей вообще особенные глаза, но у моей радужка была странного синего, почти фиолетового цвета. Из-за этих глаз случилась не одна драка, пока отец не навел в этом деле порядок. У камнетеса тяжелая рука, мне еще предстояло в этом убедиться. Отцовы конкуренты быстро сдались.

На платформе вокзала Модана мать лила крупные фиолетовые слезы. Обо мне позаботится дядя Альберто, тоже скульптор. Она клялась, что скоро приедет, вот только продаст мастерскую и наберет денег. Все займет несколько недель, максимум несколько месяцев — у нее на это ушло двадцать лет. Поезд свистнул, изрыгнул черный дым, вкус которого до сих пор стоит у меня во рту, и унес прочь выпивоху ingegnere вместе с ее единственным сыном.

Что ни говори, а в двенадцать лет тоска длится недолго. Я не знал, куда летит этот поезд, зато знал, что сам никогда не ездил на поезде — или не помнил об этом. Возбуждение вскоре сменилось дурнотой. Все неслось мимо так быстро. Стоило углядеть какую-то деталь, ель, дом, как они тут же исчезали. Поля, пригорки — разве им пристало бегать? Все это не укладывалось в голове, хотелось спросить у ingegnere, но тот храпел, разинув рот.

К счастью, случилась бабочка. Она влетела на станции Сен-Мишель-де-Морьен и села на стекло, между мной и пролетавшими мимо горами. После недолгой борьбы со стеклом она сдалась и застыла в неподвижности. То была не бабочка-красавица, не одна из тех красочных золотистых фей, которых я увижу позже весной. Просто заурядная летунья, серенькая, с голубизной, если сильно прищуриться, обычный мотылек, оглушенный потоком света. Сначала я хотел поймать ее и помучить, как все мальчишки, но потом понял, что, если смотреть на нее, единственную спокойную точку в этом взбесившемся мире, дурнота проходит. Посланная дружественной силой, чтобы ободрить меня, бабочка просидела на месте несколько часов и, возможно, впервые подсказала мне, что в мире всё совсем не то, чем кажется, и бабочка — это не просто бабочка, а история, нечто огромное, сжатое в крошечном пространстве, — что подтвердит несколько десятилетий спустя первая атомная бомба и, возможно, даже больше — то, что я оставляю, умирая, в подвалах красивейшего аббатства страны.

Проснувшись, ingegnere Кармоне поведал мне о своем проекте, потому что у этого человека был проект. Он был коммунистом. «Ты знаешь, мальчик, кто это такие?» Я не раз слышал, как кого-то обзывали коммунистом. В нашей итальянской общине во Франции вечно народ спрашивал: «А он, часом, не из этих?» И я фыркнул в ответ: «А как же! Это мужики, которые лезут к другим мужикам».

Ingegnere захохотал. В каком-то смысле да, коммунист — человек неравнодушный, который предлагает путь изменения мира, только не одним мужикам, а всем людям. «Но вообще-то любовь бывает разной, нет одного единственно правильного способа любить людей, понимаешь?» Я никогда не видел его таким серьезным.

Семейство Кармоне владело землей в провинции Аквила, дважды обиженной географией. Во-первых, это единственная провинция региона Абруццо, не имеющая выхода к морю. Во-вторых, здесь регулярно случаются землетрясения, как и на родине моих предков — в Лигурии, разве что Лигурия оказалась хитрее и заполучила выход к морю.

С участка Кармоне открывался приятный вид на озеро Сканно. Ingegnere планировал построить башню на гигантском шарикоподшипнике и поселить в ней местных пролетариев. Взимая с них весьма умеренную квартплату, он мог бы сносно прожить остаток жизни, тем более что, как праведный коммунист, себе он уготовил последний этаж. Предполагалось, что здание в течение дня будет вращаться вокруг своей оси благодаря двум упряжкам лошадей, сменяемым каждые двенадцать часов. Таким образом, все без исключения жильцы, без разделения на счастливчиков и обездоленных, смогут раз в день наслаждаться видом на озеро. Возможно, со временем лошадей заменит электричество, хотя Кармоне понимал, что вряд ли оно заберется так далеко. Но он любил мечтать.

Шарикоподшипники выгодны еще и тем, что в случае землетрясения отсоединят конструкцию от земли. При землетрясении в двенадцать баллов по шкале Меркалли — именно он познакомил меня с этим именем — такое здание имеет на тридцать процентов больше шансов устоять, чем обычная постройка. «Тридцать процентов — вроде и не так много, но поскольку баллов двенадцать — это тебе не хиханьки, — пояснил он, тараща глаза, — это колоссально».

При последнем взгляде на бабочку меня сморило, и мы въехали в Италию, пока ingegnere ласково просвещал меня насчет разных видов разрушений.

Мы встретились с Италией как старые друзья и тут же упали друг другу в объятия. Сходя с поезда на вокзале Турина, я засуетился, споткнулся о подножку и, раскинув руки, шлепнулся на платформу. Минуту я лежал, не думая плакать, ощущая благодать, как священник при рукоположении. Италия пахла ружейным кремнем. Италия пахла войной.

Ingegnere решил взять фиакр. Это было дороже, чем идти пешком, но мать же дала ему конверт с деньгами. «Вино налили — надо пить, — сказал он, — деньги дали — надо тратить! И давай-ка мы заодно купим бутылку красненького из По на дорожку, если не возражаешь».

Я не возражал, а восторженно разглядывал новый мир: солдат, прибывавших в увольнение, солдат, отправлявшихся на фронт, носильщиков, машинистов поездов и целую толпу каких-то темных личностей, косящихся на меня, — их функции или поползновения мне, ребенку, казались загадочными. Я никогда в жизни не видел темных личностей. Мне казалось, что в ответ на мое упорное разглядывание они как бы по-доброму говорят: «Ты тоже из наших». Хотя, возможно, они просто косились на синюю шишку, растущую у меня посреди лба. Я шел сквозь лес ног, блаженно замирая от новых запахов: креозота и кожи, металла и пушек, ароматов сумерек и полей сражений. А еще стоял шум и грохот, как в кузнице. Все вокруг скрипело, пищало и дробно стучало — здесь в исполнении неграмотных людей создавалась конкретная музыка, вдали от залов, где много позже ею станет натужно восхищаться толпа снобов.

Сам того не осознавая, я прибыл в разгар футуризма. Мир был сплошная скорость — шагов, поездов, пуль, перемены участи или данного слова. Все эти люди, вся эта масса вокруг словно бы тормозила всеми копытами. Тела ликовали, неслись к вагонам, окопам, затянутому колючей проволокой горизонту. Но что-то кричало между двумя жестами, двумя порывами: дайте хоть каплю пожить.

Позже, когда моя карьера пошла в гору, один коллекционер с гордостью показал мне свое последнее приобретение — футуристическую картину «Восстание» Луиджи Руссоло. Кажется, дело было в Риме, в самом конце тридцатых годов. Владелец считал себя просвещенным любителем, знатоком абстрактного искусства. Он был кретин. Не побывав в тот день на станции Порта Нуова, просто невозможно понять эту картину. Никто не понимает, что в ней нет ничего абстрактного. Это фигуративная живопись. Руссоло просто фиксировал то, что бросалось в глаза.

Ни один двенадцатилетний парень, конечно, не формулирует для себя увиденное в таких выражениях. В то время я просто смотрел по сторонам, широко раскрыв глаза, пока ingegnere утолял жажду в распивочной в конце перрона. Но я все это увидел. Знак, что я не такой, как все, — если это еще надо доказывать.

Мы покинули станцию под легким снегом. Едва мы вышли, как путь нам преградил карабинер и спросил у меня документы. Не у моего провожатого, а только у меня. От холода и стакана красненького пальцы слушались Кармоне с трудом, но он протянул ему мое свидетельство о рождении. Карабинер придирчиво осмотрел меня — наверное, эту строгость он напускал на лицо по утрам, выходя на работу, а вечером скидывал, а может, таким и родился.

— Так ты французик, малыш?

Мне не нравилось, когда меня называли французиком. А уж еще меньше — малышом.

— Сам ты французик, cazzino.

Карабинер чуть не подавился: cazzino было любимым оскорблением на задворках, где я рос, но карабинеры не для того идут служить в нарядной форме, чтобы их оскорбляли и сомневались в размерах их мужского достоинства.

Будучи грамотным специалистом, ingegnere достал из кармана материнский конверт и чуть подмазал заклинившие шестеренки. Вскоре мы пошли дальше. Я отказался сесть в фиакр и выбрал трамвай. Кармоне поворчал, сверился с картой, расспросил пару людей и выяснил, что трамвай высадит нас недалеко от нужного нам места.

Ерзая на деревянном сиденье, я проехал насквозь свой первый большой город. Я был счастлив. Я потерял отца и не знал, когда снова увижу мать, но да, я был счастлив и пьян от всего, что ждало меня впереди, от этой глыбы будущего, на которую еще предстояло взобраться и обтесать ее по себе.

— Скажите, синьор Кармоне…

— Да?

— А что такое электричество?

Он уставился на меня в изумлении, потом вроде бы вспомнил, что первые десять лет своей жизни я провел в савойской деревне и никуда из нее не выезжал.

— Вот оно, мой мальчик. — Он указал на фонарный столб, увенчанный красивым золотым шаром.

— Вроде свечки, да?

— Только никогда не гаснет. Это электроны, бегающие между двумя кусками угля.

— А что такое электрон? Вроде феи?

— Нет, это наука.

— Что такое наука?

Хлопья кружились в воздухе, легкие, как девичье платье. Ingegnere отвечал на мои вопросы терпеливо и без высокомерия. Вскоре мы проехали мимо огромного строящегося здания — Линготто[3], где через несколько лет автомобили «Фиат» будут въезжать по спиральному пандусу на крышу и проходить первую обкатку после сборки на расположенном там треке. Настоящая Сакра-ди-Сан-Микеле[4] от механики! Пригороды редели, дороги уступали место колеям, и вот трамвай остановился в каком-то поле. Последние три километра пришлось идти пешком. Я благодарен этому Кармоне за то, что он доставил меня так далеко, несмотря на холод и непростое время. Мы шлепали по грязи, и я представлял себе, как глаза моей матери уже блекнут в его памяти, кажутся не такими фиалковыми. Но он не отступился отданного слова и привел меня к двери дяди Альберто.

Пришлось долго теребить колокольчик и колотить в створку двери, прежде чем Альберто, в грязной майке, соблаговолил открыть. Те же мутные, испещренные красными прожилками глаза, что и у ingegnere: обоих роднила неумеренная любовь к винограду. Мать письмом сообщила ему о моем прибытии, так что особо объяснять было нечего.

— Вот вам новый подмастерье, Микеланджело, сын Антонеллы Виталиани. Ваш племянник.

— Не люблю, когда меня называют Микеланджело.

Дядя Альберто опустил на меня глаза. Я думал, он спросит, как тогда меня лучше звать, на что я бы ответил: «Мимо». Так меня всегда звали родители, и с этим прозвищем я проживу еще семьдесят лет.

— А я его не возьму, — сказал Альберто.

Я снова забыл одну деталь. А ведь это деталь важная.

— Не понимаю. Я думал, Антонелла… синьора Виталиани вам написала и все согласовано.

— Написала. Но такого ученика не возьму.

— И позвольте спросить почему?

— А мне не сказали, что он недомерок!

«C’e un piccolo problema» — «тут у нас небольшая проблема», — сказала наша соседка, старуха Роза, принимавшая у матери роды в ту ненастную ночь. Печка звякала дверцей, ветер гудел в трубе, от адской тяги краснели стены. Несколько местных матрон, собравшихся по случаю родин, а заодно и взглянуть на упругую молодую плоть Антонеллы, предмет вожделения их мужей, давно сбежали, крестясь и бормоча: «Il diavolo». Старуха Роза бесстрастно продолжала что-то напевать, вытирать матери пот и подбадривать. Холера, мороз, просто невезение — лишний стакан вина, выхваченный спьяну нож — забрали у нее детей, друзей и мужей. Она была стара, уродлива, ей нечего было терять. Поэтому дьявол ее не пугал — он умел распознать источник бед. И находить себе более легкие жертвы.

И потому она вырвала меня из чрева Антонеллы Виталиани и прокомментировала: «С’е un piccolo problema». Все упиралось в это слово — piccolo, и любой, кто увидел бы меня, сразу бы понял, что я останусь более или менее piccolo до конца своих дней. Роза положила меня на грудь измученной матери. Отец поспешно вскарабкался по лестнице. Роза потом рассказывала, что он нахмурился, увидев меня, огляделся, словно что-то искал — может, своего настоящего сына, а не этот полуфабрикат, — а потом покачал головой: «Ну что ж, бывает!» — как говаривал, обнаружив скрытую трещину в сердце каменной глыбы, от которой многонедельный труд разлетался вдребезги. На камень пенять нельзя. И мою непохожесть на других списали тоже на камень. Моя мать не сообразила, что надо беречься, таскала в мастерской огромные блоки, на зависть всем окрестным силачам. А расплачиваться пришлось бедняжке Мимо, если верить соседкам. Позже это назовут ахондроплазией. Напишут, что я человек с ростом ниже среднего, что, если честно, ничуть не лучше «недомерка» в устах дяди Альберто. Мне будут объяснять, что человек не сводится к росту. Если это правда, тогда что вы вечно говорите о моем росте? Я что-то не слышал, чтобы говорили о ком-то «человек нормального роста»!

Я никогда не держал зла на родителей. Может, камень и сделал меня таким, какой я есть, может, поработала какая-то черная магия, но за недостачу роста она отплатила сторицей. Камень всегда открывался мне, говорил со мной. Любой камень, хоть известняк, хоть философский камень, хоть надгробия, у которых я скоро лягу, чтобы слушать истории мертвецов.

— Уговор был другой, — пробормотал ingegnere, постукивая пальцем в перчатке по губам. — Досадно.

Теперь снег шел стеной. Дядя Альберто пожал плечами и хотел уже захлопнуть дверь у нас перед носом. Ingegnere успел вставить ногу. Он достал из внутреннего кармана своего старой шубы материнский конверт и протянул его дяде. В конверте лежали почти все сбережения Виталиани. Годы жизни на чужбине, годы тяжкого труда, продубленная солнцем и солью кожа, новый старт и годы мраморной пыли под ногтями, изредка — крупица нежности, от которой родился я. Вот почему эти засаленные мятые бумажки были так ценны. Вот почему дядя Альберто приоткрыл дверь.

— Эти деньги я должен был отдать малышу. То есть Мимо, — поправился инженьере, покраснев. — Если Мимо согласен отдать их вам, он будет уже не подмастерьем, а компаньоном.

Дядя Альберто медленно кивнул.

— Ну и компаньон.

Он еще колебался. Кармоне выждал до последнего, потом со вздохом достал из своего багажа кожаный футляр. Все в ingegnere было выношенное, штопаное, в эстетике уходящего времени. Но кожа футляра была новая, мягкая и словно хранила трепет прежнего своего хозяина — зверя. Кармоне провел по нему потрепанной перчаткой, открыл и неохотно достал трубку.

— Я отдал за эту трубку большие деньги. Она вырезана из корня верескового дерева, на котором, по легенде, сиживал Герой двух миров, сам великий Гарибальди, во время своей благородной безуспешной попытки присоединить Рим к нашему прекрасному королевству.

Я видел десятки таких трубок, их продавали в Эг-Морте глупым французам. Я понятия не имел, как эта очутилась в руках у Кармоне, как он попался на эту удочку. Мне стало немного стыдно за него и за Италию в целом. Он был наивным, щедрым человеком. Он дорожил трубкой и наверняка пожертвовал ею от чистого сердца, чтобы помочь мне, а не потому, что спешил домой или не хотел обременять себя двенадцатилетним парнишкой необычных размеров. Альберто согласился, и они закрепили сделку такой кислой самогонкой, что в воздухе засвербело. Потом Кармоне встал: «Ну, по последней, на посошок!» — и вскоре его шаткая фигура исчезла за снежной пеленой.

Он в последний раз обернулся, поднял руку в желтоватом сиянии умирающего мира и улыбнулся мне. До Абруццо идти далеко, он был уже немолод, время стояло суровое. Позднее я отказался от поездки на озеро Сканно из страха узнать, что там нет и никогда не было башни с шарикоподшипниковой опорой.

Я многим обязан так называемым пропащим женщинам, и мой дядя Альберто был сыном одной из них. Славная девка, которая без злобы и стыда ложилась под мужиков в порту Генуи. Единственное человеческое существо, о котором дядя отзывался уважительно, и тут его пыл граничил с благоговением. Но эта святая из портовых закоулков была далеко. И поскольку Альберто не умел ни читать, ни писать, его мать с каждым днем становилась все более мифологической фигурой. Я-то писал довольно сносно, и дядя, обнаружив это, невероятно обрадовался.

Дядя Альберто не был мне дядей. Нас не объединяло ни атома общей крови. Мне так и не удалось докопаться до истины, но, судя по всему, его дед был чем-то обязан моему деду — за что-то не расплатился, и моральное бремя долга передавалось из поколения в поколение. На свой извращенный лад Альберто был честен. Мать попросила его, и он согласился меня принять. Он держал небольшую мастерскую на окраине Турина. Жил бобылем, не тянулся к роскоши, и перепадавших заказов хватало на все необходимое для жизни, или хватало бы, если бы не приехал я. А все потому, что война, двигатель прогресса, — с восторгом встреченная разными сумасбродами, которые, кстати, не считали себя сумасбродами, а назывались поэтами или философами, — так вот война ввела в обиход материалы дешевле камня, легче и проще в производстве и обработке. Злейшим врагом Альберто была сталь, он материл ее даже во сне. Он ненавидел ее даже больше, чем австро-венгров или немцев. Какому-нибудь крукко, как там называли немчуру, еще можно было найти смягчающие обстоятельства. Их жратва, их нелепые каски с шишаками — немцам было от чего злобиться. А вот какого рожна строить дома из стали??? Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда все рухнет. Альберто не понимал, что все и так уже рухнуло. И был отчасти прав в том, что здесь не обошлось без стали: из нее получались прекрасные пушки.

Альберто выглядел старым, но не был стариком. В тридцать пять лет он жил один в комнате при мастерской. Его безбрачие удивляло, тем более что после душа, отмытый от мраморной пыли и облаченный в свой единственный костюм, он был не так уж и плох. Он всегда ходил в один и тот же бордель в Турине, где его уважительное обращение стало легендой. На юге города в начале двадцатых годов даже было такое выражение: «миндальничает, как Альберто», — оно постепенно сошло на нет, когда Альберто уехал, забрав свои куски мрамора и раба, то бишь меня. Компаньон — до сих пор смешно!

Меня часто спрашивают, какую роль он сыграл в дальнейшем. Если под дальнейшим понимать мою карьеру, то никакой. Если же говорить о моем последнем творении, то какие-то отблески его, несомненно, присутствуют. Нет, не отблески, а фрагменты — не хочется, чтобы кто-то подумал, будто дядя хоть чем-то блистал. Дядя Альберто был ублюдок. Не чудовище, а просто мудак, мелкая душонка, что, в общем-то, одно и то же. Я вспоминаю о нем без ненависти, но и без сожаления.

Около года я прожил в тени этого человека. Я стряпал, убирал, таскал, доставлял заказы. Раз сто меня могли переехать трамвай, затоптать лошадь, избить какой-нибудь парень, посмеявшийся над моим ростом и получивший в ответ, что хозяйство у меня на зависть всякому, могу продемонстрировать на его подружке. Вот бы порадовался ingegnere Кармоне, видя напряженную, прямо-таки высоковольтную атмосферу нашего квартала. Каждый контакт искрил и грозил стать коротким замыканием, выбросом электронов с непонятными последствиями. Мы воевали с немцами, австро-венграми, нашими правительствами, соседями — словом, мы воевали сами с собой. Кто-то хотел войны, кто-то — мира, мало-помалу тон накалялся, и в итоге первым пускал в ход кулаки как раз тот, кто отстаивал мир.

Дядя Альберто запрещал мне трогать его инструменты. Однажды он застал меня за исправлением небольшой ступы, заказанной соседним приходом Беата Берджине делле Грацие. Раз или два в неделю Альберто упивался до положения риз, и последний такой запой не прошел бесследно. Ступа была грубой, просто позорной, даже двенадцатилетний мальчишка сделал бы лучше! Он и сделал ее лучше, пока мастер отсыпался. Альберто проснулся и застал меня на месте преступления с резцом в руках. Он изумленно глянул на мою работу, потом навесил мне тумаков и отматерил на непонятном генуэзском наречии. И снова завалился спать. После, открыв глаза и обнаружив меня в ссадинах и синяках, он сделал вид, что не знает, что произошло. Он сразу пошел к ступе, заметил, что она, пожалуй, неплохо у него получилась, и великодушно предложил мне доставить ее заказчику самостоятельно.

Альберто регулярно диктовал мне письма для своей матери и разрешал заодно написать и моей — от щедрот своих он оплачивал марку. Антонелла отвечала не всегда, она вечно моталась в поисках работы, чтобы продержаться еще неделю, потом следующую. Я тосковал по ее фиалковым глазам. Отец — тот, кто направлял мои первые неловкие движения руки, кто научил меня различать градину, рифель и резец, — стирался в памяти.

В 1917 году заказы становились реже, настроение Альберто — все мрачнее, пьянки — все свирепей. Иногда на фоне сумерек маршировали колонны солдат, и газеты говорили только об одном: война, война! До нас она доходила смутной тревогой, чувством разлада с окружающим миром, как будто все не так и мы не на своем месте. А там, за горизонтом, ворочался жуткий зверь. Сами мы жили почти нормально, как бы отсиживались в тылу, и оттого все, что мы ели, приобретало какой-то привкус вины. По крайней мере до двадцать второго августа, когда начались перебои с хлебом и есть стало вообще нечего. Турин взорвался. На стенах домов люди писали «Ленин», повсюду возникли баррикады, а утром двадцать четвертого один революционер даже остановил меня на улице и сказал ходить осторожно, у них баррикады под напряжением, — я сразу понял, что мир меняется. Этот парень назвал меня «товарищ» и хлопнул по спине. Я видел, как женщины вставали на баррикады напротив понуро отводящих глаза солдат и залезали на броневики, разрывая корсажи и подставляя штыкам гордые яростные груди, и в них никто не решался стрелять. Или стреляли не сразу.

Восстание длилось три дня. Люди не сходились ни в чем, кроме того, что война надоела. В конце концов правительство всех примирило, открыв огонь из пулеметов, и все быстро отрезвели, увидев пять десятков погибших. Я окопался в мастерской. Однажды вечером — только-только вернулось спокойствие и немного — хлеб — дядя Альберто пришел домой веселее обычного. Сначала для виду замахнулся и стал хихикать, глядя, как я ныряю под стол, а потом приказал мне взять перо и записать под диктовку письмо к его матери. От него пахло винищем, которое разливали на ближайшем перекрестке.

Мамуля!

Я получил денежный перевод, который ты мне послала. Теперь я смогу купить ту маленькую мастерскую, о которой писал тебе на Рождество. Это в Лигурии, так что буду ближе к тебе. В Турине работы нету. А там рядом замок, всегда нужно что-то чинить, и церковь, власти за нее держатся, так что будет работа. Тут я все продал, недорого, ну да ладно, только что отписал мастерскую паскуде Лоренцо и скоро уеду с засранцем Мимо. Напишу тебе из Пьетра-д’Альба, твой любящий сын.

— И сделай-ка подпись пошикарней, pezzo di merda, — заключил дядя Альберто. — Такую, чтоб видно было: я на коне.

Когда я вспоминаю то время, мне даже странно: я не был несчастен. Я был один, не имел ничего и никого, на севере Европы выворачивали с корнем леса, засевая землю мясом с картечью пополам, оставляя там и сям снаряды, которые спустя годы разорвутся под ногами у невинных туристов, создавали такую разруху, что позавидовал бы сам Меркалли со своей жалкой шкалой всего-то в двенадцать баллов. Но я не был несчастен, я констатировал это ежедневно, молясь личному пантеону кумиров, которые менялись на протяжении всей моей жизни и позже включали в себя даже оперных певцов и футболистов. Возможно, потому что я был молод, дни мои были прекрасны. Только сейчас я понимаю, насколько краше дни в предчувствии ночи.

Аббат покидает свой кабинет и начинает спускаться по Лестнице мертвых — она не зря носит такое название. Через несколько мгновений он встанет у одра человека, умирающего в приделе. Братья передали ему, что час близок. Он поднесет к его губам хлеб жизни.

Падре Винченцо проходит сквозь церковь, не глядя на фрески, минует портал Зодиака и оказывается на террасах на вершине горы Пирчириано, с высоты которой аббатство обозревает весь Пьемонт. Впереди — руины башни. Легенда гласит, что однажды с ее вершины, спасаясь от вражеских солдат, спрыгнула молодая крестьянка, прекрасная Альда, и ее поддержал святой Михаил. Потом она загордилась и решила повторить свой подвиг перед жителями деревни — пусть все увидят! — и разбилась о камни. То же случилось в четырнадцатом веке и с самой башней, подкошенной одним из землетрясений, которые постоянно поражают этот регион.

Дальше в землю уходит несколько ступеней, огороженных цепью и табличкой «Прохода нет». Аббат перешагивает их с ловкостью, похвальной для его возраста. Этот путь не ведет в придел, где ждет его умирающий. Прежде чем сойти к нему, священник хочет увидеть ее. Ту, из-за которой он иногда не спит по ночам, опасаясь вторжения злоумышленника или чего похуже. Никогда не знаешь, что может случиться. Как в тот раз, пятнадцать лет назад, когда брат Бартоломео застал человека перед последними воротами, закрывавшими к ней доступ. Мужчина, американец, выдавал себя за заблудившегося посетителя. Аббат сразу его раскусил: он чуял ложь издалека — ею пропахли все исповедальни. Ни один турист не мог случайно спуститься так глубоко в основание Сакра-ди-Сан-Микеле. Нет, этот человек оказался там, потому что до него дошла молва.

Аббат оказался прав. Через пять лет тот же человек вернулся с официальным разрешением по всей форме, подписанным каким-то шишкой из Ватикана. Ему открыли дверь, и список тех, кто созерцал ее, немного удлинился. Леонард Б. Уильямс — так звали этого профессора из Стэнфордского университета в Калифорнии. Уильямс посвятил свою жизнь пленнице Сакры, пытаясь разгадать ее тайну. Он опубликовал монографию о ней, несколько статей, а затем замолчал. Его блистательные изыскания спали на забытых полках. Ватикан правильно все рассчитал, оставив эту дверь открытой, как будто там нечего и скрывать. На долгие годы воцарилось спокойствие. Но в последние несколько месяцев монахи сообщали о появлении туристов, а на самом деле совсем не туристов, а ищеек. Их узнаешь из тысячи. Снова что-то затевалось.

Долгие минуты аббат спускается, безошибочно ориентируясь в лабиринте коридоров. Он может найти дорогу и в полной темноте, он столько раз ходил по ней. Его сопровождает тихое позвякивание — в руке качается связка ключей. Чертовы ключи. Для каждой двери в аббатстве нужен свой ключ, а то и два, словно за каждой из них трепещет какая-то тайна. Как будто недостаточно главного таинства, что объединяет их здесь, — евхаристии.

Он почти у цели. Чувствует запах земли, сырости, миллиардов атомов гранита, сплющенных собственным весом, и даже немного зелени окружающих склонов. Вот наконец и решетка. Старую заменили, теперь здесь замок с пятью ригелями — горизонтальными и вертикальными. Пульт дистанционного управления срабатывает не сразу, и падре Винченцо давит на резиновые кнопки: «Вечно одно и то же, какой же это прогресс, скажите на милость? На дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, а нормальные пульты делать так и не научились? — Он спохватывается: — Господи, прости мне суетное нетерпение».

Красная лампочка в конце концов гаснет, сигнализация отключена. Последний коридор контролируют две ультрасовременные камеры размером не больше обувной коробки. Невозможно проникнуть внутрь, не вызвав тревогу. А даже если бы злоумышленник и проник внутрь, какой в этом смысл? Ему ее не унести. Они вдесятером едва спустили ее под землю.

Падре Винченцо ежится. Страшна даже не сама кража. Он не забыл того психа — Ласло Тота. Он снова досадует на себя: «„Псих“ — это немилосердно, лучше сказать „неуравновешенный человек“». Чуть не случилась трагедия. Но ему не хочется думать о Ласло в это мгновение, не хочется вспоминать жуткое лицо венгра и его горящие безумием глаза. Трагедии удалось избежать.

«Ее спрятали, чтобы защитить». Ирония не ускользает от аббата. «Она на месте, не беспокойтесь, она в полном порядке, вот только никому не позволено ее видеть». Никому, кроме него, падре, кроме монахов — по личной просьбе — да горстки кардиналов, которые заперли ее здесь сорок лет назад и до сих пор живы, и, наверное, еще нескольких чиновников. На весь мир наберется человек тридцать, не больше. И, конечно, ее создатель, имевший собственный ключ. Он приходил, когда хотел, чтобы ухаживать за ней и регулярно мыть. Потому что, да, ее нужно мыть.

Аббат открывает два последних замка. Он всегда начинает с верхнего, и эта навязчивая привычка, возможно, выдает нервозность. Он хотел бы избавиться от нее и дает себе слово, как и в прошлое посещение, в следующий раз начать с нижнего замка. Дверь открывается бесшумно — слесарь, нахваливавший качество петель, не соврал.

Он не включает свет. Изначальные неоновые лампы заменены — одновременно с решеткой — на более мягкий свет, и тем лучше: неон для нее слишком резок. Сам он предпочитает видеть ее в темноте. Аббат делает шаг вперед и по привычке касается ее кончиками пальцев. Она чуть выше его ростом. Она стоит в центре круглого помещения, изначально святилища с романскими сводами, чуть склонившись к постаменту, погруженная в каменный сон. Единственный свет проникает из коридора, выхватывая два профиля и острый сгиб запястья. Аббат знает каждую деталь статуи, которая дремлет в полутьме, он просмотрел все глаза, вглядываясь в нее.

«Ее спрятали, чтобы защитить».

Аббат подозревает, что те, кто поместил ее сюда, скорее защищают себя — от нее.

Город Савона подарил Италии двух пап — Сикста IV и Юлия II. Пьетра-д’Альба, расположенная всего в тридцати километрах севернее Савоны, чуть было не дала ей третьего. Боюсь, что в этой неудаче есть и моя вина.

Здорово бы я посмеялся, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, утром десятого декабря 1917 года, что историю папства изменит мальчик, который понуро плетется вслед за дядей Альберто. Мы ехали три дня, почти без остановок. Вся страна жадно ждала новостей с фронта после той взбучки, которую австро-венгры задали нам при Капоретто. Говорили, что фронт стабилизирован недалеко от Венеции. Говорили и обратное, что враг вот-вот нагрянет и перережет нас всех во сне, тепленькими, или, что еще хуже, заставит всю жизнь жрать капусту.

И вот, облитая светом восхода, показалась Пьетра-д’Альба на своем скалистом уступе. Ее положение, как я понял час спустя, было иллюзией. Пьетра стояла не на горном отроге, а на краю плато. Правда, на самом краю, то есть между стенами последних домов и краем обрыва был проход, едва ли достаточный для того, чтобы могли разминуться двое. А дальше — пятьдесят метров пустоты, а точнее, чистого воздуха, насыщенного ароматами смолы и тимьяна.

Нужно было пройти насквозь всю деревню, чтобы увидеть то, что составляло ее славу: огромное плато, волной уходящее в сторону Пьемонта, кусок Тосканы, перенесенный туда по прихоти геологии. И с запада, и с востока его сторожила Лигурия, напоминая, что особо разлеживаться не стоит. Местность была гористая, склоны покрывали леса — густо-зеленые, почти черные, как черные звери, что рыскали по лесам. Пьетра-д’Альба была прекрасна. Ее камни впитали тысячи рассветов и потому чуть розовели.

Посетитель, даже выдохшийся от усталости, даже в дурном духе, тут же замечал два внушительных здания. Первым была знаменитая барочная церковь, пропорциями и фасадом из красного и зеленого мрамора, неожиданными для такого захолустья, обязанная своему святому покровителю. Сан-Пьетро-делле-Лакриме была построена на том самом месте, где остановился святой Петр, прежде чем отправился нести благую весть в страну дикарей, которая позже станет Францией. В ту ночь, согласно легенде, ему явилось во сне его троекратное отречение от Христа, и он заплакал. Слезы просочились в скалу, образовав подземный источник, который теперь питал целое озеро, расположенное чуть дальше. Церковь была построена около 1750 года прямо над источником, который в крипте бил из-под земли. Прошел слух, что его вода обладает чудодейственными свойствами, и в церковь потекли пожертвования. Однако никаких чудес не случилось, кроме, пожалуй, превращения самого плато, за счет наличия воды, в кусочек Тосканы.

Водитель высадил нас прямо перед церковью — по настоянию Альберто. Тот непременно хотел явиться из Савоны на машине, как завоеватель, а не как прочая шушера, что ездит в повозке. Эдакая рекламная акция, придуманная до срока, только она провалилась. Похоже, накануне в деревне неслабо погуляли, судя по тряпичному транспаранту, оказавшемуся в фонтане и сейчас обвивавшему шею льва, и конфетти, вздымаемому каждым порывом ветерка. Альберто приказал водителю посигналить, но это переполошило лишь стайку голубей. С досады он решил проделать остаток пути пешком. Приобретенная мастерская находилась за пределами деревни.

Только выйдя из Пьетры, мы увидели второе здание. Или оно увидело нас, потому что мне показалось, что это оно зорко вглядывается в идущих, несмотря на расстояние — оценивающе, свысока, уничижительно, если только посетители не были принцами, дожами, султанами, королями или хотя бы маркизами. Каждый раз, когда я после долгого отсутствия возвращался в Пьетра-дАльба, вилла Орсини производила на меня одно и то же впечатление. Останавливала мой шаг в одном и том же месте, между последним фонтаном деревни и точкой, где дорога ныряла к плато.

Вилла стояла у края леса, примерно в двух километрах от последних деревенских домов. Позади нее дикие отвесные уступы ныряли прямо в зеленую пену, подходившую вплотную к стенам. Земля высокогорий и родников, чьи тропинки, как говорила молва, прятались и уходили из-под ног путника. В лес проникали одни лесорубы, угольщики и охотники. Это они рассказывали про меняющие маршрут лесные тропы, чтобы сохранить какое-то достоинство, когда наконец выбирались из этого леса, отощавшие и всклокоченные, проблуждав неделю, как Мальчик-с-пальчик. Перед виллой, насколько хватало глаз, тянулись апельсиновые, лимонные и померанцевые деревья. Золото Орсини, овеянное и отполированное морским ветром, который с немыслимой нежностью дул с побережья на эти высоты. Невозможно было не остановиться, дивясь красочному пуантилистскому пейзажу, неугасимому фейерверку мандариновых, дынных, абрикосовых, мимозовых и серных оттенков. Контраст с лесом за домом иллюстрировал цивилизационную миссию семейства, прописанную на его гербе. Ab tenebris, ad lumina. «От тьмы — к свету». Порядок, уверенность в том, что всякой вещи есть свое место, и неизменно выше всех — место Орсини. Последние признавали только главенство Бога, но в его отсутствие вели дела самостоятельно. Так что оба примечательных здания Пьетра-д’Альба были неразрывно связаны, и так они и простоят до конца, как побратимы, как братья, которые редко видятся, но ценят друг друга.

Прекрасно помню, как я шел в то утро вдоль рядов апельсиновых деревьев и какие любопытные взгляды нас провожали. Помню, как впервые увидел мастерскую — старый фермерский дом с пристройкой — сараем, большой двор, заросший травой, и ореховое дерево — прямо посередине. Помню, я еще подумал: как здесь хорошо будет матери, когда я заработаю денег и привезу ее сюда. Альберто огляделся по сторонам, уперев руки в бока, мигая заиндевевшими ресницами. Потом довольно кивнул:

— Ну, теперь бы найти правильный камень.

В 1983 году Франко Мария Риччи[5] во что бы то ни стало решил посвятить мне несколько страниц своего журнала FMR. Он был немного сумасшедшим, и я согласился. Это мое единственное интервью. Вопреки ожиданиям, Риччи не стал расспрашивать меня о ней. И все же она явно присутствует в статье, примерно такая же незаметная, как слон.

Статья так и не увидела свет. Важные люди пронюхали об этой истории, тираж был небольшим, и номер журнала скупили и уничтожили еще в типографии. Четырнадцатый номер журнала FMR за июнь 1983 года вышел неделей позже и несколькими страницами тоньше. Наверное, так оно и лучше.

Франко прислал мне один уцелевший экземпляр. Его обнаружат в моем чемодане под окном кельи, когда меня не станет. В том маленьком чемодане, с которым я приехал в Пьетра-д’Альба семьдесят лет назад.

В беседе с издателем я рассказываю: «Мой дядя Альберто не был большим скульптором. Поэтому я сам так долго делал очень посредственные вещи. Я верил, вторя ему, что важно найти правильный камень, и не прислушивался к единственному голосу, говорившему мне обратное. Не бывает правильного камня. Я это знаю, потому что потратил годы на его поиски. Пока не понял: нужно нагнуться и взять то, что лежит под ногами».

Старик Эмилиано, бывший каменотес, продал свою мастерскую Альберто за сущие гроши. Каждый раз, когда речь заходила об этой сделке, дядя радостно потирал руки. Он потирал их в Турине, потирал, пока добирался на место, он потирал руки, когда увидел Пьетра-д’Альба, мастерскую и сарай. И прекратил только в первую ночь, которую мы провели в новом доме, внезапно почувствовав, как к нему в кровать кто-то лезет и прижимается ледяными ступнями к ногам!

Альберто разрешил мне устроиться в сарае, что означало, что мастерская и смежная с ней спальня — его дом. Такой расклад меня устраивал: кто в тринадцать лет не мечтает спать на сене? Я прибежал на крик вскоре после полуночи. Альберто чуть ли не дрался с тем, кого я сначала принял за другого мужчину.

— Что ты здесь делаешь, гаденыш?

— Я Витторио!

— Кто-кто?

— Витторио! Третий абзац договора!

Я до сих пор слышу его испуганный голос, вихляющий между двумя регистрами: верх — низ — верх. Именно так он и представился: «Витторио, третий абзац договора». Грех было не превратить такую подачу в прозвище.

Абзац был на три года старше меня. В этом краю мужчин коренастых, держащихся поближе к земле, за которой всегда нужно было ухаживать, он выделялся ростом. Это было единственное, что оставил ему отец, заезжий шведский агроном, непонятно зачем явившийся в эти края. Он обрюхатил местную деревенскую девушку и, когда та сообщила ему новость, решил не задерживаться.

Нам потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что Абзац работал на старика Эмилиано и зимой спал в одной постели с хозяином. Тут поговаривали, что если человеку зимой предложить на выбор мешок золота или теплую печку, то он не всегда выберет золото. Тепло было редкостью и в доме, и сердцах. Но Альберто вообще не понимал, как это двое мужчин могут спать вместе, да он о таком и не слышал. Абзац пожал плечами и пообещал спать в сарае, что не понравилось дяде еще больше — он пожалел, что невнимательно прочитал купчую, полученную у нотариуса. Я не без ехидства напомнил ему, что он и не читает вовсе, и это его не обидело. Нотариус обязан был предупредить. Хотя сейчас он припоминает, мэтр Дордини, кажется, что-то говорил в тот вечер, когда дядя так нализался с парнями из плотницкой артели. Позже мы получили письменное подтверждение: Абзац был неотъемлемой частью имущества, проданного за гроши при условии, что юноша будет работать в течение десяти полных лет после подписания купчей — абзац номер три.

Я в жизни не встречал парня, столь бездарного в работе с камнем, как Абзац. Но он стал для нас ценным помощником. Впрягался в любую работу, получал гроши и в основном довольствовался кровом и пищей. Альберто даже как-то потеплел к нему, со временем сообразив, что получил еще одного раба, улучшенную версию меня — с нормальным телосложением, не такого ершистого и, главное, совершенно бесталанного.

Назавтра явилась целая процессия из подвод: в лиловых сумерках от лошадей поднимался пар. Они привезли из Турина все снаряжение Альберто. Возчики выпили с дядей и тут же уехали.

Мы были готовы принять первых клиентов. В деревне их изначально было только двое: церковь и Орсини. Альберто решил засвидетельствовать почтение обоим и стал думать, куда по протоколу следует явиться сначала: за каждой стороной стояли веские аргументы. Верх одержали Орсини. Церковь, на вкус Альберто, многовато говорила о бедности, дядя же постоянно твердил, что у него сплошные расходы, хотя явно врал. Мастерскую ему купила мать, сразу выдав всю сумму наличными, а нам он не платил вовсе. Итак, вскоре после заутрени мы явились к служебному входу на виллу — Альберто, Абзац и я. Нам открыла служанка, смерила взглядом нашу разномастную команду и только потом спросила, по какому мы делу.

— Я мастер Альберто Суссо из Турина, — сообщил мой дядя, усердно раскланиваясь. — Вы наверняка слыхали обо мне. Я купил мастерскую у старого Эмилиано и хотел бы засвидетельствовать почтение превосходнейшим маркизу и маркизе Орсини.

— Ждите здесь.

За служанкой пришел управляющий, затем было решено, что мы проходим по ведомству не управляющего, а секретаря маркиза; вскоре у проема появился и он. За каменной оградой сверкал зеленью сад и тускло поблескивал пруд в утренней дымке.

— Маркиз и маркиза ремесленников не принимают, — заявил секретарь. — Поговорите с управляющим.

Его высокомерие брызгами осыпало нас и дождем разлилось вокруг — то самое высокомерие, на котором, как грибы после дождя, множились во всем мире революционеры. Царство Небесное охранялось хуже, чем вилла Орсини. Меня совершенно не впечатлил секретарь герцога — я не отводил глаз от сада, где стояли статуи. Между двух статуй был натянут транспарант, такой же, как тот, что мокнул в деревенском фонтане, когда мы приехали. Слуги как раз его снимали.

— Праздновали день рождения?

Секретарь посмотрел на меня, выгнув дугою бровь:

— Нет, мы отмечали отъезд юного маркиза на фронт. Он убыл в свой полк во Франции, дабы прославить свой род и Итальянское королевство.

И тут я неожиданно заплакал. Секретарь и Альберто отпрянули: неизвестно, кто более был смущен и растерян, оба предпочли бы оказаться хоть под австро-венгерской шрапнелью в Капоретто. Даже Абзац, понемногу переходивший в лагерь взрослых и покидавший территорию детства, сделал пару шагов в сторону и теперь с внезапным интересом осматривал боковину портала. Служанка, встретившая нас, на мгновение забыла о протоколе. Она отодвинула окаменевшего секретаря и присела возле меня на корточки.

— Что такое, что случилось, малыш?

Я не обиделся, я догадался, что слово «малыш» относится к моему возрасту, а не к росту. Я понятия не имел, почему оплакиваю совершенно незнакомого мне человека. Что я знал в тринадцать лет о загнанной внутрь тоске? Я только и сумел пробормотать:

— Только бы он вернулся.

— Ну иди ко мне, — прошептала служанка.

Она прижала мою голову к груди, а грудь у нее была щедрая, и, стыдно сказать, мне полегчало.

Неделю спустя вся деревня торжественно явилась в церковь Сан-Пьетро-делле-Лакриме. Альберто непременно хотел присутствовать — полезно для дела, надо показываться на людях, но мы оказались в последнем ряду. В нефе толпились люди. Некоторые приехали из Савоны и Генуи. В первом ряду — Орсини. Сразу за ними — блистательные высокородные семейства округи: Джустиниани, Спинола, Гримальди.

Там был и юный маркиз, герой Пьетра-д’Альба, — в самом центре трансепта, овеянный славой, до которой ему не было никакого дела. Его отпевали. Когда я рыдал на корсаже у служанки, он уже два дня как погиб — двенадцатого декабря 1917 года. Погиб не на фронте, не во главе своей роты, штурмуя вражеский пост и захватив его ценой жизни. Нет, он погиб, как погибает большинство людей — глупо, в результате того, что сочли (когда армия через несколько десятилетий все же признала факт) крупнейшей железнодорожной катастрофой, когда-либо произошедшей во Франции.

Итак, двенадцатого декабря, спеша явиться в Генеральный штаб и получить задание, он вместе с отрядом едущих в увольнение сел в поезд, следовавший из Бассано в Модане, а затем на ML3874 до Шамбери. На спуске из Сен-Мишель-де-Морьен паровоз не справился с составом длиной триста пятьдесят метров и весом пятьсот с лишним тонн стали и парнишек, радующихся возвращению домой на Рождество. Радость тоже весит немало, автоматический тормоз отключили: если что, затормозим вручную — но нет, не затормозилось. Вагоны сошли с рельсов, сплющились, наехали друг на друга, металлические балки толщиной в руку скрутило, как железную проволоку, и все загорелось. Юный маркиз, отброшенный ударной волной, был одной из редких жертв, найденных в целом виде. У остальных четырехсот человек плоть и сталь сплавились неразделимо.

И закружились в головах разные «а если бы» и «а вдруг», тщетно пытаясь распутать хитросплетения судьбы. А если бы юный маркиз не ушел на войну? В сиятельных семьях призыва в армию можно легко избежать. А вдруг бы он не сел в тот поезд, не спешил бы так на фронт? Но Вирджилио Орсини сел в тот самый поезд. И пошел на фронт добровольцем. Поэтому теперь его оставалось только оплакивать. Жители деревни, по крайней мере, плакали, Орсини же держались с достоинством, приспустив уголки ртов, как и положено, но высоко задрав подбородки и глядя вдаль, в будущее династии.

Зазвучал орган, и люди в мундирах понесли гроб к свету, толпа ожила. В тот день маленький рост, столпотворение и место в задней части церкви не дали мне увидеть ни единого представителя семейства Орсини, только какие-то черные фигуры вдали. Собравшиеся разошлись, и я, думая, что никого нет, задержался рассмотреть одну статую. Что-то притягивало меня к ней.

— Она тебе нравится?

Я вздрогнул. Дон Ансельмо, недавно назначенный приходской священник Сан-Пьетро, смотрел на меня горящими глазами. Едва сорока лет, уже лысеющий, он обескураживал пылкой верой и одновременно мягкостью, которые я встречал потом у многих священников.

— Это Пьета. Знаешь, что такое Пьета?

— Нет.

— Образ скорбящей Богоматери. Мать оплакивает своего Сына у подножия креста. Творение неизвестного мастера семнадцатого века. Так она тебе нравится?

Я всмотрелся в лицо матери. Я много видел грустных матерей, и не только свою.

— Так что же, мальчик мой? Ответь.

— По-моему, она не плачет. Прикидывается.

— Прикидывается?

— Да. И рука у Иисуса, вот в этом месте, слишком длинная. И плащ не должен свешиваться так низко, а то Богородица, как только встанет, наступит на полу, споткнется и упадет. Тут все неправда.

— Так ты тот маленький француз, что работает с каменотесом.

— Нет, падре.

— Ты не подмастерье у него?

— Подмастерье, только я итальянец, а не француз.

— Как тебя зовут, мальчик мой?

— Мимо, падре.

— Мимо это не имя.

— Микеланджело, но мне больше нравится Мимо.

— Что ж, Микеланджело, я думаю, что ты умный мальчик. Но, похоже, у нас тут имеется довольно серьезный грех гордыни. И даже кощунства: как можно предполагать, что Святая Дева запутается в плаще. Господь не подвергнет ее таким превратностям. Она благодать, а не несчастье. Как насчет исповеди?

Я с готовностью согласился, что, кажется, его удивило. Мать у меня исповедовалась по любому поводу, я тоже просился, но она считала, что я для исповеди слишком невинен. Чтобы не ударить лицом в грязь, я приписал себе некоторые грехи Альберто, невероятно ужаснувшие дона Ансельмо, но подарившие ему радость предстательствовать за меня перед Господом. Пока он отпускал мне грехи, я рассеянно думал об Орсини, гадая, как они могут выглядеть. Благообразны или, наоборот, уродливы. Они манили меня, я как будто уже угадывал за внешней строгостью хаос, вскипающий новый мир, готовый смести старый.

После исповеди Ансельмо вывел меня из деамбулатория через ризницу, которая сообщалась с барочным клуатром. В центре его находился сад, окруженный невысокой каменной стеной, едва вмещавшей пальмы, кипарисы, банановые деревья и бугенвиллеи. Колокольня, осенявшая этот маленький эдем, укрывала его зимой от ветра и летом — от солнца.

— Падре!

— Да?

— Что такое превратности?

— Случайные и непредвиденные обстоятельства, которые могут возникнуть в повседневной жизни.

Я сделал вид, что понял. За садом, у внешней стены монастыря журчал фонтан в форме раковины. Три херувима, каждый верхом на дельфине и с амфорой под мышкой, наполняли этот бассейн уже триста лет. Четвертый дельфин плавал без херувима. Ансельмо окунул пальцы в воду и осенил лоб крестным знамением.

— Здесь пролились слезы святого Петра, — пояснил он.

— Это правда его слезы?

Священник улыбнулся:

— Не знаю, но это точно единственный источник на плато. Без него не было бы Пьетра-д’Альба и фруктовых деревьев тоже. Так что перед нами своего рода чудо.

— А другие чудеса он творит?

— Пока не случалось. Попробуй.

Я опустил руку в воду — пришлось встать на цыпочки. Мое желание было банальным, нормальным, я не слишком в него верил, но как знать: я хотел бы вырасти. Ничего не случилось. Это было тем более несправедливо, что в то же самое время австриец (то наш есть враг) по имени Адам Райнер[6] готовился пережить ту самую трансформацию, которую замыслил я. Единственный в истории человек, который сначала был маленького роста, а потом стал гигантом. Я не знаю, в какой фонтан он макал свои пальцы.

Ансельмо показал на сиротливого дельфина, потерявшего всадника.

— На самом деле, — пояснил он, — фонтан не закончен, скульптор умер в тридцать лет. Не мог бы твой мастер изваять нам четвертого херувима? Мы получили недавно щедрое пожертвование, которое позволит планировать различные работы.

Я пообещал спросить и удалился. Темнело. Перед спуском с плато, на окраине города я остановился, чтобы рассмотреть виллу Орсини. Мне показалось, что я различил движение у окна, но я был слишком далеко, чтобы что-то увидеть по-настоящему. Наверное, под высокими сводами накрывали стол, все сверкало золотом и серебром, но так ли уж хочется есть после того, как похоронишь сына? Возможно, они просто плакали, не прикасаясь к тарелкам, золотыми и серебряными слезами.

Когда я появился дома, дядя Альберто уже клевал носом, сидя перед пустой бутылкой. «Напереживался за день, — объяснил он, — все-таки подохнуть в двадцать два года — слыханное ли дело». Я с гордостью объявил ему о предложении дона Ансельмо, и зря, больше я такой ошибки не допускал. Он впал в дикую ярость и отвесил мне оплеуху, и только благодаря Абзацу, который что-то ел в углу мастерской и тут резко нахмурился, меня не исколошматили, как в Турине. Дядя Альберто все никак не мог успокоиться и обвинял меня в том, что я у него за спиной что-то химичу: «Что, решил, сам можешь делать деньги? Раз ты такой гений, давай, ваяй им чертова херувима».

Потом он заснул. Сглотнув слезы, я взял молоток, приложил резец к глыбе мрамора, которая показалась мне подходящей по размеру, и нанес первый из длинной серии ударов.

Тем временем Альберто отправился в многодневную поездку по соседним деревням, откуда привез несколько заказов. Он сразу же заявился в мастерскую и стал рассматривать херувима, которого я заканчивал. Он выглядел усталым, но трезвым, что означало лишь то, что он не нашел выпивки.

— Это ты сделал?

— Да, дядя.

Я бы хотел снова увидеть того херувима. Теперь бы, наверное, я посмеялся над своими юношескими ошибками. И все же, думаю, он был сделан вполне прилично. Альберто покачал головой и протянул руку:

— Дай долото.

Он несколько раз обошел вокруг херувима с инструментом в руке, собрался было поправить одну деталь, передумал, потом другую, передумал, снова посмотрел на меня, опять спросил:

— Это ты сделал?

— Да, дядя.

Не спуская с меня глаз, он достал бутылку, зубами выдернул пробку и сделал долгий глоток.

— Кто научил тебя так ваять?

— Мой отец.

В тринадцать лет я был развит не по годам, но тогда такого понятия еще не существовало. Мир воспринимался проще. Человек был богат или беден, мертв или жив. К нюансам не приглядывались. У отца так же вытянулась физиономия, как у дяди Альберто, когда однажды в семь лет я остановил его резец, уже приложенный к раме, над которой он работал, и сказал «нет, не сюда».

— Кое-что умеешь, это да, только таких, как ты, у меня в Турине было пруд пруди. Так что ты нос-то не задирай. В мастерской грязь, как в хлеву! И не вздумай идти спать, пока все не надраишь.

Затем он перевернул мою скульптуру и поставил на ней свою монограмму. Первое творение Мимо Виталиани — «Ангел, держащий амфору» — подписано Альберто Суссо.

Я в злобе отправился спать на соломенную подстилку. Абзац присоединился ко мне чуть позже, не сразу одолев лестницу, ведущую на чердак. Он споткнулся, ругнулся, потом прыснул от смеха и на четвереньках пополз в мой угол. Ему перепало от дяди Альберто пару стаканов дешевого вина.

— Слышь, а хозяин-то как злится из-за этого ангела. Только и твердит, что ты хочешь пернуть выше задницы!

— Что поделать, если у меня задница слишком низко.

— Это как?

— А никак. Спи.

— Эй, Мимо.

— Ну что?

— Пошли на кладбище?

Мало есть слов, сулящих так много приключений, как слово «кладбище», по крайней мере, когда тебе тринадцать. Я приподнялся на локте:

— На кладбище?

— Да. Каждый должен в одиночку обойти его по полному кругу. Кто сдрейфит, целует дочку Джордано.

Джордано был трактирщик. Его дочка была знойной четырнадцатилетней красоткой, жаждущей новых ощущений. Поцеловать ее само по себе не было наказанием, даже наоборот, но папаша Джордано всегда находился где-то рядом, а заряженное ружье — всегда рядом с Джордано.

Чтобы добраться до кладбища, надо было вернуться в сторону Пьетра-д’Альба, а затем, перед самым подъемом в деревню, свернуть направо, где тропинка пересекалась с главной дорогой. После короткого перехода через лес вы попадали на тенистую террасу, где располагалось кладбище, удивительно большое для деревни с населением всего в пятьсот душ. Но в регионе была масса именитых семейств, которые находили это место совершенно прелестным — не то что банальное грязное побережье — и выбирали его для вечных каникул. Великолепные склепы здесь соседствовали с более скромными памятниками, прославляя могущество своих постояльцев, которые, однако же, не сумели сохранить самое дорогое. Такое противоречие никого не смущало. Мертвые могут и покривить душой.

Проход через лес стал суровым испытанием для моих нервов. Весь день шел дождь, от земли поднимался пар. Дорога напоминала траншею в зарослях, которые напирали и грозили опрокинуть сдерживавшие их стенки. Абзац постоянно спрашивал, не страшно ли мне, — этим фанфаронством он пытался скрыть, что у него самого тряслись поджилки. У меня тоже. Я много раз ходил с отцом на кладбища, я даже провожал на кладбище его самого — пустой гроб, в который мы положили несколько его любимых вещей. Но теперь отца не было рядом и никто не держал меня за руку.

Когда мы подошли к воротам, от куста отделилась человеческая фигура. Я чуть не умер от страха.

— Не бойся, это Эммануэле.

Их сходство я заметил сразу, даже раньше, чем мундир, который был на Эммануэле. Швед-агроном сбежал очень вовремя, ведь он оставил после себя не одного, а двух сыновей. Эммануэле появился на свет вторым после брата-близнеца, когда его мать уже приходила в себя, прокляв Бога, мужиков и Швецию. Весь синий, задушенный пуповиной, он был обязан жизнью дыханию акушерки, натужному дыханию старухи, сумевшей все же запустить его крошечный моторчик. Мать окрестила детей Витторио и Эммануэле в честь короля Италии и даже написала в Рим, чтобы сообщить ему об этом. В ответ она получила послание от безвестного секретаря с благодарностью монарха, которое было вставлено в рамку и почти сорок лет провисело в ее маленькой галантерейной лавке.

Негладкие роды оставили у Эммануэле серьезные отметины. Его движения были дергаными, иногда неконтролируемыми. Он с трудом говорил — его понимали только брат и мать. Ко всеобщему удивлению, он сам выучился читать, хотя шнурки завязывал с большим трудом. Две его страсти составляли приключенческие романы и мундиры. Я никогда не видел Эммануэле иначе как в какой-нибудь форме.

Вовсе не примыкая ни к какой партии, он с легкостью смешивал гражданские, военные (включая враждующие между собой) и религиозные (включая враждующие между собой) элементы, не говоря уже о временных рамках. Интрига со шведским агрономом, а затем письмо от короля сделали незадавшуюся любовную интрижку притчей во языцех, и Эммануэле знали почти все — от Савоны на юге до границы с Пьемонтом на севере. Он регулярно получал мундиры, редко в комплекте, зато много — по мере того, как умирали старики и разгребались чердаки. Настоящей манной небесной стала для него война: он радовался ей не меньше, чем крупные промышленники.

В тот вечер на нем были эполеты времен Второй империи, шляпа берсальера из кожи и фетра, украшенная золотой кокардой и петушиными перьями, китель почтальона, препоясанный широким ремнем африканских воинов-аскари, плюс карабинерские брюки и сапоги. Он энергично потряс мне руку и разразился непонятной тирадой, на что его брат ответил: «Да ничего подобного, чушь какая».

Ворота на кладбище не запирались. Никто не входил туда ночью, да никто и не выходил. Абзац пошел на первый круг. Он скрылся между могилами. Высокие кипарисы, сторожившие мертвецов, частично перекрывали лунный свет. Определенность и четкие линии дня уступали место зыбким границам растушеванного мира теней, где все двигалось. Абзац появился пять минут спустя, держа руки в карманах и насвистывая. Но, судя по красным щекам, бежал он как оглашенный. Потом стартовал Эммануэле и вернулся с тем же спокойствием, только он не бегал. Затем настал мой черед. Я не решался.

— Давай, — сказал Абзац. — Чего бояться-то. Там один раз что-то скрипнуло, как будто могила открылась, а так ничего. Ты что, сдулся?

При моем росте сдуваться было некуда. Мне все приходилось делать в два раза лучше других. Я вступил на кладбище. Там было прохладнее, или так мне казалось.

Я как будто услышал шум и окаменел. От кипарисов пахло канифолью, почти как из мастерской нашего савойского соседа, скрипичных дел мастера. Это меня немного успокоило. Я тронулся с места, не поднимая глаз от земли. Звуки становились все четче, рикошетили в ледяном воздухе: тихий треск, вздохи, скрип. Зеленый аромат кипарисов исчез, отравленный черным, прелым духом мертвечины.

Мне снова пришлось встать, чтобы отдышаться. Прямо напротив луч луны высвечивал лицо ангела с трубой, сидящего на фронтоне склепа. Дверь была открыта, почему же я сразу не бросился наутек? Невидимая сила пригвоздила меня к земле. Луна за стеной кипарисов скрипнула, сдвинулась на своих старых шестеренках и осветила внутренность склепа и черную гладь гранитной плиты. И тогда я увидел ее. Фигура медленно поднялась, оторвавшись от плиты, и нетвердо двинулась ко мне. Опустив голову, с лицом, скрытым черной пеленой. На пороге склепа она подняла завесу — из провалов глазниц в меня уставились глаза призрака. Ростом она была не выше меня. Очень бледная, но с пухлыми розовыми губами, налитыми жизнью и кровью тех, за кем она и охотилась по ночам, покидая холодные объятия гробницы.

Люди похрабрее меня просто упали бы в обморок. Так же поступил и я.

Очнулся я один, дверь склепа была закрыта.

Ветер трепал и гнул кипарисы. Они шептались в ночи на злом тайном языке деревьев, но я не вслушивался. Я завопил, ощутив на лбу прикосновение влажной руки, но это был лишь мокрый лист каштана. Наконец я смог встать и бросился бежать. Эммануэле и Абзац исчезли.

Я добежал до постели и, как был, не раздеваясь, дрожа залез под кучу одеял. Мой сосед по чердаку не замедлил восстать, заспанный, с соломой в волосах.

— Ты где был? Мы ждали-ждали.

— Вы ее видели?

— Это кого же?

— Да ее! Покойницу!

— Ты видел покойницу?

— Она вылезла из могилы, вся в черном. Клянусь!

Абзац посмотрел на меня, нахмурив брови, и только потом рассмеялся:

— Ну, парень, придется тебе целовать дочку Джордано.

Ветер дул всю ночь. Я сумел заснуть лишь на заре, когда рассвет утихомирил мои страхи. А через два-три часа проснулся от пинка.

— Дрыхнешь, поганец? За что я тебе плачу? Шевелись, у нас работа.

Дядя Альберто скатился по лестнице. Я спустился следом и окунул лицо в каменную чашу, куда лилась вода из чудесного источника. В лигурийской глубинке ветер, как вода и огонь, несли и жизнь, и разрушения. Этой ночью ветер снес статую на крыше виллы Орсини и та упала на скат крыши. Повреждений не было, кроме протечки на чердаке, так как ночью, между двумя шквалами, лил дождь. Плотник придет позже. Поскольку Орсини — это Орсини, самым срочным делом было восстановить симметрию фасада, вернув статую на место. Служащий с виллы пришел уведомить об этом моего дядю, едва рассвело.

Дядя… Я так и не решился звать старого хрыча по-другому.

На полях, где росли цитрусовые, уже суетились рабочие. В тысячах километров оттуда, в стране, которую я и не думал когда-нибудь посетить, по ту сторону Атлантики, люди богатели на черном масле, бьющем из земли, на вязкой нафте, которая сначала порождала войны, а потом их выигрывала. В Пьетра-д’Альба богатство приносили краски, меняющиеся под солнцем, сочные, горьковатые, и нежно-сладкие — холодным утром. Я скучаю по миру апельсинов. Из-за апельсинов никто и никогда не устраивал войн.

Нас впустили через большие ворота, и я наконец-то увидел виллу Орсини. В то время я не видал ни стриженых газонов, ни тем более топиаров — фигурно выстриженных кустов. Две террасы, одна за другой, предваряли подход к дому и сглаживали уклон, посредине шла каменная лестница. Первая терраса, покрытая травяным ковром, была украшена круглыми, как галька, лавровыми деревьями и короткими конусообразными тисами — они казались фигурами неведомой игры великанов. На второй террасе, ближайшей к вилле, справа имелся самшитовый лабиринт, а слева — длинный темно-синий водоем. Управляющий ждал нас на ступеньках перед главным входом. Медальон над замковым камнем изображал герб Орсини, выполненный из грубого камня с остатками полихромии. «D’oro, al orso di verde sormontato dalle due arancie dallo stesso» — «Золото, медведь в зелени, увенчанный двумя такими же апельсинами». Здесь начиналась легенда семьи, которой я обязан своими величайшими горестями и радостями и, в общем-то, жизнью, которая сейчас меня покидает.

Никто не знал, откуда взялись Орсини. О них не найти упоминаний в истории великих семейств Генуи. Но они, несомненно, существовали. Вилла Орсини появилась в Пьетра-д’Альба в конце восемнадцатого века, и ее роскошь быстро вытеснила из памяти ее прежнее отсутствие. Любой, кто спрашивал местных жителей, слышал в ответ, что она была здесь всегда. Скука, зависть или басноплетство породили тысячу легенд об Орсини. Они-де выходцы из Сицилии, говорили одни, они члены «почтенного сообщества», решившие жить по закону. Вот только «почтенное сообщество», которое позже назовут мафией, среди посвященных известное как коза ностра, к моменту постройки виллы Орсини еще не возникло. Значит, они ведут свое начало от «Беати Паоли», полулегендарной сицилийской секты, которая во времена Средневековья отбирала деньги у богатых и раздавала их бедным. Общаясь с богачами — да хотя бы при грабежах! — Орсини могли перенять у тех любовь к комфортной жизни. Нелепица, возражали на это другие, раз люди выращивают цитрусовые, так что, сразу и сицилийцы? К тому же у них на гербе медведь, да и сама фамилия Орсини идет от слова orso — «медведь». Таким образом, правда — именно такая версия чаще всего повторялась в долине — заключалась в том, что Орсини ведут род от орсанти. Эти медвежьи заводчики и акробаты из Абруццо продавали дрессированных животных всему миру, от медвежьих вожаков Арьежа[7] до американских циркачей. Когда кто-то впервые упомянул об этой истории у стойки деревенской распивочной, все дружно стали возражать: где это видано, чтобы люди разбогатели на медведях. Верно, согласился рассказчик, и, кстати, разбогатели они совсем не так. Они поехали продавать медведей и как-то ночью, встав лагерем неподалеку от Пьетра-д’Альба, наткнулись на зарытый клад тамплиеров. Или альбигойцев. Или какого-то знатного синьора, отправившегося в Крестовый поход и решившего от греха подальше зарыть свое состояние, прежде чем идти на борьбу с неверными. Короче говоря, благодаря этому сокровищу они за сто лет с небольшим сумели стать синонимом богатства и элегантности.

Вот и я час спустя пугливо шел сквозь все эти истории и легенды. Управляющий провел нас по длинному сыроватому коридору к слуховому окну, выводящему на крышу. Секретарь маркиза непременно хотел сопровождать нас наверх. На самом деле вилла состояла из двух контуров: того, что являлось глазу снаружи, с анисово-зелеными оштукатуренными стенами, по фронтону прорезанными окнами, классического и палладианского одновременно, и второго, которое находилось внутри, чуть поменьше. Зазор между ними, шириной всего шестьдесят сантиметров, представлял собой настоящий лабиринт, ведущий к салонам, спальням и жилым помещениям семьи. Слугам предлагалось пользоваться им как можно чаще, дабы не оскорблять взгляды Орсини.

Отполированная ночными ливнями крыша блестела. Рухнувшая статуя на треть ушла в проломленную черепицу. Даже втроем — Альберто, Абзац и я — мы не сразу сумели поставить ее вертикально. Одна рука при падении отбилась. Это была женщина, облаченная в тогу, ее правая рука изящно касалась левого плеча. Мы с Абзацем немного поспорили, накидывает она свою тогу или, наоборот, готовится снять. Так или иначе, а тяжести в ней было немало. Любой женщине неприятно такое услышать, и я из вежливости тихо прошептал, что она весит прямо как дохлый осел.

— Придется повозиться, чтобы она крепче держалась, — объяснил дядя Альберто. — Руку-то подлатаем, на таком расстоянии не увидят.

Все утро мы лазали вверх-вниз, поднимали инструменты и таскали мешки с раствором и известью. Вернее, таскали мы с Абзацем. Дядя отдавал распоряжения, сидя на водостоке с бутылкой в руке: на свежем воздухе сильно сохло в глотке. По счастью, работа выбила у меня из головы ночную встречу с привидением. Попыхтев два часа на солнцепеке, я был почти уверен, что мне все привиделось. К полудню мы вернули статую на постамент и залили между ними армированную стяжку. Я ходил с одного конца крыши на другой, когда возникала необходимость. Мне только исполнилось тринадцать, но дядя заставлял меня работать, как любого другого мужчину. Я надрывался, а он смотрел недобрым глазом и дергал губой, будто вот-вот все мне выскажет — еле сдерживается. Так было всю жизнь, но что именно он хотел мне сказать, осталось неизвестно.

Работа наша была опасной. Если бы отца не убила война, его убила бы оловянная паста, которой мы полировали мрамор до появления щавелевой кислоты. Тоже мне олово — то был сплошной порошковый свинец. Не удивлюсь, если на вскрытии, после моей смерти, у меня в легких обнаружат пятно — свинец стоил жизни многим каменотесам. В свои светские годы я общался с гениальным альпинистом Риккардо Кассином[8]. То ли оттого, что мы оба всю жизнь сражались с камнем, а может быть, потому, что он тоже был безотцовщиной, но мы сдружились. По скромности он вздумал убеждать меня, что моя работа опаснее, чем его. Мы одинаково рискуем, говорил он. Даже ты можешь сорваться.

Когда произошел несчастный случай, время уже далеко перевалило за полдень. Я только что погасил известью десять килограммов раствора, предназначенного для закрепления статуи. В животе урчало, меня подташнивало. Я пробегал по крыше несколько километров под палящим солнцем, без еды и питья, на одном глотке вина, которым нас от щедрот своих наделил дядя. Я замешкался: вдалеке плыла фигура почтальона на велосипеде. Кто-то трусил за ним, чуть отставая, и каждый раз замирал на месте, когда почтальон останавливался, оборачивался и грозил кулаком. Это странное зрелище отвлекло меня на долгую минуту. По золотым всполохам света на фигуре бегуна я догадался, что это Эммануэле.

— Эй, Абзац!

— Чего тебе?

— Смотри туда. Это, часом, не твой…

Ноги у меня подкосились враз. Без предупреждения.

Я нырнул головой вперед и рефлекторно схватился за ведро: главное, не упустить его, а то дядя навешает тумаков — сколько раствора угроблю. Ведро потащило меня за собой, придало ускорение. Я слышал смутные крики, они звучали все глуше и волновали меня все меньше. Я кубарем покатился вниз по крыше, подпрыгнул на бровке, почти затормозил на цинковом желобе. На долю секунды уцепился за него пальцами, но что толку, мне хотелось спать. Я ослабил хватку и, раскинув руки, упал в десятиметровую пустоту.

Отключка длилась всего секунду. Я с размаху хлопнулся о фасад, описав идеальную дугу. Веревка выдержала. В отличие от дяди и Абзаца, которые считали, что настоящим мужикам осторожничать не пристало, я всегда страховался при работе на высоте. К такой предусмотрительности меня приучил отец, часто приговаривавший: «Соборы растут вверх, а каменщики летят вниз!»

Из-за водостока прямо надо мной высунулось перепуганное лицо Абзаца. Через несколько мгновений к нему присоединился дядя, скорее из любопытства, чем из беспокойства. Увидев, как я болтаюсь на конце веревки, Абзац захохотал.

— Ну ты и напугал меня!

— Затащите меня наверх, черт возьми!

— Никак. Лезь в окно, оно справа от тебя. Я оттяну.

Абзац оттянул веревку. Мне удалось схватиться за подоконник — окно было открыто. Приятель поднял большой палец: «Отлично!» — и исчез. Веревка ослабла, и я рухнул в комнату в нежно-зеленых тонах, где пахло сном и флердоранжем. Чтобы подняться, я схватился за стол, на котором стояла чаша с апельсинами, стол опрокинулся на меня. Чудом поймав чашу, я стал собирать упавшие фрукты, они закатились даже под мебель. Наконец я с трепетом сел на край кровати. Каждое движение было профанацией, само мое присутствие — святотатством. Я в жизни не касался такой толстой перины и никогда не видел балдахина. Одеяла были не откинуты, а чуть примяты, как будто кто-то лежал поверх. Мне нельзя было там оставаться.

На прикроватной тумбочке лежала полураскрытая открытка. Она начиналась словами «С днем рождения», написанными красивым спенсеровским шрифтом.

Управляющий дал нам совершенно четкие указания: ни при каких обстоятельствах в дом не входить. Он ничего не сказал о каре, уготованной тому, кто прочтет корреспонденцию его обитателей, но я догадывался, что этому человеку не поздоровится. Я все равно взял открытку, завороженный красотой линий, и несколько раз прочел строчки поздравления.

«Мы надеемся, что тебе понравится подарок». Я принюхался — картонка была чуть спрыснута духами, экзотический женский аромат смешивался с запахом апельсинов. Вот, значит, какие они — дворяне. Чтобы всего-то поздравить с днем рождения, люди пишут открытки чернилами, красивыми наклонными буквами и шлют их друг другу.

Замечтавшись, я вытянулся на кровати, прижав открытку к груди. Это мне написано: «Дорогой Мимо, мы надеемся, что тебе понравится подарок — новый костюм и нож с рукояткой из рога, о котором ты так мечтал». Это я буду спать сегодня на облаке из перьев, шерсти и конского волоса. Хоть на несколько мгновений стану частью этого мира, пусть даже понарошку.

Хоть на минутку. Ну пожалуйста. Кому она помешает, одна крошечная минута, украденная у века, несущегося во весь опор.

Падре Винченцо медленно восходит из глубин Сакры. Ступени кажутся круче, чем раньше. Дыхание сбилось, мышцы болят, пора подумать о том, чтобы сдать пост. Он не щадил сил для общины, как мог, оберегал доверенную тайну. Хотел бы он сказать: «Здесь нет иного сокровища, кроме веры людей, живущих в этом месте» — и не покривить душой. И уйти на заслуженный отдых. Наконец-то заняться тем, о чем всегда мечтал. Например, он мог бы… Но как раз сейчас на ум ничего не приходит. Усталость, конечно.

Он входит в келью, где маленький человек провел сорок лет жизни. Он мысленно называет его маленьким без всякого высокомерия, тем более что в его присутствии аббат всякий раз ощущает огромный гнет его величия, словно Микеланджело Виталиани затмевает его, отбрасывая огромную тень.

Даже лежащий, даже связанный с остатками жизни ниточкой паутины, он впечатляет. Ворчун, задира, грубиян, но они прекрасно ладили друг с другом. Круг монахов расступается — какое утешительное зрелище. Когда-нибудь и вокруг него встанет круг бдящих. Ему не дадут уйти одному.

Вот, вспомнил! Когда он подведет черту и передаст тысячу ключей своему преемнику, аббат хотел бы съездить в Помпеи. Проехать все Амальфитанское побережье. Фантастические краски, говорят. А вдруг с ним что-то случится? А вдруг он там глупо умрет, бывает же, что человек вышел на пенсию и сразу потом раз — и умер? Он лишится своего круга. Никто не будет бдеть у его одра, держать за руку, никто не поможет уйти. Может, в конце концов он все же останется тут. Не так уж тут и плохо.

Он встает на колени возле кровати. Виталиани еще несколько дней назад выглядел очень неплохо для своих восьмидесяти двух. Меньше чем за ночь щеки запали от агонии, стали видны изношенные шарниры, мотор вот-вот встанет.

— Брат мой, ты хочешь что-то сказать?

Немало людей на пороге смерти вырывают из души заветную тайну. Вот уже несколько десятилетий тайна этого скульптора будоражит кулуары Ватикана, тревожит кардинальский сон. Вдруг его губы шевелятся, они пересохли, хотя послушник периодически смачивает их кусочком льда. Аббат склоняется — голос звучит издалека, как шелест, как эхо. Он выпрямляется и настороженно обводит взглядом келью.

— Разве синьор Виталиани был музыкантом?

— Нет, падре, а что?

— Мне показалось, он сейчас сказал «виола».

Виола. Виола. Виола.

Я спал без задних ног и вдруг во сне почувствовал чье-то присутствие. Тот же аромат флердоранжа, только чуть явственнее. Я заворчал, но оно не исчезало, и я приподнялся на локте. Поздравительная открытка лежала на полу там, куда я уронил ее во сне.

Я вдруг осознал, что натворил. Я заснул в кровати. В кровати, принадлежащей семейству Орсини. И это бы еще ничего. Пустяк в сравнении с тем, что ждало меня, когда я повернул голову.

Это была она. Возле кровати в зеленом шелковом платье стояла вчерашняя юная покойница. Она преследовала меня! Теперь она от меня не отстанет. Я открыл рот, чтобы завопить, но спохватился. Странная какая-то покойница: переодевается в другое платье, пахнет флердоранжем!

— Так это тебя я видела вчера на кладбище, — сказала она, прищурившись.

И еще покойники не разговаривают или, по крайней мере, не говорят самые обычные фразы. Вывод напрашивался сам собой: передо мной не призрак. А девушка, моя ровесница. Я не знал, то ли молить о пощаде за то, что заснул на ее кровати, то ли снова упасть в обморок, на этот раз от радости.

— Ты же не упадешь снова в обморок? Ну и напугал ты меня вчера.

— Это я вас напугал? Я решил, что вы покойница!

Она смерила меня таким взглядом, словно я сумасшедший.

— Я что, похожа на покойницу?

— Сейчас — нет.

— В любом случае это абсурд. С чего бояться мертвых?

— Ну… оттого что они мертвые?

— Думаешь, мертвые развязывают войны? Устраивают засады на дорогах? Насилуют и грабят? Мертвые — наши друзья. Ты лучше бойся живых.

Я смотрел на нее разинув рот. Со мной никогда так не говорили. Впрочем, мне и не доводилось подолгу говорить с девушками, не считая матери, но она все равно не девушка, а моя мать.

— Мне нужно назад, на крышу.

— А что ты вообще делаешь в моей комнате? Как ты сюда попал?

— Через окно.

— Зачем?

— Хотел полетать. Не получилось.

Такой реакции с ее стороны я не ожидал — она улыбнулась, и эта улыбка светила мне тридцать лет, и даже краешек этой улыбки помогал мне перешагнуть через многие пропасти. Девушка взяла из вазы апельсин и протянула его мне:

— Бери.

Я нечасто в своей жизни ел апельсины. Она поняла это с первого взгляда. Вдруг дверь открылась.

— Дорогая, мы ждем тебя обе…

Моя первая встреча с маркизой. Высокая худая женщина с очень черными волосами, уложенными в строгую прическу. Ее суровость нарушалась спадавшей на плечо прядью волос, которая слишком красиво блестела и завивалась, чтобы быть случайной. Маркиза уставилась на меня, и в ее взгляде читалось изумление как самим фактом моего присутствия, так и видом существа, покрытого цементом, потом и известкой, осквернявшего ее дом. Капля крови стекла у меня со лба, разбитого о фасад, и нарочито медленно упала на темный паркет.

— Что он здесь делает?

— Упал с неба, мама. Ну то есть с крыши.

Маркиза потянула за шнур, висевший рядом со шторой.

— Рабочие в дом не допускаются, если только не выполняют внутренние работы. Ему повезло, что вошла я, а не твой отец.

Одна из деревянных панелей — потайная дверь — открылась, и возник слуга в черной ливрее. Маркиза указала ему на меня:

— Этот… юноша заблудился. Он работает на крыше. Скажите Сильвио отвести его обратно.

Когда я проходил мимо маркизы, она выхватила у меня из рук апельсин:

— Отдай немедленно, воришка.

Когда за нами закрылась деревянная панель и мы вступили в лабиринт, огибавший виллу, я услышал уже далекий голос маркизы:

— Боже, что за жуткое маленькое создание!

Ее слова задели меня, а как иначе. Мама всегда уверяла, что я привлекателен, что рост не имеет значения. Но, как говорила одна моя очень близкая подруга, кто же слушает маму!

Когда я вернулся на крышу, дядя Альберто спал, привалившись к дымоходу, изо рта стекала слюна. Абзац уже прилаживал руку статуи. Я поспешил ему на помощь, а то еще покажется, что я отлыниваю. Он плохо замешал раствор, вышло с комками, мраморного порошка мало, а воды больше, чем надо. Пришлось начинать все заново.

— По-моему, я видел твоего брата, — сказал я, гася известью еще одно ведро раствора. — Перед тем, как упасть с крыши. Вроде он бежал за почтальоном.

— А, да. Эммануэле повсюду следует за ним, он без ума от его кителя. Старик Анджело делает вид, что злится, но на самом деле он любит братишку. Иногда даже дает ему доставить несколько писем, если в конце маршрута устают ноги.

Солнце уже садилось, когда проснулся Альберто.

В глотке у него пересохло, он плюнул на черепицу и буркнул, что хочет пить. И исчез, предоставив нам спускать инструменты одним. Еще полчаса ушло на то, чтобы погрузить все на тележку, а потом я вернулся проверить крышу и отцепить веревку, по которой мы спускали оборудование. Я сделал последний обход с задней стороны виллы, повернул назад и вздрогнул: передо мной стояла девушка в зеленом платье. Она обладала забавной способностью возникать ниоткуда. Разрумянившаяся, с веточками в черных волосах, она словно вышла из леса, который начинался всего в нескольких метрах от задней стены виллы.

— Извини, мама не хочет, чтобы я с тобой разговаривала. Приличные девушки не общаются с рабочими. Она сказала, еще повезло, что меня не изнасиловали.

— Но я и не…

— Мы из разных социальных слоев, ты же понимаешь. Мы не можем быть друзьями, и точка.

— Я понимаю.

— Сегодня в десять часов вечера на кладбище?

— Что?

— Встретимся сегодня в десять часов на кладбище? — повторила она с преувеличенным терпением.

— Но ведь ваша мама сказала…

— Кто же слушает маму!

Она повернулась, чтобы убежать, но вдруг остановилась.

— А как тебя зовут?

— Ну… Мимо.

— А меня — Виола.

Я как сомнамбула вернулся к тележке, забрался на нее сзади и всю дорогу не открывал рта. Даже Альберто заметил мое замешательство.

— Что с тобой стряслось? — спросил он нерешительно.

— Ничего.

Но со мной все же что-то случилось, и ее имя крутилось в голове, как одна из тех мелодий, что пели старики после лишнего стаканчика вина и от которых глаза у них молодели и горели, как в двадцать лет.

Виола. Виола. Виола.

В тот вечер, лежа в постели при свете переносной керосиновой лампы, я писал маме. Я писал ей каждый день, рассказывал о своей жизни. А потом сжигал письмо. Я отправлял только одно письмо в месяц. Я не хотел волновать маму, начинавшую каждое послание словами: «Мой мальчик, ты уже большой!» Она и так все время переживала, как я живу, есть ли деньги, сыт ли. Все ее письма были написаны разным почерком. Моя мать, как и отец, была неграмотной и обращалась за помощью к другим.

По последним сведениям, она уехала из Савойи на север Франции и там устроилась на ферму. Хозяева добрые. Скоро я смогу отдохнуть от работы. Я отвечал: дядя обращается со мной хорошо, я откладываю деньги на твой приезд. Мы из любви лгали друг другу.

На деревенской колокольне пробило полдесятого. Я не знал, что делать с приглашением Виолы, поскольку до того меня ни разу никуда не приглашали, тем более на кладбище. Я мог бы попросить мудрого совета у Абзаца, но тот смылся, как только мы вернулись домой. Я подозревал, что он отправился дразнить дочку Джордано, несмотря на риск. В тележке он тоже выглядел как-то мечтательно, а в Пьетра-д’Альба поводов для мечтаний не было. Так что я пошел из вежливости, по дороге обсуждая с самим собой, продолжать ли мне путь или вернуться, и когда уже совсем решил, что не стоит опять тревожить мертвецов, из тьмы показались открытые ворота кладбища. Снова зазвонил большой деревенский колокол. И в тот же миг из леса вынырнула Виола, но там не было никакого прохода. Она миновала меня, не глядя, через несколько шагов остановилась, поняв, что я не сдвинулся с места, и бросила на меня раздосадованный взгляд.

— Ну, ты идешь?

Она направилась к тому самому склепу, откуда появилась накануне. Виола вообще не стояла на месте. И потому наблюдать за ней, описывать ее весьма трудно. Она была по-своему красива, но совершенно не так, как дочка Джордано. Ее женственность выражалась не в пышных формах, а в строгой чувственной худобе, в угловатой грации движений: Виола как будто все время преодолевала невидимые препятствия, работая локтями и коленями. Глаза под массой всклокоченных черных волос казались даже слишком большими, лицо, словно точеная костяная миниатюра, отливало темным золотом, подтверждая гипотезу о средиземноморском происхождении рода Орсини.

— Это наш семейный склеп. Здесь теперь лежит Вирджилио.

— Он ваш брат?

— Перестань выкать, раздражает. Да, он мне брат. Вирджилио был очень умным. Я не встречала таких умных людей.

— Мой отец тоже погиб на войне.

— Чертова война, — буркнула Виола. — Ты что о ней думаешь?

— О войне?

— Да. Вот я считаю, что вступление Соединенных Штатов изменит расклад! А поражение под Капоретто[9] лишь временная неудача, вызванная скорее неподготовленностью Кадорно и погодными условиями. Но я не слишком верю союзникам с их обещаниями, из-за которых мы присоединились к Антанте. То есть, конечно, очень мило со стороны французов посулить нам ирредентные[10] земли, но ведь Вильсон[11] может это и не одобрить. И тогда все довольно плохо кончится, ты не считаешь?

— Ну да.

— Что «ну да»?

— Я не знаю, я в этом ничего не смыслю.

— Ждешь, пока тебя осенит Святым духом?

— А ты как все это знаешь? — спросил я, немного обидевшись.

— Как все. Читаю газеты. Хотя мне не разрешают. Мама говорит, что у девушек от этого портится цвет лица. Но когда отец выбрасывает номер «Коррьере делла сера», садовник не отправляет его в огонь, а сначала дает мне в обмен на несколько лир.

— У тебя есть свои деньги?

— Краду потихоньку у родителей. Для их же блага, иначе у них дочь останется невеждой. Хочешь, я буду давать тебе книги?

— Книги о чем?

— А в чем ты разбираешься?

— В скульптуре.

— Тогда обо всем, кроме скульптуры. Хотя… Скажи даты рождения и смерти Микеланджело Буонарроти?

— Гм…

— Тысяча четыреста семьдесят пятый — тысяча пятьсот шестьдесят четвертый. Ничего ты не знаешь о скульптуре. На самом деле ты вообще ничего не знаешь. Я тебе помогу. Мне это легко: если я что-то вижу или слышу, запоминаю навсегда.

Я тер глаза — все происходило слишком быстро. Виола была стихийная футуристка. Разговаривать с ней все равно что мчаться сломя голову по горной дороге. Я всегда уходил от нее без сил, ужасаясь, трепеща, ликуя или испытывая все эти чувства сразу.

В холодном ночном воздухе дыхание белело облачками пара. Виола поправила платье.

— А твоя мама где? — снова заговорила она.

— Далеко.

— Чем она пахнет?

— Что?

— У матерей всегда есть какой-то свой запах. А чем пахнет твоя?

— Ничем. Ну, хлебом. Еще пахла ванилью, когда готовила канестрелли. И розовой водой, которую отец подарил ей на день рождения. И чуть-чуть потом. А твоя?

— Моя пахнет печалью. Ну, мне пора домой.

— Так скоро?

— Если не вернусь к полуночной мессе, будут, проблемы.

— Что за полуночная месса?

— Рождественская служба, дурачок.

Я второй раз встречал Рождество вдали от семьи. На этот раз я решил забыть о нем.

— Какой подарок ты себе попросил? — поинтересовалась Виола.

Пришлось импровизировать.

— Нож. С роговой рукояткой. И миниатюрный автомобильчик. А ты?

— Книгу о Фра Анджелико. Но они не подарят, опять купят какую-нибудь одежду, как будто у меня ее мало. Ты любишь Фра Анджелико?

— Обожаю.

— Ты ведь понятия не имеешь, кто он?

— Точно.

— Проводишь меня до дороги?

Она протянула мне руку, я протянул свою. Вот так, одним жестом преодолев бездонные пропасти условностей и классовых барьеров. Виола протянула руку, и я взял ее — это был никем не воспетый подвиг, тихая революция. Виола протянула руку, я взял ее и в тот же миг стал скульптором. Конечно, я не осознал перемены. Но в момент, когда наши ладони соединились под сводами подлеска, под уханье сов, я догадался, что в мире есть то, что стоит ваять.

Мы условились о сигнале. На перекрестке деревенской дороги и подъездной дороги к кладбищу, чуть в стороне, стояло дерево с дуплом. Мы будем использовать его как почтовый ящик. Чтобы я знал, что там лежит послание, Виола выставит в окно фонарь, завешенный красной вуалью, который я смогу увидеть за километр из окна мастерской. Она обещала скоро назначить новую встречу. Мы сойдемся на кладбище, куда никто не сунется среди ночи. Нам никто не помешает. На перекрестке с главной дорогой она махнула рукой и крикнула мне: «Ciao, caro!» Потом она пошла направо, а я — налево.

Каждый день, прежде чем лечь спать, я всматривался в черный силуэт виллы Орсини. Вечер за вечером окно Виолы в западном углу здания оставалось пустым. Я возвращался на свой чердак, только когда меня смаривал сон. Когда 1917 год дополз до стыка с 1918-м, на деревенской площади устроили праздник. Воюющий мир озверевших людей по-прежнему был воюющим миром озверевших людей. Поговаривали о расстрелах солдат: за братание с врагом, за бунты, за дезертирство, за самострелы. Из Пьетра-д’Альба война представлялась далекой, хотя еще заметные у въезда на кладбище следы от машины, привезшей Вирджилио Орсини, доказывали обратное.

Дон Ансельмо пришел в восхищение от херувима, которого он получил за подписью дяди Альберто, и поручил нам кучу мелких работ в церковном клуатре. Вся отделка была выполнена из известняка, и ветер с солью, долетавшие с моря, постепенно обтачивали ее. Между Рождеством 1917 года и концом января 1918-го мы занимались заменой элементов, чисткой и реставрацией. Альберто как будто бы начал год в хорошем настроении — как раз в сочельник он познакомился с одной сговорчивой вдовой — и даже стал меньше пить. Через две недели вдова потребовала с дяди плату за сговорчивость — местные исподтишка хихикали.

Дяде попалась единственная профессиональная проститутка на много миль вокруг. Не первой молодости, конечно, но дело свое она знала, так что, по слухам, даже какой-то граф или барон иногда добирался к нам на гору из Савоны, чтобы воспользоваться пресловутой сговорчивостью. На следующий день Альберто появился в церкви желтый, как воск, и с едким выхлопом изо рта. Я любовно трудился над статуей святого. Он выхватил у меня молоток и зубило, но руки его дрожали. Как он ни старался, ругаясь и потея, они ходили ходуном. Он бросил инструменты, ругнулся себе под нос и пошел домой. С того дня его почти не видели на работе. Я мог ваять в свое удовольствие, а он делал вид, что одаряет меня советами. В паузах между работой я изучал Пьету в центре трансепта, мысленно переделывал ее снова и снова, исправлял недостатки, пытался понять, где именно накосячил анонимный мастер, указанный на табличке. Окно Виолы безнадежно темнело.

Вплоть до того февральского вечера, когда, возвращаясь в сарай, я увидел в ночи мерцающий красный огонек. Наш сигнал! Я бросился в темноту, притормозил только на перекрестке. В дупле лежал сверток, завернутый в ткань. С колотящимся сердцем я побежал обратно, забрался прямо на чердак и развернул сверток. Там было письмо и книга. Письмо гласило: «Четверг, 11 часов. Но прежде прочитай книгу». На зеленой картонной обложке под словами «Великие художники № 17, Фра Анджелико», издательство «Пьер Лафит и Ко» были изображены апостол и два монаха. Когда я открыл книгу, у меня все поплыло перед глазами. Я до сих пор не знаю, что вызвало такую реакцию: беготня посреди ночи или содержание книги. Я никогда не видел таких красок, такого изящества. Я был молод, самонадеян, я знал, что у меня есть талант. Дайте мне в руки молоток, и я утру нос парням в три раза старше меня. Но этот Фра Анджелико знал что-то, чего не знал я. Я возненавидел его в ту же секунду.

В четверг утром разразилась гроза. Мы работали внутри церкви, осыпаемые брызгами граната, золота и пурпура при каждой вспышке молнии за витражом. Если дождь не кончится, неясно, смогу ли я пойти к Виоле.

Такого варианта мы не предусмотрели. Неужели она придет, невзирая на погоду? Этикет зарождающейся дружбы был мне совершенно незнаком.

К счастью, западный ветер унес тучи. В одиннадцать часов, в кромешной тьме, я стоял у ворот кладбища. Виола появилась через пять минут, выйдя из леса там же, где и в прошлый раз. Она просто кивнула, как будто мы виделись час назад, обогнула меня и пошла первой. Я проследовал за ней между могилами к скамейке, где она присела.

— Когда умер Фра Анджелико? — спросила она.

— Восемнадцатого февраля тысяча четыреста пятьдесят пятого года.

— Где?

— В Риме.

— Настоящее имя?

— Гвидо ди Пьетро.

Она наконец улыбнулась мне. Кладбище при ней казалось чуть менее страшным, хотя я и вздрагивал от треска любой веточки.

— Значит, прочитал книгу. Молодец. Ты уже не такой глупый.

— Да я думал, мы уже не увидимся. Я неделями стерег твое окно, а красного огня все не было.

— Ах да. Я очень на тебя разозлилась.

— Да что я сделал?

Она повернула ко мне удивленное лицо:

— Ты правда не догадываешься?

— Ну нет.

— Ты почти каждое предложение начинаешь с «ну» или «да». Это некрасиво.

— И ты поэтому злилась?

— Нет. В прошлый раз, когда мы расстались на перекрестке, помнишь? Ты ушел не оглянувшись. Это меня обидело.

— Как это?

Она вздохнула:

— Когда расстаешься с любимым человеком, то отходишь на несколько шагов, а потом оборачиваешься, чтобы еще раз взглянуть на него на прощание, и даже легонько машешь рукой. Вот я, например, обернулась. А ты взял и ушел, как будто сразу забыл про меня. И тогда я решила, что все, больше мы не увидимся. Потом я все обдумала и поняла, что ты просто тупой и невоспитанный.

Я энергично закивал:

— Точно! Так оно и есть! Спасибо, что вернулась. И спасибо за книгу. Теперь-то я буду оборачиваться, честно.

— Книгу ты потом просто положи в дупло, а я тебе дам другую. Я взяла ее в книжном шкафу, но больше одной книги за раз стащить не получится, мне вообще-то запрещено ходить в библиотеку… Мама говорит, что я зря трачу время, читая всякую ерунду про мертвецов. Кстати, о мертвецах — пошли?

— Куда?

— Слушать мертвецов, дурачок. Зачем мы, по-твоему, сюда пришли?

Виола балансировала, как гимнаст, на шаткой грани меж двух миров. Некоторые говорили — между разумом и безумием. Я не раз боролся, иногда физически, с теми, кто объявлял ее сумасшедшей.

Слушать мертвых было ее любимым занятием. Как она рассказала, все началось в пять лет, когда на похоронах какой-то пожилой родственницы она случайно уснула на одной из могил. Она проснулась с кучей чужих историй в голове, которые явно были нашептаны из-под земли. «Бесовское наваждение», — объявил дон Асканио, предшественник дона Ансельмо в Сан-Пьетро-делле-Лакриме. «Детская истерия», — диагностировал миланский врач, к которому ее отвезли несколько недель спустя. Врач рекомендовал ледяные ванны. Если это не поможет, придется прибегнуть к более серьезному лечению. После первой ледяной ванны Виола, которая отнюдь не была сумасшедшей, заявила, что вылечилась. И стала выходить из дома по ночам, спускаясь по керамическому водостоку, проходившему по заднему фасаду рядом с ее спальней. Она стала ложиться на могилы — когда наугад, когда потому, что знала их обитателей. По ее собственному признанию, больше никто из мертвых с ней не разговаривал. Но ведь надо быть на месте на случай, если один из них снова захочет раскрыть душу. Иначе кто их выслушает? Кто им поможет, кроме нее? В тот вечер, когда я принял ее за привидение, она ходила на могилу брата. Они лежали и молчали, понимая друг друга с полуслова, как прежде. Им и при жизни не нужно было лишних слов.

Виола не обиделась, когда я наотрез отказался лечь на могилу. Она просто спросила:

— Чего ты боишься?

— Призраков, как все. Что они станут меня преследовать.

— Тебя? Думаешь, ты им так нужен?

Она пожала плечами и направилась к своей любимой могиле. Небольшая плита известняка, частично покрытая мхом — Виола расшифровала мне имя покойного: Томмазо Бальди, 1787–1797. Про юного Томмазо в деревне рассказывали целую легенду. В 1797 году один житель Пьетра-д’Альба сообщил, что у него в погребе из-под земли слышится звук флейты. Его сочли сумасшедшим, но назавтра и в последующие дни другие жители клятвенно заявили, что тоже слышат чудесную мелодию флейты — то из-под мостовой, то из-под пола гостиной, то под церковными плитами во время мессы. Затем появилась труппа измученных цирковых акробатов. Они несколько дней блуждали по лесу в поисках одного из артистов, малыша Томмазо — тот заблудился в чаще. Отошел в сторону поупражняться в игре на флейте, как делал нередко. И вот уже почти неделя, как пропал.

Жители деревни стали прочесывать лес. Думали найти какой-нибудь вход в пещеру или провал, куда ребенок мог упасть. Снова слышали флейту, только очень далеко, один раз она звучала из-под фонтана, другой — сразу перед въездом в деревню. И больше ничего. В следующую субботу охотничья собака, отчаянно лая, потащила своего хозяина на поляну. В траве лежал ужасно исхудавший мальчик, губы у него были вывернуты так, что открывали побелевшие десны. В руке он сжимал деревянную флейту, и разжать пальцы было невозможно. Его спешно отнесли в деревню, распахнутые глаза мальчика были обожжены солнцем. Он пришел в себя вскоре после полуночи, прошептал: «Простите, я заблудился в подземном городе» — и отдал богу душу.

Виола твердо верила, что он не бредил. У нас под ногами лежит забытый загадочный континент. Мы ходим, сами того не ведая, поверх храмов и дворцов из чистого золота, где под земляным небосводом и облаками корней живет бледнолицый и белоглазый подземный народ. Кому не хочется открыть новый континент? Она проводила много времени, лежа на могиле Томмазо — ее ноги не умещались на плите — в надежде, что мальчик укажет ей дорогу.

Я терпеливо ждал на соседней скамье, пока она проделывала свой обычный ритуал. Она не двигалась почти полчаса, несмотря на холод. Мое воображение, уже не заполненное присутствием Виолы, ее прерывистой речью и суматохой мыслей, впитывало ночные звуки. Что-то шуршало между могилами, дергалось на периферии зрения. Деревенский колокол пробил полночь. Чьи-то глазницы смотрели из-за ветвей. Я едва не заплакал от облегчения, когда Виола встала.

— Он что-то сказал?

— Сегодня нет.

Мы снова миновали ворота. Объятый любопытством, на пороге я остановился.

— Ты всегда выныриваешь из леса. Там есть тропинка?

— Для тебя — нет.

И это все. Она игнорировала мои вопросительные взгляды, пока мы не дошли до перекрестка.

— Я принесу тебе еще книг, пусть поймают, мне все равно. Даже если ты не понимаешь, продолжай читать. Кстати, тебе сколько лет?

— Тринадцать.

— И мне. Ты в каком месяце родился?

— В ноябре тысяча девятьсот четвертого.

— О, я тоже! Представляешь, а вдруг мы родились в один и тот же день? Тогда мы космические близнецы!

— Это как?

— Мы связаны сквозь время и пространство неведомой силой! Она выходит за рамки нашего понимания, ее ничто и никогда не сможет разорвать. Я считаю до трех, и на счет «три» мы вместе объявляем наш день рождения. Один, два, три…

И мы хором выкрикнули:

— Двадцать второе ноября.

Виола подпрыгнула от радости, обхватила меня руками и пустилась в пляс.

— Мы космические близнецы!

— Все-таки это невероятно! Тот же год, тот же месяц, тот же день!

— Я знала это! До скорой встречи, Мимо.

— Ты же не заставишь меня ждать два месяца?

— Космического близнеца не мучают ожиданием, — серьезно сказала Виола.

Она пошла направо, я налево. Ее счастье делало мой шаг легким, проясняло ночь, и я меньше корил себя за то, что солгал. Я родился седьмого ноября. Но я вдруг вспомнил дату на поздравительной открытке, которую несколько раз прочел, прежде чем заснуть у нее в комнате. Маленькая ложь, от которой всем хорошо, — вовсе и не ложь, считал я. Возможно, стоило признаться в этом дону Ансельмо. Отличный повод для исповеди.

Уходя, я не забыл обернуться — трижды. Один за прошлый раз, один за этот и последний раз, потому что очень хотелось.

Работы в церкви закончились, и для нашей артели снова наступили тяжелые дни. Заказов было мало, и Альберто в их поисках снова колесил по окрестным долам и весям. Он даже закинул удочку Орсини, и те через управляющего передали ответ: к его услугам прибегнут в случае необходимости.

Не загруженные работой, мы с Абзацем занимали себя как могли. Запас камня у дяди иссяк, остался только кусок великолепного цельного мрамора, который он берег для крупного заказа. Я забавлялся тем, что вырубал в породе всякие барельефы — там, где камень выходил наружу и куда дотягивалась рука. Возможно, некоторые из этих пробных работ еще видны, и какой-нибудь путник может обнаружить их на повороте тропинки. Абзац тем временем чинил старую мебель, которую приносили жители деревни. В нем обнаружилось призвание: он был так же талантлив в столярном деле, как плох в скульпторе. Весной 1918 года я видел Виолу трижды, и все там же, на кладбище. Несмотря на все ее усилия, я не соглашался участвовать в некроманиакальных экспериментах и не ложился на могилы. Да и ей мертвецы ничего не рассказывали. Заговори они по-настоящему, я бы смылся в ту же секунду.

Виола была младшей из четырех детей семейства Орсини. Старший, Вирджилио — единственный, которого она, казалось, любила безоговорочно, — погиб в возрасте двадцати двух лет в той самой железнодорожной катастрофе. Жаль, что я не успел узнать его. «Вы даже немного похожи, — сказала она мне однажды. — Если я что-то говорила, он верил».

Следующим шел двадцатилетний Стефано. Виола всегда говорила о нем как-то странно щуря глаза, как будто он вот-вот появится из-за куста. Стефано был любимец матери, высокий, шумный, увлекался мотогонками и охотой. Последнему из сыновей, Франческо, едва исполнилось восемнадцать. Это был молодой человек с бледным серьезным лицом, которого я несколько раз встречал в церкви, работая там после Рождества, тогда я еще не знал, кто он. Он часто беседовал с доном Ансельмо или подолгу молился перед Пьетой — той самой, которая вызывала у меня столько нареканий. Виола, казалось, питала к нему некоторую нежность, но почти всегда заземляла ее циничным замечанием «этот далеко пойдет!».

К великой радости родителей, Франческо готовил себя к церковному поприщу. Он действительно пошел далеко, хотя и споткнулся о меня.

Маркиз и маркиза, со своей стороны, присутствовали в жизни Виолы как тени. Двое взрослых, далеких от ее увлечений и живших с ней в одном доме, они иногда встречали ее в коридорах и говорили с ней на языке, которого она не понимала. «Они не плохие», — объясняла она. Они никогда не поднимали на нее руку, даже после самых опасных выходок. В десять лет она чуть не сожгла виллу в ходе неудачного эксперимента: изобретала собственные духи на базе дистиллята мимозы. По невыясненной причине смесь взорвалась. Виола убежала и спряталась в пристройке, а шторы продолжали гореть. Потушив пожар, слуги отыскали ее и привели к отцу, который с того дня просто запретил ей доступ в библиотеку: именно оттуда она взяла книгу химических опытов, которые привели к катастрофе. Виола поклялась отцу не нарушать запрета, а себе — непременно нарушить. Тем более что эксперимент частично удался! Из-за взрыва (опалившего ей брови) она неделю пахла мимозой. То есть все дело в дозировке, зачем же останавливаться на правильном пути?

— Ты можешь сочинить духи для меня? — спросил я однажды вечером, пока она лежала на могиле какого-то знатного генуэзца.

— О, духами я больше не занимаюсь. Перешла к другому. Двигатели внутреннего сгорания, электричество, часовые механизмы, основы медицины. И искусство, конечно. Я хочу быть как люди Возрождения, которые знали всё и обо всем.

— А когда все узнаешь?

— Займусь тем, чего люди еще не знают.

Судьба наградила Виолу злосчастной способностью запоминать все, что она читала, слышала или видела, сразу и навсегда. Родители поначалу сочли это забавным. В пять лет ее среди ночи вытаскивали из постели, чтобы продемонстрировать подвыпившим гостям. Что за прелесть эта худышка с огромными глазами! Декламирует наизусть только что прочитанные стихи Овидия! Проблема возникла, когда Виола вошла во вкус и захотела понимать все больше и больше. Для этого надо было больше читать. Одна книга тащит за собой другую — это какая-то дьявольская спираль, говорила ее мать, — и кульминацией стал взрыв духов из мимозы. Маркиза, которой теперь этот запах неизменно напоминал о шторах, пожираемых языками пурпурного пламени — внутри него она явственно увидела бесовские рожи, — приказала выкорчевать в парке все мимозы.

Постепенно поток книг увеличивался. Иногда я находил в дупле по три томика и в ответ набивал его тем, что прочел на предыдущей неделе. Я глотал их перед сном, запоминая имена, даты, заглавия, теории, понятия, впитывал, как губка, брошенная в воду после долгого пребывания на солнце. От Абзаца я скрывал свои отлучки, но он был вовсе не глуп. Как-то вечером он застал меня за чтением сложнейшего трактата по инженерному делу. Верный данному обещанию, я читал все от корки до корки. Удивительно, но даже из самого сложного трактата я всегда что-то узнавал. Виола мудро чередовала легкие и сложные произведения, с иллюстрациями и без. Иногда даже подсовывала мне романы, выявив у меня острую нехватку воображения.

— Что это ты читаешь? — спросил Абзац.

— Трактат о расширении порта Генуи, написал инженер Луиджи Луиджи, родившийся в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году.

— Так вот на что ты тратишь вечера? А то Эммануэле ломает голову, отчего ты перестал ходить на кладбище. Не знал, что ты собираешься строить порты.

— Не собираюсь, нет. Эту книгу мне дала почитать Виола.

— Виола? Какая Виола? — И тут он побледнел. — Виола Орсини?

— Да.

— Виола Орсини?

— Да. Мы дружим.

— Девчонка, которая оборачивается медведем?

Абзац уже не раз развлекал меня многочисленными легендами об Орсини. По слухам, Орсини были настолько богаты, что даже чихали золотой пылью, слуги потихоньку пытались украсть потом носовой платок. Но эту историю я слышал впервые. И если прочие легенды как будто вызывали у него восхищение или улыбку, эта ввергала в ужас.

— Ты не должен видеться с этой девушкой.

— Почему?

— Потому что она ведьма. Спроси кого угодно. Спроси в деревне.

Позже я действительно обнаружил, что жители деревни избегают Виолу, по крайней мере, насколько это позволяет почтение к семье. Все началось несколько лет назад. В деревню заехала группа охотников-чужаков. Чужаками тут называли любого, кто не родился в Лигурии, Пьемонте или Ломбардии. В зависимости от расовых и религиозных фобий рассказчика, охотники могли быть хорватами, неграми, французами, сицилийцами, евреями или, еще страшнее, протестантами. Во всяком случае, все сходились в том, что охотники действительно существовали и сильно хулиганили: каждый вечер пили, давали волю рукам и хватали девиц из Пьетра-д’Альба. За день до отъезда только двое из них смогли отправиться на охоту. В лесу они наткнулись на Виолу, которая гуляла одна, и даже чуть не подстрелили ее, приняв за оленя. Из любопытства стали за ней наблюдать. Виола собирала камушки, выбирала круглые, смотрела на свет. Они покрались следом — просто так, без злого умысла, девчонка-то хорошенькая. Один из охотников так и сказал под конец: «А она смазливая, да?» Другой осадил его: «Погоди, да ей лет двенадцать-тринадцать, не больше!» Первый ответил, что хватит и этого и она наверняка сама не прочь развлечься, раз гуляет по лесу одна. Он напрыгнул на девочку, та закричала от страха. «Заткнись, не ори, я тебе плохого не сделаю», — сказал он ей самым обнадеживающим тоном, расстегивая штаны. Виола чудом вывернулась и скрылась в зарослях. Второй охотник захихикал: «Не хочет, прямо как твоя жена». Первый нырнул в заросли вслед за Виолой, визжа: «Ну я тебе покажу, мерзавка» — и одной рукой удерживая штаны. Выскочил на поляну и вдруг завопил так, что, должно быть, слышали и в Савоне. Он столкнулся нос к носу с медведицей. Зверюга встала на задние лапы — она была на голову выше человека — и издала оглушительный рев, из открытой пасти летела слюна и воняло убоиной.

— Ну наткнулся мужик на медведя, — сказал я, подняв глаза к небу, — это еще не значит, что она обращается в зверя.

— Погоди, я тебе не все сказал.

Чего мне не сказал Абзац и что напугало охотников даже больше, чем сама медведица, так это то, что на чудовище еще было порванное платье Виолы. Рядом на ковре из хвойных иголок валялась шляпка девочки. Медведица снова громко зарычала. Охотник, так и держась одной рукой за портки, другой потянулся к кинжалу. Но Виола — а кто же еще? — только махнула лапой и разорвала ему горло. Он изумленно выпустил брюки, кровь горячими толчками хлынула на грудь.

— Так и умер голышом, — заключил свой рассказ Абзац.

Напарник бросился наутек и, ополоумев от страха, прибежал назад в деревню, чтобы все рассказать. Сначала ему не поверили, тем более что от пропавшего охотника не нашли ничего, кроме пустого ботинка. Однако ужас на лице уцелевшего вызвал пересуды. Никто не мог просто изобразить такой страх, даже профессиональный актер, даже такой великий актер, как Бартоломео Пагано, знаменитый генуэзец, восхищавший всю Италию в роли Мациста. Выживший не мог придумать такую историю. Плюс состояние Орсини все же возникло очень загадочно, и разве не красовался у них на гербе медведь? Тут пахло колдовством. Поэтому при виде Виолы любой на долю секунды замирал и пытался скрыть дрожание губ, чтобы не обидеть синьора и синьору Орсини, кстати и не знавших о том, что их дочь обращается в медведицу. Семейство было крупнейшим работодателем в регионе, поэтому все сочли, что лучше замять инцидент.

Я посмеялся над Абзацем, но он как будто твердо верил слухам. К нам присоединился Эммануэле — в гусарском ментике, распахнутом на голом теле, колониальном шлеме и парусиновых штанах, обрезанных по колено. Брат призвал его в свидетели. Эммануэле воодушевился и произнес длинную речь, из которой я не понял ни слова, но в конце Абзац посмотрел на меня победительно:

— Понятно? А я что говорил.

Нигде не доводилось мне видеть таких сладостных весен, как в Пьетра-д’Альба: нескончаемая заря длилась целый день. Ее розовизну впитывали камни деревни и одаряли ею все вокруг: розовела черепица, любая металлическая ручка, блестки слюды в обнажениях породы, чудотворный источник и даже глаза жителей. Розовый цвет угасал, только когда засыпал последний человек в деревне, потому что даже с наступлением темноты при свете фонарей он еще вспыхивал во взгляде, которым какой-нибудь мальчик смотрел на девочку. И назавтра все началось снова. Пьетра-д’Альба, камень зари.

Дядя Альберто отсутствовал две недели, потом вернулся; такая схема повторялась и в последующие годы. Он добрался до Акви-Терме, в самом сердце Пьемонта, тщетно заходя во все деревни по пути. Никто не искал каменщика. Зато ему не раз предлагали вступить в армию и отправиться на защиту родины. И только на обратном пути, в Сасселло, он повстречал удачу. Пусть и хиленькую, но удачу — в скудные времена все лучше, чем ничего. Приход Иммаколата Кончеционе поручил ему отреставрировать четырех ангелов и две декоративные урны, а также экс-вото. Так что дядя прибыл с грузом падших ангелов, сложенных в тележке, и отказался от помощи в разгрузке. Он сразу приступил к работе. В тот же вечер подправил первого ангела, а потом полночи пил — так был доволен своей работой. На следующий день ее пришлось подхватить нам с Абзацем, потому что дядя слег. Он неделю ничего не делал, большую часть дня валялся в мрачных размышлениях, извергая их на наречии, понятном разве что обитателям задворков генуэзского порта. Удивительно, но в такие периоды он оставался трезвым. Могу с уверенностью предположить, что дядя Альберто пил прежде всего, когда был счастлив. И где-то в середине запоя это счастье начинало таять, змеями наползали мрачные тени. И тогда он бил меня. Я научился уворачиваться и, поскольку он бил меня машинально, без причины, не сильно переживал. Ну пара лишних синяков, у кого их нет?

На то, чтобы закончить ангелов, мне понадобилось два месяца. Абзац взялся сделать экс-вото, испортить которое было практически невозможно. Он сумел расколоть его на две части, и работу пришлось начинать заново.

Дядя со всех сторон осмотрел моих ангелов, когда я их ему представил, очень гордясь результатом.

— Твое имя — проклятие, — сказал он мне. — Ты мнишь себя Буонарроти, но на самом деле ты всего лишь pezzo di merda и ваяешь, как pezzo di merda. Пока он награждал меня новыми тумаками, я, забившись в угол, невольно вспоминал: «Микеланджело Буонарроти, 1475–1564».

Я вырос в мире, где люди в основном могли что-то буркнуть друг другу. Разговоры были роскошью или заигрыванием. Буркнуть что-то в благодарность или от удовлетворения, буркнуть, чтобы просто побурчать. Или объяснялись взглядом, жестом: махнул рукой — «передай соль», чего тут говорить. Таким был мой отец, таким был дядя. Мужские дела. Виола часто говорила «впрочем», «соответственно» и «невзирая на это». Она открыла мне мир бесконечных нюансов. Если я говорил «поднялся ветер», она поправляла: «Не просто ветер, а либеччо». Виола знала названия всех ветров.

Двадцать четвертого июня 1918 года она назначила мне встречу на кладбище — по случаю Иоаннова дня. Лучшая ночь, чтобы увидеть блуждающие огоньки. Она вышла из леса, как всегда, из такого места, где, клянусь, не было тропы! Я приходил туда среди бела дня и не нашел прохода. Я сразу же сказал ей, что не хочу охотиться за огоньками, особенно если это неприкаянные души. Виола прикрыла мне рот рукой, хотя я еще говорил.

— Забудь об огоньках. Я сделала необыкновенное открытие.

— Правда?

Виола научила меня, что если ты не хам, то нельзя говорить «да ну?».

— Я обнаружила, что могу путешествовать во времени! — воскликнула она. — Я только что явилась из прошлого.

— Как это?

— Ну что ж, я пришла из времени секунду назад. Если Т — это настоящий момент, то секунду назад, в Т — 1, меня здесь еще не было. И теперь я здесь. Следовательно, я перенеслась из Т — 1 в Т. Из прошлого в настоящее.

— Ты не можешь по правде путешествовать во времени.

— Могу! Вот же, я только что сделала это снова. Перенеслась на секунду вперед.

— Но ты не можешь туда вернуться.

— Нет, потому что прошлое бесполезно. Именно поэтому мы путешествуем из прошлого в будущее.

— Ты не сможешь перенестись на десять лет вперед.

— Да конечно могу. Давай встретимся здесь через десять лет, двадцать четвертого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года, в это же время. Вот увидишь, я буду на месте.

— Вот только тебе потребуется десять лет, чтобы добраться.

— Ну и что? Когда ты приехал из Франции, какая разница, сколько шел твой поезд — минуту или день. Ты ведь перенесся из Франции в Италию, верно?

Нахмурившись, я искал слабое место в ее рассуждениях. Но у Виолы не было слабых мест.

— Точно так же я буду здесь двадцать четвертого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года и при этом перенесусь в будущее. ЧТД. Пошли, нас ждут мертвецы.

— А правда, что ты можешь превращаться в медведицу?

Она сделала несколько шагов в сторону кладбища. И вдруг вернулась ко мне, очень серьезная.

— Кто тебе это сказал?

— Абз… Витторио.

— Брат Эммануэле?

— Да.

— Вот удивительно. Мы же играли вместе, когда были маленькими. До пяти лет дворянин может играть с кем угодно, это не считается нарушением этикета. Что еще он тебе сказал?

— Что охотник пытался… тебя… тебя…

— Да, я знаю, что он пытался сделать, — прервала она, внезапно посуровев.

— Так это правда? История с медведицей? Я имею в виду, я знаю, что это невозможно, но…

— Я скажу тебе правду, потому что я никогда тебе не солгу. Дай слово, что и ты никогда мне не солжешь.

— Обещаю.

— И что это останется нашей тайной.

— Обещаю.

— Я не очень люблю, когда люди рассказывают обо мне истории. Но в данном случае Витторио прав.

— Ты можешь превращаться в медведицу.

— Да.

— Ты шутишь, что ли?

— Зачем ты спрашиваешь, если не веришь?

— Хорошо я верю тебе. Ты превращаешься в медведицу. Ты можешь показать мне?

Она ласково улыбнулась и тронула пальцем мой лоб:

— Используй воображение. И тогда тебе не понадобится никаких демонстраций. И когда они станут тебе не нужны, я, возможно, тебе покажу.

Мне потребовалось восемьдесят два года, восемь десятилетий упрямства и долгая агония, чтобы признать то, что я знал и так. Мимо Виталиани нет без Виолы Орсини. Но Виола Орсини есть — без всякой посторонней помощи.

Винченцо замер в нерешительности. Он стоит перед деревянным шкафом в углу своего кабинета — никто, кроме него, не имеет туда доступа. Он отворачивается от шкафа, встает перед окном, откуда любит смотреть на горы — сколько раз он смотрел на них за долгие годы священства? Начался мелкий дождь. Внизу, под шиферной крышей, сразу под его кабинетом находится келья, которую он только что покинул. Он с минуты на минуту ждет скорбную весть — ну вот, падре, все кончено, — но Виталиани не сдается. Кто знает, какие видения вспыхивают за его чуть великоватым лбом, какие сожаления или радости тревожат его коротковатые руки и ноги? У настоятеля странное чувство: умирающий как будто пытается что-то ему сказать. И пытается именно в тот момент, когда сказать уже не сможет, наверное, как раз потому, что уже не сможет сказать ничего.

Аббат возвращается к шкафу почти против воли. Его вид обманчиво-безобиден: старинный шкаф вполне под стать этим почтенным стенам. Но это на самом деле сейф, ключ от которого он всегда держит при себе. А ведь Винченцо стократно прочел все его содержимое и так и не нашел ничего, оправдывающего такую секретность. Конечно, чтение лежащих в шкафу документов вызывает некоторые вопросы. Видимо, проблема в этом. Церковь не любит вопросов — она уже на все дала ответ.

Вступив в должность, Винченцо с удивлением узнал, что досье хранятся не в Ватикане, а в Сакре. Так безопаснее, объяснили ему. Знание — мощное оружие, и слишком много интриганов в Граде Божьем готовы использовать его в политических целях. Разве не эти досье прервали головокружительную карьеру кардинала Орсини, которому предрекали высший пост? Вскоре после случившегося их перевезли в Сакру, что, в общем-то, логично, раз уж и она здесь.

Настоятель решает отпереть шкаф — он делал это много раз за последние годы. Ключ, который невозможно подделать, открывает сложный бесшумный механизм. Внутри почти пусто, что всегда кажется Винченцо немного нелепым. На полке лежат четыре, всего четыре картонные папки — белые, до обидного банальные. Такие папки хороши для канцелярии, для бухгалтерии, но тут предмет заслуживает гораздо большего: тисненого кожаного переплета, железного оклада, позолоты, всех тех атрибутов, которые обычно обожает Ватикан. Но, в конце концов, динамитные шашки тоже заворачивают не лучше.

Все папки помечены одинаково: «„Пьета“ Виталиани». В них собрано почти все, что о ней написано, — в целом не так уж и много. Здесь первые свидетельства, официальные доклады, составленные сначала священниками, затем епископами, затем кардиналами. Конечно, есть полное исследование профессора Уильямса из Стэнфордского университета. Винченцо вспоминает, как однажды подумал: «Много шума из ничего». Он знает все, что говорилось о статуе, он читал и перечитывал эти истории, слышал, как его собственные монахи на исповеди рассказывали ему о странных видениях, смущавших их сон после того, как они ее лицезрели. Но поскольку на него статуя вообще не действовала — возможно, ему не хватает воображения, — он не воспринимал это всерьез. Он просто находил ее прекрасной, необыкновенно прекрасной, он разбирался в скульптуре. Остальное? Сплетни.

И так вплоть до того дня Пятидесятницы 1972 года, когда он впервые услышал проклятое имя. Ласло Тот. Имя, которое отныне будет омрачать его ночи и заставлять по десять раз в день ощупывать то место на груди, где покоится неподделываемый ключ на кожаном шнурке.

Лето 1918 года, пекло. Сирокко выжигал плато, деревья мучились, мучились и люди. Днем небо не голубело, а оставалось белым, оглушенное зноем. «Это дыхание пушек», — говорили люди. Люди столько стреляли друг в друга, столько разжигали ненависть, что даже утром, просыпаясь, ты сразу вдыхал войну, лоб сжимало как тисками, спина при малейшем движении покрывалась потом. Казалось, близок конец света: мужчины ходили без рубашек, девушки не сразу оправляли платья, когда их задирало порывом ветра, а жара все усиливалась. В 1919 году родилось много детей.

Заработки стали совсем редки, еда оскудела. Абзац брал все больше столярных заказов и, как будто это само собой разумелось, делил заработанное со мной, подпихивал мне то хлебец, то кусок сыра тайком от Альберто. Дядя обзывал нас пиявками и пропивал деньги, которые дала мне мать — наверное, уже последние. Наконец он решился моими стараниями написать своей собственной матери.

Мамуля!

Дела здесь идут не так чтобы очень, но мы держимся. Больше всего расходов на этих двух пиявок, совсем меня обожрали, ни хрена не делают, чем я прогневил Господа? Я все равно не жалуюсь и не буду просить у тебя денег. Говорю тебе, я кручусь, просто надо потуже затянуть пояса. В конце концов, война идет. Твой любящий сын

В конце июля горизонт застило облако пыли, но оно не растаяло, как обычно, там, где дорога поворачивала к дому Орсини. Оно приближалось к нам, и дядю Альберто охватило странное волнение. Он сунул голову в лохань, пригладил волосы, сменил рубашку. Мы вышли на дорогу, щурясь от солнца. Между садами петляла машина, она становилась все четче. Настоящий автомобиль, «Зюст 25/35» с длинным золоченым капотом и мощными бамперами, вынырнул из пекла и встал перед нами. Водитель обошел машину и открыл дверцу. Появилась пассажирка — фигуристая женщина в меховом манто. Было тридцать пять градусов. Пока женщина приближалась, водитель вооружился тряпкой и стал драить капот, чей блеск пострадал от пыли.

— А ты все такой же! Главный красавчик, — сказала женщина, ущипнув Альберто за щеку.

Я понял, что это его мать, потому что Альберто хотя и не был уродом, но уж красавчиком его назвать было сложно, тем более главным. Мамуля — она хотела, чтобы мы ее называли именно так, — уже вышла из разряда просто портовых девок. Она держала известное заведение — по крайней мере, известное в определенных кругах. Война сделала ее королевой полусвета, по темным тротуарам которого она так долго шагала.

Шофер вскоре развернул пикник из хранившийся в холодильнике провизии. Благодаря международной клиентуре, которая иногда расплачивалась натурой, она устроила нам настоящий праздник, кулинарное путешествие от Самарканда до Турина. Я, голодранец неполных четырнадцати лет, впервые попробовал икру! Дядя вел себя примерно, то и дело плевал на ладонь и приглаживал вихры на лбу. Его мать, естественно, позвала к столу и нас с Абзацем — сын не возражал.

— Тебе нужны деньги, дорогой? — спросила она его, икнув в кулачок после тарелки ягод.

— Нет, мамуля, все в порядке.

— А чтобы порадовать мамулю?

— Чтобы порадовать — другое дело. Если ты настаиваешь, я не могу отказаться.

Мамуля щелкнула пальцами. Водитель пошел к машине и вернулся с саквояжем. На свет появился пухлый конверт, набитый лирами, — я думал, у Альберто потекут слюни. Прежде чем передать конверт сыну, она достала несколько банкнот для меня и Абзаца.

— Это мальчикам. Посмотри на них, они худые, как галки. А ты что-то ростом не вышел, надо есть хорошенько, а то не вырастешь.

— Он карлик, мама, — пояснил дядя.

— Он прежде всего красавчик, — подмигнула она мне. — Скажи-ка, любишь клубничку?

— Да, синьора, только здесь ее мало, разве что в церковном саду.

Все засмеялись, даже дядя. Абзац так просто катался в пыли! Оказалось, что ягоды, которые имелись в виду, растут не на грядках. Мамуля встала, слегка шатаясь под воздействием принятых двух бутылок валь польчевера.

— Ну, есть дела и в других местах, дом сам работать не будет. Ciao a tutti!

Махнув нам рукой с кольцом, она вернулась к машине. Я бросился открывать ей дверь, пока водитель крутил ручку стартера, заводя «зюст». Мамуля улыбнулась, нагнулась ко мне и прошептала:

— Какой галантный кавалер! Будешь в Генуе, заходи. Я уж найду, кому тобой заняться. Мамуля угощает.

Как только машина исчезла, блеснув последним бронзовым бликом, дядя обернулся к нам и протянул руку. Мы отдали ему деньги, подаренные мамулей.

А Виола тем временем витала в облаках. Она ничего мне не рассказывала, но выглядела все более рассеянной, какой-то отчужденной. Она уже не перебивала меня вопросами, на которые тут же сама и отвечала, иногда в наших разговорах даже возникали паузы. Я боялся, что опять сделал что-то не так, и старательно оборачивался каждый раз, когда мы расставались. Мы виделись все чаще, иногда по два-три раза в неделю. Мы стали неразлучны. Меня поражало, что она так легко, без спросу уходит из дома, но на вилле на нее не обращали внимания. Отец маниакально занимался управлением поместья, ситуация осложнялась надвигающейся засухой. Он смотрел какие-то темные метеорологические выкладки, каждый день направлял запросы в Геную, даже вспоминал древние ритуалы вызова дождя, а ведь сам всегда высмеивал крестьянские суеверия! Мать же Виолы всю жизнь была занята тем, что фиксировала, отслеживала и оценивала продвижение рода Орсини на шахматной доске главных семей Италии. Стефано, ставший теперь старшим сыном, был одной из ее пешек. Он разъезжал по стране, останавливался погостить в «дружественных семьях», встречался с «важными людьми», ведь война — это не навсегда и надо думать о том, что будет дальше. Франческо, младший, учился в семинарии в Риме. Все эти люди скорее отсутствовали, чем присутствовали, и Виола передвигалась как заблагорассудится. Единственное, чего она боялась, — это что ее застанут врасплох в библиотеке, отцовской вотчине.

Однако книги продолжали поступать. И вместе с ними ширилась вселенная. Впервые в жизни, когда я ваял, я ловил себя на смутной мысли, что у меня есть предшественники и каждый мой жест — не сирота. Он отполирован тысячами других, работавших до меня, и будет еще совершенствоваться тысячами идущих следом. Каждый удар молотка по резцу пришел издалека и будет звучать еще долго. Я пытался объяснить это Абзацу. Он вытаращился на меня и сказал, что я, видимо, попробовал ягоды красавки.

Перемена настроения у Виолы сначала смущала меня, потом стала пугать. Ради отпущения своих неведомых грехов я в конце лета согласился лечь на могилу. Она как будто удивилась и засмеялась так же беззаботно, как раньше. Она отыскала нам две соседние могилы, достаточно близкие, чтобы можно было держаться за руки. Я еле заставил себя лечь, охваченный суевериями, иррациональными страхами — а вдруг я так накликаю собственную смерть? Потом меня поглотило небо и кипарисы, похожие на кисти, брошенные в звездную лазурь. Рука Виолы уютно устроилась в моей. Я периодически выпускал ее ради того, чтобы снова с удовольствием отыскать.

— Страшно? — спросила меня подруга после долгой паузы.

— Нет. С тобой мне не страшно.

— Точно не страшно?

— Да.

— И отлично. Потому что ты держишь не мою руку.

Я завопил и вскочил с могилы. Виола хохотала до слез.

— Очень смешно! Разве нельзя просто радоваться тому, что мы вместе, быть как все? Зачем вести себя так странно?

Слезы продолжали течь по ее щекам, но Виола больше не смеялась.

— Что с тобой? Прости, я не хотел, это правда было очень смешно! Ты видела, как я подпрыгнул? Вот я дурак! Ты меня подловила!

Она несколько раз глубоко вдохнула и подняла руку.

— Ты тут ни при чем. Дело во мне.

— Как это?

Она вытерла глаза тыльной стороной рукава и села на могиле, обхватив колени руками.

— У тебя нет мечты, Мимо?

— Отец сказал: что мечтать без толку? Мечты не сбываются, поэтому их и называют мечтами.

— Но ты ведь о чем-то мечтаешь?

— Да. Я бы хотел, чтобы отец вернулся с войны. Вот это моя заветная мечта.

— А еще?

— Стать великим скульптором.

— Разве это не осуществимо?

— Посмотри на меня. Я работаю на мужика, который пьет. Сплю на соломе. У меня никогда не было денег. Большинство людей вообще не может смотреть на меня без смеха.

— Но у тебя дар.

— Откуда тебе знать?

— Дон Ансельмо сказал это моему брату Франческо. Это ты выполняешь в мастерской всю работу, и он в курсе.

— Как?

— Витторио говорит всем.

— Ну и болтун этот Витторио.

— Дон Ансельмо говорит, что ты очень одарен. Что ты маленький самородок.

Ну вот, меня впервые похвалили, назвали самородком, и надо же было добавить слово «маленький»!

— У меня планы на твой счет, Мимо. Мне хочется, чтобы ты сотворил что-нибудь прекрасное, как Фра Анджелико. Или Микеланджело, раз уж ты носишь его имя. Мне хочется, чтобы твое имя стало известно всем.

— А у тебя есть мечта?

— Я хочу учиться.

— Учиться? Да зачем?

Виола достала из кармана листок бумаги и протянула его мне, она как будто весь вечер ждала этого вопроса.

Статья до сих пор лежит у меня в чемодане, под окном, между страницами не вышедшего номера FMR. Бумага пожелтела, я давно не брал ее в руки, возможно, она рассыплется в прах от первого прикосновения. Это статья из «Ла Стампа» от десятого августа 1918 года. Накануне Габриэле Д’Аннунцио довел 87-ю эскадрилью с названием «Серениссима» до Вены. Невероятный по тем временам перелет длиной более тысячи километров и продолжительностью семь часов десять минут застал австрийцев врасплох. Вместо того чтобы бомбить город, Д’Аннунцио разбросал листовки, призывающие его жителей капитулировать: «Мы, итальянцы, не воюем с детьми, стариками, женщинами. Мы ведем войну, против вашего правительства, врага национальных свобод, вашего слепого, упрямого, жестокого правительства, которое не способно дать вам ни мира, ни хлеба и питает вас ненавистью и иллюзиями».

Д’Аннунцио был поэтом и авантюристом, но не пилотом. Тому, что он благополучно долетел до цели и вернулся живым, он обязан великому летчику Натале Палли. Через несколько месяцев Натале Палли заснет в снегах на склоне горы Мон-Пурри после аварийной посадки и попытки спуститься в долину пешком. И уже не проснется. Он войдет в легендарную когорту тех, кто первым вырвался из тисков земного притяжения. Виола просто хотела сделать то же самое.

С раннего детства Виола хотела летать.

— Ты хочешь летать?

— Да.

— На крыльях?

— Да.

— Я никогда в жизни не видел самолета. Я никогда не видел, чтобы человек летал. С чего ты думаешь начать?

— Я собираюсь учиться.

— Родителям говорила?

— Да.

— И они согласны?

— Нет.

Виола вызывала у меня досаду. Странные облака усеивали небо, их призрачные тени как пальцы шарили по кладбищу.

— Ну и как ты полетишь, если надо учиться, а родители не хотят?

— Мои родители старые люди. Я не возраст имею в виду. Они из другого мира. Они не понимают, что завтра все мы будем летать на самолетах так же легко, как сегодня ездим на лошадях. Что женщины будут носить усы, а мужчины — украшения. Мир моих родителей мертв. Ты вот боишься ходячих мертвецов — тебе стоило бы бояться их. Человек мертв, но продолжает ходить, потому что никто не сказал ему, что он умер. Вот почему этот мир опасен. Он рухнет и погребет под своими обломками других.

— Ты не хочешь уйти куда-нибудь? Тучи какие-то странные.

— Это не тучи, это высококучевые облака. Я не буду убеждать родителей отпустить меня в университет: мольбами их не возьмешь. «Я вот не училась, — сказала мне мама, — и посмотри, где я сегодня». Она родилась баронессой, а закончила жизнь маркизой. Вот такие высокие мечты. Нет, я должна им показать. Доказать, что я серьезно. Я хочу летать сейчас. Во всяком случае, как можно скорее.

— Как?

— Я занимаюсь этим уже два года. Я прочитала все, что смогла найти, посмотрела первые наброски Леонардо и думаю, можно сделать что-то вроде крыла. Нет нужды улетать далеко. Главное — продержаться метров сто, двести. Тогда все заткнутся. Обо мне узнают. Меня допустят к учебе в мужскую школу.

— А нельзя ли выбрать что-то другое? Попроще? Ты и так уже путешествуешь во времени, можешь обратиться в медведя, и тебе все мало?

— Это одно и то же. Все связано.

— Я не понимаю.

— Мне просто нужно, чтобы ты мне помог. Поймешь потом.

— Я скульптор, Виола. Я бы помог тебе, но…

— Ты говорил, что Витторио работает с деревом? Мое крыло будет сделано из дерева и ткани.

Просто нужно найти правильный баланс между жесткостью и легкостью и спроектировать систему крепежа и балансировки. Ну, шкивы и веревки, — пояснила Виола, видя мое ошеломление. — Проект Леонардо имеет недостаток — требует сверхчеловеческой силы. Странно, что такой проект создал человек, разбиравшийся в анатомии. Наше крыло будет легче построить еще и потому, что я сама легкая. Ты ведь согласен, что я легкая, да?

— Ты очень легкая. Но вот идея твоя… совершенно безумная.

— Экспедицию Д’Аннунцио пресса тоже называла безумным полетом! Так ты со мной? Ты поможешь мне совершить полет?

— Да, — ответил я, вздохнув.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Еще раз.

— Клянусь, сказал же. Хочешь, чтобы мы плюнули, перемешали слюну и поклялись по всей форме?

— Взрослые только и делают, что лижутся, смешивают слюну! Что не мешает им предавать и резать друг друга целыми днями. Мы поступим по-другому.

Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Это одно из сильнейших потрясений в моей жизни. У нее не было груди и никогда по-настоящему не будет, но эта несуществующая грудь заполняла мою ладонь так же верно, как реальная грудь женщин, которых я узнал позже. Она тоже положила руку мне на сердце.

— Мимо Виталиани, клянешься ли ты перед Богом, если Он есть, помочь Виоле Орсини взлететь и никогда не дать ей упасть?

— Клянусь.

— И я, Виола Орсини, клянусь помочь Мимо Виталиани стать величайшим скульптором в мире, равным Микеланджело, чье имя дано ему от рождения, и никогда его не бросать.

На короткий миг мы с Виолой сравнялись ростом. Нам почти по четырнадцать. И головы точно вровень. Это продлится недолго, она это знает, я это знаю, мы это знаем — мне нравится говорить «мы». Очень скоро Виола продолжит расти и устремится в небо. Я останусь на земле. Но теперь мы долго всматриваемся друг в друга, прямо в глаза, срастаемся взглядами. Почти удивляясь этому перекрестному опылению, нашему внезапному равенству посреди кладбищенской ночи и выгоревших за день красок. На миг мне даже верится, что так будет всегда. Но уже действуют силы, заставляющие ее расти: клетки накапливаются, кости растягиваются, и молекула за молекулой Виола удаляется от меня.

Святой плачет. Он еще не совсем святой, но это деталь. Он стоит на плато, совсем не похожем на те долины, по которым он ходил раньше. То ли он устал, то ли стало легче. Он не плакал с той ночи, когда увели его лучшего друга — за кого он пошел бы на смерть. Пошел бы, да. Просто не в ту ночь, ибо он трижды отрекся от него, прежде чем пропел петух.

Его слезы капают в расщелину. И поскольку он не абы кто и поскольку друг, которого он предал, тоже не абы кто, слезы просачиваются сквозь камень, имя которого он носит — Петр, petrus, — и превращаются в чудесный источник. На этом плато, населенном одними камнями, скоро появятся люди и апельсины. Если подходить к вопросу с научной точки зрения, то следует отметить карстовую природу недр, их постоянное движение и возникновение источников в местах, где их не было прежде, но наука ничуть не умаляет чуда, она просто рассказывает о нем с доступной ей поэзией. Но итог один: без гидрографии плато невозможно понять Пьетра-д’Альба. Вода терпеливо вытачивала судьбу плато и его жителей, но если бы их спросили, зачем она нужна, они бы ответили так: «Чтобы поить людей и сеять злаки». Но правильнее было бы ответить: «Чтобы питать зависть и сеять раздор».

В Пьетра-д’Альба, как и везде, тот, кто понял воду, понял и человека.

На следующий день после нашей клятвы на кладбище я отправился на поиски Абзаца, чтобы сказать ему, что нам понадобится его помощь. В мастерской его не оказалось. Он появился только два часа спустя, разодетый в пух и прах, что означало в чистой рубашке, и в компании Анны, дочери Джордано. Абзац получил официальное разрешение сопровождать ее в этот день. Я поинтересовался куда, они оба прыснули, — конечно, откуда мне знать, я же французик. Я наскочил на Абзаца:

— А ну повтори, сам ты французик!

Мы стали мутузить друг друга и кататься по сену под нетерпеливым взглядом Анны, потом Абзац швырнул меня на тюк соломы. И они беззлобно пригласили меня с собой.

— Да куда вы собрались-то?

— На озеро, дубина.

Чудесный источник после пяти километров подземного маршрута, отмеченного несколькими выходами на поверхность, включая поилку перед нашим сараем, разливался естественным озером у нижнего, восточного края долины. Озеро принадлежало Орсини. Владетельное семейство приглашало всю деревню искупаться в нем пятнадцатого сентября. Ясный день, никаких проблем. Только вот в Италии, а тем более в Пьетра-д’Альба, ничто не бывает без проблем.

Мне так и не довелось увидеть Карузо на сцене — он умер в родном Неаполе через три года после этого эпизода. Но благодаря чуду звукозаписи, делавшей тогда первые шаги, я услышал потом, как он исполнял роль паяца, преданного женой и пытающегося скрыть свое разбитое сердце под клоунским костюмом. Vesti la giubba. Надень куртку, улыбнись, чтобы скрыть боль, и все будет хорошо.

Я поневоле задумался, был ли Леонкавалло знаком с семейством Орсини. Вдруг он тоже купался в их чертовом озере, прежде чем создать эту арию. Ridi, Pagliaccio, е ognun applaudirà. Смейся, паяц, и все будут рукоплескать.

Купание пятнадцатого сентября было потехой грустного клоуна. Швырянием муки в лицо на потеху публике. Потому что, хотя водоем с его красивой темно-зеленой поверхностью и десятиметровым берегом действительно принадлежал Орсини, его со всех сторон окружали поля Гамбале, семейства из соседней долины, их заклятых врагов.

Верные своей репутации, жители Пьетра-д’Альба наперебой придумывали причины такой вражды между двумя семьями. Вроде бы Гамбале в прошлом были издольщиками Орсини, но бессовестно их обокрали. А Орсини выращивали свои апельсины на поте и крови Гамбале. Поговаривали об измене, изнасиловании, убийстве! Причина значила мало, но соперничество существовало реально — давнее, с трудом пробивавшее прочную скальную породу здешних долин. Орсини владели озером, но не могли брать из него воду для орошения своих плантаций, потому что Гамбале не давали им пройти по своей земле. Разве что пройти к водоему по тропе через лес: тропа принадлежала Орсини. Единственным решением было бы качать воду из озера и доставлять по трубопроводу вдоль этой тропы, то есть совершенно обходным путем. Однажды Виола объяснила мне, что это «технически осуществимо, но с экономической точки зрения — глупость». Обслуживание насоса, его электропитание, крутизна склона делали операцию слишком сложной. Поэтому Орсини орошали свои сады, используя расположенные на их земле выходы чудесного источника и резервуары для сбора дождевой воды. Глупее всего было то, что семейство Гамбале, цветоводы из соседней долины, не нуждались в озере в принципе. Поля вокруг озера они даже не возделывали, а держали, просто чтобы злить этих Орсини. Последние, лишь бы не потерять лицо, в ответ устраивали ежегодное купание: на него вся деревня шествовала по тропе через лес. В такой день приспешники Гамбале с винтовками патрулировали окрестности, чтобы убедиться, что никто не посягает на их поля и жители деревни держатся в пределах десятиметровой полосы берега. Еще большее количество служащих Орсини, также вооруженных, следили за приспешниками Гамбале. Такая традиция установилась всего двадцать лет назад. Каким-то чудом дело обходилось без стычек.

Засушливое лето 1918 года разбередило рану. Родники из источника Орсини иссякли, и, несмотря на бесконечные переговоры, обе стороны не смогли прийти к соглашению. Раз уж мир воевал, то и тут вражда считалась хорошим тоном. Гамбале поклялись, что, пока они живы, ни одна капля воды Орсини не пересечет их землю. Если ветер станет приносить им влагу с озера, они посадят живую преграду из кипарисов. В отместку Орсини подговорили знатные семейства региона и объявили, что любой, кто купит цветы у Гамбале на больших рынках Генуи и Савоны, потеряет заказы у знати. Цветы гнили в сараях, апельсиновые деревья сохли на корню. Зато обе стороны не ударили лицом в грязь. А пятнадцатого сентября люди смеялись, ныряли, плескались и потихоньку тискали друг друга под водой.

Когда мы пришли, семья Орсини уже была на месте почти в полном составе. Естественно, Орсини не купались. Они благосклонно взирали на происходящее, изредка рассылая вокруг знаки приязни или немилости. Виола в узком платье бирюзового цвета держалась чуть в стороне и явно дулась. К тому времени я научился ее понимать: видимо, она не сказала мне о купании, потому что стыдилась. С высоты своих тринадцати лет — в моем случае «с высоты», конечно, относительной — мне казалось, что я многое понимаю, но я не мог угадать за комедией надвигающуюся бурю.

Я сорвался с места, на ходу сбрасывая одежду, и нырнул, не думая о необычном теле, которое носил с рождения. Здешняя вода, должно быть, точно обладала чудодейственными свойствами, потому что, войдя в нее, я стал таким же, как все. Выше воды торчала только голова, а ниже ее я был высокий, сильный, мускулистый. Несмотря на жару, вода оставалась прохладной.

Орсини наблюдали за нами из-под больших зонтов, иногда попивали вино или пробовали фрукты. Виола сидела почти на краю леса — и на краю детства, которое с каждой секундой понемножку уходило от нее. Отец ее, маркиз, был рослый мужчина, казавшийся еще выше из-за странной прически с высоким седым коком и коротко стриженными висками. Его старший сын Стефано, жирноватый парень, на котором едва сходился костюм, все время сжимал и разжимал кулаки, словно искал выход переполнявшей его силе. У него были усы, которые несколько месяцев спустя он сбреет по настоянию матери: будто бы с усами сын походил на южанина. Его черные волосы завивались кудряшками, как у девчонки, это пожизненное проклятие он пытался исправить щедрыми порциями бриолина. На семейном смотре отсутствовал только младший, Франческо, — ватиканские бдения удерживали его в шестистах километрах от родных.

Я еще не знал паяца, Лепорелло, Дон Жуана и не усвоил уроков оперы. Я не понимал, что люди смеются, чтобы спрятать слезы. Не знал мудрости, которую на свой лад пытался внушить мне Альберто: не перди выше задницы. И тут, пока я плавал рядом с одной девушкой, которая посылала мне улыбки, как раз из леса показался дядя. Мы с Абзацем приглашали дядю пойти с нами, но он отмахнулся и остался в мастерской, погрузившись в кресло и мрачные мысли. Но теперь даже издалека он выглядел довольным. Он направился к маркизу, постоянно кланяясь по мере приближения, что, должно быть, разозлило Стефано.

Последний схватил его за шкирку и потащил к отцу. Дядя что-то держал в руке. Он вручил этот предмет маркизу, бурно жестикулируя. Затем они оба сложили руки козырьком и стали вглядываться в озеро. И я, как дурак, помахал им рукой.

Стефано тут же сбежал по склону к берегу и ткнул в меня пальцем:

— Эй ты!

Я вышел из воды. Под нацеленными на меня взглядами мое выдуманное тело сжалось до размеров того, в котором я жил.

Стефано без церемоний схватил меня за ухо и потащил к отцу, восседавшему в плетеном кресле на пригорке. Я сразу узнал предмет, лежащий у него на коленях. Последняя книга, которую принесла мне Виола: позднее, но роскошное издание De historia stirpium commentarii insignes, истории растений баварского ботаника шестнадцатого века Леонхарта Фукса. Увидев изумительные иллюстрации, я просто онемел. И потому вернул издание не сразу, хотя в латыни ничего не понимал.

— Я нашел это в его вещах, — объяснил Альберто, — и сразу понял, что он стибрил книгу у вашей светлости, когда работал на крыше! В моем-то доме книг нет, и я не знаю никого, кто бы их держал.

— Так все и было, мальчик? Ты взял эту книгу у нас?

Виола сидела на краю леса, бледная как мел.

— Да, синьор.

— Ваша светлость! — поправил меня Стефано Орсини и дал мне пинка.

— Да, ваша светлость. Я не думал сделать плохого. Я хотел не украсть, а просто почитать.

Посмотреть на спектакль на берегу озера собралась вся деревня. Жгучее любопытство и запах тины. Даже Гамбале как-то придвинулись, чтобы незаметно следить за делом. Маркиз тер подбородок. Жена что-то жарко зашептала ему на ухо, но он остановил ее нетерпеливым жестом.

— Желание выйти из низкого сословия посредством знаний не предосудительно, — заметил он. — С другой стороны, присвоение чужого имущества, даже временное, наказуемо. Следовательно, содеянное должно быть наказано. — Последние слова он произнес громче, чтобы Гамбале расслышали как следует.

Супруги Орсини шепотом обсудили суровость приговора: сорок ударов дубинкой, по мнению маркизы и Стефано, или десять, по мнению маркиза. Я думаю, ему польстил мой интерес к его библиотеке. Он терпеливо собирал ее и регулярно пополнял с помощью книготорговцев со всех концов страны. По словам Виолы, сам он туда заходил лишь изредка. Но блистательные богатейшие семейства Генуи весьма серьезно относятся к размерам своей библиотеки.

Поскольку нельзя было проявить слабину при Гамбале, сошлись на двадцати ударах. На мне были только мокрые парусиновые штаны, облепившие ноги, и Стефано резко сдернул их. Виола послала мне жалкую, вымученную улыбку и отвернулась со слезами на глазах. Стефано сломал гибкую ветку, оголил ее, поплевал на руки и начал обрабатывать мне ягодицы и поясницу. К счастью, вокруг росли одни пинии, которые на розги совсем не годятся. Я вытерпел все не дрогнув, меня мучила другая, более коварная рана — сознание того, что мое тело выставлено на обозрение этого сельского Колизея, как будто оно уже не заплатило за все. Стефано нанес мне двадцать пять ударов, будто бы сбился со счета. Я не сводил глаз с дяди. Он торжествующе улыбался, по крайней мере поначалу. Потом его нижняя челюсть стала нервно дергаться. При последних ударах казалось, что бьют его самого. И вот все стихло: посткоитальная усталость. И всего-то, подумали все одновременно, надо бы побольше. Никто не двигался. Мне предстояло сделать первый шаг — уйти со сцены до того, как опустится занавес, и тогда зрители смогут с облегчением кашлять, чесаться, устраиваться поудобнее на местах вплоть до следующего акта.

Сжав челюсти, я подтянул штаны. Признаюсь, хотелось заплакать, хотя бы на секунду. Смейся, паяц, и тебе будут рукоплескать. Потом я натолкнулся взглядом на ухмылку Стефано и решил отомстить. Можно присоединиться к Гамбале, пырнуть ножом кого-нибудь из Орсини, срубить ночью их драгоценные апельсиновые деревья, отравить источник. Но Виола была права: этот мир мертв. Моя месть будет достойна двадцатого века, она будет местью современной. Я буду сидеть за одним столом с теми, кто меня отверг. Я стану с ними вровень. Если смогу, то выше. Моя месть будет не в том, чтобы убить их. Я просто посмотрю на них с улыбкой сверху вниз, как сегодня они смотрят на меня.

Не исключено, что мой жизненный путь по сути определил тот день, когда я показался в Пьетра-д’Альба с голым задом.

Одна из прекраснейших статуй всех времен — некоторые говорят, что самая прекрасная, — улыбается всем посетителям без исключения. И потому двадцать первого мая 1972 года она улыбалась Ласло Тоту, венгерскому геологу, который только пришел в Ватикан и теперь стоял перед ней. Немного странная сцена, и смотрят они друг на друга немного странно. Она как будто знает.

И его улыбка в этот день Пятидесятницы кажется все более странной, настораживает.

Трудно представить, что она была когда-то просто горой. Гора превратилась в каменоломню Польваччо. Оттуда взяли глыбу мрамора и доставили мужчине с суровым лицом, отмеченным дракой с завистливым коллегой. Человек, верный своим убеждениям, взялся за камень, чтобы высвободить скульптуру, которая в нем уже существовала. Так появилась женщина немыслимой красоты, склонившаяся над сыном — он распростерся в смертном сне у нее на коленях. Один человек, одно долото, один молот и шлифовальный камень. Так мало нужно, чтобы произвести на свет величайший шедевр итальянского Возрождения. Прекраснейшая статуя всех времен, что просто таилась в глыбе мрамора. Потом Микеланджело Буонарроти долго искал, старался изо всех сил, но больше ни в какой глыбе мрамора ничего подобного не обнаружил. Его последующие Пьеты похожи на черновые варианты первой.

Ласло все еще смотрит на «Пьету» в темноте базилики. Сегодня он хорошо одет — повод важный. Волосы до плеч приглажены, бородка причесана. Надо сказать, галстук-бабочка придает ему какой-то восторженный вид, он немного похож на поэта. Но он совсем не поэт. Он в Риме всего несколько дней. Несколько раз пытался добиться аудиенции у папы, но встретил со стороны Павла VI необъяснимую глухоту. Ласло хочет поделиться с понтификом важной информацией: он — воскресший Христос. Какой папа, достойный носить это имя, не мечтает услышать такое известие?

Он делает жест, который одни свидетели называют быстрым и внезапным, другие, наоборот, размеренно-неторопливым. Он достает из кармана кайло. Потом с криком: «lo sono il Cristo!» — бросается на статую, которая улыбается зрителям четыреста семьдесят три года подряд, скульптурную группу немыслимой красоты, и наносит ей пятнадцать ударов. Пятнадцать ударов, то есть проходит довольно долгое время, прежде чем ошеломленным свидетелям удается его обезвредить, и для этого нужно как минимум семь человек. «Пьета» Микеланджело теряет руку, нос, веко и получает множество сколов. Немногие в толпе нашли в себе силы броситься на преступника. Зато некоторые сообразили подобрать фрагменты пострадавшей статуи и унести домой. Кто-то потом одумался и прислал их назад, но большинство — нет.

Ласло Тот будет признан невменяемым и не понесет наказания, его экстрадируют, продержав два года в итальянской больнице. Дело закроют, во всяком случае для широкой публики. Но эксперты по-прежнему задаются вопросом: если человек принимает себя за Христа, то при чем тут нападение на «Пьету»? Папа проигнорировал Ласло, последний мог затаить на него обиду. Но мраморная Дева и ее мертвый сын не сделали ему ничего. Если, конечно, не считать, что перед нами творение абсолютного гения, стоящего гораздо ближе к Богу, чем когда-либо встанет Ласло Тот. Если только он не почувствовал эту нечестную конкуренцию, доказательство своего самозванства — ведь кто должен быть ближе к Богу, как не его собственный сын? — и не захотел уничтожить его.

Здесь начинается часть истории, неизвестная широкой публике. Внимание к делу постепенно ослабевает, — в конце концов, жертва сделана из камня, что тратить жизнь на чтение отчета о расследовании, особенно когда несколько высокопоставленных людей в Ватикане позвонили нескольким высокопоставленным людям в полиции и сказали, что некоторые страницы данного отчета совершенно не представляют интереса. Страницы, где говорится, что Ласло Тот не прибыл в Италию накануне, а находился в стране десять месяцев. И что он долго ездил по северу страны и посетил множество церквей вокруг Турина. Если приглядеться к маршруту его передвижений, становится понятно, что он ездил вокруг Сакры Сан-Микеле. Он как будто искал что-то, чье точное местонахождение было ему неизвестно. Как будто он тоже слышал о ней, о статуе, что вызывает такое смятение у всех, кто ее видит.

«Ватиканскую Пьету» полностью очистили и восстановили, сегодня надо ползать по ней с лупой, чтобы увидеть склейки. Теперь из-за венгерского геолога ею любуются только через бронированное стекло. Драма стала частью истории. Но наиболее осведомленные подозревают, что первоначальной целью преступника была не она. Что в своей попытке устранить все, что конкурирует с его притязаниями на божественный статус, Ласло Тот хотел расправиться с «Пьетой» Виталиани. И, не найдя ее, взялся за Микеланджело. За неимением лучшего.

Если это действительно так, если существует на земле произведение еще более божественное, чем произведение Микеланджело, то оно — мощное оружие. И люди из Ватикана, несомненно, думают: «Очень хорошо, что мы ее спрятали».

Нам с Виолой по пятнадцать. С нами Абзац и Эммануэле, им по восемнадцать. И есть еще, конечно, Гектор. Это наше время. Время юности с ее мечтами о легкости. Время расправить крылья.

Октябрь, но еще жарко. В воздухе чудится привкус соли. С моря дует либеччо, он взлетает по головокружительному откосу к стенам Пьетра-д’Альба, достигает обходной тропы, на которой мы стоим в нескольких сантиметрах от пропасти. Ночь пиратов и заговорщиков. Месяцы ночной работы, учебы, бесконечного терпения. Первый пробный полет нашего крыла. Я не позволил Виоле совершить пробный полет: слишком опасно; мы ругались в присутствии Абзаца. Последний очень волновался, наверное, боялся, что она обратится в медведицу. Но Виола не обратилась в медведицу и в конце концов уступила свое место другому. Потому что у нас есть Гектор. Смелый парень, неисправимый оптимист, всегда готовый прийти на помощь. Гектору ничто не страшно, даже прыжок с высоты в пятьдесят метров. Он под стать тем великим воздухоплавателям, что разгонят полусамолет-полуракету до скорости, в шесть раз превышающей скорость звука, и все это через неполных пятьдесят лет, в том же столетии. Всего пять десятилетий разделяют биплан Габриэле Д’Аннунцио и североамериканский ракетоплан Х-15. Век скорости! Футуристы оказались правы.

Мы обмениваемся последними взглядами и желаем Гектору удачи.

Гектор взлетает.

После моей публичной порки дупло несколько дней пустовало, а затем снова заполнилось книгами. По словам Виолы, ее отец сам никогда бы не заметил отсутствия нескольких книг в библиотеке, насчитывающей три тысячи томов. Просто нельзя было держать книги в доме у дяди. Ночью она привела меня к заброшенной хижине на западном склоне плато, посреди леса. Она двигалась странным образом, огибая зеленых лесных стражей, которые пропускали ее беспрепятственно, а меня постоянно кололи и цепляли, словно ощупывая и проверяя — кто это к ним пожаловал? Виола терпеливо возвращалась, выпутывала меня из плена — зарослей ежевики, шиповника или дикой спаржи: «Отпустите, он со мной». И мало-помалу я тоже смог свободно перемещаться в густом лесу. Я почти жалел, что мы расстались со зловещим покоем кладбища.

Хижина состояла из трех грубо сложенных каменных стен, прислоненных к скалистому выступу. Черепичная крыша была в приличном состоянии, только в одном месте упавший камень пробил дыру. Виола заткнула ее ветками и клеенкой. Здесь будет наша штаб-квартира, если встреча на кладбище окажется невозможной, и здесь я должен буду оставлять книги. И главное, здесь мы сможем встречаться, чтобы обсуждать и совершенствовать наш общий проект: полет.

Без Абзаца осуществить предприятие было бы невозможно. Мой друг открыл в сарае у дяди собственную столярную мастерскую, и дела шли отлично. Дядя не возражал, такое великодушие обеспечивалось процентом от дохода, который платил ему Абзац. Теперь я выполнял большую часть немногочисленных скульптурных заказов. Альберто меня ненавидел, я его терпеть не мог, но мы опирались друг на друга, чтобы не рухнуть. Без меня мастерской была бы крышка. Без него мне пришлось бы покинуть Пьетра-д’Альба, а Пьетра-д’Альба означала Виолу. Так что его издевательства и унижения, фразы типа «pezzo di merda» и «за что только мать назвала тебя Микеланджело» не имели никакого значения, и удержания из невыплаченной зарплаты тоже не имели значения. Пожалуй, мы даже жили по-своему счастливо, как добрая половина супружеских пар в деревне и, наверное, за ее пределами.

Когда я рассказал Абзацу о проекте Виолы, друг рассмеялся мне в лицо, как я и ожидал.

— Ты спятил? Я ни за что не стану работать на ведьму.

— Она сказала, что будет очень благодарна, если ты согласишься. Для тебя это не составит труда, ведь у тебя талант к дереву.

— Скажи ей, пусть поищет кого другого. А потом эти полеты… Честно? Было бы нам уготовано летать, Господь дал бы нам крылья, правда же?

— Я передам твой ответ Виоле. Но я ее немного знаю. Она жутко рассердится. А в последний раз, когда кто-то ее разозлил, от него нашли один ботинок! Ты сам мне рассказывал…

Абзац нервно хихикнул и тут же умолк, увидев мое серьезное лицо.

— Ты правда думаешь, что она способна сделать мне что-то плохое?

— Нет, — поспешил я его успокоить. — Конечно, нет. Но…

— Но что?

— Ну на твоем месте я бы впредь избегал леса. Просто на всякий случай. Я знаю, что ты любишь ходить туда с Анной… И еще, мне кажется, лучше тебе не выходить на улицу в темноте. Или одному. Если тебе действительно нужно, предупреди кого-нибудь, куда идешь. На всякий случай. Вообще-то ты ничем не рискуешь. Простая предосторожность. Сейчас я как раз увижу Виолу. Я попытаюсь объяснить ей, что на самом деле ты не виноват, просто не хочешь работать с ведьмой.

— Погоди! Ладно, ладно, зря ты так все воспринимаешь. Я помогу тебе. Только вы оплатите древесину. И как хотите, но Эммануэле тоже примем в дело.

Мы решили встречаться раз в неделю в хижине. Абзац, поначалу державшийся настороженно, вскоре так полюбил Виолу, что через месяц признался, что сомневается в истории с медведицей. «Она же такая худенькая, легкая, как в ней уместится медведица?» Я-то хорошо знал Виолу и понимал, что в ней уместится не одна медведица, а целый зверинец, цирк шапито, пороховой склад, самолеты, океаны и горы. Виола была демиургом, она распоряжалась нашими жизнями, организуя их по собственному усмотрению, щелчком пальцев или улыбкой.

Виола отвечала за теорию, я — за чертежи, Абзац и Эммануэле — за практическое их воплощение. Наше первое крыло прошло этапы чертежей и масштабных моделей. Знания Виолы, которой было почти пятнадцать лет, изумляли нас. Помимо итальянского, она говорила на немецком и английском языках. Она рассказала нам, что исчерпала возможности нескольких наставников и напугала родителей, потребовав более квалифицированных учителей. В Пьетра-д’Альба квалифицированных преподавателей не было, и Виола хотела отправиться в университет. Ради этого мы и вступили в заговор. Виола глотала все научные книги, какие находила, иногда беседовала сама с собой, заходила в тупик и злилась, когда одна из моделей не взлетала. Она до дыр зачитала книгу Отто Лилиенталя «Der Vogelflug als Grundlage der Fliegekunst» о влиянии полета птиц на конструкцию летательных аппаратов. В 1830-х годах Лилиенталю не раз удавалось планировать на протяжении нескольких сотен метров. Эта идея нас очень воодушевляла, пока Виола не сообщила нам, что в конце концов он таким образом разбился насмерть. Она заверила нас, что с ней ничего подобного не случится: она-де нашла у крыла Лилиенталя слабое место: подъемная сила уменьшалась из-за расположенного посредине отверстия для пилота. Таким образом, наше крыло представляло собой гибрид крыла да Винчи и Лилиенталя: максимальная подъемная сила без нарушения структурной целостности, при этом маневры задавались движениями тела пилота и не требовали большой физической силы. Крыло должно быть легким и жестким. Абзацу предстояло найти решения. После каждой встречи в хижине Виола возвращалась в свой мир, а мы — в свой.

И вот после почти года упорной работы, в ночь полнолуния мы могли созерцать результаты наших усилий.

Война окончена!

Однажды осенним вечером Эммануэле, размахивая руками, влетел в мастерскую. Он обежал все дома в деревне, побывал на вилле Орсини, мы были последними на его пути. Абзацу на этот раз не пришлось переводить его тарабарщину.

Война окончена!

Дядю Альберто эта весть как будто и не обрадовала. Я было высказал предположение, что теперь дела наладятся, но он ответил:

— Вот вернутся все эти парни с фронта и начнут искать работу! Если кто еще способен работать! Кому тогда будет дело, есть ли работа у нас? И кто будет заказывать каменные работы, если едва хватает на жратву?

Дядя Альберто в тот день оказался на редкость проницателен. Но нам было все равно, и мы побежали в деревню, несмотря на ноябрьский холод, чтобы танцевать, горланить на площади и петь, петь, что теперь с войной покончено, потому что все в это верили.

За несколько месяцев до нашего первого полета, в разгар лета 1919 года, население разбудили крики. Огромное пламя разгоралось недалеко от виллы Орсини. Мы с Абзацем быстро оделись и побежали туда. В полях горели апельсиновые деревья, перед воротами поместья собралась толпа. Стены и ворота были забросаны навозом. Мы не сразу разобрались, что происходит: несколько бракчианти, поденщиков, увлекли за собой местных крестьян и подбили их выступить против своего работодателя. До нас доходили вести о каких-то бунтах, случавшихся там и сям, но теперь глухая ярость измученных людей захватила и наши веси. Сельскохозяйственные рабочие требовали раздела земель и повышения заработной платы. На них с порога виллы недобро поглядывали маркиз и его сын Стефано с ружьем в каждой руке, готовые сразиться с социалистическим угаром. Им удавалось сдержать толпу, хотя та без труда смела бы их, если бы не атавизм, ярмо подчинения сильным мира сего. За мужчинами стояла маркиза, очень величественная, но смертельно бледная. Рядом с ней Виола, заложив руки за спину, с любопытством смотрела на происходящее, красные сполохи от горящих апельсиновых деревьев ложились ей на лицо. Люди хмелели от гари и странного запаха вяленой цедры.

Хотели позвонить мэру, но он смылся, чтобы не вставать на чью-либо сторону. В два часа ночи из-за дома выехал всадник и во весь опор устремился в сторону Генуи. Тем временем бунтовщики обсуждали свои требования с маркизом и Стефано. Первый соглашался немного повысить расценки, второй кричал всем, кто слушал, что семья не уступит ни лиры и что он отправит в ад любого, кто выступит против него. Стороны обзывали друг друга: одна — тыловыми крысами и капиталистами, а другая — большевистской заразой. Перед рассветом пыл немного утих: революция штука утомительная, нужно было поспать. Рано утром переговоры возобновились. Сгорело около пятидесяти деревьев, и изумленные жители деревни открыли для себя неведомый цвет — пепельно-серый. Прибыли Гамбале, отец Артуро и двое его сыновей и предложили себя в качестве переговорщиков. Стефано Орсини передал им, что скорее сдохнет, чем будет беседовать с Гамбале. Старший, Орацио, вышел вперед и сказал, что с радостью поможет ему в этом деле. Переговоры прервала возникшая на горизонте пыльная туча.

Я как раз вернулся после недолгого отдыха и находился на месте. С момента приезда сюда я считал Пьетра-д’Альба призрачным раем, где, конечно, устраивают публичные порки, но в целом люди защищены от потрясений, разрывающих на части планету. В то утро я осознал ошибку. В конце концов, мы с матерью были не так далеки друг от друга, как мне казалось. Из наших окон был виден один и тот же пожар.

Облако пыли растянулось, появилась колонна примерно из десяти транспортных средств, все они были моторизованные. При виде их Гамбале испарились. Колонна свернула на дорогу, ведущую к вилле Орсини, и устремилась навстречу толпе. Первая машина смела бунтовщика, который пытался преградить ей путь. Он скатился на обочину и больше не встал. Из машин выпрыгивали мужчины, некоторые в темных рубашках: одна из первых squadre d’azione, штурмовых бригад, состоящих из фашистов, сумасшедших, ветеранов, всех тех, кто считал, что у них украли победу, и кто потом установит в Италии царство террора. Стефано в последние два года поработал на славу. Он обладал одним несомненным талантом: умел дружить с нужными людьми.

Сквадристы вклинились в толпу протестующих как штык. Крики возобновились, раздались выстрелы. Я не остался смотреть, что будет дальше. На следующий день в деревне поползли слухи о восьми погибших, все они были поденщиками. Тела их так и не нашли. Кто-то шепотом предположил, что их отвезли в лес и скормили какому-то медведю. Абзац снова стал странно смотреть на Виолу, но через несколько дней это прошло. Мэр выступил с публичной речью. С сожалением отметил недавние прискорбные инциденты, а ведь мир едва вышел из страшной варварской бойни. «Война, — призвал собравшихся глава администрации, — должна хотя бы привить нам достоинство и любовь к прямоте. Будет проведено тщательно расследование, справедливость восторжествует».

Война окончена! Война окончена!

Расследование проводить не стали.

Нам с Виолой по пятнадцать лет. Рядом с нами восемнадцатилетние Абзац и Эммануэле. И, конечно же, Гектор. Он сейчас отправится в полет — храбрый, бравый Гектор, с его широкой чуть глуповатой улыбкой. Вот он взлетел, набрал скорость, подстегиваемый нашими радостными криками. Потом крыло дрогнуло, резко нырнуло и опрокинулось. Гектор рухнул в парусину и запутался в ремнях. Мы кричали ему: «Выравнивай! Снимай крен!» — но все было напрасно. Гектор оставался глух, а Виола, как хороший инженер, уже понимала, что ее крыло не работает.

Мы нашли тело только назавтра. К счастью, это было воскресенье, единственное время на неделе, когда Виола могла присоединиться к нам днем, потому что никто не обращал на нее никакого внимания. Ее отец объезжал имение, мать писала письма. Стефано плел свои интриги в каком-нибудь городе, агитировал таких же бешеных, как он сам. Никто не знал, на что или на кого он так злится. Стефано родился в ярости.

Крыло обнаружилось в лесу под деревней, расколотое на три части, с изодранной обшивкой. Гектор лежал, раскинув руки, в запахе перегноя и грибов. Зрелище было не из приятных. Череп раскололся от удара о камень. Где-то вдали заиграл духовой оркестр. Музыканты репетировали выступление к первой годовщине окончания войны, и это напоминало нежданную панихиду по погибшему товарищу. Гектору, пятому члену нашей группы. Грустно было видеть его таким, пусть даже одной из его особенностей, помимо непреклонной храбрости, было бессмертие. Мы создали Гектора, имитируя вес и баланс человеческого тела. Его добродушная тыквенная башка, украденная Виолой из семейного подвала, несколько недель следила за нашей работой из угла сарая. Его тело было сделано из старой одежды и сколоченных дощечек.

— Год работы впустую, — сетовал Абзац.

С непонятным мне энтузиазмом Виола заявила, что величайшие эксперименты всегда начинались с провалов.

— Поэтому нам надо брать пример с Гектора, — сказала она. — Поменять тыкву и начать все заново.

Дядя как в воду глядел: в первые месяцы 1920 года мы работали мало. Народы-победители как стервятники дрались за падаль побежденных. Враждебные стычки прошлого года распространялась как чума по всей стране, точно повторяя схему, развернувшуюся на моих глазах: требования справедливости, потом беспощадные расправы со стороны групп, связанных с Fasci italiani di Battletimento, членами Итальянского союза борьбы, созданного в Милане каким-то бывшим социалистом. Мы с Виолой виделись почти каждую ночь, практически под носом у ее родных. Когда однажды вечером мать застала ее в саду идущей на кладбище, Виола притворилась сомнамбулой.

Орсини поначалу казались мне немного наивными, пережитком другой эпохи, но Виола меня поправила. Они были опасны. Я так и не понял, ненавидела ли она своих родных или чувствовала себя среди них чужой. Как часто бывает у сильных мира сего, за некоторой комичностью представителей семейства Орсини скрывались бурные темные страсти. Виола спокойно рассказала мне об одном примечательном эпизоде, который очень любила их прислуга. Однажды ее отец вошел в какую-то комнату, куда обычно не заглядывал, и обнаружил там садовника, обхаживающего маркизу. Виола описала мне сцену в деталях: мать, склонившаяся над шахматным столиком, с задранной до талии юбкой, и сзади садовник в спущенных до щиколоток штанах, вымазанных землей. Увидев маркиза, оба остолбенели. Последний приветливо улыбнулся и просто сказал: «Ах вот вы где, Дамиано. Когда закончите, пожалуйста, приходите в апельсиновую рощу. На некоторых деревьях, кажется, есть признаки сажистой плесени».

Беспечность маркиза быстро стала известна во всем поместье. Вечером в таверне уже разыгрывали сцену в виде арлекинады. Садовник, выпив несколько рюмок, не заставил себя долго упрашивать и сыграл свою роль на бис, используя вместо маркизы стол. Все сошлись во мнении, что случай — просто обхохочешься.

Неделю спустя заиндевевший Дамиано висел на апельсиновом дереве при въезде в поместье — так, чтобы лучше было видно с дороги. В кармане у него лежало письмо, объясняющее поступок проблемами с деньгами, и какая разница, что садовник не умел писать. В том-то и был основной смысл.

— Никогда не доверяй Орсини, — предупредила меня Виола.

— Даже тебе?

— Нет, мне ты можешь доверять всецело. Ты веришь мне? Отвечай!

— Конечно, верю.

— Значит, ты ничего не понял из того, что я сказала.

Год тянулся долго: редкие заказы в мастерской, ночи на могилах, где мертвецы упорно отказывались с нами разговаривать, и упорное сооружение нового крыла. На кладбище Виола теперь ложилась только на могилу юного Томмазо Бальди, она верила, что однажды он нашепчет ей про вход в подземное царство, по которому он блуждал со своей флейтой. Иногда ей удавалось уговорить и меня. Там мы были ближе всего друг к другу: тесно прижавшись и удерживаясь на каменном плоту, плывшем сквозь ночь, Виола иногда засыпала. Когда она спала рядом, я почти не боялся мести покойников.

Хижина в лесу по-прежнему служила нам мастерской. Виола придумала альтернативное крыло, Абзац изобрел новый способ гнуть цельные куски дерева. Гектор совершил еще два экспериментальных полета, разбился и тут же воскрес. Эммануэле иногда засыпал где-нибудь в углу хижины со счастливой улыбкой на губах, умаявшись целый день бегать за почтальоном, тем более что теперь старик Анджело доверял ему все больше почты.

В тот год Виола внезапно вытянулась и вскоре переросла меня на две головы. Абзац совершенно забыл про свои страхи и медвежью тему, но заметил, что на балконе у нее как-то пустовато, особенно по сравнению с Анной Джордано. Виола ответила — это ее точные слова, я их до сих пор помню, — что от такого балкона одни неприятности и его неизбежное грядущее обрушение — еще не самое страшное. Абзац спросил, почему она не может говорить как все.

У Виолы действительно не было груди, но отрочество с его угловатостью осталось позади. Наступил этап полировки, чуть ли не самый важный в скульптуре. Ее локти и колени больше не торчали, когда она в задумчивости сидела в хижине. Ее жесты приобрели поэтическую плавность. Но перепады настроения, наоборот, казались резкими и крутыми, как горы. Она требовала, выходила из себя, улещивала, распекала, умоляла. Могла вымотать кого угодно.

Летом 1920 года Виола вдруг помрачнела. Теперь мы с близнецами составляли неразлучную группу. Виоле, к моей великой досаде, удавалось даже понимать Эммануэле. Мы как могли пытались отвлечь ее, развеселить, но тщетно. Однажды вечером она соизволила объяснить нам:

— Мне почти шестнадцать. И я до сих пор не полетела. Мне уже не стать Марией Кюри.

— И что с того? Ты — это ты, ты — Виола, и это гораздо лучше.

Виола возвела глаза к небу и вышла, не удосужившись закрыть дверь хижины, а мы остались гадать о загадочных достоинствах неведомого «марикюри».

Финансовое положение мастерской ухудшалось. Трижды дяде удавалось выцыганить у матери деньги слезными посланиями, затем поток иссяк. В те дни, когда мы могли рассчитывать только на щедрость местных крестьян, или довольствоваться тем, что потихоньку крали у них с огородов, или ждать, не свалится ли аванс за какой-нибудь срочный заказ, Альберто с решительным видом брался за инструменты и объявлял, что приступает к работе. Большой, настоящей. Он вставал перед блоком каррарского мрамора, который хранил про запас и отказывался продавать, хотя генуэзские скульпторы не раз предлагали, потому что в этих мраморных прожилках таился шедевр — его шедевр, божился дядя. Он с решительным видом ходил вокруг камня, ходил, ходил — целый день. С каждым кругом дядины плечи чуть сникали, он откупоривал бутылку и дальше чертил круги, попивая из горла. Он что-то бурчал себе под нос, бросая приглушенные проклятия, а однажды, когда я зашел в мастерскую вынести пустые бутылки, мне даже показалось, что он упомянул про старую шлюху.

— Чего смотришь?! — крикнул он, заметив меня. — Ты-то чем лучше других? Тем, что зовешься Микеланджело и ваяешь немного похоже?

Я едва увернулся от бутылки, которую он бросил в меня. Внутри оставалось немного вина — признак того, что он действительно сердится. Бутылка разбилась о дельфина, начатого и брошенного дядей месяц назад, — заказ от дона Ансельмо, который мой дядя решил не выполнять. В глубине души Альберто был яростным антиклерикалом, потому что священник из его родного прихода Святого Луки в Генуе всю юность говорил ему, что его мать блудница, нечестивица и проклята Богом. Возможно, именно так начались его душевые мучения и внутренний разлад. Разум постоянно пытался примирить два образа матери: женщины, которую он глубоко чтил, и той, кем дразнили его в лицо другие дети, а также попрекали светские и религиозные власти. Мамуля или шлюха, шлюха или мамуля. И между этими крайностями наступали минуты усталости или мудрости, и Альберто поневоле думал, в конце концов, какая разница, бывает мамуля-шлюха, и тогда он ваял или шел в ближайший бордель и там обращался с девками как с королевами.

Вдруг он замер на месте, потом бросился к шкафчику, где хранил свои бумаги, и протянул мне чернильницу:

— Вот, пиши: «Мамуля, скоро зима, мы в мастерской немного оголодали, особенно из-за этих двух пиявок. Ты представить себе не можешь, сколько жрет карлик, непонятно, куда все девается. Вот, значит, я прошу тебя еще немного мне помочь, это в последний раз, точно, потому что тысяча девятьсот двадцать первый год будет хорошим, я прямо чувствую. Я снова возьмусь за работу. У меня есть хороший кусок мрамора из Каррары, и я задумал кое-что, может, сделаю Ромула и Рема, надо все обдумать. Но чтобы думать, надо нормально жрать! Ты, уж пожалуйста, не жадничай, как старая сука, разожми чуть-чуть свои ведьмины когти, тебе-то бабок хватит с лихвой до конца твоих дней! Кому, как не мне, знать, каким местом ты их заработала! Я же отсиживался в соседней комнате, и, если ты не забыла, это я делал уборку между двумя заходами. Твой любящий сын».

Две недели спустя пришло письмо — с неизвестного нам адреса.

Дорогой господин Суссо.

С прискорбием сообщаю о смерти Вашей матери, синьоры Аннунциаты Суссо, скончавшейся внезапно на шестьдесят третьем году жизни, 21 сентября 1920 года. Призываю Вас срочно связаться с нашей нотариальной конторой, чтобы как можно скорее оформить наследование покойной, бывшей владелицы заведения Il Bel Mondo, которая назначила Вас своим единственным наследником.

Мамулю переехал трамвай, когда она на рассвете возвращалась из заведения. Почти разрезанная пополам, она обагрила своей кровью улицы, которым и так уже много отдала. Дядя, растерянно таращась, вдруг сказал мне дрожащим голосом:

— Хоть бы мое письмо пришло уже после ее смерти и она его не прочла. Я не хотел обращаться к ней так грубо. Мамуля же была добрая…

Этот вопрос занимал его до конца дней, так что для занятий скульптурой времени уже не находилось.

На следующий день Альберто уехал в Геную. В тот же вечер Виола ворвалась в сарай посреди леса в страшном возбуждении. «Мы идем по ложному пути», — объявила она. Вес был и всегда будет нашим врагом в случае построения машины, зависящей исключительно от воздушных потоков и человеческой силы. Ее нового кумира звали Фаусто Веранцио, он был вполне ей под стать, такой же всезнайка. В 1616 году он спроектировал Homo Volans, примитивный парашют, картинки которого она показала нам. Во всеоружии свежеобретенных знаний я напомнил ей, что и да Винчи конструировал подобную машину. Она парировала, что у машины старика Леонардо тоже явные проблемы с весом, поскольку даже если она полетит, то наверняка раздавит пилота при приземлении, когда рухнет на него всеми своими восьмьюдесятью килограммами. Насколько я знаю, Виола единственная могла критиковать величайшего гения Возрождения без всякого высокомерия. Насколько я знаю, она вообще была единственной, кто осмеливался его критиковать.

Виола решила скрестить концепцию Ното Volans с крылом Лилиенталя, причем немедленно. В подвалах виллы Орсини лежала масса рулонов ткани, приобретенной когда-то для обивки диванов и пошива одежды, но затем забытой, так как мода переменилась. Мать близнецов, которая благосклонно относилась ко всему, что удерживало сыновей от посещения таверны, одолжила нам старую швейную машинку. Парус, спроектированный Виолой, был чем-то средним между кругом и прямоугольником и управлялся системой тросов и блоков. Он складывался и должен был весить не более десяти килограммов. За сорок лет до остального человечества моя подруга Виола создала прототип параплана.

Неделю мы перетаскивали по ночам рулоны ткани. И поскольку работы в мастерской не было, целыми днями раскраивали и собирали лоскуты. Виола подгоняла нас, как будто куда-то опаздывала. Затем, где-то в середине октября, внезапно перестал приходить Абзац. У него все время возникали какие-то препятствия, я глотал его оправдания не моргнув глазом, пока однажды вечером, едва он явился, Виола не схватила его за шкирку и не прижала к стене, хотя он был на голову выше ее.

— Мы потеряли неделю работы! Так что придумай в свое оправдание что-нибудь получше.

Абзац выложил начистоту: Анна Джордано ревновала. Виола вошла в положение и сказала ему назавтра привезти подругу, что он и сделал. Анна оценивающе осмотрела Виолу, Виола поглядела на Анну. Виоле стало ясно, что Анна — славная краснощекая девчонка, так и брызжущая жизнелюбием. Анна, чье роскошное декольте привлекало невольные взгляды Эммануэле, Абзаца и даже мои, сочла, что Виола ей не конкурент, — если бы не длинные волосы и огромные глаза, ту можно было принять за парня. Поэтому, увидев наши кривые-косые швы, Анна предложила помочь с изготовлением паруса и влилась в наши ряды.

Начался ноябрь, а дядя так и не вернулся в мастерскую. Я получил письмо от матери, она сообщала, что снова вышла замуж: «Он постарше меня, но добрый и не обижает». С недавних пор она жила в Бретани. Ее письма всегда вызывали у меня одновременно радость и печаль, к которым все чаще примешивалось глухое раздражение. Досада на ее ошибки во французском, на мелкотравчатые мечты, на ту социальную среду, в которой продолжало существовать мое тело и от которой все дальше уходил настоящий Мимо. Виола необоримо утягивала меня в свой мир, к своей страстной жизни, где до звезд можно было почти достать рукой.

Однажды вечером я вернулся с кладбища, где Виола полежала в семейном склепе, надеясь так увеличить шансы общения с умершими, и увидел в окне ее спальни красный огонек. Но ведь мы только что расстались. Я немедленно вышел из дома и обнаружил в нашем дупле конверт, перевязанный зеленой лентой. Веленевая бумага с изысканным орнаментом, мое имя написано зелеными чернилами. Внутри только несколько слов: «Завтра в полдень у Дуба висельников».

Днем я видел Виолу только в воскресенье, а завтра — четверг. Я не спал всю ночь и вышел задолго до срока. И очень удачно, потому что по пути мне повстречался дон Ансельмо, который возвращался в церковь, благословив новую апельсиновую плантацию Орсини.

— А, Микеланджело, я как раз хотел с тобой поговорить. Кажется, твой дядя так и не вернулся из Генуи.

— Нет, падре.

— У тебя талант, ты знаешь. Необычный талант.

Я кусал губы, боясь опоздать.

— Спасибо.

— Что ты намерен делать? Работа у Альберто — пустая трата времени.

— Я не знаю. Мне здесь хорошо.

Дон Ансельмо улыбнулся, затем огляделся по сторонам.

— Да, полагаю, что здесь воистину хорошо. Всевышний уготовил место для каждого, не правда ли? И если твое место здесь, мне ли полагать иное?

К счастью, дон Ансельмо вместе со своими метафизическими раздумьями отправился в сторону деревни, а я нырнул в лес. Но направился не к западу, в сторону кладбища, а восточнее. Я прошел вдоль дальних полей Орсини, ближайших к деревне, где земля была самой скудной, затем двинулся по тропе, ведущей в лес. Дуб висельников отмечал пересечение двух больших троп и обычно служил отправной точкой для охотничьей облавы. Его длинные прямые ветви на нужной высоте действительно идеально подходили для повешения, хотя, на памяти жителей деревни, никто их для этого не использовал. Я явился на час раньше, привалился к стволу и открыл глаза через час, когда Виола коснулась моего плеча. Она смотрела на меня с ухмылкой и показывала на струйку слюны, текущую из моего открытого рта.

— Совершенно отталкивающее зрелище, — заметила она.

— Не строй из себя маркизу. Я уверен, ты сама храпишь по ночам. Ты никогда не найдешь мужа или того, кто согласится с тобой спать.

— И отлично, потому что я не ищу ни того, ни другого. Твое плохое настроение прошло? У меня есть для тебя подарок.

— Подарок? Мне?

Она нырнула прямо в лес, как и всегда, не заботясь о дорожках. Деревья, должно быть, как-то условились друг с другом, потому что позволили мне следовать за ней. Лето здесь еще держалось, цеплялось за ветки, залипало в смоле, стекавшей со стволов крупными янтарными каплями. Через десять минут небо снова появилось над головой. Мы вышли на поляну.

— Подожди меня тут, — сказала Виола. — А подарок связан с тем, что мы с тобой космические близнецы и приближается наш день рождения. Шестнадцать лет — это важно. — Она говорила, отступая к краю поляны. — Помни: главное — не двигаться.

Она исчезла, поглощенная деревьями. Прошла минута, затем пять. Я уже начал опасаться, что она бросила меня в лесу (чтобы посмотреть, например, смогу ли я найти дорогу назад), но тут раздался хруст ветвей. И вот из зарослей возникла она.

Я всего дважды в жизни терял сознание, и оба раза из-за Виолы.

Впервые, когда она вышла из семейного склепа и я принял ее за покойницу.

Во второй раз, когда она на мой день рождения обернулась медведицей.

Медведица была огромной. Даже для человека нормального роста. Шествуя на четырех лапах, она внушала ужас. Увидев меня, она остановилась, понюхала воздух и встала на дыбы. Почти три метра коричневой шерсти и мускулатуры, а на плечах платье Виолы, расползшееся в момент превращения. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга, Виола не выглядела враждебной. Потом она зевнула, раскрыв огромные желтые клыки, и тут я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, надо мной склонилась Виола в своем обычном облике.

— В жизни не видела, чтобы кто-то так часто падал в обморок. Впрочем, до встречи с тобой я вообще не видела, чтобы люди падали в обморок.

Она дала мне руку и помогла подняться. Меня всего колотило.

— Я не думала, что ты такой легковерный, — продолжала она.

Я смотрел на нее дикими глазами. Она дала мне пощечину.

— Эй! Ты же не собираешься снова шлепнуться в обморок? Неужели ты веришь, что я действительно превращаюсь в медведицу?

Платье на ней было совершенно целым. Разум начинал брать верх. До меня стало доходить, что тут какой-то трюк, но какой именно — непонятно.

— Пошли. Ступай тихонько.

На этот раз она взяла меня за руку и повела в лес. Мой глаз теперь натренировался, и я различал примятые кусты и сломанные ветки. Земля резко пошла под уклон и вдруг поднялась к устью пещеры, окруженной плотным сосняком. Несколько деревьев упали, образовав что-то вроде стены из бревен. В ноздри ударил резкий мускусный запах. У входа в пещеру стояла медведица в разорванном платье и чесалась. При нашем приближении она остановилась и снова поднялась на задние лапы. Виола бросила мою руку, кинулась к ней и уткнулась лицом в живот. Медведица подняла пасть к небу и зарычала. Земля у меня под ногами содрогнулась.

Восемьдесят два года. Все согласятся, что я прожил долгую жизнь. Мой изумительно прекрасный путь пролегал сквозь искусство, мировые столицы, музыку. Но и близко ничто не сравнилось бы с видом этой залитой солнцем девушки в лапах медведицы. Вся Виола была в этом миге.

— Знакомься, это Бьянка. Бьянка, иди поздоровайся с Мимо.

Медведица рухнула на передние лапы. Виола ткнула плечом в ее мощный круп, направив в мою сторону, а сама обошла ее и встала возле меня. Медведица потянулась носом к моему лицу, обнюхала и лизнула щеку. Потом она вернулась ко входу в пещеру и там перекатилась на спину, подставив живот солнечному лучу.

— Сядь, ты весь белый.

Наконец Виола рассказала мне всю историю. В восемь лет, гуляя по лесу, она услышала пронзительный плач. В этой самой пещере она нашла медвежонка, девочку. Неделю назад один охотник убил медведицу, наверняка это была ее мать. Рядом с Бьянкой лежал ее брат-близнец, умерший от голода.

— У медведей часто рождаются двойни, — объяснила Виола. — Вот удивятся Эммануэле и Витторио, если мы им расскажем. Но мы не расскажем. Этого не узнает никто и никогда.

Виола бросилась читать о стопоходящих все, что нашла в отцовской библиотеке. Она кормила и растила Бьянку и даже дважды за ночь сбегала из дома, чтобы убедиться, что с медвежонком все в порядке. Она утешала ее, смеялась над ее неуклюжими прыжками, потом украла у матери таблетки и лечила от какой-то лихорадки, на самом деле так и не узнав, от чего эти таблетки помогают. Каким-то чудом Бьянка выжила.

— Когда она была совсем маленькая, я нянчилась с ней и для забавы наряжала в свои старые платья. Она была моим единственным другом.

С годами Виола пыталась дистанцироваться. Если дикое животное привыкнет проводить много времени с человеком, то будет в опасности. Медведица не научится опасаться людей, не сумеет самостоятельно охотиться. Бьянке было уже восемь лет, и Виола старалась навещать ее не чаще двух-трех раз в год. В один из таких приходов в лес, тремя зимами ранее, и родилась легенда. Виола весь день играла с Бьянкой. Она нашла на дне ее берлоги одно из старых рваных платьев и надела на медведицу, чтобы посмотреть, насколько та выросла. Бьянка выглядела ужасно смешно. Виола отправилась искать круглые камни, чтобы сделать ей ожерелье, и наткнулась на охотников, один из них пытался ее поймать. Виола бросилась наутек, ни о чем не думая, и прибежала к Бьянке.

— И твоя медведица его… его…

— Она не моя медведица. Да, Бьянка убила его. И знаешь что? Я считаю, что это ничего не значит. Таков закон природы. Хищник проник на чужую территорию. Он не должен был этого делать.

На медведице даже платье было совсем другое, не как у Виолы, но охотники ничего не заметили. И я тоже дал себя провести, поддался иллюзии. Как на любом представлении фокусника, мы смотрели просто не туда.

Потом Виола приложила палец к губам, и мы молча смотрели на медведицу. Бьянка лежала с полузакрытыми глазами и посапывала. Когда горизонт порозовел, она потянулась и сунула черную морду в струю ветра. Виола подошла к ней, обвила руками ее шею — рук не хватило — и что-то прошептала на ухо. Бьянка заурчала и переваливаясь ушла сквозь деревья.

— Похоже, у нее появился кавалер, — вздохнула Виола. — Она все меньше и меньше слушает мои советы. Значит, я была хорошей матерью.

— Виола…

— Да.

— Я никогда не встречал таких, как ты.

— Спасибо, Мимо. Я тоже никогда не встречала таких, как ты.

Я откашлялся.

— Я очень тебя люблю.

— Я тоже очень тебя люблю. Я знаю, что ты пытаешься мне сказать.

Она взяла мою руку и положила ее себе на сердце, только чуть-чуть прикрытое плотью и трогательное, как холмы Тосканы.

— Мы космические близнецы. То, что связывает нас, уникально, зачем все усложнять? Меня ни в малейшей степени не интересует то, к чему обычно ведет такой разговор. Ты видел, как глупеет Витторио, когда Анна входит в комнату? Ты видел, как он пялится, когда она теребит тесемки своего корсажа? Конечно, это дело наверняка приятное, раз оно настолько оболванивает людей. Но я как раз совершенно не хочу глупеть. Мне еще многое надо совершить. И тебе тоже. Нас ждет великая судьба. Знаешь, почему я познакомила тебя с Бьянкой?

— Потому что у меня день рождения.

Она засмеялась своим неповторимым, редким смехом, запрокинув голову и слегка разведя руки, как будто собиралась взять верхнее «до».

— Нет, Мимо. Я хотела показать тебе, что нет никаких границ. Ни наверху, ни внизу. Ни больших, ни маленьких. Любая граница — фикция. Кто это понял, тот обязательно мешает тем, кто выдумывает эти границы, и еще больше тем, кто в них верит, то есть почти всем. Я знаю, что обо мне говорят в деревне. Я знаю, что даже родные считают меня странной. Мне плевать. Ты поймешь, что идешь по правильному пути, Мимо, когда все будут говорить тебе обратное.

— Но мне хочется нравиться людям.

— Конечно. Вот почему сегодня ты никто. С днем рождения.

Когда в тот вечер Абзац вернулся в мастерскую, я стоял перед драгоценным дядиным блоком мрамора, и глаза у меня горели.

— Что ты там увидел?

— Подарок на день рождения Виолы.

Он нахмурился. Перевел взгляд с мрамора на меня, с меня на мрамор и вдруг испуганно заморгал.

— О нет, нет, нет, Мимо! Дядя убьет тебя. Это же мрамор для шедевра!

— Я знаю. Я вижу его.

Выражение моего лица, должно быть, напугало Абзаца, он смотрел на меня открыв рот. Потом пожал плечами и стал пятиться, не сводя глаз с мрамора. Блок представлял собой параллелепипед со стороной метр в основании и два в высоту. Идеально для того, что я задумал. Но до двадцать второго ноября, дня рождения Виолы, оставалось всего десять дней. Я взял дядины инструменты, самые лучшие, те, к которым он вообще не позволял прикасаться, оставляя мне лишь зубила тупые или с трещинами в рукоятке, от которых оставались занозы.

И тогда я нанес первый удар, без колебаний и точно в нужное место. Абзац со стоном выдохнул. Следующие десять дней я почти не спал, всего по два-три часа за ночь. Я передал Виоле, что нездоров, и пропустил встречу в сарае, где заканчивалось сооружение нового крыла. Чтобы не вызвать подозрений, я все-таки согласился встретиться с ней однажды вечером на кладбище и тут же заснул на могиле юного флейтиста Томмазо Бальди. Я проснулся оттого, что моя подруга хохотала — я будто бы храпел так, что мертвые чуть не встали из гробов. Вернувшись в мастерскую посреди ночи, я снова взялся за работу.

Накануне дня рождения Виолы, рано утром, Эммануэле явился в мастерскую с письмом в руке, одетый в свой любимый гусарский доломан. Он вручил Абзацу письмо и подошел к статуе, которую я яростно тер шкуркой. Я полировал ее уже два дня. Мрамор покрылся кровью моих стертых ладоней и потом, капающим со лба. Эммануэле схватил меня за руку и что-то прошептал, глядя прямо в глаза. Это было самое короткое из его высказываний.

— Он говорит, что работа кончена, — объяснил Абзац.

Я сделал шаг назад, споткнулся о деревянный брусок и упал навзничь. Поднялся не сразу — загляделся на медведя, который стоял надо мной. Он выступал из глыбы мрамора на половине высоты, упираясь одной лапой о камень, словно пытаясь вырваться из массы, а другую протягивая к небу. Пасть открыта в рычании, но легкий наклон головы придавал ему менее угрожающий вид. Я проработал только верхнюю половину блока, начиная от пояса, со все возрастающей детализацией. Так что зритель, идя взглядом снизу вверх, от основания и до кончика носа морды, проделывал путь от грубой нерасчлененности к тонкой игре линий, от неподвижности к движению. Можно что угодно говорить о моей манере, но мне кажется, в этой статуе уже была какая-то Божественная искра, в этом запечатленном в мраморе генезисе, в прорыве из белизны камня в жестокий, нежный, мучительный мир, где одна одинокая душа звала другую, где Бьянка ласковым рычанием отзывалась Виоле. И если, взглянув на скульптурную часть, человек возвращался взглядом вниз, он как будто видел форму, еще не выпростанную из прозрачных глубин непроработанной половины.

Альберто не ошибся, этот мрамор был необыкновенным. Дядя убьет меня, когда узнает, что я с ним сделал. И прекрасно, потому что я хотел спать, спать, спать и не просыпаться.

Ведро холодной воды в лицо и пара пощечин поставили крест на моих планах. Абзац и Эммануэле тащили меня к лохани.

— Думаешь, теперь пора спать? Он едет!

Абзац махал у меня перед носом каким-то письмом. Я хотел снова закрыть глаза, но вторая половина ведра заставила меня икнуть и встать.

— Альберто! Он едет, черт возьми!

— Что? Когда?

— Я не знаю. В письме пишет, через несколько дней, отправлено из Генуи в начале недели. Так что, может, сегодня вечером, или завтра, или послезавтра.

А следующее утро — двадцать второго ноября 1920 года, день рождения Виолы, ее шестнадцатилетие. Вся моя работа, количество камня, которое нужно удалить, время на шлифовку — все обратным отсчетом шло от этой даты. Я планировал доставить ей скульптуру, мою первую настоящую работу, в течение дня с помощью нескольких мужчин из деревни. Любое промедление представляло собой неприемлемый риск. Хотя после удаления лишнего мрамора статуя все равно весила не менее двух тонн. Я взял Абзаца за рукав.

— Беги на виллу Орсини. Попроси поговорить с маркизом лично от имени дяди. Сообщи, что в мастерской ждет подарок для его дочери Виолы.

Абзац кивнул и рванул с места. После секундного колебания Эммануэле тоже кивнул и побежал следом. Я дотащился до мастерской, разложил по местам инструменты, как мог навел порядок. Потом встал на дороге, вглядываясь в горизонт. Близнецы вернулись через час.

— Маркиз придет завтра утром.

— Завтра утром? Но будет поздно! Альберто может явиться раньше!

— Мимо, чтобы просто поговорить с ним, нам пришлось уламывать половину прислуги. Они думали, что мы хотим учинить еще одну революцию! Когда в дверь постучали, сын даже вышел с винтовкой. Мы им сказали, что в мастерской их ждет очень ценный подарок, но у маркиза гости. Он придет завтра утром.

Я не спал всю ночь, несмотря на усталость. С самого рассвета на ногах, я всматривался в горизонт. Воздух был прозрачным, почти стеклянным. Солнце взошло, поднимая с земли легкий пар, который тут же рассеивался порывом мистраля. День будет ветреным.

Что-то маленькое сверкнуло на горизонте, исчезло в изгибе дороге и снова приблизилось в золотом мерцании. Эммануэле. Десять минут спустя он остановился передо мной, хватая ртом воздух. Он лихорадочно тыкал пальцем в сторону деревни, гримасничал, изображал руль, потом топал на месте, вращал плечами, опять гримаса, опять руль. Я побежал будить Абзаца, тот обменялся с братом несколькими словами.

— Эммануэле говорит, что Альберто на машине. Он остановился на деревенской площади, чтобы похвастаться перед всеми.

Мы стали в три пары глаз высматривать появление облака пыли — этот деревенский телеграф был особенностью Пьетра-дАльба. Длинная дорога, тянувшаяся по плато с севера на юг и пересекавшая под прямым углом ту, что вела к вилле Орсини с одной стороны и к кладбищу с другой, давала много информации тем, кто умел ее считывать. Утренняя пыль говорила о рабочих, идущих в поле. Высота пыльного столба указывала на скорость и, следовательно, на социальный статус человека, который вздымал эту пыль. Около десяти часов появилось сообщение, которого все опасались. Длинный коричневый шлейф, спускавшийся от деревни, рос и не успевал опадать. Автомобиль.

Дядя затормозил возле фермы. Он вышел из ярко-красной машины — не той, что была у покойной мамули. Он закрыл дверцу и похлопал ладонью по капоту:

— «Ансальдо» четвертой модели, четыре цилиндра в ряд, с верхним расположением распредвала. Прямо с завода, где еще два года назад собирали двигатели для самолетов. Прямо летает, разве что крыльев нет! — Он снова похлопал по блестящей краске, потом помрачнел: — Чтоб не смели тронуть своими грязными пальцами мой капот, ясно? Если хорошо попросите, покатаю.

Шикарный костюм, несмотря на все усилия портного, не мог придать ему респектабельности. Заложив большие пальцы в жилетку, дядя, насвистывая, вошел в кухню, достал старый кофейник и поставил его на огонь. Абзац куда-то исчез. Я хотел что-то сказать Альберто, удержать его, но понял, что сказать мне нечего, даже ради спасения собственной шкуры.

— Что за бардак? — воскликнул он, оглядываясь вокруг. — Я тут все поменяю. У меня теперь квартира в Генуе, там все по-другому. Я ее снимаю, люди довольны, зовут меня синьор Суссо, всё там покрасили заново. И тут так будет. Хорошо хоть не спалили дом, пока меня не было.

С чашкой в руках он направился в мастерскую. Я укрыл медведицу старым брезентом, будто бы случайно брошенным на каррарский блок. Дядя замер как вкопанный.

— Сними брезент.

— Да он пыльный, и вообще…

— Сними брезент.

Я обреченно сдернул ткань. Дядя со свистом втянул воздух. Он обошел медведя, изучил его со всех сторон, покачал головой.

— Pezzo di merda… После всего, что я для тебя сделал. Подобрал тебя, кормил… Стоило отвернуться, как ты… — Тут он начал кричать: — Ты кем себя возомнил, а? Думаешь, ты круче меня, да? Я покажу тебе, кто круче.

Он схватил молоток и бросился на скульптуру. Стыдно сказать, но я не преградил ему путь, не защитил ее. В ярости дядя промахнулся и стукнул не по медведице, а по цоколю — отлетел осколок. Он снова поднял молот.

— Синьор Суссо!

Дядя остолбенел, увидев на пороге маркиза. Его сопровождали Виола и молодой человек в сутане, в котором я узнал младшего из братьев — Франческо. За ними следовал мужчина постарше, тоже в черной сутане, но с фиолетовым поясом. Дядя опомнился, выпустил из рук молот и замер в поклоне.

— Ваша светлость, падре…

— Ваше превосходительство, — поправил маркиз негромко, обернувшись к человеку с поясом. — Монсеньор Пачелли обрадовал нас своим визитом в эти выходные вместе с Франческо, одним из наставников которого он является. Это честь для семейства Орсини.

— Это честь для меня — учить столь многообещающего студента, — ответил епископ, дружески похлопав Франческо по плечу.

Я шагнул навстречу гостям, прежде чем дядя успел открыть рот.

— Мой хозяин, присутствующий здесь, поручил мне изваять эту работу в честь семейства Орсини, по случаю дня рождения вашей дочери. Он великодушно доверил мне кусок каррарского мрамора, которым очень дорожил. Я выбрал медведя, как на вашем гербе.

Дядя в замешательстве стоял с открытым ртом. Маленькая компания приблизилась. Маркиз недоверчиво повернулся ко мне:

— Это ты сделал, мой мальчик?

— Да, ваша светлость.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, ваша светлость.

— Как Виоле. Посмотри, дорогая, что этот юноша сделал для тебя.

Виола наклонила голову. Я сразу понял, что у нее сейчас один из плохих дней.

— Очень красиво, спасибо.

Епископ водрузил на нос очки и подошел к скульптуре.

— Это чуду подобно. И к тому же скульптор так юн! Но ведь и титаны эпохи Возрождения проявляли себя рано. Совершенство форм, передача движения просто изумительны. И современность звучания… У обычного скульптора возникло бы желание представить животное целиком и проработать нижнюю часть блока. Но тем более поразителен достигнутый эффект! Браво, молодой человек! Вы пойдете далеко. И возможно, мы поможем вам в этом, как знать.

Виола медленно покачала головой, в ее грустных глазах читались слова: «Вот видишь, я же тебе говорила». Франческо смотрел на нас дружелюбно, заложив руки за спину.

— До полудня мы пришлем людей, чтобы помочь вам перевезти статую на виллу. Празднества начнутся во время обеда и продолжатся до вечера. Виола сможет полюбоваться своим подарком и выбрать, куда его установить. Естественно, синьор Суссо, ваш великодушный поступок будет вознагражден.

— Может быть, юный скульптор придет ко мне на прием? — предложила Виола. — Он действительно очень талантлив.

Маркиз поднял бровь, какое-то время изучал меня, потом быстро переглянулся с сыном. Франческо чуть заметно кивнул.

— Конечно, почему бы и нет. В конце концов, это твой праздник. Твои гости — наши гости.

Мое триумфальное вхождение на виллу Орсини состоялось двадцать второго ноября 1920 года, и пускай я попал туда с заднего крыльца, но и вхождение в рай не показалось бы мне прекрасней. Днем мы привезли статую и установили ее возле водоема, разбитого рядом с домом, прямо напротив гостиной. Гостей было множество, но из ровесников Виолы — никого. Я еще не знал, что для женщин ее круга шестнадцать лет — не повод веселиться с друзьями. Это важный политический акт.

Оробев, я укрылся на кухне. Маркиз вытащил меня оттуда.

— Ну, не стой здесь без толку, мой мальчик. Ты приглашен Виолой, так что можешь гулять где заблагорассудится.

Гулять. Обычно я шел из одной точки в другую для того, чтобы что-то доставить или забрать. Мои шаги выполняли какую-то функцию. Просто гулять было социальной привилегией, совершенно неведомым для меня искусством. Я не обладал непринужденностью всех этих мужчин, расхаживавших по лужайкам с сигарой во рту и болтавших друг с другом, пока женщины чуть поодаль что-то со смехом обсуждали под белыми зонтиками. Среди гостей выделялось несколько священников и прелатов. Они ходили склонив головы и собирали откровения, которые шептали им на ухо какой-нибудь граф или баронесса. Впервые в жизни я почувствовал себя карликом под высокими сводами виллы Орсини. Гости бросали на меня любопытные, иногда насмешливые взгляды. Возможно, они полагали, что я нанятый по случаю шут, как на пиршествах, которые изображал Веронезе[12].

Заложив руки в карманы, я ходил из комнаты в комнату, пытаясь казаться выше. Здесь доминировал зеленый цвет: обои, шторы, подхваты, тканевые чехлы для цепей люстр, кресла с бахромой — все существовало в вариациях липового, авантюрина и селадона. Наше летающее крыло, которое мы закончили двумя днями ранее и жаждали опробовать, естественно, являло собой ту же цветовую гамму. Я видел Виолу, переходящую от одной группы гостей к другой, приветствуя их с деланой благожелательностью и любезностью, но взгляд уходил в сторону, перепрыгивал с предмета на предмет, не способный ничем заинтересоваться надолго. Ей было безмерно скучно: вокруг были одни живые, и, значит, они не могли сказать ничего интересного.

Слуги сновали по залам беспрестанно, разнося бокалы шампанского на подносах, — мне не предлагали. В углу гостиной я наткнулся на Стефано. Он был в компании бритоголового мужчины, одетого в чуть старомодный костюм, что-то вроде униформы альпийского стрелка.

— А, попался, Гулливер! — воскликнул он. — Сначала крадешь у нас книги, потом делаешь статую для сестры и пролезаешь к нам в дом. Надо признать, ты ловкий проныра. Люблю находчивых парней.

Я смотрел на него не отвечая, раздираемый страхом и ненавистью. Стефано наклонился ко мне и ухватил толстыми пальцами за подбородок:

— Только не забывай, что мы все видели твою задницу, понял?

Виола внезапно появилась рядом со мной и оттолкнула брата:

— Оставь его в покое!

Она повела меня сквозь толпу, обхватив рукав моей рубашки. По мере нашего продвижения комнаты пустели, потом показался будуар с закрытыми ставнями, повеяло затхлостью. Наконец мы проникли в библиотеку, и я замер в восхищении перед книжными полками. Мудрость пахла кожей и дубом. Посреди комнаты в восьмиугольной оправе красовался старинный глобус, исписанный латынью. Я хотел рассмотреть его поближе, но Виола снова схватила меня за руку и потянула к стене. Деревянная панель повернулась вокруг своей оси. Мы попали в коридоры для персонала, в мир, далекий от светского мира, по которому, пригнувшись, бегали только те, кто был создан для услужения или верил в это. Иногда они там же и размножались, где-нибудь в углу под лестницей, в потных судорожных объятиях, пока хозяева спали. Виола прижала меня к стене, пристально посмотрела в глаза, а потом прильнула к моей груди. Не было ни окон, ни малейшего отверстия. Сероватый свет шел неизвестно откуда и спасал ее лицо от всепоглощающего мрака.

— Спасибо за медведя, Мимо. Это лучший подарок, который я когда-либо получала.

Где-то на вилле ударил колокол. Виола вздрогнула.

— У нас мало времени, так что слушай. Все идет быстрее, чем я думала. Сама виновата, надо было сразу догадаться. Их намеки, количество гостей… Я тебя не брошу, слышишь? Мы же дали клятву. Я просто хочу сказать тебе, что… Ты услышишь известие… Но этого не произойдет, ясно? Мы всегда будем вместе, ты и я, Мимо и Виола. Мимо будет ваять, а Виола — летать.

Я никогда не видел ее в таком состоянии. Она снова открыла дверь и выбежала. Я хотел пойти за ней, но потерял ее из виду и снова затерялся в коварном лабиринте, под взглядами потрескавшихся портретов бесконечных предков Орсини. Мне удалось открыть ставню, покинуть дом сзади и, обойдя его кругом, вернуться в главную гостиную, чьи высокие французские окна выходили в сад. Гости спускались со второго этажа на первый в атмосфере ощутимого возбуждения. Темнело, но большие факелы, зажженные слугами, гарантировали, что тьма не победит никогда. Ab tenebris, ad lumina. Орсини хранили верность своему девизу. «От тьмы — к свету».

Теперь все толпились в бальном зале. На эстраде маркиз с маркизой присоединились к маленькому бритоголовому человечку, которого я видел в компании Стефано. Его супруга, худощавая женщина на голову выше его, стояла рядом. Между ними стоял мальчик моих лет, с костлявым лицом, обезображенным всеми проблемами подросткового возраста. Одетый в точно такой же костюм из плотного твида, как и у отца. Слуга позвонил в колокольчик, и воцарилась тишина.

— Дорогие друзья, — объявил маркиз, — какая радость видеть вас всех на вилле Орсини в день рождения нашей дочери Виолы.

Аплодисменты. Виола без кровинки в лице поднялась на эстраду. Теперь на ней было кремовое бальное платье.

— Красивое платье, не правда ли? — шепотом спросил Франческо.

Он возник рядом со мной, в своей любимой позе, заложив руки за спину. Двадцатилетний молодой человек, не поражавший ни красотой, ни какими-то изъянами, но банальность черт ежесекундно отменялась на редкость живым блеском голубых глаз. Мне редко доводилось такие видеть. Они смотрели ласково и мягко. Я так и не понял, специально ли он научился так смотреть на людей, или делал это искренне, или просто так казалось из-за длинных ресниц, роднивших его с сестрой.

— Нет, — ответил я. — Ее платье ужасно.

До сих пор не понимаю, с чего я это ляпнул. Может, во мне уже зарождалось эстетическое чувство. Виола была худенькой девушкой, юной дикаркой, а вовсе не куском кремового торта, появившимся на сцене. Она бы наверняка со мной согласилась, иначе зачем пичкала меня трактатами о платье и моде, объясняя, что не существует понятия низкого жанра, что все можно возвести в ранг искусства. Вместо того чтобы обидеться, Франческо рассмеялся, затем посмотрел на эстраду, нахмурил бровь и снова взглянул на меня:

— Полагаю, ты прав. Это платье ей не идет.

Так родились причудливые отношения, что будут связывать нас долгие годы.

— Моя дочь уже не маленькая девочка, — продолжал маркиз. — И сегодня вечером мы счастливы объявить о предстоящем союзе двух великих семей. Через полгода мы отметим помолвку Виолы с Эрнстом фон Эрценбергом!

— Нет… — прошептал я.

Под крики «виват!» юноша в твиде неуклюже шагнул вперед и протянул руку Виоле. Виола уставилась на него, тяжело дыша, и в панике оглянулась на толпу. Мне хочется верить, что в тот момент она искала меня. Отец с ласковой улыбкой подтолкнул ее к юному Эрнсту, который все еще протягивал ей руку, но как-то без особой радости. Виола взяла руку, не глядя на ее владельца.

— Этот союз тем более ценен, что он сделает будущее поколение, детей наших детей, одним из влиятельнейших семейств в стране, судьба которой слишком часто оказывается в руках людей некомпетентных.

Я обратился к Франческо:

— Но вы же не заставите ее выходить за него замуж?

— А почему бы и нет?

— Ей всего шестнадцать! Ей еще столько нужно совершить!

— Извини, но ведь ты, мне кажется, знаешь ее только с сегодняшнего утра, или я ошибаюсь?

— Нет. Я ее не знаю. Просто у меня… такое впечатление.

— Я понимаю. Виола всегда производит сильное впечатление.

— Благодаря этому союзу, — еще громче провозгласил маркиз, — и как символ наших общих высоких устремлений, станет возможным еще один великий проект! Я с огромной радостью сообщаю вам, что не позже чем через два года в Пьетра-д’Альба придет электричество!

В других обстоятельствах меня, возможно, позабавил бы контраст между слугами, которые слушали разинув рты, и гостями, которые встретили объявление вежливыми хлопками. Они в большинстве своем были жителями крупных городов, а для таких людей выключатель уже не казался чудом. Они не понимали, как невероятно сложно технически подключить такую отдаленную местность, как наша, — скорее всего, потому что по сути ничего не понимали в электричестве.

— Бог хранил и приумножал богатства наших семейств, дабы и мы отдавали взамен, — подытожил маркиз. — Чтобы мы освещали путь, и не только метафорически, всем тем, кто вверен нашей опеке…

— Еще немного, и отец возомнит себя Богом, — прошептал мне Франческо и подмигнул.

— Итак, через два года в этих самых садах загорится первый уличный светильник. А пока пейте, танцуйте и веселитесь в честь нашей дочери Виолы и юного Эрнста! Сегодня вечером прославленная семья Руджери дарит вам фейерверк.

Я вышел в сад и сел на скамейку. Из гостиной доносились чуть приглушенные звуки оркестра, всплески вальса.

Скотская, тошнотворная балаганная музыка с дунайских берегов звучала в честь семьи, упакованной в твид. Значение союза с ними совершенно не поддавалось моему разумению. Но одно было ясно: Виола не пойдет учиться в университет. Не будет летать. Или ходить слушать мертвых. Не будет держать меня на плаву, толкать вперед, все дальше, к тем уже близким берегам, где нас с ней встретят и будут чествовать, как королей. Я уже шел ко дну.

Ночь опустилась на плато, тьма легла на стены поместья. Я никогда не был так близко от комнаты Виолы, за исключением того дня, когда туда шлепнулся. Ее окно возвышалось тремя этажами выше, черное и пустое.

— Простите, падре, — сказал я, когда мимо меня снова прошел Франческо. — Вы не видели Виолу?

— Я еще не падре, я всего лишь семинарист. И нет, я с тех пор не видел сестру. — Он жестом подозвал управляющего: — Сильвио, вы видели синьориту Орсини?

— Нет, сударь. Полагаю, что она с вашими родителями.

Я прочесывал гостиные, твердо решив поговорить с ней начистоту, когда окна содрогнулись от взрыва. Наступила испуганная тишина, а потом, когда в небе распустился первый огненный цветок, раздался восторженный гул. Начался фейерверк. Все хлынули в сад, невольно увлекая за собой меня. Руджери, самые известные в мире производители пиротехники, расцвечивали тьму пламенными грезами, светящимися цветами с пурпурной пыльцой, синими, красными и зелеными тычинками, и затмевали звезды при помощи того же черного порошка, которым они же всего год назад начиняли пушки. И вдруг, после одного особенно эффектного снопа ракет, чей-то голос воскликнул:

— На крыше человек!

Следующая вспышка высветила фигуру. Такую знакомую и любимую. Виола стояла чуть ниже конька, облаченная в самый экстравагантный вечерний наряд, какой когда-либо видали люди, он соединял в себе все оттенки зеленого, и его огромный шлейф местами переливался и вспыхивал от небесных взрывов. Это было летающее крыло, которое она непонятно когда успела забрать в сарае, наверное накануне. Последний и единственный шанс утереть нос всем этим людям, объяснить им, что ей, Виоле, уготована необыкновенная судьба.

Гости в смятении переглядывались. Повсюду витал дух беспокойства и пороха. Раздался голос маркиза:

— Виола, спускайся неме… — Но фразу оборвал еще один золотой взрыв.

Виола крикнула что-то неслышно и побежала вниз по крыше. Веревки натянулись, парус заскользил по черепице вслед за ней. Он не был рассчитан на такую небольшую высоту, метров пятнадцать максимум, ну, может, двадцать, с учетом естественного уклона земли перед зданием, но тут мистраль, под сурдину дувший с утра, вдруг усилился, помогая мужественной пионерке воздухоплавания. Полотно раздулось. Виола поставила ногу на цинковый желоб и прыгнула в пустоту. Парус вдруг раскрылся у нее над головой, под охи и ахи гостей, решивших, что происходящее — часть задуманного спектакля. Виола плыла под зеленым парашютом среди огненных сполохов, между кометами и ракетами — пиротехники, казалось, ее не видели. Она парила в ночи, даже немного набрала высоту и поплыла над молчаливой толпой. Ее прыщавый жених провожал изумленным взглядом эту странную бабочку, сотканную из лоскутов льна, бархата и атласа. У меня по щекам скатились две слезы радости, почти сразу высушенные порывом крепчавшего мистраля. Тот же порыв встряхнул Виолу, мотнул ее от одного крыла здания к другому и вдруг закрутил вокруг оси. Несмотря на высоту, мы услышали крик. Крик не страха, но гнева. Что-то хлопнуло, как будто из простыни на утреннем ветру вытряхивали ночь. Стропы крыла сплелись, и в следующую секунду полотно вспыхнуло.

Виола рухнула — яростный икар в крутом пике нырнул с тридцатиметровой высоты в зеленую массу, в любимую зелень Орсини, в зелень леса, и скрылся среди деревьев.

Папки с пометкой «„Пьета“ Виталиани» в бронированном шкафу падре Винченцо обозначены следующим образом: «Дело Ласло Тота» — одна папка; «Свидетельства очевидцев» — две папки; «La Pietà Vitaliani, монография, Леонард Б. Уильямс, издательство Стэнфордского университета» — одна папка.

В последней также хранится файл поменьше с названием «Отчет К. А.». Падре всегда задавался вопросом, какой шутник свел в одной папке профессора Уильямса, университетского исследователя, вовсе не склонного к мистике, и грозного Кандидо Амантини, главного экзорциста Ватикана.

Биографические сведения, обнаруженные Уильямсом, скудны. Микеланджело Виталиани родился во Франции седьмого ноября 1904 года в семье скульптора. После смерти отца, вероятно в 1916 году Виталиани прибыл в Турин. Его приютил друг семьи, то ли дядя, то ли двоюродный брат одного из родителей, и затем они переехали в Пьетра-д’Альба. Виталиани провел там большую часть жизни, за исключением двух периодов: пребывания во Флоренции, о котором почти ничего не известно, кроме посещения мастерской Филиппо Метти, и времени в Риме, о котором мы знаем, наоборот, многое. Ходят слухи о поездке в Соединенные Штаты, но она не подтверждается никакими доказательствами. Виталиани страдал ахондроплазией. Некоторые апокрифы говорят о его мужской силе, разгульном характере. Кто-то упоминает его крайнюю доброту и доверчивость, близкую к наивности, кто-то — вспыльчивость, даже агрессивность. Поэтому вряд ли можно верить этим характеристикам. Виталиани, в сравнении со своими прямыми предшественниками или современниками, создал очень мало. Выявлено менее восьмидесяти его оригинальных работ по сравнению с тысячами, созданными Роденом, Муром или Джакометти. Большинство произведений Виталиани исчезли, вероятно, из-за крушения политического режима, при котором они создавались. Трудно поверить в добровольное уничтожение их самим художником либо какими-то инстанциями, решившими стереть его имя из анналов или, по крайней мере, ускорить забвение. Скудость наследия добавляет ореола загадочности, чтобы не сказать страстного, болезненного интереса к личности скульптора. Виталиани никогда не входил в художественные объединения и не примыкал к какому-либо течению. В своей области его можно считать тем, чем был Марлон Брандо для актеров, Паваротти для певцов, Сабикас для гитаристов. Художник-интуитивист, наделенный врожденным талантом необыкновенной силы, необъяснимым даже для него самого. искусство Виталиани никак теоретически не оформлено, в отличие от Джакометти, с которым у него однажды случился примечательный конфликт.

Начиная с 1948 года Мимо Виталиани полностью исчезает из публичной сферы, исключая тем самым всякую разгадку шоковой реакции публики на его последнюю работу — «Пьету». На момент выхода монографии (впервые опубликованной в 1972 году и вышедшей в новой редакции в 1981 году, незадолго до смерти профессора Уильямса) никто не знал, жив ли еще Виталиани. И если жив, то где скрывается.

Падре Винченцо знает ответ на оба этих вопроса: «Виталиани еще жив, но осталось недолго, он в келье справа от лестницы на втором этаже пристройки». Он на миг задумывается о сенсационной информации, которой владеет и которая, несомненно, стоит дорого, но быстро отгоняет искушение — да уж, дьявол не дремлет. Падре ничего никому не скажет. Пусть Виталиани тихо дрожит на вечернем ветру и медленно угасает, унося с собой свою тайну. Нет ничего прекраснее тайны — в конце концов, кому это знать, как не падре Винченцо, посвятившему свою жизнь величайшей из всех тайн.

Виолу отнесли в дом через заднюю дверь, тем временем гостей вежливо провожали кого до машины, кого в отведенные им покои. Эрценберги уехали сразу после происшествия, не сказав ни слова. Смысл ясно читался и так: их сын Эрнст, прыщавая зеница их ока, не женится на чокнутой, даже если эта чокнутая жива.

Виола еще дышала, когда ее нашли, — это по слухам, но когда ее принесли на виллу, некоторые дамы лишились чувств. Шептали, что зрелище было не из приятных. Машин хватало, и, за неимением лучшего, привезли врача-алкоголика из соседней деревни. Я вернулся в мастерскую, убитый тревогой. Абзац, теперь уже девятнадцатилетний, силился не плакать. На следующий день Анна — она работала дополнительной горничной у Орсини во время больших приемов — сообщила нам, что Виола не пришла в сознание. Ее перевезли в больницу в Генуе.

Дядя после фейерверка смотрел на меня искоса. Прошло три дня, но никто так ничего и не знал. Мы больше не видели никого из Орсини, все приказы отдавались через управляющего Сильвио. Обслуга тоже не говорила ни слова, — даже если бы они и захотели, у них не было ни малейшей информации. Мы только знали, что маркиз и маркиза ведут долгие дипломатические переговоры и восстанавливают свою репутацию, но исключительно в эпистолярной форме, поскольку телефония до Пьетра-д’Альба еще не дошла. Курьеры прибывали и убывали в течение часа — невиданная в наших краях ажитация.

Однажды утром дядя указал на машину и велел мне присоединиться к нему вместе с чемоданом.

— Куда мы идем?

— Объясню по дороге. Ты выполнишь мое поручение.

Гадая, что меня ждет, я запихал кое-какие пожитки в чемоданчик, когда-то привезенный из Франции, и мигом кинул его на заднее сиденье «ан-сальдо». Автомобиль рванул с места, свернул в сторону Пьетра-д’Альба, бибикая, пролетел деревню и направился по дороге в Савону.

— Ты едешь во Флоренцию! — сообщил он, перекрикивая шум двигателя.

— Я не хочу во Флоренцию! Я хочу остаться рядом с Виолой!

— Э? Чего-чего?

— Я не хочу во Флоренцию!

— Ты выберешь для меня два прекрасных каррарских блока от Филиппо Метти! Маркиз заплатил мне в три раза больше, чем стоил блок, который ты использовал, плюс добавил за работу. В конце концов неплохая вышла сделка, хотя еще раз браться за такое я тебе не советую. И не спеши, смотри внимательно, чтобы тебя не надули!

Он высадил меня на станции Савона Летимбро и ушел, вручив мне конверт для человека по имени Метти.

— Вексель в уплату. Только если блоки того стоят. Внутри обратный билет с открытой датой. И не жмотничай, если нужно задержаться на день, задержись. Внимательно проверь, чтобы на мраморе не было трещины. И смотри, чтобы тебе не всучили французского.

В то время вокзалы были красивыми. Этому красоты добавляло еще и то, что через несколько улиц начиналось море. Четыре года назад я воспринимал Средиземное море просто как массу синей воды. Благодаря Виоле оно покрылось пунктирами маршрутов, дарило жизнь и уносило жизни, в нем зрели смерчи и землетрясения, те самые, что измерялись знаменитой шкалой Меркалли, которую Виола знала наизусть. Она могла объяснить, где водятся arbacia lixula и где tripneustes ventricosus. «Черный морской еж и белый морской еж, дурачок». Мир без нее, конечно, выглядел проще. Только отчего-то щипало глаза.

Легко догадываюсь, о чем шептали под навесами, в альковах, о чем возмущенно шипели под прикрытием креповых вееров: «Младшая из Орсини сочла, что лучше покончить с собой, чем выйти замуж за прыщавого австро-венгерца». Во-первых, после случившегося годом ранее присоединения Трентино и Альто-Адидже к Италии этот самый прыщеносец был уже не австро-венгерцем, а итальянцем. И потом, я знал младшую из Орсини, как никто другой. Мы были космическими близнецами. Я знал: совершая прыжок, Виола твердо верила, что крыло понесет ее по воздуху.

Проведя в пути восемь часов, я высадился во Флоренции.

Меня там как будто никто и не ждал. Я стоял перед станцией, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Заиндевелая копоть покрывала крыши. Город, возбуждающе непохожий на Пьетра-д’Альба, где в такой час люди уже захлопывали ставни, чтобы прижаться к скупому огню, гудел. Через дорогу мимо «Гранд-отеля Бальони» проплывала вереница автомобилей и фиакров.

Мое внимание привлекло какое-то движение там, напротив. Чуть вбок, на террасе кафе, не такого роскошного, как «Бальони», по ту сторону от трамвайных путей сидел ребенок, укутанный в пальто, и махал мне рукой. Я огляделся, потом вопросительно ткнул пальцем себе в грудь. Человечек энергично кивнул. Я осторожно перешел улицу. Ребенок был не ребенок. Это был мужчина лет пятидесяти, его редкая седая борода едва прикрывала шрамы от прыщей. Но главное, он был как я. Бог-шутник при рождении придержал его пальцем, чтобы не дать вырасти.

— Маэстро Метти?

— Что?

— Вы Филиппо Метти?

— Первый раз слышу. Садись, мальчик.

— Я не могу, я жду человека у вокзала.

— Мы тоже у вокзала. С тем же успехом можно ждать сидя. Что выпьешь? Горячего вина?

— Ничего, синьор.

— Не возражаешь, если я закажу себе еще стаканчик? — сказал он, отодвигая в сторону три пустых стакана и подзывая официанта. — Да ты присядь.

Не сводя глаз со входа на вокзал, я сел на край стула. Официант принес дымящийся стакан с резковатым запахом и, не глядя на нас, поставил на стол.

— Ищешь работу, мой мальчик?

— Нет, синьор. Я завтра возвращаюсь домой.

— Хм, очень жаль. Я Альфонсо Бидзаро. Да, это мое настоящее имя. Альфонсо Бидзаро, незаконнорожденный сын отца-испанца и матери-итальянки, владелец, художественный руководитель и главный артист цирка Бидзаро, чей купол ты бы увидел на пустыре сразу за вокзалом, если бы шапито не рухнуло от вчерашнего урагана. А ты кто?

— Мимо. Виталиани.

— Что ты делаешь во Флоренции, Мимо Виталиани?

— Приехал по работе. Если успею, хотел бы увидеть фрески Фра Анджелико. Я потом опишу их подруге, которая их никогда не видела.

— Кто это — Фра Анджелико?

— Монах и великий художник итальянского Возрождения. Дата рождения неизвестна, умер в тысяча четыреста пятьдесят пятом году.

— Жаль, что ты завтра уезжаешь. Мне нужны такие люди, как ты.

— Это для чего же?

— Для моего представления, конечно. Мы устраиваем сражения людей с динозаврами! Динозавры у нас актеры в костюмах, а такие, как мы с тобой, изображают человечество в минуту опасности. Учитывая разницу в размерах, выглядит впечатляюще. У меня каждый вечер аншлаг.

За четыре года общения Виола глубоко меня изменила. Я осознал это особенно четко, когда ответил ему — я, французик, сын неграмотного итальянца:

— Динозавры и люди не были современниками.

Бидзаро как-то странно посмотрел на меня и присвистнул:

— Да ты образованный карлик!

Я вскочил:

— Я не карлик.

— Да ну? А кто тогда?

— Я скульптор. Великий скульптор. Когда-нибудь им стану.

— Заметано. А пока не стал великим, если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Заплатишь?

Он залпом прикончил свое питье и ушел, засунув руки в карманы, провожаемый моим ошеломленным взглядом. Тут же возник официант и протянул ко мне руку:

— Одна лира.

У меня не было денег, никогда не водилось, да я в них никогда и не нуждался. Он это понял и схватил меня за воротник.

— Мимо Виталиани?

Перейдя трамвайные пути, к нам приближался мужчина. Не старый, до сорока, но взгляд добавлял ему еще несколько десятилетий. Правый рукав висел пустой, лишенный сильной здоровой руки, которая когда-то наполняла его. Он вернулся с фронта вместе с ранними морщинами на лице и страшными видениями, которые будоражили его тело даже в часы бодрствования и заставляли невольно сутулиться и втягивать голову в плечи.

— Я Филиппо Метти. Ты должен был ждать меня у вокзала.

— Извините, маэстро. Я…

— Одна лира, — повторил официант.

Метти оценил четыре стакана на столе и вопросительно приподнял бровь:

— А ты, я вижу, даром времени не теряешь.

— Я не…

— Ладно. Я тороплюсь, в конце концов. Но предупреждаю, в мастерской не пьют, — сказал он, расплачиваясь.

Меня абсолютно не волновала его мастерская. Прежде всего я хотел уехать из этого города. Вернуться домой, узнать, как Виола, хотя эта поездка, по сути, отвлекала меня от мыслей о ней и о том, что после такого падения люди не выживают. Я хотел как можно скорее покончить с Флоренцией. Как будто такое возможно. Флоренция была как Виола, мне вскоре предстояло это понять: ранимая, несгибаемая и нежная. Она сама решала, когда все закончится.

Мы прошли весь город пешком, несмотря на холод, лавируя между трамваями и извозчиками с печальными лошадьми. Ни одно здание не оставляло меня равнодушным, каждая улица, каждый квартал, каждая новая перспектива утягивали меня, я запинался и вихлял то вправо, то влево, под укоризненными взглядами Метти. Каждый шаг предлагал на выбор десять разных форм красоты, десять разных историй. Каждый поворот был отказом от чего-то. Город входил в меня, и больше он меня не покинет. Ни величие Рима, ни магия Венеции, ни безумие Неаполя никогда не затмят во мне Флоренцию. Не самый красивый город Италии, но самый прекрасный. Опять как Виола.

— Ты точно в порядке? — спросил Метти.

— Да, маэстро.

— Странное у тебя выражение лица. Никак ты… вот-вот заплачешь.

— Я просто думал о подруге. Она в больнице.

Он вздрогнул, пробормотал «больница», поежился.

— Сочувствую. Давай поживее, а то темнеет.

— А где мраморные блоки?

— Мраморные блоки? — переспросил он удивленно. — Ну… в мастерской.

Он заинтригованно посмотрел на меня и снова пошел. Мы пересекли Арно по мосту Рубаконте — немцы разрушат его в 1944 году, к великой радости Понте-Веккьо, который таким образом станет старейшим мостом в городе. Перейдя реку, мы прошли вдоль берега в восточном направлении километра два. Панораму города сменили бледные заиндевелые поля.

Грунтовая дорога кончалась у здания, которое смотрело облупленными стенами на пустые поля. Величественная арка открывала доступ во двор, используемый как склад, сверху на него выходило много окон. Здесь чувствовался порядок и симметрия, и еще горьковатый привкус заброшенности. Из нескольких окон второго этажа доносилась мелодия долот и ножниц, с контрапунктом окликов, вопросов, приказов, усиливавшихся невидимыми коридорами.

Метти вошел в северное крыло, тяжело шагая поднялся на третий этаж, наконец толкнул дверь небольшого закутка, где стояла железная кровать и медный таз с водой.

— Вот, жить будешь тут.

— Когда я смогу увидеть блоки? Я хотел бы как можно быстрее уехать назад.

— Да что это за история с блоками?

— Мой дядя же покупает у вас блоки мрамора!

Метти смотрел на меня как на сумасшедшего, я на него — так же.

— Ничего не понимаю в твоей истории с блоками, малыш. С твоим дядей все оговорено. Мне нужны руки для работы в Дуомо. Я на время арендую тебя у его мастерской. Он будет платить тебе зарплату, как раньше.

Я понял. Не всё, не детали, но суть: дядя меня сбагрил.

— Я не могу остаться.

— Как хочешь. Можешь переночевать здесь. Если останешься, то завтра в семь утра иди на обтеску, это сразу за главным зданием.

Он пошел прочь, чуть кособоко, со странным дисбалансом туловища, выставляя при каждом шаге правое плечо и как бы компенсируя отсутствие руки. Я рухнул на соломенный тюфяк, оглушенный. Потом вспомнил про послание Альберто для Метти. Я лихорадочно вскрыл конверт. Внутри был еще один конверт с пометкой WIWO. Это Альберто пытался написать мое имя. Внутри — только один листок, на котором он нарисовал — а рисовал он хорошо, старая сволочь, с изяществом, достойным Ренессанса, — то, что называется digitus impudicus[13]. Крепко стоящий вертикально средний палец, схваченный быстрым росчерком угля, полный жизни и вызвавший у меня рык ярости. Тысячи мыслей хлынули в голову одновременно. Из дяди, несомненно, получился бы выдающийся художник, что его дернуло выбрать скульптуру?! Здорово он меня провел! И самое ужасное, что подобную интригу нельзя было выстроить за неделю, прошедшую после его возвращения. Он сбагрил меня не в отместку за историю медведем, которого я изваял. Он вынашивал этот план уже давно, просто потому что не любил меня. Получалось, меня вообще мало кто любил на свете, причем одна из этих немногих лежала в больнице и к этому времени, возможно, уже перестала меня любить.

Я не мог остаться. Виола нуждалась во мне. Дядя все придумал гениально. Я не мог остаться, не мог уехать. У меня не было денег. Метти будет платить за мою работу дяде, а тот не заплатит мне никогда. Я оказался заложником. По сути, я всегда был заложником судьбы, но Виола почти каждую ночь разрывала эти цепи. Я дал себе клятву, мрачную клятву на железной кровати.

Альберто Суссо, сукин сын. Однажды я убью тебя.

Я не сдержал данное слово, как и многие другие обещания.

Флоренция, темные годы. Хорошая зацепка для моего биографа, хотя тогда я еще не подозревал, что когда-нибудь люди заинтересуются моей жизнью. Еще меньше я подозревал, что, когда они заинтересуются моей жизнью, я сделаю все, чтобы усложнить им задачу.

Братья, когда я перестану бороться и испущу наконец последний вздох, отнесите меня в сад. Похороните меня под прекрасным белым камнем из Каррары, которую я так любил. Только не вырезайте на нем мое имя. На гладком камне будет приятно лежать. Я хочу, чтобы меня забыли. Микеланджело Виталиани (1904–1986) сказал все, что хотел сказать.

Обтеска, ангар из гофрированного железа, была пристройкой к задней части главного здания. Когда я пришел туда в семь утра, циркулярные пилы уже визжали. На меня никто не обратил внимания.

Я помогал тут и там и вскоре превратился, как и шестеро других рабочих, в призрак, покрытый мраморной пылью. В таком грохоте невозможно было говорить, разве что в редкие моменты простоя, когда люди сидели на каменном блоке, уронив руки на колени и глядя в пустоту. Изможденного вида парень по имени Маурицио, который, похоже, был тут за главного, вручил мне «Тоскано». Я жестом бывалого зажег сигару, хотя никогда не курил, и закашлялся до слез. Маурицио взглянул на меня лукаво, но без злобы. Он-то не просто курил, он дышал коричневым дымом, вдыхая его, как только тот выходил изо рта, что позволяло ему выкуривать одну и ту же сигару дважды, а то и трижды. Табак и мраморная пыль покрывали его язык, зубы, бороду и наверняка все внутренности желтой коркой. Я из гонора докурил свою первую «Тоскано» до конца и тут же выблевал ее за пределами здания.

Я не видел Метти весь день, всю неделю. Обедали все вместе в старой трапезной — главное здание когда-то было палаццо, потом монастырем, потом стояло заброшенным, использовалось как сарай, а теперь здесь обосновался Филиппо Метти. Первый этаж северного крыла занимала скульптурная мастерская, где работала элита флорентийских скульпторов. Метти когда-то был одним из выдающихся ваятелей города, пока не потерял руку при взрыве в Капоретто. Причем потерял в буквальном смысле. Он поднял подразделение в атаку, но ее остановил прилетевший снаряд, и люди отступили под градом глины. Вернувшись в укрытие, он громко сказал: «Фу, пронесло! А могло кончиться плохо», и тут какой-то солдат спросил его, где рука.

Обтеска была адом, трюмом корабля, самой неблагодарной работой. Мы распиливали блоки и подгоняли куски мраморной облицовки фасадов. Иногда мы расчищали блоки, предназначенные для скульптур, если работа не была сделана в карьере. Метти только что выиграл один из лучших контрактов в регионе — частичную реновацию Миланского собора, знаменитого Дуомо. Работы было так много, что он нанимал людей даже из-за границы. В трапезной бросалась в глаза разница между элитой, скульпторами, которые за едой веселились и вышучивали друг друга, и парнями с обтески, запорошенными пылью с головы до ног, которые сидели молча, мрачно уткнувшись в тарелку. Какими бы зазнайками ни были скульпторы — а держались они очень заносчиво, — нас они не задирали. На обтеске собрались крутые парни, рецидивисты, дезертиры, уклонисты — все, кого мир считал трусливым отребьем, но чтобы ужиться с ними, требовалось большое мужество.

В течение этой первой недели мне удалось раздобыть почтовую марку. Я написал Абзацу (на адрес его матери, потому что легко мог вообразить, как дядя перехватывает корреспонденцию) и вложил туда же письмо для Виолы. Каждое утро у меня сводило живот от страха. Я открывал глаза миру, не зная, есть ли в нем самый дорогой для меня человек. Я стал прорицателем, весь день искал бесчисленное множество знамений, при необходимости выдумывал новые. Три вороны сидят на трубе — Виоле совсем плохо. Поднимусь по лестнице до площадки не переводя дух — она выживет. Вечером, после ужина, я бродил по суглинистому берегу Арно, пьянея от запаха тины и холодного воздуха, любуясь бликами луны на колокольне Джотто, на том берегу. Я ни разу не перешел мост, потому что чувствовал себя недостойным такой красоты и не хотел открывать произведение Фра Анджелико без Виолы, может быть, она еще посмотрит его вместе со мной. А еще поговаривали, что на улицах небезопасно, что в городе за пустяк могут перерезать глотку.

Через неделю после моего приезда Метти показался снова. Я узнал его по походке, увидев с другого конца двора.

— Значит, ты остался, — заметил он, когда я бросился к нему.

— Да маэстро. Я хотел вас спросить… Почему я на обтеске камня?

— Потому что мне нужны руки на обтеске и твой дядя сказал, что ты справишься с такой работой.

— Но я умею ваять.

Он уперся здоровым кулаком в левое бедро.

— Не сомневаюсь. Но, видишь ли, тут у меня важные проекты, а не отделка загородной виллы. Будешь хорошо работать, обещаю, что сможешь поучиться у моих учеников, а если что-то схватишь, пойдешь наверх. Ну, беги.

Он начал обходить скульптурную группу, которую выставили на обозрение посреди двора: святой Франциск, милостиво взирающий на мир. Я опустил голову и вернулся на обтеску, в жизнь призрака.

Мои товарищи вскоре стали выказывать мне некоторое уважение. Думаю, они по-своему ценили, что я не уклоняюсь от работы и не ссылаюсь на свой рост. Наоборот, я упорно брался за самое тяжелое. Взамен меня угощали пивом, сигарами, всеми запретными яствами, к которым я прежде не прикасался. И давали марки, самую ценную для меня валюту в те недели.

Через двенадцать дней после приезда я получил письмо от Абзаца. Оно жгло меня через внутренний карман до наступления первого перерыва, в десять утра, когда я наконец смог открыть его, греясь на редком солнечном свете у порога мастерской.

Дорогой Мимо!

У нас ничего нового. Альберто все так же глуп, а Анна все так же красива. Мы скучаем по тебе. Про Виолу ничего не слышно, даже слуги мало что знают. Одни говорят, что умерла, другие — что нет. Я пришлю тебе свежие новости, как только узнаю. Твой друг Витторио.

Р.S.: Эммануэле говорит, что скорее бы ты вернулся, без тебя все плохо.

Я решил обратиться к самим Орсини, угробил на это целый вечер. Я писал очень вежливо своим лучшим почерком, объяснял, что учусь во Флоренции в престижной студии и милостиво прошу их сообщить мне новости о Виоле. Потом я порвал письмо и переписал заново, заменив «Виолу» на «синьориту Орсини».

На следующий день сломалась электропила, гордость участка обтески. Пока ее не починят, принесли старую рамную пилу, и нам пришлось резать блоки вручную. Мой рост стал проблемой, так как некоторые блоки были выше меня. Я пытался помочь с переноской и уборкой, но несколько раз ноги сами несли меня во двор, где соседствовали готовые к отправке статуи и те, что только прибыли на реставрацию. Я снова столкнулся с Метти перед статуей святого Франциска. Молодой человек в синем фартуке и с красным платком на шее только что положил к ногам изваяния двух каменных птиц. Метти поманил меня к себе:

— Посмотри, каких птиц изваял Нери. Нери скоро станет компаньоном, он уже распоряжается учениками в мастерской. Как тебе работа?

— Очень красиво, маэстро.

Нери нахмурился: не обидна ли для него оценка из уст тесальщика. Пожав плечами, он решил принять это как похвалу, хотя грош цена такой похвале. Метти похлопал его по руке, Нери ушел.

— Это заказ для базилики Ассизи, — прошептал Метти. — Я должен был работать сам…

— И результат был бы лучше.

— Что-что?

— Я соврал. Эти вот птицы… — Я в сомнении покачал головой.

У Метти как-то смешно перекосило лицо, он явно сдерживал гнев.

— Они тебе не нравятся?

— Нет.

— А можно получить твое экспертное заключение тесальщика?

Я смотрел Метти прямо в глаза, хотя приходилось при этом смотреть снизу вверх. Наружу рвалась ярость, шестнадцать лет удерживаемая внутри, обида и притворство, плюс пережитый ужас того мига, когда мой лучший друг — Виола на моих глазах упала с неба. Я тоже имел право на вспышку гнева.

— Могу дать экспертное заключение парня, который видел много птиц. Эта парочка, — сказал я, указывая пальцем на скульптуры, — не взлетит.

— Это почему же?

— Неправильная анатомия. Это индюшки, уменьшенные до воробья. А индюшки точно далеко не летают. К тому же они утягивают взгляд святого вниз, а вы ведь хотели добиться обратного, нет?

— И ты можешь сделать лучше.

— Наверняка.

Он схватил первого попавшегося ученика и запальчиво крикнул:

— Эй, неси сюда ящик с инструментами. — Потом мне: — Видишь там маленькие блоки? Я только что вернулся из Польваччо, это два образца. Выбирай один и сделай мне птицу. Посмотрим, как она у тебя полетит!

Я всем обязан своему отцу и нашему с ним короткому соседству на этом шаре из магмы. Меня подозревали в черствости: я редко упоминал о нем. Меня попрекали тем, что я забыл его. Забыл? Отец жил в каждом моем жесте. Вплоть до последней работы, до последнего удара киянкой. Смелость моего резца — это тоже его заслуга. И он же научил меня делать поправку на конечное расположение скульптуры: пропорции статуи зависят от того, откуда на нее смотрят, фронтально или снизу вверх, и на какой она поставлена высоте. И свет. Микеланджело Буонарроти полировал свою «Пьету» до бесконечности, чтобы поверхность ловила малейший блеск, зная, что она будет выставляться в темном месте. Наконец, я обязан отцу одним из лучших советов, когда-либо полученных в жизни: «Представь, что скульптура, которую ты закончил, оживает. Что она будет делать? Ты должен понять, что произойдет в следующую секунду после той, которую ты запечатлел, и дать эту следующую секунду намеком. Скульптура — это предсказание».

Устроившись в углу цеха обтески, я подступил к блоку, который дал мне Метти. Коллеги с любопытством поглядывали на меня. А вдруг гадкий утенок окажется лебедем, пусть даже хромоватым? Им выпадало немного поводов порадоваться, что уж тут придираться. Мрамор имел идеальную текстуру, типичную для Каррары. Пластичный, в меру податливый, без малейшего подвоха. Я высвободил птицу, которая в нем скрывалась. Она чуть отставила одно крыло в сторону, потому что в следующую секунду взлетит и сядет святому Франциску на руку или на плечо. Мрамор запечатлел силу мускула, просвет крыла, хрупкость птахи. Но одного воробья для святого маловато, и я изваял второго — он жался к первому, наполовину зарывшись в его перья, как будто они только что прыгали и возились, для забавы или чтобы порадовать Франциска. Последний день я провел за шлифовкой и, когда наконец сделал шаг назад, чтобы осмотреть работу, уперся спиной в рабочих, стоявших вокруг меня. Вслед за Маурицио, отправившимся искать Метти, появился и сам скульптор.

— Вот, хозяин, посмотри, что могут делать тесальщики! Хочешь дать нам прибавку — не стесняйся.

Раздавшиеся смешки быстро стихли под суровым взглядом Филиппо Метти. Он подошел к моим птицам и продемонстрировал странную реакцию, которая потом сопровождала мои работы всю жизнь: мгновенная оторопь, потом взгляд переходит с работы на меня и обратно, и ясно читается мысль, пусть и не выражаемая конкретно в этих словах: «Как мог этот карлик сделать такое?» Он осмотрел мою работу, протянул руку, потрогал, развернул одной и другой стороной. По мере осмотра лицо его багровело. Потом Метти взорвался:

— Ты что думаешь? У меня в мастерской есть место для лишнего скульптора? Существует порядок, иерархия, традиции! Их надо уважать. У тебя талант, это точно, большой талант; может быть даже, я не встречал никого талантливее тебя, но что это меняет? Не понимаю, почему твой дядя сказал, что ты чернорабочий, и не желаю вмешиваться в ваши семейные дела. Ты остаешься на обтеске.

Он вышел в гробовой тишине. Через несколько мгновений вернулся и ткнул пальцем мне в грудь:

— Будешь работать в скульптурной мастерской! Начинаешь сегодня после обеда. Предупреждаю, платить тебе нечем, бюджет на это не рассчитан. Ну хорошо, прибавлю пятьдесят лир к тому, что плачу каждый месяц твоему дяде. Давать буду тебе в руки, напрямую.

Я изумленно смотрел ему вслед. Пятьдесят лир, шестая часть заработка рабочего. Для меня — целое состояние. Можно накупить целую кучу марок и писать в Пьетра-д’Альба, или Витторио, или Орсини — любому, кто сообщит мне новости о Виоле. Хватит даже на то, чтобы когда-нибудь уехать, покинуть этот прекрасный и слишком жестокий город и вновь начать с того, на чем мы с Виолой остановились.

А пока надо немного потерпеть.

Когда я вошел в мастерскую — чертик, усыпанный гипсом, — меня встретила подозрительными взглядами дюжина скульпторов. Возглавлявшему их Нери не было и двадцати. Он увидел моих птиц и в ту же секунду возненавидел меня. Я в долгу не остался. Я вышел из возраста сказок, в которых ненависть вдруг превращается в крепкую дружбу, и возненавидел его сразу и навсегда. Все последующие недели я был объектом скрытых подлостей и более или менее серьезного вредительства со стороны Нери и его приспешников. Я продолжал обедать и ужинать с парнями из цеха обтески, что не прибавляло мне популярности у скульпторов — члены скульптурной мастерской кичились тем, что дышали редким и уникальным духом творчества, хотя никто из них не мог на него претендовать. Никто, кроме Нери. Я судил его птиц слишком сурово — в общем-то, они вышли у него неплохо. Но мои были лучше.

Инструменты, которыми я работал, регулярно пропадали. Подо мной рухнул табурет — ножку подпилили. Хотя я мало кому мешал и выполнял самые невыигрышные работы. Мне доставались чаши, растительные элементы, животные, узоры для фонтанов. И никогда святые, апостолы, ничего, что хотя бы отдаленно приближалось к Божественному. О Святом семействе или о самом Господе не стоило и думать. Это была монополия Нери и еще двух кретинов, которых я называл Уно и Дуэ, Первый и Второй (их настоящих имен я не запомнил), и которые поддакивали всему, что скажет начальник.

Нери сам по себе мало значил. Я сердился не на него, а на Орсини. Может быть, даже на саму Виолу, ведь она жива, это точно. Такая девушка, как она, бессмертна! Почему меня держат в неведении? Витторио писал регулярно, и все его письма походили на первое: что за дурак Альберто, как я влюблен в Анну, что с Виолой — неизвестно.

В начале февраля 1921 года, через три месяца после несчастного случая, необыкновенно суровая зима перешла в потепление, флорентийцы хлынули на улицу. С Арно дул ветерок, он приносил с Апеннин ароматы горных пастбищ, и цех опустел. Мне конкретно Нери запретил отлучаться, ведь кто-то должен приглядывать за мастерской — вот как удачно все сложилось. Через час я получил письмо на гербовой бумаге Орсини, за подписью Франческо, брата-семинариста. Он приехал погостить к родителям и наткнулся на мое письмо, забытое на секретере. И Франческо наконец сообщил мне новости о сестре. Затаив дыхание, я развернул письмо.

В больнице Виоле диагностировали травму черепа, смещение позвонка, перелом трех ребер, ключицы, обеих ног и перфорацию легкого. Она провела три недели в коме. У ее постели побывали специалисты со всей Европы, они давали различные прогнозы и предсказания, чаще всего зловещие. Виола их старательно опровергала. Однажды утром она очнулась. Единственными неврологическими последствиями аварии стали полная амнезия и легкая шепелявость, которая, по словам Франческо, постепенно сходила на нет. В ближайшие недели ее вернут в Пьетра-д’Альба, где продолжат реабилитацию. «Она в бодром настроении, но не хочет никого видеть». Слово «никого» Франческо подчеркнул. Затем следовал абзац про моего медведя, все еще стоявшего возле бассейна: «Монсеньор Пачелли до сих пор поминает того „молодого скульптора небольшого роста, но огромного таланта“». В конце Франческо добавлял, как будто вспомнил мелкую деталь: «Пока рано судить о том, сможет ли Виола ходить из-за серьезности полученных травм».

Виола была жива, это единственное имело значение, и я наконец смог заплакать. Три вороны, сидевшие на трубе напротив, с презрением посмотрели на меня, потом нырнули под ветер и улетели в сторону Арно.

Всю весну я писал Виоле каждую неделю. Я скучал по своей бедной переломанной и проткнутой подруге каждый час и каждый миг. А в остальном — реновация собора занимала всю мастерскую, город слышал стук наших молотков, когда ветер дул в его сторону. Я редко покидал бывший монастырь, предпочитая мысленно беседовать с подругой, а не напиваться в притонах, облепивших реку. Уступая моим неоднократным просьбам, Метти в итоге доверил мне более важные архитектурные элементы, иногда персонажей второго плана из пантеона. К нам на работу несколько раз приходили солидные бизнесмены и прелаты. Их сопровождали Метти и Нери, подробно и с бесконечным терпением объясняя путь от каменной глыбы до произведения искусства. Подлости продолжались — и мелкие, и все более жестокие из-за отсутствия выдумки. Меня толкали, мне не отвечали, куда-то посылали с выдуманными поручениями. Однажды подсунули в постель дохлую кошку. Я пожаловался Метти, тот отмахнулся и приказал Нери разобраться с «шалостями» и навести порядок. Нери разозлился на меня вдвойне.

То был год моего семнадцатилетия, и думаю, именно с той поры меня стали считать опасным и непредсказуемым. Эту репутацию я протащу с собой через всю жизнь, несомненно, потому что сам ее понемногу поддерживал.

В июне, отослав Виоле штук десять писем, я признал очевидное: она их не получала. Альтернативный вариант — получала и не отвечала на письма — нравился мне меньше. Я даже подумал было, а не потратить ли свои скудные сбережения на поездку в Пьетра-д’Альба, но кто я такой, чтобы меня впустили во владения Орсини? Франческо выразился ясно: «Она не хочет никого видеть».

Однажды утром я пришел в мастерскую и обнаружил, что статуя, над которой я работал целую неделю, обезглавлена.

— Кто это сделал?

Все продолжали работать как ни в чем не бывало. Уно и Дуэ насвистывали, Нери делал вид, что меня вообще нет. Я подошел к нему:

— Кто это сделал?

— Что именно?

— Сам знаешь.

— А я ничего не знаю. Ребята, вы что-нибудь заметили?

— Ничего, — сказал Уно.

— Вообще ничего, — добавил Дуэ.

Я ударил Уно (или Дуэ) в промежность. Он рухнул, увлекая за собой верстак. Нас растащили, мы выкрикивали друг другу проклятия, потом наступила тишина: в мастерскую вошел Метти. Через полчаса он вызвал нас с Нери в свой кабинет или то, что его заменяло: стол, поставленный на козлы перед монументальным камином в бывшей монастырской кухне. Метти рассеянно прочитал нам лекцию о том, что соперничество в мастерских художников — обычное дело, выразил надежду, что мы быстро всё забудем, и предложил пожать друг другу руки, что мы и сделали с фальшивыми улыбками на лицах.

— Погоди, ты у меня еще дождешься, — прошипел Нери, когда мы вышли.

— Сделай мне еще пакость — хоть раз! — и я тебя убью.

В его глазах мелькнула искра страха. Теперь уже я был не двенадцатилетний мальчик, прибывший в странную чудесную страну, а настоящий итальянец, дитя засухи и лишений, действующий по обстоятельствам. Но больше всего его испугала, как и других впоследствии, мысль, что такому, как я, нечего терять.

Несколько дней спустя Метти позвал меня с собой в город. По-настоящему я там и не бывал с момента приезда, разве что с какими-нибудь поручениями. Он сводил меня в Дуомо, провел по лестницам, скрытым под сводами. На крыше дул страшный ветер. У наших ног, очищенная от пыли, под эмалевым голубым небом сияла Флоренция.

— Ну, что скажешь?

— Что хорошо бы вы дали мне ту же работу, что и Нери.

Метти вздохнул, то ли удивленно, то досадливо. Мы спустились с крыши и, ежась от холода, снова пошли вдоль Арно. В конце виа делле Терме, прямо перед площадью Санта-Тринита, стояло что-то вроде гаража, и в нем — несколько столиков. Хозяина здесь, видимо, хорошо знали, потому что нам тут же принесли два кофе и маленькую бутылку водки.

— Как твоя подруга, Мимо?

— Подруга?

— Та, о которой ты говорил в день приезда. Она была в больнице.

— Выздоравливает. Вроде бы.

В три глотка он выпил кофе, затем уставился на пустое дно чашки.

— Нери — главный в цехе скульптуры. Вот так.

— Я его не подсиживаю. Я просто хочу работать над тем, что мне по плечу.

Услышав это «по плечу», Метти невольно улыбнулся. И невольно опустил взгляд на мои ноги, не достававшие до земли.

— Нери не слишком тебя любит, — сообщил он.

— Нери козел.

— А еще он Ланфредини. Его семья — одна из самых влиятельных в регионе, его отец — один из главных спонсоров реконструкции Дуомо. Я не наивен. Я знаю, что получил этот заказ во многом благодаря ему. Потому что его сын у меня начальник скульптурной мастерской. И он этого заслуживает, — добавил Метти, прежде чем я успел что-то сказать. — Нери — хороший скульптор. Не заставляй меня выбирать между тобой и ним.

— У меня талант!

Метти тут же помрачнел. Он налил в пустую чашку немного водки, поднес ее к губам, но отставил, не стал пить.

— Я тоже когда-то верил, что у меня талант. А потом понял, что талант, он есть — и нету! Талантом нельзя обладать. Он как облако пара, которое ты всю жизнь хватаешь и пытаешься удержать. А чтобы удержать, нужны две руки.

Он упорно смотрел в землю и, казалось, забыл меня. Заблудился в одном туманном дне в Капоретто. Вдруг он очнулся и снова поднял на меня горящий взгляд:

— Знаешь, почему Нери хороший руководитель мастерской? Потому что он надежный. Он твердо стоит на ногах и знает, что делает.

— Но он же бесперспективный.

— Да. Он достиг своего предела, уперся в стенку. Но преимущество стен в том, что на них можно опереться. А вот ты бежишь изо всех сил, как будто летишь под откос, только этот откос у тебя идет в гору! В тебе есть искра гениальности. Я признаю это, потому что без ложной скромности могу сказать, что она была и у меня. Раньше… до всего.

Он бросил несколько монет на стол и пошел прочь, не сказав ни слова, своей особенной походкой. Я побежал его догонять, походка у меня тоже была запоминающаяся, и так мы молча вышагивали к Понте-Веккьо. Река в тот день пахла свежестью, голубизной, предвестием Средиземноморья, в которое она неизменно вливалась.

— Я никогда не продвинусь в мастерской, если буду ваять только мелкие работы, — сказал я, когда мы достигли другого берега.

— Главное не то, что ты ваяешь. А зачем ты это делаешь. Ты задавал себе этот вопрос? Что такое — ваять? И не отвечай мне «обтачивать камень, чтобы придать ему форму». Ты сам понимаешь, что я имею в виду.

Я не мог знать ответа на вопрос, который никогда себе не задавал, и не стал притворяться. Метти кивнул:

— Я так и думал. Когда ты поймешь, что такое ваять, ты сможешь заставить людей плакать у обычного фонтана. А пока, Мимо, пара советов. Будь терпелив. Будь как эта река, неизменная и спокойная. Разве Арно злится, разве выходит из себя?

Река Арно четвертого ноября 1966 года прорвала дамбы, вышла из берегов и опустошила город.

Снова настало лето, почти такое же знойное, как лето 1913 года в Пьетра-д’Альба, едва смягченное присутствием реки. В мастерской установилось шаткое перемирие. Моим уделом по-прежнему были реставрация и мелкие скульптуры, при этом Нери доставались лучшие камни, благородные персонажи и сюжеты. Я все чаще уходил вечерами, вливаясь в темный круг знакомств людей из цеха обтески. Я чувствовал себя с ними хорошо. Они не ходили по струночке и плевали на то, что я родился не в рубашке. Между двумя стаканами сомнительного пойла мне доводилось видеть драки, разборки, предательства, но никто из этих изгоев ни разу не назвал меня карликом. Нередко бывало, что, хорошенько выпив, кто-то из них торжественно вставал. Наступала тишина, и звучала такая оперная ария, что у всех выступали слезы. Эти ребята пели, потому что хотели высказаться и не знали, выпадет ли шанс сделать это завтра. В такие ночи эти каморки с заляпанными полами упивались пением какого-нибудь Карузо, промышлявшего контрабандой, и превращались в лучшие сцены мира. Паяцы там были реальные психи, а уж про Дон Жуана и говорить нечего, все эти певцы не пропускали ни юбки и, если требовалось, не брезговали убийством. Этим летом умрет настоящий Карузо, Джузеппе ди Стефано только родился на Сицилии и пускал свои первые вокализы, но сколько других кончили свои дни на таких помойках? Один неверный шаг, один неверный взгляд — и они бы пели Nessun dorma не в Ла Скала, а перед кучкой пьяниц, инвалидов и прочих людей, отупевших от работы и голода. Не скажу, что наша публика была менее разборчива. Готов поспорить, что завсегдатаи лож Ла Скала, самопровозглашенные ценители вкуса, готовые освистать при малейшей оплошности, никогда не слышали настоящей оперы. Джезуальдо[14] был убийцей. Караваджо тоже. Искусство иногда творят руки, обагренные кровью.

Моя ночная жизнь имела одну цель: заглушить мысли о Виоле. Я так и не получил о ней ни малейшей вести. Возможно, я интуитивно чувствовал, что нужно учиться жить без нее. Абзац подтвердил, что она вернулась в Пьетра-д’Альба. Карета скорой помощи, пролетевшая ночью на полной скорости сквозь деревню, не осталась незамеченной. Но с тех пор Виолу никто не видел, даже Анна Джордано, которая теперь полный рабочий день работала на вилле, где Орсини вновь принимали цвет общества. Виола не выходила и не появлялась на публике. О ней заботились всего две горничные, десятилетиями служившие семье.

Не получая ответа на свои письма, я предположил, что родители фильтруют ее почту. Поэтому я через Абзаца поручил Анне передать ей письмо напрямую. Или, во всяком случае, доставить как можно ближе. Раз в неделю Анна принимала участие в генеральной уборке комнаты Виолы, которая на это время исчезала в недрах дома. Анна сунет мое послание под подушку после того, как заправит постель. Она добросовестно выполнила свою миссию, а я стал ждать. Прошла одна неделя. Две. Три. Снова настала осень с ее вереницей туманов и мелких дождей, все ходили втянув головы в плечи, город затихал на берегах мутной реки. Виола так и не ответила. Не смогла или не захотела, что для меня означало почти одно и то же.

Я гонял в голове всякие мрачные мысли, заглушая досаду долгими глотками пива. Теперь меня тоже приветствовали, едва я переступал порог какого-нибудь привычного бара в сопровождении Маурицио или других парней из обтески. Мне протягивали порцию до того, как я ее заказывал. После третьей во мне просыпалась природная щедрость, и я угощал всех по одной, потом еще по одной. Два месяца назад там появился новый завсегдатай, длинный худой парень со смуглыми рябыми щеками, которого непонятно почему прозвали Корнутто — рогоносец. То есть как возникло такое прозвище, понять легко, просто я с трудом представлял, кто бы осмелится наставить рога такому парню. Я знал много темных личностей, но он действительно внушал страх. И при этом Корнутто обладал одним из самых красивых голосов, которые я когда-либо слышал. Он специализировался на песнях мигрантов, и коронным его номером была калабрийская «Ритурнелла». Ее исполнения добивались, стуча пустыми стаканами по прилавку, и теми же стаканами потом отбивали ритм. Он пел о покинутом доме, о горькой разлуке — мы все узнавали себя в его мелодиях. Слушая его, легко верилось, что это он работал на обрушившейся шахте, плавал на тонущем корабле, не раз умирал от голода, жажды, нищеты — такая у него была внешность. В такие вечера, когда голова шла кругом, язык с трудом ворочался во рту и при ходьбе шатало больше, чем обычно, я думал о матери, о Виоле, о своих горьких разлуках. Расходились все на рассвете, клянясь в вечной дружбе. В семь часов я был в мастерской, хватаясь за долото, как утопающий — за бревно.

Мою жизнь взорвали два почти одновременных события, случайно брошенные в горнило осени 1921 года. В день, когда мне исполнилось семнадцать, седьмого ноября, Муссолини создал Национальную фашистскую партию, призванную объединить мелких заводил, сеявших террор по всей стране. Нери, должно быть, воспринял это как сигнал и для себя, потому что мои инструменты снова стали исчезать, меня толкали, проходя за спиной в столовой, кто-то даже нассал мне в кровать. Однажды Маурицио увидел, как Уно идет за мной, пародируя мою походку, — остальные молча надрывались от хохота. Он схватил его за волосы, потащил к обтеске, наполовину оглушил и поставил перед циркулярной пилой, сказав, что в следующий раз пустит ее в ход. Метти вызвал всех к себе и ругал последними словами. При следующей накладке он примет меры. Денег у меня не было — я тратил почти всё на ночные загулы, идти тоже было некуда. Мне пришлось заткнуться, и Нери продолжил свои фокусы, он же был неприкасаемым. Только Уно теперь ходил по струнке и ни с кем не разговаривал. Я был благодарен Маурицио и немного обижен на него. После его вмешательства создавалось впечатление, что я сам не могу за себя постоять.

Потом пришло письмо. Однажды утром, без предупреждения, с дыханием зимы и запахом угля. Мое имя и адрес были написаны чернилами мятного цвета, которыми пользовался только один человек в мире. Виола сама изготавливала себе чернила, эта страсть осталась у нее с давней фазы увлечения химией. Я держал письмо под пиджаком все утро, а во время еды побежал наверх, чтобы прочитать его в своей комнате, предварительно заперев дверь на два оборота.

Мой дорогой Мимо!

Я получила все твои послания. Извини, что не ответила раньше. Я надеюсь, ты поймешь меня правильно, но лучше тебе не писать мне больше, пока не надо. В больнице у меня было много времени на раздумья, и я поняла, что вела себя эгоистично. Я втянула тебя в свои детские игры и многим причинила зло, начиная с себя. Пришло время повзрослеть и оставить все это позади. Я буду рада как-нибудь повидаться с тобой, может быть, выпить кофе на вилле, когда мне станет лучше. И тогда мы, конечно, посмеемся над нашими прошлыми мечтами. А пока тебе не пристало писать мне без моей просьбы, я надеюсь, ты это понимаешь. Нужно уметь взрослеть.

Твоя Виола Орсини

Я вернулся в мастерскую в середине дня. Пролежал час в отупении, еще более тяжелом из-за похмелья. Кто-то подделал почерк Виолы. Ее заставили написать это письмо. Ни одна из гипотез не выдерживала поверки. Я знал Виолу достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не только способна так написать, она способна так думать. Как ни странно, больше всего меня уязвила фамилия, которую она добавила к своему имени — это было так холодно, так официально, так далеко от наших ночей на соседних могилах и нашей мечты летать.

Нери налетел на меня, как только я влез на табурет.

— Ты где был? Тебе платят не за то, чтобы ты груши околачивал.

— Мне было плохо.

— Да уж, видно, как тебе плохо, — язвительно процедил он.

Надо было мне отмолчаться, как всегда, но меня уже несло за флажки.

— Да брось, Нери, я же знаю, что в душе ты меня обожаешь.

— Вот уж нет.

— Уверен?

Я встал, подошел к апостолу, которого он заканчивал. Это была копия, предназначенная для замены поврежденного оригинала, который ушел в музей.

— Это ведь статуя для фасадной ниши Дуомо?

— А тебе какое дело?

— А ты не слыхал про перспективу?

— Что ты несешь?

— Эта статуя будет возвышаться на высоте двадцати метров. При таком расстоянии необходимо искусственно увеличивать размеры статуи, попросту растягивать ее, если хочешь, чтобы она выглядела пропорциональной при взгляде с земли. Эта фигура, — сказал я, похлопав по работе Нери, — имеет правильные пропорции, если смотреть на нее спереди. Но на двадцатиметровой высоте она будет казаться коренастой, карликовой. Как я. А поскольку это не первая твоя статуя для собора, то можно сказать, что ты наплодил карликов по всему Дуомо. Так что хочешь не хочешь, а ты в меня просто влюблен.

Кто-то прыснул от смеха. Нери обвел народ мрачным взглядом, воцарилась тишина. Он сделал шаг вперед и встал вплотную ко мне:

— Сиди на месте и работай. Или иди писать письма своей девчонке.

Я всегда писал свои письма украдкой и прятал до отправки. Некоторые из них действительно оказывались чуть мятыми, но я приписывал эту деталь своей невнимательности. Его замечание могло означать только одно.

— Вы читали мои письма?

— Ну и что ты сделаешь?

Я не мог поднять на него руку. Я сразу оказался бы на улице. Я вообще ничего не мог сделать! Он это знал, я это знал, и он глядел на меня с самодовольной улыбкой.

Я боднул его прямо в морду.

Филиппо Метти и глазом не моргнул, когда я вошел в его кабинет с чемоданчиком в руке. Он был благодарен, что я не усложнил ему задачу. Он не спросил у меня объяснений, я их ему не представил, все было проговорено давным-давно.

— Чем займешься? — только и спросил он.

Я обдумывал это, собирая вещи, и не видел другого выхода, кроме как вернуться в Пьетра-д’Альба. Там меня никто не ждал, но я бы пожил в маленькой хижине в лесу, колыбели наших заговоров, пока не организую будущее, которого я на данный момент не понимал. Я бы заглянул домой и сразу ушел. Я бы даже не попытался увидеть Виолу. Эта принцесса стала взрослой, а я — нет.

— Мне очень жаль, — снова заговорил он, хотя я ничего не сказал, — но сейчас середина ноября, и я не смогу заплатить тебе за полный месяц.

— Конечно.

Я пошел к двери, таща за собой чемодан. Оба колеса визжали — я сколько раз хотел их смазать, но руки так и не дошли. Было едва четыре часа дня, но за окнами бывшей кухни уже смеркалось. В сиротливом кругу света от висящей над ним голой лампочки Филиппо Метти выглядел печальным. Когда я достиг двери, он встал:

— Погоди.

Он достал из ящика стола несколько банкнот, поколебался, отсчитал еще несколько и положил все в конверт. Подошел ко мне и сунул его мне в карман:

— Пока суть да дело.

Я поблагодарил его кивком. Ни он, ни я не любили громких излияний. Мы вышли из мира лишений и затянутых ремней, где даже эмоции были на вес золота. На пороге я обернулся в последний раз, вспомнил ошеломленное лицо Нери и красные пузыри у него под носом. И улыбнулся.

— И все равно… оно того стоило.

— Я так не думаю, Мимо.

«Addio Firenze bella, о dolce terra pia, scacciati senza colpa, gli anarchici van via e partono cantando, con la speranza in cuor»[15], — Корнутто никогда еще не пел так прекрасно, и это что-то значило. Все подхватили куплет хором под его мощный тенор. Когда я пришел прощаться с обтеской, друзья настояли на том, чтобы устроить мне достойную отвальную. Последняя sbronza, выпьем немного, и все. Поезд мой уходил утром, так почему бы и нет. Сначала один бар, потом другой, Корнутто появился в середине третьего. Специально для меня, изменив название города, он спел «Addio a Lugano», песню ссыльных анархистов, благородных убийц, оторванных от родной земли: «Прощай, прекрасная Флоренция, о милая и благочестивая земля, изгнанные безвинно, анархисты покидают тебя и уходят с пением, с надеждой в сердце».

Мы попрощались, как водится, обещая не забывать друг друга, а потом я бродил в ледяной ночи, шатаясь от стенки к стенке и ожидая открытия вокзала. Будущее уже не казалось таким мрачным. Мой пьяный оптимизм заглушал дурные пророчества, которые нашептывает беспокойным душам рассвет. Я подошел к стенке отлить. Они напали на меня впятером, их лица были закрыты платками. Они оказались там не случайно, они меня поджидали. Я стал драться — на такой отпор они не рассчитывали. Алкоголь притуплял боль, гнев удесятерял силу, и я оглушил двоих, но трое оставшихся одолели меня. Они били меня, лежащего на земле, ногами и руками, пинали под ребра, а потом бросили и потащили раненых прочь. В следующий раз я увижу Нери только через много лет.

Я мог замерзнуть насмерть. Никогда еще я не был так близок к тому, чтобы отдать богу душу, выпустить ее в ноябрьскую ночь, к ледяному потоку реки. Но вдруг пахнуло чем-то родным: смесью хлебной закваски, пота и розовой воды. Мама. Она подняла меня на ноги, шепча, что все обойдется, что она меня видит, даже когда сама мне не видна. А потом нахлынули другие запахи: гвоздики, герани, сандала, бессмертника, аниса, и еще запахи тоски и одиночества, запахи тысяч добрых, жалких, далеких матерей, у которых обидели ребенка, они обступили мое неподвижное тело. Через несколько мгновений я очнулся, жадно глотая воздух, как утопающий. Я сидел у стены. В стороне валялся открытый и выпотрошенный чемодан. Только через минуту я вспомнил про конверт во внутреннем кармане пиджака, где было все мое состояние — сто лир. Конверт исчез. Мне не вернуться в Пьетра-д’Альба.

И тогда я вспомнил самое ценное, чему меня научили родители вскоре после моего пришествия на землю. Я встал и пошел.

Шапито стояло там же, где он сказал, на пустыре за вокзалом. Лысое поле, ограниченное железнодорожными путями с одной стороны, скупкой металлолома — с другой. Всего несколько минут хода от «Гранд-отеля Бальони», и человек оказывался в этом чистилище из кирпичей, сухой земли и искореженного металла. Шапито знавало и лучшие дни — вероятно, в XIX веке. Потертый вымпел на флагштоке у входа возвещал имя владельца — единственного моего знакомого во Флоренции, если, конечно, допустить, что обманувший тебя человек автоматически становится знаком: ЦИРК БИДЗАРО.

Полы шапито были широко распахнуты, за ними виднелись ярусы скамеек из серого занозистого дерева, окружавшие арену диаметром метров десять. Чуть в стороне на трухлявых подпорках пошатывались два вагончика, не ездившие целую вечность. Простейший загон, где стояли лошадь, овца и лама (первая, которую я увидел), дальше дощатая конюшня. Ранним утром все это казалось лунным ландшафтом, предвестником тоскливых пейзажей Великой депрессии. Словно нарочно, из одного вагончика в ту же секунду вышел сам Альфонсо Бидзаро, глашатай и провидец мира, летящего в тартарары. Он заковылял к самодельному умывальнику, который представлял собой таз и над ним — шланг, убегавший в жухлую траву. Он не видел меня. Он ополоснул лицо, пофыркал, потянулся, зевнул, потом стал смотреть куда-то за горизонт.

— Значит, пришел, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Карлик, который не карлик.

— Вы меня помните? Мы виделись год назад!

— Год назад? Да мы встречались и после. Ты же проболтал со мной целый вечер месяц назад, в притоне на берегу Арно, где пел тот высоченный парень. Не вспоминаешь?

— Нет.

— Еще бы. Ты столько в себя влил…

Волоча за собой чемодан и сильно смирив гонор, я тоже сунул голову в таз и поморщился. Все болело.

— А хорошо тебя уделали, надо же. Неужели скульптура может довести до такого? Или женщина?

— Обе сразу, — ответил я, подумав.

— Если пришел, значит, ищешь работу?

— Если дадите. Но не хочу участвовать в вашем унизительном шоу.

— Надо же. А что же вы нашли в нем унизительного, сударь мой?

— Что смеются над… над этим, — сказал я, указывая на нас.

— Ага, но главное — смеяться над собой первым, и тогда над тобой точно не посмеется никто другой, или он будет выглядеть полным идиотом.

— Философия пьяницы.

Он рассмеялся. У него на лице лежали отметины вековых обид и притеснений, жары и стужи, да и не слишком праведной жизни, хотя ему было лет пятьдесят. А вот смеялся он молодо и свежо, как будто смех прорывался из какого-то невидимого неиссякаемого источника радости.

— Кто бы говорил! Ты же выдыхаешь чистый спирт! Я прямо боюсь закурить. Взлетим на воздух.

— Ладно, есть у вас работа или нет? Буду делать что угодно.

— «Как низко пал ты, гордый дух»… Вечером будешь работать в спектакле «Сотворение мира», в сцене битвы людей с динозаврами, а днем убирать, и вообще будешь на подхвате. Взамен будешь спать в конюшне, получать кормежку и восемьдесят лир в месяц плюс чаевые, если народ оценит. По рукам?

Я пожал ему руку. Он взял меня двумя пальцами за подбородок и повернул лицом к солнцу, которое наконец-то осветило стену соседней скупки металлолома. Правый глаз уже затягивался, на зубах ощущался какой-то вязкий железный привкус.

— Сара все тебе уладит в лучшем виде, — сказал Бидзаро, указывая на второй вагончик. — Только подожди, пока проснется. А то будет сердитая.

Так я попал в цирк Бидзаро. О чем, по счастью, не удалось проведать никому из тех, кто впоследствии мной интересовался или хотел мне навредить. Бидзаро, если верить его словам, обосновался со своим цирком во Флоренции после многих лет странствий по свету. Он утверждал, что участвовал в европейских турах шоу «Buffalo Bill’s Wild West Show» и хорошо знал самого Уильяма Коди[16]. Объездил всю Европу, давал тайные представления во время войны, развлекал и принцев, и простой люд. Я так и не понял, где он говорил правду и где блефовал. Однако мне пришлось убедиться, что он свободно говорил на шести или семи языках и был гениальным акробатом. Номер, в котором он жонглировал кинжалами, предварительно обмакнув их в кураре прямо на глазах у публики (на самом деле в мешанину из чая и толченого угля, что ничуть не умаляет мастерства жонглера), сходилась посмотреть масса народу. Чаще всего вечерами на одних скамейках, плечом к плечу, теснились отбросы общества и постояльцы соседнего «Бальони», бесприютные бродяги и представители высшего общества.

Бизнес-схема цирка Бидзаро была туманной. Труппы как таковой не существовало, просто кучка неприкаянных личностей, которых Бидзаро нанимал на выходе из вокзала. Они надевали костюм динозавра и на вечер — или на сотню вечеров — становились участниками шоу «Сотворение мира», которое рвалась увидеть вся Италия (судя по листовкам, которые мы раздавали у входа) и где бог создавал сначала динозавров, потом людей и смотрел, как они друг с другом дерутся. Виола пришла бы в ужас, и это как раз меня подстегнуло сказать «да»: пусть злится, и ничего, что она не узнает! И я взялся за роль первобытного человека, преследуемого неуклюжим диплодоком. Иногда по вечерам у грозного ящера отваливался зад, потому что актер, игравший спину, мог и напиться. Такие сюрпризы были изюминкой шоу, и люди знали, на что шли. Изредка, по непонятной причине, представление перерастало в драку.

На одни шоу они бы, наверное, не прожили, но выручала Сара. Саре было без пяти минут шестьдесят. Выглядела она на десять лет моложе, несмотря на тяготы ярмарочного быта. Ее морщины скрадывались пышностью форм и проявлялись только при смехе, а смеялась она часто. Сара, она же синьора Каббала, обозначенная красными буквами на вывеске второго вагончика, днем гадала на картах, а ночью или между сеансами гадания практиковала ту же древнюю профессию, что и мать дяди Альберто. Эти два ремесла чудесно дополняли друг друга. Она объявляла одинокому клиенту: «Вижу в твоем будущем очень горячую красотку!», после чего затаскивала его в глубь кибитки и выдавала горячей красоты ровно по деньгам. Клиент выходил довольный, хотя его развели дважды и деньги он заплатил двойные, но рассказывал потом всем и каждому, что синьора Каббала угадывает будущее, как никто.

В то утро Сара приняла меня около одиннадцати часов, когда наконец выплыла на солнышко. Явно не для такого рода услуг. Она лечила меня довольно энергично, но все равно я не испытывал такого наслаждения с тех пор, как покинул Францию. За мной ухаживали.

— Хочешь, прочитаю твое будущее, малыш?

— Не надо, я путешествую во времени.

— Что?

— Ну да, я ведь только что пришел из прошлого. Секунду назад меня здесь не было, а теперь — вот он я.

— Что?

— Да так, ничего.

Выходя из вагончика, я услышал, как она бормочет:

— Ну и псих, почище Альфонсо.

Я стал клоуном, зловещим клоуном, ни капли не смешным. Я, Мимо Виталиани, на которого некоторые, включая мою мать и Виолу, возлагали столько надежд. Но и мать, и Виола бросили меня. И еще они ошиблись. Такому, как я, не было места там, куда они меня прочили. Недоброжелатели оказались правы с самого моего рождения: мне самое место в цирке.

Я стал постоянным членом труппы — единственным, если не считать Бидзаро и Сары. Остальные приходили и уходили, спали бог знает где и назавтра могли появиться или нет. Сара иногда играла Еву в «Сотворении мира» — Еву довольно упитанную и мало одетую, которую в конце концов глотало крылатое красное чудище неизвестной породы. Публика принимала это с восторгом. Половина людей, с которыми я в то время водился, были одного роста со мной. Их сообщество не только не радовало меня, но даже раздражало, вероятно, потому что существовало только под цирковым шатром. Оно выделяло нас, а не делало нормальными. Публика шла смотреть, как мы шлепаемся, кувыркаемся и топчем друг друга, спасаясь от динозавров, которые, согласно евангелию от Бидзаро, оспаривали у нас, людей, мировое господство. Каждый вечер я ругался с Бидзаро и требовал сочинить для меня что-нибудь не такое унизительное. Он приподнимал брезентовый полог, прикрывавший вход в шапито с вечно переполненными трибунами, и насмешливо смотрел на меня. И с каждым вечером я спускался все ниже и снова плюхался в грязь, а потом смывал ее спиртом.

Сначала мы с Сарой держали дистанцию и принюхивались друг к другу, как два диких зверя. Я часто замечал на себе ее взгляд, проницательный, немного сбивавший с толку, как будто она пыталась что-то рассмотреть в подростке, который по ночам якшался со всем городским сбродом и возвращался назад белый, как смерть, с адским похмельем. Ее присутствие успокаивало меня, мне нравилась бесцеремонность, с которой она иногда командовала или наставляла нас с Бидзаро, зато и я открыто высмеивал ее карты Таро, ее прорицания, весь мир нелепых сказок, который Виола научила меня презирать. Мы задирали друг друга или игнорировали.

Как-то вечером, когда я принес ей дрова в вагончик, Сара задержала меня. Она открыла сундучок, достала синюю коробку и бережно развязала ленточку. Внутри покоились два странных фрукта на рельефной подстилке с пустыми гнездами от дюжины других.

— Ты пробовал финики? Раз в год мне их дарит один клиент. Их привозят издалека, так что я берегу их и ем по капельке. Внутри начинка из миндальной пасты. Давай, попробуй, это два последних.

— Но если они последние…

— Пробуй, говорю.

Я взял финик, раздавил зубами его липкую мягкую плоть и проглотил экзотическое яство почти целиком. Сара покачала головой, откусила от своего половинку и стала смаковать ее, перекатывая во рту так вожделенно, что у меня вспыхнули щеки. Я отвел взгляд. Передо мной на квадратном столике лежала колода карт, горела палочка благовоний.

Когда я снова поднял глаза, финик исчез. Сара опять смотрела на меня тем взглядом, от которого мне становилось не по себе.

— Тебя интересует Таро. Спрашивай.

— Хорошо. Ты действительно веришь в эту чушь?

Она как будто удивилась, затем кивнула:

— С самого рождения мы делаем только одно: умираем. Или пытаемся изо всех сил отсрочить роковой момент. Всех моих клиентов приводит одно и то же, Мимо. Им до ужаса страшно, как бы они это ни выражали. Я раскладываю карты и придумываю слова, которые ободряют людей. И все они уходят чуть выше держа голову и какое-то время просто чуть меньше боятся. Главное, они верят.

— Ну, тогда конечно…

— Вот именно. Тогда — конечно.

— А как ты сама лечишься от страха смерти, ведь себя не обманешь?

— А я ем финики. — Она грустно взглянула на пустую коробку и положила руку мне на щеку: — А ты не боишься смерти, Мимо?

— Нет. Во всяком случае, своей не боюсь.

— Значит, ты не такой, как все.

— Да что ты, первый раз слышу!

Сара рассмеялась, примкнув к лагерю тех, кого забавлял мой поганый характер, — к лагерю моих друзей. Я отправился в конюшню, но не успел сделать и несколько шагов по ярмарочной площади, как она появилась в дверях своего вагончика.

— Эй, Мимо!

— Да?

— Когда настанет твой черед, а будет это, надеюсь, нескоро, поверь, тебе будет страшно. Страшно, как всем.

Год 1922-й протек в ритме Арно и монохроме ярмарочной площади, где цвет рыжей земли разбавлялся только цветом рыжего кирпича. Я научился предсказывать будущее по мрамору башен и дальних фасадов. Сверкая, они предвещали дождь. Тускло выглядывая — жару. Днем я редко покидал цирк — боялся встретить знакомых. В моих кошмарах они обычно выглядели как Нери или Метти. Не знаю, чего я боялся больше: обрадовать своим видом первого или разочаровать второго.

Ночью мы с Бидзаро шастали по городу. Мой патрон добирал за счет мелких краж и скупки краденого. Мы часто посещали те же притоны, что и раньше, где его, кажется, все знали. Иногда он встречал странных персонажей, которых я никогда не видел, и разговаривал на одном из многих языков, которыми владел, — точно на английском, немецком, испанском и на трех-четырех других, мне непривычных. В те дни мало кому можно было доверять, но нигде потом я не чувствовал себя спокойнее, чем среди этих мошенников с их своеобразным кодексом чести. Никого не волновало, фашист ты или большевик, католик или безбожник. Мы были багроворожими горластыми пьяницами, единым народом, мы крепко держались друг за друга до самого рассвета, потому что ночью сильно качало, и так проходили сквозь шторма нелегкого времени.

В первые погожие дни нахлынула тоска. Не хватало запаха лесов Пьетра-д’Альба — я испытывал почти физическую боль, так что однажды утром не смог встать. Я написал Виоле длинное письмо, ругательное, оскорбительное, в котором обзывал ее Иудой и отрекался от всего нашего прошлого. На следующий день я с риском для жизни выбрался в город, дошел до почты и просил отыскать это письмо и ни в коем случае не отправлять адресату. Мне посмеялись в лицо, Poste Italiane была гордостью королевства именно потому, что отправляла письма незамедлительно. Тогда я вернулся и написал новое письмо, в котором умолял Виолу не верить первому. Обратный адрес я не указал — не хотел, чтобы она узнала, чем я занимаюсь.

Я мало что помню из того года. Все дни походили друг на друга, что уж говорить о ночах! Мы переползали из ночи в ночь, не приходя в сознание. Бидзаро был странным персонажем, другом и отцом одновременно, с той только разницей, что с ним требовалось постоянно быть начеку. Нередко бывало, что мы вроде хорошо проводим время после отличного выступления, и вдруг он говорит мне: «Ах ты мой карлик», на что я неизменно отвечаю, что я не карлик и не его, и вот мы уже мы готовы вцепиться друг другу в глотки. Кто-то из собутыльников обычно растаскивал нас и заставлял пожать друг другу руку, что мы и делали волей-неволей, но каждый с улыбкой пытался посильнее стиснуть другому пальцы.

Однажды утром в июле я проснулся с ужасным чувством. Мне приснилось, что представление в разгаре и я в костюме доисторического человека вдруг замечаю Виолу в зале, в первом ряду. Я хочу спрятаться за другими, но общий свет выключают, и на меня направляют софит, провожающий каждое мое движение. Меня расстроил не сам этот кошмар, а то, что во сне лицо Виолы выглядело как-то туманно. Я не видел ее почти два года. Оно медленно блекло, размывалось потоком секунд, минут, всего времени, которое нас разделяло.

Вскоре после этого Сара вошла в конюшню с железной коробкой в руке.

— Ты встал, отлично. Дашь денег на Альфонсо?

Она потрясла коробкой и протянула ее мне. Приближался день рождения Альфонсо, труппа скидывалась на подарок: перстень с печаткой. Бидзаро обожал украшения. Он всегда носил кольца или цепочки, какую-нибудь жуткую мишуру, иногда в сочетании с диковинными вещами неизвестного происхождения, которые выглядели до ужаса подлинными. Я положил в коробку несколько купюр, но задумал сделать ему другой подарок. Парни из обтески, единственные, с кем я продолжал общаться, принесли мне небольшой кусок мрамора, куб с ребром сантиметров тридцать, и несколько старых инструментов. Уже неделю я снова ваял, впервые за полгода.

Через несколько дней труппа, вместо того чтобы разойтись, как обычно, после спектакля, задержалась. Сара влезла на стол и постучала по кастрюле. Фигурой она напоминала перевернутую грушу. Грудастая сверху, но наделенная удивительно стройными ногами, на которые нам как раз открывался потрясающий вид. Она произнесла короткую речь, в которой благодарила Бидзаро за то, что он так долго ее выносит. Бидзаро получил свое кольцо, и все немедленно стали им восхищаться. Открыли несколько бутылок вина, обнесли людей, предложили даже бокалы, которые все проигнорировали и стали пить из горла. Я дождался, пока Бидзаро останется один, и потянул его за рукав:

— У меня для тебя подарок.

— Еще один?

Мы пошли к его кибитке, которая никогда не закрывалась. Внутри кибитка отличалась безупречной чистотой, чего нельзя было сказать о ее владельце, — это Сара любовно ухаживала за ней, хотя между этой парочкой, казалось, не существовало никакой романтической связи. На стол я поставил свою скульптуру. Как и в случае с медведем Виолы, я сделал поправку на ограниченное время и проработал только верхнюю часть куба. Скульптура являла собой нашу ярмарочную площадь в перспективе, чуть сверху, и я был горд результатом. Можно было различить вершину шапито, вагончик, какое-то животное, наполовину высунувшееся из камня. Я выбрал не круглую скульптуру, а барельеф. Глаз выхватывал наше поле зимним утром, когда неподвижный плотный туман скрадывал всё ниже метра от земли. Я изваял лишь то, что проступало из тумана.

И снова меня удостоили взглядом, который начинал меня уже раздражать, и сопровождавшей его фразой:

— Ты сам сделал это?

— Нет, папа римский. Он сам не смог прийти, но очень извиняется и поздравляет тебя с днем рождения.

Бидзаро смотрел на свой мраморный цирк и как будто не слышал моих слов. Его глаза блестели. Я смущенно кашлянул.

— Сколько тебе стукнуло-то?

— Две тысячи лет, Мимо. Две тысячи лет плюс-минус. Только никому не говори. — Кончиком пальца он погладил свое шапито. Он несколько раз сглотнул и наконец повернулся ко мне: — Значит, это правда.

— Что?

— Что ты скульптор.

— Я же тебе говорил, в первый день, на вокзале.

— Чего мне только не говорят в первый день на вокзале… Теперь вопрос лишь в том, чего ради ты здесь околачиваешься.

Я чувствовал, как он куда-то проваливается, впадает в одно из своих отвратительных настроений. Уважительной причины никогда не было. Я уже вышел из детского возраста, в том году мне исполнилось восемнадцать, я закладывал по-взрослому и держал удар, как мало кто. И давно не давал никому спуску.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Тогда просто скажи.

— Нет, я не хочу, чтобы ты уходил.

— Тем лучше. Значит, продолжим попойку?

Он прищурившись смотрел на мои щеки с первой, еще мягкой щетиной, на отросшие волосы. Он как будто хотел спросить что-то еще, но хлопнул меня по плечу:

— А хорошая идея, продолжим попойку.

Время от времени в цирк заявлялись карабинеры. Они переворачивали все вверх дном — и солому в конюшне, где я спал, и вагончик Бидзаро. Никогда ничего не находили. С Сарой они были гораздо обходительнее и ограничивались визитом вежливости. Такая деликатность, вероятно, объяснялась тем, что она предлагала им «увидеть сотворение мира» и сидела во время этих обысков задрав юбку до колен и довольно широко раздвинув ноги. Карабинеры проникались большим уважением к тайнам мироздания, таким неожиданно мясистым и волосатым. Их капитан иногда задерживался для «углубленного осмотра», и тогда его служебное рвение сотрясало вагончик. Он уходил не заплатив, против чего Сара не возражала. Человек вернет долг иначе.

Цирк Бидзаро был почти свободным городом, государством в государстве, со своей моралью и законами. Но так жила каждая деревня и все провинции Италии, где великие обещания Рисорджименто[17] не спешили сбываться. Вместо Соединенного королевства мы все еще имели скопище местных воротил, паханов, жуликов и решал. В том же году двадцать восьмого октября самые буйные из них, фашисты, сквадристы, бывшие партизаны, решили попытать счастья. Разношерстная толпа двинулась на Рим с целью напугать действующее правительство. Несмотря на успешное подавление социалистических бунтов, одно из которых свершилось у меня на глазах, они были плохо вооружены, нерешительны и, главное, не уверены в успехе нынешней затеи. Настолько не уверены, что их храбрый вождь Муссолини подтянул трясущимися руками свои мешковатые штаны бывшего социалиста и будущего диктатора и решил отсидеться в Милане. Он счел более благоразумным не присоединяться к маршу, чтобы удрать в Швейцарию, если что-то пойдет не так. Но и время стояло трусливое. Правительство, а затем и король пустили все на самотек и не выслали против демонстрантов армию, хотя она была готова действовать. Миланский затворник в одночасье оказался во главе правительства и первый тому удивился. По всей стране хулиганы со школьных дворов, тираны из складов и подвалов вдруг поняли, что они всегда правы[18]. Я еще не представлял, как скажется это событие в дальнейшем, но немедленный эффект был очевиден: Бидзаро ходил мрачнее тучи.

Сара несколько раз озабоченно говорила мне, что еще никогда не видела его таким. Однако цирк работал вовсю, сборы были хорошие. Сара была безгранично вульгарна и, как следствие, сказочно похотлива. И при этом оставалась тонким, проницательным человеком, видела людей насквозь, как все, кто видит будущее. И совсем не напрасно беспокоилась, хотя и теперь, оглядываясь назад, мне все равно трудно понять, как одно событие привело к другому. Стоял пасмурный вечер конца ноября. Нам с Виолой недавно исполнилось восемнадцать. Несмотря на все свои усилия, я все еще думал: «нам с Виолой». Но сейчас я выходил вместе с Бидзаро из любимого бара в легком унынии оттого, что Корнутто уже месяц как исчез. Без его голоса спиртное как-то горчило, что не мешало нам пить как всегда. Когда я собирался махнуть лишний стакан, мой собутыльник сказал «хватит» и потащил меня на улицу, после чего не пошел назад к цирку, а зашагал на север.

— Да куда ты идешь-то?

Я семенил следом, недовольно бурча и стараясь не растянуться на снежной слякоти. Мы оказались в самом центре, но я не знал этих улиц, ледяные вихри скрадывали их названия. Виа де Джинори. Виа Гуэльфа… Мы вышли на какую-то площадь, как раз в разгар метели, и встали перед барочным фасадом, который показался мне знакомым, хотя я не бывал в этом районе. Бидзаро обошел здание слева и постучал в дверь на виа Кавур. Ничего не случилось, и он постучал еще раз, сильнее.

— Да ладно вам, — проворчал приглушенный голос. — Иду.

Дверь наконец открылась. Мужчина, как и мы, невысокого роста, только одет как монах. От выпивки и стужи мне показалось, что я попал в один из зловещих готических романов, которые так любила Виола. В последний раз ее вспоминаю, честное слово.

— Да зачем мы сюда приперлись? — спросил я в сердцах. — Отморозим себе весь набор.

— Заткнись и пошли. Спасибо, Вальтер.

Монах взял фонарь и повел нас вверх по лестнице. На втором этаже он остановился в коридоре и протянул фонарь Бидзаро. Потолок над нашими головами уходил во тьму.

— Час, не больше. И главное, никакого шума.

Он исчез. Бидзаро повернулся ко мне, его удивительно белые зубы казались огромными от игры пламени.

— С днем рождения, — сказал Альфонсо.

— Он был месяц назад, сразу после твоего.

— Я знаю. — Он по-прежнему улыбался.

Я огляделся: простой коридор, по обе стороны прорезанный несколькими приоткрытыми дверями. Бидзаро протянул мне фонарь и повторил:

— С днем рождения.

Я сделал шаг к одной из дверей. Он схватил меня за руку и указал на другую, слева:

— Сначала сюда.

Я вошел. И сразу на меня набросились, оглушили краски, они слетали и попадали прямо в меня с лика Богородицы — я никогда не видел такой нежности и доброты. Неправда, я видел эту Богородицу на страницах самой первой книги, которую мне давала Виола. Серия «Великие художники», № 17, Фра Анджелико. Перед моими глазами ангел с разноцветными крылами возвещал совсем юной девушке, что она изменит судьбу человечества.

Я повернулся к Бидзаро, не в силах говорить. Он с улыбкой кивнул, взял меня за руку и повел дальше, из одной кельи в другую. В каждой меня ждал фейерверк, устроенный шестьсот лет назад, и фестиваль красок казался бесконечным.

— Как ты узнал? — наконец спросил я.

— В первую встречу ты сказал мне, что хочешь увидеть эти фрески. Я не знал, случилось ли тебе до них добраться. Судя по лицу, похоже, что нет.

— Спасибо.

— Это Вальтера надо благодарить. Он работал у меня десять лет назад, а потом услышал голоса. Классный парень, независимо от обстоятельств. Музей можно посетить днем, но я подумал, что увидеть его вот так, в полном одиночестве…

Час спустя мы снова были на улице. Снег прекратился. Освещенный луной город сиял, как днем. Глухая тоска грызла меня изнутри, призрак былой беспечности дразнил, тряс цепями.

— Ну и рожа у тебя.

— Нет, ничего. Просто замерз.

Бидзаро надолго задумался, утонув подбородком в воротнике.

— Ты тогда пришел в цирк весь избитый и сказал, что это из-за женщины. Неужели она может тебя довести до такого?

— Виола? Нет. Не думаю. Она друг.

— Но ты этого друга… — Он соединил большой и указательный пальцы и несколько ткнул в образовавшийся круг пальцем другой руки.

Я помрачнел.

— Она только друг, сказал же.

— «Только друг» — а почему? Она уродина? Лесба?

Я резко остановился:

— Она не уродина, а лесба она или нет, я не знаю, и вообще, хватит о ней говорить в таком тоне.

— Да ладно тебе, тоже мне карлик-недотрога.

— В последний раз говорю: я не карлик.

— Все равно карлик. Доказательство, — он показал на себя, — nanus nanum fricat, гномы водятся с гномами.

— Нам же только что было так хорошо. Зачем тебе нужно все испортить? Чего ты ищешь, потасовки?

— Я? Я вообще ничего не ищу, я просто говорю тебе правду. И знаешь почему? Если отбросить твой гонор, всякие заявления типа «я такой же, как все», ты сам в это не очень-то веришь. Если я назову тебя гигантским осьминогом с другой планеты, ты либо засмеешься, либо вообще не обратишь внимания. Но если назвать тебя карликом, ты злишься. Значит, это тебе небезразлично.

— Ладно, небезразлично, у тебя всё?

— А если не всё, то что сделаешь? Дашь в морду? Мне, своему доброму другу Бидзаро? Валяй, не стесняйся.

Раз он просит меня и мы оба пьяны, пожалуйста, получите прямо в нос. Брызнула кровь. Бидзаро не впервые дрался на улице и ответил с готовностью профессионального громилы. Мы, еще полчаса назад умилявшиеся Фра Анджелико, катались по снегу с воплями и матюгами.

— Эй, ребятня, что за дела?

В нашу улицу только что свернул отряд из четырех человек. Все четверо — в черной форме, какую узнаешь из тысячи. Добровольная милиция.

— Да они не ребята, — сказал один из них, — а карлики.

Бидзаро вскинулся — лицо у него было сплошь в синяках.

— Это кого ты назвал карликами?

Первому он со всей силы наступил на ногу, а когда тот с криком согнулся, правой рукой сбил с ног. Один из трех оставшихся достал из кармана кастет и сунул в него пальцы. Через долю секунды в руке Бидзаро возник нож.

— Проверим, кто кого, ушлепок? — усмехнулся он.

Лезвие сверкнуло так быстро, что я не успел разглядеть. Голубая вспышка — и мужик с кастетом, к которому обращался Бидзаро, рухнул, держась за живот. Остальные двое кинулись на нас, я отбивался как мог, а потом просто принимал удары. Послышались свистки, крики других людей, и вскоре нас разняла группа карабинеров. Через час все очутились в участке: мы с Бидзаро и трое чернорубашечников (четвертого увезли в больницу или морг). Бидзаро не отпирался, добровольцы без зазрения совести всё вешали на него. На рассвете меня выставили на улицу с расквашенным носом, вывихнутой лодыжкой и заплывшим глазом. Я похромал в цирк. Наше поле спало под снегом, тихое и благостное, как рождественские ясли. Сару будить не хотелось, но в итоге я все же постучал в ее дверь. Она открыла почти сразу, в длинной шелковой ночной рубашке и с шалью на плечах.

— Santo Cielo, что с тобой случилось?

Я рассказал ей все: про поход в Сан-Марко в качестве подарка на мой день рождения, про странный перепад в настроении Альфонсо сразу после того. Сначала она, как и год назад, обработала мне ссадины, а потом дала выпить что-то, после чего я долго не мог откашляться.

— Ну что, полегчало? И зачем вам надо все время драться, не понимаю. То есть непонятно, с чего полез в драку Бидзаро. В чем твоя проблема, я знаю.

Она налила себе стакан, выпила его залпом и помахала перед моим носом.

— Гормоны. Они тебя прямо распирают и рвутся наружу. Твой cazzo точно не стоит без дела?

Я покраснел. Она посмотрела на меня и недоверчиво рассмеялась:

— Неужто ты еще не… — Она покачала головой и толкнула меня к своей кровати: — Считай это подарком на день рождения. Но запомни, дармовщина не повторится.

Она задрала рубашку. Моим изумленным глазам предстало «сотворение мира» — величественное, пурпурное. Она стала стягивать с меня штаны, я в панике вцепился в резинку.

— Расслабься, дурачок.

Она взгромоздилась на меня, и я забыл все свои злосчастья. Мне хотелось бы для первого раза подарить этой славной Саре фейерверк, достойный Руджери. Но тут вышла техническая накладка, клапан забарахлил. И финальный залп случился в самом начале. Я заплакал.

Сара улеглась рядом, прижала мою голову к своей груди и стала гладить по волосам. Сара, мамуля, и сколько еще таких — прежде… Этим серым ласковым утром я понял, что женщина ложится под мужчину — будь то в генуэзском порту, в кузове грузовика или на ярмарочном поле — для того, чтобы тому было не так больно падать.

На следующий вечер, в силу особого расположения, которое питал к ней капитан карабинеров, Сара вернулась с новостями. Слава богу, мужик, которого ударил ножом Бидзаро, не умер. Однако совершено покушение на убийство в присутствии четырех свидетелей. Капитан терпеть не мог фашистов и слегка подправил рапорт. Нож теперь принадлежал милиционерам, они же первыми пустили его в ход, а Бидзаро только позже перехватил его в драке, в порядке самообороны. Скорее всего, он просидит в тюрьме не больше нескольких месяцев.

Но цирк тут же закрыли. И поскольку это надо было провести как показательную акцию, то пришли два офицера и символически опечатали вход в шапито под опечаленными взорами путаны-гадалки, безработного скульптора, лошади, ламы и овцы.

Несколько дней я слонялся без дела, стараясь отсрочить неизбежное. Я сидел на шее у Сары, она не упрекала меня только по доброте душевной.

Без привычной цирковой публики клиентура синьоры Каббалы сильно поредела. И если второе поприще еще обеспечивало ей приличный доход, она не могла содержать восемнадцатилетнего парня, который ел за четверых, а с наступлением ночи столько же пил. Благородство души требовало от меня взять инициативу, еще раз собрать чемодан и исчезнуть под скрип колес. Но благородства души на тот момент не оказалось, да и некуда было идти. Поэтому я трусливо ждал, пока Сара сама меня выставит.

Она явилась в конюшню вместе с ледяным сквозняком первого января 1923 года. Прошел месяц с момента ареста Бидзаро. Я лежал, распластавшись на соломе, парализованный вчерашней попойкой. Незадолго до полуночи, как раз в тот момент, когда мы собирались хоронить 1922 год, объявился Корнутто. Худющий, хотя, казалось бы, куда худее — я едва поверил своим глазам. Он не сказал, откуда явился и куда теперь собирается. Шестьдесят с лишним лет минуло, но его лицо видится мне удивительно ясно. Я различаю на нем печать агонии, муку скорого ухода… Сегодня и я на том же распутье. Но в тот вечер никто не обратил внимания. Корнутто просто попросили спеть, что он и сделал — не так мощно, как обычно, и не так безупречно — голос несколько раз срывался. Никто и не думал смеяться. Мы плакали тем пуще, а потом покатились вниз до самого рассвета, потому что все наши ночи шли под уклон.

Сара стояла и неодобрительно смотрела на меня, уперев руки в бедра. Когда я попытался заговорить, рот наполнился жуткой горечью. Я поднял палец, прося ее подождать, и перекатился на бок — меня вырвало на солому. Наконец я приподнялся на локте, лохматый и восково-желтый. Мой голос охрип от ночного ора.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Тебя ждет человек. В моем вагончике.

Десять минут спустя я стоял возле домика Сары. От мытья пришлось отказаться: шланг, подводивший воду, замерз. У четырех ступенек, ведущих в вагончик, топтался молодой человек примерно моего возраста. Он кивнул, прошел вперед и открыл мне дверь, как принцу.

Несмотря на рясу, я не сразу узнал посетителя, сидевшего напротив Сары. Временная амнезия из-за моего состояния, из-за того, что он облысел с нашей последней встречи и теперь носил круглые роговые очочки — Франческо, брат Виолы. Не переставая улыбаться, он осмотрел меня с головы до ног. Задержался взглядом на отросших волосах, на бороде с остатками вчерашней еды. Держался он совершенно непринужденно, в отличие от Сары, нервно ерзавшей на бархатной банкетке.

— Падре, вы точно не хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, я ненадолго. А ты сильно изменился, Мимо. Ушел из дома ребенком, и вот ты мужчина.

— Как вы меня нашли?

— Я заглянул в твою бывшую мастерскую. Там как будто никто не знал, где ты. Когда я уходил, меня догнал молодой человек, весь в опилках. Он понял, что я не желаю тебе зла, и сказал, как тебя найти.

— Чего вы хотите?

— Я объясню тебе это в отеле. Мой секретарь, которого ты видел снаружи, рискует получить обморожение, если я задержусь. Я остановился в «Бальони». Захвати с собой вещи. — Он встал, слегка поклонившись Саре: — Прекрасного вам дня, синьора.

Сара смотрела на него в полном остолбенении, но, когда он направился к выходу, бросилась следом:

— Падре, падре!

Она догнала его посреди поля.

— Я не вашей веры, но все же благословите меня, отец мой.

Она встала коленями прямо на снег, и я услышал, как Франческо пробормотал несколько слов, а потом одетой в перчатку рукой осенил ее лоб знамением. Я вернулся в свою конюшню, ощущая дурноту и ошеломление. Франческо внешне походил на Виолу. И этой простой переклички, дальнего эха было достаточно, чтобы разворошить мне все кишки. Я согнулся вдвое и выпустил струйку желчи. Потом запихал свои скудные пожитки в чемодан и пересчитал оставшиеся деньги. Мое состояние составляло пятнадцать лир, достаточно, чтобы прикупить долю внешнего приличия. Я покинул конюшню незадолго до полудня. Сары нигде не было видно, шторы вагончика плотно задернуты. Я направился в противоположную от «Бальони» сторону, перешел Арно по мосту Санта-Тринита, пошел вверх по Маджо, заблудился, случайно вышел к номеру восемь по Сант-Агостино, где был мой пункт назначения, излюбленное место многих моих собутыльников: флорентийские публичные бани. Там я хорошенько отмылся, морщась, несколько раз облил себя ледяной водой, потом лихорадочно растирался, изгоняя всю гадость, налипшую на кожу. Я вышел красный как рак, дрожа, но с высоко поднятой головой. Я двинулся обратно, остановился у первого парикмахера, подстригся и побрился. В облаке одеколона и талька с запахом сандала я уставился на лицо, которого не видел два года. Оно казалось жестче, но вряд ли мудрее, потому что глаза горели новым безумием. Зато я впервые в жизни нашел себя красивым. На улице я подставил гладкие щеки робкому солнцу. Денег на одежду у меня не было. В бане я все же облачился в свой единственный относительно чистый костюм.

Таща чемодан, я наконец переступил порог «Бальони» под подозрительным взглядом того самого швейцара, который два года смотрел, как я сную перед отелем по разным делам. Он дернулся было остановить меня, но я посмотрел на него в упор. Он замер и отступил назад. Франческо был прав. Я стал мужчиной, сгустком агрессии и убийства, едва скрепленным шелковой нитью.

Франческо принял меня в отдельном салоне отеля. Его секретарь сидел в углу и печатал на портативной пишущей машинке. Потолок терялся во тьме. Со стороны улицы окно, украшенное витражом, пропускало янтарный клинок света. «Гранд-отель Бальони» хранил мрачное, неброское великолепие старинных палаццо. Это был тот самый отель, где останавливались или еще остановятся Пиранделло, Пуччини, Д’Аннунцио и Рудольф Валентино. Он мог внушить робость кому угодно, но не мне — из-за алкоголя, все еще циркулировавшего в моей крови и притуплявшего восприятие.

Франческо жестом пригласил меня сесть.

— Ты хорошо выглядишь, Мимо. Рад видеть тебя снова. Кофе?

Я остался стоять.

— Нет, спасибо. Чего вы хотите?

Мне всегда нравилась его обходительность, неизменная улыбка, хотя я уже подозревал, что его роднит с сестрой дар иллюзиониста, умение отвлекать взгляд смотрящего туда, куда нужно. Я так и не понял, что двигало Франческо: честолюбие или просто любовь к игре.

— Я ничего не хочу, Мимо, во всяком случае ничего, что может быть ниспослано мне на земле. Но я приехал, чтобы предложить тебе вернуться.

— Вернуться? Куда же?

— Ну, в Пьетра-д’Альба.

— Мне некуда идти.

— Твой дядя Альберто завещал тебе мастерскую.

На этот раз новость заставила меня рухнуть на диван.

— Альберто умер?

— О нет. Он уехал жить под солнцем, куда-то на юг. Я думаю, ему стало скучно после того, как он унаследовал от матери значительную сумму. Мы обратились к нему с предложением купить его недвижимость, но он не захотел продавать. Он непременно хотел отдать ее тебе. Твой друг Витторио оборудовал там столярную мастерскую, но я уверен, что вы договоритесь.

— Постойте. Дядя отдал мне мастерскую?

— Совершенно верно.

Старый хрен. Непонятно, отчего он так поступил. Может, икнулись остатки гуманизма, взыграли, как отрыжка между двумя глотками пойла. Но кто я такой, чтобы критиковать его? Я сам такой же.

— Там вряд ли найдется работа для скульптора, — возразил я.

— Именно для того я и здесь. Объявить о том, что мастерская теперь принадлежит тебе, мог и помощник нотариуса. Если я пришел лично, то потому, что мы хотим воспользоваться твоими услугами.

— Кто это — мы?

— Мы, Орсини. И мы, — добавил он с широким жестом, — служители Божьи. Как ты знаешь, на монсеньора Пачелли твоя скульптура произвела сильное впечатление. Монсеньор Пачелли — влиятельный человек, благодаря ему и тому доверию, которым он меня одаряет, я стал секретарем-протоколистом курии, хотя был рукоположен совсем недавно, едва несколько месяцев назад. Я работаю с ним в отделе внешних связей Ватикана. Короче говоря, еще до конца десятилетия начнется серьезная реконструкция виллы Пия Четвертого, расположенной в самом сердце садов Ватикана, и мы хотим доверить скульптурную часть работ проверенному мастеру. Что-то нужно изваять, что-то — восстановить, это большой проект. Ты сможешь работать в Пьетра-д’Альба или в мастерской, которую предоставят в Ватикане, как угодно. В Риме, конечно, у тебя будут молодые подмастерья. Для начала мы предлагаем тебе годовой контракт с возможностью продления дважды, жалованье — две тысячи лир в месяц.

— Две тысячи лир в месяц, — спокойно повторил я.

В шесть раз больше зарплаты рабочего и в два раза больше, чем получает университетский преподаватель. Столько денег я не видел за всю свою жизнь.

— Ты сможешь дополнить их частными заказами. Многочисленные гости виллы Орсини также были под большим впечатлением от твоего медведя.

— А кто за все это платит?

— Одна из дикастерий Ватикана. Но разумеется, это также способ представить в благоприятном свете семейство Орсини. Мы выступаем в этом деле покровителями, мы поддерживаем тебя и предлагаем, несмотря на твой юный возраст, весьма завидную должность; не исключено, что будут и недоброжелатели.

— Мне не привыкать.

— В силу тесной ассоциации с нашим семейством тебе придется воздержаться от некоторых вредных привычек, возможно приобретенных за время пребывания во Флоренции, это ясно?

— Вполне.

— Смею ли я полагать, что ты принимаешь предложение?

Я сделал вид, что раздумываю; он вынес это с терпением того, кто мыслит в категориях вечности.

— Принимаю.

— Прекрасно. Завтра я возвращаюсь в Пьетру, мы поедем вместе. Ты вступишь во владение своей новой мастерской, и мы обсудим, как лучше все организовать. На сегодняшнюю ночь тебе заказан номер здесь.

Он встал, оправил сутану и спросил:

— Вопросы?

— Нет. Да. А это Вио… Ваша сестра попросила вас нанять меня?

— Виола? Нет, при чем тут она?

— Как она?

— Ей очень повезло. Конечно, такая травма не проходит бесследно, но она почти полностью оправилась. Ты сможешь сам в этом убедиться. Родители ждут нас на ужин послезавтра вечером.

Я плохо спал, вздрагивал от малейшего шума, боялся, что распахнется дверь и ворвется толпа, возмущенная моим присутствием в таком месте, и потребует линчевать меня или, того хуже, вышвырнуть на улицу, в сточную канаву, где я недавно валялся. Толпа кричала, что я проходимец, а в «Гранд-отеле Бальони» не место проходимцам.

Мы уехали рано утром. И только через пятьдесят километров я сообразил, что не попрощался ни с Сарой, ни с закадычными друзьями, ни с танцующими призраками тайных ночей.

В предисловии к своей монографии, посвященной «Пьете» Виталиани, Леонард Б. Уильямс чуть ли не ставит ее в один ряд с печатью Соломона, Ковчегом Завета или философским камнем — предметами мифологическими, эзотерическими, сокрытыми от взглядов смертных и легендарными как раз потому, что их никто и никогда не видел. В данном случае, подчеркивает он, ирония в том, что Ватикан добивался как раз обратного, схоронив ее в недрах горы. Задача была просто погасить скандал и разобраться в странной реакции, которую вызывало это произведение. Но пожелай Церковь сотворить миф, питающий вожделенный и тайный интерес, лучше придумать она бы не могла. Отдать «Пьету» на хранение Сакре и ее монахам было ошибкой, по мнению Уильямса. Под спудом тлеет пожар.

Прежде чем рассказать об истерии, сопровождавшей первые появления «Пьеты», Уильямс посвящает страницу ее краткому описанию. Первым делом он напоминает о том, что статую сначала называли «Пьета Орсини» по имени заказчиков. После получения скульптуры они сделали все, чтобы она перестала ассоциироваться с их именем, и преуспели, поскольку сегодня в конфиденциальных документах статуя значится только под именем своего создателя — Микеланджело Виталиани.

Его «Пьету» многое роднит с прославленный предшественницей — творением Микеланджело Буонарроти, выставленным в соборе Святого Петра в Риме. Работа Виталиани — круглая скульптура высотой метр семьдесят шесть, шириной метр девяносто пять и глубиной восемьдесят сантиметров. Однако, в отличие от шедевра Возрождения, она, видимо, не предназначена для экспонирования на высоте. Ее цоколь имеет толщину всего десять сантиметров.

Верная традиции, «Пьета» представляет собой Богородицу, которая держит на руках распростертое тело Сына после снятия с креста. В этом статуя кажется довольно близкой римской модели. Христос покоится на коленях у Матери. Анатомически эта скульптура даже более точна, чем у Буонарроти. Точнее, они сопоставимы, но Виталиани, в отличие от великого предшественника, не стремится идеализировать своего Христа. Последствия распятия видны по ригидности тела, перенасыщенного молочной кислотой. Как это ни парадоксально, но передать трупное окоченение в таком твердом материале, как мрамор, — дело непростое. Оно требует гениального резца, поскольку ригидность тела проявляется только на контрасте. Например, с умиротворенностью лица, полуулыбкой на губах Сына. Виталиани не приукрашивает своего Христа, но он все равно прекрасен, его безволосые щеки запали в агонии, глаза закрыты — веки только что опустила ласковая рука Матери. При взгляде на статую возникает тревожное впечатление, что она живая, — и это снова отличает ее от иератического творения Буонарроти. «Живая» здесь отнюдь не метафора: многие зрители, слишком долго разглядывавшие ее, клялись, что заметили движение. Контраст достигает апогея в персонаже Марии — она поразительна. Мать смотрит на Сына с нежной улыбкой, со странным отсутствием ужаса и горя, в чем многие искали разгадку ее воздействия и истерической реакции зрителей. Дева — сама нежность. Прядь волос выбилась из-под платка и упала на левую щеку. Лицо сосредоточенно и безмятежно и полно жизни, которая только что покинула ее Дитя. Уильямс поправляет себя. В ее чертах скорее не безмятежность, а почти надежда — последнее, что мы ожидаем там найти.

Каждый, кому довелось ее увидеть, мгновенно понимает, что перед ним истинный шедевр, признает Уильямс с редкой для его стиля сентиментальностью. Сам он после первого визита даже не решался писать о ней. Хотя ему, в силу профессии, не раз доводилось видеть вблизи главные шедевры искусства. И ни один не произвел на него такого эффекта, не вызвал физической реакции, которую он не в силах проанализировать. Научный руководитель его докторской диссертации, вручая ему диплом с отличием, произнес такую удивительную фразу: «Вы столько лет учились, и все впустую, Уильямс». Здесь невозможно вычленить ничего из признаков подлинного искусства, здесь все необъяснимо, ибо художник сам не ведает, что творит.

Уильямс прекрасно понял, что пытался ему сказать учитель. Искусство — не разум. Но и Уильямс не обычный академический исследователь. У Уильямса великолепное чутье. И это чутье подсказывает ему, что Мимо Виталиани, создавая свою «Пьету», точно ведал, что творит.

— Хорошенько запомни, что я тебе сейчас скажу, — ругала меня мама.

Я пришел домой из школы весь в синяках — пытался доказать некоторым тупицам, что я не полпорции, а целое, полноценный человек, и жаловался маме, что не убедил их.

— Ладно, а ты говори себе так, — продолжала мама. — «Вместо того, чтобы сделать меня высоким, красивым и сильным, Господь сделал меня красивым, сильным и невысоким. Значит, и удача у меня тоже будет другой. Она никогда не придет сразу, она не будет таким мелким ярмарочным призом в беспроигрышной лотерее, когда каждый получает мелочь и, значит, никто — крупный куш. Добрый Боженька приберег для меня удачу получше». Ты будешь выигрывать со второго раза.

Я почти поверил в эту чушь, когда после более чем двухлетнего отсутствия вернулся в Пьетра-д’Альба. Глухой ветер стелился по земле и доносил с плато искаженные рельефом звуки: то как будто свирель, то странные стоны, как скулеж собаки, завидевшей хозяина. Франческо по моей просьбе высадил меня у выезда из деревни, а сам в сопровождении секретаря, который вел машину, поехал дальше на виллу Орсини. Я со щемящим сердцем прошел перекресток с дорогой на кладбище, рефлекторно обыскал наше дупло. Пейзаж соответствовал моему настроению. Было еще туманно, влажно. Но глаз различал за белой пеленой зеленое колыхание леса, который только и ждал первого солнечного луча, чтобы проснуться.

Показалась мастерская, все та же и в то же время другая. Камень почистили, стыки фасада промазали заново, старую черепицу заменили. В сарае приятно пахло свежей черной смолой, покрывавшей деревянные стены. Пустая эспланада между двумя зданиями была благоустроена: кто-то разбил клумбы, притащил камни с соседних полей и ровно их обложил. Клумбы еще пустовали, но черная земля, перекопанная месяцем ранее, вот-вот расцветится космеями и другими весенними цветами. Глина, которая летом трескалась от засухи, а зимой превращалась в месиво грязи, теперь была покрыта белым гравием.

Когда я вошел на кухню, Анна вскрикнула от испуга, а потом сразу засмеялась, узнав меня. Ее живот округлился, и не успел я обнять ее, как ворвался Абзац с молотком в руке. Он тоже стал ликовать. Меня встретили как родного, как члена семьи. Мы пили густой горький кофе, стоя на пороге дома, чтобы отогнать холод, щипавший нос. Абзацу было почти двадцать два, они с Анной поженились три месяца назад. Я не сведущ в этих делах и не определил по размеру ее живота, был брак причиной или следствием беременности, да меня это и не волновало. Они были счастливы и всё извинялись, что захватили главный дом, после того как два месяца назад из него съехал дядя. Я отказался жить в доме. Я не мог представить себя домовладельцем — еще несколько дней назад я носил с собой запах сточных канав Флоренции. Я буду спать в сарае, мне надо осмотреться. Отныне мы с Абзацем станем компаньонами, условия партнерства определим потом, но пока что ясно одно: ничего не изменится. Он продолжит столярничать в сарае, я займу мастерскую дяди. Ни одна бумага в этом регионе не ценилась надежней рукопожатия.

Я сразу написал матери. Из четырех писем, написанных мною за два года жизни во Флоренции, отправлено было только три: одно я потерял в ночной пьянке. Я описывал в письмах свои славные будни, похвалы и поощрения, которые получал со всех сторон. Я надеялся, что ее письма с описаниями безоблачной жизни в Бретани, на краю света, в деревне с названием Пломодьерн, менее лживы. Теперь в кои-то веки я мог сказать правду: я добился успеха. У меня есть крыша над головой, работа. Я предложил ей переселиться ко мне, как только захочет.

К вечеру явился Эммануэле, одетый в синие штаны с красной полосой польского копейщика — антикварная редкость! — и куртку защитного цвета. Увидев меня, он заплакал. Потом встал на колени, припал ухом к животу Анны и произнес младенцу длинную галиматью, по окончании которой поднял глаза к небу и подытожил:

— Не хватало нам только этого!

Мы поужинали на кухне вчетвером — свежим хлебом, вялеными кисловатыми помидорами и малосольными анчоусами, только что прибывшими из Савоны. Я наверстывал двухлетнюю историю Пьетра-д’Альба, в которой не произошло ровным счетом ничего. Орсини и Гамбале все так же враждовали между собой. Виола так и не появлялась на публике после падения. Ходили слухи, что она искалечена, изуродована, о чем Франческо, без сомнения, предупредил бы меня, будь оно правдой, ведь мне предстояло завтра ее увидеть. Электричество в имение Орсини так и не провели. Болезнь уничтожила треть померанцевых деревьев, и запах нероли уже не чувствовался так сильно при южном ветре. Никто не умер, даже старый почтальон Анджело, всем объявлявший о своей неминуемой и близкой кончине.

Как и матери, я представил друзьям подслащенную версию своего пребывания во Флоренции, проще говоря, врал как сивый мерин. С негатива последних двух лет исчезли Бидзаро, Сара и остальные. Я немного злился на себя, хотя и не понимал в полной мере, что, отсекая воспоминание о них, я калечу прежде всего себя. Мне было восемнадцать, а в восемнадцать никто не хочет выглядеть таким, как есть.

Абзац закурил длинную прямую трубку и предложил мне тоже сделать несколько едких затяжек под Млечным Путем. Анна пошла наверх спать. Я завидовал тому, как они переглядываются, как ищут контакта их руки, не зная усталости и пресыщения. Потом, совершенно вымотанный, я вернулся к себе в сарай, чтобы до следующего дня путешествовать во времени.

В ту ночь я спал так, как не спал уже много месяцев, — на тюфяке из свежей соломы, в сладком запахе золотистой травы, еще хранящей призрачную зелень. Мне снилось, что тысячные косяки анчоусов текут по улицам Флоренции, сверкая ртутными боками. «Это к удаче», — сказала мне Анна на следующее утро с абсолютной и заразительной убежденностью полного профана. Я стал над ней подшучивать, притворяться, что совсем не верю в приметы. И неожиданно сам стал надеяться, что легендарная фортуна Виталиани — известная своим отсутствием — наконец-то обратится ко мне лицом.

Днем в мастерскую прибыл секретарь Франческо. Он вручил мне два конверта. Первый содержал аванс в две тысячи лир. Я отдал половину Абзацу и Анне, которые вытаращились на банкноты и сначала наотрез отказывались их принимать. Они согласились, только когда я объявил им, что деньги даю для ребенка и на установку новой печки, которая будет хорошо обогревать весь дом. Во втором конверте было рукописное приглашение на открытке с тисненым гербом Орсини: «Маркиз и маркиза Орсини, их сыновья Стефано и Франческо и дочь Виола рады пригласить Вас на виллу Орсини на ужин, который состоится 3 января 1923 года в 20:30».

Затем секретарь проинформировал о проектах, которые мне предстояло делать в этом году: реставрация двух статуй на фасаде виллы, обследование всех барельефов и, при необходимости, их восстановление и, наконец, создание скульптурной группы на тему Дианы-охотницы для фонтана в рамках запланированного расширения владений. Он сообщил адрес моей студии в Риме, недалеко от Ватикана. Этажом выше находилась предназначенная для меня квартира. Я сообщил, что намерен работать преимущественно в Пьетре, где живут мои друзья. Перед тем как уйти, он вытащил из багажника машины чехол. В нем лежал костюм моего размера. Франческо, очевидно, предугадал мой ответ. Когда я облачился в новый костюм, Анна с Абзацем так и скорчились от смеха и весь день потом называли меня «государь мой» и «ваше высочество». За исключением нескольких деталей, которые Анна поправила с помощью иголки, костюм пришелся мне впору. Мне в жизни не доводилось надевать костюм. Мой гардероб представлял собой пеструю коллекцию подростковых нарядов или взрослой одежды, перекроенной, надставленной, укороченной, тысячу раз латанной.

Все умещалось в чемодане на колесиках.

Секретарь снова заехал за мной на машине в восемь часов. Друзья провожали меня, подтрунивая, махали руками вслед. Всю короткую дорогу до виллы я репетировал возможные сценарии моего воссоединения с Виолой. Вдруг она будет держаться холодно, как в последнем своем письме больше года назад? А может, это просто способ скрыть эмоции и радость от встречи со мной? Меня ее молчание сильно обидело. Поэтому я решил разговаривать вежливо и держать дистанцию, как и подобает скульптору, работающему на Ватикан. Только, главное, не пережать, не разозлить ее — вдруг она сожалеет о нашей размолвке и хочет загладить вину.

К моменту приезда я рассмотрел все возможности, забыв при этом, что Виола неуловима и не подчиняется прогнозам, охотникам, гравитации и, более всего, обычной человеческой норме.

— Господин маркиз и госпожа маркиза.

В гостиную, где мы их дожидались, эффектно вошла чета хозяев. Она в малиновом платье с широким воротом, он в мундире с эполетами, способными исторгнуть у Эммануэле слезы восторга. Частые визиты в район отеля «Бальони» и общение с представителями высшего общества, которые развлекались на трибунах цирка, сделали меня знатоком роскошных тканей. Я понял, что мужчины больше не надевают по вечерам мундиры, чтобы не прослыть старомодными или, хуже того, провинциальными. Женскую моду уловить было труднее, настолько быстро она менялась — подолы укорачивались и удлинялись со скоростью движущихся картинок из альбомов моего детства. Но Джандоменико и Массимилиа Орсини, маркиз и маркиза Пьетра-д’Альба существовали в своих нарядах с несгибаемой величавостью былых времен, не лишенной изящества. Они выглядели бы респектабельно и в лохмотьях.

Я с некоторым разочарованием обнаружил, что я не единственный гость — нас было человек десять. Стефано подмигнул мне и издевательски осклабился, Франческо представил меня остальным: герцогу и герцогине, двум сотрудникам министерства, густо увешанному медалями генералу армейского корпуса, какому-то миланскому адвокату и актрисе, чье имя я хорошо запомнил, — Кармен Бони. Потому что, во-первых, она была красива, и еще потому, что однажды утром 1963 года я совершенно случайно прочел, что ее насмерть сбила машина в центре Парижа. Возможно, были еще пара человек, но они не оставили впечатления. Я сподобился шампанского, впервые в жизни, — стал потягивать его с тем же пресыщенным видом, что и остальные, изображая человека, которого уже ничем не удивишь. Пузырьки ударили в нос, я закашлялся, но подавил приступ с грехом пополам. Чтобы прийти в себя и выровнять дыхание, я внезапно заинтересовался картиной, изображавшей одну предприимчивую нимфу, которая подглядывала из-за кустов за купающимися солдатами. Вилла не изменилась со времени моего последнего посещения, погруженная в те же оттенки зеленого цвета. Но я впервые заметил трещины на барочных завитушках стен, потертость диванов, более или менее прикрытую подушками, плесень в углу потолка и осыпающуюся шпатлевку по периметру немытых окон. Заползая в щели, по дому гуляли сквозняки. Скрип и потрескивания иногда примешивались к звукам граммофонной пластинки, крутившейся в углу. Вилла сопротивлялась всеми стенами, всеми балками, вырываясь из пасти зимы. Былой упругости и высокомерия не осталось.

Теперь ждали только Виолу. Я влил в себя три бокала шампанского, но захмелеть мешало долгое знакомство с флорентийским алкоголем, способным заглушить любую боль. Наконец дверь в большую гостиную снова открылась. Сначала я никого не увидел. Затем вошел слуга и что-то прошептал на ухо маркизу.

— Виола, вероятно, не сможет к нам сегодня присоединиться, — объявил последний. — Ей нездоровится. Поэтому мы можем без промедления перейти к столу.

Я перехватил взгляд Франческо — он сдвинул брови. И тут же улыбнулся мне, пожал плечами, и все прошли через двойные двери, ведущие в столовую. Я толком не запомнил тот ужин, разве что напротив сидел миланский адвокат. Красивый мужчина с оживленным взглядом, довольно забавный, пока не заметишь, что все его забавные истории вращаются вокруг него. Он говорил: «Бартоломео рассказывал мне на днях…», и всем собравшимся, кроме меня, сразу становилось ясно, что он, конечно же, имел в виду Бартоломео Пагано, нашего национального Мациста, бывшего докера из Генуи, ставшего актером и кумиром всей Италии. Помимо унаследованной адвокатской конторы, этот Ринальдо Кампана вкладывал деньги в кинематограф. И тот платил ему сторицей, судя по покрою его костюма, наручным часам и тому необъяснимому ореолу самодовольства, который окружает некоторых богачей.

Я закончил трапезу совершенно пьяным. Это было тяжелое тупое опьянение, которое могло сойти за строгую сосредоточенность. Перед десертом Франческо поднял бокал за мое прекрасное решение, ибо отныне мне предстоит нести факел Орсини вместе с ним, и призвал двух чиновников навестить меня при желании в моей мастерской, если, конечно, «синьор Виталиани выразит согласие». Господин Виталиани его выразил, во хмелю даже не удивившись, что его обзывают синьором.

На обратном пути я попросил секретаря высадить меня на главной дороге: мне-де нужно немного прогуляться. Пришлось настаивать, потому что накрапывал дождь. Оставшись один, я побежал назад к вилле Орсини, прямо через поля, пролез сквозь каменную ограду там, где была брешь, и по стенке пробрался под окно Виолы. Ставни тремя этажами выше были открыты, но сквозь шторы не просачивалось ни капли света. Я осторожно кинул камешек в оконный переплет, но не добросил. Второй раз тоже мимо. Третий камушек отскочил от фасада и упал мне на голову. Он был невелик, но хватило, чтобы причинить адскую боль. В ярости я пнул вьющийся розовый куст, который осыпал меня дождем мертвых листьев. Между двумя ливнями снова выглянула луна, и я оказался лицом к лицу со своим отражением в окне первого этажа. Струйка крови на виске, темные космы, упавшие на лоб, лист прилип к щеке. Я редко заглядывал в зеркала (из-за внешности) и даже подходил к ним как можно реже, только когда брился. Но мать была права. Я был красив, с неожиданно гармоничными чертами лица, с глазами почти лилового цвета, которые она мне подарила. На меня смотрело лицо сильного человека. Лицо мужчины, которого отец научил не смиряться. Но поскольку смирение движет миром и позволяет нам мириться с тысячами смертей, которые губят наши мечты, это было еще и лицо нелепого человека. Промокшего до костей, ошеломленного, неспособного смириться с поражением, случившимся так давно, что он единственный его не заметил. Я не был наивен. Недомогание Виолы именно в вечер назначенной встречи не было случайным. Посыл ясен: наша история окончена.

В последующие дни к нам приходил каменщик, чтобы привести в порядок мастерскую, которую Абзац не открывал с дядиного отъезда. Стены укрепили и побелили известью, редкие стекла — все треснутые — заменили. Абзац непременно хотел сам отреставрировать старый дубовый верстак, тянувшийся вдоль южной стены почти на пять метров. Потом он на два дня пропал и вернулся уже за рулем трофейного грузовика, который выгодно купил на подаренные мной деньги. Теперь он мог доставлять заказы по всему региону, и мир стал еще чуточку ближе. Из Генуи до нас добрался коммивояжер с каталогом инструментов — такого выбора я никогда не видел. Прибыли два блока прекраснейшего мрамора, а также мой первый официальный заказ, подписанный неведомым секретарем Ватикана. По словам Франческо, то был прямой, но конфиденциальный заказ от монсеньора Пачелли, который хотел преподнести его папской резиденции в Кастель-Гандольфо. Сюжет: святой Петр получает ключи от рая. Первая статуя, после которой обо мне по-настоящему заговорят.

В тот вечер после ужина я вышел подышать ночным воздухом. Наше плато представляло собой реторту, в которой смешивались ветры и запахи со всех сторон, порождая тончайший летучий аромат. Зима в Пьетра-д’Альба. Стоило повернуть голову, и аромат менялся, улетучивался, постоянно перекомпоновывался по мере поступления воздушных потоков то со склонов Пьемонтских гор на севере, то с южного откоса, ограничивающего плато. Нероли и кипарис, иногда мимоза мерцали на базовой ноте ветивера и древесного угля. Я закурил одолженную Абзацем трубку, добавив в букет немного от себя: аромат сена, ладана и конского седла. Эмпирематические, они же гарные, нотки, сказала бы Виола, она где-то прочитала этот термин много лет назад, и запомнила — как всё.

Я уже два года не читал книг. Но не все узнается из них. Я познал загульное пьянство, с восторгом и отвращением листая его сумрачные страницы. И все же мне недоставало бумаги, запаха вощеного дерева и пыли библиотеки Орсини. «Приключения Пиноккио» — последняя книга, которую Виола дала мне прочитать перед аварией. Не подумав, я сделал то, что запрещал себе все эти дни: вернулся к вилле Орсини.

В окне Виолы тихонько пульсировал красный свет фонаря, накрытого шарфом.

В дупле лежал конверт. Я не помню, как выскочил из мастерской. Только увидел свет, наш сигнал, и вот я уже я здесь — запыхавшийся, с горящими от холода легкими. В конверте простой листок, почерк Виолы — более убористый, чем прежде, экономный в усилиях, но узнаваемый по непомерно длинным палочкам и петлям под строкой: «Завтра вечером, в четверг, на кладбище».

Была среда, значит, она положила письмо вечером этого же дня. Вызов со свойственной Виоле безапелляционностью — как я мог не увидеть ее сигнал? Мне ведь делать больше нечего, только сидеть и дожидаться, пока она подаст знак. Я вернулся в мастерскую. Разбудил Абзаца и попросил отвезти меня на станцию Савона, откуда на следующее утро я сяду на первый поезд.

— Первый поезд? Первый поезд куда?

— В Рим.

Если Виола думает, что может игнорировать меня в течение двух лет, сказаться нездоровой, когда я наконец вернусь, а затем вызвать, когда ей вздумается, то она ошибается. Я больше не бедный французик, без роду и племени, свалившийся сюда холодной ночью 1917 года. Да, это она вылепила меня и обтесала, признаю. Но я не ее Пиноккио. Я не ее марионетка. Пусть теперь сама дожидается. Я ухожу из дома. Точно как Пиноккио — я понял это только теперь.

У меня не было конкретного плана. Возможно, я вернусь через месяц, а может, через два, и мы начнем все на равных, раз мы оба нанесли обиду, раз мы оба попрали нашу дружбу.

Я уехал, не зная, что возвращение займет больше пяти лет. Или, точнее, ведь дата моего возвращения выбиралась совсем не случайно, — тысяча девятьсот девяносто один день и семнадцать часов.

Где бы я ни жил — кроме этого монастыря, где я угасаю, и, конечно, Пьетра-д’Альба, — мне непременно хотелось отсрочить рассвет. Отодвинуть день, который скажет, что Виола не со мной, укрылась в привычном месте. Я всегда пил не ради удовольствия. Но и без отвращения, как все матросы, дрейфовавшие со мной в те ночи, шатаясь с палубы на палубу, люди-светлячки, горевшие все ярче с неизбежным приближением утреннего кораблекрушения. К счастью, от пьянства не умирают, или умирают не сразу, и на следующую ночь мы снова качались на его волнах. Ночи Флоренции и ночи Рима теперь сливаются в моей памяти. Ночи бесцельные, перемежающиеся днями без Виолы. Сточные канавы Рима воняли так же, как и во Флоренции. Только теперь я пользовался дорогой отдушкой.

Я злился на Виолу за то, что она создавала прорехи в нашей истории. За то, что отталкивала меня, отдаляла, а ведь мы были так близки, что и атом не проскочит. Я злился и не придумал лучшего способа проучить ее, чем уйти. Но теперь я сам чувствовал вину. Я ничуть не достойнее ее дружбы, чем она моей, раз я так с ней обошелся. Виола становилась моим отражением. Я ругал ее, бушевал и считал, что и она испытывает те же чувства на своем далеком плато, где апельсиновые деревья стоят в эту пору заиндевевшие от мороза. Те же поступки сгоряча, те же бессмысленные упреки. Мы оба были правы и уже не понимали, кто чье отражение. Я винил себя и еще больше — Виолу за то, что из-за нее винил себя. Я дал слово не видеться с ней, пока она не извинится. Зеркально и она, наверное, поклялась в том же, и оба мы по недомыслию ушли из жизни друг друга. Случилась адская спираль, трагикомический уроборос, где в порочном круге змея вечно кусает себя за хвост, и это единственный способ объяснить последующие годы.

Я приехал в Рим под белым солнцем, слепившим, не согревая. Моя мастерская располагалась по адресу виа деи Банки-Нуови, 28, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Ватикана — для меня, семенившего мелкими шажками, чуть больше. Мою улицу пересекала под прямым углом виа дельи Орсини. Я так и не узнал, обязана ли она своим названием моим благодетелям, — каждый раз, когда я спрашивал, они загадочно и самодовольно пожимали плечами. Мастерская выходила во двор, где, вытянувшись в струнку, меня ждали четверо учеников. Франческо появился через два дня после моего приезда, явно удивленный таким скоропалительным решением, причин которого он доискиваться не стал. Мрамор уже дожидался резца, и я приступил к выполнению первого заказа — святого Петра, получающего ключи от рая. Обтеску я поручил подмастерьям, а черновую обработку — Якопо, четырнадцатилетнему парню, который показался мне из них самым талантливым. Я звал его «малыш», но сам был старше на каких-то четыре года.

Моя квартира располагалась прямо над мастерской и площадью мало уступала вилле Орсини или «Гранд-отелю Бальони». Через несколько дней я заметил, что пространство угнетает меня, и мне доставили кровать с балдахином. Этот никому не нужный антиквариат позволил спать в объеме, более соответствующем моим пропорциям. Странное ложе, похожее на остров посреди пустой комнаты, под потолком, где побелка едва проступала сквозь копоть, принесло мне в дальнейшем некоторые любовные дивиденды. А один заказчик из Германии, как-то попавший в квартиру, охарактеризовал мою спальню так: «Антибаухаус, но все равно баухаус».

Параллельно с основным заказом я руководил реставрацией виллы Пия IV, построенной в эпоху Возрождения и гнездившейся под сенью собора Святого Петра. Задуманная как летняя резиденция пап, вилла какое-то время пустовала, перестраивалась и терпеливо ждала новой участи. Епископ Пачелли хотел превратить ее в место академических штудий, целиком посвятить науке, хотя кое-кто из его оппонентов в курии не одобрял такого плана, считая, что вся наука, потребная простому человеку, начинается с «В начале Господь сотворил небо и землю» и кончается словами «и увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма».

В первый год я покидал мастерскую, только чтобы посетить какого-нибудь мастера, встретиться с поставщиком или пообедать с Франческо, что мы делали раз в месяц. Мы стали почти друзьями и называли друг друга Мимо и Франческо. В конце концов, нас объединяла Пьетра-д’Альба, и жизнь вдали от нее роднила нас еще больше. Франческо чем-то напоминал сестру: та же странная манера разговаривать, чуть наклонив голову вбок, и вдруг уноситься взглядом в неведомую даль. Казалось, это мечтательность двадцатитрехлетнего юноши, вот только Франческо не был мечтателем. Это была позиция орла, следящего с вершины ели за метаниями десятка мышей одновременно, угадывая их траектории, выбирая добычу на десять ходов вперед. В его голосе чувствовалась живая нить, острое лезвие, безболезненно отрезавшее ненужное. Он гасил ссоры, не повышая голоса. У меня на глазах перед ним склонялись самые тупые зверюги. Но ко мне он относился как к равному. И сегодня я могу сказать без бахвальства, что я и был ему ровней. Только один человек в мире на голову превосходил нас умом и смелостью замыслов, но имени этого человека мы никогда не произносили.

Через год после прибытия в Рим я наконец показал заказчику «Святого Петра, получающего ключи от рая».

Монсеньор Пачелли добрых десять минут ходил вокруг статуи. Я нервно ждал, четверо учеников строем стояли позади меня. Здесь, вблизи Ватикана, присутствие прелата не удивляло, но машина, ждавшая на улице, мощный оскал клыкастой решетки и необъяснимая аура, которую излучал Пачелли, вызвали небольшое столпотворение, несмотря на холодный ветер, прочесывавший Рим в том феврале 1924 года.

Пачелли несколько раз открывал рот что-то сказать и останавливался. Я понимал его чувства. Мой святой Петр не походил на то, что он имел в виду. Но какой смысл делать то, что все ожидают? Из моих флорентийских ночей, из хождений по питейным подвалам с их липкими от пива полами, откуда люди выбирались возродившимися или ногами вперед, я вынес легкую тягу к суициду — я имею в виду профессиональное бесстрашие, которое служило мне на протяжении всей карьеры.

В те ночи ничто не имело значения, главное — ярче гореть. Мы ничего не боялись, следующий день все стирал. Мой святой Петр не был тем щекастым и мудрым бородачом, которого видели повсюду. Внешне он напоминал Корнутто. Потому что он жил и мучился, как мучается человек, трижды предавший лучшего друга, и это предательство никто не давал ему забыть, о нем говорили круглый год во всех церквях мира. И ключ от рая он держал не так напыщенно, как другие.

— Ключ, — пробормотал наконец Пачелли. — Мне кажется или он его…

— Не кажется.

Святой Петр выронил ключ. Он еще не упал, но был где-то на полпути между протянутой ладонью, которая старалась его удержать, и землей. Ключ в падении скользнул по плащу, и я закрепил его с помощью почти невидимой металлической стяжки. Эффект был поразительным. Чтобы основать Свою церковь, Бог выбрал того, который трижды отрекся от Его Сына. Грешного человека. И я представил себе, что, если бы, например, Корнутто получил ключ от рая, он бы от неожиданности выпустил его из рук. Вместо восторженного святоши, вместо сытого и скучного пенсионера католичества, перед нами святой Петр, со страхом принимающий порученную миссию, но ключ тяжел для его старых рук, они не могут его удержать. Он смотрит на падающий ключ, он боится, что тот сломается, а его самого поразит громом небесным. Я без труда схватил это сложное, мучительное, сосредоточенное выражение лица. Мне тоже довелось увидеть, как падает нечто дорогое.

— Я не могу подарить это Кастель-Гандольфо, — сказал Пачелли.

Франческо побелел. Потом епископ повернулся ко мне: в глазах у него стояли слезы.

— Но я оставлю статую себе. Оплачу из личных средств. Эта работа слишком… смела для некоторых из нас. Я ее понимаю. Я понимаю вас, господин Виталиани. — Он развернулся, не добавив ни слова.

Франческо слегка кивнул мне, слегка улыбнулся и последовал за ним.

Число моих заказов резко возросло. Монсеньор Пачелли при каждом удобном случае показывал статую друзьям и посетителям, и, я думаю, делал это не ради хвастовства. Количество клиентов заставило меня удвоить персонал мастерской, чтобы обеспечить выполнение одной только работы на вилле папы Пия IV, а через полгода я перестал принимать заказы вообще. Я дал согласие на шестнадцать крупных работ, чье выполнение займет у меня шесть лет, — по большей части статуи на религиозные темы или связанные с гербом или историей той или иной семьи. Мои ученики делали черновую обтеску камня, затем подключался Якопо под моим надзором, потом я сам переходил от работы к работе и заканчивал. Мои котировки резко возросли, когда я объявил, что больше не беру заказов. Вот тут-то все меня и захотели! Раньше всем было наплевать, меня игнорировали, всю предыдущую жизнь я выпрашивал работу. И вдруг в мгновение ока я стал нарасхват. А все потому, что выучил новое слово. «Нет». Эти три буквы обладали немыслимой силой. Чем больше я отказывал и чем жестче это делал, тем больше все хотели меня, скульптора Орсини — теперь меня называли только так.

Однажды утром, выйдя из мастерской, я увидел, что ко мне направляется мужчина в форме шофера. Он жестом пригласил меня в новенькую машину «Альфа-Ромео RL», припаркованную чуть дальше, прямо посреди улицы. С заднего сиденья махал Франческо.

— Куда мы едем? — спросил я, садясь с ним рядом.

— Ей-богу, понятия не имею.

— Как так — понятия не имеешь?

— Да потому что это твоя машина, а Ливио — твой шофер. Подарок семейства Орсини.

Он рассмеялся моему очумелому виду, похлопал меня по плечу и вышел из автомобиля. В тот же вечер я написал очень короткое письмо матери: «Дорогая мама, в этом году мне исполнится двадцать лет, у меня есть своя машина и шофер. Как жаль, что не могу покатать вас с папой по Риму».

Я много часов проводил в мастерской, но снова увлекся чтением. Недалеко от моего жилья располагалась библиотека, и я попросил заведующую подбирать для меня книги — самые разные, на ее вкус. Она сначала растерялась, а потом стала выполнять странную задачу, хотя и не с таким блеском, как Виола, но очень старательно. Прессу я читал редко, но все равно новости доходили, их целыми днями комментировали клиенты или ученики и никогда — Франческо. Выборы в апреле 1924 года привели в парламент подавляющее большинство фашистов — ожидаемый результат, учитывая то, как запугивали сквадристы любых оппозиционеров. Никто не осмеливался открыть рот. Никто, кроме молодого депутата по фамилии Маттеоти, который потребовал пересмотра результатов выборов. В конце июня он исчез. В середине августа его разложившийся труп был найден в лесу недалеко от Рима. Я помню эту фотографию: карабинеры, несущие тело, и полицейский на переднем плане слева — судя по всему, человек бывалый — закрывает нос платком. Шестьдесят лет прошло, а я все еще чувствую запах этой фотографии. Фашисты возмутились: как можно заподозрить их в чем-то подобном! А потом в январе 1925 года Муссолини заявил: «Если фашизм был союзом преступников, то я — глава этого союза преступников». После этого все заткнулись окончательно, фашистам придумали оправдания, и многие стали говорить, что Маттеоти сам нарвался, ну что ему не сиделось спокойно. Ведь и фашистов можно понять: он их просто смешал с грязью.

Меня эти события едва затронули по касательной. Я же художник! Не мне, с моим ростом метр сорок, судить свысока и требовать каких-то перемен. Я сдал одну статую, потом две, потом три. Ученики теперь могли браться за более сложные реставрации под моим руководством, и я открыл запись на два новых заказа, поручив выбор Франческо и обогатив того в единственной ценимой им валюте — влиятельности. Два десятка потенциальных клиентов яростно боролись за место в журнале моих заказов.

Были, конечно, и женщины. Во-первых, Аннабелла, библиотекарша, которая выбирала для меня книги. Неприметная худышка с угловатым лицом, которая в итоге уступила моим ухаживаниям. Думаю, Аннабелла искренне любила меня. Я не прикасался к женщине с того самого сеанса инициации на широком Сарином лоне и во второй раз показал себя немногим лучше. В Аннабелле поражало то, что под моим балдахином она оказывалась столь же неукротима, сколь болезненно застенчива на людях. Я научился в ее объятиях всему. Наша история длилась два года. Ее все чаще видели в мастерской — единственную женщину и отраду для самых юных учеников, тосковавших по далекому дому. А потом настал день, когда она постучалась в дверь моего кабинета, постучалась, как обычно, тихо, словно боясь, что ее услышат. В тот день мы собирались в ресторан.

— У меня задержка, — сказала она, войдя и глядя в пол.

— Да что ты, еще нет семи.

— Нет, у меня задержка, — повторила она и положила руки на живот.

Я, наверное, побледнел, потому что она сразу уточнила:

— Я знаю человека, который все уладит.

Я закрыл дверь; не помню, что говорил ей в тот вечер, наверное, что не хочу, чтобы кто-то что-то улаживал. Но при этом детей я заводить не собирался, боясь передать им свои гены. Мы решили пока ничего не делать. Я помню свое трусливое облегчение, когда неделю спустя Аннабелла сказала, что проблема решилась сама собой. С того дня я перестал ходить в библиотеку, сославшись на занятость. Аннабелла покинула мою жизнь так же, как и вошла — на цыпочках.

Потом были Каролина, Анна-Мария, Люсия и, может быть, еще пара-тройка других, которых я забыл, потому что иначе придется вспоминать, что я разбил им сердце. Всем, кроме Люсии, которая ушла сама вместе с моим портмоне.

Однажды в августе 1925 года Франческо пригласил меня на ужин в гран-кафе «Фаралья». К моему удивлению, стол под кессонным потолком салона был накрыт на десяток гостей, все остальные столы убрали. Через несколько минут ввалился Стефано Орсини с компанией друзей, все в костюмах, за исключением двух парней в военной форме. С большим шумом они расселись. Стефано пожал руку брату, а затем воскликнул: «Гулливер!» — и поприветствовал меня дружеским тычком, как старого приятеля. Я напрягся, когда один из сквадристов уселся рядом, но он оказался веселым человеком и очень милым сотрапезником. Чуть позже он стал сетовать на то, как пресса, мол, третирует его коллег, и объяснил, что мы все понятия не имеем, какие подлые удары наносят большевики, и что насилие применяют как раз не фашисты, а их противники. Дело Маттеоти? Фашисты тут вообще ни при чем. Какие-то неведомые смутьяны наверняка. Хотя ведь Маттеоти и сам нарывался, разве не так?

К полуночи все изрядно набрались. Официанты нетерпеливо переминались, но такое застолье, как наше, враз не прекратишь. Это знала обслуга, это знали Стефано и его друзья — и заказали еще вина.

— Ну, про главное-то забыли! — завопил Стефано. — Надо ж выпить за невесту, в конце концов!

— Чью невесту? — спросил я.

— Да за Виолу! Ты что, не сказал ему, Франческо?

— Нет. Как-то не пришлось к слову, честное слово. Действительно, наша сестра Виола выходит замуж. Кстати, ты знаешь ее жениха. Ринальдо Кампана.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы совместить имя и лицо. Миланский адвокат, любитель кинематографа, с которым я познакомился на ужине у Орсини двумя годами ранее. С некоторых пор я уже не думал о Виоле ежедневно. Вид кладбища, запах весны уже не переносили меня немедленно в Пьетра-д’Альба. Но это известие разорвало пелену забвения. И вдруг все стало как прежде. Наши клятвы, наши сомкнутые руки и зимние ночи, когда воздух обжигал, как водка, с каждым вдохом — вспомнилось все.

Появилось много бутылок шампанского. В воздух полетели пробки. Стефано раскрутил одну бутылку и стал поливать шампанским сквадристов. Один разинул рот и пытался глотать. Другой, мой сосед, выглядел возмущенным, но ничего не сказал. Стефано обрастал жирком, лицо становилось все багровей — знак того, что карьера шла в гору. Сейчас он служил в госбезопасности. Точнее, — он хвастался этим на протяжении всей трапезы — работал на Чезаре Мори, префекта, которому Муссолини поручил искоренить мафию. Чтобы скрыть курчавые волосы, он гладко брил голову и выглядел странно и несуразно, как пупс-переросток.

Франческо, единственный, кто не пил, встал и извинился: завтра ему служить раннюю мессу.

— Подвести тебя, Мимо?

— Да отстань ты от него, пусть остается! — крикнул Стефано. — Только начали веселиться. Верно, Гулливер? Он же слава семьи, надо его немного проветрить!

— Я остаюсь.

Франческо нахмурился, потом пожал плечами и скрылся.

— Ну теперь, когда падре отправился баиньки… — воскликнул Стефано и достал из кармана коробочку из-под леденцов, внутри оказался белый порошок. Он пустил коробочку по кругу. Я никогда не видел кокса, новинки тогдашних ночей. Каждый положил щепотку порошка на ноготь и нюхнул. Я последовал их примеру. Просто хотел быть нормальным, как все, как они, высоким и идеально сложенным. Потом мы отправились поджигать Рим и занимались этим всю ночь, о которой я ничего не помню. Моя жизнь стала на одну ночь короче, и утром я проснулся возле Колизея у мусорного бачка — коротышкой, еще короче, чем всегда.

Оператор соединил меня сразу.

— Резиденция Орсини, слушаю.

Я раздумывал недолго. В тот вечер, еще кривой от вчерашнего загула, я вошел в отделение почты и телеграфа Ватикана. Как-то недавно за обедом Франческо сообщил мне, что на виллу провели телефон. Вопреки расстоянию, падающим веткам и остро наточенным беличьим зубам, медный провод пробил еще одну брешь в неспешности мира, в котором я родился. Орсини потребовалась почти неделя — прежде не такой уж долгий срок, — чтобы узнать о смерти их старшего сына из Сен-Мишель-де-Морьен. Новость лишь ненамного опередила его хладное тело. Сегодня я мог позвонить всего через несколько часов после того, как узнал, что Виола выходит замуж. И очень хорошо. Мне вскоре исполнялся двадцать один год — совсем не тот возраст, когда считают, что в прежние времена все было лучше. Я как раз и проживал те прежние времена, о которых буду жалеть в дальнейшем.

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с синьориной Орсини.

— Как вас представить?

— Синьор Мимо Виталиани.

Как ни смешно величать себя синьором, надо произвести впечатление на дворецкого.

— Не вешайте трубку, я проверю, может ли она говорить.

Я ждал, прислушивался, в надежде уловить какой-нибудь звук из Пьетра-д’Альба. Свист ветра в ветвях, если окно открыто — на дворе же август. Но гвалт снаружи, звон больших и малых колоколов, треньканье телефонов, шум автомобилей, сворачивавших на виа делла Поста, прочно пригвождали меня к Риму. Я задыхался в телефонной кабине, придавленное трубкой ухо вспотело, я следил за снующими мимо людьми, миряне и прелаты грациозно кружились на мраморном катке почтового зала.

Послышался шорох, вежливое покашливание, затем снова голос слуги:

— Господин Виталиани? Извините, но синьорина Орсини не желает с вами разговаривать.

Я так настроился на такой ответ, что почти услышал его, но оператор этих слов не произнес. Я чуть не повесил трубку.

— Господин Виталиани? — повторил он.

— Да, простите, я здесь.

— Не вешайте трубку, соединяю вас с синьориной Орсини.

По кабелю пробежала серия щелчков, отзвуки чьих-то голосов, искаженных расстоянием. Потом возник голос Виолы:

— Алло!

Чуть охрипший, может быть, чуть более серьезный, но в нем была вся Виола, и вдруг Пьетра-д’Альба заполонила мою кабину летним зноем, запахом иссушенных солнцем полей. Я сполз по стенке и сел на пол кабины.

— Виола, это я.

— Я знаю.

Наступило долгое молчание, полное сосновой камеди, глубокой радости и ужаса.

— Я рада твоему звонку, Мимо, но у меня мало времени. Подготовка к свадьбе в самом разгаре.

— Вот именно. Я поэтому и звоню.

— Да?

— Я звоню, чтобы спросить…

— Да? — повторила Виола.

— Ты уверена в том, что делаешь? Точно уверена?

Снова молчание, на этот раз очень короткое.

— Положись на меня, Мимо.

Затем она повесила трубку.

Рим — город, где многое случилось у меня впервые. Первый поход в кино в том же году, «Мацист в аду», вверг меня в такой ужас, что я поклялся больше никогда не ложиться на могилы. Первая опера — «Отелло» Верди, вызвавшая у меня скуку. Первая доза кокаина, конечно, и мой первый заказ от светских властей. Мэрия Рима неожиданно вышла на меня с предложением создать статую Ромула и Рема. Теперь я знал, что не вернусь в Пьетра-д’Альба, и принял заказ.

Мы с Франческо по-прежнему встречались регулярно. Виола вышла замуж, сообщил он мне в начале 1926 года, но в медовый месяц еще не ездила, потому что дела мужа потребовали его безотлагательного присутствия в Соединенных Штатах. Проект проведения в Пьетру электричества возродился — видимо, сыграло роль состояние адвоката. Я рассеянно кивал, продолжая есть, и Франческо, должно быть, решил, что все это меня мало интересует, потому что новости о сестре стали поступать реже.

Гораздо удивительней то, что я виделся со Стефано. Он был мне совсем несимпатичен, но умел веселиться. Он продолжал делать карьеру и с 1926 по 1928 год занимал в правительстве не менее трех постов, каждый из которых оказывался стратегически важнее предыдущего. Он без удержу хвастался этим, и я понял причину такого хвастовства, когда однажды вечером, будучи в приличном подпитии, он признался:

— Повезло тебе, Гулливер, не иметь братьев. Вирджилио, Вирджилио, Вирджилио — в детстве мне все уши им прожужжали. Вирджилио то, Вирджилио се, какой он гениальный! Ему все сходило с рук. Но скажи мне, чего ж этот умный Вирджилио погиб как мудак? Даже не на войне, а в своем сраном поезде? И кто сегодня содержит семью? Кто сделал так, что люди в струнку вытягиваются, заслышав имя Орсини? Я, Франческо, да теперь еще Кампана, после того как вошел в семью. Мы теперь не деревенщины с сохнущими апельсиновыми рощами. И скоро, помяни мое слово, наши рощи перестанут сохнуть. Гамбале про нас еще услышат.

Я работал с рассвета до вечера, потом кутил до зари. В начале 1927 года я сдал скульптурную группу «Ромул и Рем». Тут же последовала отставка муниципального чиновника, который ее заказал. В моей скульптуре не было ни Ромула, ни Рема. И никакой волчицы. Одна вода. Я изваял волны, бурный напор Тибра и в его котловине — едва различимую ручку корзины, в которой лежали близнецы. Я запечатлел чудо: спасение двух младенцев, попавших в пасть ненасытной реки, ибо здесь, как и в Пьетре, вода — начало всего. Без Тибра нет Рима. Без Арно нет Флоренции. Я, конечно, немного жалел уволенного бедолагу-чиновника, но два месяца спустя мою работу вроде бы увидела любовница и муза Муссолини, Маргарита Сарфатти, и заявила: «В этой работе — весь новый человек, певец фашизма».

Чиновника вернули на работу, наградили и повысили в должности.

Рим в принципе отличался отсутствием злачных мест, за исключением, пожалуй, кабаре «Дель Дьяволо», три подземных этажа которого представляли собой ад, чистилище и рай. В первое посещение меня выставили оттуда за «чрезмерное опьянение». Этот плеоназм доказывал, что они ничего не понимали ни в пьянстве, ни в аду. Мало баров, открытых допоздна, мало клубов — Рим был почтенной матроной. Мы часто обедали в одном из лучших ресторанов города, «Фаджано», или в гран-кафе «Фаралья» — оно особенно ценилось из-за фресок в стиле либерти, или в ресторане отелей «Квиринале» и «Эксельсиор». Настоящий разгул начинался позже, в частных салонах. Там процветал разврат. В отличие от многих, я не искал влияния или богатства. Я получил свою небольшую долю, и мне хватало. Теперь я снова убедился, что богатые больше всего на свете любят слышать «нет». Я не искал ни новых заказов, ни новых клиентов. У меня выпрашивали просто возможность встать в очередь. А я просто хочу выпить, отвечал я, и мои котировки росли. В один из таких вечеров я познакомился с сербской княжной Александрой Кара-Петрович. Она сразу же попала под мое обаяние, то есть влюбилась в мою славу, машину и банковский счет, который, кстати, был не так велик, как полагали. Я зарабатывал очень хорошо, но то было ничто в сравнении с богатыми наследниками, конформистами и мошенниками, среди которых я вращался. Александра, вероятно, была такой же княжной, как и я, хотя до последнего дня божилась, что это правда, и никогда не сбивалась при расспросах об истории и генеалогии своего рода. Ее красота была немыслима, безмерна, неотразима. Каждый раз, когда мы вместе приходили на светский раут, я с удовольствием видел вокруг изумленные взгляды и три слова, написанные на лицах всех, кто не знал нас, написанные так ясно, словно они их кричали вслух: «Она — с ним?»

Александра была во всех отношениях противоположностью Аннабеллы. На людях — тигрица, в постели — бревно. Она просто не любила этим заниматься — или не любила заниматься этим со мной. Да и я не хотел ее, пусть даже она была самой красивой женщиной, которую мне доводилось видеть. После трех-четырех натужных, со скрипом, попыток совокупления мы решили спать порознь и заниматься тем, что нас больше всего забавляло: меня — эпатировать светское общество, ее — тратить мои деньги, в основном в магазине Сотириоса Вулгариса, греческого ювелира, которого она обожала. Развлекались без зазрения совести. Несколько раз я планировал навестить маму. И постоянно откладывал по тысяче веских причин: работа, расстояние, а потом, я ведь уже приглашал ее к себе переехать и жить на всем готовом? Находилась тысяча веских причин, кроме одной истинной: я считал, что это ей полагается сделать первый шаг, преодолеть пропасть, которая по ее вине возникла между нами, разлом, чьи неровные края с 1916 года только расходились.

Я мог бы заявить, что сожалею о своих флорентийских годах и еще больше — о годах римских. Я мог бы соврать, дабы облегчить душу и вымолить себе переправу полегче у старины Харона, что ждет меня на берегу Стикса, — его я тоже однажды запечатлел в скульптуре. Но я не могу выбросить свое прошлое, как дуб не может избавиться от колец на древесине. Флоренция и Рим здесь — в этом чуть живом теле, которое дрожит и стонет под взором четырех монахов в гаснущем свете дня. Флоренция и Рим здесь, неотделимые от меня, как сердце, почки или печень — последняя теперь наверняка не в лучшем состоянии.

В 1928 году мои выходки вышли за всякие рамки приличия. Как-то вечером Стефано рассказал своим тупым дружкам-сквадристам о моей порке у озера, а потом стал скандировать при поддержке всего сброда: «Гулливер, Гулливер, покажи-ка нам свой хер!» Вместо того чтобы с достоинством удалиться, я взял и продемонстрировал свое хозяйство. Чтобы знали, что я не хуже их. Что я держу удар. Я показал им свой хер, и Стефано закричал: «Отрастил бороду, но узнать можно!»

Я регулярно просыпался в разных местах Рима, иногда в незнакомых постелях, рядом с какой-нибудь бабой, от которой разило алкоголем и которая смотрела на меня так же испуганно, как я на нее. Однажды утром, вскоре после рассвета, шатаясь по Аппиевой дороге, я заметил небольшой цирк на пустыре между двумя парками с обрушившимися кирпичными оградами. Лысый мужик неопределенного возраста загонял кобылу в наскоро сооруженный загон. Я окликнул его.

— Здравствуйте, я только хотел узнать, вам не встречался цирк Бидзаро?

— Никогда о таком не слыхал.

— Он стоял во Флоренции, за вокзалом…

— Никогда о таком не слыхал, говорю же. Ты что думаешь, мы, циркачи, все друг друга знаем? Ты что, со всеми карликами знаком?

На штакетине рядом с ним висела фляга на кожаном ремне. Я сдернул ее, раскрутил и метнул в него. Просто швырнул в сердцах, но новичкам везет — попал прямо в лицо. Я бросился наутек, но Аппиева дорога длинная, свернуть некуда. Через полчаса он с тремя своими друзьями настиг меня на грузовике, выгнал в поле и исколотил. Никто не сказал ни слова, когда я вернулся в мастерскую, держась за ребра, с распухшей губой и синяком под глазом. Княжна Александра, свежая, как роза, приготовила мне кофе и самостоятельно скорректировала программу светских визитов. Вскоре после этого эпизода Франческо вызвал меня к себе в кабинет и прочитал нотацию. Напомнил обещание достойно представлять имя Орсини. Я поклялся, что подобное не повторится. Вернувшись домой, я уволил Ливио, поскольку настучать мог только он, и нанял на его место другого шофера, Микаэля, местного эфиопа, который хорошо водил машину и вообще не задавал вопросов. Учитывая мой рост и цвет его кожи, мы сразу стали самым приметным экипажем Рима. Но черт с ней, с осмотрительностью.

В другой вечер какой-то пьяный барон заявил о своей неугасимой любви к Верди. Тогда я высказал мнение, что музыка Верди годится разве что для цирка, а он спросил, откуда мне знать — я что, выступал в цирке? Я защищал свою честь, как тот, у кого ее нет, то есть с пылом, и потребовал сатисфакции! Вечер проходил в доме любовницы важного министра, вдовы богатого промышленника. Кому-то пришла в голову романтическая идея использовать старые дуэльные пистолеты, выставленные в гостиной. Никто в жизни не заряжал пистолеты восемнадцатого века, мы крутили их так и сяк, каждый давал советы, забыв о недавней ссоре, пока случайный выстрел не пробил вдове руку, по счастью, она у нее была пухлая и мясистая. При виде крови вдова упала в обморок. Все бросились врассыпную и менее чем за минуту скрылись в ночи.

Близилась сдача моей последней работы. Заказчиком был латифундист, крупный землевладелец из региона Меццоджорно, человек предусмотрительный — он при жизни заказал себе мавзолей. Четыре ангела по углам гробницы сторожат надгробную плиту, которую они только что закрыли. Одна из самых красивых моих работ, апогей движения. Но я слишком много кутил и поручил закончить лик последнего ангела Якопо. Мы задерживали работу на год. Дальше тянуть было невозможно, к тому же заказчик был из Палермо, а там народ обидчивее прочих. За два дня до отправки Якопо представил мне результат. Я не верил своим глазам: ангел выглядел надутым, обиженным, напряженным. С анатомией все в порядке. Но желай Якопо изобразить ангела, придавившего себе палец трехсоткилограммовой плитой, — лучше не придумаешь.

Я взорвался, стал обзывать его всеми словами. Он опозорил мастерскую. Обманул мое доверие, подвел товарищей, оскорбил всех скульпторов и искусство вообще. Я орал, побагровев от злости, несколько долгих минут — из квартир, выходивших во двор, высунулись зеваки.

Когда я наконец утихомирился, вся мастерская смотрела на меня хорошо знакомым взглядом. Так я сам когда-то смотрел на дядю.

Описывая красоту «Пьеты» Микеланджело Буонарроти, многие отмечали совершенство драпировки, анатомическую точность, изящество движений и бог весть что еще. Не в обиду знатокам, гениальность Микеланджело в лице. С таким лицом он мог бы сделать свою Деву хоть горбуньей. Это почти сломленная женщина, увиденная в момент бессилия и растерянности, когда душа раскрывается полностью. Застигнутая врасплох, вот главное. Микеланджело уловил это мгновение с фотографической точностью, но потребовалось три года, чтобы воплотить этот образ в материальной форме. Три года вооруженной борьбы, где оружие — простое долото и кусок мрамора. Это лицо — не просто то, что видит глаз. В нем соединилось все, что она изведала, и все, что скоро свершится. Время, которое привело ее сюда, и время возвещенное, смерть миллионов секунд и обещание миллионов новых. А я поручил девятнадцатилетнему парню, ничего не знающему о жизни, невыполнимую задачу изваять ангельский лик… Якопо был талантлив, но не до такой степени. Не как Буонарроти. Не как Виталиани.

Я пригласил Якопо в своей кабинет и извинился перед ним. Затем открыл книгу заказов. Лицо нельзя изваять заново, надо переделывать либо голову, либо всю статую. Переделывать голову — неприемлемый компромисс, это какое-то чудовище, достойное Мэри Шелли, но недостойное меня. Можно попробовать сдать гробницу с тремя ангелами и заявить, что так и задумано. Но так не было задумано. Каждый ангел существовал в пространстве и жил только относительно трех других. Я мог бы сдать троих и сказать, что скоро будет четвертый. Но когда? Пришлось бы отодвигать на тот же срок заказ от миланского промышленника, а тот тоже очень обидчив…

Лучшим решением для такого человека, как я в то время, было ничего не делать. В конце дня я присоединился к Стефано, полный решимости напиться. Но впервые в жизни я не стал пить даже рюмку, протянутую мне в кафе «Фаралья». Прямо передо мной на стене висел календарь. Я смотрел, окаменев, на дату: 21 июня 1928 года.

— Эй, парни, на Гулливере лица нет. С тобой все в порядке, старина?

Сегодня, двадцать первого июня 1928 года, я оказался здесь не случайно. Все вело меня к этой стене. К этому дешевому бумажному календарю со скабрезными карикатурами.

— Ты что, увидел привидение?

— Да.

Годы забвения рухнули и были сметены воспоминанием, бурным и яростным, как потоп. Мое стремление к скверне, равнодушие к успеху, желание заглушить себя алкоголем, коксом, сербскими княжнами пронеслось передо мной в бешеном темпе. Дальнейшее разыгрывалось сейчас. Только бы добраться вовремя.

Я вскочил со стула и выбежал вон. А через час, ни разу не оглянувшись, покинул Рим.

Мой шофер гнал на север по ухабистым дорогам, белым от пыли. Тогдашняя Италия была вся испещрена дорогами и развилками, не всегда логичными, съездами, ведущими в никуда, разбитыми воспоминаниями времени, когда людям нравилось бродить вокруг да около. Крупные автомагистрали, апофеоз прямой линии, шума и копоти, еще только возникали в окрестностях Милана. За шарм старины приходилось расплачиваться: мы трижды вставали — дважды из-за пробитой шины и один раз из-за потекшего радиатора. Только изобретательность Микаэля позволила нам продолжить путь. Во время этой поездки я узнал, что прежде он занимал важный пост в администрации Менелика П, негуса Эфиопии, и покинул страну только после какого-то темного дела о супружеской измене: одно из влиятельнейших семейств королевства назначило награду за его голову. Он прибыл в Рим в 1913 году и перебивался разными заработками. Микаэль обладал энциклопедическими знаниями. Где-то между Луккой и Массой я осознал, что далеко не так умен и образован, как мой шофер.

Мы выехали из Савоны двадцать четвертого июня 1928 года, по-прежнему держа курс на север. Темнело, и точно когда показалась табличка с надписью «Пьетра-д’Альба, 10 километров», лопнула вторая шина. Я думал, что десять раз умру, часы тикали, но мы снова отправились в путь. Мы летели сквозь Пьетра-д’Альба как на пожар. Микаэль по моему указанию остановился на развилке, у подножия склона, спускавшегося к плато за деревней. Было почти 23:00. Я бросился бежать.

В 23:05 я рухнул на землю перед кладбищем, измученный дорогой, запыхавшийся. Я привалился к низкой ограде, откинул голову на камень и вдохнул свежий, такой знакомый воздух. И осознал все безумие своего предприятия — но я всю жизнь действовал по наитию. Следовательно, разум как мера здесь не годился. Я оказался там, где должен был оказаться, и только это имело значение.

Впервые в жизни она опоздала. Она вышла из леса через десять минут, из своей обычной крошечной прогалины, и замерла, увидев меня. Ее путь был не таким долгим, как мой, по крайней мере на первый взгляд, хотя не менее эпичным и многотрудным. Мы молча сошлись посреди небольшой поляны, которую естественным образом образовал перед кладбищем раскрывший объятия лес.

Восемь долгих лет прошло с нашей последней встречи. Виола была уже не подростком, а настоящей женщиной. Черты лица стали четче. Я готов был поклясться, что теперь лицо шестнадцатилетней девушки достигло некоего совершенства, не подозревая о тайнах, которые еще могут раскрыть в нем несколько штрихов резца. Виола была уроком скульптуры, и тем более я сожалел о восьми годах, проведенных вдали от нее. Мне хотелось наблюдать последовательность этих изменений, анализировать их, чтобы иметь возможность когда-нибудь воспроизвести. Волосы оказались длиннее, чем я помнил, такие же черные, но теперь безупречно уложенные, а кожа — такой же матовой. На лбу бледный шрам уходил под прядь волос. Она была высокой, по-прежнему очень худой. Красивой, да, но не на манер моей сербской княжны. У нее не было той щедрости форм, которую Стефано и его друзья — да и я, признаюсь, пару раз — искали в римских борделях. Чтобы понять эту красоту, требовалось всмотреться в Виолу, увидеть ее по-настоящему.

Ее глаза были окнами в другие миры, доступом к мудрости на грани безумия.

— Я думала, ты не придешь, — сказала она наконец.

— Я не забыл. Ты назначила встречу на двадцать четвертое июня тысяча девятьсот восемнадцатого года. Я признаю: ты была права. Ты путешествуешь во времени.

— Да. Но я думала, что путь займет десять лет.

Она посмотрела на меня, тронула ладонью трехдневную щетину и добавила:

— Прошло десять минут. И за эти десять минут ты стал мужчиной.

— Виола…

Приложив палец к моим губам, она прервала меня:

— Ты останешься?

Я кивнул, не раздумывая, ее палец еще касался моих губ, легкий аромат апельсиновой рощи щекотал ноздри.

— Тогда у нас полно времени.

В молчании мы вернулись к развилке. Я указал на «альфу», ожидающую в темноте, на Микаэля, спящего на заднем сиденье, высунув ноги из окна.

— Отвезти тебя домой?

— Спасибо, я лучше пройдусь.

— Я тоже.

Она пошла направо, я налево. Сделав несколько шагов, я обернулся. Виола улыбалась мне, остановившись чуть дальше на дороге.

— Папа, папа, у нас в сарае спит гном!

Так я познакомился с Зозо, сыном Абзаца и Анны, а еще через несколько минут — с их дочерью Марией, прибежавшей посмотреть на гнома.

— Это не гном, дети. На самом деле это гигант. Просто маленького роста.

Мы обнялись. Анна была моей ровесницей, ей тоже исполнилось двадцать четыре, Абзацу — почти двадцать восемь. Оба они немного поплотнели. Их дети были очаровательны и невыносимы, они цеплялись и висли на мне, как два краба.

— Оставьте дядю Мимо в покое. Вы что, не видите, что надоедаете ему?

— Что такое краб, дядя Мимо?

— Ракообразное.

— Что такое ракообразное, дядя Мимо?

Я боялся, что Абзацу не очень понравится мое возвращение, ведь он долгое время жил в мастерской полным хозяином. Но оказалось, что на такой случай они с Анной построили себе дом позади главного здания. Дела шли хорошо, теперь у них работало два подмастерья. Анна полностью взяла на себя управление столярной мастерской. Бывшая дядина мастерская находилась в том же состоянии, в каком я ее оставил после ремонта, за ней регулярно следили и делали там уборку. Входи и работай.

— Здесь есть телефон?

— Я кто, по-твоему? Рокфеллер?

Я разбудил Микаэля и, чтобы утихомирить детей, пообещал прокатить их на машине — себя я попросил высадить у Орсини. Абзац догнал меня, когда Микаэль трогался с места.

— Кстати, я не знаю, ты в курсе про отца Виолы?

Две недели назад маркиза обнаружили в голом виде на деревенской площади. Он утверждал, что ждет своего сына Вирджилио, тот будто бы говорил с отцом ночью и объявил о возвращении. Маркиза отвезли домой, пытались как-то урезонить, убедить, что сын мертв, но тот стоял на своем: нет-нет, это точно был Вирджилио, я сразу узнал сына, он ехал верхом на скелете лошади, он вот-вот будет здесь. Потом маркиз потерял сознание. Прибыл врач, настоящий, не тот, что из соседней деревни. Инсульт, диагностировал он. Маркиза не дала отправить мужа в больницу, и его лечили дома.

Сильвио открыл дверь и улыбнулся, узнав меня, — раньше такого не случалось. По привычке я позвонил в заднюю дверь, но он провел меня через сад к главному входу. Медведь, которого я изваял для Виолы, все еще стоял возле пруда. Миновав его, я поневоле критически отметил какие-то решения шестнадцатилетнего Мимо. Движение, конечно, было схвачено, но утрировано. Теперь я мог выразить больше и гораздо меньшими средствами.

— Я предупрежу синьору маркизу.

Появилась синьора маркиза: всего лишь несколько лишних морщинок и по-прежнему черные волосы. Орсини знали, что такое признательность, и понимали, как я способствовал престижу их семейства.

— Я позову Виолу. Вы помните мою дочь, синьор Виталиани? Это для нее вы изваяли статую медведя в саду.

Ничто так не убедило меня в моем жизненном успехе, как этот момент, та доля секунды, когда в глазах маркизы я перешел из статуса ужасного маленького существа, способного изнасиловать ее драгоценное дитятко, в статус художника, достойного самых знаменитых гостиных.

— Я помню. И был бы счастлив увидеть ее снова. А пока могу ли я воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно позвонить вашему сыну Франческо.

Маркиза отвела меня в телефонный салон и оставила под лепниной. Ожидая соединения, я заметил, что стены отремонтировали. Трещины и пятна от сырости исчезли. Замазка на окнах выглядела белой и эластичной. Охапка свежесрезанных пионов в вазе уже клонилась под лучами, бьющими сквозь новые оконные стекла.

В начале разговора Франческо был в ярости: что со мной происходит, как я мог исчезнуть без предупреждения, никто не знает, где я, он искал меня по всему Риму. Я рассказал ему о своем решении работать из Пьетры, и он сразу успокоился. Он не хуже меня знал, какую выгоду представляет мое отдаление от римских соблазнов. Почувствовав, что ситуация меняется в мою пользу, я попросил его провести мне телефон и пообещал впредь работать с большей производительностью. Ему также следует доставить мне несколько новых блоков мрамора — до Каррары не так близко. Наконец, мне понадобится здесь один подмастерье и Якопо. Я буду работать на две мастерские, но в римскую приезжать только по мере необходимости. Он возьмет на себя труд успокоить сицилийского заказчика — мне нужно еще несколько месяцев, чтобы сдать четвертого ангела. Если покупатель выразит недовольство, я возмещу ему траты с процентами, а его надгробие продам другому клиенту за двойную цену.

— Мимо! — сказал он, когда я собирался повесить трубку.

— Да?

— Ты знаешь, что мой отец плох.

— Мне сказали. Очень сожалею.

— Он поправится. Но силы вернутся к нему не полностью. Стефано де-факто становится главой семьи. И в этом качестве именно ему ты должен давать отчет. Но при малейшем вопросе, при малейшем… сомнении ты обратишься ко мне, договорились?

— По рукам.

— Мы скоро увидимся на вилле. А пока будь уверен: мы с монсеньором Пачелли работаем на тебя.

— А я работаю на Орсини.

— Нет, Мимо, ты работаешь во славу Всевышнего, а мы лишь Его смиренные слуги.

— Но доля Его славы ложится и на вашу семью, разве нет? — Я сказал это с иронией, потому что серьезность Франческо всегда меня раздражала.

Франческо вздохнул:

— А если и так, то кто я, чтобы противостоять Его воле?

Виола ждала меня в большой гостиной, где много лет назад было объявлено о ее помолвке.

— Виола, это синьор Виталиани. Ты помнишь юного скульптора, который сделал мишку на твое шестнадцатилетие?

— Да, я помню, — с вежливой улыбкой отвечала дочь.

— Конечно, что я говорю глупости, он же такой… — Она чуть не сказала «узнаваемый». Но с ловкостью, сделавшей когда-то дочь мелкопоместного дворянина маркизой, без заминки договорила: — Талантливый.

— Мне хочется свежего воздуха, мама. Я прогуляюсь по саду. Вы можете сопровождать меня, если хотите, синьор Виталиани.

Спустя одиннадцать лет после первой встречи с Виолой я мог публично показаться с ней рядом. Одиннадцать лет конспирации. Впервые солнце пригрело нашу измученную, шаткую дружбу, дружбу полуночников, наконец-то вышедшую на свет божий. Когда Виола вернулась, одетая для прогулки в легкий плащ, она опиралась на трость — деревянную палку, увенчанную серебряным набалдашником. Я сделал вид, что не заметил ее.

— Ты смотрел на мою трость, да? — спросила Виола, как только мы оказались в саду. — Я ненавижу ее. Использую только по необходимости. Когда холодно или сыро, как сегодня, у меня болят ноги… — Она покачала головой. — Я упала с большой высоты.

Она шла впереди меня к потерне. Через нее я впервые попал в парк, когда мы пришли чинить крышу виллы. Низкий свет пробивался сквозь туман, цеплялся розовыми нитями за худосочные ветви некогда цветущих апельсиновых деревьев. Воздух клубился и кружил, как щенок на поле боя, оглушенный тишиной, между черными, безлистыми стволами. Некоторые деревья еще плодоносили, но каждый шаг открывал новые признаки заброшенности: канавы не расчищены, ряды не прополоты. Почти треть деревьев погибла. Остальные одичали, буйная поросль давно не знала обрезки. Я сказал об этом Виоле.

— О, цитрусовые уже не основной наш источник дохода.

— Но вкуснее ваших апельсинов я не пробовал…

Виола огляделась и пожала плечами:

— Возможно, но работников найти сложно. Что ты хочешь, всех манят города. И эта глупая распря с Гамбале не дает планировать на перспективу, исключает любую возможность инвестиций. Через год мы страдаем от засухи. Простое благоразумие подсказывает, что надо договориться, но… — Она снова пожала плечами. Этого жеста я у нее не видел, он означал: ну что я могу поделать? Та Виола, которую я знал, могла все.

— Откуда тогда деньги? Я заметил, что в доме проведены работы.

— От мужа. Это он набил закрома. Он стоит во главе крупной юридической фирмы, но, главное, много вкладывает в кинематограф. Он говорит, что за ним будущее. Он, должно быть, прав, потому что сильно на нем обогатился. Ему недоставало только связи с аристократией, респектабельности, которую не купишь за все золото мира. Теперь, когда мы женаты, улажено и это. Короче, все довольны.

— А ты-то сама довольна?

Она вновь пожала плечами:

— Конечно. Ринальдо добр ко мне.

Виола свернула на тропинку между полями, которая, поднимаясь и опускаясь, вела в сторону леса.

— А где сейчас твой муж?

— Уехал по делам в США. Остальное время он живет в Милане.

— Вы не живете вместе?

— Живем, но он так много путешествует, что мне здесь лучше, чем в Милане. Он часто приезжает на выходные. А потом, мы пытаемся завести ребенка, это непросто. Врачи считают, что мне для здоровья полезен деревенский воздух.

Некоторое время мы шли молча. Виола искоса посматривала на меня — я еще не привык задирать голову, говоря с ней.

— Что?

— Ничего, — соврал я.

— Я знаю тебя, Мимо. Рано или поздно ты все равно скажешь, что думаешь, ты не из тех, кто оставляет мысли при себе. Давай-ка ты скажешь прямо сейчас.

— Я не знаю. Все это так не похоже на тебя.

— Что — «все это»?

— Замужество, дети…

— Разве не сказал Муссолини, что роль женщины — производить потомство и заниматься семьей?

— Не знаю, что сказал Муссолини, и знать не хочу. Я политикой не занимаюсь. Но я уже не тот кретин, которого ты знала. Для начала твоя семья пыталась выдать тебя за прыщавого парнишку, по чистой случайности — отпрыска богатейшей фамилии. Ты срываешь их планы, а несколько лет спустя оказываешься замужем за другим парнем, у которого тоже денег куры не клюют, и теперь на вилле не найдешь ни трещины, ни протечки…

— Я тоже уже не та девочка, которую ты знал. Знаешь, куда завели меня мечты? В больницу: долгие месяцы лечения, десятки швов и почти столько же переломов. Надо уметь взрослеть. Говорю тебе, Ринальдо добр ко мне. Он обещал свозить меня в Соединенные Штаты.

— Но…

Виола резко остановилась, едва мы достигли края леса.

— Мне не нужно, чтобы ты критиковал мои решения, Мимо. Мне нужно, чтобы ты поддержал меня или хотя бы сделал вид.

Она вошла в лес с прежней легкостью, но не нырнула в чащу, а продолжала следовать по тропинке. Несколько минут спустя она остановилась возле нескольких сосен и обернулась ко мне:

— Вот это место.

— Какое место?

— Здесь я упала.

Над нашими головами сосны щекотали верхушками облака. Тридцать метров коричневой коры и имперской зелени.

— Этому дереву я обязана жизнью, — прошептала она и положила ладонь на ствол. — Каждая ветка, смягчая падение, оставила на мне отметину. Смешно, но я ничего не помню. Вот я стою на крыше, а потом открываю глаза — в больнице…

Во время разговора она несколько раз дотронулась до себя, думаю, неосознанно: коснулась руки, ног, лба. Я помнил аварию так, как будто она произошла вчера. Гневный бунтарский выкрик посреди сверкающих вспышек пороха. Спираль падения. И неведение последующих месяцев, и ее письмо с просьбой не писать. Она прочла все это по моему лицу.

— Очнувшись после долгой комы, я попросила позвать тебя. Твое имя было первым, которое я произнесла. К счастью, в тот день у моей постели был только Франческо. Больше никто не знает, что вы с Абзацем помогали мне с летающим крылом и что мы друзья.

— Франческо в курсе? Я всегда делал вид, что с тобой не знаком, и он как будто верил.

— Никто не знает, во что играет Франческо, — с легкой улыбкой ответила Виола. — Наверное, даже он сам. Просто не говори ему, что знаешь, что он знает, и тогда преимущество снова будет на твоей стороне.

— Тебе надо идти в политику… Зачем ты меня сюда привела?

— Потому что я тогда сделала неправильный выбор. Во-первых, втянула вас в эту безумную идею с полетом.

— Затея не была безумной! Сам Д’Аннунцио…

— Знаю, знаю, — досадливо оборвала она. — Но я не Д’Аннунцио, я Виола Орсини. На самом деле я много думала, лежа в больнице. Я держалась на морфии и, возможно, плохо соображала, но я вбила себе в голову, что подвела тебя, разочаровала. Я обещала тебе, что полечу, и не полетела. Я была твоей героиней и боялась, что ты… Ну, не знаю, будешь любить меня меньше или по-другому. Поэтому я и сказала тебе не писать. Я не хотела твоей жалости. Я не хотела, чтобы ты видел меня сломленной, разбитой, с лубками на ногах и скобами на челюсти. По той же причине я не вышла к ужину, когда ты вернулся два года спустя. Я испугалась. Потом я одумалась, зажгла красный свет в окне, но ты уехал.

Я отвернулся, у меня перехватило горло, потом посмотрел в небо, сделал вид, что приглаживаю волосы, чтобы незаметно махнуть рукавом по глазам. Этот прием отлично работал на школьном дворе.

— Ты все еще видишься с медведицей?

— С Бьянкой? Пять лет ее не видела. Я время от времени хожу к ее берлоге, но там пусто. Она живет своей жизнью. Так лучше.

Я кивнул, откашлялся.

— Чего ты хочешь теперь?

— А чего ты хотел, вернувшись на кладбище десять лет спустя? Не просто же проверить, умею ли я путешествовать во времени.

— Мне хочется, чтобы все было как раньше.

— Мы теперь не такие, как раньше. Ты известный художник, я замужняя женщина. Но мы можем двигаться рядом. На этот раз без геройства.

— Кому хочется жить без геройства?

— Всем героям, в общем-то. — Она протянула мне руку. — Договорились?

— Я не очень разобрался в условиях сделки…

— Мы их придумаем по ходу.

Я, смеясь, взял ее руку, она стала еще тоньше, чем раньше, и постарался не сжать ее слишком сильно. Мои-то ладони стали вдвое больше.

— Я скучал по тебе, Виола.

— Я по тебе тоже.

Мы вернулись в дом молча. Туман редел над коричнево-зелено-оранжевым пейзажем, прошитым розовыми бликами, характерными для Пьетра-д’Альба. На пороге виллы Орсини Виола обернулась.

— Кстати, когда я прислала тебе то письмо с просьбой не писать…

— Да?

— Ничто не обязывало тебя подчиняться.

Она аккуратно прикрыла дверь. Поднялся ветер, унося последние клочья тумана. Но какой ветер? Сирокко? Понан, мистраль, греко? Или, может быть, какой-то другой, которого я не знаю, потому что она мне о нем еще не рассказала? Я думал, что обрету Виолу и мир станет проще. Но что просто в мире, где у ветра тысяча имен?

Мне двадцать четыре года. Я не богат, но это всего лишь означает, что позже я стану гораздо богаче. По сравнению с парнишкой, который приехал сюда двенадцатью годами раньше, я махараджа. У меня есть машина, работники, запас денег на четыре-пять лет, если все встанет. Я вхожу в дом Орсини через парадную дверь. Наступает 1923 год, затем новое десятилетие, которое, кажется, будет самым спокойным из всех, что я пережил. Десятилетие, украшенное прогрессом, миром между народами и, что самое поразительное, между мной и Виолой.

Смешно.

— Падре! Падре! Он смеется.

Падре Винченцо при внезапном появлении послушника в кабинете поднимает голову от папок, которые изучает с самого утра. И так каждый раз, когда он открывает шкаф. Он погружается в ту же тайну, разбирает документы и изучает их со страстью первых богословов или раввина в иешиве, осознающего, что каждое слово может означать и то, и обратное, но есть лишь одна истина, лишь одна правильная комбинация, которую надо открыть, и тогда все вдруг приобретает смысл.

Послушник, запыхавшись, тормозит перед его столом. «В конце концов наши лестницы круты для всех», — думает падре.

— Кто смеется?

— Брат Виталиани.

Хотя Виталиани никогда не давал обета, все называют его братом, и Винченцо пропускает это мимо ушей.

— Он смеялся?

— Да, словно услышал что-то смешное.

— Он пришел в сознание?

— Нет. Врач сказал, все жизненные показатели ухудшаются.

Падре Винченцо жестом отпускает послушника и закрывает окно, которое по неосмотрительности оставил распахнутым, несмотря на холод. Из сундука для личных вещей — он у всех монахов один и тот же — достает шерстяной плед в крупную клетку и набрасывает себе на плечи. Затем открывает папку, которая среди всех находящихся в шкафу наверняка самая загадочная.

«Свидетельства».

Он уже не горел прежним воодушевлением, глаза чуть потускнели, а старые кости ныли, когда он поднимался на кафедру. Волос стало еще меньше. Только жесткий седеющий ершик полукругом спасал его от полного облысения. Но и в пятьдесят лет он впечатлял людей учеными речами и удивлял тем странным чувством юмора и оригинальности, которые побудили его много лет назад привязаться к малорослому голодранцу. Искренняя радость дона Ансельмо, когда он увидел меня, идущего по нефу Сан-Пьетро-делле-Лакриме, согрела мне сердце. Он обнял меня, а потом долго разглядывал, не говоря ни слова, только довольно кивая.

Устроившись в клуатре под голубым небом Пьетры — эту синеву не запатентовал ни один «Техниколор» или производитель красок, а теперь ее больше нет, — мы долго беседовали. Дон Ансельмо сетовал на оскудение финансов. После десяти лет мира паства меньше думала о смерти и потому меньше жертвовала. А Ватикан по-прежнему далеко. Он просил меня замолвить слово перед Франческо, у которого теперь даже не находилось времени навестить его во время приездов к родителям. Некоторые детали убранства церкви и архитектурные элементы нуждались в срочной замене. Я обещал заняться этим бесплатно, как только приедут подмастерья. На обратном пути меня вдруг охватило сильное волнение. Я прибыл сюда двенадцать лет назад, стоял такой же день. Дуновение ветра рябью пробегало по отдыхающим полям. Тот же волшебный розовый горизонт обступил меня на выезде из деревни. Но я успел прожить десять жизней.

У меня за спиной раздался крик и сразу — грохот падения. Не успел я обернуться, как мимо пролетел велосипед без пассажира и рухнул на обочину. Потом меня схватили, стали тискать и поднимать в воздух. Эммануэле вопил от радости. Он щипал меня за щеки, целовал в лоб. Он был одет в парадную форму карабинера и фуражку с надписью Poste Italiane. Его тарабарщина оставалась неразборчивой, но жесты были красноречивы: теперь он почтальон Пьетра-д’Альба.

Через месяц в деревню пришло электричество. Точнее, на виллу Орсини, но это не имело значения, казалось, будто электроны разлетаются по всей Пьетре и каждый получает свою долю. Электричество на тот момент являло себя в единственном фонарном столбе, установленном посреди парка и торжественно зажженном 20 января 1923 года в 16:22, в тот самый миг, когда солнце скрылось за горизонтом. Была приглашена вся деревня. Первоначальный ажиотаж сменился легким недоумением. Когда уличный фонарь наконец зажегся, все засомневались, а надо ли было изобретать электричество, ведь масляная лампа делает то же самое. Маркиз впервые появился на публике в инвалидном кресле с плетеной спинкой, толкаемом слугой. Правая половина его лица и тела была парализована. Он произнес невнятную речь, в конце которой Эммануэле повернулся к нам и вынес вердикт, который Абзац тут же перевел:

— Что говорит — вообще непонятно.

В тот же вечер на вилле давали званый ужин. Я, естественно, был на него приглашен, как и подобает скульптору семейства Орсини, символу их влияния, набожности и щедрости. Уже несколько дней дела мои снова шли полным ходом и в римской мастерской, и в мастерской в Пьетре, где ко мне присоединились Якопо и молодой ученик. Они поселились в одном из домов деревни, который пустовал после отъезда хозяина в какой-то большой город. Я виделся с Виолой, чаще всего мы подолгу гуляли в полях. Мы разговаривали меньше, чем всегда. Ее как будто окутывала бескровная бледность зимы, как и окрестные сады, и только запах нероли, неотрывный от нее, ее волос, напоминал о былой дикарке, спутнице моего детства. Она по-прежнему много читала, но уже не делилась прочитанным. Я иногда нарочно мог брякнуть что-то чудовищное, типа «а ведь в Южном полушарии люди ходят вниз головой?», и тогда в ее глазах вспыхивало яростный, чистый огонь и я получал урок истории, физики плюс вояж от Коперника к Эйнштейну с заездом к Ньютону. Потом она вдруг тормозила, взглянув на меня с благодарностью. Ей становилось легче, с моей помощью она сбрасывала избыток знаний, перегружавший ей мозг.

Ужин предоставил мне новую возможность увидеть ее мужа — avvocato Ринальдо Кампана. Он только что вернулся из Соединенных Штатов и теперь в подробностях расписывал свои тамошние знакомства с памятным мне сочетанием шарма и самодовольства, разве что шарм как-то потускнел. Кампана обрюзг и по-настоящему оживлялся, только когда речь шла о деньгах. Он с прежней беспечностью сыпал именами: «Чарли то, Чарли се», а когда его спрашивали, кто такой этот Чарли, он с нарочитым удивлением отвечал: «Разумеется, Чаплин!» На ужине присутствовали еще двое гостей, оба в черных рубашках, а также Стефано и Франческо, которые специально приехали из Рима. Сидевший во главе стола маркиз старался есть достойно, а мы — не замечать, что пища падает изо рта и пачкает одежду того, кто некогда вешал соперников на апельсиновых деревьях.

Все гости пришли парами, естественно за исключением Франческо. Женщины были элегантны, накрашены, и я несколько раз замечал, что Виола посматривает на них и сразу поправляет позу. Один из мужчин в черной рубашке — его звали Луиджи Фредди — поначалу восторгался планами Кампаны. Он считал, что Италия могла бы вдохновиться примером американского кинематографа, использовать его коммерческие методы для прославления нового, фашистского человека, избегая излишеств советской пропаганды. При всех этих вывертах он как будто и правда любил кино и вспоминал сцены из фильмов, которых я не видел. Кампана, рассеянно слушая его, заверил, что открыт для любого проекта, лишь бы тот приносил деньги.

— Ведь электричество сюда провел вовсе не фашизм! — многозначительно заметил он.

Стефано и Фредди оскорбленно переглянулись. Очень быстро последний снова ударился в прекраснодушные мечты о создании целого итальянского города, посвященного кино.

Я слушал, не вступая в разговор; наверное, за годы общения научился у Франческо, который сидел напротив и вел себя также, иногда понимающе улыбался мне и деликатно промакивал губы уголком салфетки, отпив вина. Стефано, как всегда, закладывал за троих и не забывал доливать мне. Виола с удивлением смотрела, как я пью, потом чуть заметно пожала плечами. Зато, когда говорил Луиджи Фредди, с непривычной мне смелостью смешивая искусство и политику, она ежилась и, казалось, собиралась что-то сказать. Должно быть, он тоже заметил это, потому что вскоре после десерта повернулся к ней и спросил:

— А вы что обо всем этом думаете, синьора?

Кампана положил руку на руку Виолы:

— Где твои манеры, дорогой Луиджи? Наших жен не интересует политика. Зачем утомлять их нашими дискуссиями?

— Точно, — вступил Стефано. — Пошли в гостиную, выпьем по последней или по сколько влезет. Мне тут подарили сигары, которые, как говорят, скручивали для самого дуче! А дамы пусть обсуждают то, что их интересует.

Мужчины двинулись к двери, ведущей в соседнюю гостиную. Франческо заявил, что отправляется спать.

— Ты идешь, Гулливер? — крикнул Стефано.

Прежде чем присоединиться к остальным, я бросил последний взгляд на Виолу — она приветливо улыбнулась мне. Слуга закрыл за нами дверь в тот миг, когда жена Фредди, рыжая худышка, наклонилась к Виоле с вопросом:

— Тафта на вашем платье восхитительна. Где вы такую нашли?

В гостиной Стефано облегченно выдохнул и расстегнул ворот рубашки, затем брюки. Он развалился в кресле, его примеру последовал Фредди, который пил меньше, и другой сквадрист, открывавший рот, только чтобы согласиться с тем, кто говорил последним. Кампана прислонился к буфету маркетри, где выстроились в ожидании ликеры, и задумчиво затянулся сигарой, которую раскурил для него слуга.

Хлебнув полстакана виски, Стефано насмешливо оглядел небольшую компанию.

— А если начистоту, все эти истории про кино, они же в основном чтобы пощупать свежего мяска, нет?

Луиджи Фредди неодобрительно сдвинул брови, Кампана ухмыльнулся:

— Не стоит так думать. Я хорошо знал Родольфо при жизни и…

— Родольфо? — прервал его Стефано.

— О да, извини. Рудольф, поскольку он так себя называл. «Рудольф Валентино» и правда звучит гораздо мужественней, чем Родольфо ди Валентина. Словом, когда Рудольф в первый раз женился, невеста заперла его на всю брачную ночь в другом номере отеля. Оказалось, она предпочитала женщин.

— У меня бы она полюбила мужчин как миленькая.

— Сомневаюсь, — иронически пробормотал Кампана.

Стефано тут же насупился и вскочил, опрокинув недопитый бокал.

— Что ты хотел этим сказать?

— Ничего. Просто если уж Валентино ничего не добился…

— Кто бы говорил! Ты не сдюжил обрюхатить даже мою сестру!

— Синьоры… — вмешался Фредди, обеспокоенно взглянув на меня.

Я видел, как Стефано слетал с катушек и по менее серьезному поводу. Но здесь я не встревал по той простой причине, что Кампана меня раздражал, к тому же я хорошо выпил. Да и адвокат вполне мог сам себя защитить.

— Я бы, как ты говоришь, обрюхатил твою сестру, если бы она сама хоть как-то шевелилась.

— Вам стоит говорить о Виоле с большим уважением. Обоим.

Стефано и Кампана оглянулись, удивленные моим вмешательством.

— О, — произнес адвокат. — Да у нее тут рыцарь. — Он окинул меня взглядом, который я хорошо знал: смерил с головы до ног, благо расстояние было небольшое.

— Ты, что ли, глаз на нее положил, малыш? — процедил он.

— Назови меня еще раз малышом, и увидишь.

Неожиданно Стефано осклабился и потряс пустым стаканом:

— Ах, женщины! Одни неприятности! Будет вам ссориться из-за пары сисек, не о чем говорить! Тем более у моей сестрицы!

— Вот уж правда, говорить не о чем, — насмешливо сказал Кампана.

Фредди увидел, как моя рука сжала бокал. Он был умный человек и быстро прикинул, что я могу сделать, например швырнуть бокал в лицо Кампаны, и другие варианты до бесконечности: что стекло рассечет тому щеку или что я промахнусь и наброшусь на Кампану в довершение драки… Он положил ладонь мне на руку и взглядом приковал к креслу. Слуга обошел нас еще раз, Стефано поворошил угли в камине. С явным облегчением Фредди улыбнулся мне:

— Все говорят, что вы очень талантливый скульптор, господин Виталиани.

— Ну и пусть говорят, — буркнул я.

— Режиму нужны такие люди, как вы. У народа нет воображения. Его надо впечатлять. Дать ему увидеть воочию нового человека, прикоснуться к нему. У нас с гениальным изобретателем беспроволочного телеграфа, великим Маркони есть проект, о котором я пока не могу говорить. Я думаю, и вы могли бы внести свой вклад в прославление страны. Вам было бы интересно работать на нас? Дуче щедро вознаграждает своих ученых и артистов.

То ли я был пьян, то ли действительно любил деньги, то ли Фредди по-своему был провидцем, да и вроде бы тоже не сильно любил Кампану, а уж я и подавно, а может, совсем по другой причине, но я ответил:

— Почему нет?

На следующий день после обеда к нам явилась Виола. Она влетела в мастерскую, когда мы с Абзацем пили кофе, прежде чем вернуться к работе.

— Мне нужно поговорить с Мимо. С глазу на глаз.

Абзац спокойно отставил чашку и пошел на улицу. За спиной у Виолы он насмешливо глянул на меня и махнул рукой по горлу, будто полоснул бритвой, а потом исчез.

— Что я опять сделал?

— Значит, понимаешь, что сделал что-то не так? — съязвила она.

— Если речь идет о вчерашней стычке с твоим мужем, то, по-моему, он вел себя грубо. И не просто грубо — вульгарно.

— Мне показалось, ты сам много выпил и тоже не модель для подражания. Не думала, кстати, что ты станешь так пить. При таком дяде…

— Ты пришла меня воспитывать?

Виола открыла рот, закрыла его и вздохнула. Ее плечи чуть поникли.

— Посмотри на нас. Ты лишь месяц дома, а мы уже ссоримся.

— Твой муж проявил ко мне неуважение. И к тебе тоже.

— Мимо. Ты мне нужен. Но не чтобы защищать меня, понимаешь?

Я надулся, и по ее лицу скользнула тревога. И вдруг передо мной снова стояла двенадцатилетняя, шестнадцатилетняя Виола, та девочка, что откликалась на все, ужасаясь или восторгаясь.

— Не заставляй меня выбирать между мужем и тобой.

— Все в порядке, не волнуйся.

— То есть ты извинишься перед ним?

— Извиниться? Лучше умру.

В конце дня я отправился на виллу Орсини и принес Ринальдо Кампана свои тошнотворно неискренние извинения. Он принял их с таким же поразительным лицемерием, и мы расстались, пожав друг другу руки и ненавидя друг друга как никогда.

Луиджи Фредди сдержал обещание. В мае 1923 года, воспользовавшись моим присутствием в римской мастерской, он посетил меня вместе со Стефано. Режим приступал к строительству гигантского здания в Палермо, символа своих амбиций, оды новому человеку, которым меня дни напролет доставали все кому не лень, при этом я так и не понял, что в нем такого нового, если он пьет, ссыт, убивает и врет точно так же, как старый! Палаццо делле Посте, здание из бетона и сицилийского мрамора, окруженное тридцатиметровой колоннадой, поручили создать архитектору Маццони, роспись внутри — Бенедетте Каппа, между прочим супруге изобретателя футуризма Маринетти. А футуризм — это Виола. Фредди предложил мне создать пятиметровый ликторский пучок, который они хотели установить возле торца здания, за пятьдесят тысяч лир, на которые можно безбедно жить целый год. Но я не зря проработал шесть лет в Риме и потому ответил:

— Меня это не интересует.

Стоявший позади Фредди Стефано изменился в лице.

— Но… но другие скульпторы удавились бы за такую возможность!

— Вот и прекрасно, не надо их обижать. Обратитесь к ним. В этой стране куча скульпторов. Не все хорошие, но заказы берут все.

— Я не понимаю. Тогда за ужином вы сказали, что вас это интересует…

— Потому что я думал, что у вашего правительства есть амбиции. Почему только одна фашина? Нужно три! Ведь это святая Троица. Ваш режим решил соперничать с тем, что доселе было абсолютной вершиной цивилизации, непререкаемым авторитетом. Каждый из этих пучков должен быть высотой в двадцать метров, а не пять, иначе ваш символ рядом с мощным зданием будет выглядеть жалко и нелепо. Что касается стоимости… Не знаю, есть ли у вас такие деньги. Сто пятьдесят тысяч лир плюс расходы на мрамор и накладные.

Фредди смотрел на меня открыв рот, но мне показалось, что его глаза восхищенно блеснули. Он один не может принять такое решение, ему надо позвонить. Он пошел в мой кабинет, а Стефано тем временем сунул мне кулак под нос:

— Совсем сдурел? Если дело слетит, Гулливер, убью.

И он охотно сделал бы это, не дрогнув, — такова была природа нашей дружбы. Она ни на чем не держалась, могла растаять в любой момент, но была в ней какая-то яркость, как у бабочки, и та же легкость. Стефано был свинья. Меня он считал дегенератом, аномалией. И две канальи уважали друг друга.

Фредди наконец вернулся, серьезно посмотрел на меня, а потом рассмеялся и с детским восторгом стал трясти мне руку.

Франческо не обрадовался известию так, как я ожидал. «Но это же лучший способ повысить престиж Орсини», — сказал я. Сцепив руки под подбородком, с важной серьезностью, которая была бы совсем комичной, если бы не ранняя седина на его висках, Франческо объяснил мне, что отношения между Святым Престолом и режимом — вопрос деликатный. Оба заинтересованы друг в друге, но нуждается не значит любит. Монсеньор Пачелли недавно назначен кардиналом, это огромный шаг для человека, уже достигшего высших эшелонов церковной иерархии. Мои решения тщательно изучаются и анализируются как отражение лояльности семьи Орсини. А семья Орсини, напомнил он мне, служит только Богу.

Я вернулся в Пьетра-д’Альба и установил режим работы, которого буду придерживаться в ближайшие годы: ежегодно три-четыре поездки в Рим и столько же посещений объектов. Большая часть работы выполняется в моей мастерской в Пьетре в общении с Абзацем, Анной и, конечно же, Виолой. Микаэль, ставший моей правой рукой, незаметно, чтобы не сказать подпольно, занимался управлением обеими мастерскими. В те годы люди еще готовы были подчиняться человеку ростом сто сорок сантиметров, но не человеку с темной кожей.

Я привез три блока серого мрамора Бильеми из окрестностей Палермо и потратил четыре месяца на то, чтобы изваять три фашины — в мельчайших деталях, но в виде масштабных моделей метровой высоты. Затем я отправил макеты в Рим вместе с инструкциями по обтесыванию заготовок для создания фашин высотой в двадцать метров — их потом доделают мои ученики. Якопо тем временем занимался всеми заказами, которые поступали к нам через Франческо. Заказы эти прежде казались мне вполне прибыльными, но фашины! Эскизы привели Луиджи Фредди в восторг, что предвещало эпоху небывалого финансового благополучия, тем более бесстыдного, что газеты начиная с октября только и писали что о всеобъемлющем финансовом кризисе, который при этом как будто и не затронул ни дом Орсини, ни моих светских и религиозных спонсоров. Я и по собственному опыту знал, что кризисы разоряют только бедных.

Я видел Виолу регулярно, во время долгих прогулок по фруктовым садам. В 1930 году она исчезла на несколько месяцев из-за длительного лечения в Милане, призванного стимулировать ее фертильность. Вернулась она с темными кругами под глазами и десятью лишними килограммами, неловко распределенными по ее длинному телу. К концу 1930 года Виола похудела как никогда, вокруг больших глаз легла фиолетовая тень усталости, она отсвечивала на радужки и делала ее похожей на мою мать.

Виолу мои фашины радовали не больше, чем Франческо, да и мое сотрудничество с Луиджи Фредди тоже. Она осуждала политику режима, которую знала в деталях. Газету «Коррьере» в Пьетру больше не доставляли: маркиз после инсульта разучился читать, и мне пришлось подписаться на нее самому и тайком передавать Виоле. Этим я сильно вредил себе, ибо каждый выпуск газеты доставлял ей новый повод для гнева, но должен признаться, мне нравилось видеть, как у нее загораются глаза и сжимаются губы, нравились все эти вспышки возмущения или нетерпения прежних дней, когда энергия клокотала в ней постоянно. Так что всякий раз, упоминая о своем проекте в Палермо, я получал от нее презрительные взгляды. Время от времени у нас случались стычки.

— Если бы ты хоть не работал на этих подонков после Палермо…

— Они не все подонки, отнюдь. Правительство иногда действует вполне эффективно.

— Ага, например, убивает политических оппонентов.

— Если ты про Маттеоти, то это старая история и ничего не доказано. Вы ведь сами радовались, что они вас спасли — во время бунта тысяча девятьсот девятнадцатого года, если не ошибаюсь?

Потом мы по нескольку недель не виделись.

Дальше кто-то из нас начинал попадаться другому на глаза: то она зачем-то зайдет в мастерскую, то я покажусь на вилле под более или менее благовидным предлогом, и дружба возобновлялась. Раз в два месяца у Орсини давали ужин, неизменно отмечавший социальный прогресс семьи. Там появлялись все более влиятельные члены правительства. Франческо присутствовал, но говорил мало. В некоторые вечера стол был весь окружен пурпуром, и собравшиеся наперебой славили Господа, не забывая обсуждать более приземленные, но не менее важные темы. Иногда возникал Ринальдо Кампана, но садился подальше от меня. Виола почти не виделась с мужем, часто ездившим в США, куда, несмотря на все свои обещания, он ее не брал. Сразу после того, как подавали кофе, супруги, провожаемые глумливым взглядом Стефано, удалялись проверять фертильность моей лучшей подруги. Меня мутило.

В конце 1929 года режим открыл Королевскую академию Италии, в 1930 году во главе академии поставили Гульельмо Маркони.

Маркони заявил: «Я жажду чести стать первым фашистом в радиотелеграфии, первым, кто признал пользу соединения электрических лучей в пучки, точно так же, как Муссолини был первым из политиков, кто признал необходимость объединения в пучки здоровой энергии страны ради величия Италии». Я до сих пор помню эту фразу — вызубрил ее, чтобы коварно выдать Виоле во время одной из наших ссор. Она, обожавшая науку, прогресс, скорость, не могла отречься от Маркони. Но если фашизм достаточно хорош для Маркони, то он достаточно хорош и для меня, тем более что Луиджи Фредди шепнул мне, что меня упоминали в качестве потенциального кандидата на должность президента, только в двадцать шесть лет я был еще слишком молод для нее, но однажды, если я правильно разыграю все карты, меня могут принять в Королевскую академию. Меня, такого маленького.

Виола со своей обычной ораторской деликатностью объяснила, что я дурак, Маркони кретин и мы общими усилиями снижаем коллективный разум нации. Муссолини создал Королевскую академию в противовес Академии деи Линчеи, «собранию рысьеглазых», основанному тремя столетиями ранее, которое даже он не посмел распустить и которое объединяло лучшие умы мира, включая некоего Эйнштейна. «Рысьеглазые», то есть прозорливые, гроша ломаного не дали бы за фашизм. Я впал в бешенство и три месяца дулся на Виолу. Затем в Палермо случилось наводнение, двадцать первого февраля 1931 года вода затопила строительную площадку Палаццо делле Посте. Это едва не привело к обрушению первой фашины, которую мы закончили, привезли и начали устанавливать. Вскоре после того шквал опрокинул строительный кран. Он рухнул на соседнее здание и вызвал во мне суеверный страх. Я видел, что Виола разрывается между соблазном использовать эту аварию как аргумент, очередное проклятие судьбы, и порывом отвергнуть его как любую форму суеверия. В борьбе с этими крайностями у нее случилось воспаление мозга, и она больше не упоминала об этом проекте вплоть до его открытия в 1934 году.

Были, конечно, и другие женщины — меня часто о них расспрашивали, как будто это имеет значение. Я виделся с ними во время поездок в Рим, в Палермо, но ничто в этих пресыщенных объятиях не стоит упоминания. Большую часть времени занимала работа, остальную — Виола.

Если бы не наши размолвки, я бы, возможно, не заметил в ней изменений. Я бы принял ее незаметное старение и считал бы, что она всегда была такой, как дон Ансельмо — лысым или Анна — полноватой. Наши разлуки позволяли мне замечать при каждой новой встрече, что у нее все более отсутствующий вид. Мне часто приходилось переспрашивать ее, она вздрагивала, словно очнувшись от долгого сна. За миланским лечением последовали другие процедуры, ее вес менялся, и темные круги под глазами то появлялись, то исчезали, но Виола всегда обретала в итоге угловатый силуэт молодого деревца, только теперь уже чуть потрепанного. Кампана все чаще привозил на выходные сестру, полнобедрую миланскую матрону, в сопровождении трех мальчиков в возрасте от двух до шести лет. Явная цель — во всяком случае, явно высказываемая им, когда мы удалялись курить сигары, — заключалась в том, чтобы вдохновить жену чужим примером, сунуть ей под нос модель совершенного счастья, дабы стимулировать наконец ее «унылое брюхо», как он выразился однажды вечером, и только присутствие Франческо предотвратило новую стычку. Брюхо Виолы никак не оживлялось и было безнадежно плоским, несмотря на ежемесячные и все менее воодушевленные потуги со стороны мужа. Как-то в середине десятилетия она объявила мне, что они отказываются от мысли о ребенке. Врачи считали, что падение нанесло непоправимый урон ее здоровью. С той поры Кампана стал еще грубее, или мне так казалось. Сестрица продолжала гостить на вилле Орсини три-четыре раза в год. Теперь цель была продемонстрировать Виоле, какое счастье она упустила. Сомнительная стратегия — малолетняя троица была невыносима, избалованна и глупа.

Мои фашины после сдачи принесли новый приток государственных заказов. Античные фашины, атрибут ликторов, сопровождавших судей, представляли собой топор, обложенный прутьями, и символизировали власть своих обладателей и два вида наказания, которое они могли исполнять: одно — болезненное и постыдное — порка, другое — смертельное. В моих фашинах я сохранил только форму, но видимую как бы в контровом свете или контуром тени на земле. Топор и прутья сливались в единый объем, простую монументальную массу, символ грозной, но спокойной силы, чей гнев, однако же, непредсказуем. Это моя единственная очевидно современная работа, если это слово что-то значит. Фашины установили справа от здания. Ими восхищались, меня хвалили и поздравляли, и если сегодня, когда я покидаю этот мир, они уже не стоят на месте, то это полностью моя вина. По моей воле они возникли и по моей вине, хотя и непреднамеренной, исчезли несколько лет спустя.

По возвращении из Палермо Орсини дали ужин в мою честь. Парнишка, которому пятнадцатью годами раньше спустили штаны и всыпали розог, теперь был полностью отомщен. Франческо присутствовал на всех важных обедах, включая те, куда приглашались высокопоставленные лица режима. Ведь Пий XI примирился с дуче, который в итоге признал суверенитет папы в Ватикане и католицизм в качестве государственной религии. В подарок Маркони подарил Пию XI первую радиотрансляцию, и голос понтифика прозвучал на весь мир.

Я отправился на ужин в лучшем костюме, с часами «Картье» на запястье. Я носил все самое лучшее, неизменно французского производства — к моему великому огорчению, Италия в те годы в моде отставала. «Картье» также стали причиной одной из моих редких ссор с Абзацем. Я подарил ему часы, но роскошь его смущала. Он вернул их мне, сказав, что не знает, что с ними делать. Ему больше всего интересен возраст дерева, а его таким инструментом не измеришь. Я сказал, что он дубина.

Кампана присутствовал на трапезе, отделенный от стола животом, который выползал из ремня. Лицо обрюзгло, щеки обвисли, контрастируя с роскошными костюмами и горящим взглядом, алчным и затравленным одновременно. Весь вечер он хвастался победами, сообщая, что обнаружил одну девочку, Миранду Бонансеа, которая вот-вот станет итальянской Ширли Темпл, и что в кино еще ничего не видели. Он почти не работал по профессии, в качестве адвоката по уголовным делам, за исключением какого-нибудь громкого судебного процесса, где можно эффектно выступить на публике с гарантированным результатом. «А если результат не гарантирован, то есть специальные люди, которые его гарантируют», — говорил он, со смехом потирая большой палец об указательный. Виола улыбалась вежливо, но как-то отстраненно. Мне безумно хотелось встряхнуть ее, разбудить. Когда Кампана объявил, что теперь он держит собственную ложу в Ла Скала — буквально на прошлой неделе водил туда своего друга Дугласа (Фэрбенкса), — я встрял, просто чтобы его позлить:

— А я бы сходил в оперу!

— И я тоже, — тут же добавила Виола.

Кампана натянуто улыбнулся. Придется сводить нас в оперу на следующей неделе, когда его друг Артуро (Тосканини) будет дирижировать «Турандот». Маркиз, сидевший во главе стола, издал непонятное бульканье — никто так и не понял, что он имел в виду. На трапезах он всегда сидел во главе стола вместе с супругой, рядом стояла помощница и промакивала, подтирала и подбирала все, что постоянно падало у него изо рта. Новый инсульт в прошлом году еще больше ослабил его. Только бегающий взгляд, часто нырявший в декольте помощницы, напоминал о жизненной силе, сохранившейся в этой мертвой оболочке.

Шесть дней спустя мы были в Милане. Кампана пригласил друзей, ложа была полна. Он сидел между Виолой и какой-то блондиночкой, его секретаршей. Они переглядывались почти в открытую, и я быстро догадался, что она выполняет не только секретарские функции. Виола смотрела строго вперед, выставив улыбку как забрало. Заиграла музыка, и без преувеличения могу сказать, что сюжет оперы был глупее некуда. Жестокосердная китайская принцесса, загадки, какой-то бедолага, даже не подозревающий о том, что его любит собственная служанка. Сидя позади Виолы, я наклонился и прошептал ей на ухо:

— Я не продержусь и десяти минут.

Десять минут спустя Лиу признавалась этому кретину Калафу в любви, и я плакал. Я достаточно хорошо знал Виолу, чтобы по затылку понять, что она тоже плачет по милости итальянского гения. Кампана воспользовался темнотой и запустил блудливую ладонь на бедро соседки прямо у меня под носом. Калаф на сцене пел «Nessun dorma». Сделав вид, что устраиваюсь поудобней, я пнул Кампану коленом в зад и тут же с невинной улыбкой извинился.

Когда мы вышли, мелкий дождь кропил улицы Милана и самое начало 1935 года. Кампана сказал жене, что она выглядит усталой, и посоветовал вернуться домой, а он тем временем зайдет выпить последний бокал и обсудить кое-какие дела. Я вызвался проводить Виолу, что, похоже, avvocato никак не смущало. Он не видел во мне угрозы — радоваться или обижаться, я не знал.

На полпути я сказал водителю остановиться и открыл дверцу.

— Что на тебя нашло? — спросила Виола. — Где мы?

— Точно не знаю, но район подходящий.

— Подходящий для чего?

— Чтобы напиться.

Виола никогда не пила много. Но тут последовала за мной. С помощью чутья, которое я развил во Флоренции, а затем отточил в Риме, я вскоре нашел этакий утес из черепицы и оцинкованного железа, к которому прибивало все человеческие обломки города Милана, — забегаловку с приспущенной металлической шторой, втиснутую между гаражом и заколоченной прачечной. Виола пригубила один стакан, дала уговорить себя на второй и третий, сама заказала четвертый — остальное кануло в ночи. На короткий миг все стало по-прежнему: Мимо-который-ваяет и Виола-которая-летает, что она и сделала часа в три ночи, сиганув, мертвецки пьяная, с прилавка в распростертые объятия целой толпы моряков, не знавших моря.

На следующий день Кампана стал звонить Орсини и жаловаться. Из-за меня Виола два дня лежала больная.

Он называл меня карликом и дегенератом, что Стефано тут же радостно мне передал. Карлик и дегенерат плевать на это хотел, он уже снова мотался по Италии. В начале 1935 года я взял серию заказов, которые займут у меня следующие пять лет.

Кардинал Пачелли желал подарить одному своему другу, тоже кардиналу, статую святого. Я не мог отказать Пачелли, которому был обязан всем. Выбор святого он доверил мне, только передал через Франческо мягкий совет помнить об адресате и не слишком увлекаться экспериментами. К этому добавилось несколько частных заказов, затем один из архитекторов Дворца итальянской цивилизации в Риме заказал мне десять статуй из сорока, которые расположатся на цокольном этаже. Меня поразила модель здания, еще один символ амбиций режима. Циклопический белый куб, шесть уровней, каждый уровень прорезан девятью арками (шесть букв в имени Бенито, девять — в фамилии Муссолини, скажет потом легенда). Я немедленно согласился. Дворец так и не завершат, но в кои-то веки не по моей вине. И наконец я принял заказ на скульптуру для двора Форлийской школы воздухоплавания. Мозаика, украшавшая ее стены, прекрасный образец аэроживописи, всегда напоминала мне о Виоле.

Я вернулся в Пьетра-д’Альба в конце весны, навсегда покончив с финансовыми заботами. Я решил странное уравнение капитализма и, принимая мало заказов, позволял себе устанавливать на них безумные цены. Желающие находились всегда. Чем меньше я работал, тем богаче становился. Виола предположила, что такими темпами мне скоро начнут платить за то, что я ничего не делаю. Идея ей импонировала: я как бы разорял фашистов, брал деньги и ничего не давал взамен. Я напомнил ей, что работаю не только на фашистов и к тому же последние мне никак не вредили. Она рассказала мне о проблемах евреев в Германии, перечислила названия городов и имена, рассказала о местах и убийствах, обо всем, что было у меня перед глазами, но чего я предпочитал не видеть; у нас случился еще один из многих споров, которыми были отмечены те годы. Претензии у нас, как и положено космическим близнецам, оказывались совершенно симметричны. Она попрекала меня участием в строительстве нового мира, тем, что я — одно из главных его действующих лиц. А я упрекал ее как раз в обратном. Она ушла со сцены, потому что, видите ли, однажды споткнулась на публике.

В июле 1935 года, ровно в середине десятилетия, Пьетра-д’Альба проснулась жарким летним утром, и все казалось как обычно: высохшие поля, увядшие апельсиновые рощи, запах нероли, менее явственный, чем прежде, но неискоренимо въевшийся в камень, который он овевал много столетий. И, конечно же, всепроникающий розовый цвет, без которого Пьетра-д’Альба — «камень зари» — никогда бы не стала Альбой. Густой воздух лился волнами, предвестник удушливого зноя, тех часов, когда все замирало и даже мрамор, который мы обтесывали, с трудом сохранял прохладу.

Внезапно поднялось волнение, послышался такой гомон, какого наша деревня прежде не знала и никогда больше не узнает. Облако пыли, какое-то черное копошение на протяжении двух километров, отделяющих озеро Орсини от их земель, возле полей Гамбале. Пять грузовиков пересекли главную улицу, скрежеща всеми осями: первые три везли трубы, катушки, канистры, два последних — рабочих и сквадристов. Со страшным грохотом они разъехались по дорогам и полям, в мешанине приказов и указаний. Любой солдат увидел бы за внешним хаосом план сражения.

После многих лет выжидания Стефано Орсини двинул фигуры в бой.

Менее чем за три недели над полями Гамбале проложили акведук. Одним концом он упирался в озеро, а другим спускался в бассейн, созданный для этой цели на небольшом возвышении, в лесу за виллой Орсини, откуда затем самотеком орошал поля. Сквадристы следили за тем, чтобы работа шла гладко, и дежурили по ночам, но практически для формы. Стефано был дубина, но не так глуп, как я думал. Чернорубашечники служили напоминанием о том, кто он такой и кто за ним стоит. И все всё поняли. Никто из Гамбале, как бы они ни ярились, не посмел выступить против. Никто не хотел закончить так, как депутат Маттеоти, — стоило увидеть снимки в вечерних газетах, и сразу чувствовался нестерпимый смрад. Последняя неделя ушла на установку на озере помпы и прокладку длинного кабеля, который будет питать ее от электросети виллы. Стефано не умел тихо переживать победу. Он приказал установить прямо посреди поля фонтан — вздумалось, и все. Мои ученики изваяли его под руководством Якопо. Небольшой праздник по поводу пуска фонтана собрал всю семью Орсини, кроме Франческо, который не смог отлучиться из Рима, плюс несколько заехавших друзей. Стефано отстранил Симону, молодую женщину, которая заботилась об отце, и сам ухватился за кресло патриарха. В шестьдесят пять лет маркиз был не так уж стар, но два инсульта постепенно сдвигали его со сцены. Стефано выкатил кресло с отцом из дома на верхнюю террасу, потом развернул его лицом к фруктовым садам. Меж деревьев била струя воды, и там, где раньше взгляд находил лишь камни и пыль, теперь в призрачном свете плясали оранжево-персиковые брызги.

— Это ведь не Вирджилио все сделал, да?

Две слезы скатились по щекам маркиза. И было не понять, то ли он плакал от радости, то ли вспомнил задавленного сына, то ли просто слезились глаза. Симона промокнула ему щеки, положив конец досадному эпизоду — один из самых влиятельных людей страны поддался минутной слабости.

К сентябрю уцелевшие апельсины и лимоны ожили и пошли в рост. Прибыл заказ из питомника в Генуе. Сотни погибших, поврежденных и больных деревьев были заменены саженцами. Какая-то подспудная радость разливалась по полям, оврагам, канавам и улицам, клубилась по деревенским площадям, пьянила жителей, целый день вдыхавших ее воздух. Там и сям устраивали танцы. Был побежден могущественный враг, солнце, и, во вторую очередь, — эти гады Гамбале. Но моя радость испарилась еще до прибытия в мастерскую. Вскоре после осеннего равноденствия, возвращаясь с осмотра карьера, я обнаружил, что дом стоит тусклый и грустный, печь остыла. Не раздавалось ни звука, Абзац не откликался на зов.

Он сидел посреди своей мастерской с одеялом на плечах, щеки заросли многодневной щетиной. От него пахло алкоголем и табаком, остывшая трубка висела между пальцев. Глаза лихорадочно горели, но лоб был сухой. Я сразу с тревогой подумал о малышах, которые, правда, уже и не были малышами в свои двенадцать и десять лет.

— Что происходит? Где Анна?

— Ушла. Уехала.

— Уехала? Куда уехала?

— К двоюродным братьям, куда-то под Геную.

— Ушла вот так, без предупреждения?

Нет, с предупреждением. Они уже давно об этом говорили — о пропасти, растущей между двумя людьми, которых как будто ничто не могло разлучить. О занозах, которые со временем застревают под кожей, а человек отмахивается и не обращает внимания — что такое заноза? Пустяк! И вот она нагноилась. У Анны на глазах менялся мир, она хотела большего. Она попрекала Абзаца отсутствием амбиций. И вот три дня назад, вернувшись после доставки заказа в соседнюю деревню, он обнаружил дом пустым. Анна позвонила ему в тот же вечер, объяснила, где она. Они разговаривали без злобы, но с бессилием двух поверженных борцов. Она хочет жить отдельно, ей нужна активная городская жизнь. Она думает найти жилье недалеко от Савоны, всего в часе езды от Пьетры. Абзац сможет сколько угодно видеть Зозо и Марию, брать их к себе на несколько дней, если пожелает.

— Думаешь, во мне мало амбиций, Мимо? Я ведь прилично зарабатываю. Но, конечно, в сравнении с тобой…

Меня вдруг взяло такое зло при виде своих спортивных штанов, льняного пиджака, дорогущих часов на запястье. И, злясь на себя, я поехал с шофером в Геную, чтобы поговорить с Анной. Она вышла ко мне, не такая румяная, как обычно, и только Зозо и Мария встретили меня с прежним восторгом. Затем она выставила детей, предложила кофе и села со мной на кухне, в закутке, смотревшем на оживленную улицу. У нее было мало времени, двоюродные братья вот-вот вернутся домой, она не у себя дома. Я проявлял чудеса изобретательности, чтобы заставить ее одуматься, вспоминал наши прежние авантюры, заговоры пятнадцатилетней давности, ее знакомство с Абзацем, самое начало, когда их молодые тела бросало друг к другу и каждая ночь была как первая. Чем больше я говорил, тем больше Анна замыкалась. В конце она вздохнула:

— Мимо, ты со своими крутыми друзьями гуляешь по свету, а потом возвращаешься и раздаешь советы, когда считаешь, что ты нужен. Я знаю, по-своему ты поступаешь правильно. Но позволь и мне сказать тебе: ты ничего про нас не знаешь. Не знаешь, что такое зимовать в Пьетра-д’Альба. Ты ушел слишком давно. У меня дети, я хочу для них другой жизни, а не этого затворничества. Мир меняется, я не дам им упустить шанс.

Каждый раз, когда кто-то критически оценивал мой успех, во мне закипала ярость. У меня есть деньги, и что? Как будто я не сам их заработал! Как будто я их не заслужил! Я все тот же, это другие на меня теперь смотрят иначе!

— Я все же худо-бедно вас знаю, — сказал я, надувшись.

— Правда? А ты знаешь, что Витторио терпеть не может, когда ты зовешь его Абзацем, только все духу не наберется сказать?

Я вернулся домой растерянный, решив больше не вмешиваться в чужие дела. И снова начал это делать прямо на следующий день, когда хотел забрать Виолу прогуляться в поле, а мне сказали, что она нездорова. Придя снова через два дня и получив тот же ответ, я попросил слугу отнести записку: «Не заставляй меня влезать к тебе в спальню». Я знал, когда Виола лжет. Слуга вернулся через несколько минут. Он вручил мне записку, написанную красивым почерком зелеными чернилами: «Я приду в мастерскую».

Она появилась в середине дня, когда я делал последние штрихи к святому Франциску, предназначенному для Пачелли. Ее силуэт на миг возник в дверном проеме, потом она подошла ближе, опираясь на трость. Она пользовалась тростью все реже, но в холодные дни без нее не могла. До дня рождения, который она давно не праздновала, оставалась неделя. Еще несколько дней Виола будет тридцатилетней.

Она повязала голову шелковым платком и накрасилась. Я снова отвернулся к Франциску и, не говоря ни слова, продолжил полировать ему щеку.

— Мимо!

Я не отвечал, и она подошла ближе, ступая по краю тени. Я работал в конусе света, падающего из светового люка, который год назад прорубили по моему указанию на северной стене.

— Кто это сделал? — спросил я.

Она вздрогнула и тронула рукой щеку.

— Как ты узнал?

— Я тысячу раз говорил, Виола, мне уже не двенадцать. И я знал многих хулиганов. С некоторыми даже водился.

Она медленно развязала платок. Несмотря на толстый слой грима, синяк во всю щеку был виден.

— Это Кампана, да?

— Он не виноват.

Она отступила к двери, вышла и села на бревно, предназначенное для мастерской Абзаца, расположенной прямо напротив моей. Я накинул пиджак и сел рядом.

— Это я ударила его первым, если уж начистоту. Мы повздорили. Мне нестерпимо знать, что он открыто демонстрирует всюду своих любовниц. Мне плевать, есть у него любовницы или нет, я сознаю, что не дала ему то, чего он хотел. Но я имею право на уважение.

— Где он?

— Сегодня утром уехал в Милан. Он очень переживал.

Я вскочил.

— Убью этого ублюдка!

Ее ладонь сжала мою руку с неожиданной силой.

— Я уже большая и могу сама себя защитить. — Виола потянула меня к себе, снова усадила на бревно. — И поверь мне, если я решу его убить, то сделаю это самостоятельно.

— Я не понимаю, как ты до этого докатилась, как ты вышла замуж за такую сволочь.

— Как я до этого докатилась?

Ее глаза испепеляли меня, как тогда, восемнадцать лет назад, когда я осмелился уйти, не оглянувшись. Причина наших постоянных распрей, возможно, была просто в ностальгии по прежнему праведному кипению чувств, по тем временам, когда рыцари были добрыми, а драконы злыми, любовь куртуазной и каждая битва — оправданной благородной целью.

— Я докатилась до этого, Мимо, точно так же, как ты, когда стал обслуживать банду подонков. Потому что нужно втыкать в землю саженцы и электрические столбы.

— Но ты могла бы уйти от него.

— Это так не работает.

Из сарая вышел Абзац, которого я теперь старательно называл Витторио. Он вздрогнул, увидев нас, как будто минуту поколебался, наконец сел рядом на бревно и стал смотреть в поля. С тех пор как ушла Анна, он похудел. Густая, рано поседевшая борода контрастировала с залысинами.

— Хороший будет урожай, — заметил он, — благодаря воде из озера.

Виола обвела сады серьезным внимательным взглядом.

— Стефано дурак. Да, сегодня есть вода, а через год? Через десять лет?

— С Гамбале невозможно договориться, — сказал я, как настоящий житель нашей деревни, которым я стал. — Либо действовать силой, либо и дальше терять деревья.

— Всегда можно договориться. Откуда берется насилие?

— Мужское? Или вообще — насилие Человека с большой буквы?

— Нет никакого Человека с большой буквы. И вы, мужчины, тоже просто люди, с маленькой буквы. Ну тогда скажи, вот мне интересно, почему вы так жестоки, так любите насилие, а? — Виола так смотрела на меня, словно и вправду ждала ответа. — Может, вас кто-то обидел, бросил? Но кто вас покинул? Мать? Если это так, то почему вы так жестоки с женщинами, со всеми на свете будущими матерями?

— А женщины что, не бывают жестоки? — прошептал Витторио.

— Конечно, мы жестоки. К себе, потому что нам не придет в голову нарочно причинять кому-то страдание. Но ведь насилие, которым мы дышим и которое нас отравляет, должно как-то выплеснуться.

Возле мастерской послышался звук шин, потом два гудка. Витторио вскочил:

— Я посмотрю! — Он сорвался с места, как всегда делал раньше, когда наш с Виолой спор принимал слишком серьезный оборот.

Когда Витторио скрылся за углом сарая, она заговорила, не глядя на меня, устремив взгляд куда-то к горизонту:

— Слышал про маврикийского дронта?

— Нет.

— Он более известен как додо.

— А, это же такая птица?

— Вымершая. У нее была особенность — она не умела летать. Я дронт, Мимо. Я знаю, ты злишься, что я перестала быть прежней Виолой, оставила кладбища и прыжки в пустоту. Но дронт исчез именно потому, что не знал страха. Он был слишком легкой добычей. Я должна думать о себе, если не хочу исчезнуть.

— Я никогда не дам тебе исчезнуть.

Хлопнули дверцы, звук мотора удалился. И тут же снова появился Витторио, широко тараща глаза.

— Мимо! Мимо! — Витторио тыкал пальцем в сторону дома. Его лицо как-то странно морщилось, словно что-то неожиданное внезапно перекрыло уныние, в которое он твердо решил погрузиться. — Это к тебе!

Она ждала меня перед кухней с чемоданом у ног. Чемодан этот я хорошо знал, он только немного сильнее истрепался, я узнал его раньше владелицы. Надо сказать, в последние двадцать лет я все менее усердно писал письма сорокалетней женщине с густыми черными волосами, привычно справлявшейся с любой работой. Теперь передо мной стояла женщина за шестьдесят, слегка раздавшаяся в талии. Кудри у нее были искусственные, их цвет тоже, я умел распознать руку плохого парикмахера.

Медленными шагами я приблизился к той, что однажды зимней ночью закинула меня на каменистый утес — избавилась от маленькой, никому не нужной проблемы, из которой вырос художник и стал нарасхват. И я вдруг устыдился — устыдился денег, которые получаю я и которые никто и никогда не платил моему отцу, а ведь он, я искренне считаю, был талантливее меня.

— Здравствуй, Микеланджело, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Ты писал, что я могу приехать, когда хочу, и я подумала, что теперь, когда я овдовела… — Это говорила не моя мать: моя мать ни перед кем не опускала глаз. Передо мной стояла женщина, родившая чудо, Мария после Благовещения с фрески Фра Анджелико. Женщина, изумленная собственным сыном, почти робеющая перед ним.

Возможно, из-за Виолы, но первая фраза, которая слетела с моих уст, была не той, что я хотел сказать.

— Почему ты бросила меня?

Она вздрогнула. Она устала после долгой дороги и, несомненно, ждала другого приема. Медленно подняла взгляд, испепеляя мои глаза не померкнувшим с годами фиолетовым пламенем.

— Жизнь — это череда решений, которые были бы иными, если начать все заново, Мимо. Если ты делаешь правильный выбор с первого раза и ни разу не ошибся, значит, ты бог. Я очень тебя люблю, и ты мой сын, но я все равно не верю, что я богородица.

Сначала мать отказалась жить с нами. Не хотела стеснять. Но вскоре поняла, что Витторио просто необходимо присутствие женщины. Он словно ожил, когда мать взяла в свои руки бразды правления мастерской, где согласилась остаться, пока не найдет жилье. Ее второй муж умер, как и многие, от изнурительного сельского труда, разве что успел скопить солидный капитал, из которого не потратил ни гроша. Антонелла Виталиани — или Антуанетта Ле Гофф, как она звалась теперь, — могла прожить на свои средства.

Несколько недель мы заново узнавали друг друга. Странное дело, ибо все мое существо знало ее, что не избавляло нас от неловких пауз, опасливых недомолвок, взаимных обид. Мне полегчало, когда Витторио, со своей мудростью Джепетто, объяснил мне:

— Несмотря на все твои деньги, успех и множество женщин, с которыми ты развратничал в загульные ночи, несмотря на выпитые и выблеванные тобой литры спиртного, несмотря на все свинства, которые ты еще совершишь, твоя мать продолжает считать тебя шестилетним мальчиком. Сын, у которого хорошие отношения с матерью, не будет ее переубеждать.

Я познакомил ее с Виолой, когда мы случайно встретились в деревне, и мама сразу после этого спросила меня:

— Что с этой малышкой? Она будто проглотила дьявола вместе с копытами!

Затем мне пришлось уехать в Рим, куда я прибыл в первые дни 1936 года вместе со святым Франциском, которого решил во что бы то ни стало доставить сам.

Кардинальский пурпур не изменил монсеньора Пачелли. Те же вечные круглые очочки, тот же странный контраст между неулыбчивыми губами и чувственным подбородком боксера или актера, равно готовым к ударам и к кутежу. Он осматривал святого Франциска у меня в мастерской, а мы с Франческо, как прежде, ждали его вердикта. Я сделал хорошую работу. Я следовал инструкциям, или почти — вся соль была в этом «почти». Пачелли просил меня обуздывать порывы. Короче говоря, не быть собой. Но разве он нанял меня не потому, что я — это я? Я изобразил Франциска с поднятой к щеке рукой. На указательном пальце святого сидела птица. Пока что ничего необычного. Но я с какой-то дикой лихостью сумел намекнуть зрителю, что птица секунду назад задела крылом шею Франциска, пощекотала его и святой засмеялся. Кто когда видел, чтобы святые боялись щекотки, не говоря о том, чтобы смеяться. И уж точно не в скульптуре, где любой святой обычно выглядит как чиновник Божьей канцелярии, заваленный просьбами о заступничестве.

Пачелли посмотрел на нас, и в уголках его губ появились тонкие скобочки, в данном случае обозначавшие веселье — он заразился пернатой радостью Франциска.

— Сколько вам лет, господин Виталиани?

— Тридцать два года, монсеньор.

— Ну что ж, я нахожу здесь те же достоинства, что и в медведе, увиденном мною, когда вы были вдвое моложе. То же чувство движения, та же дерзость и еще что-то, что приносит лишь опыт.

Жизнь художника принято разделять на периоды, фазы, этапы. Все это нужно для того, чтобы успокоить обывателя, который запаникует, оказавшись перед витриной жизни без ярлыков. Магритт несколько лет назад высмеял это своей трубкой, которая не трубка. Никто ничего не понял, и чем меньше публика понимала, тем больше восторгалась. Впрочем, кто я такой, чтобы оспаривать устройство мира? Допустим, что периоды, фазы и эпохи существуют.

Если так, то замечание Пачелли ознаменовало конец первого периода моего творчества.

В тот вечер я напился. По-крупному и в одиночестве. Я не взял в компаньоны ни Стефано, ни друзей, которые мне лично ничего не сделали и вообще были симпатичные, но имели, как я догадывался благодаря Виоле, грязные руки. Меня поздравил Франческо: он узнал, что мой святой Франциск уже отправился в фамильную резиденцию кардинала, еще одного друга Пачелли, который в нужный день проголосует как нужно.

Франческо, конечно, заметил, что я не в своем обычном состоянии. «Долгое путешествие», — заявил я, прежде чем с ним расстаться. Слова Пачелли все время крутились у меня в голове в том гнусном притоне недалеко от Тибра, где я укрылся, где меня не нашел бы никто, потому что даже сквадристы не опускаются так низко. Пачелли хотел сделать мне комплимент. Но я услышал лишь, что я такой же, каким был в шестнадцать лет, ну, чуть опытнее. А где мужчина? Где тот, кто приобщился к тайне богов? Значит, это и есть — вырасти и повзрослеть? Заработать денег, набраться опыта, если повезет? Я критиковал Виолу, но, по сути, сам недалеко от нее ушел.

Несмотря на весь хмель, благой вести в тот вечер мне не случилось. Ни один ангел не спустился и не подсказал мне набраться терпения, не объяснил, что я действительно прикоснусь к тайне богов, но для этого потребуется десять лет. Десять лет. Слишком долго. Я бы не согласился. А может, и было какое-то благовещение, но я его не помню, так как проснулся головой в кустах на берегу реки, рядом с лужей блевотины — судя по размерам, не моей. Я давно уже столько не пил.

Я задержался в Риме до весны. Я достиг той странной точки, которую не понять, если не пройти самому: когда богатому кажется, что он беден. Я зарабатывал в десять раз больше профессоров, получал, как глава предприятия. Но я платил сотрудникам, держал шофера, прилично одевался — и для себя, и ради клиентов. Все, что зарабатывал, я тратил. Приходилось зарабатывать еще больше и, значит, больше тратить, и все нарастало как снежный ком. Баланс изменяется только тогда, когда человек становится богатым по-настоящему, когда трудно потратить то, что заработано, хотя в годы моего пребывания в Риме кое-кому это удавалось.

Я не увлекался политикой, я не увлекался религией. Но если от второй можно уйти, то первая — коварная любовница, и ее пыл в конце концов настиг меня.

В конце апреля, за несколько дней до намеченного возвращения в Пьетра-д’Альба кто-то постучал в дверь моей спальни. Было четыре часа утра. Я почти пятнадцать лет прожил в одной и той же квартире, на виа деи Банки Нуови, 28. Та же кровать, дрейфующая под тем же закопченным кессонным потолком — даже спи я под шедевром Тьеполо, я бы его уже не замечал. Я что-то буркнул и не встал, пока ученик не стал меня трясти:

— Маэстро, хозяин! Вас к телефону, в вашем кабинете.

— Я сплю, черт побери.

— Это падре Орсини.

Франческо никогда не звонил мне в такой час. Я быстро натянул брюки и бросился вниз по лестнице.

— Алло!

— Мимо, ты можешь прийти к Стефано?

— СЕЙЧАС?

— СЕЙЧАС.

Я не увлекался политикой, но знал, когда неразумно обсуждать что-то по телефону. Я хотел уже позвонить Микаэлю, чтобы тот отвез меня, но мой водитель уже три месяца как уехал. Италия напала на Эфиопию, и он вернулся домой, чтобы сражаться вместе со своим народом. «Теперь мы враги», — сказал он и крепко-крепко обнял меня. Я удивлялся его внезапному уходу до следующего утра, когда в мастерскую явилась полиция и стала о нем расспрашивать. Судя по всему, в местном баре возникла ссора, в ходе которой человек, соответствующий его описанию, напал на группу мирных итальянцев, во все горло распевавших один из шлягеров года «Facetta nera». Эта песенка славила наших солдат, наших агрономов, наших инженеров, которые отправились освобождать абиссинцев. Кто-то пустил в ход нож, и, поскольку Микаэль выглядел подозрительно, это мог быть только он.

Черная мордашка, абиссиночка,

Мы освободим тебя и отвезем в Рим,

Наше солнце тебя поцелует,

Ты тоже наденешь черную рубашку,

Черная мордашка, ты станешь римлянкой…

Я ушел из дома пешком, пытаясь выкинуть из головы мелодию, которая, надо признать, звучала отлично, трубы звенели так победительно, что сразу хотелось завоевать Эфиопию. Стефано жил всего в получасе от меня, рядом с отелем «Россия». Уже светало, когда я вошел в здание, и как раз в этот момент к выходу направлялись Стефано и Ринальдо Кампана, муж Виолы.

Кампана — необычное дело, — увидев меня, опустил глаза. Стефано кивнул:

— Гулливер, Франческо ждет тебя в моей квартире.

Франческо потягивал кофе, сидя в гостиной у Стефано, в безупречной сутане, с почти такими же, как у Пачелли, очками на носу. Он налил мне кофе, не спрашивая, и жестом пригласил сесть.

— Спасибо, что пришел. У нас небольшая… ситуация.

Я ждал, обжигая губы крепчайшим кофе.

— Наш бесценный Кампана, будучи в Риме по делам, весь вечер развлекался со Стефано и его друзьями. Я неоднократно пенял Стефано за его ночные приключения, но сейчас это неважно. Около одиннадцати часов они расстались. Судя по всему, Кампана не вернулся в отель, а отправился вместе с одной девушкой из бара, как бы это сказать, удовлетворять природные потребности. Это ее профессия. Что у них произошло, я не знаю и не хотел бы знать, но, похоже, их… игры приняли дурной оборот, и девушка получила травму. Серьезную. Кампана сбежал. Придя в отель, этот кретин обнаружил, что оставил там свой бумажник. Он немедленно позвонил Стефано.

— Он убил ее?

— Убил? Не думаю. Серьезно покалечил, по его словам. С возможными последствиями.

— И что? Сдайте этого мудака полиции.

— Этот мудак, хотя такое определение меня устраивает, мой зять. Упрочившееся в последние годы благополучие семьи Орсини, из которого косвенно вытекает твоя карьера, частично оплачено из его кармана. Мы не можем позволить себе скандала. И скандала не будет.

— Нет?

— Нет, потому что Кампана провел весь вечер с тобой.

Я медленно отставил чашку. Франческо не сводил с меня глаз, сложив руки на животе.

— Пошел ты, Франческо.

— Он провел вечер с тобой. Бумажник у него украли, и тот, кто это сделал, повинен во всем остальном. Слово проститутки не стоит ничего.

— А почему бы ему не провести вечер с тобой? Или со Стефано?

— Потому что Стефано — оплот режима, а меня, если все пойдет хорошо, в следующем году произведут в епископы. К тому же мы слишком близки ему, чтобы нашим показаниям поверили: Кампана — наш зять. Ты же — идеальное алиби: близко связан с семьей, так что вполне правдоподобно, что Кампана провел вечер у тебя, но скандальная ассоциация с ним тебе не навредит. Дело решается завтра.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься, Мимо. Хотя бы ради того, чтобы защитить Виолу. Представь, какое будет унижение, если все выйдет на свет. И потом…

— Что потом? — спросил я, когда пауза затянулась.

Франческо встал, чтобы взять с поставца с напитками граппу. Налил немного мне в чашку, потом себе.

— Не хочу быть бестактным, Мимо, но ты нам кое-чем обязан.

— Это чем же я вам обязан?

— Всем.

— Не хочу быть бестактным, — передразнил его я, — но меня ценят за мой талант.

— Это правда, я этого не отрицал и не буду отрицать. Но ты забываешь, как все началось. Кто забрал тебя из Флоренции?

— Я твой должник, потому что ты лично приехал сообщить мне, что дядя оставил мне мастерскую? Дороговато мне выйдет твоя поездка.

— Ты правда поверил, что старый пропойца завещал тебе мастерскую? Если так, то ты наивней, чем я полагал.

Я единым махом опрокинул в себя граппу. И с восхищением уставился на сидевшего передо мной гроссмейстера. «Этот пойдет далеко», — как говорила Виола еще на заре времен.

— Что стало с дядей?

— Отправился греться на солнышке, как я тебе и сказал. Умер три года назад.

— А мастерская?

Франческо пригубил спиртное, слизнул кончиком языка крупинки сахара с губы и отставил чашку.

— Мы купили ее у него. Он заставил нас поклясться, что мы никогда не продадим ее тебе. И я не нарушил это условие, поскольку отдал тебе мастерскую даром.

— Почему?

— Во-первых, потому что я всегда считал, что ты талантлив и твой талант пойдет нам на пользу. Но прежде всего, не стану скрывать, потому что Виола сказала мне в больнице, что вы друзья.

— А я, представь себе, это знаю.

— А я знаю, что ты знаешь, — ответил он, улыбаясь. — Короче, я подозревал или предполагал, что однажды Виоле понадобится помощь и что семье будет… полезно иметь под рукой друга.

— Ты хочешь сказать, чтобы присматривать за ней?

Франческо глубоко вздохнул:

— Я люблю сестру, Мимо. Не заблуждайся. Но она сложный человек.

— Напротив, очень простой.

— Как быть простым, если запоминаешь абсолютно все, что прочел, с тех пор, как стал читать? А она научилась читать в три года. А если бы вокруг тебя устраивали целый цирк, демонстрировали гостям, как дрессированного мишку, вытаскивали из постели в четыре утра, просто использовали?

— Ты сам вытащил меня из постели в четыре утра и просто используешь.

— Не умничай. Проблема, кстати, не в памяти Виолы. Проблема в том, что она понимала все прочитанное еще в том возрасте, когда другие думают о куклах и нарядах. Моя сестра, несомненно, самый умный человек, которого я знаю, наравне с кардиналом Пачелли. А монсеньор Пачелли, скорее всего, будет папой, если правильно разыграет карты. К сожалению, Виола не может стать папой римским или летчиком, как бы страстно она того ни желала. Я не говорю, что лет через тридцать-сорок ей не найдется места в этом мире. Но сегодня в нашей семье у нее своя роль. Пусть не та, к которой она стремилась. У каждого — своя роль.

— Чем же ты недоволен? Она играет свою роль отлично.

— Действительно. Виола сумела повзрослеть. Что не меняет того факта, что ты нужен нам сегодня — и ради нее тоже. Кампана скажет полиции, что был с тобой. Поступай как хочешь.

На следующий день утром в дверь моего кабинета постучала полиция. Я открыл и удивился: «Что я делал накануне? Так, дайте подумать. Я весь день работал, а вечер провел со своим другом Ринальдо. Да, с Ринальдо Кампана, а что?» Карабинеры ушли совершенно довольные, и больше мы никогда не упоминали об этой истории. Меня злило, что я помог этому ублюдку выкарабкаться, но я быстро убедил себя, что все сделано ради Виолы, чтобы избавить ее от нового унижения. Но я сделал это из страха, что иначе иссякнут заказы. Хотел сохранить все, чего добился, ничем не спугнуть восхождение, купленное дорогой ценой. Вот так я осуществил свою самую нелепую, самую заветную мечту. Я стал одним из Орсини.

«Ну, сначала я посмотрел на эту статую, она красивая, конечно, хотя, так-то подумать, что я в этом смыслю? Пошел я на нее взглянуть, потому как о ней говорили в городе, я-то в искусстве не сильно разбираюсь, но тут воскресенье, всяко идти к мессе, так отчего не взглянуть, раз она все равно там стоит? Я и подумал, что вот красивая статуя. А дальше смотрю на нее, и внутри что-то делается, прямо в жар меня бросило, я даже пошел наружу отдышаться. Сразу-то я и не подумал, что дело в ней, а потом прочел в газетах истории, как со мной. Вот, значит, я и пришел вам все рассказать, падре, как и просил монсеньор епископ». (Свидетельство Николы С., Флоренция, 24 июня 1948 г.)

Церковные власти, как сообщается в монографии профессора Уильямса, собрали ровно двести семнадцать спонтанных жалоб и почти в два раза больше показаний после того, как конгрегация Священной канцелярии открыла официальное расследование. Важно отметить, что подавляющее большинство публики, прошедшей перед «Пьетой» Виталиани, увидело в ней статую и ничего больше. И хотя сто тысяч зрителей, а то и миллион не ощутили никакого эффекта, как можно игнорировать свидетельства шести сотен человек? К тому же почти все эти шестьсот описывают одинаковые симптомы. Сначала сильный эмоциональный всплеск, затем угнетенное состояние. Тахикардия, головокружение. Одни свидетели утверждают, что она им являлась во сне, другие — что впали в глубокое уныние, близкое к депрессии. Но больше всего тревожит в этих свидетельствах (правда, их надо исследовать пристально, буквально под лупой, как это делали некоторые эксперты и сейчас — падре Винченцо) то, что читается между строк, и эту мысль осмелился сформулировать один-единственный свидетель, бухгалтер из Рима. По его словам, он ощутил при виде ее странное возбуждение. Похоже даже, сексуальное, но эту гипотезу трудно проверить — в те времена о таком не говорили.

Флорентийская епархия, где сначала выставили скульптуру Виталиани, первое время считала, что все подстроено кем-то из бывших соперников скульптора: Мимо Виталиани провел несколько бурных месяцев в мастерской Филиппо Метти. Затем подумали о феномене коллективной истерии. Но когда в течение месяца после открытия «Пьеты» на нее поступило около сорока жалоб, скульптуру было решено переместить. Художественное совершенство работы требовало ее включения в коллекции Ватикана, но и там через несколько недель начались жалобы, в том числе со стороны иностранных туристов, не говоривших по-итальянски и заведомо не знавших о флорентийских инцидентах.

Выборка из шестисот человек не позволяет сделать полноценную статистическую разбивку. Но при экстраполяции данных видно, что ни возраст, ни пол, ни происхождение не влияют на чувствительность к «Пьете» Виталиани.

После нескольких месяцев экспонирования в Ватикане работу спустили в запасники до проведения более подробных исследований. К работе привлекли искусствоведов, скульпторов, археологов и других экспертов. Результаты были сопоставлены и обобщены профессором Уильямсом. Но, как говорится, ум хорошо, а два лучше, и сам себе не поможешь — никто не поможет: церковные власти обратились также к эксперту другого рода, Канди-до Амантини, официальному экзорцисту Ватикана.

Nunc effunde eam virtutem quae a te est…

Третье сентября 1938 года.

…Principalis Spiritus quem dedisti dilecto filio tuo Jesu Christo…

Франческо, простертый на мраморе с руками, раскинутыми крестом.

Монсеньор Пачелли, весь окровавленный.

…Quod donavit Sanctis Apostolis, ecclesiam per Singula Loca Sancificationem Tuam…

И я, с первым седым волосом на голове. Невозможно думать ни о чем другом, несмотря на величественность собора, несмотря на стоящую в нескольких метрах от меня прекраснейшую статую всех времен — «Пьету» Микеланджело Буонарроти. Дурацкая седая волосина. Мне всего тридцать четыре. Неужели нельзя было избавить меня хотя бы от этого, Господи?

…In gloriam et laudem indeficientem nomini tuo.

Епископ Пачелли делает шаг назад, его красная ряса, цвета Страстей, цвета крови, пролитой Спасителем, едва шелестит. Франческо встает, подставляет голову под бесчисленное множество рук, накладываемых прелатами, на него возлагают митру, ему вручают посох, надевают на палец кольцо. Он встает и занимает свое место на кафедре.

Франческо Орсини рукоположен в сан епископа в Риме третьего сентября 1938 года. Савонскую епархию теперь возглавит местный.

Вечером семейство Орсини собирается за ужином. Я приглашен, ибо теперь я думаю, ем и живу как Орсини. Кафе «Фаралья», отправная точка стольких развратных ночей, уже несколько лет как закрыто, и мы встречаемся в отдельном салоне отеля «Инджильтерра», где остановилась семья в полном составе. Присутствует маркиз, несмотря на его состояние, хотя нет полной уверенности, что он понимает происходящее, а также маркиза, Стефано, Франческо, Кампана и Виола. Последняя весь день с восторгом осматривала город, и я с изумлением узнал, что она вообще не покидала Пьетра-д’Альба, разве что только ездила в Милан, где провела больше времени в больнице, чем в прогулках по галереям. Эта девушка эпохи Ренессанса знала мир лишь по книгам. Орсини прибыли за день до рукоположения, и я решил показать Виоле все, что можно, до и после церемонии. Едва мы начали культурную одиссею, как поменялись ролями. Виола замечала какую-нибудь достопримечательность и рассказывала мне ее историю, и вскоре уже я следовал за ней, как турист за гидом. Я недооценил силу библиотек, а ведь именно они вырвали меня из тьмы и даже немного скрасили мне жизнь. Я оказался неблагодарен. Сколько вечеров я провел мертвецки пьяный и убежденный в том, что настоящая жизнь — здесь, в Вечном городе, который несется куда-то со скоростью сто миль в час? Вдали от дома Виола преподала мне новый урок: настоящая жизнь — в книгах.

Когда мы расселись по местам в салоне отеля «Инджильтерра», Виола была мрачна, как в худшие дни.

— Ты читал газету? — спросила она меня.

— Нет. Я газет не читаю.

— Я забыла: политика тебя не интересует.

Политика — одна из немногих областей, где Виоле катастрофически не хватало такта — она всегда лезла в драку, шла напролом, как разъяренный бык. Я ответил улыбкой, потому что в тот день драка в мои планы не входила.

— Что пишут в газете?

— Ничего, — ответила Виола. — Вообще ничего.

Она дернула салфетку, резко развернула. Стефано явился в черной форме Moschettieri del Duce, мушкетеров дуче, элитного полка, служившего почетным караулом Муссолини. При виде мундира Виола помрачнела еще больше. Служба в этом зловещем мушкетерском полку была добровольной, Стефано рассматривал ее как стратегический шахматный ход — он искал продвижения по линии министерства внутренних дел. Вечер, несмотря ни на что, начался хорошо. Нам подавали все, что можно было испечь, зажарить, изготовить на гриле, сопровождая все отличным монтепульчано. Абруццо между двумя землетрясениями умудрялся производить хорошее вино.

Кампана после «той истории» вел себя не так нагло. Он меньше хвастался успехами, но любезней от этого не стал. Он молча жевал, сидя рядом с женой, его губы лоснились от подливы, на меня он старался не смотреть и криво лыбился, нечаянно встретив мой взгляд. Периодически поглядывал на часы, как будто его ждали в другом месте, — avvocato наверняка возобновил свои ночные интрижки. Виола ела мало и все время смотрела на Стефано. Я чувствовал, что напряжение растет, и боялся, что Виола с ее изобретательностью устроит какую-нибудь новую катастрофу.

Перед самым десертом она окликнула официанта, который пришел забрать у нас тарелки:

— Простите, дорогой друг. Мне показалось, я уловила у вас небольшой акцент. Откуда вы родом?

— Я немец, синьора.

— Немец. Ясно. А вы, случайно, не еврей?

За столом повисла оглушительная тишина. Официант ошарашенно смотрел на Виолу.

— Нет, сударыня.

— Вот и отлично, вот и отлично. Потому что присутствующий здесь мой брат, — она указала на Стефано, — влиятельный член правительства. И это самое правительство вчера и позавчера приняло указы, направленные против евреев, и особенно евреев-иностранцев, поскольку в них сочетаются два порока. Видите ли, правительство объяснило нам, что семитская раса низшая по отношению к нашей. Но раз вы не еврей, то все в порядке.

Официант удалился в той же мертвой тишине. Стефано встал, красный, как пион, закрыл дверь и бросился к сестре:

— Что за муха тебя укусила?

Как только он схватил Виолу за руку, я встал. Франческо с живостью, неожиданной для человека, посвятившего жизнь молитве, в ту же минуту оказался рядом с братом.

— Сядь, Стефано. Всё в порядке.

Брат замер, судорожно дергая подбородком, затем вернулся на свое место напротив Виолы. Он выпил большой бокал вина.

— Все в порядке — как же! Эта дура даже не знает, о чем говорит.

— Неужели? — произнесла Виола. — Эта дура неправа? Это не вы опубликовали за последние три дня два декрета, озаглавленные: «Меры по защите расы в фашистской школе» и «Меры, направленные против евреев-иностранцев»? Не вы запретили смешанные браки? Не вы собираетесь увольнять учителей семитской расы?

— Это всего лишь политика!

— Виола, дорогая, — вмешался Кампана примирительно, — ты ничего не смыслишь в политике.

— Это важно для укрепления отношений с Германией, — продолжил Стефано, обращаясь к отцу, как будто именно его хотел убедить. — Мы сами ничего не имеем против евреев. Все останется только на словах. Вот возьми хоть Маргариту Сарфатти, бывшую любовницу дуче, — она еврейка! Я сам общался с еврейками, и часто с большим удовольствием. Правительство вовсе не намерено преследовать евреев.

— Ты лжешь, — возразила Виола. — Может, ты искренне заблуждаешься, но все равно это неправда. Вы все лжете.

Она сидела вполоборота к Кампане, и тот принял ее слова на свой счет.

— Я что, лгал тебе?

Виола засмеялась:

— С чего начать? С обещанной поездки в Соединенные Штаты? Обещанной пятнадцать лет назад?

— Так вот чего ты хочешь? Поехать в Штаты? Прекрасно. — Кампана отодвинул стул и вышел, еще более усилив общее смятение.

Маркиз срыгнул, и все резко бросились помогать, вытирать, усаживать получше, смотрели только на него и громко отмечали, как он отлично провел сегодня время, как он должен гордиться своим Франческо: «Ведь ты правда им очень гордишься?» — и все наперебой говорили с ним, как с малым ребенком.

Затем Кампана вернулся, сел и гордо посмотрел на Виолу:

— Будь готова через два дня. Обещаю: не пройдет и недели, как ты будешь шагать по улице, чертовски похожей на американскую!

Такого оборота Виола не ожидала. В ее глазах читалась вечная борьба: ребенок готов запрыгать от радости и вдруг спохватывается, что вообще-то он на всех обижен. Она спросила почти агрессивно:

— А Мимо может поехать? У него хватит денег оплатить поездку.

— Мимо может поехать, и ему не нужно будет платить.

Когда в тот вечер я вернулся домой, под ложечкой странно свербело, и это не имело никакого отношения к предстоящей поездке. Перед расставанием Виола сунула мне в руки первую страницу «Коррьеры».

Я остановился перед зеркалом, единственным предметом мебели в моей спальне, помимо кровати. Тем самым зеркалом, которое утром, когда я готовился к рукоположению Франческо, показало мне седой волос на голове. Когда я раздевался, из кармана выпала страница газеты и скользнула на пол. Статью читать не пришлось, хватило одного названия. «Совет министров утвердил законы о защите расы». Я посмотрел, нет ли еще седых волос, нашел два и вдобавок несколько седых волосинок на теле. Я как-то незаметно поплотнел с годами. «Совет министров утвердил законы о защите расы».

Нет, мне не нравилось мое отражение в зеркале.

Два дня спустя я присоединился к Виоле в отеле «Инджильтерра». Погода была свежая, идеальная для путешествий. Водитель высадил меня у входа и выгрузил чемодан, не в пример более роскошный, чем тот, что я когда-то таскал по Италии. На тротуаре Виола нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Понятное дело. Заказчики тысячу раз расхваливали роскошь быстроходных лайнеров «Конте ди Савойя» и «Рекс», который несколькими годами ранее получил «Голубую ленту» как рекордсмен трансатлантических рейсов, к великому удовлетворению режима. Италия — владычица морей. Оба лайнера отправлялись из Генуи.

Прибыла машина Кампаны, новенькая «лянча-априлья». В спешке Виола сама загрузила чемодан.

— Где твой муж?

— Он присоединится к нам по дороге.

Мы сели, и машина с вихрем сорвалась с места. Мы миновали группки детей, которые выполняли акробатические этюды и строили пирамиды на маленькой площади, эдакие фашисты на вырост в черной форме с синими галстучками. Мимо красными, зелеными и белыми лентами плыли городские стены, а когда мы немного замедляли ход, они превращались в плакаты, агитирующие покупать итальянское или прославляющие гений нации. В парке подростки с багровыми от натуги щеками гоняли рваный кожаный мяч, стараясь попасть между двумя мусорными бачками, — за несколько месяцев до того Италия во второй раз стала чемпионом мира по футболу, и все благодаря волшебным ногам Джино Колаусси и Сильвио Пиолы. Я мало обращал на все это внимания, меня больше беспокоило то, что мы направляемся на юг.

— Я не понимаю, куда мы едем, — пробормотал я.

— В Штаты! — выкрикнула Виола, но сразу приложила ладонь к губам и захихикала. — Что у тебя лицо такое кислое? С тех пор, как я тебя знаю, Мимо, ты все время дуешься. Двадцать два года подряд, — сказала она, поморщившись.

— Я просто хочу понять, откуда мы выезжаем. На каком лайнере и все такое. Муж тебе ничего не сказал?

— Нет. Научись хоть немного расслабляться! — Она открыла окно и издала протяжный вопль. Водитель, привыкший ко всяким выходкам, не обратил на это никакого внимания.

Теперь мы ехали вдоль полей. Я достаточно шлялся по Риму (каждый пьяница хороший картограф) и понимал, что направляемся мы вовсе не в Геную, и даже не в сторону моря. Кампана знал кое-что, чего не знал я.

Сорок минут спустя «лянча» свернула на грунтовую дорогу между двумя полями. В конце пути горизонт заслоняла огромная стена. Из-за нее вдалеке виднелась только водонапорная башня. Мы остановились посреди непонятно чего, перед единственной металлической дверью этого сооружения. Кучи грунта и куски шпаклевки у подножия свидетельствовали о том, что стена построена недавно. Водитель постучал, и дверь открылась, за ней появился парень в замызганной спецовке. Приложив палец к губам, он жестом пригласил нас следовать за ним. Виола вопросительно взглянула на меня, я пожал плечами. Узкий проход тянулся между стеной, которую мы только что миновали, и чем-то похожим на строительные леса. Сооружение тянулось на сто метров вправо и влево. Деревянная обшивка не позволяла увидеть, что скрывалось на другой стороне. Мусоля во рту сигарету, гид нырял между стальными трубами, ведя нас лабиринтом, который знал только он. Он не сказал ни слова. Наконец парень открыл створку, спрятанную в обшивке, осторожно заглянул на ту сторону, жестом приказав нам не двигаться, затем отступил в сторону, пропуская нас.

Мы с Виолой оказались в Лос-Анджелесе 1923 года, в разгар сухого закона.

Мимо проехал «форд Т», он сдавал по улице задом, на его пассажирском сиденье развалились гангстеры с пистолетами-пулеметами Томпсона в руках. За ними шагали двое полицейских в тяжелых фетровых пальто. На противоположной стороне улицы, на тротуаре перед разбитой витриной с надписью «Grocery Store» в обильных лужах крови валялись трупы. Ко мне подошла женщина, у нее на обоих плечах висели сумки.

— Вы у нас кто? Почему не загримированы?

— Это свои, Лиззи.

Кампана как раз выходил из бакалейной лавки с разбитыми стеклами. Он стал перешагивать трупы, случайно задел ногой один из них и извинился. Труп любезно ответил: «Ничего страшного». За Кампаной появился Луиджи Фредди, которому я был обязан большей частью своей работы на правительство и которого не видел с момента открытия Палаццо делле Посте в Палермо, четырьмя годами ранее. Фредди тепло приветствовал нас:

— Добро пожаловать в «Чинечитта»! Мимо, сто лет не виделись. Счастлив вновь видеть вас, синьора Кампана. Как вам наши студии?

Луиджи Фредди осуществил задуманное. Его мечта соперничать с американцами воплотилась в этом городе вне городских стен, в этой цитадели, ставшей фабрикой грез. Голливуд-на-Тибре, как его вскоре назовут, родился в воображении этого милого, хорошо одетого человека, который беспрестанно улыбался. Но не стоило заблуждаться. «Чинечитта» была оружием. Самым мощным оружием страны, как говорил сам дуче, вложивший в этот проект все ресурсы режима.

— Участок занимает шестьдесят гектаров. Мы предоставляем в распоряжение съемочных групп — как, например, группе присутствующего здесь господина Кампаны — семьдесят пять километров улиц. Если пройти до конца вот этой, — Фредди, указал на бульвар, где мы стояли, — и повернуть направо, вы окажетесь в центре Рима двадцать три века назад. В прошлом году мы снимали там «Сципиона Африканского».

— Ну что? — воскликнул Кампана, торжествуя. — Лгу я или не лгу? Ты в Америке или нет? Теперь можешь всем говорить, что гуляла по бульвару Сансет. А вот, взгляните-ка на это! — Он подошел к апельсиновому дереву, растущему на тротуаре, сорвал плод и бросил его мне. — Настоящие! Здесь все настоящее, или почти!

К нему подошла молодая женщина с блокнотом в руке, что-то шепнула. Кампана кивнул.

— Так, проблема с актером. Если б кино могло обходиться без них, был бы рай. Я вас оставлю. Развлекайтесь! Просто следуйте указаниям Герхарда, когда идет съемка, — заключил он, указывая на встретившего нас человека в комбинезоне.

Только теперь я осмелился взглянуть на Виолу. Ее глаза сверкали. Не от восхищения, не от возбуждения. От ярости. Даже Кампана больше не мог этого не замечать.

— Да ладно, ведь смешно же вышло, нет? Знаешь, сколько людей мечтают здесь побывать? Мы снимаем фильм об Аль Капоне.

— Ты обещал отвезти меня в США.

— У тебя нет чувства юмора, черт возьми. Тебе не угодить. Я часто туда езжу, в эти твои Штаты, и уверяю тебя, все выглядит именно так. Наш главный художник — американец. Какой смысл пускаться в томительное путешествие? Ну ладно, если ты настаиваешь, я отвезу тебя туда.

— Когда?

— Как получится. Обещаю. Нью-Йорк, Сан-Франциско, все взаправду, все, что хочешь. Кони-Айленд, Гранд-Каньон, студии братьев Уорнер. Все будет по полной форме. Хорошо, дорогая? — Он подошел к ней, этаким вечным шармером, несмотря на то что теперь его на шаг опережал живот, и взял жену за руку: — Я прощен? Скажи мне, что я прощен.

Виола вздохнула и выдавила из себя улыбку:

— Да.

— Замечательно. Знаешь что? Видишь вон тот переулок? Мы назовем его в честь тебя. — Он щелкнул пальцами в сторону молодой женщины с блокнотом: — Пригласите художника по реквизиту. Скажите ему приготовить для этого переулка табличку «Улица Виолы Орсини». Режиссеру ни слова. Все равно этот болван ничего не заметит.

Он ушел, поцеловав жену в щеку. Луиджи Фредди с сомнением посмотрел ему вслед и повел нас по бульвару Сансет. То, что я принял за небо, оказалось лишь размалеванным холстом. Мы последовали за Луиджи к скрытому проему и оказались, как и было обещано, в третьем веке до нашей эры. Фредди показал нам немного Древнего Рима и оставил нас перед водоемом, где плавала финикийская галера.

— Возвращайтесь на Сансет, когда все здесь посмотрите.

К вечеру водитель отвез нас назад в отель. Виола, казалось, была в мирном настроении, хотя и немного задумчива. Она ужинала с родными: через два дня все Орсини вместе возвращались домой, а я — со своей сербской княжной, с которой снова стал встречаться. Мы дали телам еще один шанс и, ко взаимному удивлению, испытали совершенно реальное удовольствие. Александра уже не нуждалась в деньгах, в 1935 году она вышла замуж за богатого старика, но поняла, что кроме меня у нее в Риме нет друзей. Вечер закончился в постели, и снова с приятным результатом, поразительным при абсолютной несхожести наших тел — ее рост был метр восемьдесят три. Я курил «Тоскано», голый, как червяк на сентябрьском ветру, когда в дверь мастерской постучали. Была полночь. Опасаясь каких-нибудь новых выходок Кампаны, я накинул на плечи одеяло и спустился открыть дверь. На пороге стояла Виола. Она молча смотрела на меня, я, с недоумением, — на нее. Сзади подошла Александра в чем мать родила.

— Кто это, дор-р-рогой? — спросила она с тем раскатистым «р», из-за которого мужчины теряли головы и изменяли супружеской клятве.

— Все в порядке. Это мой друг. Подожди в спальне.

Александра вернулась наверх, дуясь. На губах Виолы появилась насмешливая улыбка.

— Ты ни в чем себе не отказываешь.

— Золотые слова, она княжна. Что я могу для тебя сделать, Виола?

— Извини, что беспокою в такой час. Я вижу, ты… занят, но я хотела попрощаться. Я уезжаю.

— Знаю. Через два дня. Мы еще успеем повидаться.

— Нет. Я уезжаю завтра, никто не в курсе.

Я посерьезнел и прикрыл за собой дверь.

— Как это — уезжаешь завтра?

— Все кончено, Мимо. Эта жизнь. Я сделала все, что могла. Кампана не изменится. Моя семья тоже. Я уезжаю.

— Куда?

— В Штаты. Завтра утром я сяду на поезд в Геную. Лайнер ходит каждые три дня.

— Ты с ума сошла?

— Нет, Мимо, — ответила подруга, глядя мне прямо в глаза. — Я не сошла с ума.

— Но… на какие деньги?

— У меня есть небольшая сумма. Сниму часть денег в банке.

— У тебя есть собственный счет?

— Нет.

Никогда в жизни я не придумывал план столь быстро.

— Так. Я еду с тобой.

— Ты?

Я убедил ее войти и подождать у меня в кабинете, а тем временем, сославшись на неотложное семейное дело, спровадил Александру — она поверила лишь наполовину. Но княжны не ревнивы — возможно, это доказывало, что она действительно была княжной. Я приготовил кофе и изложил Виоле свой план. У меня есть деньги. Мы отправляемся вместе на первом же лайнере. Как только она обосновывается в Нью-Йорке, я возвращаюсь и уведомляю семью. Виола становится неприкасаемой.

— Нью-Йорк, — прошептала она, и в глазах ее уже сияли небоскребы.

Она без слов обняла меня, заметно тронутая. Мы встретимся в ее отеле на следующий день в шесть часов и оттуда поедем прямо на вокзал. Ехать придется с небольшим багажом — купим все необходимое по дороге. Я остановил Виолу, когда она уже уходила:

— Я хочу по дороге в Геную заехать в одно место. Мне надо тебе кое-что показать, хорошо? — Она колебалась, и я добавил: — Положись на меня.

Рим еще спал, грезя возрожденным величием, когда поезд повез нас на север. В вагоне первого класса Виола все приставала ко мне с расспросами, пытаясь узнать о загадочной остановке. Я держался. Мы сделали пересадку в Пизе. Через минуту или две после того, как состав остановился на вокзале Флоренции, я делал вид, что читаю «Ла Стампа», но вдруг вскочил:

— Скорее! Выходим здесь!

Виола ошарашенно встала, заметалась, уронила чемодан, расхохоталась, и едва мы едва выскочили из поезда, как за нами закрылись двери. Я подозвал носильщика, хотя у нас было по одному месту багажа, и дал ему адрес «Бальони».

Я покинул Флоренцию с горечью во рту, в вонючей одежде, ничем не защищенный, запятнанный своими и чужими пороками. Я вернулся в нее победителем. Швейцар «Бальони» был мне незнаком, но поспешно провернул дверной барабан, как только нас увидел. Я попросил два люкса: один для Виолы, другой для себя.

— У нас свободен только один люкс, синьор Виталиани. Но есть очень хороший номер, который…

Я остановил администратора взмахом руки:

— Не стоит. Мы едем в «Эксельсиор».

Администратор тут же изменился в лице.

— Позвольте, я посмотрю, что можно сделать, синьор Виталиани. Скорее всего, я смогу предоставить вам еще один люкс, мы все уладим.

Я незаметно толкнул Виолу локтем и грозно нахмурился:

— Я не понял, люкс свободен или нет? Я в отеле «Бальони»? Или я попал на какой-то постоялый двор? Потому что вы стоите как раз на месте, где когда-то был отель «Бальони».

Администратор выдавил из себя неловкую улыбку:

— Мы сожалеем об этом недоразумении, синьор Виталиани. Я подтверждаю, что у нас есть для вас два люкса. Разрешите предложить бутылку шампанского в знак извинения за доставленные неудобства.

В лифте мы с Виолой рассмеялись. Потом мы шли по бесконечному коридору, держась на поручни этого лайнера, бросившего якорь посреди города. Наши апартаменты, зависшие над городом, с панелями темного дерева и горчично-желтыми драпировками выглядели как две почтенные матроны, немые свидетельницы причуд времени. В 1938 году они уже обладали шармом старины. Отель «Бальони» был уникален тем, что родился старомодным и выглядел отзвуком времени, которого, возможно, никогда и не существовало.

Мы очень спешили: на следующее утро надо было успеть на поезд до Генуи, отправлявшийся в 8:25. Я сделал несколько телефонных звонков, а затем пошел за Виолой. Она сменила дорожное платье на брюки и собрала волосы в хвост. Если бы не свойственная ей гибкость и плавность движений, любой торопливый прохожий принял бы ее за чуть женоподобного юношу. Мы прошли по мосту Понте-Веккьо и поднялись по противоположному берегу в восточном направлении — путь, по которому я ходил много раз. Виола не знала о моих флорентийских годах ничего, кроме приукрашенных и лживых картинок, которые я рисовал в своих письмах.

В мастерской я не встретил ни одного знакомого лица. За исключением Метти, склонившегося над планами церкви в своем кабинете-кухне. Я не предупредил его о визите. Я несколько минут смотрел на своего бывшего хозяина, человека, потерявшего руку при Капоретто, прежде чем постучать в дверь. Он вскинул голову, сердясь, что его отрывают, и, узнав меня, вытаращил глаза. Я думал, он заплачет.

Наконец Метти обошел стол и прижал меня к груди. За пятнадцать лет он как-то осел, волосы совсем поседели. Ему не было пятидесяти.

— Мимо, вот так сюрприз! А это, я полагаю, синьора Виталиани?

Виола покраснела, как подросток.

— Нет, я Виола Орсини. Друг.

— А, так это барышня из больницы?

Виола вздрогнула, нахохлилась, потом взглянула на него и поняла, что перед ней собрат, спутник странствий по белым коридорам и парам эфира.

Метти поужинал с нами в лучшем ресторане города. Он следил за моей карьерой по газетам, — как только я стал работать на режим, они принялись расхваливать меня наперебой. Метти сообщил, что Нери уже несколько лет держит собственную мастерскую недалеко от Сан-Джиминьяно. Я засмеялся: город, где могущественные семьи мерились высотой башен, как нельзя лучше подходил этому заносчивому болвану. Если разговор опасно приближался к моим флорентийским годам с их загулами, я направлял его в иное русло.

На колокольне Джотто пробило одиннадцать. Бронзовый гул отлетел от одного мраморного фасада к другому, потом затих. Мы расстались, дав слово увидеться снова. Сделав несколько шагов по улице, Метти обернулся:

— Ты наконец понял, зачем ваяешь, Мимо?

— Нет, маэстро! Вот почему я до сих пор называю вас своим учителем.

Он рассмеялся, но как-то невесело, и пошел прочь, мотая осиротевшим плечом. Вдалеке заворчал гром, в городе пахло дождем. Я повел Виолу по виа Кавур дорогой, по которой ходил только раз, но запомнил прекрасно — здесь я пролил каплю своей крови. Когда мы достигли площади Сан-Марко, Виола застыла, увидев церковь на другой стороне.

— Я знаю это место…

Я надеялся, что Вальтер меня не подведет. Три стука в дверь, и он стоял передо мной, такой же, как прежде, все тот же низкорослый человечек, все тот же монах. На этот раз мне помогло имя монсеньора Франческо Орсини, я позвонил заранее. Раскачиваясь из стороны в сторону на коротких ножках, мы с Вальтером поднялись по той же лестнице, что и шестнадцать лет назад, Виола замыкала шествие. Наверху Вальтер протянул мне лампу и сказал все те же слова:

— Час, не больше. И главное, никакого шума.

Жестом я пригласил Виолу войти в первую келью.

Она переступила порог, встала перед «Благовещением» Фра Анджелико и заплакала без всхлипов, без скорби, заплакала от радости при виде ангела с павлиньими крыльями и девочки, которой предстоит изменить мир.

— Спасибо, Мимо.

Разразилась гроза, волна картечи забарабанила по крыше у нас над головами. Я задул лампу и дал вспышкам молнии вести нас из кельи в келью. На несколько мгновений во всполохах голубого, золотого и оранжевого, розового и синего наша дружба горела с прежней яркостью.

Прежде чем расстаться у двери номера, Виола встала на одно колено — плюс-минус несколько сантиметров она была ростом с сербскую княжну.

— Спасибо, Мимо. Я никогда не забуду этот вечер. У них в Америке на самом деле нет истории. Но я там буду не как все: у меня будет эта история. До завтра.

Десять минут спустя я снова вышел из отеля. С неба лило, но меня это не волновало. Ноги сами находили прежние следы, мельчайшие атомы сотни раз хоженого мною тротуара, и вставали на них. Трамвайные рельсы светились, с каждой вспышкой прочерчивая пылающий путь. Они привели меня на ярмарочный пустырь, где стояло старое шапито, еще более залатанное и выцветшее, чем раньше. Потрепанный вымпел ЦИРК БИДЗАРО танцевал под дождем. Две кибитки стояли на месте, в Сариной свет не горел. Окно Бидзаро светилось, и на мгновение его перекрыл темный силуэт. Я долго колебался, потом повернул назад. Эта часть моей жизни закрыта: страдания, бедность, пустота в животе. Отсутствие матери, Виолы, будущего, отсутствие, которое я восполнял во всех притонах города. Это больше не повторится.

Администратор спросил меня, все ли в порядке, когда я вынырнул из мистраля и вспышек молний, мокрый с головы до ног. Я принял обжигающий душ, укутался в предоставленный отелем шелковый халат — на мне он напоминал платье невесты с длинным шлейфом — и два одеяла. Я, конечно, не мог заснуть. И когда около трех часов ночи в дверь номера кто-то поскребся, я сразу открыл. Виола в таком же халате вошла, ничего не сказав. Она указала на большую кровать:

— Можно?

Я молча вернулся в постель. Она легла лицом ко мне, потом придвинулась вплотную. Я понимал, что буду помнить эти минуты до последнего вздоха. И видите, братья мои, не ошибся.

Через несколько мгновений раздался голос Виолы, едва слышный, но достаточно громкий, чтобы перекрыть рев бури из открытого окна.

— Ты предал меня, да?

Вопрос не требовал ответа, мы оба его знали. Конечно, глагол «предать» мне не нравился. Но спор о нюансах смысла подождет.

— Когда мы возвращаемся в Пьетра-д’Альба? — снова заговорила Виола.

— Завтра.

В темноте я угадал, что она кивнула. Странное дело, мне не хватало от нее вспышки гнева, хотелось оправдываться.

— Что бы ты делала одна в США? Думаешь, родственники по доброте душевной стали бы высылать тебе деньги? В последние двадцать четыре часа мы оба притворялись. Ты знала не хуже меня, что это просто передышка.

— Я надеялась, что, может быть…

— Это безумие. Есть и другие решения. Я действовал в твоих интересах.

— О да, уже многие и давно действуют в моих интересах. Кого ты предупредил? Стефано?

— Франческо. Перед уходом. Я просто попросил его дать нам день во Флоренции. Попробуй сейчас заснуть. Мы еще поговорим об этом.

Лежа рядом, мы ждали рассвета, притворялись спящими. Около шести часов утра со стороны Арно разлилась пурпурная волна, прогоняя смолистую воду ночи. В дверь постучали. Я открыл двум громилам в темных костюмах, которые ждали в коридоре, чтобы вернуть нас в Пьетра-д’Альба. Больше мы об этом не говорили.

Кандидо Амантини никогда не походил на тот образ экзорциста, что создаст впоследствии массовая культура. Падре Винченцо знавал его в прежние времена, еще молодым священником, и запомнил как скромного человека в больших очках, а вовсе не истребителя бесов и метателя громов. Однако, если верить профессору Уильямсу, конгрегация Святой канцелярии обратилась прежде всего к Амантини, еще до появления научных экспертов. Он провел взаперти, в молитве у статуи почти двенадцать часов, а перед дверью хранилища, куда временно поместили «Пьету», стояли два швейцарских гвардейца. Амантини имел на вооружении «только Библию семнадцатого века, коробку свечей и еще одну коробку с белыми мелками», указано в отчете. Документ не сообщает, довелось ли гвардейцам что-то видеть или слышать. Кандидо Амантини наконец вышел и неделю спустя представил свой вердикт. Статуя лишена бесовского присутствия, но все же обескураживает тем, что после нескольких часов созерцания ее он тоже ощутил странное воздействие чего-то большего, чем тонны мрамора, колеблющиеся перед ним в свете свечей. Но это присутствие, уверяет он, не дьявольской природы, ибо последнее при изгнании нечистой силы неизбежно сопровождается запахом горелой земли, или ржавчины, или яиц, как сразу после близкого удара молнии.

Амантини позволяет себе предположение, которое проясняет поступок Ласло Тота: некоторые считают, что он выбрал целью уничтожения «Пьету» Виталиани, но не нашел ее и только тогда обратился к «Пьете» Микеланджело: это творение близко подходит к Божественному. Да, статуя одержима Божественным присутствием. И в этом качестве представляет опасность. Бог слишком велик, чтобы человек мог приблизиться к Нему, и потому Он поручил святому Петру, несмотря на его отступничество, задачу основать некий корпус, тело, которое может служить посредником между ними, — Церковь. Если кто-то может вплотную подойти к Божественному, коснуться его пальцем, как это делает Адам на сикстинском плафоне, то какой прок от Церкви? В своих рекомендациях, адресованных конгрегации Святой канцелярии, только в 1908 году сменившей инквизицию, Амантини категоричен. «Пьета» с художественной точки зрения — важнейшее произведение высокого искусства. Но с богословской точки зрения она представляет собой неизъяснимую ересь. Амантини расписывается в непонимании, но рекомендует впредь никогда не выставлять статую на обозрение.

В своем примечании профессор Уильямс упоминает одну забавную деталь: запоздалая инквизиция, которая под другим именем обратилась к отцу Амантини, в 1573 году судила Веронезе за то, что он осмелился изобразить в своей «Тайной вечере в доме Симона»… карликов. А они суть персонажи уродливые, комические, противоречащие Божественной сцене. Картину пришлось переименовать. И вот почти четыреста лет спустя та же самая инквизиция будет ставить в вину еще одному карлику, что он слишком близко подобрался к Богу.

Затем явились эксперты, ученые и историки. Статую взвешивали, измеряли и просвечивали рентгеном. Он не выявил ни малейшего присутствия микротрещин, подтвердив качество мрамора. Предположили слабую радиоактивность статуи или выделение ею газа типа радона, испытания опровергли и это. Измерили основание, обнаружили, что размер статуи соответствует золотому сечению, Божественная пропорция обнаруживалась и при соединении отдельных ее точек. Однако какой-либо вывод сделать невозможно, поскольку это не первое произведение, соответствующее данному правилу гармонии. Выдвигались и опровергались самые диковинные теории: вкрапления метеоритных частиц, ионизирующее излучение, влияние геобиологических сетей Хартмана и Карри… Все специалисты подтвердили выводы отца Амантини. Ничего не понятно.

Перечислив чужие теории, профессор Уильямс наконец выдвигает собственную. По его словам, ни религия, ни наука не способны найти разгадку. Ни один из экспертов на самом деле не увидел статую по-настоящему. «Тот, кто долго смотрит на нее, — пишет далее профессор, — лишь любуется лицом Марии, ее фигурой, женственностью и обаянием, несмотря на явные признаки возраста». В отличие от «Пьеты» Микеланджело (неправдоподобно юной для Богоматери), «Пьета» Виталиани совсем не девочка. У нее за плечами жизнь. И Уильямс предполагает, что разгадка кроется в отношении скульптора к своей модели.

«Он знал ее, — говорит нам Уильямс, — и тайна лежит в природе этих отношений».

Леонард Б. Уильямс умер в 1981 году, посвятив последние двадцать лет жизни изучению этой скульптуры. Он так и не понял, что был совершенно прав и при этом полностью ошибался.

Орсини в зените славы и сами того не знают.

Благодаря озерной воде апельсины плодоносят как никогда. Померанцы тоже. Большую долю продукции семья экспортирует.

Пий XI внезапно умирает от сердечного приступа десятого февраля 1933 года в Ватикане. Поскольку, по некоторым данным, он собирался публично осудить фашистские методы, а его врачом был не кто иной, как отец последней любовницы Муссолини, Клары Петаччи, то ходят слухи: неудобного папу могли отравить по приказу дуче.

В 1933 году, второго марта случается накладка: над крышей Ватикана поднимается черный дым — это техническая проблема, но в итоге дым становится белым, и новость приходится подтверждать еще раз по Ватиканскому радио.

Habemus papam.

В 17:30 Эудженио Пачелли становится папой. Человек, которому я обязан карьерой. Теперь уже с именем Пий XII он возвращается вечером к себе, поворачивается к своей экономке[19], расправляет белую рясу и шепотом говорит: «Видите, что они со мной сделали».

В конце войны люди и слышать не хотели о смерти. Двадцатые годы были временем жизни, стремительной, бешеной, и я не раз думал, что фильмы той поры, с их прерывистыми и скачущими кадрами, ухватили какую-то долю реальности. В 1930-е годы, с удалением от нее, потихоньку возникло любопытство, и смерть снова вошла в моду. Малейший уважающий себя город, малейшая не совсем пропащая деревушка просто обязаны были иметь свой памятник павшим героям. Мне пришлось, как я ни уклонялся, изваять обелиск для Пьетры. Он отличался от других тем, что на камне было только одно имя. Военные власти не додумались призывать на фронт из этой далекой горной долины или же в угоду Орсини обошли ее мобилизацией. Их сын Вирджилио сам надумал уйти добровольцем и тем привлек близорукий взгляд судьбы. В результате мы только усугубили трагедию: Якопо, официально ставший моей правой рукой, увенчал строгую серую стелу фигурой солдата, который под градом пуль водружает стяг. Глядя на одинокое имя посреди пустой плиты, любой неминуемо думал: «Ну что за дурак». Посмертное чествование выглядело оскорбительно. Орсини видеть не могли этот памятник, мэр тоже, и поскольку я тоже его ненавидел, то без колебаний снес. Я снова начал усердно работать над статуями для Дворца итальянской цивилизации и занимался ими до конца десятилетия.

После флорентийского эпизода — моего предательства, как ни противно мне это слово, — Виола со мной не разговаривала. Она не присутствовала на ужинах, когда меня приглашали. Если нам случалось встретиться в деревне во время мессы — я всегда поддерживал церковь и считал делом чести личное присутствие, — она притворялась, что меня не видит. Ничего сложного, нужно просто не опускать взгляд. Она смотрела прямо перед собой, в ту пустоту, которую я бы занимал, будь я нормального роста, и не замечала меня, поскольку меня там не было. Я бы обиделся, если бы регулярно не получал из рук Эммануэле посланий в конвертах без марки. Личность отправителя он не выдавал: не мог предать оказанное доверие (он говорил слово «предать» с нажимом, глядя на меня), а в конвертах лежали вырезки из газет. Первая статья была опубликована в ноябре прошлого года и описывала Хрустальную ночь — погромы, устроенные евреям в Третьем рейхе. Затем мне прислали «Манифест ученых-расистов», на котором Муссолини основывал свои указы. Затем статья, где обсуждался отъезд из страны нобелевского лауреата Энрико Ферми — его жена была еврейкой, и ей запретили преподавать. Ферми будет разрабатывать основы ядерного деления для другой страны. Посыл был ясен: Стефано мне солгал. И Виола, которая все еще хотела меня исправить, тем самым давала понять, что наша дружба, возможно, еще не совсем мертва.

По возвращении из Флоренции у нас случилось бурное собрание: братья Орсини, Кампана и я. Кампана бушевал: ему надоела эта психичка, эта бесплодная доска. Франческо взглядом приказал мне не двигаться. Он был секретарем Пия XII, и от него исходила такая аура, что даже я подчинялся. Уже год, как два римских профессора медицины, Черлетти и Бини, экспериментируют с многообещающим методом лечения — электрошоком. Виола — идеальный кандидат, к тому же миланский врач, который ее осматривал после неудавшегося побега, диагностировал общее недомогание. А оно отлично поддается воздействию электрического тока. Стефано поморщился, когда Кампана объяснил, что метод успешно опробован на свиньях и даже на некоторых людях. Франческо одним мановением пальца отмел это предложение. Заговорили о литии, который тоже отлично справляется с общим недомоганием. До этого я не открывал рта, но тут встал:

— Не будет ни лития, ни электрошока. Ничего не будет. — Я смотрел Кампане прямо в глаза. — А хочешь поговорить о психах — можем поговорить.

Кампана вышел, хлопнув дверью. Эта скромная победа убедила, что Виола несправедливо подвергла меня остракизму, а теперь и вовсе должна быть мне здорово благодарна. Каждый по-своему договаривается с совестью.

В те годы большую часть времени, когда я не занимался скульптурой, я тратил на обретение матери. Привычки давнего прошлого уже не работали, и нам пришлось выстраивать позиции, взаимодействия, физическое сосуществование в едином пространстве. Мы часто жили бок о бок и редко оказывались лицом к лицу. Она была моей матерью, но уже не являлась ею, время съело слишком многое. Меня тянуло к ней, но я стыдился обнаружить свои порывы, она терпеливо с этим мирилась.

В 1940 году война началась снова, она ведь никогда не кончалась. Я получал все больше вырезок из газет и цитаты Муссолини, переписанные зелеными чернилами. Под конец года перед мастерской остановился внедорожник «Фиат 508 СМ Колониале», на крыльях которого трепетали два итальянских флажка. Из него вышел чиновник в строгом костюме, а за ним и Стефано, едва сдерживавший улыбку ликования. Посетитель вручил мне письмо, которое я тут же открыл. Это был заказ на монументальную группу под названием «Новый человек», предназначенную для центральной площади Предаппио, родного города дуче. Запрос, как мне объяснили, официально исходил от министерства народной культуры, но был сформулирован в высоких инстанциях. «Самых высоких», — добавил, подмигнув, Стефано, к явному неудовольствию чиновника. Сто тысяч лир в год, вплоть до завершения скульптуры, с гарантированным минимумом в четыреста тысяч лир. Джекпот. Я стер из памяти зеленые чернила и тут же, на крыле «фиата», расписался.

Вечером, пока Витторио убирал посуду, а мама вязала в углу, я набросал эскиз на кухонном столе, между двумя бокалами вина и двумя пустыми тарелками. Высота «Нового человека» будет три метра, вместе с постаментом — пять. «Новый человек» — это спринтер на старте, сорвавшийся с места сразу после выстрела, он опирается только на одну ногу. Вызов с технической точки зрения. Вызов с точки зрения анатомии. Когда я показал рисунок маме, она взглянула, потом вернулась к вязанию и выдала:

— Ты и так очень красивый, Мимо.

— О чем ты?

— По-моему этот твой гигант, со всеми его мускулами, твой «Новый человек» — он такой, каким ты хотел бы быть сам. А я говорю тебе, что ты и так красивый, какой ты есть в жизни. Но разве я что понимаю, я всего лишь твоя мать.

Разъяренный, я вышел и, сделав несколько шагов по лунно-белому гравию, вздрогнул. Меня ждала Виола, одетая в темное пальто и мало чем отличающаяся от призрака, напугавшего меня много лет назад на деревенском кладбище. И снова передо мной действительно стоял призрак. Тот самый из нашего детства, с худым лицом и огромными глазами, покрасневшими, измученными длинной вереницей мужчин, одним из которых был я.

— Стефано рассказал мне о твоем последнем заказе. Ты знаешь, от кого он исходит. — Она заговорила со мной впервые за два почти года. Внезапно я для нее ожил — и только ради того, чтобы меня упрекать. Я работал как сумасшедший, содержал десять человек, Орсини хвастались всем, кто слушал, что они-де меня открыли. При этом я не был ни Джезуальдо, ни Караваджо. Я никого не убивал. Мои скульптуры мухи не обидят.

— Меня не интересует политика. Я тебе тысячу раз говорил.

— Я не хочу, чтобы ты делал эту скульптуру.

— Не хочешь?

— Нет.

— Иди ты к черту, Виола.

Она развернулась, ничего не сказав, и скрылась в ночи.

Вскоре после этого я отправился во Францию, где не был с тех пор, как уехал однажды, в прохладный день 1916 года. Меня пригласили на прием в итальянское посольство в оккупированном Париже, где предполагался смотр всех выдающихся представителей нашей прекрасной страны. Посол, поддерживая иллюзию дружбы с этими французиками, на всякий случай не пригласил ни единого немца. Здесь и произошла моя пресловутая стычка с Джакометти. Не знаю, как узнал о ней тот американский профессор, что писал обо мне или, вернее, о моей «Пьете», но он упомянул об этом в своей монографии. Это устойчивая легенда, поскольку мы с Джакометти не обменялись ни словом.

Я прибыл на прием рано. Я не любил ни светские, ни деловые мероприятия и знал цену случайным встречам в тех кругах, куда ввел меня Франческо. На устах у собравшихся блуждал вопрос: придет ли Эльза Скиапарелли? Законодательница моды всего Парижа не пришла. Зато явились другие деятели культуры, и не последнего толка. Меня познакомили с Бранкузи. Мой коллега, похожий на вдохновенного бродягу, попал в состав приглашенных благодаря итальянскому звучанию имени. Мы знали друг друга заочно и обменялись обычными банальностями. С момента моего прибытия я краем глаза наблюдал за странным дядькой, беспокойно поглядывавшим из-под вздыбленной копны волос, — казалось, он избегал меня. Он тоже походил на бродягу и передвигался на костылях.

Каждый раз, когда наши пути сходились по воле светских передвижений, тасовавших группу гостей, он резко разворачивался и пропадал в толпе.

Бранкузи воспылал ко мне симпатией и беспрестанно подливал. Я ткнул его локтем:

— А скажи, что там за парень? Который хромает. Похоже, он избегает меня.

— Джакометти? Он тебя ненавидит. Давай, до дна.

— Ненавидит? За что?

Бранкузи протянул бармену пустой бокал.

— Наверное, потому что он тобой восхищается.

— Где логика?

— Все очень логично. Что ненавидеть того, кто никогда не затмит тебя? Восхищаться человеком значит немного его ненавидеть, и наоборот. Бетховен ненавидел Гайдна, Скиапарелли ненавидит Шанель, Хемингуэй ненавидит Фолкнера. Следовательно, Джакометти ненавидит Виталиани. И раз уж на то пошло, я тоже тебя ненавижу. Но мы, румыны, ненавидим по-доброму. Ну, ты пьешь или нет?

— Думаю, мне достаточно.

— Ты шутишь? А что у тебя морда такая мрачная? Причин для такой морды у мужика может быть только две. Первая — женщина.

— А вторая?

— Еще одна женщина.

Мы закончили вечер мертвецки пьяными, мочась на немецкую машину на улице Варенн, и это доказывает, что политика мне все же была не чужда. Мы с Бранкузи изредка обменивались письмами вплоть до его смерти, лет пятнадцать спустя. Если бы ему сказали изваять океан, он бы отполировал мраморный прямоугольник и заявил, что, поскольку каждую волну подробно изобразить невозможно, достаточно вылепить то, что их объединяет. Он ваял то, что мог увидеть лишь глаз безумца, зверя или телескоп, если бы умел видеть самостоятельно.

Месяц я провел в Париже, бродя по улицам, радуясь жизни и развлекаясь не всегда разумным образом. Фрицы создавали довольно гнетущую атмосферу, и те, кто мог, веселились вразнос, но за обитыми войлоком дверями. Однажды утром на Монмартре меня остановил немецкий солдат. Я было испугался, но он только спросил, тараща глаза: «Вы Тулуз-Лотрек?» Я сказал: «Да, конечно» — и оставил ему автограф.

Я вернулся в Пьетра-д’Альба в первые дни 1941 года, в один очень холодный вечер. Что-то было не так, я сразу это заметил. Деревне полагалось спать в темноте, лишь кое-где мерцая колеблющимся светом из-за неплотных ставен. Волшебная тишина зимних ночей должна была заполонять улицы. Но ставни оставались раскрыты. Ветер гулял с одного уличного спуска к другому, несся по переулкам, завывал, как безумный. Люди на площади расступились, пропуская нашу машину. Вдали перекликались голоса.

Я ринулся из машины в мастерскую. Единственная лампа светила в кухонном окне, где в полном безделье, глядя в темноту и кутаясь в шаль возле печи, ждала меня мама.

— Что стряслось?

Мама встала, чтобы поставить кофе на огонь. Что-то стряслось.

Виола исчезла.

Несколькими днями ранее из Милана приехал Кампана вместе с сестрой и неизменным довеском из трех детей. Они собирались провести на вилле Орсини рождественские каникулы. Внезапно решили съездить в Геную; Виола отказалась. От Стефано я знал, что отношения между ней и мужем натянулись настолько, что они не разговаривали. Ей на весь вечер оставили детей, и Орсини уехали в полном составе, включая маркиза с его инвалидной коляской, помощницей и слюнявым подбородком. Несмотря на несколько падений, перенесенный бронхит и новые приступы, бравый маркиз крепко держался за жизнь.

Наутро, вернувшись, родственники обнаружили детей спящими в гостиной, всех, кроме младшего, который плакал в окружении сломанных вещей и вымазанных едой красивых зеленых диванов. Допросили слуг, те признались, что втихаря устроили себе отгул, решив, что на вахте синьора Орсини. К моменту, когда я вернулся, Виолу не видели уже два дня.

Большой салон превратился в штаб-квартиру. Стол, выдвинутый на середину, пестрел картами. Я даже не переоделся, пришел прямо из мастерской. Кампана с сигарой в зубах мерил шагами комнату, заложив руки за спину. Он не взглянул на меня. Группы охотников, склонившись над картами, с умным видом комментировали маршруты, которые могла выбрать молодая синьора, и время от времени прочувствованно вспоминали какого-нибудь роскошного зверя, который прямо сам на них вышел и был тут же убит.

Отсутствовавшие братья Орсини руководили операцией из Рима. Порт Генуи был предупрежден, как и судоходные компании. Виола не смогла бы сесть на трансатлантический лайнер. Ее искали в Генуе, Савоне, Милане. Два дня обследовали окрестные колодцы, но обнаружили там лишь слезы святого Петра — источник бил живее прежнего. Поисковые собаки вернулись лишь с высунутыми языками. Никто их не винил. Их на такое не натаскивали.

Маркиз спал в кресле, глухой ко всеобщей ажитации. Его супруга с большим достоинством сидела на диване, рядом с огромным пятном томатного соуса. Одетая в черное после первого удара, случившегося у мужа, худая, длинноногая и длиннорукая, как и ее дочь, маркиза напоминала паука. И была как-то по-паучьи красива, как те тропические виды, которыми я когда-то любовался в книге, одолженной Виолой. В последние годы она доверила заботу о семейной славе сыновьям, но сама поддерживала сплетенную годами социальную сеть. Иногда ездила одна в Турин или Милан, и злые языки шептали, что эта еще не старая женщина, едва шестидесяти лет, едет туда за утешением, которого здесь ей не дают. То есть дали бы, но побаиваются, а вдруг маркиз не такой маразматик, как думают.

Несмотря на ночь и стужу, несколько отрядов еще прочесывали окрестности, и среди них — Эммануэле с Витторио. Я больше ничем помочь не мог и пошел к себе. Наша последняя размолвка тревожила мне душу. Придя домой, я вдруг вспомнил о единственном месте, куда, наверное, никто не догадался заглянуть. Кладбище, конечно. Я бегом вернулся в обитель мертвых. В тридцать семь лет она меня больше не пугала. Демоны, терзавшие Мациста в подземном мире, уже не населяли мои кошмары. Кладбище напомнило Виолу, нашу потрепанную временем и много раз латанную дружбу. И кино прошлых лет, которое, я думаю, сильно во мне откликалось, хотя и было немым.

Дверь усыпальницы Орсини была приоткрыта. Я медленно приблизился, тихо толкнул ее. Внутри пахло ушедшим временем и еще пылью. Склеп был пуст. На алтаре полуистлевшие цветы: сюда давно уже никто не ступал. Я медленно обошел кладбище и под конец остановился у могилы маленького флейтиста Томмазо Бальди. Перед полустертой плитой меня вдруг охватило подозрение, от которого застыла кровь. А вдруг и Виола нашла вход в те самые подземелья? А вдруг и она бродит три дня в темноте? У нее ведь нет флейты.

На следующий день я был не в состоянии работать, несмотря на наигранный энтузиазм матери. Если Виола не хочет, чтобы ее нашли, мы ее никогда не найдем. Братья Орсини, как и я, понимали, что после флорентийского фиаско она не уедет, не продумав все до мелочей. Не сядет на трансатлантический лайнер под своим настоящим именем. В этот раз она составит список всех препятствий на пути, предусмотрит все наши реакции, даже самые невозможные. Мы проиграли заранее.

К вечеру атмосфера на вилле Орсини стала иной. Суета сменилась усталостью. В отрядах поисковиков таяла надежда отличиться, стать героем. На исцарапанных, грязных лицах мужчин выступали пот и уныние. Кампана «по неотложному делу» отбыл в Милан.

Я проснулся с ужасным ощущением, что Виола мертва. Я точно знал, что какая-то часть ее минутой раньше покинула землю, и это было так несомненно, что я сначала не мог встать, так сильно мне сдавило грудь. Наконец я смог дотащиться до каменной чаши и сунул всю голову целиком в чудесный источник. Предание гласит, что святой плакал горькими слезами. Горькими ли — не знаю, а ледяными — точно.

Прошел еще один день — несколько фантастических сообщений из разных уголков страны не сумели вселить в нас надежды. Вечером мать уговаривала меня поесть, как ребенка, повторяя: «Ну, еще кусочек» — каждый раз, когда я опускал вилку. В тот день мы ненадолго вернулись в роли матери и сына.

Сидя у очага и ежась, я мысленно пересматривал места, которые мы посещали вместе. Ничего не вспоминалось, кроме кладбища. Ничего. Ничего. Ничего.

Разве что…

— Куда ты? — спросила мать, увидев, как я вскочил.

Я уже бежал. Я не взял лампу, просто схватил старую военную шинель, лежавшую при входе и, вероятно, брошенную Эммануэле. Несмотря на облака — высококучевые, — луна светила достаточно ярко, чтобы ориентироваться. Я добрался до Дуба висельников, нырнул в лес, не беспокоясь о черных каркающих часовых, которые когтями и подножками пытались меня удержать. На этот раз я был сильнее. Каким-то чудом или высшим промыслом я отыскал поляну, пересек заросли на другой стороне.

Она была там. Я увидел ее еще до того, как дошел до пещеры. Она лежала, не двигаясь. Я стал карабкаться к ней, паникуя оттого, что она не шевелится. Когда я наконец достиг входа, Виола повернула ко мне голову. Облако скользнуло по ее запавшим щекам, и появившаяся луна открыла мне то, что я сначала принял за массу тьмы: огромное тело Бьянки, тоже лежащей на земле. Виола, одетая как для приема гостей, обнимала медведицу, но платье было измятым и грязным.

— Она умерла сегодня утром, — шепотом сказала Виола.

Я опустился на колени, помог ей подняться и обнял. Большая голова Бьянки была обращена к нам, глаза открыты, язык немного вывален. Виола не хотела бросать детей. Она играла с ними, когда услышала душераздирающий зов из леса. Мощный рык, от которого задрожали стены, — впоследствии этого не подтвердил ни один свидетель.

Почуяв приближение смерти, Бьянка позвала ту, что была ей одновременно матерью, сестрой и другом. Виола, убежденная, что о детях позаботятся слуги, очертя голову бросилась в лес. Она провела с медведицей четыре дня, поила ее, разговаривала с ней, обнимала во сне. Не приди я вовремя, она бы последовала за Бьянкой и дальше.

Виола снова легла на землю и притянула меня к себе. Я укрыл нас шинелью и стал смотреть на звезды.

— Ей было двадцать пять, — прошептала она. — Прекрасная медвежья жизнь.

— Тебе пора домой. Все тебя ищут.

— Никто не должен знать. Я скажу, что вышла, услышав шум в лесу, в темноте испугалась, заблудилась и несколько дней искала дорогу.

Никто из нас не шевелился. Я вздохнул.

— Все это так смешно.

— Что смешно, Мимо?

— Ты, я. Наша дружба. То мы любим друг друга, то ненавидим… Мы два магнита. Чем больше мы сближаемся, тем сильнее отталкиваемся.

— Мы не магниты. Мы симфония. Но даже музыке нужна пауза.

Виола попросила меня похоронить Бьянку, на что я согласился, но пожалел об этом, как только вернулся с лопатой. Задача была геркулесовой. Но Геркулес имел то преимущество, что был ростом не метр сорок. На рассвете я, шатаясь, пришел домой со стертыми в кровь ладонями и проспал до вечера. Витторио разбудил меня и обрадовал известием: Виола просто заблудилась в лесу и нашла дорогу обратно. Я изобразил полное счастье и снова заснул.

Она три дня провела в постели, отходя от приключения. Я был совершенно разбит и не мог ваять до конца недели. В следующую субботу Кампана вернулся из Милана, братья Орсини прибыли из Рима. Меня пригласили на праздничный ужин, и я пошел на него не без удовольствия. Мы с Виолой наконец-то снова говорили друг с другом, и это было главное. Лишь позже я осознал, что большинство ужинов у Орсини заканчиваются плохо, и этот не стал исключением.

В голове у Кампаны что-то зрело, это надо было заметить. Тем более мне, мастеру передачи движения, — заметить по тому, как он по-тигриному хищно держался, напружинившись, чуть боком, пригнув голову, пока мы выпивали в ожидании ужина. Тигры часто нападают сбоку. Виола, еще бледноватая, улыбнулась мне. Я поздравил Франческо с его новой должностью при Пие XII, бывшем монсеньоре Пачелли. Как обычно, Стефано пил рюмку за рюмкой. Невестка Виолы присутствовала в окружении своего выводка. В детстве я дрожал, без спроса вторгшись в это святилище. Теперь я был на вилле завсегдатаем, я регулярно вдыхал золотую пыль, плававшую в солнечных лучах, и уже не дивился ей. Прозвенел колокольчик, и мы проследовали в обеденную залу.

Ужин прошел мирно, едва нарушаемый шумом детей, игравших в соседней комнате, пока не настало время сыра. Поднос совершил круг по столу и вернулся в центр, и тут Кампана стукнул по столу ладонью. Даже маркиз подпрыгнул, прежде чем снова впасть в оцепенение.

— Так продолжаться не может.

— Что не может продолжаться? — вежливо спросил Франческо.

— С ней! — воскликнул avvocato, указывая трясущимся пальцем на Виолу. — Если бы я купил такую плохую машину, мне бы давно вернули деньги!

— Моя сестра не машина, — заметил Франческо, как всегда любезно.

Виола, опустив голову, ничего не говорила.

— Сначала Флоренция, потом это исчезновение в лесу! Она психичка, я всегда это знал. Не говоря уже о том, что не может иметь детей, наверняка оттого, что спрыгнула с крыши; мне надо было с самого начала насторожиться. — Кампана, красный от гнева, плевался слюной. Он кивнул на сестру: — А дети Элоизы, а? С ними могло случиться что угодно! Какая женщина бросает детей, черт побери?! Не говоря об этом! — Он выдернул из кармана смятый лист бумаги и сунул его под нос Виоле — та побелела как мел. Кампана ехидно засмеялся: — Что за штука, а? Мы нашли это, когда обыскивали твою комнату после исчезновения в поисках письма или записки. Мадам у нас теперь пишет стихи? — Он развернул листок и прочистил горло.

Виола посмотрела ему прямо в глаза:

— Не читай.

— Захочу и буду. Твоим родным полезно узнать, о чем ты думаешь, верно?

— Я написала это давно, когда лежала в больнице. Это из прошлого. И это личное.

— «Я та, что не гнется…» — начал Кампана с театральным завыванием.

Нервная судорога невероятной силы исказила лицо Виолы.

— Если ты прочтешь это, — тихо сказала она, — я тебя убью.

— A-а, да ты к тому же и убийца? — Кампана обошел стол, чтобы встать подальше от Виолы, и прочел:

Я та, что не гнется

Среди пожаров, зажженных вами.

Я та, что не гнется.

Вы видите — и на костре,

На аутодафе, с плевком на лице.

Я та, что не гнется и не заплачет

От свиста, обмана и ваших предательств

При виде костров, неправых судов, оскаленных ртов.

— Хватит, — прошептал Франческо, помрачнев.

— Погоди, дорогой зятек! — взвизгнул Кампана. — Еще не конец!

Надкушено яблоко,

Как запретить себе знать?

Я хочу танцевать, и к звездам летать,

И лечить, и спасать.

Меня кинут в огонь,

В сумасшедший дом,

Распнут, четвертуют, побьют кнутом,

Объявят ведьмой и черным котом

Или все сразу, и что потом?

Надкушено яблоко, съем до конца.

Меня не согнуть и не запугать,

Я на коленях не буду стоять.

Сестра Кампаны сидела отвернувшись и зажимала рот, чтобы не прыснуть от смеха. Я просто окаменел, остальные за столом тоже, хотя вряд ли по той же причине. Я считал, что былая Виола умерла, но она жила и ликовала в этом юношеском стихотворении.

— Я женщина, вам меня не согнуть,

Ведь когда войны грохочут вокруг,

Вы зовете меня и моих подруг.

Но стихнет война —

И вы снова сожжете меня.

Вдруг я пойму, что ваш мир — ерунда.

Вы испепелите меня,

Развеете без следа,

Я останусь жива!

Ваш огонь не жжет,

Он меня не возьмет,

Я не согнусь,

Я стою тысяч таких, как вы.

Кампана поперхнулся и зашелся кашлем, потом принял поданный сестрой стакан воды, одновременно жестом приглашая дождаться продолжения.

— Но, дорогие друзья, лучшее — напоследок! Строфа, в которой я ничего не понял, наверное, потому что нет у меня такого поэтического дара!

Виола поднялась медленно, как туман над кладбищенской землей. Едва слышным голосом произнесла:

Когда тебе, еще не рожденной,

Еще не знающей, как это больно —

Упасть с облаков и снова подняться,

Когда тебе скажут, что надо сдаться,

Помалкивать и подчиняться,

Станут тебя наряжать,

Улещивать и подкупать,

Тащить как куклу в кровать,

Знай, что я не согнусь, как многие до меня,

Им меня не согнуть,

И ты тоже стой до конца.

Мертвая тишина. Кампана грозно повернулся к жене:

— Что это значит: «Тебе, еще не рожденной?» Только не говори, что у тебя был выкидыш. Или, что еще хуже, ты сама…

— Выкидыш? Когда были написаны эти строки, мы даже не были знакомы! Это стихотворение — мысли шестнадцатилетней девушки. Если хочешь знать, я, скорее всего, обращалась к себе. «Ты, еще не рожденная» — это я сама. Девушка, которая не смогла летать. Я писала это и думала, что где-нибудь в параллельной вселенной эта другая «я» меня услышит.

— В параллельной вселенной? — Кампана снова чуть не поперхнулся, на этот раз прочистил горло бокалом вина. — Да ты совсем сдурела!

— В общих интересах… — начал Франческо.

Виола прервала его жестом. Простое мягкое движение руки, способное остановить армию на марше или бегущее стадо слонов. Эти двое походили друг на друга больше, чем думали.

— Тебе всегда не хватало воображения, Ринальдо. Тебе не приходило в голову, что все не так, как ты видишь? Что параллельные вселенные, да, могут существовать? А наш мир — нет? Что мы, возможно, лишь снимся какому-нибудь медведю?

Все смотрели на Виолу разинув рты, и лишь я улыбался. Кампана стоял весь багровый, с набухшей шеей. Виола протянула руку, и муж почти рефлекторно отдал стихотворение. Она сложила его, спрятала в платье и снова повернулась лицом к avvocato:

— Я предупреждала тебя.

Я не успел заметить взмах руки. За долю секунды Виола схватила с ближайшей тарелки нож для сыра и изо всей силы вонзила в мужа.

Драматические события искажают ход времени, что лишний раз доказывает: Виола говорила совершенно разумные вещи. Никто из гостей не отреагировал, их разум замер на предыдущей секунде, увяз в неверии, которое налипло на шестеренки мозга и застопорило их. Потом на них обрушилась реальность. Кампана увидел нож, торчащий из плеча, лацкан пиджака, измазанный кровью, с крохой хорошего французского рокфора, специально привезенного для Орсини, и еще чего-то вроде пекорино. Он отпрянул и завопил, сестра сделала то же самое, прежде чем потерять сознание. В соседней комнате заплакали дети.

Ну, Орсини видали и не такое. Стефано пощипал себя за переносицу. Он прекрасно видел, что рана не смертельна, хотя два изогнутых зубчика ножа вонзились довольно глубоко и, должно быть, причиняли адскую боль. Франческо спокойно встал, подозвал дворецкого и попросил послать за доктором. Виола наблюдала за сценой равнодушно, как и ее отец. Ее мать сразу после происшествия исчезла, прикрыв рот салфеткой. Непонятно, целилась ли Виола в плечо или хотела попасть в сердце, но промахнулась.

Два часа спустя Кампана, Стефано, Франческо и я собрались в гостиной для разговора, к которому женщин не пригласили. Доктор дал Виоле успокоительное и уложил ее в постель. Я часто задавался вопросом, почему я вечно оказывался в центре их семейных дел — то ли действительно стал одним из Орсини, то ли они просто забывали про меня: взгляды людей по невниманию часто скользили поверх моей головы. У Кампаны из-под запятнанной кровью рубашки виднелось забинтованное плечо. Он покрутил коньяк в бокале и с ненавистью перевел взгляд с одного брата на другого:

— На этот раз с меня довольно. Все зашло слишком далеко. Эта бесплодная психичка сядет в тюрьму. Или в сумасшедший дом.

Стефано привстал и оскалился, готовый защищать честь сестры. Может, не ради нее, может, из семейной гордости, из чувства собственничества, но все равно готовый к бою. Как обычно, брат умерил его агрессию одним движением руки.

— Никто не сядет в тюрьму, — очень тихо сказал Франческо. — Конечно, мы и не верили, что вы станете Ромео и Джульеттой, но теперь пришло время вашим путям разойтись.

Кампана побелел. Нетрудно представить его расчет при женитьбе на Виоле: у Франческо явно не будет детей, по крайней мере официальных. Стефано, с его любовью к ночным загулам и вину, превратившей некогда пухлого, но смазливого мальчика в жирного функционера, тоже вряд ли создаст семью. Таким образом, существовала слабая, но реальная вероятность, что ребенок Кампаны и Виолы унаследует титул. Чрево Виолы сорвало этот план. Но союз с Орсини оставался источником престижа, и в этом отношении Кампана сорвал куш. Он хвастался, что может звонить напрямую папе римскому (что было правдой при условии, что Франческо захочет их соединить) и дуче (ложь, потому что Стефано дрожал перед Муссолини). И, несмотря на скудные кризисные годы, состояние Орсини, даже в плане недвижимости, оставалось значительным. Для Кампаны о разводе не могло быть и речи. О чем он и сообщил, вскочив со стула и яростно грозя нам всем толстым пальцем, но не выпуская стакан:

— Никакого развода, слышите? Не для того я столько денег угрохал на эту семью. Что бы стало с вашими цитрусами, с вашими чертовыми плантациями, с драгоценными апельсинами, если б не я?

— Никакого развода, — согласился Франческо. — Брак будет аннулирован. Когда Виола согласилась выйти за тебя замуж, она еще испытывала психологические последствия аварии. То есть была не в состоянии принимать такое решение. Ваш брак недействителен, аннулирование будет устроено в высших кругах. Тебе не придется ни о чем беспокоиться. Виола для видимости отправится на несколько месяцев в дом отдыха.

Я не мог взять и вскочить с места, как вскакивали они все в минуту возмущения. Казалось бы, пустяк, но он злил меня всю жизнь. Я извернулся, достал ногой до пола и сумел встать.

— И речи быть не может! — воскликнул я после этой заминки.

— На этот раз, — снова заговорил Кампана, — коротышка прав. Об аннуляции не может быть и речи.

Франческо встал в свою очередь, разгладил черную сутану с фиолетовой каймой. Avvocato невольно сделал шаг назад.

— Мимо, я все обсудил с сестрой. Она согласна. Она даже сама меня об этом попросила. Я знаю в Тоскане одну монашескую обитель, прелестный уголок. Ты можешь удостовериться, если хочешь. Что же до тебя, наш дорогой зять… — Он снова надел шапочку и соединил пальцы в странном молитвенном жесте. — Ты выполнишь в точности то, что мы скажем.

— Это мы еще посмотрим. — Кампана развернулся на пятках.

Франческо кашлянул.

— Не стоит расставаться на таких словах. Гнев — плохой советчик. Ты вовсе не обязан соглашаться на аннуляцию.

— Ты чертовски прав, аббат. И кстати…

— Она все равно состоится, — отрезал Франческо.

— Что-что?

— Помнишь, было одно… досадное происшествие. Молодая женщина, которую ты покалечил несколько лет назад. Мне сказали, она потеряла глаз.

Avvocato замер и медленно вернулся к нему:

— Меня признали невиновным.

— Потому что Мимо дал показания в твою пользу. Но тот же Мимо может пойти на попятную и заявить, что ты заставил его так сказать, чтобы сохранить репутацию семьи.

— Он сядет в тюрьму за лжесвидетельство!

Франческо засмеялся:

— Минут на десять, да. А вот ты, боюсь, задержишься там куда дольше и потеряешь много-много друзей. А что подумает твоя сестра Элоиза? Твоя родня? И прежде всего, такое явное доказательство твоей психической неустойчивости гарантирует нам расторжение брака. Я предложил тебе разумный компромисс, возложив бремя развода на Виолу, но раз ты против…

Мне не хотелось в тюрьму даже на десять минут. Но я пожал плечами. Челюсть Кампаны перекосило. Выпучив осоловелые глаза, он смотрел на молодого епископа так, словно видел его впервые.

— Поскольку расторжение брака непременно состоится, — бесстрастно продолжал Франческо, — тебе остается просто сообщить нам, хочешь ты пройти через это с высоко поднятой головой или потерять все: репутацию, бизнес, семью. Для нас результат не изменится.

У Кампаны вырвался нервный смешок. Он тяжело пошел к двери и там обернулся в последний раз.

— Вы чертова банда ублюдков, — выплюнул он.

Стефано, не сказавший ни слова, наконец встал:

— Нет. Мы настоящие Орсини.

Я был до смешного рад, что при этих его словах находился в комнате.

Брак признали недействительным в рекордно короткий срок, и мы больше никогда не слышали о Ринальдо Кампане. Его имя мелькало в титрах фильмов вплоть до конца 1950-х годов, а потом однажды вечером по дороге домой он исчез. Позже выяснилось, что он смылся в Соединенные Штаты: в бизнесе что-то пошло не так, и он задолжал очень серьезным людям. Так что Кампана осуществил мечту своей бывшей супруги.

Виола искренне просила отправить ее в дом отдыха. Весной 1941 года я вместе с водителем отвез ее в монастырь, расположенный в укромном месте среди тосканских холмов. Два покатых склона молодой пшеницы окаймляли подковообразное здание, окруженное зеленым парком. Архитектура обители, свежевыкрашенной в розовый цвет, чем-то напоминала мастерскую Метти, да и Флоренция находилась в шестидесяти километрах. Настоятельница, очень милая женщина лет сорока, приняла нас в светлой гостиной. Юные послушницы, порхая, как ласточки, накрыли к чаю. В заведении чаще всего принимали на реабилитацию сестер, страдающих духовным недугом. После чая нас провели по кельям. Та, что по просьбе монсеньора брата была предоставлена Виоле, выходила окнами на юг, но ее притенял темно-зеленый кипарис, пахнущий гитарой.

— Мы будем хорошо заботиться о синьоре Орсини, — заверила меня настоятельница и ласково улыбнулась. — Она восстановится мгновенно.

Я оставил Виолу раскладывать вещи. Вернувшись в гостиную, настоятельница придвинула мне на подпись документы, я начал машинально расписываться, пока не зацепился глазом за странную формулировку: «Заведение снимает с себя всякую ответственность в случае неблагоприятной реакции на процедуры». Я стал расспрашивать настоятельницу об этих самых процедурах и о неблагоприятных реакциях, которые могут возникнуть. Она тут же повела меня в подвал и с неизменной улыбкой показала просторное помещение, облицованное плиткой от пола до сводчатого потолка. У наших ног змеились поливочные шланги, сильно пахло сыростью.

— Некоторым нашим постоялицам, если они беспокойно ведут себя ночью, мы прописываем ледяной душ. Этот естественный метод чудесно лечит телесный зуд или искус сомнения, если традиционные методы оказываются бессильны.

— А каковы же традиционные методы? — любезно спросил я.

— У нас используются определенные лекарственные растворы, но прежде чем к ним прибегнуть, мы рекомендуем постоялицам провести несколько ночей в молитве перед алтарем. Сестра-доброволица помогает молящейся женщине и не дает ей заснуть, используя бамбуковый прутик. «Мудр тот, кто остерегается всяческого сна», — говорит нам святой Иоанн Лествичник. Лукавый является ночью, пользуясь сном нашего разума, чтобы внушить всяческие извращения. Таким образом, бессонница является надежным средством борьбы с ними.

Я попросил сестру подождать меня в гостиной, поднялся к Виоле, которая раскладывала вещи в шкафу, и объявил ей:

— Мы уезжаем.

Виола не задавала вопросов. Вздохнув, она тем же движением перенесла вещи обратно в чемодан. Потом мы спустились к настоятельнице.

— Как мне к вам обращаться? — спросил я. — Святая сестра? Не хотелось бы как-то ошибиться.

— Преподобная мать-настоятельница, — ответила означенная синьора и нахмурила бровь при виде чемодана.

— Преподобная мать-настоятельница, ваш монастырь — не дом отдыха.

— Совершенно верно. Это поле битвы со смущением духа, которое внушает нам лукавый, и с искушениями плоти. С победой человек обретает покой.

— Замечательная логика, преподобная мать-настоятельница. Это как работа великолепного часового механизма. С таким количеством усложнений, что он уже не показывает время.

— Я не понимаю…

— Виола у вас не останется.

— Простите?

— Виола. У вас. Не останется.

— Послушайте, вы… Синьор, — сказала монахиня, нажимая на обращение так, как будто я его не заслуживал, — не знаю, кто вы такой, но на Орсини вы не похожи.

— Потому что Орсини высокого роста?

Она проигнорировала мой вопрос.

— Так что я не обязана подчиняться приказам с вашей стороны. Епископ Орсини просил меня принять его сестру, и приказ отпустить ее я приму только от него.

— Он не даст вам такого приказа.

— Отлично, значит, вопрос решен.

— Не совсем. Позвольте вам разъяснить, преподобная мать-настоятельница. Я могу уйти без Виолы. Вы просто должны знать, что такое чудовище, такой урод, как я, оставленный Господом с самого рождения, водится с очень дурными людьми. Я первый скорблю об этом, но что вы хотите, себя не переделаешь. Если я уеду без Виолы — смотрите мне прямо в глаза, когда я говорю, — то вернусь через два дня. И сожгу и разнесу этот монастырь так, что от него ничего не останется. Будьте спокойны, ваша паства не пострадает, и вы тоже, я же не зверь, хотя меня сильно тянет пропустить вас саму через душ, устраняющий искус сомнения! Одно можно сказать наверняка: я прослежу, чтобы тут камня на камне не осталось.

Виола смотрела на меня в изумлении, но это было ничто по сравнению с выражением лица монахини. Последняя быстро оправилась и без единого слова проводила нас до двери. Франческо оставила его привычная сдержанность, и он накричал на меня по телефону, получив от преподобной матери-настоятельницы официальную жалобу. Я посоветовал ему принять ледяной душ и шваркнул трубку.

В последующие два года я видел Виолу очень мало. У меня были свои проблемы, и к тому же вскоре после возвращения из монастыря с ней случилась разительная перемена. В одночасье Виола, вовсе не заботившаяся о внешности, стала одеваться в роскошнейшие платья от величайших кутюрье Парижа. Она добровольно сопровождала мать в ее дружеских визитах, играла роль хозяйки на родительских приемах. Вскоре до моих ушей стали доходить лестные отзывы о молодой маркизе, изумительной женщине, радушной хозяйке, унаследовавшей все достоинства матери… А какой бы стала прекрасной супругой! — только в тридцать семь лет она слишком стара.

Из всех камуфляжей, в которые рядилась Виола, скрываясь от себя, этот показался мне наименее опасным. Он не вызывал у меня беспокойства, и я не замечал ее манерную светскость. Чем дальше продвигался 1941 год, тем яснее становилось, что из-за войны Всемирная выставка в Риме не состоится. Неважно, говорил режим, мы блистаем на всех фронтах силой нашего оружия. Это им неважно, а мне — очень даже. Потому что Дворец итальянской цивилизации, который строился к отмененной выставке, так и не открыли. Его роскошная пустая оболочка долгие годы оставалась римской доминантой. Фашизм, сам того не ведая, воздвиг не монумент во славу себе, а мавзолей. Я остался с десятью статуями на руках — три года работы, материалы и ученики, — за которые мне так и не заплатили. В одночасье мне, почти двадцать лет не знавшему финансовых забот, даже забывшему про былую бедность, пришлось уволить половину служащих. И вкалывать за двоих в мастерской, выполняя текущие заказы, и носиться по стране в поисках потенциальных клиентов. Впервые в своей карьере я внезапно испугался выйти из моды. Однако мои работы по-прежнему нравились. Всем, кроме меня — с тех пор, как я осознал, что я всего лишь шестнадцатилетний скульптор, которому исполнилось тридцать семь.

Однажды вечером, когда я ворочался в постели, метался в лихорадочной дреме, дверь моей спальни скрипнула.

Мать положила руку мне на лоб, прошептала: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш» — и запела старинную колыбельную нашей родины. Я ее не помнил, но, должно быть, слышал в далеком савойском прошлом, и вдруг на душе стало легче.

— Ты не обязан всю жизнь бегать как белка в колесе, — тихо сказала она.

На следующий день мать встретила меня в кухне как ни в чем не бывало. Я до сих пор не уверен, что все это мне не приснилось.

Несколько месяцев спустя мне удалось стабилизировать финансовое положение мастерской и вернуть на работу двух учеников. Из-за войны гражданские заказы прекратились, за исключением гигантской статуи «Нового человека», для которой я привез глыбу поразительной чистоты. Теперь для меня придерживали лучшие каменные блоки, к великому разочарованию соперников и коллег. Я не делал никакой поблажки поставщикам. Статуя выйдет меньше, чем планировалось, но, увидев этот камень, я понял, что это он. Дрожь пробежала по телу, когда я прикоснулся к нему. Камень говорил со мной, чего не случалось уже давно. Я был уверен, что в нем нет ни малейшей трещины. Он ложился под руку доверчиво и без подвоха.

Я не сразу приступил к работе, что было слегка непорядочно с моей стороны, так как мне платили по времени. Впрочем, я жульничал не больше, чем те, кто не компенсировал мне работу для Дворца итальянской цивилизации. Франческо простил мне бунт и представил необычного клиента, бывшего священника, заработавшего состояние на авиации. Этот человек задумал построить впечатляющий мавзолей на кладбище кладбищ, Cimitero Monumentale di Staglieno, крупнейшем некрополе в Генуе. Город мертвых, чье великолепие не уступало великолепию города живых, был настолько прекрасен, что, по легенде, люди теряли страх смерти и мечтали скорее туда переселиться. Мой же клиент вдобавок хотел убедиться, что ваяю действительно я, что вынудило меня временно обосноваться в Риме, поскольку он любил неожиданно заехать и проверить. Несколько месяцев спустя он разбился в Средиземном море, летая на разработанной им экспериментальной модели самолета, тело так и не обнаружили. Склеп отдали родственникам. Я не знаю, что они с ним сделали. Возможно, сегодня он так и стоит в Стальено пустой или занят кем-то другим. Но авиатор, как честный человек, заплатил мне вперед.

Именно в это время, незадолго до Рождества 1942 года, я стал чувствовать странное. Что-то смущало меня, какое-то движение на краю окоема. Я рассказал об этом Стефано, который меня высмеял, и Франческо, который пробормотал: «Гм». Я позвонил матери, она ответила слабым голоском, я говорил только о себе и о своих подозрениях. Она спросила, не слишком ли я заработался.

Я не сошел с ума и не заработался. Чувство возникало не каждый день, и я не мог найти в происходящем какую-то логику или смысл. Но в себе я не сомневался.

Куда бы я ни шел в Риме, кто-то следовал за мной.

Все быстрее и быстрее.

В начале 1920-х годов мне потребовалось два дня, чтобы добраться до Рима из Пьетра-д’Альба. Десять лет спустя — день. Еще через десять лет — еще наполовину меньше. Болиды стояли на каждом углу. Пройдет пять лет, и люди преодолеют звуковой барьер. Звуковой барьер! Я знал лошадей и повозки, и вдруг мы ненароком, едва извинившись, потеснили звук.

Ощущение слежки исчезло, как только я вернулся в Пьетра-д’Альба на рождественские каникулы. Мать лежала, не вставая с постели: у нее заложило грудь, и она задыхалась при каждом слове. Осмотрев ее, врач с обеспокоенным видом сказал нам, что у нее в груди настоящий оркестр, причем не камерный. Витторио день и ночь ухаживал за своей второй матерью — он сам стал ей вторым сыном. За те шесть лет, что она безвыездно жила в мастерской, они очень сблизились. Даже Анна, видя ее каждый раз, когда привозила детей, полюбила мою мать. Анна с Витторио официально развелись в прошлом году. Однажды вечером, выпив лишнего, Витторио вздохнул: «Взять бы все мои недостатки, собрать в кучу и сжечь, чтобы снова стать тем, кого она любила».

Новый год встречали у Орсини малым кругом, а именно: они, я, еще две вдовствующие синьоры, более или менее связанные с семьей, глухие, как камень, и два старых холостяка из двоюродных, один из которых — в полном маразме. Виола идеально играла роль младшей маркизы, переходя от одного гостя к другому, смеясь над избитыми шутками, розовея от удовольствия, словно в каком-то сне. Подарки были сложены возле камина, и Виола сердечно обняла мать, получив оранжевый бриллиант в окружении двух изумрудов — семейный фруктовый талисман в виде броши. Я удивился, когда Стефано, склонившись над стопкой конвертов, вытащил из них один с моим именем и бросил мне. В нем находилась обрезная карточка с тиснением из двух золотых балок: приглашение на вечер в Королевскую академию Италии двадцать третьего марта 1943 года на имя Стефано Орсини. Я с улыбкой вернул ему карточку:

— Думаю, это для тебя.

Стефано поднял бровь, взглянул и пожал плечами:

— Тогда я, наверное, перепутал.

Он сделал вид, что ищет по карманам, наконец нашел еще один конверт и протянул мне, его глаза искрились.

Сердце замерло. В конверте находилась копия указа от двадцать первого декабря 1942 года. По личному представлению министра народной культуры скульптор Микеланджело Виталиани за вклад в итальянское интеллектуальное продвижение в области искусств принимается в полноправные члены Королевской академии Италии.

На глаза навернулись слезы. Как в тринадцать лет, когда я плакал, стоя у башни этого самого особняка. Все стыдливо отводили глаза, чтобы я мог взять себя в руки. В этих кругах мужчины не плакали, или их считали женщинами. Мое официальное признание состоится торжественным вечером двадцать третьего марта, сообщил Стефано. Мы откупорили шампанское, за меня подняли тост, потом еще несколько. Я избегал смотреть на Виолу, но она сама подошла ко мне и коснулась рукой в перчатке моего запястья:

— Поздравляю. Я рада за тебя.

За ужином одна из старых тетушек проснулась и завела разговор о позиции Святого Престола по отношению к Германии. Шампанское подействовало.

— Хотя ты епископ, — сказала она Франческо, — а я все равно меняла тебе пеленки и видела твое cazzino. Так расскажи нам, что происходит. Потому что я не одобряю ни эту свинью Муссолини, ни тем более свинью Гитлера, но я чту Бога, и мне хотелось бы знать, что Он думает по этому поводу.

Франческо со свойственной ему обтекаемостью выражений заверил ее, что Его Святейшество сокрушается ужасам войны и осуждает их с величайшей твердостью.

— Почему тогда он не скажет этого вслух?

— Он сказал, дорогая тетя.

— Не называя конкретных виновников.

— Его Святейшество не может говорить что вздумается, — возразил Франческо, с иронией взглянув на брата. — Он должен проявлять осторожность.

Виола наклонилась и положила руку на запястье тети, точно так же, как сделала, поздравляя меня:

— О, тетушка, не будем о политике.

— Вот именно, — сказал Стефано, красный от гнева.

Тот кузен, что не был в маразме, взялся занимать тетку беседой, и вскоре та снова стала клевать носом. Ужин закончился в слегка напряженном молчании, затем гости удалились: Стефано — курить в парке, Франческо — писать письма в своей комнате. Я задержался, потому что Виола осталась перед камином. Она достала из кармана таблетницу, вынула из нее две розовые капсулы и опустила в стакан с водой.

— Тебе нездоровится?

— О, Мимо, ты еще здесь? Нет, я не больна. Это всего лишь тонизирующее средство, которое прописал доктор на случай, если я устану.

— Это, наверное, утомительно — играть идеальную младшую маркизу. — Я закрыл лицо руками и вздохнул. Я ведь тоже выпил.

Виола без малейшего недовольства протянула мне открытую таблетницу:

— Хочешь принять? Увидишь, это расслабляет.

— Прости меня. Я не хотел так говорить.

— Нет? А мне показалось, ты именно это и хотел сказать.

— Возможно, но не такими словами. Я знаю, ты не одобряешь некоторые мои карьерные решения. Но академия, понимаешь… Это наивысшее признание.

— Я очень рада за тебя.

— Фальшивая Виола этому очень рада. Настоящая, могла бы, убила бы меня.

— Нет ни настоящей, ни ложной Виолы. Есть одна я.

— Знаешь, что я думаю? Что все эти маски, которые ты носила много лет, все это нарочно, чтобы бесить меня.

Виола недоверчиво усмехнулась и уперла кулаки в бедра:

— Ну, Мимо, похоже, ты невнимательно читал книги, которые я давала! А жаль. Ты узнал бы, что Джордано Бруно умер, отстаивая, среди прочих ересей, идею о том, что Земля не вращается вокруг нас.

Странное шипение послышалось в ответ на эти слова. Мы вздрогнули — в углу комнаты, никем не замеченный, оставался маркиз. Почти сразу же его взгляд снова стал пустым. Виола позвонила, спешно явился слуга и вывез патриарха из гостиной.

— Я всего добился своим трудом, — продолжил я, размахивая своим указом о назначении, когда мы остались одни. — Я заслужил это, и никто у меня этого не отнимет.

— Никто у тебя ничего не отнимает.

— Неправда, Виола. Ты ненавидишь этот режим. Но он был добр ко мне. — Я сделал шаг вперед и применил свое фатальное оружие. Я ткнул пальцем себе в грудь. — Не суди меня. Ты не знаешь, каково быть таким, как я…

Виола сделала точно такой же жест, указывая на себя:

— А ты не знаешь, каково быть такой, как я. — Она снова отвернулась к камину с довольной усмешкой рыбака, который, подловив глупую рыбку, бросает ее обратно в реку, чтоб не возиться с мелюзгой.

Мать, ко всеобщему облегчению, выздоровела, что позволило мне вернуться в Рим. Над Вечным городом кружил снег. Холод был кусачий, особенно в моей квартире, которая плохо отапливалась, но ничто не могло испортить мне настроения. Менее чем через три месяца я получу высшую художественную награду страны. Сопровождающая ее шумиха гарантирует мне новые заказы. Неделю спустя прежнее странное ощущение разом вернулось. Сомневаться не приходилось: за мной следили. Я применял разные трюки: внезапно бросался в узкий переулок, проходил сквозь здание и выходил с другой стороны, и ощущение пропадало на несколько часов или на несколько дней. Я снова пошел к Стефано, занимавшему высокий пост во внутренних делах.

— Кем ты себя возомнил, Гулливер? — спросил он меня, гогоча. — Думаешь, ты такая важная птица, чтоб за тобой следили? И зачем нам ходить за парнем, которого дуче только что наградил? За верным сторонником режима?

Тем не менее он обещал перезвонить и в тот же вечер явился в мастерскую сам, чтобы поклясться, что мне все мерещится. За мной никто не следит, по крайней мере никто из его службы. В последующие дни ощущение утихло. Решив максимально использовать будущий прием в Королевскую академию, я за несколько недель до мероприятия снял сады отеля «Россия» и организовал вечер в свою честь: сам себе не поможешь, никто не поможет. Франческо гарантировал мне присутствие нескольких кардиналов, и я знал, что приехал бы и Пачелли, если бы позволили обязанности. Сербская княжна, недавно овдовев, нашла себе нового любовника, кого-то посолидней, как она сказала. То ли она имела в виду мои частые отлучки в Пьетра-д’Альба, то ли некоторую рассеянность при занятиях любовью. Но она охотно пришла, одолжив мне на время свою красоту, в сопровождении сонма воздыхателей. Некоторые были готовы ради нее на все, даже заказать у меня совершенно ненужную им скульптуру. Стефано, как всегда, заявился со своими более-менее рукопожатными друзьями, впрочем, я признавал за ними своеобразное умение веселиться. Компании держались особняком и напоминали в огромной гостиной две футбольные команды: с одной стороны в красном — люди Ватикана, с другой, в черном — люди режима. Сфумато из женщин, одна красивее другой, размывало границы и создавало впечатление единства и текучести, но компании не смешивались. Шампанское лилось рекой, как и другие напитки. Я даже видел, как среди фашистов циркулировал кокс. Княжна Александра Кара-Петрович бесстрашно и открыто флиртовала со мной, что сразу сделало меня желанным для многих женщин и, вероятно, для некоторых мужчин. Все думали, что, если такой, как он, может привлечь такую, как она, и вдобавок Королевская академия вот-вот примет его в свои ряды, в нем наверняка что-то есть. Я не извлек из этого внимания всю возможную пользу. Поскольку за мной следили, я постоянно был настороже.

Явился и Луиджи Фредди в сопровождении молодой актрисы. Мой рост иногда ставил меня в затруднительное положение. Хотя Стефано неоднократно отмечал мой уникальный взгляд на мир, мне не особенно нравилось разговаривать с женским бюстом, особенно когда, как в случае с упомянутой актрисой, он так давил на меня при разговоре. Я пятился, она напирала, и ровно в середине этого странного танца, незадолго до полуночи, ко мне подошел швейцар:

— Господин Виталиани, охрана задержала человека, который пытался проникнуть в отель. Он утверждает, что знаком с вами, но у него нет пригласительного билета. Мы подозреваем, что он либо журналист, либо любитель дарового угощения.

— Как он выглядит?

Швейцар чуть заметно дрогнул. Но я улавливал выражения в камне, а уж на человеческой плоти…

— Вам лучше взглянуть самому.

Мы поднялись на второй этаж. Швейцар указал мне окно в коридоре и поднял занавеску. Мы находились над самым входом. Внизу на холоде ждал мужчина, постукивая ногами по булыжнику и дуя в пальцы, и я вдруг понял, что это он следил за мной неделями напролет, потому что иначе и быть не могло. И еще я понял, почему консьерж смутился, когда я попросил его описать гостя. Тот походил на меня: это был Бидзаро. Чуть поседевший, чуть сгорбившийся, но точно Бидзаро.

С той же улыбкой, которой Петр за две тысячи лет до меня одарил одного пытливого стражника, я заявил:

— В жизни не видел этого человека.

Я пошел домой в три часа ночи и гораздо трезвее, чем планировал. Мне непременно хотелось вернуться пешком — водитель ехал следом. Несомненно, епитимья за то, что я оставил Бидзаро на морозе. Я видел из окна второго этажа, как его выставила охрана. Он плюнул им под ноги, а потом скрылся в водовороте снежинок, втянув голову в воротник, сунув руки в карманы. Его появление ничего хорошего не предвещало. Он не постучался вежливо в дверь, как любой нормальный человек. Он выслеживал меня. Пытался пролезть на вечеринку, куда его не звали. А ведь Бидзаро способен на все: открыть для друга монастырь Сан-Марко и секунду спустя обозвать его карликом. Или выследить, а потом сдать фашистам. А может, он хотел меня шантажировать. Я обеспечен, мое лицо часто мелькает в газетах, в светской хронике.

Нужно увидеть Рим в снегу и только потом утверждать, что жил по-настоящему. Холод усиливал запахи. Ночные запахи дорогих духов, потных тел сменялись дневными — металла уличных фонарей, кофейника, фырчащего за туманным окном бара. Я пришел домой окоченевший и рухнул на кровать полностью одетый, ничего не включив. В углу еще горел огонь в печке — я затопил перед уходом. Отчего я солгал? Бидзаро беспокоил меня, но не страх заставил меня отречься. Я сделал это по тем же причинам, что помешали мне навестить его во Флоренции, когда я вернулся туда с Виолой. Бидзаро и Сара видели, как я валялся в сточной канаве. Я просто не хотел пересекаться с теми, кто знал мою худшую версию, — боялся, что эта версия окажется настоящей. Потому что если она настоящая, то сегодняшний Мимо Виталиани с его часами «Танк» и сшитыми на заказ костюмами — просто самозванец.

Через несколько часов я ждал визита поставщика. Спать не имело смысла, но я погрузился в какую-то полудрему. И вдруг запахло паленым, дохнуло горячим ветром с анатолийских равнин. Далекий, призрачный, он становился все более явным. Это не сон. Кто-то решил поджечь мне спальню.

— Значит, не узнаем старых друзей?

Я так вздрогнул, что свалился с кровати. Потом глаза привыкли к темноте, и я разглядел его. Бидзаро сидел на полу в углу, возле окна. Не так далеко от печки, просто вне ее оранжевого отсвета. Он курил трубку, ее горящие угольки отражались в его зрачках и придавали фигуре что-то тревожное, опасное.

— Черт, меня чуть инфаркт не хватил! Как ты вошел?

— Через дверь, как все. Безопасность не на высоте.

Я взял себя в руки. В конце концов, это всего лишь шутка старого друга. Я Мимо Виталиани, со мной ничего не может случиться. Я принес из кухни два стакана сливовой водки, подвинул один ему и уселся на пол — кресла в комнате все равно не было.

— Прошу прощения за давешнее, просто этот прием…

— Да брось, Мимо, я все понимаю.

— Давненько не виделись. Как ты?

Он засмеялся.

— Ты правда хочешь об этом? Поговорить о старых добрых временах?

— Хорошо. Почему ты ходил за мной по пятам?

— Потому что хотел понять, с кем ты водишься, прежде чем с тобой заговорить. Некоторых из твоих друзей я побаиваюсь. Тех, что в черном. Надо было узнать, на чем именно вы снюхались.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я ничего от тебя не хочу. Мне нужна твоя помощь. Вернее, моей сестрице.

— У тебя есть сестра?

— Да, у меня есть сестра, дурачина, и ты ее прекрасно знаешь. Сара.

— Сара — твоя сестра?

Я смотрел на него, ошеломленный, душа заныла от чувства вины и неловкости за последние минуты, проведенные в цирке. Сара лечила и утешала меня, как никто другой.

— Ты не говорил мне, что она твоя сестра!

— Я не говорил тебе и обратного.

Бидзаро затянулся трубкой. Я ждал, он ничего не говорил.

— А что случилось с Сарой?

Медленно он достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул его мне. Почти неразборчивый печатный текст, расплывшийся от влаги и клея, висевший где-то на стене, а потом сорванный.

— Что это?

— Указ номер четыреста сорок три — четыреста пятьдесят шесть двадцать шесть. Твои друзья интернируют евреев-иностранцев и евреев без гражданства. Сару арестовали. Ее уже полгода держат в лагере Феррамонти ди Тарсия. Сотня бараков на осушенных болотах, вокруг ни людей, ни жилья, где-то на юге. Ей еще повезло, могло быть хуже.

— Я не знал, что вы евреи.

— Конечно, евреи. Ты же не верил, что меня действительно зовут Альфонсо Бидзаро? Я родился как Исаак Салтиэль под Толедо. Вопрос в том, меняет ли это что-нибудь в некоторых твоих решениях. Я следил за твоей карьерой, дорогой мой. С трудом узнал, увидев однажды твою фотографию в «Коррьере». Посмотри на себя, ты действительно уже не карлик, а большой человек.

— Ты пришел меня оскорблять?

В глазах Бидзаро снова вспыхнул прежний воинственный огонь. Но там, где он когда-то воспламенял гремучий газ темперамента, теперь была лишь мертвая, топкая вода — и огонек погас. Сидевший в углу Бидзаро опустил плечи.

— Нет, — прошептал он. — То есть я не прочь поругаться, но прежде надо, чтобы ты освободил Сару. У тебя есть контакты, не ври. В ее лагере можно жить, но все равно это концлагерь. И, главное, они на этом не остановятся. Репрессии будут ужесточаться. Я знаю, я это уже видел.

— Что значит «видел»?

— Я видел все. Я вечный жид, Мимо. Мне две тысячи лет. Две тысячи лет меня пытают, ломают и убивают, две тысячи лет плевков, гетто, погромов. Где бы я ни жил, а жил я повсюду — в Венеции, Одессе, Вальпараисо, — меня находят везде. Меня тысячу раз убивали, но я всегда возрождаюсь и помню — всё.

— Ты совсем сумасшедший.

— Возможно, друг мой, возможно. Так ты мне поможешь?

— А почему тебя не арестовали?

— Я чуть не попался. Нас предупредили, что надо бежать, но Сара в последний момент передумала. Ей больше не хотелось скрываться. «Пусть только придут» — так и сказала. Еще бы им не прийти. Пропустить такое развлечение. — Он в последний раз затянулся трубкой, глядя мне прямо в глаза. Потом перевернул ее, стукнул об пол и выбил угли прямо на паркет. — Так ты мне поможешь, да или нет?

— А если я откажусь? Станешь меня шантажировать? Расскажешь всем, как я прыгал перед пьяными динозаврами? Пырнешь ножом?

— Стар я уже для ножиков. Если откажешь, я просто уйду, одинокий и несчастный. Но скажу тебе только, что наступит день, когда совесть окажется тебе дороже, чем часы на запястье. И в тот день ты поймешь, что это единственная вещь в мире, которую ты не выкупишь за все свои деньги.

Я орал так, что Стефано пришлось закрыть дверь в кабинет.

— Ты солгал мне, сволочь этакая! Ты вытащишь эту женщину из своего гребаного лагеря!

Он приказал мне успокоиться и сказал, что не сделал ничего плохого, и это была правда. Никто и никогда специально не делает ничего плохого, прелесть зла именно в том, что оно не требует усилий. Просто смотреть и не вмешиваться.

— Это сложно, Гулливер. Если человек в лагере…

— Меня зовут Мимо.

— Очень хорошо, Мимо. Если человек в лагере…

— Слушай меня внимательно: я достаточно сделал для твоей семьи, когда ты во мне нуждался, — ты понимаешь, о чем я?

Стефано прищурился. Его лицо стало еще тяжелее. Вместо того, чтобы выглядеть угрожающе, он был похож на дремлющую на солнце свинью.

— Это шантаж?

— Конечно, шантаж. Ты что, совсем дурак?

Он отпрянул — я никогда не разговаривал с ним таким тоном. Затем набрал в легкие воздуха.

— Я посмотрю, что могу сделать. Если человек не совершил преступления…

— Она совершила преступление. Она еврейка.

Он раздраженно щелкнул языком.

— Тебе не кажется, что ты пережимаешь? Эти лагеря — не то, что ты думаешь. Вот, взгляни-ка. — Он обернулся, ухватил папку, лежавшую на стеллаже, положил ее на стол и пододвинул ко мне. Оттуда выпал снимок танцующих пар. Все они состояли из мужчин. — Остров Сан-Домино в Адриатическом море. Туда в тысяча девятьсот тридцать восьмом году согнали около пятидесяти выродков-гомосексуалистов. И представь себе, пришлось закрыть колонию, потому что они там развлекались как сумасшедшие, гады такие. Переодевались женщинами, спали друг с другом напропалую… И все на чьи денежки?! Так что твоя еврейская подружка еще, может быть, и неплохо устроилась. — Он было захихикал, но тут же замер, увидев мое лицо. Он повидал достаточно убийц, чтобы знать, как они выглядят. — Я не раз стоял перед выбором, Мимо. Я не жалею ни об одном решении. Я ничего не имею против евреев, поверь мне. Даже если мужики трахают друг друга, мне это по барабану. Мне лично они ничего не сделали. Но приказ есть приказ. Италия больше, чем наши мелкие персоны. Нельзя брать только то, что тебе нравится, и выбрасывать остальное. — Он махнул мне, чтобы я шел. — Я позвоню, когда дело будет сделано.

Сара сошла с неаполитанского поезда третьего марта 1942 года на станции Рим-Пренестина. Мы с Бидзаро ждали на платформе. Я испытал шок, когда увидел ее. В Феррамонти ее не мучили, но шестидесятилетней женщине, которая некогда дала мне путевку в жизнь, теперь было восемьдесят. Она была по-прежнему красива, с белыми-белыми волосами, похудела. Теперь она не выглядела ярмарочной гадалкой, всеобщей утешительницей — она стала пифией, прорицательницей с блуждающим взором, от нее веяло тайной и лавром. Она обняла брата, затем улыбнулась, увидев меня, и взяла мои руки в ладони.

— Мимо, ты не изменился.

— Ты тоже.

Мы долго молча смотрели друг на друга. Бидзаро кашлянул, взял чемодан и пошел впереди нас на другую платформу. Последние пассажиры поднимались в поезд, куда он подсадил сестру.

— Куда вы теперь?

— Для всех лучше, чтобы ты не знал.

Контраст с туринским вокзалом, куда я попал в 1916 году, был разителен. Почти половина поездов теперь работала на электричестве. Стало меньше дыма, меньше шума. Расставания проходили не так бурно. Из вагона пифия послала мне воздушный поцелуй и исчезла. Бидзаро задержался на ступеньке. Я думал, он меня поблагодарит, но он просто сказал:

— Я не критикую твои решения, Мимо. If you can’t beat them, join them, как говорят некоторые мои друзья. Если не можешь победить их, присоединяйся. Ты заслужил это место в академии.

— Спасибо.

Мы проговорили еще несколько минут, пока не раздался свисток. Со вздохом пневматики поезд тронулся. Бидзаро оставался на ступеньке, и я пошел рядом, потом засеменил. Их поезд не был электрическим. Между нами пронесся клуб черного жирного дыма, пахнуло 1916 годом. Шум усиливался, поезд трещал, скрипел, визжал на рельсах. Я почти бежал, чтобы не отстать от Бидзаро.

— Кстати, — крикнул он. — Забудь эту историю про Вечного жида! Я просто выпил тогда, чтобы согреться!

Я стоял в конце платформы, с трудом переводя дух, и смотрел, как исчезает вдали часть моей юности, оставляя длинный шлейф копоти.

Две недели спустя к резиденции Королевской академии Италии вилле Фарнезина стекались толпы людей: все спешили на большой вечерний прием. Я встречал гостей на пороге, пока еще маленький, банальный, незначительный человек. Через час я буду академиком. Мне назначат жалованье в три тысячи лир ежемесячно, сошьют мундир, от которого Эммануэле позеленеет от зависти, дадут право бесплатного проезда первым классом в наших прекрасных итальянских поездах и, обращаясь ко мне, будут говорить «ваше превосходительство».

Мне еще не было сорока, хотя седых волос чуть прибавилось.

Пришли братья Орсини. Виола — нет. Меня миновал Луиджи Фредди, как всегда в прекрасном сопровождении, и разные не знакомые мне знаменитости. На коктейле перед церемонией я с удивлением заметил среди гостей Нери. Прекрасно одетый, с мужественным квадратным подбородком и подкупающей улыбкой, он старел красиво. Он тепло меня поздравил — прошлого не существовало. Нери процветал и прибыл, чтобы показаться на людях, в надежде, что однажды и его пригласят в нашу прославленную когорту. Он отходил от меня, когда я поймал его за рукав:

— И все же нам надо уладить одно небольшое дельце… Ты задолжал мне.

— Я задолжал тебе денег?

— Конечно. Подумай. Флоренция, тысяча девятьсот двадцать первый год, ты избил меня со своими приспешниками и ограбил. Заметь, для меня в итоге все закончилось неплохо, но суть не в том. Там в конверте было сто пятьдесят семь лир. С учетом инфляции — две тысячи. — Я протянул руку.

Нери не верил своим глазам, но понял, что я не шучу. На нас уже с любопытством косились, и он отвел меня в сторону, положив руку на плечо и натянуто улыбаясь.

— Да ладно, Мимо, это смешно, мы были детьми.

— Две тысячи лир.

Он стиснул зубы, выдохнул — былая ярость была не за горами.

— У меня нет при себе такой суммы. Максимум тысяча.

— У тебя красивые часы.

— Ты с ума сошел? Это же «Панерай». Они стоят в три раза больше, чем ты хочешь.

— Давай проясним ситуацию, Нери. Либо ты платишь сейчас, либо я, как академик, позабочусь о том, чтобы ты никогда им не стал.

Нери побледнел. Он издал какое-то кудахтанье и наконец снял часы.

— Мы в расчете?

— Не совсем.

Я бережно положил его часы на землю, а потом расплющил их несколькими ударами каблука.

— Вот теперь мы квиты.

Так что, когда наступит пора взвешивать души, надо учесть и то, что я играю без правил.

Подали ужин. Впервые за долгое время я нервничал. Академики в мундирах внушали мне робость. Не говоря уже о функционерах от культуры в строгих костюмах и нескольких карабинерах, несомненно призванных обеспечить нашу безопасность на этом светском шабаше. Из толпы гостей выделялась высокая мощная фигура человека, сидевшего за несколько столиков от меня, рядом с Луиджи Фредди. Мужчина занимал два места. Воспользовавшись переменой блюд, я подошел к нему и, не веря себе, тронул за плечо. Это был самый прекрасный вечер в моей жизни.

— Простите, вы Мачист? То есть я хотел сказать — Бартоломео Пагано?

Великан обернулся и ответил мне улыбкой. Это был великан, уставший без конца хватать злодеев и выбрасывать их в окно, запихивать демонов обратно в ад. Он поднялся. Мгновение во всей Италии не было более комичного зрелища, чем соседство двух разновеликих людей — известнейшего актера страны и ее известнейшего скульптора. Пагано нагнулся и протянул мне руку. Я видел, что ему нелегко до меня дотянуться.

Мы обменялись парой любезностей, после чего я исчез. В мраморном туалете я репетировал свою речь, стоя перед зеркалом, почти дрожа. Из коридора послышались аплодисменты, заскрипели стулья. Наступал мой черед. Президент академии поприветствовал важных персон, разрядил атмосферу шутками и наконец объявил тему нынешнего собрания, рассказал обо мне, о том, как я выпростался из грязи, в которой был рожден. Я скромно проследовал сквозь толпу, принимая объятия, похлопывания по спине и рукопожатия, и, краснея, вышел на сцену. Не знаю, была ли выбрана вилла Фарнезина, чтобы всех впечатлить до полного оробения, но именно такой эффект она производила. Прием проходил на втором этаже, в Зале перспектив. Фрески-обманки работы Перуцци создавали впечатление, что с обеих боковых лоджий открывается вид на Рим. Эффект достигался изумительный, головокружительный и тем более поразительный, что в этом месте не было ни вида, ни даже лоджии, а только две очень прочные стены. Голова у меня немного кружилась, может быть, я слишком долго репетировал свою речь, учил ее наизусть. Спасибо, дорогие друзья, спасибо. Вы представляете, что значит для меня это звание… Президент вручил мне квадратную коробку из темно-синего бархата, в которой лежала золотая медаль. Я не слышал, что он мне сказал, — передо мной стояла притихшая внимательная толпа. Те же люди, что двадцать лет назад не дали бы мне ни лиры.

— Спасибо, дорогие друзья, спасибо. Вы представляете, что значит это звание для такого, как я, — человека, родившегося страшно далеко от этих плафонов и блеска золота. Скульптура — искусство грубое, материальное, и потому я никогда не думал, что однажды смогу предстать перед вами… Вы сами видите, сложением я совсем не так прекрасен, как кумир моей юности, синьор Бартоломео Пагано, почтивший нас сегодня своим присутствием.

Аплодисменты. Пагано привстал, махнул рукой и благодарно склонил голову.

— Не стану утомлять вас длинными речами. Я хотел бы поблагодарить всех, кто сопровождал меня на трудном пути исканий, — их роднит с прославляемыми здесь видами искусств одна особенность: в момент достижения желанной цели оказывается, что цель по-прежнему впереди и она недостижима. Мы приближаемся к ней на шаг — она на шаг отступает! Мы надеемся, что ее шаг чуть короче нашего, и сохраняем надежду когда-нибудь все же ее догнать. И так получается, что каждое наше произведение лишь набросок, заготовка, приближение к настоящему. Прежде всего, я хотел бы поблагодарить своего отца, который научил меня всему, что я знаю, и моих покровителей, семейство Орсини. От имени Орсини и, конечно, от себя лично я хотел бы закончить словами одного моего друга: Ikh darf ayer medalye af kapores… in ayer tatns tatn arayn! Простите меня за произношение, это на идиш. Буквальный перевод: «Эту медаль надо отдать отцу своего отца». Что на более современном, но менее поэтичном итальянском языке означает: «Возьмите свою медаль и засуньте себе в задницу».

В зале воцарилась изумленная тишина. Шок был так силен, словно Земля сошла с орбиты, — мне так показалось. Затем раздался неописуемый взрыв протестов и свиста. Мацист стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и удивленно смотрел на меня.

— Привет вам от Мимо Виталиани и семейства Орсини, дорогие друзья! — крикнул я, перекрывая гвалт. — Мы никогда больше не будем работать на этот режим убийц!

Меня арестовали еще до того, как я вышел из зала. Краем глаза я увидел, как двое мужчин взяли ошеломленного Стефано и потащили к выходу. Меня не ударили, но в глазах все померкло, наверное, потому что секундой раньше я впервые за долгое время действительно блеснул.

Идея принадлежала Виоле. Я позвонил ей, чтобы принести извинения: она была права все эти годы. Я хотел отказаться от приема в академию, но она прервала мое телефонное самобичевание:

— Хочешь искупить вину, Мимо? Тогда надо действовать.

Из всех великих громких исторических событий — и политических, и военных, включая битвы при Фермопилах, Трафальгаре, Аустерлице или Ватерлоо, великих в зависимости оттого, с какой стороны смотреть, включая призыв восемнадцатого июня 1940 года[20], — призыв Виолы был, пожалуй, самым гениальным, хотя бы потому, что исходил не от воина или трибуна, а от молодой женщины с плохо сросшимися костями. Виола, которая теперь не таясь поглощала каждую попадавшуюся под руку газету, объяснила мне, что, судя по тем взбучкам, которые союзники устроили нам в Африке, они вот-вот высадятся в Италии. И в этот момент лучше не быть фашистом. Она тщетно пыталась объяснить это Стефано.

— Но он маринуется в глупости с самого детства, — пробурчала она. — С возрастом совершенно задубел. Раньше был огурец-молодец. А теперь какой-то корнишон.

Я-то думаю — и вряд ли Виола этого не понимала, — что бедный огурец всю жизнь пытался заполнить зияющую пустоту от смерти старшего брата, на которого возлагались все надежды. Как бы то ни было, а вывод следовал один: надо подтолкнуть Стефано к правильному решению.

Виола попросила меня высказаться от имени Орсини. Так Стефано наверняка арестуют, меня тоже. А Франческо неприкасаем. Старший брат недолго будет томиться в тюрьме — у Франческо длинные руки.

— В твоем случае, Мимо, так не получится. Режим тебя использовал. Ты ел у них с руки. Тебе так легко не отделаться. Я не вправе тебя заставлять.

Солдаты — большие дети, только умирают чаще. В феврале 1943 года началась операция «Хаски» — подготовка к высадке на Сицилию. В июне случилось настоящее вторжение — операция «Лэдброук». Еще немного, и эти ребята будут давать кодовое название походу в туалет. Но всё, абсолютно всё вышло так, как спланировала Виола, и Орсини обязаны своим выживанием именно ей. Сентябрь 1943 года, операция «Бэйтаун». Вся Южная Италия оккупирована, Муссолини свергнут, заключен в тюрьму, а затем освобожден немцами, захватившими страну с севера до самого Рима.

Страна была разделена на три части, и если эти подробности так отпечатались в моей памяти, то просто потому, что в тюрьме, от нечего делать, мы бесконечно их перемалывали. Часть освобожденного юга перешла непосредственно под административное управление союзников, другая часть была передана новому правительству, которое расположилось в Бриндизи, под контролем союзников, опять же с целью подготовки к послевоенному периоду. Север попал под контроль так называемой Республики Сало. Что за название, даже по-французски это слово означает «подонок»! Это была последняя идея Муссолини, поддержанная немцами. Потом все отправились на заслуженный отдых.

Прямо в вечер моего блестящего выступления нас со Стефано поместили в крупнейший следственный изолятор Рима, бывший монастырь Богоматери Царицы Небесной — «Реджина Чели». «Царица небесная» — красивое название для тюрьмы! Немцы поместили Орсини под домашний арест. Франческо сидел в Риме тише воды ниже травы, но незаметно запускал свои длинные руки в шестеренки будущего и подкручивал их в свою пользу. Едва арестовали Стефано, как воспряли соперники Орсини — Гамбале. Словно червяки, перезимовавшие под камнем и выползающие с первыми днями весны. За одну ночь акведук был разломан.

Видя огромные разливы на полях, на рассвете вспыхивающие алым, люди говорили, что это апельсины истекают кровью. Потом земля впитала влагу, обломки акведука поросли травой, насос увяз в зарослях плюща, и на этом все замерло. На большее Гамбале не отважились, тем более что, как и планировала Виола, Стефано, просидев едва ли три месяца, вышел на свободу. Он вернулся в Пьетра-д’Альба, очень вовремя приобретя репутацию ярого антифашиста.

— Поначалу их идея прельстила меня, — говорил он каждому встречному и поперечному. — А потом все эти ужасы… Я не мог молчать! Душа и совесть не позволили. Орсини не могут молчать.

Меня же наказали примерно — я посмел укусить руку, которая меня кормила. Я снова стал французиком, иностранным прихвостнем всех тех, кто всегда хотел уничтожить итальянскую нацию. Мои скульптуры, во всяком случае все, на которые государству удалось наложить лапу, были уничтожены или сняты и потихоньку проданы не знаю куда. Палаццо делле Посте в Палермо уже не украшали мои фашины — они остались только на фотографиях. Две мои мастерские в Риме и Пьетра-д’Альба опустели, потом были разгромлены. На глазах у Витторио, Эммануэле и мамы толпа хулиганов ломала и выбрасывала все из помещения, мочилась на стены и обливала их краской. Перед выступлением в академии я позаботился о том, чтобы выплатить каждому из сотрудников шестимесячное жалованье и надежно спрятать высококачественный мрамор, который я выбрал для «Нового человека», раз уж нового человека у меня больше не случится. Я также вручил Витторио некоторую сумму денег, целиком наличными. Она позволит мне по выходе из тюрьмы скромно прожить несколько лет. Кроме этой суммы через неделю после заключения в тюрьму у меня не осталось ничего. Двадцать лет карьеры сметены, впору пожалеть о своем решении, но я никогда не жалел. Я давно выбрал свой маршрут, и на нем нет дороги назад. Если на пути горящий лес, надо пройти сквозь него.

Тюремный срок был несоразмерен с преступлением — я ведь просто сказал речь, — но мне повезло: в «Реджина Чели» никто меня особо не мучил. Меня оберегал Франческо, уже планировавший следующие ходы. Когда немцы в отместку за теракт казнили более двухсот наших сокамерников в Ардеатинских пещерах[21] меня не включили в списки, составленные начальником полиции Пьетро Карузо. Хотя у Карузо вовсе не было причин щадить меня, даже наоборот. Но позже мне сказали, что кто-то как-то набрал на него компромат, и Карузо понимал, где надо оказать любезность, чтобы документы не обнародовали. Сидя в камере, в четырех стенах, я часто вспоминал Бидзаро. Я парил орлом над дальними дорогами. По какой стране он бродит, ища, где спрятаться, и не находя надежного укрытия? Жизнь подтвердила его правоту. После немецкого вторжения условия в лагерях ужесточились. Ризьера-ди-Сан-Сабба, или Шталаг 333, в Триесте ничем не уступал худшим лагерям Польши. Уничтожение проводилось с использованием выхлопных газов автобусов. Я работал на этих ребят. Я попустительствовал злу. И если потом меня ценили больше, чем тех, кто скулил и оправдывался, то как раз потому, что я не скулил и не оправдывался вообще ни в чем.

За те три года, которые я провел тюрьме, меня несколько раз посещал Панкрацио Пфайффер. Немецкий священник, сальваторианец, прозванный в народе Римским ангелом. У Пфайффера был ершик седых волос и такие же круглые очки, как у Пачелли и Франческо, — они как будто покупали их в одном магазине. Он просто разговаривал со мной, но его голос потом согревал меня целую неделю. Уходя, он каждый раз уносил часть моей вины, пока однажды, проснувшись, я не заметил, что чувство вины исчезло. Остался еще осадок, небольшой осадок на дне стакана, но он больше не застилал мои сны кроваво-красным заревом. Панкрацио добился освобождения нескольких заключенных и спас в те годы много евреев. Пия XII позже обвинили в том, что он недостаточно открыто вставал на защиту евреев, слишком берег нейтралитет Ватикана, но я жил среди этих драм, недалеко от Святого Престола, и утверждаю, что Пачелли действовал активно, но за кулисами, спасая как можно больше жертв. Немногие папы поселили бы еврейских беженцев в собственной спальне в Кастель-Гандольфо. Но сам Пачелли никогда об этом не говорил.

Виола не навестила меня ни разу. Я был благодарен ей за это. Теперь я понял, почему она не пускала меня к себе, когда лежала в больнице. И про те годы я больше ничего не скажу, потому что все тюрьмы одинаковы и их узники тоже — они виновны в одном и том же преступлении: в том, что поверили в несуществующий мир и разозлились, когда поняли, что его нет.

«Пьету» Виталиани перевезли в Сакру во втором полугодии 1951 года, точная дата не известна. Сакру выбрали из соображений изолированности и малого количества посетителей. «С тех пор многое изменилось», — размышляет падре Винченцо. Ее упаковали в три оболочки: наружный металлический контейнер и два деревянных ящика. Несмотря на скандал, а может быть, даже благодаря ему произведение обладало огромной ценностью: это одна из немногих статуй Мимо Виталиани, которая уцелела при его почти сверхъестественной способности наживать неприятности.

Транспортировка изделий из мрамора опасна тем, что скрытые микротрещины при ударе могут разрушить статую. В то время произведения искусства путешествовали мало. И когда их перевозили, нередко случались повреждения. Чтобы найти наилучший способ защиты «Пьеты», было заказано исследование, и американская компания «Куперз» представила прототип материала под названием «пенополистирол». Результаты этого исследования будут повторно использованы для транспортировки другой «Пьеты», работы Микеланджело Буонарроти, которую в 1964 году повезут на Всемирную выставку в Нью-Йорке.

Однажды в 1951 году дверь подземного хода закрылась за творением Виталиани, и на этом его история заканчивается. Последовавшее было лишь серией мер безопасности, которые по ходу распространения слухов о ее присутствии становились все строже. После истории с Ласло Тотом была установлена современная система сигнализации.

Падре Винченцо складывает последние документы, убирает их обратно в сейф и запирает его. Шестерни вращаются бесшумно, управляя цилиндрами и штифтами. Старинный шкаф опять похож на старинный шкаф. Винченцо снова водружает ключ на шею и чуть вздрагивает, обернувшись к окну. Он не заметил, как стемнело. В кабинете стоит ледяная стужа. Когда он просит установить нормальную систему отопления, вечно ссылаются на нехватку средств, и он приходит в раздражение. Вера, конечно, греет, но всему есть предел.

Винченцо выключает свет и спускается обратно по Лестнице мертвых. При такой толщине стен не должно слышаться ни малейшего шума, но всегда что-то поскрипывает, потрескивает, свистит. Может быть, так храпят мертвые. Винченцо продолжает спускаться, легко ориентируясь в лабиринте коридоров, инстинктивно пригибаясь при снижении свода, снова поднимается по лестнице и входит в келью умирающего.

Четыре брата все так же бдят у одра Мимо Виталиани. Здесь и доктор, он кивает Винченцо и приподнимает одно веко скульптора, укрытое копной седых волос. Врач направляет луч на зрачок — тот не реагирует.

— Осталось недолго.

— То же самое вы говорили утром.

Винченцо ответил чуть резче, чем нужно, и жестом просит его извинить. Эти заострившиеся черты, проступающие кости черепа, чуть оскаленный рот, прерывистое дыхание, потрескавшиеся губы, — глядя на них, хочется, чтобы наступил конец. По сути, Мимо Виталиани был ему почти что другом.

Он поворачивается к монахам и говорит им, что заступает на вахту сам. Те протестуют: «Падре, это может продлиться всю ночь, ведь он не сдается», но падре с улыбкой отпускает их. Мимо Виталиани уйдет, когда уйдет. Кто знает, что за мысли бродят под этим крупноватым черепом. Кто знает, бродит ли там вообще что-нибудь.

Падре Винченцо садится у кровати, берет горячую руку скульптора и ждет.

Официально меня освободили в конце апреля 1945 года. Муссолини только что арестовали, приговорили и повесили вверх ногами на миланской бензоколонке, той самой, где годом раньше выставляли на всеобщее обозрение тела пятнадцати расстрелянных фашистами партизан. На самом деле я вышел месяцем позже, столько времени заняли все формальности во взбаламученной стране. Франческо ждал меня возле тюрьмы в черном лимузине. Его сутана была украшена красными пуговицами, на правой руке сверкало золотое кольцо, увенчанное сапфиром. Между двумя бомбардировками он стал кардиналом. Франческо временно устроил меня в служебной квартире в Ватикане. Моя студия выходила на крышу небольшой часовни и в полдень превращалась в жаровню из-за солнца, которое отражалось от оцинкованного железа. После тюремной камеры студия казалась огромной. Я потерял пятнадцать килограммов. Насмешники поговаривали, что тюрьма хотя бы сделала меня стройным.

Несмотря на окончание войны, напряженность в стране оставалась высокой. Антифашистская чистка шла вовсю, пособников режима выслеживали, чинили им скорую расправу. Умеренные антифашисты опасались, как бы эта неназванная гражданская война не превратилась в коммунистическую революцию. Чтобы исправить ситуацию, решили снова дать людям право голоса. Свободных выборов не было с 1921 года, и новые назначили на второе июня 1946 года. Наконец-то бразды правления страной окажутся в руках законодательной ассамблеи. В ходе того же голосования итальянцам предложат выбрать между монархией и республикой. Я наблюдал за всей этой ажитацией равнодушно, щурясь от ослепительного цинкового солнца. Теперь, когда диктатура пала, я мог завязать с политикой раз и навсегда. По крайней мере, я так думал.

Многие месяцы я жил отшельником. Все казалось слишком большим и слишком шумным. Но потихоньку бывшие друзья стали вытаскивать меня на свет. «Если ты собираешься и дальше так жить, нечего было покидать тюрьму», — сказала моя сербская княжна, которая теперь трансформировалась в военного фотографа. Потерять вкус к свободе еще хуже, чем утратить ее саму. Княжна волоком тащила меня на нужные приемы. И хотя они меня больше не забавляли, привычка вернулась с легким запахом рождающегося дня, когда светает, а город еще спит. Я убедился и в том, что моя звезда, которую я считал погасшей, сверкала ярче, чем когда-либо. Я стал олицетворением антифашизма. По мне сверяли политические взгляды. И главное, спрашивали, не осталось ли свободного места в моей книге заказов. Я врал, делал вид, что все заполнено. Мне расхотелось ваять.

Восстановив силы, я вернулся в Пьетра-д’Альба с намерением никогда больше не покидать деревню. Я прибыл туда в марте 1946 года, с той же окружностью талии, что и тридцать лет назад, только поседевший. Как и при каждом моем возвращении, Витторио встречал меня перед домом, на усыпанном гравием дворе. В свои сорок пять он выглядел неплохо и так и не набрал вес, потерянный после ухода Анны. Хотя при этом он почти совсем облысел, что ему даже шло. Мать в свои семьдесят три года держалась бодро, хотя как будто стала быстрее выдыхаться. Мы мало говорили.

Мастерская заботами моего друга была полностью отремонтирована. От погрома не осталось ни малейшего следа. Стекла вставлены, стены очищены, надписи «большевик», «дружок евреев» скрыла свежая побелка.

Дорога меня утомила. Надо бы навестить Орсини, поприветствовать Эммануэле, мать близнецов, дона Ансельмо — все подождет. Я мечтал лишь о кровати. Но новость о моем возвращении, должно быть, опередила меня или распространилась со скоростью лесного пожара. Потому что в тот вечер, когда я, как всегда, чуть ли не весь высунулся из окна, чтобы закрыть ставни своими коротенькими ручками, я увидел красный огонек на вилле Орсини. Теплый ласковый свет, которого я не видел двадцать лет и на который не откликнулся, когда его зажигали в последний раз.

В тюрьме я научился разговаривать сам с собой и тут же прошептал:

— Иду.

В дупле лежал клочок бумаги с единственной строчкой: «Я тебя жду».

Я снова шагал по тропинке к кладбищу, но чуть менее проворно, чем раньше. Хотя я и ходил по камере, как мог боролся с неподвижностью и следовал советам тюремных товарищей, мне потребовалось много месяцев, чтобы вернуть былую гибкость или то, что от нее осталось в сорок два года.

По привычке — я помню, это слово, «привычка», мелькнуло у меня в голове, хотя я не ходил этим маршрутом много лет, — я прибыл первым. Вечер был теплый, приближалась весна. Стояла ночь тайных радостей, шалостей и огня, который потом угаснет. Она появилась пятью минутами позже. Меня охватило какое-то неописуемое чувство. Из леса вышла не та девушка, чьи пернатые мечты разбились у подножия елей. И не образцовая супруга avvocato Кампаны. И тем более не идеальная младшая маркиза Орсини.

Это была она. Виола. Я видел это по ее походке, по чуть заметной улыбке в уголках рта, которая означала, что она опять знает что-то такое, чего не знаю я, по живым пальцам, готовым осуждающе ткнуть в кого-то или радостно указать в будущее. Она подошла и положила мне на щеку свою одетую в перчатку руку. Я долго смотрел на Виолу. Несколько белых нитей, вплетенных в черную копну волос. Морщинки в уголках глаз, которые я раньше не видел. Скулы выступали чуть сильнее, контур подбородка — четче. Мы сдерживали первые слова, не зная, будут ли они банальны или потрясающи, чтобы подольше насладиться их вкусом. Ее рука скользнула вниз к моей ладони и потянула меня к кладбищу. Я знал, куда именно мы идем. Не говоря ни слова, мы вытянулись на могиле Томмазо Бальди, и, ей-богу, я услышал довольный вздох маленького флейтиста.

— Я познакомился с Бартоломео Пагано, — сказал я.

— И какой он?

— Огромный.

Млечный Путь лениво тек у нас над головами. Когда ты взрослеешь, все кажется меньше, кроме кладбищ. Западная его часть, когда-то заброшенная, теперь пестрела новыми могилами. Кипарисы выросли и напоминали, в нашем перевернутом мире, огромные зеленые морковки, посаженные на звездном поле.

— У меня всегда были проблемы со временем, — прошептала Виола.

— Чем тебе не угодило время? Ты по-прежнему привлекательна.

Виола не думала меня благодарить. Она с удовольствием принимала комплименты, но не старалась выглядеть красивой. И все же она была красива или, вернее, казалась красивой женщиной. Тот же старый фокус с превращением в медведицу — направить взгляд смотрящего туда, куда нужно иллюзионисту. Я долго смотрел на животное и не заметил, что на нем другое платье. Тот, кто смотрел на Виолу, замечал только ее глаза и забывал про удлиненное лицо, которое досталось ей от отца, и тонковатые губы и думал только: «Она прекрасна!»

— Вчера, — помолчав, продолжила она, — я обнимала красивого мужчину в военной форме, своего брата Вирджилио, который уходил на войну. От него пахло амброй и мылом. А сегодня ночью мой брат — скелет в военном мундире, от которого пахнет тленом. Вчера было двадцать пять лет назад. Время не везде течет с одинаковой скоростью. Эйнштейн прав.

— Напиши ему, он будет счастлив.

— Думаешь? — спросила Виола самым серьезным тоном.

Я не удержался от смеха, и она минуту дулась. Наконец она встала, отряхивая платье от приставших веток и сухих лепестков.

— Придешь к нам завтра на ужин?

— Ну уж нет, — буркнул я. — Что там еще должно случиться?

— Ничего не случится, Мимо. Будет просто ужин.

— С тобой никогда не бывает просто ужина.

— Не смеши. Ты проводишь меня назад на виллу? Дороги сейчас не вполне безопасны.

По дороге Виола сообщила мне о последних событиях. Она не преувеличивала, дороги были небезопасны, и скажи она мне это раньше, я бы вел себя осмотрительней. Под покровом ночи орудовали разные голодранцы, самопровозглашенные партизаны, которые устраивали облавы на фашистов. На самом деле большинство были просто бандитами, которые пользовались периодом междувластия для грабежей и вымогательств. Ходили слухи, что Гамбале снюхались с кем-то из этого сброда. И не стыдились иногда срубить или спалить несколько деревьев в поместье Орсини, а потом все свалить на бандитов. Но и Стефано во главе отряда драчунов тоже любил шататься по долине Гамбале и без зазрения совести мог поколотить кого-нибудь из их семьи. А потом оправдывался, что его люди совершенно случайно приняли Гамбале за бандита, просто ошиблись.

Даже ночью я видел, что после разрушения акведука поля утратили былое великолепие. Они были ухожены, прополоты и далеки от того заброшенного состояния, которое последовало за чередой засушливых 1920-х годов. Но урожаи падали. Виола предсказывала снижение цен на апельсины. Если она окажется права, это не предвещает ничего хорошего, — а она всегда оказывалась права.

Когда пришла пора расставаться, Виола повернулась ко мне:

— Sit felix profitus, optime Leo, nam totos tres anni te non vidi. Спокойной ночи, Мимо. Мне нравится твой вид, когда ты не понимаешь, что я сказала.

Она пошла к вилле, накинув на плечи шаль, — трогательная тонкая тень, ковыляющая сквозь январскую ночь.

— Виола!

— Да?

— «Это счастливая встреча, дорогой Лев, ведь я не видела тебя целых три года». Ты заставила меня прочитать эту книгу Эразма, где беседуют лев и медведь. Ты тогда вздумала учить меня латыни.

Виола удивленно смотрела на меня.

— Господи, я и не помню…

Она засмеялась прежним смехом, взлетавшим прямо к луне, а потом скрылась в потерне. Тайно радуясь тому, что она стареет, становится прочнее, седеет и начинает наконец что-то забывать.

Утром, спустившись на кухню, я столкнулся нос к носу с молодым человеком, лет двадцати, бородатым и сложенным как Геркулес. Он благожелательно посмотрел на меня и, увидев мое недоумение, засмеялся.

— Дядя Мимо, это же я, Зозо!

Я не видел сына Витторио и Анны всего пять или шесть лет, но превращение из ребенка в мужчину было разительным. Значит, и со мной случилось то же самое. Вот почему я так испугался, найдя у себя седой волос. Старение подползало тихо, коварно нашептывало, что ничего страшного и не происходит, а потом раз — и слишком поздно, ничего поделать нельзя.

Зозо теперь помогал отцу в мастерской. Он вернулся ночью из Генуи, куда ездил навещать Анну, на которую очень походил. Те же круглые щеки и жизнерадостность, хотя у матери с годами ее поубавилось.

Я повидал всех и под конец навестил отца Ансельмо. Он был еще довольно крепок в свои семьдесят, но куда делся громогласный, даже грозный пастырь, который встретил меня по приезде? Теперь его кожу усеивали коричневые пятна, руки дрожали. Я и глазом не успел мигнуть, а все постарели.

— Я как эта бедная церковь, — сказал он, глядя на купол с облупившимися фресками. — Пытаюсь устоять на ветру.

Вечером я пришел в дом Орсини. За столом собрались лишь маркиз с маркизой, Стефано, Виола и я. Маркиз был единственный из нас, кто не изменился — с тех пор, как навсегда уселся в кресло и произнес свои последние внятные слова: «Он едет, едет». Его характерные черты, длинное лицо, всегда увенчанное зачесанными назад волосами, выдержали череду лет. Только глаз опустел и редко загорался снова. Мы говорили о политике, о праве голоса, предоставленном женщинам: «Ну и куда дальше? — хмыкнул Стефано. — Скоро и кобылы станут голосовать!» — а также о том, что на предстоящих выборах выдвинулся кандидатом один из сыновей Гамбале. Маркиза сделала сыну выговор, проявив неожиданную прогрессивность взглядов. Себя она с трудом представляет в качестве избирательницы, потому что, как и большинство женщин, вовсе не разбирается в политике, но что плохого, если некоторые особенно образованные женщины получат такую возможность. В конце концов, они не глупее мужчин.

— Особенно таких, как ты, — добавила Виола, широко улыбаясь.

Стефано что-то буркнул себе под нос и запил досаду бокалом вина. Потом немножко попроклинали семейство Гамбале, вечную препону для садоводства. Я действительно и совершенно искренне верил, что ужин пойдет нормально, что моя жизнь наконец-то войдет в спокойное русло. Но это если забыть, что застолье у Орсини, да и повсюду в Италии, от сицилийских палаццо до генуэзских лачуг, — не просто встреча за едой, а гораздо больше. Это сцена, где может разыграться и драма, и клоунада. И чем серьезнее тема, тем смешнее она иногда оборачивается.

Перед самым десертом Виола объявила:

— Я выставляю свою кандидатуру на выборы. Если меня изберут, я буду вашим представителем в законодательном собрании.

Стефано поперхнулся наливкой, которой он запивал вторую порцию торта сакрипантина, закашлялся, покраснел и стал бить себя кулаком в грудь.

— Это шутка?

— Согласно Законодательному декрету номер семьдесят четыре, нет. Я имею право баллотироваться, что и сделаю.

Разразился эпический скандал. Маркиза, сбившись с пути прогресса, кричала, что дочь потеряла голову. Благородство крови несовместимо с низостью, хуже того, пошлостью выборной процедуры. Стефано задыхался от возмущения: как женщина, особенно его сестра, может претендовать на такой пост?

— У тебя нет политического опыта, черт побери! — воскликнул он. — Это ни в какие ворота не лезет!

— Сколько тебе лет? — спокойно спросила Виола.

— Что? Сорок восемь. При чем тут мой возраст?

— За сорок восемь лет ты пережил две войны, обе были развязаны и велись нашей политической элитой. Так что если это, по-твоему, полезный опыт, то уж извини, я хочу действовать по-другому.

Снова поднялся крик. Маркиза громко возмущалась, Стефано тоже. Виола посреди этого шума сидела невозмутимо, с легкой улыбкой и безмятежным лицом Марии кисти Фра Анджелико. Никакая буря отныне не могла изменить ход ее судьбы. И она пригласила меня тем вечером, чтобы я это понял.

Назавтра мы были уже в дороге. Последние три года жизни я провел как в замедленной съемке. Внезапно стены рухнули, и все понеслось так быстро, что от ветра щипало глаза. Стефано накануне немного успокоился, когда я вставил, что кандидатура его сестры вызовет раздражение у Гамбале, до сих пор не имевших конкурентов. Он подытожил: «В любом случае, она перебесится и все пройдет» — и вышел курить на балкон.

Зозо, сын Витторио, стал нашим водителем. Мы объездили всю округу, стучались во все двери. Признаюсь, что, когда Виола объявила свое решение, я грешил тем же скептицизмом, что и Стефано. Но хотя бы в сильно смягченной версии, поскольку знал, что его сестра способна на все. Я поддержал ее из дружеских побуждений, вспомнив, что для полета желания одного человека недостаточно.

Месяц спустя я был уверен в ее победе. Виола, никогда не занимавшаяся политикой, преподала стране урок. Исконные жители окрестных деревень не верили своим ушам. Кто-то говорил с ними — о них самих и об их детях. И что еще удивительней — о будущем, этой загадочной привилегии богачей. О возможности не просто выживать от колыбели до могилы, а получить образование в большом городе. Путешествовать. Сначала в приоткрытые двери высовывались настороженные лица, потом нас не хотели отпускать. Сын Гамбале, чья предвыборная кампания состояла в том, чтобы утром проснуться и почесать себе яйца, занервничал. Он не имел ни малейших политических амбиций и баллотировался только потому, что попросили солидные люди — в регионе не хватало кандидатов. Но у него была своя гордость, и она взыграла, когда он понял, что рискует эти выборы проиграть. Набеги так называемых партизан стали еще более жестокими. Ехавшую через нас в Ломбардию супружескую пару ограбили, досталось и женщине. На место даже выезжала полиция — и пришла к выводу, что виновных не найти.

Зачастую в конце дня нам с Виолой хватало сил только обменяться взглядами. Мы думали, что наша жизнь остановилась в тот ноябрьский вечер 1920 года, когда она прыгнула с крыши. Но мечты Виолы, как и их хозяйка, были живучи.

— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль. Разве сложно запомнить? — вспылила Виола. — Здесь дует всего пять ветров.

— Трамонтана, сирокко, либеччо… понан и мистраль.

— Повтори.

— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

Я имел несчастье сказать: «Вот это ветер!» Виола в раздражении шлепнула меня по плечу.

— У каждого слова свой смысл, Мимо. Назвать — значит понять. «Вот это ветер» — бессмысленная фраза. Ветер, который все сметает? Ветер, который разносит семена? Ветер, который заморозит посадки или согреет их? И что я за депутат, если слова для меня не имеют значения? Тогда я ничем не лучше других.

— Ладно, ладно, я понял.

— Тогда повтори.

— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

Я охотно потакал прихотям Виолы, хотя бы для того, чтобы скоротать время в пути. Зозо в тот день вез нас в деревню в соседней долине, на территории Гамбале. Утром к Виоле приходил мужчина. Сначала молча переминался, мял шляпу в руках. И только после получаса уговоров и рюмки граппы решился заговорить. Он пришел, потому что все говорят, что ее выберут и она станет представлять регион там, в Риме. Так вот еще говорят, что есть проект проложить автостраду, и прямо по его полям, а он против. Через час мы уже ехали в его деревню.

Виола устроилась на центральной площади, а старик тем временем сгонял своих соседей с проворством пастушьей собаки. Она заверила их в своей поддержке, пообещала, что дорога обогнет их долину, и задержалась, чтобы пожать протянутые руки. На обратном пути мы останавливались в каждой деревне, в том числе и в вотчине Гамбале. Ситуация обострилась, когда присутствовавший на дискуссии парень злобно выкрикнул, опираясь на вилы:

— Шоссе — это прогресс! Ты против прогресса, что ли?

Виола усмирила поднявшийся гвалт одним движением руки.

— Шоссе — это противоположность прогресса. Да, все пойдет быстрее. Но все пойдет быстрее не туда. Деревни в этой долине превратятся в каменные кубики у подножия эстакады. В них никто не будет останавливаться.

Довод попал в цель, и вилы ушли, недовольно ворча. Ложась в тот вечер спать, я завел привычку, которой придерживаюсь и до сих пор, возможно из суеверия, — стал повторять перед тем, как закрыть глаза и погрузиться в забвение: трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

— Эммануэле убили! Убили Эммануэле!

Был полдень. Мы возвращались из Генуи, где официально зарегистрировали кандидатуру Виолы. Одна эта поездка дала ей десять новых идей, в том числе идею расширить дорогу в нескольких стратегических точках и наладить ежедневное сообщение между Генуей, Савоной и Пьетра-д’Альба. Пока что любому, кто ехал к нам, приходилось договариваться со счастливым владельцем машины, а потом нередко час тащиться шагом за какой-нибудь тележкой с ослом.

— Убили Эммануэле! Эммануэле убили!

Перед самым въездом в деревню нам навстречу на полной скорости пронеслась машина. На заднем сиденье теснилось несколько человек, и у них на коленях лежало что-то вроде человеческой фигуры. Едва мы въехали на площадь, как чуть не сбили мать близнецов, она прямо бросилась под колеса автомобиля. Растрепанная, ничего не понимающая, она выглядела как безумная.

Она обежала машину и забарабанила кулаками в стекло:

— Они убили Эммануэле! Они убили моего сына!

У нас в Пьетра-д’Альба был свой, уникальный сорт поздних трюфелей, маленьких и плотных, настолько пахучих, что люди говорили, что их можно найти и без собаки. Один местный крестьянин искал трюфели возле Дуба висельников и вдруг услышал крики. Когда все стихло, он выглянул из леса. Под самой большой веткой дуба раскачивался Эммануэле в своей гусарской форме. Табличка у него на шее гласила: «Фашис», без буквы «т». Его повесили самопровозглашенные партизаны: увидели мундир и не стали разбираться, схватили и учинили самосуд. Эммануэле наверняка пытался оправдаться и что-то гундосил испуганно и нечленораздельно, но не сумел объяснить стихийному трибуналу, что его мундиру более ста лет и что его нельзя вешать, пока он не закончит объезд и не доставит всю почту.

— Они убили моего сына! Они убили моего сына!

Но Эммануэле был не просто Эммануэле. Эммануэле был идеей. Живое недоразумение, аномалия — вроде меня. Или, возможно, знак какой-то еще не наступившей нормальности, глашатай мира, в котором такие люди, как он, получат право голоса и не будут никого раздражать, разве что удивлять своим детским энтузиазмом. Но идею, как известно, убить невозможно. И Эммануэле тоже недоубили.

Возможно, оттого, что питавшая его пуповина придушила Эммануэле в родах и он научился довольствоваться несколькими атомами кислорода, а может, потому что грибник нашел его почти сразу после казни и вытащил из петли, Эммануэле выжил. Через неделю он вернулся из генуэзской больницы, по-прежнему улыбаясь. Выглядел он чуть более обалдевшим, чем всегда, но был вполне узнаваем. Один Витторио отметил в нем перемену — теперь и он понимал брата с трудом.

Полицию даже не стали вызывать. На этот раз жители деревни вооружились сами, десять дней подряд прочесывали лес и наконец на закате наткнулись на четверку оборванцев — но оборванцев вооруженных, — которые утверждали, что просто идут мимо, им надо добраться куда-то в другое место. Нет, они ни о каком таком трагическом происшествии не слышали, а узнав, даже с сочувственным видом перекрестились. Вот только на одном из них красовалась роскошная медаль ордена Железного венца, которую Эммануэле любил носить со своим гусарским доломаном. Мужчина заявил, что нашел ее на земле, на тропе. На горе раздались выстрелы. Жители деревни вернулись с медалью, не сказав ни слова. На награде был выгравирован девиз: «Господь даровал — да не отберет рука человеческая».

Эммануэле заплакал, обретя свою медаль. Теперь его огорчало лишь то, что почтовая сумка так и осталась ненайденной. Напавшие бросили ее в лесу, когда поняли, что там нет ничего ценного.

В первое воскресенье после возвращения медали на кафедру поднялся дон Ансельмо. Он скорбел о насилии, захлестнувшем мир, и даже дотянувшемся до Пьетра-д’Альба. Он клеймил тех, кто вершит самосуд вдали от взора людского и Господнего. Послышались протестующие голоса, другие зашикали на протестующих, а священник продолжал говорить, только громче, чтобы заглушить гомон. Тут встала Виола, и воцарилась тишина. Она верила в Бога не больше, чем прежде, но сопровождала на мессу родителей — везла отца.

— Дон Ансельмо прав, — твердо выговорила она. — Если эти люди невиновны, то совершено преступление.

— Даже если они ничего не сделали Эммануэле, у них все равно совесть нечиста! — крикнул кто-то под аплодисменты.

Со своей кафедры дон Ансельмо пытался восстановить порядок. Виола рассказала мне об этой сцене позже, потому что меня там не было.

— Если они виновны, — возразила она, — у нас есть институты, чтобы их наказать. Ветхозаветное время кончилось две тысячи лет назад. И уже год, как кончилась диктатура.

Кое-кто в раскаянии опустил голову, но споры разгорелись с новой силой. Дон Ансельмо чуть растерялся: ситуация выходила из-под контроля, и его самого слегка уязвило сопоставление диктатуры и Ветхого Завета. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Треск разнесся по всей церкви и заставил собравшихся умолкнуть. Я поднял глаза и сразу заметил, что купол Сан-Пьетро-делле-Лакриме расколот и один камень едва держится. Он упал прямо в центр трансепта и разбил ту самую Пьету, на которую я так долго смотрел. Когда ступор прошел, все с криками бросились вон. К счастью, от падения камня никто не пострадал.

Дон Ансельмо в секунду помолодел. Он вылетел из церкви, скаля зубы и потрясая кулаком, весь в пыли. С пылом Савонаролы, распекающего Флоренцию за разврат, он объявил остолбенелой деревне, что это Бог послал им знак — знак своего гнева. Устав от войн и людских преступлений, Господь явился и поразил собственную обитель. Настало время покаяться и искупить вину. На этот раз никто не осмелился ему возразить.

Дон Ансельмо моргнул, встряхнулся, словно очнувшись от транса, и с легким удивлением посмотрел на толпу: впервые за пятьдесят лет священства люди слушали его по-настоящему.

Никто не знал, как распространились новости, но две мировые войны, убившие несколько миллионов человек, попутно уничтожили остатки неспешности. На следующий день явились журналисты из Генуи. Через два дня — из Милана, затем из Рима. Вместе со всеми прибыл и Франческо. Ватикан на мгновение задумался, не стоит ли запустить расследование на предмет чуда, а затем обнаружил запросы, которые дон Ансельмо им направлял (а они отклоняли) о дополнительных средствах на работы по укреплению храма после небольшого проседания грунта в его окрестностях. Чудо оказалось чисто геологического происхождения, что не исключало варианта увидеть в нем перст указующий. И указующий на то, что громкая медийная акция сразу по выходе из войны — совсем не плохая идея. Кто-то кому-то позвонил по телефону, и в банке Ватикана — Istituto per le Opere di Religione — открылась целевая линия финансирования с названием «Сан-Пьетро-делле-Лакриме».

Через три дня после происшествия кардинал Франческо Орсини собрал журналистов под куполом, перерезанным трещиной шириной в почти сантиметр. Бедная Пьета погибла.

— Дорогие друзья, я обращаюсь к вам как человек, как священник и как уроженец Пьетра-д’Альба. Господь подал нам знак. Но Господь не грозит нам. Господь не карает. Здесь Он посылает нам просьбу о примирении. Поэтому я объявляю вам, что по представлению Его Святейшества Папы Пия Двенадцатого Ватикан возьмет на себя ремонт купола и все необходимые работы по укреплению храма. Я также сообщаю вам, что мы попросили скульптора, который так много сделал для нашей семьи и для нашей страны, который боролся с фашистской тиранией даже ценой собственной свободы, — мы попросили Микеланджело Виталиани взяться за создание новой Пьеты для нашей церкви.

Я стоял в толпе вместе со всеми и не смог скрыть изумления. Виола придавила мне ногу и махнула рукой, чтобы я молчал. Вокруг толпились люди, все поздравляли меня. Франческо, естественно, ни о чем меня заранее не спросил, и я ни на что не соглашался, но эти детали мало что значили для жителей деревни, жаждущих примирения. Мне удалось уклониться от журналистов, но они ловко вывернулись и напечатали, что я уже в разгаре творческого процесса и меня нельзя беспокоить. Через час я ворвался в ризницу, где меня ждали Виола, братья Орсини и дон Ансельмо. С площади доносились крики радости, кто-то палил холостыми в воздух.

«Примирение!» — только это слово было на устах у жителей деревни. «Примирение!» Все обнимались. После всего пережитого трудно было винить людей за это, что не помешало мне накинуться на Франческо.

— Ты мог бы спросить мое мнение, не считаешь?

— Извини. Я думал, ты будешь рад способствовать возрождению этой церкви.

— На которую вы годами не обращали внимания, потому что она не служила твоим амбициям?

— Да ладно, Мимо, гнев застит тебе глаза. Или усталость. Я не могу понять, почему ситуация тебя так гневит?

— Я злюсь, потому что я не цирковая обезьяна. Я не работаю по приказу.

— По-моему, в последние годы ты сделал довольно много работ на заказ, раз уж речь идет об уязвленной гордости.

Дон Ансельмо положил руки нам на плечи. И мы оба, кардинал Франческо и скульптор Мимо, опустили глаза, как двое провинившихся детей.

— Будет вам, братья мои, мы все стремимся к одному и тому же. Давайте забудем, кто что сделал и не сделал. Примириться — значит забыть прошлое и обратиться к будущему. Мимо, ты же так критиковал эту Пьету, когда был маленьким, помнишь? Говорил, что у нее слишком длинные руки или что-то в этом роде. Кто, как не ты, выросший в этой деревне, талантливейший художник, подарит нам новую Пьету?

— Ты хорошо заработаешь, — добавил Стефано, приподняв бровь. — У них в Istituto денег куры не клюют.

— Я уверен, Мимо сделает это не ради денег, — продолжил Франческо. — Хотя верно и то, что оплата будет соразмерна таланту.

— Думаю, я достаточно помогал Орсини. Мы в расчете. Оставьте меня в покое. — Я направился к выходу.

— Мимо. — Виола сделала шаг вперед и повернулась к священнику: — Дон Ансельмо, вы не могли бы дать нам несколько минут?

— Конечно.

Священник покинул собственную ризницу, оставив меня на растерзание братьев Орсини и их сестры. Виола посмотрела на братьев.

— Не изображайте невинных овечек и меценатов. Вас волнует только слава семьи. Возможно, тебя, Франческо, заботит и слава твоего покровителя, Пия Двенадцатого. Ты прав, Мимо, мои братья прежде всего думают о себе. Но я тоже прошу тебя принять этот заказ. Если я хочу что-то изменить, меня должны избрать. Люди знают, что мы близки. Приняв это предложение, ты поможешь и мне. Впервые за всю мою жизнь то, что полезно для Орсини, принесет пользу и мне.

Двух братьев не оскорбил их собственный портрет, который нарисовала Виола. Стефано ее доводы просто удивили. Франческо, который прекрасно знал, что она соображает не хуже него, был удовлетворен тем, что игра выиграна, поскольку я ни в чем не могу отказать Виоле.

— Очень хорошо, — ответил я. — Я сделаю вам Пьету.

— Тебе понадобится камень, — пробормотал Франческо, — настоящий камень. Мы можем съездить в…

— Камень у меня уже есть.

Они ушли, чуть ли не подпрыгивая от радости. Стефано вернулся домой, Франческо в Рим, Виола нырнула в толпу, еще стоявшую на паперти. Дон Ансельмо вернулся через несколько минут — я сидел на деревянном сундуке, обхватив голову руками.

— Монсеньор Орсини сообщил мне новость. Спасибо, Мимо. — Затем он нахмурился: — Ты как будто не в своей тарелке.

— Все хорошо, дон Ансельмо, все очень хорошо. — Как я мог ему признаться, что ослеп?

Я прибыл во Флоренцию через два дня, поездом в 17:56. Почти в тот же час, как когда-то, обманутый дядей. Стояла уже не зима, а весна, и ощущения при выходе из поезда были совсем другие. Флоренция улыбалась и как будто робко старалась понравиться. Стеснялась — и заманивала в лабиринт своих улиц чуть заметными знаками: закатным лучом, приоткрытой дверью. Рим был мне другом. Флоренция — любовью. Не случайно французские слова fille и ville, «девушка» и «город», разнятся лишь одной буквой.

Метти встретил меня на вокзале. Мы проделали тот же путь, что и раньше, опять пешком, почти молча. Он потянул за брезент в углу мастерской и раскрыл сохраненный им блок каррарского мрамора, того самого, что предназначался для создания «Нового человека». Он согласился спрятать его у себя перед самым моим выступлением в академии.

Я положил руку на глыбу. Камень говорил со мной. Он был удивительно прекрасен и плотен. Чутье подсказывало мне, что он идеален, что никакая скрытая трещина не испортит работу скульптора. Но этим скульптором буду не я. Потому что, сколько бы я ни смотрел на него, я ничего не мог в нем разглядеть. Вернее, я видел только прошлое, десятки статуй, которые уже изваял.

— Ты ослеп, да? — тихо сказал у меня за спиной Метти.

Я не обернулся и не убрал руку с глыбы.

— Да.

— То же случилось со мной, когда я вернулся с войны. Я мог бы как-то работать одной рукой, найти способ, как-то подстроиться. Но я перестал видеть. Просто каменные глыбы, внутри которых пустота.

— Я уже десять лет не вижу ничего, кроме пустых каменных глыб. Интересно, что ваять это не мешает.

— Но ты не возьмешься за эту работу.

— Нет. Хватит с меня вранья.

— Ты вообще больше не будешь ваять, да?

Наконец я обернулся. И выкинул слово, которое напугало меня меньше, чем я думал:

— Нет.

— Как же ты выпутаешься? В газетах статую уже именуют «Пьетой Орсини».

— Неофициально попрошу Якопо выполнить заказ.

— Якопо?

— Моего бывшего помощника. Он сейчас работает в Турине, но согласится. Когда он закончит статую, то есть примерно через год, всем будет абсолютно безразлично, кто ее автор. Он может работать у вас?

— Никаких проблем.

Левой рукой я взял его руку и пожал:

— Спасибо. До встречи, мастер.

— До встречи, Мимо.

Я провел неделю во Флоренции, откуда позвонил Франческо и сообщил, что начал обтеску блока. Если бы он послал кого-нибудь проверить, а он вполне мог так поступить, отчет подтвердил бы мои слова. На самом деле мои помощники в Риме обтесали блок еще раньше, когда я его приобрел. Углы были сглажены, и задана общая форма — треугольная. Она идеально подошла бы для Пьеты.

Прежде чем сесть на поезд обратно в деревню, я заехал на ярмарочный пустырь. Это был уже не пустырь, а стройплощадка, где возводилось восьмиэтажное здание — бетонный параллелепипед, глядевший на меня недобрыми глазками узеньких окон.

До выборов оставался месяц. Скорая расправа жителей деревни имела хотя бы одно положительное последствие: бандитские набеги прекратились, и дороги снова стали безопасны. Видимо, они все же наказали настоящих виновников. Или жестокость, столь неожиданная для этих покорно-пассивных мест и даже для тех, кто ее свершил, отпугнула остальных.

Виола воспользовалась возможностью и колесила по дорогам, посещая самые отдаленные уголки своего избирательного округа. С приближением лета дни становились длиннее, хотелось отдыха и ласки. Потом эти осененные Гесперидами ночи разродятся целым сонмом ребятишек.

О своей слепоте я не сказал Виоле ни слова. Я уверял ее, что начну ваять после выборов. Хотел объяснить все потом — знал, что она поймет. Нас звала дорога, бесконечная и радостная. Мы часто засыпали, привалившись друг к другу на заднем сиденье машины, оставляя Зозо в качестве часового. Уезжали рано утром и возвращались поздно вечером. И потому не заметили, как за одну майскую неделю апельсины и лимоны припудрились пылью с равнины. Эту пыль принес не ветер — трамонтана, сирокко, либеччо, понан или мистраль, — а «Фиат-2800», несколько раз приезжавший на виллу Орсини и покидавший ее.

С тех пор, как треснул купол Сан-Пьетро-делле-Лакриме, маркиз уже не был прежним. Каждый раз, когда его привозили к воскресной мессе, он ерзал на стуле, выл, протягивая единственную активную руку к поврежденной фреске, как раз между адом и раем. Что он там видел? Предстоявшую ему дорогу? Годы собственной юности, когда он столько раз разглядывал этот купол и росписи в нетронутой целостности, дремал под ними во время бесконечных месс, брал в жены маркизу, крестил детей, отпевал старшего? И вот теперь этот купол и фреска перечеркнуты уродливым черным зигзагом. Ремонтные работы начались. Эксперты твердо заверяли: все восстановят в практически первозданном виде. Центр трансепта занимали строительные леса, и службы временно проводились в боковой часовне, не способной вместить всех желающих. После двух церковных празднеств, испорченных выкриками и стонами маркиза, решили больше в церковь его не возить. Дон Ансельмо еженедельно ходил причащать его на виллу Орсини.

За две недели до выборов настроение Виолы резко упало. Я не раз был свидетелем ее уходов на дно и не беспокоился. Она делала вид, что все в порядке, но пока мы ехали, ее взгляд блуждал по окрестностям. Ей больше не хотелось говорить. Зато с теми, кого она называла своими будущими подопечными, напротив, она снова становилась самой собой, радостной и внимательной. Она пожимала человеку руку — и получала голос. Затем на обратном пути снова впадала в меланхолию. Однажды утром я зашел за ней и увидел, что она опирается на трость. Я сказал, что забыл в доме какую-то мелочь, нашел Стефано и поделился с ним своими тревогами. Он пожал плечами:

— Наверное, дни такие, у женщин бывает раз в месяц, ну ты понимаешь, о чем я.

Дата выборов приближалась, и теперь нередко мы получали то яйца, брошенные в лобовое стекло, то, что еще досадней, проколотое колесо. Зозо оказался ценнейшим помощником и неизменно возвращал нас на правильную стезю. Пьетра-д’Альба застыла в ожидании, все затаили дух. По обочинам дороги, в полях замедлился темп работ. Крестьяне, опираясь на вилы, задумчиво провожали нас взглядом. Возможно, задавались вопросом, предпочитают ли они короля — прежнего, Витторио-Эммануэле, уже сменил его сын Умберто — или республику: выбор между ними надо было сделать в тот же день.

По возвращении в мастерскую я узнал, что Витторио уезжает на две недели в Геную и вернется только ко дню голосования, а потом снова поедет туда. Они с Анной, постоянно видя друг друга при передаче детей, которые уже не были детьми, взяли привычку подолгу гулять вместе и беседовать. Когда приходило время расставаться, всегда возникал момент небольшого смущения, какое-то непроизнесенное «а может» витало в воздухе. Витторио намеревался воспользоваться этим пребыванием, чтобы выгулять немного мою мать и свою собственную, которые очень подружились, вывезти их из Пьетра-д’Альба. Полупризнанной целью было, если получится, вернуть Анну. Эммануэле напросился участвовать в этой сентиментальной туристической эпопее. Он боялся оставаться один, почти каждую ночь ему снилось, что банда безликих мужчин пытается его повесить. Один парнишка из деревенских взялся развозить почту, пока он не вернется. Моя мать расчувствовалась, уезжая, и снова пролила несколько аметистовых слез, как в 1916 году, когда сажала меня на поезд. Мне пришлось напомнить ей, что она уезжает всего на две недели и будет в часе езды отсюда, но в Италии в каждой поездке есть потенциал легендарного странствия. Витторио по дороге высадил меня перед церковью, потому что я обещал дону Ансельмо чуть подремонтировать одну скульптуру на портале, не снимая ее оттуда. Все равно Виола прекратила поездки. До выборов оставалась всего неделя. Жребий был брошен.

Я вернулся в мастерскую пешком. Это был один из тех чудесных весенних вечеров, когда в воздухе пахнет глицинией и жасмином, даже когда поблизости нет ни того, ни другого. Я вышел из деревни и спускался к плато, когда рядом со мной остановилась машина. Задняя дверца открылась, показался Франческо.

— Залезай.

— Разве ты не в Риме?

— Садись, Мимо.

Я повиновался, убежденный, что он обо всем догадался. Он знал, что я не буду ваять его Пьету, что я решил поручить работу другому. Но за всю дорогу он ничего не сказал, просто смотрел в окно. На перекрестке его водитель свернул направо и высадил нас перед входом на виллу Орсини. Там, омытая пурпурной водой сумерек, уже стояла другая машина, «Фиат-2800». Франческо надел кардинальскую дзукетту и пошел впереди меня в обеденную залу.

На пороге меня ждало изумление. За столом, который не был накрыт к ужину, ждало несколько человек.

Маркиз, маркиза, Стефано. И против них с другой стороны стола — старик Гамбале в окружении двух сыновей. Франческо сел возле брата и указал мне место с краю стола.

— Как продвигается работа над Пьетой? — вежливо спросил он.

— Нормально.

Я настороженно сел и молча обвел всех взглядом. В комнате пахло пчелиным воском. К нему примешивался запах пота, исходивший от Гамбале, которые провели день на своих цветочных полях. Маркиза время от времени прикрывала нос платочком. Но был и другой запах, еще более явственный, — запах финала.

— Мы пригласили тебя, — сказал наконец Франческо, — чтобы поделиться важной информацией. Семьи Орсини и Гамбале наконец примирились. Это мощный символ на заре новой эры.

Гамбале подтвердили его слова кивком — скупые на жесты, бесстрастные жители гор.

— Поздравляю. Я рад за вас, хотя так и не понял, из-за чего вы враждовали.

Наступило долгое, чуть неловкое молчание, затем старший Гамбале произнес хрипловатым голосом:

— Как бы то ни было, а веские причины были.

— Семья Гамбале любезно уступает нам землю, которая отделяет наши поля от принадлежащего нам озера. Таким образом мы сможем не только восстановить акведук и устроить орошение, как захотим, но и использовать половину земли для посадки четырехсезонных лимонов и валенсийских поздних апельсинов, что позволит поднять урожайность на шестьдесят процентов. На другой половине земель мы посадим бергамот, который откроет для нас очень прибыльный парфюмерный рынок.

— А взамен? — спросил я.

— Взамен, — подался вперед Стефано, — Виола должна отказаться от участия в выборах.

Я вскочил. Франческо мрачно взглянул на брата и сделал жест умиротворения. Я уселся на место, тяжело дыша.

— Есть проблема, Мимо. Присутствующий здесь Орацио, — он указал на старшего из сыновей Гамбале, — является кандидатом на выборах в законодательное собрание. Он выдвинулся, потому что группа… инвесторов рассчитывает на его поддержку в прокладке автомагистрали в соседней долине.

— А Виола препятствует проекту, — прошептал я. — И Виола победит.

Орацио что-то буркнул и почесал бородатую щеку. У него было лицо зверя, да он и был зверюгой, но лисьи глазки горели умом.

— Виола не выиграет, потому что откажется в пользу Орацио, — поправил Франческо. — Это соглашение послужит усилению обеих наших семей.

— А что думает сама кандидатка?

Стефано усмехнулся, а его брат вздохнул.

— Ты ее знаешь. У нас с ней был такой же разговор неделю назад. Она несгибаемая. Ты — наш единственный шанс ее переубедить.

— Я? Зачем мне ее переубеждать?

Новые нерешительные переглядывания. Стефано открыл было рот, но Франческо опередил его. Кажется, я уже догадывался, что именно он скажет.

— Потому что инвесторы, о которых идет речь, — это люди, которым нельзя перечить. Мы живем в непростое, но увлекательное время. Мир меняется. Никто не может этому противостоять. Наша задача — сопровождать это изменение.

— Подожди, правильно ли я тебя понимаю?

— Да, были угрозы, — признал Франческо.

Впервые заговорил Орацио:

— Это не просто угрозы. Если вашу сестру изберут… — Он чиркнул пальцем по шее.

Наступила потрясенная тишина, и сам он как будто смутился.

— Заметьте, мы не имеем к этому никакого отношения, — добавил старик Гамбале. — Мы с ними договорились, что Орацио выдвинется в обмен на щедрый вклад в наше дело. Разве мы виноваты, что в Риме вдруг решили пустить женщин в политику, а ваша сестра собралась баллотироваться. Мы ей зла не желаем и сами ее не тронем. Есть правила. Но эти люди… — Он покачал головой.

Я не был наивен и знал, что насильственное объединение страны, которой едва исполнилось семьдесят лет, не обойдется без множества конфликтов. Что люди используют эти конфликты и создают сети. Что война и ее последствия предоставляют этим сетям многочисленные возможности для обогащения.

— Кампана, в принципе, был прав. Вы и правда чертова банда ублюдков.

— Ты судишь предвзято. Мы любим сестру и будем ее защищать. Но ситуация сложная, и есть простое решение.

Я засмеялся.

— Я уверен, что ты так или иначе планировал этот шаг с восьми лет. Скажи мне, Франческо, ты вообще веришь в Бога?

Франческо отвел глаза, скрытые круглыми очками. Не из трусости, а потому, что он уже смотрел вперед и видел гораздо дальше любого из нас.

— Я верю в Церковь, а это то же самое. В отличие от режимов и тиранов, Церковь — явление непреходящее.

— Потому что еще никто не вернулся с того света, чтобы сказать, выполняет она свои посулы или нет. Знаешь что? Мне до смерти надоела ваша психованная семейка. — А потом, поскольку за тридцать лет общения с Орсини все же научился разворачивать ситуацию в свою пользу, я добавил: — И еще я не буду ваять твою Пьету. Ищите другого скульптора.

А поскольку Франческо за тридцать лет общения с Мимо Виталиани тоже научился его понимать, он ответил:

— Виола у себя в комнате.

Дверь была открыта. Виола сидела за столом, погруженная в чтение. Увидев меня, она закрыла книгу и сняла овальные роговые очки, которых я никогда у нее не видел.

— Не знал, что теперь ты читаешь в очках, — заметил я.

Виола не ответила, просто вопросительно посмотрела на меня. Я положил очки на обложку книги, кожаного тома с названием, тисненным золотом, прямо из семейной библиотеки. Это было эссе Джона Локка о человеческом разумении. Комнату освещала только лампа, при которой Виола читала. По стенам медленно карабкалась тьма, съедая зелень, бумажные цветы, бахрому и кисти, целый мир финтифлюшек, вовсе не подходящий Виоле и не изменившийся с момента моего первого эффектного появления в ее спальне.

— А я сижу и думаю, когда же они пришлют тебя, — наконец пробормотала она.

— Виола, я знаю, что ты мне ответишь…

— Если знаешь, давай не будем терять время. Спустись и скажи им, что не смог меня отговорить. — И она снова открыла книгу.

— Ты не понимаешь. Тебя убьют. Или причинят столько боли, что ты сдашься. За этим стоят большие деньги. Можно найти другое решение. Например, ты не снимаешь кандидатуру, но даешь им построить их чертово шоссе.

Виола пристально смотрела на меня, приподняв одну бровь. Я разозлился.

— Я не останусь, я не хочу это видеть. Я этого не вынесу. Они способны на худшее.

Она по-прежнему молча смотрела на меня. В ярости я пнул какой-то пуфик, и тот отлетел к самой кровати.

— Черт побери, ты не можешь быть как все? Просто нормальной, хоть раз в жизни?

Ее лицо исказилось от гнева, и тут же его сменила печаль.

— Прости меня. Я не хотел тебя обидеть.

— Нет, Мимо, это правда. Всю жизнь мне нужен был ты, чтобы оставаться нормальной. Ты — мой центр тяжести, и потому тебе не всегда приходится легко. Но есть во мне ненормальность, с которой не справишься даже ты: я — женщина, и я не знаю, что с этим поделать.

Она ускользала от меня, я это чувствовал, она всегда ускользала от меня. Я взял ее за руку, чтобы удержать.

— Давай уедем, Виола. Мне надоело вечное насилие.

— Отъезд ничего не изменит. Худшее насилие — это привычка. Привычка, из-за которой такая, как я, умная женщина, а я себя считаю умной, не может решать за себя. Мне столько раз это повторяли, что я поверила, будто они знают что-то, чего не знаю я, будто у них есть секрет. Единственный секрет в том, что они ничего не знают. Вот что отстаивают сейчас мои братья и Гамбале. — Виола слегка задыхалась, ее щеки покраснели, как будто она заранее готовила аргументы — и, несомненно, так оно и было.

— А если тебя убьют, какая будет польза?

— Никто мне ничего уже не сделает. Я вынесла все. И знаешь, кто причинил мне больше всего зла? Я сама. Пытаясь играть по их правилам. Убеждая себя, что они правы. Падение с крыши, Мимо, не длилось и нескольких секунд. А дальше я падала двадцать шесть лет. Теперь все кончено. — Она выпрямилась и добавила, улыбаясь: — Я — та, что не гнется, как сказала бы одна моя юная знакомая.

Мне было совсем не смешно ее слушать. И она уже меня не восхищала. В этот момент мной владел только страх.

— Виола, послушай меня внимательно. Я не шучу, когда говорю, что не вынесу, если кто-то причинит тебе боль. Я бы принял за тебя пулю, если бы мог, без колебаний, но какой в этом смысл? Следующая пуля все равно будет твоя. Я прошу тебя… Нет, я умоляю тебя в последний раз — сдайся. Будь благоразумна. Мы найдем решение позже. Мы же всегда находили.

— А если я откажусь?

— Я уеду. Сегодня же вечером. Я серьезно. Ты больше не увидишь меня.

Она медленно кивнула. Затем вынула из своей книги то, что я сначала принял за закладку, и протянула мне.

Это был закрытый конверт.

— Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты это прочел. Но не раньше. Дай слово.

— Виола…

— Ты серьезно сказал? Ты действительно собираешься уехать?

— Если не передумаешь, то да.

— Тогда клянись.

Я взял письмо, совершенно убитый.

— Клянусь.

Она вернулась к книге, уже не обращая на меня внимания. В свои римские годы я часто посещал игровые залы, много проигрывал, но и выигрывал по-крупному. Я побеждал, когда действовал очертя голову, когда ничего не боялся. Когда двигаешь ставку в середину стола, надо делать это небрежно, как будто думаешь о чем-то другом, как будто неважно, выиграешь ты или нет. И тогда многие опытные игроки попадались на мой блеф.

— Прощай, Виола. — Я развернулся.

Когда я уходил, меня остановил ее голос:

— Мимо!

Она отсалютовала мне, приложив два пальца к виску.

— Пока, Francese.

Стефано и Франческо ждали меня на первом этаже, у вестибюля из зеленого мрамора. Я прошел мимо них, не останавливаясь:

— Идите вы все.

Франческо нахмурился и двинулся к машине, ждавшей его снаружи. Минуту спустя, когда я шагал по направлению к главной дороге, мимо меня в облаке пыли проехал автомобиль и свернул на Рим.

Придя в мастерскую, я не колебался ни секунды.

— Уезжаем, — объявил я Зозо.

— Но куда?

— Не знаю. Куда угодно.

— Я не бывал в Милане…

Уже темнело, когда я бросил чемодан на заднее сиденье. Небо над нашими головами тяжелело темнопузыми тучами, сверкало зарницами. Мы направились на север. Вскоре разразилась гроза, одна из последних гроз перед наступающим летом, все кипело, пахло смертью и цитрусовой настойкой. Я не переоделся. Конверт Виолы так и торчал из внутреннего кармана пиджака, брошенного рядом с багажом. Я взял его, прикинул на ладони, хотел что-то разобрать сквозь бумагу, но из-за темноты ничего не увидел. После долгой борьбы с собой я положил его обратно в карман. Потом снова вытащил и вскрыл. На листе, сложенном втрое, было несколько строк, написанных зелеными чернилами:

Мой дорогой Мимо, я знала, что ты долго не выдержишь и вскроешь это письмо, несмотря на данное слово. Я просто хотела сказать тебе, что я знаю.

Я знаю, что каждый раз, когда ты предавал меня — тогда во Флоренции, и снова сегодня вечером, попросив меня сдаться, и теперь, вскрыв это письмо, — ты всегда делал это из любви. Я никогда не сердилась на тебя, правда. Твой дорогой друг Виола

Я нервно захохотал, и Зозо испуганно посмотрел в зеркало заднего вида. Мы только что въехали в Понтинвреа. Посреди грозы уютно светилась оранжевая вывеска гостиницы.

— Остановись тут.

— Тут? Но зачем?

— Выпьем.

Зозо припарковался на площади перед заведением, под платаном. Оставалось пройти всего метров двадцать, но мы вымокли насквозь. Я заказал два пива и уткнулся в кружку. Всего час назад мой гнев был гранитной глыбой. Черный и блестящий, угловатый. Но вот она, иллюзия, еще одно колдовство Виолы. Чем больше мы удалялись от Пьетры, тем слабее становилось заклятье, и гранитная глыба на самом деле оказалась просто кучей песка. Как я ни старался сдержать гнев, он утекал сквозь пальцы. После второй кружки от него не осталось следа.

— Что, не едем в Милан?

Я улыбнулся расстроенному Зозо:

— Не едем.

— Хочешь, чтобы я сейчас отвез тебя обратно?

— Переночуем здесь. Я замерз и устал. Вернемся завтра утром. Так что возьми себе еще одну кружку.

Мы легли спать сразу после полуночи первого июня 1946 года, в легком подпитии. Здание отеля, в прошлом — каменная мельница, выходило окнами на реку. Зозо занял одну кровать, я — другую. Я уже не помню своего тяжелого вязкого сна, вроде бы убегал от какой-то неясной угрозы. Что-то стреляло. Или взрывалось.

Когда я открыл глаза, стояла непроглядная ночь. Я лежал не в своей постели, а посреди комнаты. Лицом вниз, с полным ртом пыли. Ладони саднило. Зозо откашливался, стоя на четвереньках рядом со мной. Он хотел что-то сказать, мотнул головой и снова закашлялся. В воздухе стояла густая известковая пыль. Нужно проветрить комнату. Выйти. Кровь заливала глаза. Я повернулся к окну.

Не было ни окна, ни стены, только огромное пятно ночи.

Сейсмическая шкала Меркалли

Одиннадцатибалльное землетрясение по шкале Меркалли обрушилось на Пьетра-д’Альба и ее регион первого июня 1946 года в 3:42.

В гостинице, где мы остановились, жертв не оказалось, поскольку мы были единственными постояльцами. Восточный фасад, выходящий на реку, рухнул, здание стало похоже на кукольный домик. На улице билась в истерике хозяйка. Мы, как смогли, ее успокоили, и Зозо тронулся с места. В пять часов мы направились в сторону Пьетра-д’Альба. Дождь прекратился.

Дорога в нескольких местах прерывалась небольшими трещинами или осыпями, которые мы не без труда, но преодолели. За десять километров до Пьетры повреждение дороги составляло уже метров двадцать. Пришлось бросить машину. Мы спустились в русло реки и вскарабкались на другой берег. Шли молча. Мы миновали деревню, которую я видел ночью. Сметена полностью. Ни единого звука, только курица бегала среди обломков.

В середине дня повторный толчок швырнул нас лицом вниз на землю. На горе, через дорогу, коричневый селевый поток полосой перерезал лес. Ели поломались, как спички.

Мы прибыли в Пьетра-д’Альба незадолго до заката. Грязные, измученные, в засохшей грязи и крови. Когда мы поднялись на плато, Зозо заплакал. В воздухе пахло горелым камнем. Деревни больше не было. Ничего, кроме руин церкви. Весь ландшафт изменился. Плато стало бугорчатым, неровным и как будто накренилось. Я побежал, задыхаясь, по разбитой дороге, потом напрямик через поля, подвернул лодыжку, рухнул, снова встал, не чувствуя боли. Мы миновали мастерскую. Сарай превратился в груду досок, половина дома рухнула, а посередине, в том месте, где раньше была каменная чаша, гейзером бил чудодейственный источник. Я не остановился — Витторио с матерью были в Генуе — и поспешил дальше, к вилле Орсини, вдоль полей, вспаханных рукой обезумевшего бога. Меня встретил медведь, которого я изваял для Виолы в шестнадцать лет. Его отбросило от виллы вниз, к воротам, и разломило надвое.

Виллы Орсини с ее красивыми зелеными шторами, виллы Орсини с ее оборками и вощеным паркетом, который я когда-то осмелился запятнать своей кровью, больше не существовало. Ее обломки были наполовину завалены грязью и деревьями. Лес за домом обрушился, оставив зияющую рану под открытым небом, пейзаж напоминал карьер. Уцелела всего сотня апельсиновых деревьев. Я бросился в руины, стал ворочать камни, которые мог поднять, схватился за балку, она не подалась, я тянул ее, пока не почувствовал на плече руку Зозо. Я оттолкнул его, опять схватился за балку, а потом усталость взяла свое.

Я скатился по обломкам, наполовину потеряв сознание, и разбил лоб. Зозо накинул мне на плечи свою куртку.

— Мимо… Бесполезно. Надо ждать спасателей.

Я не знаю, сколько времени они добирались туда и как проехали. Идти было некуда, и мы с Зозо провели ночь, соорудив хижину из нескольких досок, подпертых камнями, прижавшись друг к другу. Впервые с момента моего прибытия на плато царила абсолютная тишина. Ни птиц, ни насекомых. Разруха бесшумна. Ночью пошел ливень. И вдруг они появились. Целая толпа людей в форме, выкрикивавших приказы. Увидев нас, они стали кричать от радости, накидывать нам на плечи шерстяные одеяла в огне зари. Плато никогда не было таким розовым, как в то утро, словно разбитый, расколотый камень в последнем вздохе испускал так долго хранимый внутри цвет.

Виолу нашли первой, незадолго до полудня. Ее комната находилась на верхнем этаже, в той части дома, которая не была завалена оползнем. Я побежал, когда услышал крики, вырвался из рук, которые пытались меня удержать. Чуть ниже кучи обломков один сапер перекладывал ее на руки другому. Второй принял ее и опустился на корточки, чтобы уложить на землю. Виола была нагая и вся в пыли. Я встал на колени рядом с ней, коснулся ее лица и прикрыл валявшейся рядом шторой. У Орсини был странный пакт со смертью: она забирала их нетронутыми. Как и ее брат Вирджилио, найденный рядом с искореженным поездом, она осталась необезображенной. За исключением нескольких царапин и жутких шрамов, которые через тридцать лет после полета все еще исполосовывали ее ноги, руки и туловище и которых я никогда не видел. Только в тот момент по размеру шрамов я понял, что ей пришлось пережить после падения. Правая нога ниже колена была немного подвернута. Но меня поразило ее лицо. Мне всегда казалось, что у нее тонковатые губы, но я ошибался. Теперь, когда их больше не приходилось сжимать, губы казались полными и чуть изгибались в улыбке. Прядь волос упала на спящее лицо, я отодвинул ее пальцем. Моя сломленная Виола. Зозо плакал вместо меня.

Стефано и его мать извлекли из-под завалов в конце дня, вместе с Сильвио и работниками виллы. Удивительно, но маркиза так и не нашли. Мы с Зозо спустились с гор в Геную, где к нам бросились Витторио, Анна, наши матери, обезумевшие от страха. Из-за травмы головы мне пришлось провести ночь под наблюдением в больнице. На следующий день я без минуты промедления оделся, миновал врачебный пост и пошел на вокзал.

Если Филиппо Метти и удивился, увидев меня в тот вечер в своей мастерской с повязкой на голове, то ничем этого не выдал. Я пошел прямо к своему мрамору, сдернул брезент, схватил первое попавшееся зубило и молоток и со всех сил стал бить по камню. Той ночью я наконец заплакал — каменными осколками. Около полуночи появилась тарелка супа, которую я проглотил не заметив. А потом вернулся к работе. Через час я рухнул на едва початый камень.

Чьи-то руки подняли меня, рядом кто-то перешептывался. Подъем по лестнице, скрип двери. Меня положили на кровать. Сухая, но нежная рука легла на мой лоб, потом шаги удалились. В последние три дня я почти не спал и наконец погрузился в это первое забытье в комнате, которую мне предстояло занимать больше года в доме моего бывшего хозяина — теперь, когда я прозрел и увидел свою Пьету.

Землетрясение унесло жизни четырехсот семидесяти двух человек. Почти все население Пьетра-д’Альба, но это капля в море по сравнению с сотнями тысяч жертв в Мессине в 1908 году или тридцатью тысячами жертв Марсики в Абруццо в 1915 году — те землетрясения тоже соответствовали одиннадцати баллам по шкале Меркалли. Близнецы, их мать и моя мать выжили только благодаря поездке в Геную. Семья Орсини погибла вся, за исключением Франческо, который накануне уехал в Рим. Дон Ансельмо и все остальные отдали жизни за разворошенное плато, на котором они родились. Эксперты объяснили, что трещина в куполе Сан-Пьетро-делле-Лакриме была предвестником катастрофы, ее следовало опасаться. Это понял только маркиз, но никто не понял маркиза. Несколько месяцев спустя я в изумлении прочел в газете, что, оказывается, какой-то ученый узнал о трещине в нашей церкви и написал мэру деревни, пытаясь предупредить нас. Он не получил ответа. И до сих пор какая-то мрачно-поэтическая часть меня гадает: а вдруг письмо ученого случайно оказалось в той сумке, что украли у Эммануэле бандиты? И когда-нибудь его еще обнаружат в лесной чаще, под потрескавшейся кожей, скукоженное и пожелтевшее, это бесполезное предупреждение.

Землетрясение вскрыло остатки другой деревни, расположенной прямо под нашей и, вероятно, разрушенной в результате такого же стихийного бедствия, но память о нем стерлась еще в тринадцатом веке. Показался не дворец из белого золота и не люди-альбиносы, как полагала Виола, а прекрасно сохранившаяся сеть подземелий, в которой пятьсот лет спустя затеряется маленький Томмазо Бальди вместе со своей флейтой. По иронии судьбы единственным, что пощадило землетрясение, было кладбище Пьетры. Есть силы более могущественные, чем лава.

За неимением другого кандидата уцелевшие деревни выбрали Орацио Гамбале. Однако после случившегося в Пьетре от проекта шоссе отказались: глупо строить его в такой опасной долине. Дорога А6 пройдет в 1960 году гораздо дальше к западу.

Мои соотечественники проголосовали за республику второго июня 1946 года. Умберто II отправился в изгнание, и впервые в истории двадцать одна женщина стала членом парламента Италии.

Я не покидал Флоренции больше года. Ваял днем, иногда и ночью, и не принимал помощи ни от кого, кроме Метти. Однажды утром он встал рядом и помогал мне, выполняя всю работу, которую можно было делать одной рукой. Мы только кивнули друг другу. Из камня появилась Мария, какой я ее видел, а затем ее Сын. Их смутное присутствие становилось все четче, точнее, глаже. Однажды зимним днем 1947 года я сделал шаг назад, чтобы взглянуть на работу со стороны. На улице стояла стужа, но я был в рубашке, весь в поту, хотя печка не топилась. Метти привел в мастерскую мальчика лет двенадцати, который нес чемодан и выглядел испуганным, — новый ученик. Положив руку ребенку на плечо, он молча подвел его ближе.

Блок, который я несколько месяцев использовал для шлифовки, выпал из моих затекших пальцев. Метти обошел скульптуру. Он коснулся лица Марии с ее бесконечной и такой знакомой мне добротой, затем лица Сына и медленно покивал. Потом неуверенно потянулся левой рукой к несуществующей правой.

— Есть потери, от которых оправиться невозможно.

Из всех, кто видел мою «Пьету», я думаю, он единственный, кто понял. Малыш смотрел на работу открыв рот, снизу вверх.

— Это вы сделали, синьор? — испуганно спросил он.

Мальчик был похож на меня совсем далекого — да мы и были одного роста.

— Однажды ты сделаешь такую же, — пообещал я ему.

— О нет, синьор, вряд ли у меня получится.

Я обменялся взглядами с Метти, а затем вложил зубило в руку ребенка.

— Слушай меня внимательно. Ваять очень просто. Надо просто снимать слой за слоем ненужные истории и сюжеты, пока не дойдешь до темы, которая затронет всех, тебя и меня, этот город и всю страну, темы, от которой без ущерба нельзя отсечь уже ничего. И тогда надо перестать бить по камню. Ты понял?

— Нет, синьор.

— Не «синьор», — поправил Метти. — Ты будешь называть его «мастер».

Мою «Пьету» впервые выставили во Флоренции, в самом Дуомо. Франческо пришел произнести речь. Он стал как-то строже. Землетрясение лишило его легкости, которой я никогда не замечал. Сначала ничего не происходило. Я избегал прессы, в местной газете — моя последняя фотография. Затем пошли странные реакции на скульптуру, их становилось все больше. Мою «Пьету» перевезли в Ватикан, и там стало только хуже. Остальное все знают. Хотя, конечно, как сказать. По сути знают лишь немногие посвященные: Ватикан замял дело.

Мне милостиво дозволили жить рядом с ней, в Сакре, где она сокрыта. Я прожил тысячу жизней и не хотел возрождаться снова. Здесь я провел последние сорок лет. Признаюсь, я жил не совсем как монах. Время от времени уезжал, чтобы навестить мать, друзей, иногда даже сербскую княжну. В объятиях друг друга мы с переменным успехом обманывали свои стареющие тела.

Моя непостоянная мать умерла в 1971 году в возрасте девяноста восьми лет от оркестра в груди. Глаза ее выцвели. Это были уже не бездонные сиреневые сумерки, а незабудки. Я успел приехать в больницу. Она положила ладонь мне на щеку и прошептала:

— Мой мальчик, ты такой большой.

Двое старичков, Витторио и Анна, до сих пор живут где-то под Генуей вместе с Эммануэле. Земле пришлось встать дыбом, чтобы столкнуть их с места и наконец свести друг с другом. Зозо теперь шестьдесят три года, их дочери Марии на два года меньше. Их огорчит телефонный звонок от падре Винченцо: «Я должен сказать, что ваш друг Мимо…»

Скандал, который вызвала моя «Пьета», неразрывно связанная с именем Орсини, не пошел на пользу Франческо. Когда в 1958 году умер Пий XII, конклав предпочел ему епископа Ронкалли, и на следующих выборах Франческо тоже не повезло. Теперь это сутулая тень в красном на советах и конклавах. Но я думаю, в глубине души его это даже устраивает.

Кроме Метти, никто ее не понял. Я читал отчеты, заключения экспертов, научно-мистический бред — смешно. Профессор, писавший о моей «Пьете», на свой лад приблизился к истине, утверждая, что я знал Марию. Это правда. Но, как и другие, он стал жертвой отличного трюка, которому научила меня Виола, когда превращалась в медведя.

Заставить людей смотреть туда, куда хочет иллюзионист. Мария не Виола. Для Марии я использовал лицо Анны, образ чистейшей нежности и доброты из деревни под названием Пьетра-д’Альба.

Надо смотреть на Христа. Смотреть на Виолу. Я лепил ее такой, какой увидел в тот день среди развалин, ее изломанное чудное тело, с чуть вывернутыми ногами, с несуществующей грудью, еще более незаметной при лежачем положении, ее упавшие на лицо волосы. И все равно там лежит настоящая женщина, какой бы андрогинной она ни была, с женскими ключицами, женской грудью, женскими бедрами. Глаз ждет мужчину, видит мужчину, но все органы чувств улавливают женственность, тем более оглушительную, что она почти неуловима, это порыв, сломленный фанатиками, которые ее распяли. Некоторые зрители ничего не чувствуют и только пожимают плечами. У других, наиболее восприимчивых, реакция бывает бурная, иногда доходящая до вожделения, необъяснимая, нелепая для тех, кто не понял, — то есть для всех. Пытались найти дьявола, научную хитрость и еще бог знает что, а была одна Виола. Виола, которую я, сам того не желая, направо и налево предавал и от которой отрекался так часто, что тут бы заплакал и святой Петр.

Да, братья мои. В тот день, стоя среди развалин, я понял и увидел. Вы заказали мне Пьету в знак примирения. Богородицу, оплакивающую израненное тело Христа. Но вот: если Христос — страдание, то как ни верти, выходит, что Христос — женщина.

Хорошо бы знать, как это произойдет — переход за грань, последний вздох. Уйду ли я, не договорив последнее предложение? Слова повиснут в воздухе, а потом ничего — прекрасная тишина и капля облегчения? Или мне ждать, вцепившись в кровать, пока душу вырвут из тела?

Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль — я зову тебя именем всех ветров.

Я любил свою жизнь — жизнь труса, предателя и художника, а, как учила меня Виола, то, что любишь, нельзя покинуть не оглянувшись. Я чувствую, кто-то держит меня за руку. Кто-то из братьев-монахов, может даже сам старик Винченцо.

Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль — я зову тебя именем всех ветров.

О Корнутто, Корнутто! Расскажи нам, как уходят в море корабли.

И затянем песню!

А фрески Фра Анджелико при всполохе молний…

Винченцо поднимает голову, ежится от холода пьемонтского утра. Сначала думает, что его разбудил рассвет, но тот едва проклевывается, еще только ложится розовым бликом на оконный переплет. И тогда он понимает. Рука человека, у одра которого он бдит, судорожно сжимает ему ладонь. Дыхание прерывается, глаза открыты — и уже не видят.

Машинально Винченцо трогает ключ, висящий на шее. Позже он вернется, чтобы увидеть «Пьету». И потом еще, еще и еще, пока не поймет. Возможно, именно это пытался сказать ему скульптор перед тем, как уйти. Смотри еще. Возможно, падре упустил какую-то мелочь, одну из тех микроскопических деталей, из которых зреют революции.

Ладонь, держащая его руку, медленно слабеет. Последний взмах маятника, последний тик-так, и часы остановятся. Вдали на горизонте чуть проступают Альпы. В еще черном небе светящаяся точка неспешно чертит орбиту.

Мимо Виталиани, рожденный в мире птиц, умирает под оком спутника.

Спасибо Алексии Лаза-Лепаж за то, что помогла мне подняться на крышу, Дельфине Бертон за взрыв мимозы и сорок пять лет дружбы, Саманте Борде — за свет.

Спасибо Р. Барони и Ж. Гуни за уроки латыни, первые сцены и Рим под снегом.

Примечания

1

Беспорядки на солевых приисках юга Франции, куда традиционно нанимались сезонные рабочие-итальянцы. В результате погрома, которому не смогли помешать власти, погибло официально восемь, неофициально — до ста пятидесяти итальянцев. Чтобы не допустить эскалации конфликта, все обвиняемые французы были оправданы.

2

Одна из военных экспедиций генерала Гарибальди для объединения Италии (1860–1861 гг.). Его противником была сицилийская ветвь обширной европейской династии Бурбонов.

3

Район Турина, где в 1923 г. открылся самый крупный завод «Фиат».

4

Знаменитое древнее аббатство, расположенное на горе около Турина, где, например, разворачивается действие романа Умберто Эко «Имя розы».

5

Легендарный итальянский дизайнер, коллекционер, библиофил, издатель (1937–2020). Название журнала повторяет его инициалы и при произнесении образует слово «Эфемерный». Создатель самого знаменитого лабиринта современности.

6

Адам Райнер (1899–1950) — медицинский феномен, в 18 лет имел рост 138 см, в 51 год — 233 см.

7

Французская провинция, известная традиционным медвежьим промыслом. Медведи, например, охраняли церкви.

8

Рикардо Кассин (1909–2009) — великий итальянский альпинист и разработчик альпинистского оборудования, совершивший более 2500 сложнейших восхождений, открыватель новых маршрутов, которые носят теперь его имя.

9

Битва при Капоретто (октябрь — декабрь 1917 г.) — одно из крупнейших сражений Первой мировой войны. На начальном этапе германо-австрийские войска нанесли поражение итальянской армии под командованием генерала Луиджи Кадорно.

10

Спорные территории вне Италии (например, в Австро-Венгрии), населенные итальянцами.

11

Вудро Вильсон, президент США (1913–1921).

12

Веронезе (1528–1588).

13

Бесстыдный палец (лат.).

14

Карло Джезуальдо да Веноза (1566 (?)-1613) — великий итальянский композитор, совершил двойное убийство из ревности.

15

Строки известной песни на слова анархиста Пьетро Гори (1895).

16

Уильям Фредерик Коди по прозвищу Буффало Билл (1846–1917) — американский военный, предприниматель, антрепренер и шоумен.

17

Движение за национальное освобождение и объединение Италии.

18

Отсылка к официальному лозунгу «Муссолини всегда прав».

19

Реальное историческое лицо, сестра Паскалина Ленерт была экономкой и доверенным лицом Пия XII в течение 41 года, вплоть до его смерти.

20

Речь идет о призыве генерала де Голля из Лондона, положившем начало движению Сопротивления во Франции.

21

Казнь немецкими властями 335 итальянцев, в том числе партизан, после устроенного участниками итальянского Сопротивления взрыва на улице Розелло, где погибло 33 полицейских.

Content

Жан-Батист Андреа
Храни её

Примечания