Стивен Уэстаби

Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины

Surgeons, Saints and Psychopaths:

The Epic History of Heart Surger

by Stephen Westaby

Copyright © Stephen Westaby 2023

© Ляшенко О. А., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Это неопасная операция.

Ни один хирург не умер, проводя ее!

Марк Равич[1]

В 1896 году доктор Стивен Пэджет[2] в своем великолепном учебнике «Surgery of the Chest» писал: «Операции на сердце уже достигли пределов, установленных природой. Ни один новый метод и ни одно открытие не смогут преодолеть естественные трудности, сопровождающие повреждение сердца».

К тому моменту, когда я полвека спустя увидел этот мир – а точнее, закоулки северного сталелитейного городка, – почти ничего не изменилось. Кардиохирургии для практических целей все еще не существовало.

Тем солнечным июльским утром в родовой палате моя дорогая мама взяла меня на руки – розового, теплого, ревущего во всю мощь только что раскрывшихся легких. Я родился крепким четырехкилограммовым младенцем, генетически запрограммированным на выживание и процветание. Однако несчастной малышке в соседней кроватке была уготована иная судьба.

Единственный плюс, у ее матери не случилось разрыва промежности в процессе родов – девочка была крошечной.

Она появилась на свет с хныканьем, а не ревом. Все новорожденные синие, но, когда они плачут и сопротивляются давлению родовых путей, их легкие впервые втягивают воздух и раскрываются. Вдыхаемый кислород окрашивает эритроциты в ярко-красный цвет, и тельце ребенка розовеет. Только не в этот раз.

Опытная акушерка сразу поняла, в чем проблема.

– У вас прекрасная малышка, – пробормотала она, – но мне нужно позвать врача.

Минуты ожидания тянулись мучительно долго. Врач наконец пришел, правда, не с радостной вестью.

– Мне жаль, у вас «синий» ребенок, – констатировал он, осторожно передав младенца матери. Термин «синий младенец» ничего не говорил бедной женщине. Да и откуда ей было знать?

– Что это значит? – спросила она, подняв на врача испуганные глаза. В это время моя счастливая мать всеми силами старалась отгородиться от их диалога.

– Это значит, что-то мешает крови поступать в легкие и, вероятно, в сердце у ребенка есть отверстие, – сухо пояснил он, пока акушерка с отрешенным видом сверлила взглядом потолок.

Женщина видела, как я сосу материнскую грудь, и из ее сосков тоже выделялось молозиво. Естественно, она попыталась покормить свою синюшно-фиолетовую малютку, но безрезультатно. Девочка захныкала, срыгнула, подавилась молоком, а ее кожа приобрела зловещий сероватый оттенок. Через несколько часов, когда солнце опустилось за доменные печи, малышка обмякла в руках матери и затихла. Акушерка унесла ее в коробке для обуви. Женщина разрыдалась. Моя мать тоже. Мужчина не успел поприветствовать своего первенца. Он работал в вечернюю смену на сталелитейном заводе. Тогда отгул в день рождения ребенка не предоставляли. На дворе был 1948 год, год создания Национальной службы здравоохранения Великобритании.

Как я узнал об этом? Каждый год, в день моего рождения, выпадавший на школьные каникулы, мы с мамой покупали цветы и ехали на автобусе через весь город, чтобы возложить их на порог дома той несчастной женщины.

Она наблюдала, как я расту, а своих детей так и не родила. Первая попытка оказалась для нее слишком травматичной.

Когда я был ребенком, мы жили в муниципальном доме прямо через дорогу от бабушки и дедушки по материнской линии. Я проводил с ними немало времени, потому что мама работала кассиром в сберегательном банке на главной улице города.

Дедушка, увидев, что я амбидекстр, научил меня рисовать карандашами и красками. Во время Второй мировой войны дед был уполномоченным по гражданской обороне и, подобно остальным мужчинам того времени, много курил и трудился в удушающей дымке литейных цехов. В восемь лет я впервые стал свидетелем его боли в груди. Мы выгуливали собаку в парке. Он придумал оправдание, чтобы остановиться и стереть пот со лба. Когда он наклонялся, ему становилось хуже – сейчас я понимаю, что это были типичные симптомы ишемической болезни, недостаточного кровоснабжения сердечной мышцы.

Однажды все изменилось. Дед вдруг схватился за грудь, ослабел и упал на колени. В возрасте 59 лет у него произошел сердечный приступ. Оторвавшаяся атеросклеротическая бляшка закупорила жизненно важную коронарную артерию, и, пока я с трудом пытался довести деда до дома, миллиарды мышечных клеток его сердца гибли.

Семейный врач, приехавший к нам на черном автомобиле «Остин-Хили», прописал деду строгий постельный режим. В течение последующих нескольких недель большой участок мертвого миокарда заместила рубцовая фиброзная ткань, которая не сокращалась, а только растягивалась. Левый желудочек плохо расслаблялся и сокращался, поэтому деда мучили одышка и отеки ног и накопление жидкости в животе. Таблетки не помогали. В те годы в продаже был лишь дигоксин[3], полученный из наперстянки, а эффективных диуретиков еще не существовало. Вскоре дедушкину кровать перенесли на первый этаж и поставили перед камином, но из-за одышки дед не мог лежать на спине. Ему было комфортнее проводить ночи сидя в кресле.

Чем еще мы могли ему помочь? Нам говорили, что ничем. Жизнь с сердечной недостаточностью стала для дедушки невыносимой, а нам оставалось лишь наблюдать, как он угасает у нас на глазах, что было мучительно больно. Вскоре, как это всегда бывает в терминальной стадии сердечной недостаточности, у него развилась почечная недостаточность.

Возвращаясь из школы холодным декабрьским днем, я снова увидел «Остин-Хили» у нашего дома. Сквозь неплотно задернутые шторы я смог заглянуть внутрь. По обеим сторонам кровати сидели убитые горем мама и бабушка, сжимавшие ледяные, влажные руки дедушки. Его посеревшее лицо исказила гримаса боли, а из его рта и ноздрей шла пена с примесью крови. Врач вводил деду большую дозу морфия с твердым намерением положить конец страданиям больного. Ему это удалось. Добрый поступок неравнодушного врача для умирающего пациента в эпоху, когда больше ничего нельзя было сделать.

Мне нелегко было забыть эту сцену, произошедшую за несколько дней до Рождества. Честно говоря, я хранил ее в своей памяти на протяжении всей моей карьеры. Если бы вы могли помочь человеку в подобной ситуации, неужели бы вы отказались?

В те времена сердечную недостаточность вызывали не только ишемическая болезнь и врожденные пороки сердца. Жизнь многих здоровых молодых людей разрушила банальная стрептококковая ангина, за которой последовала острая ревматическая лихорадка[4]. В результате иммунной реакции здоровые клапаны сердца сужались или начинали протекать. Сифилис, широко распространившийся во Вторую мировую войну, тоже приводил к заболеванию сердечных клапанов и аневризмам аорты[5]. Ни одно из этих заболеваний не реагировало на препараты – в итоге чтобы найти решение, отчаявшиеся и скептически настроенные врачи обратились к хирургам.

Чтобы отвлечь меня от трагичной смерти дедушки, родители купили в дом первый телевизор. У него был черно-белый экран шириной чуть более 20 см, но всего один документальный фильм, который я на нем посмотрел, навсегда изменил мою жизнь. В феврале 1958 года в передаче «Ваша жизнь в их руках»[6] показали одну из первых операций на сердце, проведенную в Хаммерсмитской больнице. Хирурги вперили взгляды в распахнутую грудную клетку, а камера на мгновение запечатлела больное сердце, сокращающееся в фиброзном мешке. Хирурги собирались взять под контроль кровообращение пациента с помощью аппарата искусственного кровообращения (АИК), и, помню, я подумал: «Ну почему это нельзя было сделать много лет назад?» Для того времени это были весьма шокирующие кадры: кардиохирургия по большей части оставалась недоступной для широкой публики. Разумеется, цель заключалась в повышении медицинской грамотности, но в определенных кругах такие методы народного просвещения, мягко говоря, не одобряли. Настолько, что на следующий день в парламенте разгорелись бурные дебаты.

Хансард[7], 28 февраля 1958 года. Сэр Йен Кларк Хатчинсон выступил против генерал-почтмейстера мистера Марплса с заявлением: «Многие врачи сочли, что отвратительная программа “Ваша жизнь в их руках” негативно влияет на зрителей. Не могли бы вы любезно попросить ВВС воздержаться от показа подобных передач?»

В ответ генерал-почтмейстер проинформировал палату, что администрация канала ВВС заранее консультировалась с Королевским колледжем хирургов, Королевским колледжем врачей и Колледжем врачей общей практики и получила их одобрение.

Член парламента Генри Моррисон поддержал столь красочную презентацию: «Знает ли уважаемый господин, что я смотрел эту программу вчера вечером? В ней показывали операцию на сердце, и я подумал, что все было сделано очень осторожно и уважительно. Это была образовательная передача, отснятая в сотрудничестве с администрацией больницы. Могу ли я попросить генерал-почтмейстера выйти из-под чрезмерного влияния своего уважаемого друга?»

Между тем под влияние попал я. Именно тогда, в возрасте девяти лет, я принял решение стать кардиохирургом.

Спустя двадцать лет я проводил операции на сердце с той же бригадой в Хаммерсмитской больнице, а еще через двадцать – сам стал героем программы «Ваша жизнь в их руках». В Королевской больнице Бромптона я имплантировал совершенно новый тип искусственного сердца пациенту с сердечной недостаточностью, имевшему много общего с моим несчастным дедом.

Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Думаю, дед гордился бы мной.

Почему же именно операции на сердце были такими сложными и противоречивыми?

Давайте начнем с некоторых фактов о великолепной машине, с которой я работал на протяжении всей своей карьеры. Сердце выполняет поразительно простую функцию: оно перекачивает кровь. Но стоит насосу выйти из строя, жизнь человека превращается в настоящий кошмар. Давящая боль в груди, сильная одышка, задержка жидкости и хроническая усталость – последствия болезней сердца, поражающих все возрастные группы. Здоровое сердце взрослого человека весит около 300 граммов. В школе, на уроках биологии, нам рассказывали, что оно состоит из четырех частей: двух тонкостенных собирающих камер (правого и левого предсердий), а также двух толстостенных насосных камер (правого и левого желудочков).

Вот и все, что я знал о сердце.

Это не совсем верно, потому что предсердия тоже перекачивают кровь. Люди с фибрилляцией предсердий – распространенным нарушением сердечного ритма – не только имеют повышенный риск инсульта из-за турбулентности и тромбов, но и ощущают упадок сил, поскольку предсердия утрачивают способность сокращаться синхронно. На иллюстрациях в учебниках камеры обычно изображают так, будто они находятся бок о бок, что тоже не соответствует действительности. Я предлагаю другую аналогию – представить сердце как дом с двумя спальнями сверху и кухней и гостиной внизу. Почему? Потому что желудочки очень отличаются друг от друга. Они скорее не левое и правое, а переднее и заднее.

Предисловие. Рисунок 1. Строение сердца.

Более толстый и мощный левый желудочек имеет конусообразную форму и состоит из круговых пучков мышечных волокон, которые энергично сокращают и вращают камеру. В нем около пяти миллиардов клеток, и более половины из них составляют кардиомиоциты – сократительные клетки. Кардиомиоциты тесно связаны друг с другом межклеточными контактами, благодаря чему сердце словно опутано тончайшей электрической сетью. Внутри кардиомиоцита находятся тщательно организованные молекулы белка, которые скользят друг по другу, вызывая укорочение и сокращение мышц.

Оба желудочка должны генерировать мощную силу, чтобы быстро проталкивать кровь по циркуляторной системе артерий, вен и капилляров. Сократившись, они расслабляются, и после каждого сокращения камеры вновь заполняются кровью. В состоянии покоя сердце совершает около 70 ударов в минуту, но при интенсивных физических нагрузках этот показатель может повыситься до 180. В ответ на нервную и гормональную стимуляцию к 75 триллионам клеток нашего тела ежеминутно поступает от 5 до 20 литров крови. Если вдуматься, цифры поражают. Ежедневно 100 тысяч ударов распределяют 7600 литров крови. За год сердце совершает 35 миллионов ударов, а за жизнь средней продолжительности – 2,5 миллиарда. В сутки эритроцит преодолевает по сосудистой системе около 20 000 км, что в четыре раза превышает расстояние от западной до восточной границы США.

Несмотря на миллиарды ударов, совершенных за жизнь человека, половина кардиомиоцитов, присутствовавших при его рождении, сохранятся и к моменту его смерти. Они успеют израсходовать достаточно энергии, чтобы на грузовике доехать до Луны и обратно.

Только 1 % кардиомиоцитов ежегодно обновляется в младших возрастных группах. Сравните эти трудолюбивые «вечные» клетки с теми, что выстилают кишечник и живут меньше недели.

Мускульное сокращение и расслабление не так просты, как кажется на первый взгляд. Когда левый желудочек сокращается во время систолы, полость одновременно сужается и укорачивается, чтобы вытолкнуть кровь. Через выпускной клапан она попадает в аорту и проходит по всему телу. Поразительно, но за жизнь средней продолжительности по организму человека проходит около 158 987 295 литров крови. Этого достаточно, чтобы заполнить более трех супертанкеров. Во время расслабления, или диастолы, камера одновременно расширяется и удлиняется. Создаваемое отрицательное давление втягивает кровь из левого предсердия через митральный клапан, получивший свое название из-за сходства с митрой священнослужителя. Хотя это, на мой взгляд, вполне уместная метафора, некоторые предпочитают сравнивать его с женским поясом с подвязками.

Правый желудочек работает совсем по-другому. При меньшем давлении и сопротивлении он перекачивает в легкие тот же объем крови через пульмональный клапан. Правый желудочек более тонкостенный. Он имеет серповидную форму и обернут вокруг передней части левого желудочка. Стенка левого желудочка – межжелудочковая перегородка – разделяет сердца на левый и правый желудочек, поэтому она является стенкой и того, и того желудочка. Правый желудочек похож на полумесяц и как бы обнимает левый сбоку. Таким образом, функция двух этих полостей во многом зависит друг от друга и целостности их электропроводящей системы.

Сердечный цикл – это настоящее аргентинское танго, с одним отличием: каждый тщательно синхронизированный удар занимает меньше секунды, и танец продолжается всю жизнь.

Искусно скоординированный ритм оркестрируется скоплениями пейсмейкерных клеток, или водителями ритма, которые условно делятся на 4 порядка: водитель первого порядка – синоатриальный узел в стенке правого предсердия, водитель второго порядка – атриовентрикулярный узел, расположенный между предсердиями и желудочками, а также водители тертьего и четвертого порядка – ножки пучка Гиса и волокна Пуркинье соотвественно. Сигналы передаются с помощью непрерывного электрического тока, который проходит через внешние оболочки пейсмейкерных клеток. Этим последние отличаются от обычных кардиомиоцитов – они «бьются» только при наличии стимула. Электрические токи лежат в основе электрокардиографии (ЭКГ), с помощью которой можно оценить многие аспекты здоровья сердца, включая толщину стенок, историю сердечных приступов и заболевания сердечной мышцы.

Больные сердца́ не любят, когда их трогают, отсюда и трудности с проведением кардиохирургических операций. Сердце возмущается, нарушает свои синхронизированные движения, совершает дополнительные, или эктопические удары, переходит на ускоренный ритм или даже начинает бесконтрольно извиваться (это называется фибрилляцией желудочков). Без экстренного электрического шока фибрилляция приводит к смерти человека, а дефибрилляторы стали применяться только в 1950-х годах. В случае остановки сердца кровь перестает циркулировать по 96 500 км кровеносных сосудов, мгновенно лишая ткани кислорода и жизненно важных питательных веществ. Быстро накапливаются токсичные метаболиты, такие как углекислый газ и молочная кислота, и со временем клетки разрушаются. Игра окончена.

Сердечная мышца поразительно хорошо адаптируется. Когда мы интенсивно тренируем руки и ноги, скелетные мышцы устают и деревенеют из-за скопления молочной кислоты. О кардиомиоцитах нельзя сказать то же самое. Эти клетки обладают невероятной способностью сокращаться по 70–150 раз в минуту на протяжении всей жизни, беспрестанно. Лишь нарушение кровоснабжения или сердечное заболевание могут изменить установленный сценарий. Само сердце, благодаря двум крошечным коронарным артериям, получает лишь 5 % от всей протекающей по телу крови. Сравните это с 20 %, получаемыми головным мозгом, – комком нервных клеток, неподвижно лежащем в черепной коробке. С возрастом коронарные артерии могут закупориваться холестериновыми бляшками, которые накапливают кальций. Неправильное питание и курение повышают риск развития атеросклероза. Если коронарные артерии закупориваются, во время физических нагрузок усиления кровотока не происходит, в результате чего возникает ишемия, и из-за недостатка кислорода образуется молочная кислота. Это ведет к давящей боли в груди, известной как стенокардия. В состоянии покая боль стихает. По крайней мере, мы на это надеемся.

Даже здоровый орган может кардинально измениться.

В результате регулярных интенсивных тренировок сердце спортсмена становится на 20–30 % толще, но не за счет роста числа кардиомиоцитов, а за счет увеличения их в размере.

Полость левого желудочка может увеличиться в объеме в два раза при циркуляторной перегрузке во время беременности, а в течение десяти дней после родов сократиться на целых 40 %. Все это происходит в ответ на механический стресс и адаптацию формы и размера кардиомиоцитов, а не на рост числа клеток.

Напротив, сердечный приступ обернется катастрофой, если в течение часа пациент не пройдет лечение в катетеризационной лаборатории. Когда трудолюбивые мышечные клетки резко лишаются крови и кислорода из-за перекрытой коронарной артерии, приходит беда. Отдельные кардиомиоциты накапливают токсичные вещества, из-за которых многие разрушаются, а их содержимое вытекает из разорванных оболочек. Это приводит к сильной боли и смерти целых двух миллиардов клеток. Небольшая часть выживших кардиомиоцитов, возможно, начнет делиться, но этого все равно слишком мало для устранения повреждений. Одновременно фибробласты, составляющие структурный каркас нашего сердца, тоже начнут стремительно делиться, образуя рубцовую ткань. Это позволяет предотвратить разрыв сердца, но далеко не всегда – в таких случаях пациент неожиданно умирает через несколько дней. Внезапная фибрилляция желудочков, вызванная потерей стабильности проводящей системы сердца, – наиболее распространенная причина смерти после сердечного приступа.

Можно ли предотвратить фатальную последовательность событий? Да, но только с помощью умелых интервенционных кардиологов. Через аорту они введут катетер в закупоренную артерию, чтобы установить стент и расширить просвет сосуда. Умирающая сердечная мышца снова начинает получать кровь и оказывается спасена, но все зависит от быстрого доступа к кардиологической клинике и наличия свободного специалиста. Не у всех есть такая возможность, особенно в рамках Национальной службы здравоохранения. Соотношение миокарда и рубцовой ткани после сердечного приступа напрямую указывает на качество оказанной медицинской помощи.

Во второй половине ХХ века для этих проблем было найдено постоянно совершенствующееся хирургическое решение.

К сожалению, фиброзная ткань нестабильна. Находясь под постоянным давлением в полости левого желудочка, она растягивается. Поврежденная камера расширяется, и, согласно законам физики, с увеличением камеры растет и давление на ее стенку. Затем митральный клапан начинает протекать, и давление в левом предсердии и легочных венах возрастает. Появляется одышка. По мере развития сердечной недостаточности страдают и другие органы. Ухудшается работа почек, развивается асцит (водянка). Ноги и живот со временем наполняются жидкостью, а печень растягивается из-за повышения давления в венах, отводящих кровь от нижней части тела. Бесконечные страдания, свидетелем которых довелось стать и мне.

Сколько живут другие органы после остановки сердца? Важнейший вопрос, краеугольный камень трансплантологии. Смерть наступает постепенно из-за метаболического хаоса, вызыванного прекращением поступления кислорода и глюкозы к тканям. Известно, что органы грудной клетки – сердце и легкие – остаются жизнеспособными вне тела в течение 4–6 часов. Печень живет до 12 часов, а почки – до 36. Естественно, ткани с более низкой скоростью обмена веществ, например кожа, сухожилия, сердечные клапаны и роговица, сохраняют жизнеспособность гораздо дольше. А что насчет мозга?

Хотя на мозг приходится всего лишь 2 % от общей массы тела, он потребляет около 20 % кислорода из крови. Нервным клеткам также требуется большой запас глюкозы для удовлетворения их энергетических потребностей. В условиях кислородного голодания, или гипоксии, организм человека быстро утрачивает способность метаболизировать глюкозу, а в результате чего – и нервную функцию. Поэтому через 10–15 секунд после остановки кровообращения человек теряет сознание.

Через 4 минуты, или всего 240 пропущенных ударов сердца спустя, начинается повреждение головного мозга, которые через 10 минут после остановки кровообращения становятся необратимыми. Дыхание прекращается через полторы минуты после остановки кровообращения.

Для возникновения гипоксии не нужна полная остановка сердца. К кислородному голоданию способны привести серьезные нарушения сердечного ритма и очень низкое артериальное давление.

Не менее любопытно то, что происходит в сознании человека во время остановки сердца. Электроэнцефалография (ЭЭГ) – мозговой эквивалент электрокардиографии (ЭКГ). Американские врачи проводили ЭЭГ 87-летнему пациенту, которому после травмы головы требовалась операция на мозге, чтобы устранить сгусток крови. К несчастью, у мужчины случился сердечный приступ, и он скончался прямо во время исследования, но специалисты продолжали наблюдать за мозгом пациента в течение пятнадцати минут после его смерти. Результаты изучения электрической активности его мозга оказались впечатляющими. Сосредоточившись на тридцати секундах до и после остановки сердца, врачи заметили те же изменения в электрических волнах, что наблюдаются у людей, когда они спят, видят флешбэки или обрабатывают воспоминания. Мозговые волны, записанные во время сердечного приступа и сразу после него, позволяют предположить, что у пациента в голове пронеслись воспоминания о жизни, аналогичные тем, что сопровождают околосмертные переживания.

Описывая свои наблюдения в журнале Frontiers in Aging Neuroscience, один из авторов статьи пришел к следующему выводу: «Человеческий мозг, скорее всего, обладает способностью генерировать координированную активность в процессе умирания. И действительно, это предположение подтверждают аналогичные наблюдения, сделанные в ходе контролируемых экспериментов на крысах».

Его слова резонируют со множеством историй, услышанных мной от пациентов на более поздних этапах моей карьеры.

Мозг и сердце – неразлучные товарищи, но смерть может наступать не так быстро, как мы раньше думали.

Согласно прежним представлениям, клетки мозга умирают в течение 5–10 минут, однако современные данные свидетельствуют об обратном: оставленные в покое нейроны умирают на протяжении многих часов или даже нескольких дней после остановки сердца и смерти человека. Парадоксально, но именно восстановление притока кислорода к тканям во время реанимационных мероприятий приводит к гораздо более быстрой гибели клеток. Врачи называют это реперфузионным повреждением. Чем дольше у человека длится остановка сердца, тем сильнее будут повреждены клетки. Человек, в мозг которого кровь не поступала менее пяти минут, имеет гораздо больше шансов на спасение и восстановление, чем человек, испытавший более долгую гипоксию. Вообще, это вполне логично и связано со свободными радикалами[8].

Будучи младшим врачом в крупной клинической больнице Лондона, я всегда добровольно дежурил в бригаде, работавшей с пациентами с остановкой сердца. Днем и ночью дежурило по три человека, и большинство членов нашей бригады были ветеранами регби. Два терапевта, потому что в дневное время хирурги обычно заняты в операционных, и стажер-анестезиолог, задача которого состояла в том, чтобы вводить пациентам в дыхательные пути эндотрахеальную трубку и нагнетать кислород в легкие. Спортивная подготовка играла ключевую роль в нашей работе. Когда поступал экстренный вызов, мы мчались по коридорам, взлетали по лестницам и со всех ног бежали по отделению. Время решало все. С каждой секундой лишенный крови мозг умирал, и тогда мы еще ничего не знали о свободных радикалах.

Представьте себе медсестру, которая сидит на животе лежащего на койке пациента и, скрестив ладони на груди, совершает ритмичные, но робкие компрессии.

Когда Мрачный Жнец ждет у изголовья кровати, робость неуместна. Итак, регбийная команда жестко приступает к делу. Хрусть-хрусть-хрусть-хрусть.

При неистовых компрессиях грудина приближается к грудному отделу позвоночника, зажимая недвижимое сердце. Даже энергичный непрямой массаж сердца позволяет достичь лишь 20 % эффективности нормальной его работы. Одновременно с этим принудительное движение грудной клетки приводит сначала к втягиванию, а затем к выпусканию воздуха, поэтому в искусственном дыхании изо рта в рот нет необходимости.

Реанимационная медсестра принесла мне шприц с адреналином и длинную иглу для люмбальной пункции. Приостановив компрессии, я ввел иглу через грудную стенку, целясь в полость левого желудочка. Введя мощный стимулятор, я продолжил вжимать грудную клетку, чтобы доставить препарат в сосуды организма для подъема артериального давления и увеличения потока крови в мозг и сердце. Это вызывало сердечный ритм даже у тех, у кого линия ЭКГ была абсолютно ровной. Когда этого не происходило, асистолия сменялась на фибрилляцию желудочков – бурный электрический хаос, который более восприимчив к разряду дефибриллятора. Разряд! Мышцы пациента резко сократились, из-за чего спина выгнулась, а тело приподнялось. К тому моменту анестезиолог успевал установить катетер и ввести дозу бикарбоната натрия для нейтрализации кислоты в крови.

Вообще, нам редко встречались сердца, которые не удавалось перезапустить. Часто сердце снова начинало фибриллировать из отвращения к столь жестокому обращению, но мы пускали еще один разряд. Обычно к тому моменту, как пациент опять оказывался на матрасе, его сердечный ритм более-менее приходил в норму. Тут уставший орган нужно было оставить в покое, чтобы дать ему собраться с силами.

Мы гордились восстановлением кровообращения и воскрешением мертвых, но сами пациенты платили за второй шанс высокую цену. Многочисленными сломанными и смещенными ребрами. Были ли наши усилия своевременными, и удалось ли нам предотвратить катастрофическое повреждение головного мозга в условиях гипоксии? Такой результат приговорил бы живое тело к стойкому вегетативному состоянию. Статистика красноречива: только один из четырех пациентов выживал, а у большинства имелись повреждения мозга. Однако некоторые восстанавливались, что все-таки оправдывало наши усилия. Воспринимала ли наша спортивная реанимационная бригада лежащее перед нами тело как живого человека? Это не входило в план. Кто-то нажимал на сигнал тревоги, и мы на него отвечали. Мы проводили все мероприятия, но после, как правило, больше не видели пациента. Его отвозили в отделение интенсивной терапии, а мы расходились по своим углам. У нас не было посттравматического стресса, о котором пишут в современных статьях. Мы просто спасали следующего пациента.

Возможно, по своей природе хирурги другие. Конечно, терапевты считали нас неполноценным видом.

Я остался работать с больными сердцами, и многие мои товарищи-регбисты из нашей реанимационной бригады тоже стали хирургами. Тут возникает резонный вопрос: если мозг серьезно повреждается в течение всего нескольких минут после остановки кровообращения, как можно проводить сложные операции на больном и раздраженном сердце, которое заполнено кровью под давлением и находится в непрерывном движении? Решение было найдено, но оно потребовало времени… и блестящих умов.

Большим толчком к развитию кардиохирургии послужила Вторая мировая война с ее проникающими ранениями грудной клетки и совместной работой британских и американских хирургов в Европе, которые извлекали пули и осколки. Обмен идеями между союзниками вдохновил решительно настроенных молодых мужчин вернуться домой и заняться поиском более эффективных методов хирургического лечения тяжелых пороков сердца. Дальнейшие эпохальные события шокировали и профессионалов, и обывателей. Мрачный Жнец сидел на плече каждого хирурга, а главных героев этой истории окрестили безрассудными психопатами. Хотя статистику скрывали от СМИ, все знали, что под скальпелем умирало больше, чем выживало.

Парадоксальным образом я и случайно, и намеренно стал сначала учеником, а затем и коллегой многих пионеров кардиохирургии по обе стороны Атлантики. Поскольку их воспоминания показались мне крайне захватывающими, я решил написать учебник на эту тему. Книга «Вехи кардиохирургии» была издана в 1997 году, ровно через 100 лет после первого успешного хирургического лечения ножевого ранения сердца в Германии. Однако ножевые ранения оказались пределом возможностей кардиохирургии на следующие полвека, да и медицинское лечение оставалось таким же примитивным. Сердечные заболевания становились смертным приговором. В учебнике по медицине 1913 года знаменитый оксфордский профессор Уильям Ослер резюмировал информацию о врожденных пороках сердца всего на четырех страницах. Он дал лишь одну рекомендацию по лечению: «Ребенка нужно тепло одевать и оберегать от любых обстоятельств, способных привести к бронхиту. При приступе ургентного[9] диспноэ (одышки) с синюшностью (посинение лица) следует пустить кровь. Солевые слабительные тоже полезны. Наперстянку следует использовать с осторожностью: иногда она действенна на более поздних стадиях».

За свою 50-летнюю карьеру я прооперировал бесчисленное множество больных сердец – в одном только Оксфорде более десяти тысяч. Одни были крошечными и деформированными, другие огромными после месяцев тяжелой сердечной недостаточности. Сердца были быстрыми и медленными, жирными и тощими.

Каждое сердце уникально, но его непрерывное биение поистине впечатляет. Кишечник просто извивается, легкие наполняются и сдуваются, но сердце – танцует. Для меня это как «Лебединое озеро» в груди, только в гораздо более быстром темпе.

Мне выпала честь ремонтировать сердца и улучшать жизнь пациентов с помощью техник, разработанных при моей жизни.

Мне кажется, рассказ о том, как хирурги учились оперировать сердце, – одна из величайших историй в мире. Я считаю, что в наше мрачное время, когда «проснувшийся» самоанализ подвергает сомнению все, а медицина вынуждена занимать оборонительную позицию и доказывать свою правоту, эта история вызовет интерес у широкой публики. Моя книга о кардиохирургии похожа на триллер, но с гораздо, гораздо бо́льшим числом трупов.

Несбыточная мечта

Нет ничего невозможного. В самом этом слове заключена возможность!

Одри Хепберн

Когда посетители, не являющиеся медицинскими работниками, входят в операционную и осторожно заглядывают за хирургические простыни, их реакция всегда одинаковая. Они не могут оторвать взгляд от сердца, бьющегося в своей блестящей фиброзной оболочке между металлическими зеркалами торакального расширителя. Большинство замирают, загипнотизированные его красотой и ритмичным движением. Цвет сокращающейся мышцы и маслянистого жира на фоне испачканной кровью голубой простыни. Некоторые интересуются, где какая камера, и любуются крошечными коронарными артериями, змеящимися по поверхности органа. Другие так далеко не заходят. Они падают в обморок прямо у ног анестезиолога или, почувствовав головокружение, извиняются и спешно покидают операционную, испугавшись видов и звуков незнакомой обстановки. Конечно, многие из тех, кто все же решается посмотреть, отворачиваются, как только начинается кровотечение.

Через подобный опыт прошло большинство наших стажеров.

Сколько бы они ни занимались общей хирургией, перспектива наложить первый стежок на стенку напряженной, пульсирующей аорты или дрожащее ушко правого предсердия оказывается достаточной, чтобы обмочиться.

А мысль о том, чтобы рассечь их и контролировать кровотечение, и вовсе наводит настоящий ужас. Это чистая правда. Кардиохирургия всегда была такой. Чтобы заниматься ей, нужно обладать определенным складом характера, а те, кто делал первые робкие шаги в этой сфере, мало взаимодействовали с сердцем. В основном это были хирурги общего профиля, но неизменно альфа-самцы. Смелые люди, работавшие в тяжелых условиях, когда операция была единственным шансом на спасение. Наверное, их можно назвать безрассудными в какой-то степени, поскольку с хирургической точки зрения сердце тогда считалось неприкасаемым, и многочисленные неудачи лишь подкрепляли это убеждение.

Сердце – труднодоступный орган, так как он находится между жесткой грудиной и позвоночником, в капсуле из легких и ребер. Целостность грудной стенки имеет большое значение. При вдохе в грудной полости создается отрицательное давление, и воздух засасывается в легкие. Затем ребра сжимаются, выталкивая втянутый в легкие воздух с его побочным продуктом – углекислым газом. Если грудную стенку повредить ножом, пулей или скальпелем, на вдохе воздух попадет в новообразованное отверстие, и произойдет коллапс легкого. Это называется травматическим пневмотораксом: в результате его пациент начинает задыхаться, испытывает респираторный дистресс-синдром[10] и утрачивает способность сотрудничать с врачом. Кроме того, на заре торакальной хирургии анестетиков не существовало. Чтобы отключиться, пациенту нужно было либо потерять много крови, либо влить в себя внушительную дозу алкоголя (я с теплом вспоминаю подобные ситуации со времен учебы в медицинской школе).

Добраться к сердцу хирургу проще всего через грудину: нужно сдвинуть остатки вилочковой железы и напрямую вскрыть перикард внизу. Так можно избежать проникновения в плевральную полость и контакта с легкими. В 1897 году Герберт Мильтон из больницы Каср-эль-Айни в Каире отправил в журнал Lancet статью с описанием разреза грудины.

Мильтон отметил: «Хирургия сердца находится еще в зачаточном состоянии, но не нужно обладать бурной фантазией, чтобы представить себе пластические операции на пораженных клапанах».

В идеале для стернотомии (рассечения грудины) требовалась высокоскоростная осциллирующая пила, но в те годы ее не существовало, поэтому работу приходилось выполнять острым долотом и молотком. Несомненно, более простым вариантом был разрез грудной стенки с левой стороны с последующим широким разведением ребер. Несмотря на изобретение анестезии в 1846 году, подобные операции все еще было сложно себе представить из-за отсуствия системы искуственной вентиляции легких. При рассечении грудины происходил коллапс легкого и пациенты задыхались.

Легендарный военный хирург Наполеона, барон Доминик Ларрей, привык причинять пациентам боль.

За один день Бородинского сражения в 1812 году он провел двести ампутаций конечностей пьяным, но бодрствующим раненым солдатам и не испугался попробовать вскрыть грудную клетку без анестезии.

Один из его пациентов, тридцатилетний пехотинец по имени Бернар Сент-Онь, попытался ударить себя ножом в сердце, когда его обвинили в преступлении, которое он не совершал. Нож разорвал левое легкое и перикард, но солдат выжил, поскольку лезвие не задело камеру сердца. Однако у мужчины произошел коллапс легкого, и из-за инфекции грудная полость оказалась заполнена гноем.

Из-за усиливающихся лихорадки и боли Ларрей провел сначала растирание камфорным маслом, а затем вскрыл грудную стенку и пустил кровь. Эти действия не возымели большого эффекта, поскольку гной к тому времени уже заполнил перикард и начал сдавливать сердце. Состояние Сент-Оня ухудшалось: его ноги и живот сильно отекли, поскольку давление на правое предсердие затруднило ток венозной крови. Другими словами, у него произошла тампонада сердца[11]. Пациенты могут выжить при проникающих ранениях правого предсердия или желудочка, если давление вокруг сердца совпадает с давлением внутри камер и кровотечение прекращается. Поэтому мы настаиваем на том, чтобы не переливать кровь таким пациентам до операции – гемотрансфузия только усилит кровотечение.

Диагностировав сдавление сердца, Ларрей смело вскрыл грудную клетку пациента слева, между пятым и шестым ребрами. К счастью, из-за гноя, скопившегося в грудной полости, легкое прилипло к грудной стенке, поэтому резкого коллапса с его ужасающим воздействием на бодрствующего пациента не произошло. При разрезе перикарда сердце выбрызнуло значительное количество зеленовато-желтого гноя. Успех! В течение нескольких дней после операции Сент-Онь, казалось, шел на поправку, но затем в рану на груди попала инфекция, и стали очевидны признаки повторного сдавления сердца. Бесстрашный Ларрей провел вторую операцию, однако в силу того, что тогда не было ни антисептиков, ни антибиотиков, инфекция одержала победу. Несчастный Сент-Онь умер более чем через два месяца после самонанесенного ранения, пожалев, что вообще это сделал.

Чтобы повысить качество и безопасность операций на органах грудной клетки, требовалось изобрести три вещи: анестетики, антисептики и антибиотики. У Ларрея из этого не было ничего.

Но он заметил, что в суровые зимы конечности пациентов, нуждавшихся в ампутации, немели от холода. Тем не менее обезболивание не имело большого значения для хирургов-цирюльников того времени. В 1839 году Альфред Вельпо писал: «Избежание боли во время операций – это фантазия, которой не следует потворствовать. Скальпель и боль неразрывно связаны в сознании пациентов».

И так было еще долгие годы.

В книге «Мемуары о военной хирургии и военных кампаниях», изданной в 1812 году, Ларрей описал шестерых выживших после ран перикарда, одним из которых был 24-летний солдат. Готовясь к попытке дренировать кровь из области вокруг сердца, Ларрей протестировал свой подход на трупах. Убедившись в правильности выбранной стратегии, он вырезал мертвую инфицированную ткань в месте проникновения пули, а затем, визуализировав растянутый перикард, ввел через оболочку эластичную резиновую трубку, чтобы удалить жидкость. Несмотря на отсутствие анестезии и антисептика, процедура прошла успешно, и мужчина выздоровел.

Разумеется, в Великобритании были свои выдающиеся хирурги. Известный как «Быстрейший скальпель Вест-Энда», доктор Роберт Листон якобы ампутировал гангренозную ногу пациента менее чем за две минуты.

К сожалению, скорость далась ценой точности, и вместе с конечностью пациента отрезали два пальца ассистента. Через несколько дней и пациент, и ассистент скончались от тяжелой стрептококковой инфекции. Но были ситуации и похуже: войдя в раж, Листон порезал окровавленным ножом пальто одного из зрителей – тот рухнул в обморок и скончался от сердечного приступа. Смертность в результате одной операции достигла 300 %, что до сих пор остается рекордом. Листон, с бравадой оперировавший на глазах изумленной публики, с готовностью размахивал своим острым скальпелем, восклицая: «Засеките время, джентльмены! Засеките время!»

Однажды, ампутируя без анестезии ноги выше колена, он случайно отрезал бедолаге яички. В другой раз рассек аневризму на шее мальчика, спутав ее с кистой, за чем последовало эффектное кровотечение. Несмотря на все это, Листон был решительным джентльменом и самым выдающимся хирургом своего времени. Его стремительный темп работы снижал смертность от кровопотери на операционном столе – именно этот фактор в итоге приобрел ключевое значение в кардиохирургии.

Термин «тампонада сердца» ввел лишь пятьдесят лет спустя немецкий хирург с типично английским именем Эдмунд Розе. Розе опубликовал статью, где перечислил характерные признаки сдавления сердца сгустками крови, обнаруженные у 23-х раненых пациентов, часть из которых выжила без хирургического вмешательства. Он пришел к выводу, что проникающие ранения сердца не всегда смертельны, как полагали ранее. В октябре 1872 года в больнице Святого Варфоломея в лондонском Ист-Энде хирург впервые целенаправленно оперировал травмированное сердце. После драки в трактире 31-летний портной ощутил острую боль в левой половине грудной клетки и не смог найти поразительно длинную иглу, которую обычно носил в кармане пальто. Первое посещение больницы ничего не дало, поскольку рентгенографии в то время еще не существовало. Девять дней спустя сильная боль сохранялась, когда он двигал левой рукой, – на этот раз мужчину госпитализировали, и врачи обнаружили у него скрытую колотую рану.

Хирург общей практики Джордж Каллендер сделал надрез между ребрами и нашел пропавшую иглу: она пронзила перикард вблизи верхушки левого желудочка. Иглу удалили без кровотечения. В наложении швов не было необходимости, и здоровье портного быстро восстановилось. Скромный Каллендер не рассказывал об прецеденте, и представление о неприкосновенности сердца сохранялось. Сам этот миф возник во многом благодаря Теодору Бильроту, бесспорному мастеру хирургии органов брюшной полости, который на заседании Венского медицинского общества в 1880 году заявил: «Любой хирург, желающий сохранить уважение своих коллег, никогда не попытается наложить швы на сердце».

Несомненно, главным достижением, способствовавшим развитию хирургии как профессии, стала анестезия. Почему? Потому что перспектива проведения длительной и мучительно болезненной операции на извивающемся пациенте никогда не была привлекательной.

Ларрей знал, что можно ампутировать конечность за несколько минут, но чтобы удержать пациента требовалась недюжинная сила нескольких крепких ассистентов.

С доисторических времен алкоголь, изготовленный из сброженного фруктового сока или зерна, применялся для облегчения боли. В студенческие годы я часто использовал его при зубной боли и регбийных травмах. Для приготовления обезболивающих снадобий использовались и травы: белена, белладонна, болиголов, мак и мандрагора, а китайский хирург Хуа То для облегчения агонии бодрствующих пациентов во время операций на органах брюшной полости применял седативное вещество скополамин[12]. В рукописи VIII века из Монтекассино[13] описана смесь из опия, мандрагоры, свежих маковых листьев и сока белены, которая вводила пациентов в бессознательное состояние. В XII веке к ингридиентам добавили сок плюща, шелковицу, салат и семена щавеля. При дистилляции этой смеси образовывалась очень крепкая алкогольная жидкость. Нужно было смочить ей губку, высушить, а затем прикладывать к носу и рту больного, чтобы тот лишился чувств. Для пробуждения в ноздри пациента закапывали уксус. Не пытайтесь повторить это дома, какой бы недоступной ни казалась вам медицинская помощь.

В 1776 году фермер и химик Джозеф Пристли открыл два газа: углекислый газ и закись азота.[14] В то время корнуоллский аптекарь Гемфри Дэви имел привычку испытывать на себе новые препараты и обнаружил, что закись азота вызывает чувство эйфории и благополучия, которое сменяется мигренью. Тем не менее он был заинтригован тем, что сильная боль от сломанного зуба исчезла вскоре после вдыхания газа. Практического применения это замечательное открытие не имело вплоть до 1844 года, когда в Хартфорде, штат Коннектикут, в число ярмарочных развлечений вошли «мужчины, которые не могут перестать смеяться» из-за вдыхания закиси азота. Бостонский дантист Хорас Уэллс наблюдал за увеселительным зрелищем с долей презрения, как вдруг один из идиотов упал со сцены и сломал себе руку. Уэллса удивил тот факт, что мужчина не кричал от боли, а истерически хихикал, не обращая внимания на страшную травму. Врач решил проверить гипотезу – и действительно, веселящий газ облегчал боль при удалении зубов.

Находясь под большим впечатлением от своей находки, Уэллс организовал демонстрацию для местных дантистов и хирургов. К сожалению, в тот раз оксид азота был подготовлен плохо, и разочарованный пациент взревел от боли. Дальнейшие эксперименты с веселящим газом имели смешанные и зачастую забавные результаты, и другой бостонский стоматолог, по имени Уильям Мортон, в качестве ингаляционного анестетика предложил использовать эфир. Для этого он разработал маску для лица: в нее наливали жидкий эфир, и пациент вдыхал его пары.

Известно, что 14 октября 1846 года Мортон применил эфирный анестетик на пациенте Гилберте Эбботе, у которого была большая опухоль на шее.

Эббот оставался без сознания на протяжении всего процесса, и хирург Джон Уоррен успешно его прооперировал. На следующий день эту технику повторили во время ортопедической процедуры, проведенной Генри Бигелоу в Массачусетской больнице общего профиля. Оригинальный дагеротип, запечатлевший саму операцию, до сих пор висит в Бостонской медицинской библиотеке. Общая анестезия с помощью эфира, в корне изменившая хирургическую практику, вскоре стала свободно использоваться в США, а всего через пару месяцев пришла и в Европу.

В ноябре 1847 года Джеймс Янг Симпсон, эдинбургский хирург и профессор акушерства, впервые использовал пары хлороформа для облегчения родовой боли.

Через месяц он сообщил о пятидесяти случаях применения хлороформа во многих гинекологических процедурах, что вызвало большой интерес. Принц Альберт узнал о пользе хлороформа от шотландского врача Джона Сноу, когда его супруга, королева Виктория, готовилась произвести на свет восьмого ребенка. Всего через два дня в замке Балморал у нее начались схватки, и Сноу срочно вызвали к королеве. Дыша хлороформом, которым был пропитан прижатый к ее лицу носовой платок, Виктория в полубессознательном состоянии, не чувствуя боли, родила принца Леопольда. Это стало для нее истинным откровением после семи предыдущих мучительных родов.

Рисунок 1.1: А. Джеймс Янг Симпсон. Б. Ингалятор с хлороформом.

Новость о хлороформе разлетелась мгновенно, и уже через пару недель французские и английские бригады скорой помощи использовали его на раненых солдатах во время боев за Севастополь.

Именно тогда американский врач Уэнделл Холмс-старший ввел термин «анестезия», образованное от греческого «без чувства».

Однако все было не так просто. В январе 1848 года в Ньюкасле во время удаления воспаленного ногтя на ноге внезапно скончалась 15-летняя Ханна Гринер, после чего опасность «хлороформного обморока» стала популярной для обсуждения темой в медицинских журналах. Мнения разделились. Сноу полагал, что смерть пациентки наступила из-за сердечной недостаточности, вызванной высокой концентрацией токсичных паров, но Симпсон и Джозеф Листер подозревали, что девушка погибла из-за угнетения дыхания.

Иногда несчастья приводят к положительным результатам. Так, 3 июля 1849 года хирург Чарльз Блик удалил грудь, пораженную раковой опухолью, 42-летней женщине, находившейся под действием хлороформа. Мастэктомия заняла всего четыре минуты, но при последнем движении скальпеля пациентка замертво упала на пол. Блик не смог нащупать пульс, женщина не дышала. Она не реагировала на холодную воду и аммиак, поднесенный к носу, поэтому Блик инстинктивно приступил к искусственному дыханию. После четвертого мощного вдувания женщина резко вдохнула воздух и вернулась к жизни. Бесстрашный хирург сразу приступил к удалению увеличенного лимфоузла в подмышечной впадине, во время чего пациентка ревела от боли и жаловалась на его резкий запах изо рта. Возможно, во всем был виноват аммиак, и, хотя это первый зафиксированный случай реанимации во время анестезии, Французская академия наук еще с 1740 года рекомендовала искусственное дыхание для приведения в чувства. Правда, распространялась эта рекомендация лишь на жертв утопления.

Вскоре после этого американский хирург Джеймс Меткалф рассказал о таком же достижении Нью-Йоркской медицинской академии: «Я сразу прижался губами к губам пациента, правой рукой придерживая его рот открытым, а левой закрывая нос. Я нагонял воздух в легкие медленно и осторожно, чтобы имитировать естественное дыхание. После 15–20 вдуваний пациент сделал слабый вдох, и из артерии в хирургическом разрезе брызнула кровь».

Меткалф порекомендовал искусственное дыхание для всех пациентов в хлороформном обмороке, и, хотя эфир оставался предпочтительным вариантом с точки зрения безопасности, хлороформ действовал быстрее, был доступнее для пациента и оказывал меньшее снотворное действие на хирурга.

Со временем стало очевидно, что смерть во время анестезии эфиром наступала из-за угнетения дыхания и что пациент реагировал на вентиляцию с положительным давлением. Смерть от хлороформа, напротив, была результатом сердечной недостаточности и требовала более масштабных реанимационных мероприятий. В 1870 году Мориц Шифф, профессор физиологии из Флоренции, предложил вскрывать между ребрами левую половину грудной клетки, чтобы делать прямой массаж сердца. Он практиковал это на собаках. «Необходимо совершать ритмичные движения рукой, держа сердце целиком», – писал он. Проявив удивительную проницательность, Шифф предположил, что возвращение к жизни происходило благодаря восстановлению тока крови по коронарным артериям, а не только механической стимуляции. Он даже предложил пережимать во время прямого массажа главную артерию тела, брюшную аорту, чтобы кровь направлялась преимущественно к мозгу и сердцу.

Прошло еще тридцать лет, прежде чем в 1901 году появилось сообщение об успешном массаже сердца. В тот раз хлороформ использовали на 43-летней женщине с раком матки, у которой в конце гистерэктомии[15] произошла остановка сердца. После неудачного искусственного дыхания норвежский хирург Кристиан Игельсруд быстро провел левую торакотомию[16] и сделал массаж желудочков большим, средним и указательным пальцами. Через минуту кровоснабжение сердечной мышцы восстановилось. Орган напрягся и начал сокращаться. Более того, женщина смогла пережить этот мучительный опыт и полностью восстановилась.

Через два года в Лондоне сэр Уильям Арбетнот Лейн повторил успех своего коллеги во время проведения операции на кишечнике у 65-летнего пациента. Когда сердце мужчины остановилось из-за анестезии эфиром, Лейн просунул руку в разрез в животе и стал через диафрагму прижимать сердце к грудине. Вместе с искусственным дыханием этого оказалось достаточно для восстановления циркуляции крови, и пациент пришел в себя.

В 1903 году доктор Джордж Крайл сообщил о первом успешном применении наружных компрессий грудной клетки для реанимации пациента в США.

На протяжении большей части XIX века операции проводились только при острой необходимости, и на то была веская причина. О связи между бактериями и инфекциями еще не подозревали. Инфицирование раны и нагноение считались нормальными этапами заживления, однако они приводили к высокой смертности после хирургических вмешательств. Ходили даже разговоры о том, чтобы вовсе запретить операции во многих больницах из-за последствий сепсиса. Сэр Джон Эриксен, президент Королевского колледжа хирургов, настаивал: «Для мудрого и гуманного хирурга живот, грудь и мозг навсегда останутся закрытыми для вторжения». Это была эпоха, когда больничное белье и лабораторные халаты не стирали, а хирургические инструменты мыли только перед тем, как убрать их на хранение. Один и тот же металлический зонд использовался во время больничного обхода для исследования очагов нагноения у множества пациентов. Эриксен считал, что воспаление и гной возникали из-за зловещих миазмов, которые исходили из самой раны и концентрировались в воздухе. По его убеждению, в палате, где лежало 10 пациентов, инфицированные раны у половины из них насыщали атмосферу опасными газами, вызывавшими гангрену. Гангренозные конечности приходилось ампутировать.

Увлеченный хирург-стажер по имени Джозеф Листер работал ассистентом у сэра Джеймса Сайма. В возрасте всего 33 лет Листер, сын выдающегося члена Королевского общества, стал профессором хирургии в Университете Глазго благодаря своему раннему интересу к воспалению и экспериментам в этой области.

Интеллектуальный прорыв произошел, когда, по совету профессора химии, он прочел статью Луи Пастера «Исследования о брожениях». Эта работа на тему бактериального механизма ферментации побудила Листера задуматься, могут ли микроорганизмы участвовать в нагноении хирургических ран и развитии гангрены после открытых переломов конечностей.

Рисунок 1.2: А. Джозеф Листер. Б. Диффузор карболовой кислоты.

Он пришел к выводу, что инфекция развивалась, когда кости и подкожные ткани становились уязвимы к заражению при нарушении целостности кожного покрова. Огромная разница в выживаемости пациентов зависела от того, какой была травма – открытой или закрытой.

Узнав, что креозот[17] применяется для дезинфекции сточных вод, Листер впервые использовал карболовую кислоту в качестве кожного антисептика. Он прилагал усилия, чтобы уменьшить число бактерий в хирургической палате: обрабатывал руки и инструменты дезинфицирующим средством, распылял его над операционным столом. Листер продемонстрировал, что раны могут заживать без инфицирования, которое раньше считалось неотъемлемым звеном периода восстановления.

«Было бы неправильно и дальше скрывать этот факт от профессионального сообщества», – писал хирург.

Результаты он изначально представил в двух публикациях в журнале Lancet в 1867 году, а затем в том же году их вынесла на обсуждение Британская медицинская ассоциация в Дублине. Листер объяснял зачарованной аудитории: «До ее введения [техники дезинфекции] две большие палаты, где находится большинство моих ортопедических и травматологических случаев, были одними из самых больных во всем хирургическом отделении Королевского госпиталя Глазго. Однако с тех пор, как в полную силу стала проводиться антисептическая обработка, состояние этих палат полностью изменилось. За последние девять месяцев в них не было ни единого случая пиемии[18], гангрены или рожи». Прекрасные результаты, учитывая, что до открытия антибиотиков оставалось 60 лет.

Если ранее хирурги оперировали загрязненными инструментами, на которых порой даже оставалсь запекшаяся кровь, принципы дезинфекции Листера быстро повысили шансы на выживание всех хирургических пациентов. Лидировала Германия, за ней следовали США и Франция – только Великобритания скептически отнеслась ко все этой затее. Собственно, как всегда! Возможно, такая реакция объяснялась тем, что Листер славился своим тяжелым характером. Он отказался делиться открытием с коллегами, был против женщин в хирургии и резко критиковал обучение медицине во Франции. Он был типичным хирургом из привилегированной семьи, которого в итоге удостоили титула пэра.

Хорошо известной чертой хирургов (и врачей в целом) является способность трубить об успехах и забывать о неудачах.

Так было и с доблестными усилиями по спасению пациентов с ранениями сердца. Мы знаем лишь о некоторых из них, но о многих – нет. Более того, предположения о том, что операции на сердце были невозможны из-за романтической фантазии о сердце как вместилище души, полнейшая чепуха. Проблема была в том, что хирургам не хватало уверенности оперировать движущуюся цель. Американец Чарльз Эльсберг сказал: «Нельзя забывать, что нам приходится иметь дело с постоянно движущимся органом, который считается очень чувствительным к любым механическим повреждениям или травмам. Все боялись, что при малейшей манипуляции сердце может внезапно остановиться и что простого прохождения иглы достаточно, чтобы привести к ужасающим последствиям». Даже добраться до сердца было крайне трудно. При вскрытии грудной клетки у пациентов неизбежно случался коллапс легкого с последующими трудностями с дыханием. Требовалось настолько большое количество анестетика, что хирург тоже вдыхал немалую дозу.

В 1876 году гамбургский врач Готхард Бюлау стал вводить трубки между ребрами для удаления скопившейся крови, воздуха или гноя. Важным дополнением к этой процедуре стал сифонный подводный дренаж, предотвращающий попадание воздуха в грудную полость через дренажную трубку. Стоящая у постели бутылка с водой позволяла удалять внутриплевральные скопления вокруг легкого, не вызывая коллапса, и стала стандартным дополнением к любым видам торакальной хирургии.

В 1895 году молодой норвежский хирург Аксель Каппелен должен был оказать помощь 24-летнему пациенту с ножевым ранением левой половины грудной клетки. Из-за болевого шока пациент был без сознания, и Каппелен решил, что ничего не потеряет, если исследует рану. Он обнаружил, что нож прошел через грудную стенку рядом с грудиной, и, когда хирург удалил четвертое ребро, кровь хлынула через отверстие в перикарде. Под ним был разрыв левого желудочка длиной более 2 см: сердце продолжало истекать кровью при каждом ударе, несмотря на падение артериального давления. Более того, лезвие рассекло дистальный[19] конец крупной коронарной артерии, и он кровоточил отдельно. Бесстрашный Каппелен, внутри которого зашкаливал адреналин, стал зашивать рану кетгутовой нитью, осторожно накладывая швы на трепещущий под рукой орган. По факту это не очень сложная задача, но в медицинской литературе того времени не было описано ни единого случая успешного наложения швов на сердце, поэтому Каппелен действовал инстинктивно.

Кетгут годился для человеческого кишечника, но не сердца. Вдобавок натяжение, примененное к каждому узлу, было критическим. Очень легко перетянуть нить и разрезать ей травмированную мышцу так, что кровь брызнет вам в лицо. Сердечный ритм нарушается из-за манипуляций и протыкания иглой. К сожалению, Каппелену пришлось лигировать[20] поврежденную артерию, оставив значительную область сердечной мышцы без кровоснабжения. В те времена переливание крови не проводилось, поэтому пациенту ввели солевой раствор, чтобы поднять артериальное давление. К радости врачей, мужчина пришел в сознание, но спустя два дня после операции умер от сердечной недостаточности. Вскрытие подтвердило, что ножевое ранение было зашито надежно, но длительная ишемия привела к отмиранию миокарда в левом желудочке.

Слава ускользнула от Каппелена просто потому, что была повреждена коронарная артерия. Правый желудочек с низким давлением находится непосредственно за грудиной и чаще становится жертвой ножевых ранений, так что чествование кардиохирурга-первопроходца было лишь вопросом времени. В итоге удача улыбнулась немецкому хирургу Людвигу Рену. Рен к тому моменту и так внес важный вклад в медицину, заметив, что работники красильной промышленности, подверженные длительному воздействию анилина, имеют повышенный риск развития рака мочевого пузыря. В сентябре 1896 года он прооперировал 22-летнего солдата, которого уволили из армии из-за ревматической болезни клапанов сердца. Во время пьяной драки мужчину ударили ножом: лезвие прошло через переднюю грудную клетку и пронзило правый желудочек. Естественно, травма привела к сильному кровотечению, но, когда кровь скопилась в перикарде, оно замедлилось и давление в камере упало.

Хрупкий баланс, который часто останавливает сильное кровотечение при резаных ранах, оставил Рена в ситуации «побеждает отважный».

Когда Рен вскрыл грудную клетку слева между ребрами и удалил сгусток крови из перикарда, возобновившееся кровотечение подсказало ему, куда накладывать швы. Всего трех оказалось достаточно. Следуя антисептическим принципам Листера, Рен обложил грудную клетку марлей, пропитанной йодом, прежде чем зашить разрез, благодаря чему пациент выжил. У солдата все же скопился гной вокруг левого легкого, но известно, что через десять лет после операции он все еще был жив. Ознаменовал ли успех Рена начало кардиохирургии, как заявляют многие историки? Вовсе нет. На протяжении веков больше пациентов с ранениями сердца выживали без хирургического вмешательства, а не с ним. В книге Anatomical Observations, изданной в 1604 году, французский хирург Бартелеми Каброл описал множество сердец со шрамами от старых проникающих ранений, которые были изучены во время посмертного патологоанатомического исследования. В The Surgery of the Chest Пэджета, опубликованной в 1923 году, автор рекомендовал больным с ранениями сердца «полный покой тела и разума, легкую диету и в некоторых случаях морфин». Если это оказывалось безуспешным, «можно было постучать по перикарду или сделать в нем небольшой разрез, чтобы облегчить тампонаду сердца». Естественно, большинство пациентов не доживали до этого момента.

В США первая операция на открытом сердце состоялась 14 сентября 1902 года. На первый взгляд, удивительно поздно, учитывая, что гражданская война в Америке 1860-х годов привела к 750 тысячам смертей, большинство из которых наступили в результате инфицирования ран или дизентерии. Так получилось, что хирург, о котором идет речь, прошел обучение в Великобритании с Джозефом Листером и, подобно Рену, следовал антисептическим принципам своего начальника. Лютер Хилл из Монтгомери, штат Алабама, был приглашен домой к тринадцатилетнему мальчику, получившему пять ножевых ранений в грудь. Хилл увидел его «задыхающимся, возбужденным, в шоковом состоянии, с едва прощупываемым пульсом и непрослушиваемыми звуками сердца». Диагностировав тампонаду сердца и помня об успехе Рена, он вскрыл грудную клетку под светом масляной лампы. Он описал тот случай в статье, опубликованной в медицинском журнале:

«Рана на груди была около трех восьмых дюйма в длину[21], при каждой систоле из нее вытекала струя крови. В час ночи, спустя восемь часов после получения ножевых ранений, я переложил мальчика с постели на стол и приступил к дезинфекции операционного поля и создал вокруг пациента настолько благоприятные условия, насколько позволяла негритянская хижина. Начав разрез приблизительно в половине дюйма от левой границы грудины, я вел его вдоль третьего ребра, и в итоге его длина составила четыре дюйма. Второй разрез был начат на том же расстоянии от грудины, прошел вдоль шестого ребра и также составил в длину четыре дюйма. Затем я сделал вертикальный разрез вдоль передней подмышечной линии, соединив первые два разреза. Я поднял костно-мышечный лоскут, и реберные хрящи (рядом с грудиной) выполнили функцию шарниров. Крови в плевральной полости не оказалось, но перикард был чрезвычайно растянут. Я расширил рану перикарда до двух дюймов и извлек оттуда около восьми унций[22] крови. Пульс сразу улучшился (когда тампонада была устранена), как сказал доктор Л. Д. Робинсон, успешно и умело применивший хлороформ. Я попросил доктора Р. С. Хилла, моего брата, просунуть руку в полость перикарда, приподнять сердце и стабилизировать его настолько, чтобы я мог зашить кетгутовой нитью центральную часть раны и взять под контроль кровотечение. Я очистил перикард солевым раствором и наложил на рану семь прерывистых стежков. Плевральную полость я также промыл солевым раствором и дренировал марлей с йодоформом. Операция продлилась 45 минут. На момент перекладывания в постель пульс пациента составлял 145, частота дыхания – 56. Я ввел стрихнин[23] подкожно и провел аутотрансфузию[24]. 17 сентября состояние пациента стало улучшаться, выздоровление проходило без осложнений».

Рисунок 1.3: А. Людвиг Рен. Б. Лютер Хилл.

В статье, опубликованной в журнале Medical Record 29 ноября 1902 года, представлена таблица из 37 других случаев экстренных операций на раненых сердцах, проведенных по всему миру с 1896 по 1902 год. Одиннадцать пациентов выжили. Хилл пришел к выводу, что «любая операция, сокращающая смертность почти на 30 %, заслуживает своего места в хирургии» и что «любая рана сердца должна быть незамедлительно прооперирована». Это был оптимистичный шаг вперед после Бильрота и Пэджета, но до Второй мировой войны ситуация почти не менялась. Кардиохирургия была отложена до дальнейших достижений в области анестезии, диагностики и борьбы с инфекциями.

8 ноября 1895 года Вильгельм Рентген, профессор физики из Вюрцбургского университета, совершенно случайно открыл рентгеновские лучи. Неведомое излучение из катодной трубки могло проходить через ткани и оставлять изображение на фотопластинке. Первым рентгеновским снимком стал снимок кисти супруги физика с обручальным кольцом, сделанный 22 декабря 1895 года. Это открытие оказало большое влияние на мир медицины, и Рентген получил Нобелевскую премию.

Рисунок 1.4: А. Вильгельм Рентген. Б. Первый рентгеновский снимок с изображением руки жены Рентгена.

Впервые рентгеновские лучи использовали в целях диагностики через год, когда в лондонскую больницу доставили пьяного моряка с ножом в спине. Он был парализован, и рентгеновский снимок позвоночника показал, что кончик лезвия вошел между двумя позвонками и проник в позвоночный канал. После операции по удалению инородного предмета паралич разрешился.

В 1903 году французский хирург Теодор Тюффье с помощью рентгеновских лучей обнаружил пулю в груди раненого солдата. Тюффье, сторонник торакотомии для проведения прямого массажа сердца, идентифицировал пулю внутри границ тканей сердца и во время хирургического вмешательства нашел ее среди фибринозных спаек в перикарде. Само сердце не было повреждено, и он смог извлечь пулю пальцами. Мужчина выздоровел.

Электрокардиография появилась на рубеже веков, когда Виллем Эйнтховен из Лейдена модифицировал струнный гальванометр и разместил электроды на грудной стенке, чтобы считать электрические импульсы сердца. В 1903 году он определил характерные зубцы P, Q, R и S, соответствующие циклам сердечных сокращений, и обнаружил изменения в электрокардиограмме пациентов с заболеваниями сердца. Так к гальванометру присоединили чернильный полиграф для изучения механизма нарушений сердечного ритма, однако лишь в 1919 году врач Джеймс Херрик описал электрокардиографические изменения, наблюдаемые при тромбозе коронарных артерий и инфаркте миокарда. Результаты вскрытия подтвердили его предположения.

Вскоре провели первую визуализацию сердца и кровеносных сосудов, причем по инициативе уролога. Вернер Форсман хотел попробовать вводить трубки в кровеносные сосуды, чтобы во время чрезвычайных ситуаций на операционном столе доставлять в сердце пациентам стимулирующие препараты. Ему был доступен только мочевой катетер. С легкостью добравшись до правого предсердия через вену на руке трупа, Форсман попросил ассистента помочь ему провести катетеризацию собственной вены.

У ассистента сдали нервы, и Форсман сам надрезал себе вену на сгибе левой руки и через иглу с большим отверстием протолкнул в кровоток тонкую трубку.

Наблюдая в зеркало за рентгеновским экраном, он по вене протолкнул катетер к правой половине сердца, а затем поднялся в рентгенологическое отделение больницы, чтобы подтвердить свое достижение.

Через два года Форсман успешно использовал йодосодержащий контрастный препарат для визуализации кровеносных сосудов у собак. К сожалению, когда он решил повторить эксперимент на себе, все прошло не так хорошо: у него началась аллергическая реакция, которая чуть не привела к летальному исходу. Только в 1938 году нью-йоркские рентгенологи применили йодосодержащий контрастный препарат для визуализации правых камер сердца и кровеносных сосудов легких. Вскоре была проведена ангиография левых камер сердца и крупных артерий, послужившая мощным толчком в развитии исследовательской кардиологии и плановой хирургии.

Одним из важнейших достижений в области анестезии стала концепция обратимого двигательного паралича, осуществимая с помощью кураре[25]. Она позволила контролировать дыхание посредством ритмичного раздувания легких, и в 1910 году эту технику дополнили введением эндотрахеальной трубки. Инструмент под названием ларингоскоп был разработан для визуализации голосовых связок, особую популярность он обрел во время Первой мировой войны, когда британские анестезиологи Магилл и Роуботам применили интубацию трахеи и вентиляцию легких с положительным давлением на пациентах, которым сэр Гарольд Гиллис проводил пластические операции. В случаях, когда лицо, голова и шея пациента были сильно обожжены или изранены, пластические операции могли длиться много часов, и анестезия с помощью маски была неподходящей.

Следующей деталью мозаики стало появление антибиотиков – это событие кардинально изменило всю медицинскую практику.

В 1928 году в больнице Святой Марии в Лондоне бактериолог Александр Флеминг случайно открыл пенициллин, когда выращивал бактерии стафилококка.

Сотрудники лаборатории находились в отпуске, и чашки Петри простояли на столе три недели. В них разрослась таинственная плесень, споры которой, видимо, залетели через окно. По возвращении Флеминг увидел, что колонии стафилококков, контактировавшие с плесенью, погибли. Какой бы ни была природа этого чужеземца, он обладал способностью уничтожать опасный источник инфекции. Флеминг назвал плесень пеницилином и из любопытства решил вырастить ее отдельно. Затем он добавил ее к другим бактериям, включая стрептококки, пневмококки, гонококки, менингококки и дифтерийную палочку, каждая из которых ежегодно убивала огромное число людей. Во всех случаях при контакте с пенициллином бактериальные колонии гибли, но здоровым животным пенициллин не наносил никакого вреда.

Рисунок 1.5: А. Александр Флеминг. Б. Оригинальная чашка Петри.

Флеминга злило, что он не в состоянии изолировать активный компонент плесени, а когда он смешивал ее в пробирке с кровью, бактерицидный эффект, похоже, исчезал. Написав короткую статью на эту тему в 1929 году, он оставил исследования – в итоге тысячи пациентов продолжили умирать от простых хирургических инфекций.

Вернемся в Оксфорд. В 1937 году Говард Флори, талантливый молодой выпускник одного из австралийских университетов, был назначен руководителем Школы патологии сэра Уильяма Данна. Во время войны Флори заинтересовался борьбой с сепсисом и принял на работу еврейского биохимика Эрнеста Чейна, бежавшего из нацистской Германии. Изучая медицинскую литературу, они обнаружили статью Флеминга, а затем получили образец пенициллина и возобновили исследования механизма его действия. Однако это было непросто. Они столкнулись с теми же трудностями по выделению активного вещества из плесени, поскольку чистый пенициллин составлял менее одной двухмиллионной части. Тем не менее Норману Хитли, биохимику из их команды, все же это удалось, и в мае 1940 года пенициллин впервые протестировали в лаборатории.

Восемь мышей получили смертельную дозу стрептококка, и четырем из них сделали инъекцию пенициллина. На следующий день мыши, получившие антибиотик, хорошо себя чувствовали, в то время как остальные были уже мертвы. Результат оказался черно-белым. Оксфордским ученым стала очевидна значимость проведенного эксперимента, и 24 августа 1940 года в журнале Lancet появилась статья «Пенициллин как химиотерапевтический агент». Флори, Чейн и Хитли видели огромный потенциал использования пенициллина для лечения боевых ран и старались вырастить как можно больше плесени в медицинских суднах.

Первым пациентом, получившим пенициллин, стала умиравшая от рака Эльва Акерс, которая благородно вызвалась принять экспериментальную дозу. У нее появилось лишь незначительное раздражение кожи, но других побочных эффектов не было.

Вскоре после этого 43-летнему полицейскому Альберту Александру, умиравшему от инфекционного целлюлита[26] и сепсиса, развившихся от простого повреждения кожи шипом розы, ввели сначала 200 мг пенициллина, а затем еще 100 путем инъекций раз в три часа. В течение суток температура его тела значительно снизилась, а состояние в целом улучшилось. К несчастью, у пациента случился рецидив, и через несколько дней он скончался, поскольку запас антибиотика иссяк, несмотря на то что исследователи изолировали пенициллин из его мочи и использовали повторно. Второй инфицированный реципиент, 15-летний мальчик с септицемией[27], быстро отреагировал на лечение и выжил.

Команда, воодушевленная первым успехом, неустанно работала над производством препарата, но, как ни странно, ни британская фармацевтическая промышленность, ни правительство не желало спонсировать их работу. В отчаянии Флори и Хитли пересекли Атлантику и обратились за помощью к американскому правительству. Вскоре производство пенициллина стало финансироваться наряду с разработкой атомной бомбы. Хитли остался в Америке, где пенициллин производился в достаточных количествах, чтобы лечить раненых на войне. Любопытно, что Флеминг, не интересовавшийся работой в Оксфорде, попросил у Флори немного пенициллина для умирающего друга. Когда мужчина выздоровел, газета The Times написала о первоначальном открытии Флеминга и представила все так, будто он единолично разработал чудодейственное лекарство. В итоге Флеминг, Флори и Чейн разделили Нобелевскую премию за свою работу, в то время как Хитли остался без внимания. Вскоре появилось больше антибиотиков, которые изменили взгляд на бактериальные инфекции.

Следующим шагом на пути к успешным операциям на сердце стало переливание крови. Ранения сердца и обильная кровопотеря идут рука об руку, как клубника и сливки. По этой причине выживание многих пациентов зависело от восполнения объема кровообращения.

Переливание крови в современном представлении зародилось в 1818 году, когда британский акушер Джеймс Бланделл перелил истекающей кровью роженице кровь ее мужа.

Забрав шприцем приблизительно «четыре унции» крови из руки мужчины, Бланделл ввел ее женщине, и та в итоге выжила. Воодушевленный, он сделал то же самое еще десять или более раз, при этом пять случаев счел успешными. О группах крови в то время не было известно, а соответственно, и о совместимости крови тоже.

За новаторской работой Бланделла последовал перерыв, пока врач Сэмюэль Армстронг Лейн из больницы Святого Георгия не стал переливать цельную кровь для лечения гемофилии. Его попытки также увенчались успехом, но за этим открытием снова ничего не последовало. Так, известно, что после этого американские врачи стали переливать истекающим кровью пациентам молоко вместо крови, игнорируя опыт Лейна. Скорее всего, их решение было обусловлено дефицитом крови, но использование при переливании коровьего, козьего и даже грудного молока привело к настоящей катастрофе. Эта процедура неизбежно влекла за собой тяжелые и зачастую смертельные побочные эффекты, и в 1884 году молоко заменили солевым раствором.

В 1900 году австрийский врач Карл Ландштайнер выделил три группы крови, которые он назвал А, В и С. Это было очень ценное, хотя и не окончательное открытие, и вскоре он изменил группу С на 0. Затем была охарактеризована группа АВ, и в 1930 году за свою работу Ландштейнер получил Нобелевскую премию. Гематолог Рубен Оттенберг из Нью-Йорка доказал наследование группы крови внутри семьи, определил универсальность доноров с группой крови 0 и провел первую гемотрансфузию на основании перекрестного сопоставления. Перекрестное сопоставление стало огромным достижением, которое сделало возможным переливание большого количества крови и значительно повысило безопасность реанимации после травм и сложных операций, особенно на сердце.

Преждевременное свертывание донорской крови до того, как она успевала попасть в кровоток реципиента, оставалось серьезной проблемой, пока американский хирург Ричард Льюисон не применил первый антикоагулянт – раствор цитрата натрия. После этого кровь можно было хранить в холодильнике, а не сразу переливать от донора к реципиенту. Хотя это был серьезный шаг, прошло еще десять лет, прежде чем использование цитрата натрия стало общепринятой практикой. Затем в раствор цитрата натрия добавили глюкозу, что продлило безопасное хранение крови до нескольких дней после ее забора. В результате были созданы банки крови, которые использовались британской армией во время Первой мировой войны. Первый больничный банк крови появился в больнице округа Кук в Чикаго в 1937 году, после чего они стали возникать по всей территории США. Затем Ландштейнер открыл резус-фактор и признал его причиной большинства проблем с переливанием крови.

В 1940 году Эдвин Кон, профессор биохимии в Гарварде, разработал процесс расщепления плазмы крови на отдельные компоненты. Процедура, названная фракционированием холодным этанолом, позволила изолировать и сделать доступными для пациентов альбумин, гамма-глобулин и фибриноген. Она имела решающее значение во время Второй мировой войны, когда правительство США обратилось к гражданам с призывом стать донорами крови. В ответ американский торакальный хирург Чарльз Дрю, служивший в больнице Святого Георгия, организовал инициативу «Plasma for Britain», чтобы переправлять кровь и плазму через Атлантический океан к театру военных действий в Европе. Благодарая усилиям Американского Красного Креста, более 13 миллионов единиц крови были использованы для спасения раненых солдат после высадки в Нормандии.

Во время нападения японцев на Перл-Харбор, когда донорская кровь для переливаний закончилась, выдающийся хирург из Филадельфии Исидор Равдин лечил шок введением раствора альбумина непосредственно в кровоток. Альбумин поддерживал коллоидно-осмотическое давление, выводя жидкость из тканей и поддерживая артериальное давление. Разумеется, для переноса кислорода были необходимы эритроциты, но хранение и транспортировка крови в хрупких стеклянных бутылках были проблематичны в зоне боевых действий. Пластиковые пакеты для донорской крови вошли в медицинский обиход лишь в 1950 году, после чего в Великобритании и Европе тоже были созданы больничные банки крови. Однако нигде не требовалось столько крови, сколько в кардиохирургии.

Во время Второй мировой войны в американском военном «Терапевтическом руководстве для медицинских работников» было предложено мягкое и весьма оптимистичное лечение предполагаемых ранений сердца. Во-первых, нужно было «удалить кровь из перикарда с реберно-мечевидным доступом путем, если это возможно». В случае рецидива процедуру «следовало повторить». Наконец, при еще одном рецидиве рекомендовалось «провести хирургический дренаж через экстраплевральный[28] доступ». По сути, это позволяло врачу избежать преждевременного коллапса легкого. Доктор Пол Сэмсон из французской Второй вспомогательной хирургической бригады назвал тампонаду сердца редким явлением якобы из-за больших пулевых отверстий в перикарде. В реальности большинство солдат умирали от ранений сердца. Тем, кто попадал в больницу живым, обычно не ставили диагноз до вскрытия грудной клетки, поскольку тампонада сгустками крови успевала остановить кровотечение. Даже в середине ХХ века большинство хирургов неохотно накладывали швы на бьющееся сердце. За исключением одного человека.

Любопытно, что начало кардиохирургии было положено в сельской местности Котсуолда, недалеко от моего дома в Вудстоке.

Приблизительно в 25 км к западу от Оксфорда, в Глостершире, находится поместье Стоуэлл-Парк, где ранее располагался огромный американский военный госпиталь. Этот временный объект с собственной взлетно-посадочной полосой был построен для приема тысяч раненых после операции «Нептун» и последующей операции «Кобра» в ходе высадки в Нормандии в 1944 году.

160-й госпиталь общего профиля армии США состоял из сотен стальных хижин Квонсет на кирпичном фундаменте. Там располагались палаты, операционные и базовые отделения интенсивной терапии для лечения пациентов с ранениями груди. На пике занятости на территории находилось более 500 раненых солдат, оперировали круглосуточно. Только в «День Д»[29] были убиты 4414 британских и американских солдат, а более 5000 ранены. Многих доставили самолетами на ближайшие базы ВВС в Брайз-Нортоне и Литтл-Риссингтоне.

Дуайт Харкен, 34-летний выпускник Гарварда, прошел обучение в Бромптонской королевской больнице у ведущего торакального хирурга Артура Тюдора Эдвардса. У этого высокого и мускулистого игрока в американский футбол была неоценимая поддержка в лице опытного анестезиолога Чарльза Бурштейна, а также щедрые запасы пенициллина, рентгеновский аппарат и неограниченное количество бутылок крови для переливания. Тем не менее условия для проведения операций были, мягко говоря, неподходящими. Стол располагался в плохо изолированной металлической хижине, покрытой гофрированным железом. Зимой она обогревалась маленькой печкой, а летом в ней царила невыносимая духота. Из-за отсутствия системы вентиляции в воздухе стоял запах эфира и антисептиков. Даже освещение было слабым. Учитывая все это, поразительно, что Харкену удалось прооперировать 134 пациента с пулевыми или осколочными ранениями сердца или близлежащих областей, не потеряв ни одного из них. Тусклая операционная, но блестящий хирург. Новости о смелых операциях, проведенных Харкеном в сельской местности, вызвали большой резонанс в лондонских больницах. Это побудило делегации торакальных хирургов, а также его старого наставника Тюдора Эдвардса отправиться в Глостершир, чтобы лично понаблюдать за ним. Случай, выбранный для первого собрания, был незавидным. Сержант пехоты Лерой Рорбах получил ранение в грудь во время битвы за город Сен-Ло вскоре после «Дня Д». Рентгенография грудной клетки показала осколок, расположенный в границах тени сердца. У американцев в Стоуэлл-Парке была новая техника под названием «стереорентгенография», при которой можно объединить два снимка и получить трехмерную картину. Флюороскопия позволяла вывести на экран непрерывное изображение, чтобы понять, попало ли инородное тело с кровотоком в камеру сердца. Перемещение инородных тел по кровеносной системе имело непредсказуемые последствия. В случае Лероя Рорбаха на флюоресцентном экране отобразился металлический фрагмент длиной более 2 см, продвигавшийся вперед с каждым ударом сердца.

Перед демонстрацией 19 февраля 1945 года Харкен уже дважды оперировал Рорбаха с целью удалить инородное тело, но так и не смог ухватить его пинцетом. По этой причине особенно удивительно, что он отважился предпринять третью попытку перед уважаемой публикой. Накануне операции Харкен написал жене письмо, в котором прямо говорит о том, что стоит на кону: «Если я убью этого человека, меня сочтут скорее безрассудным, чем смелым, и операции на сердце, возможно, прекратятся на десятилетия. Но если я все же достигну успеха, вполне вероятно, что у кардиохирургии есть будущее».

Рисунок 1.6: А. Дуайт Харкен. Б. Схема из публикации Харкена с указанием месторасположения пуль и осколков, удаленных из груди раненых солдат.

И он был явно намерен победить, поскольку на строительных лесах прямо над операционным столом расположился кинооператор с камерой наперевес, готовый запечатлеть операцию для потомков. Харкен повторно проник в левую половину грудной клетки через ранее заживший разрез и использовал реберный расширитель, разработанный его бывшим начальником Тюдором Эдвардсом. По предположениям Харкена, флюороскопия должна была показать инородное тело на диафрагмальной (нижней) поверхности правого желудочка, потому что оно было слишком большим, чтобы пройти через пульмональный клапан в легкие. И действительно, пальпировав мышцу, он нащупал осколок внутри камеры, но для его успешного извлечения потребовался бы довольно большой разрез. В целях безопасности хирург наложил два кисетных[30] шва на стенку желудочка, благодаря чему его ассистент смог быстро закрыть отверстие, остановив кровотечение после удаления осколка.

Что еще могло пойти не так? Разрез и манипуляции могли привести к фибрилляции чувствительного органа, а дефибрилляторов в то время еще не существовало. До их изобретения оставалось еще два года. Более того, лишь десять лет спустя, в 1957 году, была введена система переменного тока для дефибрилляции при закрытой грудной клетке. Следовательно, взгляд Бурштейна был прикован к монитору ЭКГ, чтобы вовремя предупредить Харкена о нарушениях сердечного ритма.

На одно тревожное мгновение холодная хижина Квонсета, которую эвфемистически называли операционной, стихла. Затем, твердо нажимая на металл левым указательным пальцем, Харкен разрезал правый желудочек, взял более крупный пинцет и захватил им осколок. Осторожно, но решительно хирург вытащил его из мышцы, за чем незамедлительно хлынул поток темно-красной крови и серия эктопических ударов. В письме Анне, составленном вечером того же дня, Харкен писал: «Вдруг с хлопком, будто пробка от шампанского, осколок выскочил из желудочка благодаря давлению внутри камеры. Хлынула кровь. Затягивание кисетного шва не помогло закрыть разрез. Ничего подобного. Лишь прижав палец к отверстию, мне удалось остановить кровотечение, а чтобы взять его под контроль, пришлось наложить дополнительный шов». Ключевой этап процедуры был завершен за три минуты, и почетная публика осталась под большим впечатлением. К сожалению, в спешке хирург прихватил иглой и свою резиновую перчатку, но это уже не имело значения. К тому времени Харкен и Бурштейн были в восторге.

Слухи о храбром молодом американце, проводившем операции на открытом сердце, разлетелись в мгновение ока. Конечно же, хирурги в США с изумлением пересматривали видеозапись операции на кардиологических конференциях.

Начало кардиохирургии было положено, сердце больше не считалось неприкасаемым, и британские хирурги не желали оставаться в стороне.

Харкен впоследствии стал заведующим отделением торакальной хирургии в бостонской больнице Питера Бента Бригама и профессором хирургии Гарвардской медицинской школы. Размышляя о своих европейских приключениях, он писал: «До начала Второй мировой войны я восхищался работами докторов Уиппла, Катлера, Черчилля, Грэма и господина Тюдора Эдвардса из Лондона. Меня смущала их боязнь касаться сердца или даже сдвигать его. Некоторые заигрывали с идеей о внутрисердечной хирургии, но большинство усилий сводилось к простой перикардэктомии[31] в случаях констриктивного перикардита[32]. Увидев механическое нутро сердца с однопотокочными клапанами, я удивился нежеланию хирургов-мастеров прикасаться к нему. Мне казалось непостижимым, что мы, хирурги с техническим складом ума, не должны работать с этим биологическим механизмом».

Конечно, если бы хирургическое вмешательство привело к фибрилляции и солдат умер бы на операционном столе, история истолковала бы эти события совсем иначе. На начальных этапах развития кардиохирургии клише «побеждает отважный» неоднократно оправдывало себя.

В официальном отчете о британской хирургии во время Второй мировой войны говорится о «выдающемся успехе, смелых вмешательствах и блестящих результатах [Харкена], которые составили одну из самых ярких глав военно-полевой хирургии всех времен». Здесь, возможно, стоит дать заключительное слово Доминику Ларрею, сказавшему: «Необходимо всегда начинать с тяжелораненых, независимо от звания и знаков отличия». В те времена следовать этому принципу было нелегко, но он по-прежнему определяет медицинскую этику.

Спасение детей

Делай то, что подсказывает сердце – тебя в любом случае осудят. Тебя будут ругать, если ты это сделаешь, и будут ругать, если не сделаешь.

Элеонора Рузвельт

По понятным причинам будущие родители хотят, чтобы их ребенок родился здоровым, без патологий, которые сократят его жизнь или сделают несчастным. К сожалению, судьбу человека определяют не звезды, а гены в каждой клетке. Приблизительно один ребенок из ста рождается с врожденным пороком сердца, который, скорее всего, помешает благополучной жизни. Или жизни в принципе, если уж на то пошло.

Врожденных пороков сердца великое множество. Наиболее распространенный из них – самый распространеный вариант порока сердца – это дефект межжелудочковой перегородки. Далее идет дефект межпредсердной перегородки – отверстие между собирательными камерами сердца, а также персистирующий открытый артериальный проток, трубчатое соединение между аортой и легочной артерией.

Младенцы с такими, относительно простыми, пороками могут дожить до взрослого возраста с небольшим числом симптомов, однако со временем проблемы все же дадут о себе знать. Более сложные патологии, например тетрада Фалло[33], легочная атрезия или синдром гипоплазии левых отделов сердца могут привести к смерти младенца в течение первых нескольких часов после рождения, когда артериальный проток закрывается естественным образом. Около половины детей с врожденными пороками сердца при отсутствии лечения умирают в течение двух лет. Я знаю, какие страдания они вызывают, потому что я оперировал детей с каждой из этих патологий.

Рисунок 2.1: Стеноз пульмонального клапана у пациента с открытым артериальным протоком между легочной артерией и аортой.

Пожалуй, врожденные пороки сердца – единственная область кардиохирургии, в которой не доминировали исключительно альфа-самцы.

Первым экспертом в данной области стала канадка, получившая отказ в приеме в медицинскую школу Университета Макгилла, потому что это учебное заведение не принимало женщин. Мод Эбботт окончила Монреальский епископский колледж и провела три года в Европе, изучая патологию. По возвращении в Канаду ей предложили место помощника куратора в медицинском музее Университета Макгилла, но эта работа не приносила ей удовлетворения. В попытке улучшить положение дел, она отправилась в Балтимор в больницу Джонса Хопкинса, чтобы получить консультацию Уильяма Ослера, самого уважаемого врача своего времени. Ослер призвал Эбботт провести всестороннее исследование врожденных аномалий, что в итоге привело к появлению «Атласа врожденных пороков сердца», основанного на тысяче анатомических образцов, отысканных в моргах и музеях. Он похвалил ее усилия, сказав, что ее книга – «лучшее из всего, что когда-либо было написано на эту тему». Ослер даже попросил Эбботт подготовить главу для его нового учебника. Несомненно, работа Эбботт во многом способствовала пониманию диапазона и сложности этих заболеваний.

Одним из главных вкладов Ослера в медицину было признание тромбоцита как третьей клетки крови, а также описание роли тромбоцитов в свертывании крови и тромбозе кровеносных сосудов. Он является автором многих известных афоризмов, например: «Медицину изучают у постели пациента, а не в аудитории» и «Врач, который лечит сам себя, бесполезен для пациента». Однако самое известное его высказывание звучит так: «В науке признание приходит к тому, кто способен убедить мир, а не к тому, кто является автором идеи». Эти слова применимы к гигантам кардиохирургии, особенно актуальны они стали с появлением операций на «синих младенцах». Известное понятие «больничный обход» родилось в результате обучения у постели пациента, проводимого Ослером и хирургом Уильямом Холстедом в знаменитом круглом здании больницы Джонса Хопкинса.

Ослер переехал в Оксфорд в 1905 году по официальному приглашению премьер-министра Бальфура. Это удивило и встревожило его коллег из больницы Джонса Хопкинса, над которыми он часто подтрунивал:

«По-вашему, я достаточно стар, чтобы стать профессором Оксфордского университета?»

Эбботт тем временем обрела подругу и родственную душу в лице кардиолога Хелен Тауссиг из Университета Макгилла.

Тауссиг тоже не допустили к изучению медицины в Гарварде, поэтому она поступила в Бостонский университет. Там профессор анатомии вручил ей для изучения коровье сердце со словами, что «не вредно интересоваться одним из крупнейших органов тела».

После окончании учебы он посоветовал талантливой студентке попытать удачу в больнице Джонса Хопкинса, где она в итоге доросла до руководителя Педиатрической клиники имени Харриет Лэйн. Там она проводила ЭКГ и флюороскопию маленьким пациентам с врожденным пороком сердца.

Кардиолог Ричард Бинг писал о Тауссиг следующее: «Она действительно разбиралась в анатомии врожденных пороков сердца. С раннего детства она имела проблемы со слухом, поэтому стетоскоп не был ее сильной стороной, но под флюороскопом Тауссиг видела анатомию очень четко и могла соотнести ее со своими глубокими знаниями в области патологии». Регулярно наблюдая заведомо обреченных «синих младенцев», она постепенно составила клинический, рентгенологический и электрокардиографический профиль тетрады Фалло – самой распространенной патологии цианотичных детей. Тауссиг заметила, что дети с постоянными сердечными шумами в открытом артериальном протоке были гораздо менее синими, чем остальные. Так какое же значение имеет артериальный проток на самом деле?

В утробе легкие плода не заполнены воздухом: кислород поступает от матери через плаценту. Внутри самого ребенка кровь обходит развивающиеся легкие по двум вре́менным каналам: овальному окну между правым и левым предсердиями и артериальному протоку между легочной артерией и аортой, которые уже распределяют кровь по всему телу. О существовании артериального протока было известно еще римскому врачу Клавдию Галену в I веке. В своем многотомном труде по анатомии человека «О назначении частей человеческого тела» он пишет: «Точно так же сосуд, соединяющий аорты с легочной артерией, в то время как все остальные части живого существа развиваются, не только не развивается, но с каждым днем становится все тоньше, так что со временем он атрофируется и полностью засыхает». Если артериальный проток не закроется, легкие окажутся переполнеными, а давление в малом круге кровообращения слишком возрастет. По этой причине его необходимо закрыть хирургическим путем.

В марте 1937 года в больницу Джонса Хопкинса поступила 22-летняя пациентка с вирулентной бактериальной инфекцией открытого артериального протока. Благодаря Ослеру в то время бытовало мнение, что сердца с врожденными пороками более подвержены эндокардиту, чем здоровые. Более того, до открытия пенициллина такие инфекции сердцечной мышцы или кровеносных сосудов считались неизлечимыми и всегда приводили к смерти пациента. Поскольку терять было нечего, хирург Джон Стрейдер предположил, что, если закрыть артериальный проток хирургически, организм, вероятно, справится с инфекцией силами собственного иммунитета.

Вентиляция легких с положительным давлением еще не применялась, но храбрый Стрейдер распахнул грудную клетку молодой женщины и наложил швы на открытый артериальный проток. Операция прошла отлично, однако пятью днями позже пациентка скончалась. К смерти привело острое расширение желудка, причиной которого могло послужить повреждение блуждающего нерва, иннервирующего органы брюшной полости и проходящего в груди рядом с артериальным протоком. Результат оказался трагичным, хотя сам подход Стрейдера был здравым.

Следующую попытку предприняли уже через год в Бостонской детской больнице. Роберт Гросс, амбициозный молодой хирург-резидент, проводивший много времени в прозекторской, разработал метод простого лигирования труб плетеной шелковой нитью. Семилетнюю пациентку изначально направили в Клинику лечения ревматической лихорадки к выдающемуся начальнику Гросса, детскому хирургу Уильяму Лэдду, но тот отказался проводить операцию. Перед уходом в летний отпуск Лэдд оставил четкую инструкцию своему главному резиденту: «Не пытайтесь оперировать артериальный проток той девочки. Она умрет».

Гросс родился в Балтиморе и был одним из восьми детей в семье. Он оказался одаренным механиком, причем настолько, что в двенадцать лет уже смог разобрать двигатель семейного автомобиля. Когда отец обнаружил детали, разбросанные по всему гаражу, он велел Роберту до утра заново собрать двигатель, и ему это удалось. Повзрослев, Гросс держал в операционной собственный ящик с инструментами, который медсестры выкрасили в золотой цвет. Он использовал его, чтобы чинить освещение, автоклав и скрипящую дверь. Интерес к кардиохирургии зародился благодаря биографии сэра Уильяма Ослера, написанной нейрохирургом Харви Кушингом, которую Гроссу подарили на Рождество в медицинской школе. Кушинг оперировал Эдварда, сына Ослера, получившего тяжелое ранение во Фландрии во время Первой мировой войны. Мужчина не выжил, а Ослер так и не смог оправиться от потери. Казалось, что медицина была обособленным маленьким мирком, и Гросс очень хотел вступить в этот клуб.

Несмотря на предостережение Лэдда, 26 августа Гросс провел операцию, успешно закрыв проток лигатурой. Девочка выздоровела, и, когда Гросс в компании младших резидентов праздновал это событие в городе, они случайно наткнулись на Лэдда. Тот спросил Гросса: «Есть новости, Боб?» «Почти никаких», – лаконично ответил он.

Когда несколько десятилетий спустя та пациентка посетила Гросса в его доме в штате Нью-Йорк, он рассмеялся и сказал: «Знаешь, Лоррейн, если бы ты не выжила, я бы оказался здесь, в Вермонте, на ферме».

Я знаю, что он чувствовал. Первое успешное хирургическое лечение бактериального эндокардита, ассоциированного с открытым артериальный протоком, было проведено Освальдом Таббсом, одним из моих старых начальников, в Бромптонской королевской больнице в декабре 1939 года.

Новости об операциях на открытых артериальных протоках безмерно воодушевляли Хелен Тауссиг, и вот по какой причине. В мыслях она уже рисовала себе создание искусственного протока для увеличения кровоснабжения легких младенцев с цианозом. Разумеется, она направилась в Бостон, чтобы спросить Гросса, готов ли он поддержать ее идею. Удивительно, но, несмотря очевидную перспективность планов Тауссиг, он категорически отказался. Впоследствии она писала: «Мне очень повезло, что профессором хирургии назначили Альфреда Блэлока, известного сосудистого хирурга».

В начале 1920-х годов Блэлок прошел интернатуру в больнице Джонса Хопкинса, но, когда его не назначили старшим резидентом, перевелся в Вандербильтский университет в Теннесси. Там, в лаборатории, он экспериментально воспроизвел легочную гипертензию (высокое кровяное давление в легких), он переместил сосуд левой руки (левую подключичную артерию) в легочную артерию, после чего кровь из руки стала течь в легкие, что повысило давление в легочной артерии, так как повысился поток крови в нее. Благодаря своим исследованиям Блэлок получил профессорскую должность в больнице Джонса Хопкинса и обсудил процедуру шунтирования как вариант обхода сужения аорты, или коарктации. В ответ Тауссиг незамедлительно предложила разработку искусственного протока для усиления легочного кровоснабжения при тетраде Фалло. Наблюдая однажды утром, как Блэлок в операционной лигирует открытый артериальный проток, она воскликнула: «Поистине великий день наступит, когда вы создадите проток для младенца, умирающего от гипоксии, а не когда вы закроете проток ребенку, в легкие которого поступает слишком много крови!»

Блэлок видел достоинства ее предложения, но был осторожен. Сначала он хотел протестировать концепцию и усовершенствовать ее в лабораторных условиях. Было ли у него, заведующего отделением, время заниматься разработкой самостоятельно? Конечно нет, но Блэлок знал человека, которому мог это поручить.

Афроамерканец Вивьен Томас был внуком раба из Луизианы. В эпоху, когда на Глубоком Юге все еще царил институциональный расизм, Томас ходил в местную школу в Нэшвилле и окончил ее с отличием в 1930 году. Он очень хотел изучать медицину, но понимал, что из-за этнической принадлежности и непростой семейной истории у него не было шанса на место в хорошем университете. Вместо этого Томас устроился лаборантом к Блэлоку в Вандербильтский университет, где он исследовал природу геморрагического шока, а также изучал анатомию и физиологию.

Рисунок 2.2: А. Доктор Хелен Тауссиг осматривает маленького пациента с врожденным пороком сердца. Б. Альфред Блэлок.

Хотя Томас быстро освоил методы сосудистой хирургии, необходимые для экспериментов над животными, его заработная плата не превышала ставку уборщика.

Откровенно говоря, с точки зрения техники Томас достиг в хирургии большего мастерства, чем Блэлок, и последний настоял на их совместном переезде в Балтимор. Через несколько недель молодому человеку дали задание воссоздать на собаке модель стеноза легочной артерии, а затем устранить эту проблему с помощью искусственного артериального протока, предложенного Тауссиг. Рассечение тканей и сшивание сосудов требовали от хирурга кропотливой ювелирной работы, но спустя два года и 200 собак исследовательская группа убедилась в безопасности и эффективности процедуры. Тем не менее даже на собаке провести подобную операцию было крайне сложно, что уж говорить о маленьком ребенке.

Одним серым ноябрьским днем 1944 года безутешный Блэлок вызвал старшего резидента Уильяма Лонгмайра к себе в кабинет. Блэлок, в костюме в тонкую полоску, сидел за письменным столом и курил сигарету, как это делал по сорок раз на дню. «Я хочу показать вам пациентку, которую доктор Тауссиг просит нас прооперировать, – сказал Блэлок. – Она на третьем этаже в педиатрическом отделении». Чем он был так удручен? За последние несколько месяцев Блэлок попробовал провести множество инновационных абдоминальных операций на взрослых пациентах, и многие из них умерли. Теперь его уговаривали на новую сложную процедуру, но он уже столкнулся с сопротивлением со стороны коллег. Более того, он не был уверен в своих навыках микрососудистой хирургии.

Рисунок 2.3: А. Молодой Вивьен Томас в лаборатории Блэлока в Вандербильтском университете до перехода в больницу Джонса Хопкинса. Б. Томас в старшем возрасте.

Двухлетняя Эйлин Саксон лежала в кислородной палатке и тяжело дышала. Она родилась с тетрадой Фалло в больнице Джонса Хопкинса, и ее короткая жизнь подходила к концу. У Эйлин было серое лицо, синие губы и темно-фиолетовые пальцы на руках и ногах. Типичные проявления тетрады Фалло и других врожденных пороков, при которых легочное кровоснабжение нарушается из-за наличия препятствия току крови в легкие и отверстия в сердце – через него синяя венозная кровь попадает в левый желудочек и разносится по всему телу.

Половина детей с этим диагнозом не доживают до третьего дня рождения.

Интуиция подсказывала Лонгмайру, что ребенок не переживет даже анестезию, не говоря уже о кардиохирургической операции, грозящей коллапсом левого легкого. Старший анестезиолог Остин Ламонт предположил то же самое и отказался участвовать в операции. Вот почему Блэлок боялся проводить незнакомую операцию в столь тяжелом случае. Однако родители хотели, чтобы он попробовал, да и Тауссиг на него давила. Что было терять? Малышка в любом случае находилась на грани смерти.

Вечером накануне рокового дня тревожился даже Томас. «Думаю, я не пойду, – посетовал он коллеге. – Вдруг из-за меня доктор Блэлок начнет нервничать, или, еще хуже, я разнервничаюсь из-за него». Однако Блэлок был непоколебим. Он знал, что Томас должен стоять рядом, у него за плечом.

Рисунок 2.4: А. Первая процедура шунтирования, проведенная Блэлоком. Томас стоит прямо у него за спиной.

В какой-то момент Блэлок повернулся к нему и спросил: «Достанет ли подключичная артерия до легочной, после того как мы ее рассечем?» Затем он поинтересовался: «Достаточно ли длинный разрез [в подключичной артерии]»? «Да, если не слишком длинный», – ответил Томас. Атмосферу в операционной в тот день ярко передают воспоминания хирурга-резидента Гарри Майнтри:

«29 ноября студенты и профессора, включая доктора Тауссиг, толпились на двухъярусной смотровой галерее над операционной, расположенной на восьмом этаже клиники Холстеда. Поскольку была опасность потерять ребенка еще до начала операции, доктор Мерель Хармел решил не использовать мощный анестетик и медленно усыпить девочку разбавленной смесью эфира с кислородом. Доктор Уильям Лонгмайр, старший резидент, был первым ассистентом, Шарлотта Митчелл – операционной медсестрой. Для анализа содержания кислорода в крови девочке ввели артериальную иглу. Вивьен Томас, зарекомендовавший себя в лаборатории как мастер сосудистых швов, стоял рядом на случай, если потребуется его совет. Доктор Дентон Кули вводил жидкости.

Тонкие гибкие ребра пациентки раздвинули, и перед нами предстала плевральная полость с легкими и крошечным деформированным сердцем ребенка. В миниатюре анатомия сердца и легких казалась еще более сложной. Руководствуясь советами Томаса, доктор Блэлок нашел подключичную артерию, пережал ее в самом начале и стал очищать от окружающих тканей. Инструменты явно были слишком большими и неподходящими. Используя хирургический зажим типа “бульдог” с резиновыми насадками, чтобы не раздавить сосуды, Блэлок с помощью Томаса осторожно подготовил место для подведения подключичной артерии к легочной. На последней он сделал маленький поперечный разрез, после чего тонкой иглой с шелковой китайской нитью сшил артерии между собой, и кровь из левой руки девочки устремилась в легкие. Ее бледно-голуая кожа сразу порозовела. Доктор Хелен Тауссиг наблюдала за ходом операции во главе стола».

Ее мечта осуществилась.

Рисунок 2.4: Схема шунтирования Блэлока-Тауссиг.

В какой-то момент Блэлок спросил: «Все в порядке, Вивьен?» Через мгновение он задал еще один вопрос: «Эти участки [швов] расположены достаточно близко?» Всем было очевидно, кто из них был настоящим главным хирургом.

На очередной вопрос Блэлока: «Сможет ли левая рука выжить и продолжить расти, несмотря на утрату кровоснабжения?» Томас ответил: «Да. У собак проблем не возникало».

Как и ожидалось, начало послеоперационного периода было тяжелым, и они чуть не потеряли ребенка из-за коллапса легкого. Однако, как только девочка восстановилась, синюшность кожи ушла. Эйлин стала розовой и энергичной, и через два месяца после операции ее отпустили домой. Наблюдая за пациенткой амбулаторно, Тауссиг отметила ее прогресс с набором веса и меньшим количеством эпизодов цианоза и потери сознания во время физической активности. В итоге девочка научилась ходить и смогла играть с другими детьми. Родители были счастливы, но, разумеется, ребенок не исцелился.

Вторую такую же операцию бригада провела 3 февраля 1946 года, на этот раз на слабой девятилетней девочке, которая могла сделать лишь несколько шагов без приседания на корточки и одышки, характерных для детей с цианозом. Блэлоку провести операцию на более крупной пациентке было гораздо легче, и эта девочка восстановилась быстрее. Через четыре дня, почувствовав больше уверенности, бригада оперировала, возможно, самого больного из первых трех пациентов. Поскольку Блэлок с трудом управлял тонкими иглами и шелковыми нитями с помощью громоздких инструментов, на этот раз он изменил свой подход. Безымянная артерия – первое крупное ответвление дуги аорты, которое снабжает кровью голову и правую руку. По предложению Томаса Блэлок разрезал ее непосредственно перед разветвлением на подключичную и сонную артерии, а затем присоединил к правой легочной артерии. Они сняли зажимы, но тут же началось сильное кровотечение между швами, для устранения которого потребовалось снова установить зажимы и наложить швы. Сняв зажимы во второй раз, доктор Хармел незамедлительно объявил: «Он теперь прекрасного цвета. Подойдите и посмотрите». Так и было. При задействовании более крупной артерии изменения были драматичными и убедительными. Они подняли настроение всему отделению, но вскоре отношения между хирургом и кардиологом испортились настолько, что доктору Кули пришлось стать посредником между ними.

Блэлок, не откладывая дело в долгий ящик, отправил в Journal of the American Medical Association статью с описанием операции и положительных результатов первых трех пациентов. Публикация попала в руки журналиста и вскоре оказалась в заголовках новостей. Хотя Блэлок признал заслуги Тауссиг, та в свою очередь настаивала, что разработала эту процедуру в одиночку. Она написала несколько статей о последующих исследованиях, даже не упомянув Блэлока, и, разумеется, никто не признал вклад Вьвьена Томаса ни на одном из этапов.

В письме другу Блэлок признавался: «Взглянем правде в глаза. Если бы я заявил тебе о своей способности помочь пациенту с аортальным стенозом при условии, что ты поймешь, как можно усилить кровоснабжение в теле больного, то сам я был бы далек от практического решения проблемы». Другими словами, предложить инновационный хирургический метод и действительно внедрить его – немного разные вещи, хотя Тауссиг так не считала. Кроме того, без Томаса все это было бы попросту невозможно.

Если не считать внутренних разногласий, новость об успешном шунтировании ошеломила общественность. Всего через несколько недель педиатрическое отделение больницы Джонса Хопкинса было переполнено детьми не только с тетрадой Фалло, но и с другими врожденными аномалиями, при которых нарушается легочное кровоснабжение. Однако койка и операция стоили дорого. Местные газеты призвали помочь менее обеспеченным семьям, чтобы подарить умирающим детям шанс на выживание. Репортеры приезжали вместе с детьми. Блэлок утопал в работе, благо на подхвате у него были такие непревзойденные мастера хирургии, как Лонгмайр и Кули. Так было до тех пор, пока Кули не отправили на военную службу в Италию.

Рассел Брок учился сначала в Колледже Христа в Кембридже, а затем в Медицинской школе больницы Гая в 1920-х годах. Тем не менее именно год совместной работы с торакальным хирургом Эвартсом Грэмом в Сент-Луисе определил его будущее. По возвращении в Лондон, Брок отправил Грэму письмо, где с восторгом вспоминал свое пребывание в Америке: «Впечатления и вдохновение, которые я, молодой хирург, получил при посещении больницы Барнс и многих других замечательных центров в вашей стране, оказали огромное влияние на мои мысли и карьеру». В 1936 году Брока назначили торакальным хирургом-консультантом в больнице Гая и Королевской больнице Бромптона. Он также был одним из тех хирургов, кто наблюдал за операциями Харкена в Котсуолде. Удивительно, но Брок по-прежнему скептически смотрел на перспективы кардиохирургии: «Я действительно не понимаю, как мы можем с пользой применить ее [внутрисердечную хирургию] после войны, – сказал он Харкену. – Когда не будет осколков в сердцах».

Харкен был категорически с ним не согласен: «Рассел, если бы вы прочли рукопись выдающегося Лоренса О’Шонесси, вы бы узнали, что у него уже возникала идея делать нечто очень похожее на то, что делаю я. Используя ту же технику, мне, возможно, удалось бы устранить врожденный стеноз пульмонального клапана. Если бы О’Шонесси не погиб в Дюнкерке, он вернулся бы и завершил начатое. Я вам покажу».

Известно, что Брок вернулся в поисках статьи О’Шонесси, которая из-за начала войны осталась незаконченной. Она включала рисунок обструкции пульмонального клапана и описание предлагаемой операции по раскрытию отверстия с помощью режущего инструмента, пропущенного через стенку правого желудочка. В конце концов, шунтирование Блэлока не исцеляло пациента, а было лишь паллиативной мерой.

Рисунок 2.5: А. Рассел Брок. Б. Старая Бромптонская больница.

Узнав о шунтировании Блэлока-Тауссиг, Брок пригласил их обоих провести месяц в Лондоне, чтобы оперировать в больнице Гая. В конце лета 1947 года Блэлок с женой Мэри отплыл в Саутгемптон на «Мавритании». Накануне он закупился месячным запасом сигарет «Вайсрой», не продававшихся в Великобритании. Брок отобрал десять больных детей с тетрадой Фалло, чтобы Блэлок их прооперировал. Все десять пациентов выжили. Возможно, это была скорее заслуга анестезиологов, чем самого шунтирования. Пресса снова раздула из этого сенсацию, в результате чего отчаявшиеся родители везли своих детей в Лондон, надеясь получить помощь до того, как цирк двинется дальше. В конце визита хирург и детский кардиолог поделились опытом в Британской медицинской ассоциации – зал был забит под завязку.

В конце лекции Блэлока длинный луч зенитного прожектора вдруг прорезал густой полумрак аудитории. Он выхватил из темноты медсестру в темно-синей униформе, которая держала на руках двухлетнюю светловолосую кудрявую девочку с тетрадой Фалло, порозовевшую после шунтирования, проведенного неделей ранее.

Этот трогательный и драматичный эпизод вызвал бурные аплодисменты. Тур Блэлока послужил большим стимулом для развития кардиохирургии в Великобритании и Европе после героических усилий Харкена по лечению пулевых и осколочных ранений сердца.

Брок приступил к посмертным патологоанатомическим исследованиям детских сердец с обструкцией[34] оттока из правого желудочка, учитывая то, что Харкен рассказал ему о задумке О’Шонесси. Крошечное отверстие от рождения суженного пульмонального клапана с сильным утолщением нижележащей мышцы привело Брока к мысли, что непосредственная «атака» на клапан была оправдана. Он разработал инструмент под названием вальвулотом, с помощью которого можно было открыть клапан через разрез в вышерасположенной тонкостенной легочной артерии. Хотя об этом широко не сообщалось, известно, что его первоначальный подход привел к трагической смерти 17-летней девушки, скончавшейся от кровопотери. После этого Брок решил провести вальвулотом через мышцу правого желудочка.

Итак, 16 февраля 1948 года Брок прооперировал 18-летнюю девушку с критическим стенозом пульмонального клапана. Изогнутый вальвулотом вошел в тело правого желудочка, легко достиг клапана и был протолкнут без происшествий. Как только отверстие с силой раскрыли, симптомы мгновенно облегчились. Брок провел эту процедуру еще дважды (оба пациента выжили), прежде чем описать три успешных случая в British Medical Journal в 1948 году. Через две недели о другой пульмональной вальвулотомии в журнале Lancet сообщил Томас Холмс Селлорс, главный соперник Брока из больницы Миддлсекса. Эта операция была проведена раньше, 4 декабря 1947 года. У двадцатилетнего пациента с тетрадой Фалло был запущенный туберкулез обоих легких, что помешало провести изначально запланированное шунтирование Блэлока. Почему? Потому что плотные воспалительные спайки затруднили доступ к сосудам, приклеив легкое к грудной стенке. По этой причине Холмс Селлорс вскрыл перикард вблизи средней линии. Затем он ввел длинный тенотомический нож через полость правого желудочка, чтобы напрямую разрезать клапан. Операция уменьшила обструкцию до такой степени, что пациент прожил еще девять лет, прежде чем умереть от туберкулеза. Хотя между их больницами в центре Лондона было от силы пять километров, Брок и Селлорс, похоже, не имели представления об усилиях друг друга.

До появления катетеризации сердца, а затем и эхокардиографии невозможно было отличить изолированный стеноз пульмонального клапана от мышечного подклапанного сужения, характерного для тетрады Фалло. На случай мышечной обструкции Брок разработал тупоконечный пробойник, с помощью которого можно было сформировать канал к самому клапану. Опробовав инструент на одном пациенте, Брок представил его в США, когда оказался там с ответным визитом по приглашению Блэлока.

Брок произвел в Балтиморе не меньшее впечатление, чем Блэлок в Лондоне. Он пришел в больницу Джонса Хопкинса, на консилиум в медицинской школе, где кардиологи представляли хирургам своих пациентов. Когда Брок, в сером пальто, фетровой шляпе и с чемоданом в руке, возник в дверях аудитории, Блэлок, отвлекшийся на его неожиданное появление, представил коллегам уважаемого гостя, а затем пригласил его осмотреть пациента.

Брок поставил чемодан, не снимая верхней одежды, поднялся на сцену, достал из кармана стетоскоп и осмотрел ребенка и его рентгеновский снимок. «Коарктация аорты, рекомендовано хирургическое лечение», – таков был лаконичный вердикт Брока, вызвавший удивление и восторг зрителей.

Во время этого визита Брок познакомился с Кули, узнал о его поразительной ловкости и убедил его стать старшим резидентом Королевской больницы Бромптона.

Примерно 75 лет спустя, будучи близко знакомым с доктором Кули, я спросил его, что он помнил о тех эпических временах в больнице Джонса Хопкинса. Излишне говорить, что его рассказ оказался гораздо более откровенным и поучительным, чем общепринятые исторические данные. Он пришел в больницу Джонса Хопкинса младшим резидентом в 1940 году, когда Томас высоко о нем отозвался. «Без Вивьена у Блэлока никогда бы ничего не вышло, – сказал Кули. – Вивьен практиковал эту операцию много раз и научил своего начальника ее проводить». В интервью Washingtonian magazine Кули отмечал: «Даже если вы никогда ранее не занимались хирургией, вы бы смогли сделать эту операцию, потому что Вивьен Томас объяснял все максимально доступно. Он стал учителем для хирургов, даже не будучи врачом. Он не совершал ни одного ложного или напрасного движения».

В лаборатории Томаса разработали операцию для младенцев, рожденных с аортой, аномально отходящей от правого желудочка, и легочной артерией – от левого. Транспозиция магистральных сосудов (ТМС) – так называется это явление в кардиологии. Иными словами, при ТМС кровь циркулирует по двум разным контурам и, если не создать между ними связь, ребенок вскоре умрет. Томас решил проблему ТМС иссечением межпредсердной перегородки, стенки между правым и левым предсердиями, позволив насыщенной кислородом артериальной крови из легких течь по всему телу. Для этой процедуры используют термин «атриосептостомия». По легенде, когда Блэлоку показали безупречную линию шва, он воскликнул: «Вивьен, это выглядит как творение Господне!» «Творение Господне» – название замечательного фильма, снятого об этой паре много лет спустя.

Отношения Блэлока с Томасом осложнялись расовыми проблемами. Кроме того, они не всегда были гармоничными. В своей биографии, опубликованной после смерти Блэлока, Томас описывает раннюю ссору между ними:

«Что-то пошло не так. Уже не помню, что именно, но я допустил ошибку. Доктор Блэлок впал в истерику, словно маленький ребенок. Матерился как сапожник. Я сказал, что не готов слушать в свой адрес такие выражения и что ему проще уволить меня. Он извинился, сказал, что вышел из себя и будет впредь следить за языком. Затем Блэлок попросил меня вернуться к работе. Оглядываясь назад, я думаю, что этот инцидент заложил фундамент нашего взаимоуважения на долгие годы».

Амбициозные мечты Томаса поступить в медицинскую школу рухнули во время Великой депрессии. Как лаборант Блэлока он получал 12 долларов в неделю без доплаты за 16-часовой рабочий день. Тем не менее Томас продолжал штудировать учебники по анатомии, химии и физиологии и кропотливо наблюдать за экспериментами над животными в надежде, что однажды все изменится. То были времена сухого закона, и Блэлок прятал в лаборатории под одеялом 38-литровый бочонок спиртного. По вечерам, когда остальные расходились по домам, он угощал Томаса виски. Томас подрабатывал барменом на домашних вечеринках Блэлока, чтобы увеличить свой скудный заработок. Он должен был обеспечивать семью, но на празднование своего 60-летия в Балтиморе Блэлок его не пригласил.

Расовые границы между ними никогда не пересекались на публике. Однако Блэлок так полагался на Томаса даже до переезда в Балтимор, что в 1937 году отказался от поста заведующего хирургическим отделением в Детройтской больнице Генри Форда из-за того, что туда не принимали на работу темнокожих.

Отношения Блэлока с его лаборантом вызывали недоумение у хирургов, приезжавших научиться технологии шунтирования. Темнокожий мужчина на табурете за спиной Блэлока не был ни врачом, ни ассистентом, но тот постоянно обращался к нему за советом. Доктор Кули объяснял это так: «Доктор Блэлок был великим ученым, выдающимся мыслителем, лидером, но его никак нельзя было назвать прекрасным практикующим хирургом». Томас так умело проводил операции на животных, что стал неквалифицированным ветеринарным хирургом для питомцев сотрудников больницы Джонса Хопкинса и со временем пошел еще дальше. Анна, первая собака, выжившая после шунтирования, поселилась в старой хантерианской лаборатории. Томас за годы работы нанял еще 20 темнокожих лаборантов, двое из которых позднее поступили в медицинскую школу, а остальные стали официальными ассистентами хирургов.

В 1947 году Тауссиг издала свою книгу Congenital Malformations of the Heart. На протяжении многих лет она наблюдала тысячи маленьких пациентов, благодаря чему она как никто другой могла охватить взглядом естественную и хирургически модифицированную историю пороков сердца среди детей. Вскоре стало очевидно, что шунтирование в лучшем случае оказывало лишь временный эффект. С Блэлоком они никогда не ладили.

Блэлок вышел на пенсию в 1964 году, когда его состояние ухудшилось из-за злокачественной опухоли, и он едва мог стоять на ногах. Томас возил седоволосого профессора по коридору Центра клинических наук Альфреда Блэлока в кресле-коляске, и в какой-то момент Блэлок признался одному из своих коллег: «Мне действительно нужно было найти способ отправить Вивьена в медицинскую школу». Однако он этого не сделал.

Блэлок умер от рака в 1965 году, после чего Томас стал директором лаборатории, в которой он провел всю свою жизнь. В конце концов в 1976 году его старания вознаградили почетной докторской степенью и официально пригласили войти в преподавательский состав Медицинской школы Джонса Хопкинса. Он стоял на сцене в расшитой золотом и соболиным мехом академической мантии и принимал бурные овации в свою честь. «Аплодисменты были настолько оглушительными, что я почувствовал себя совсем крошечным», – сказал Томас. Теперь его портрет висит напротив портрета наставника в лаборатории Блэлока. Многие выдающиеся хирурги впоследствии освещали путь детей с врожденными пороками сердца, но слепые усилия по устранению сложных аномалий не могли стать решением проблемы. Требовались радикальные и неожиданные меры, только откуда им было взяться?

После выхода на пенсию Хелен Тауссиг продолжила работать с птичьими сердцами с врожденными пороками, которые присылали ей друзья.

20 мая 1986 года, выезжая с парковки у своего дома, она получила смертельную травму. Ранее Тауссиг приняла решение пожертвовать свое тело медицинской школе.

Дентон Кули стал старшим резидентом больницы Джонса Хопкинса, а стажировался у Брока в Бромптоне. К тому моменту Служба лечения сердца и легких сэра Рассела стала одной из самых инновационных в мире. Позднее Брок написал о приезде Кули:

«Помню, что Дентон Кули пришел в Бромптонскую больницу молодым человеком с большим физическим преимуществом. Он был обходительным и привлекательным мужчиной, что, безусловно, располагало к нему. Я сразу увидел, что навыки Кули были не менее впечатляющими, чем его внешний облик. Он активно работал, много оперировал. Кули был быстрым и способным хирургом, оперировавшим легкие и сердце. Меня поразила его экстремальная работоспособность, выраженное желание делать больше и лучше, чем все остальные». Оказалось, что это было точное предсказание.

Через два месяца после прибытия Кули на Фулхэм-роуд у Освальда Таббса развился туберкулез легких, и ему потребовалось удаление части правого легкого.

У встревоженного Таббса были основания настаивать, чтобы во время операции Броку ассистировал именно Кули. За два часа до того, как отправиться в операционную, Таббс вызвал его к себе в палату и поделился своим видением предстоящей лобэктомии. В частности, он хотел уничтожить идущий к диафрагме нерв, чтобы парализованная мышца поднялась и заполнила пространство, освободившееся после иссечения доли легкого. Свои обязанности на период восстановления Таббс собирался делегировать хирургу-стажеру. Брок удалил пораженный участок легкого, а затем отошел, позволив Кули закрыть грудную клетку.

Однажды Кули попросили помочь Норману «Пэсти» Барретту, одному из старших хирургов Бромптона, который при попытке расширить пациенту митральный клапан разорвал стенку левого желудочка. Когда Кули вошел в операционную, там царила паника, а пол был залит кровью. До смерти перепуганный Барретт воскликнул: «Кули, эта операция должна была быть ужасно простой, но я сделал ее просто ужасной!» Такой была кардиохирургия в то время. Молодой техасец определенно оставил свой след в Бромптоне, но ради поста в Хьюстоне покинул Лондон раньше, чем ожидалось.

Рисунок 2.6: Освальд Таббс на больничном обходе.

Брок возглавил Королевский колледж хирургов, а впоследствии получил титут лорда. В 1974 году я нашел его обувь в пыльном старом шкафу и забрал ее на память. Я надевал эти ботинки на операции, ассистируя Таббсу в качестве его последнего хирурга-резидента. Памятные времена, которые уже никогда не повторятся.

Слепая вера

У каждого хирурга есть внутри свое маленькое кладбище, куда он время от времени приходит помолиться.

Рене Лериш[35]

Мое собственное кладбище было не таким уж и маленьким.

Пэсти Баррет намеревался расширить отверстие митрального клапана, суженного в результате острой ревматической лихорадки. Я видел много таких клапанов, и мне не раз приходилось проводить вальвулотомию. Впервые это произошло на заре моей карьеры, пациенткой была молодая беременная женщина. В те годы при подключении матери к аппарату искусственного кровообращения плод умирал, поэтому я решил воспользоваться традиционным инструментом, который мне, выходя на пенсию, завещал Освальд Таббс. «Слепая» операция была очень волнительной.

Тогда я понял, насколько храбрыми – если не безрассудными – были пионеры кардиохирургии.

Нормальный митральный (двустворчатый) клапан словно произведение искусства. Его тончайшие гибкие створки крепятся к стенке левого желудочка с помощью мышечных конусов – сосочковых мышц. Они, в свою очередь, крепятся к свободным краям передней и задней створок тонкими, но крепкими сухожильными хордами. При биении сердца в 50–150 раз в минуту створки открываются и закрываются, издавая характерный звук, прослушиваемый стетоскопом. Когда клапан функционирует нормально, при наполнении желудочка кровью из левого предсердия турбулентность или шумы отсутствуют. То же самое касается трикуспидального (трехстворчатого) клапана, расположенного между правым желудочком и правым предсердием.

До появления антибиотиков острая ревматическая лихорадка была проклятием. Она возникала у здоровых молодых людей после простой инфекции горла, вызванной стрептококком группы А. В начале ХХ века она была ведущей причиной смерти людей моложе 20 лет и уступала только туберкулезу в возрастной группе от 20 до 40 лет. При отсутствии лечения зловещий аутоиммунный процесс, спровоцированный реакцией тела на стрептококк, мог атаковать сердце, суставы и центральную нервную систему. Многие пациенты, особенно из бедных районов, переживали несколько подобных атак. В хронической фазе у 50 % больных поражался митральный клапан, а у 20 % – аорта и митральный клапан вместе. Трикуспидальный клапан страдает в каждом десятом случае, а вот пульмональный клапан поражается редко. Тем не менее я не раз оперировал пациентов из менее привилегированных стран, у которых были поражены сразу все четыре клапана.

То, что ревматическая лихорадка делает с митральным клапаном, просто ужасно. Из-за воспалительного процесса створки утолщаются, расходятся и слипаются. Хорды затвердевают и укорачиваются, раскрывая отверстие. С годами некогда нежные структуры превращаются в жесткую обструкционную массу, покрытую коркой кальция. Остается лишь небольшое отверстие, поэтому кровоток нарушается и в левом предсердии давление возрастает. Камера заметно расширяется, а сильно растянутая стенка может разорваться при прикосновении. Вот с чем столкнулся Барретт в тот день, когда вызвал Кули на подмогу.

Рене Лаэннек, французский врач, анатом и изобретатель стетоскопа, в 1818 году описал характерные шумы суженного или протекающего митрального клапана. Удивительно, но название бактерии стрептококка, вызывающей такие непохожие заболевания, как скарлатина, импетиго и инфекционный целлюлит, дал хирург Теодор Бильрот. В 1898 году лондонский врач Дэниел Сэмуэйс предположил, что обструкцию митрального клапана можно устранить хирургическим путем. В статье для журнала Lancet он писал: «Я ожидаю, что по мере прогресса в кардиохирургии мы сможем помочь некоторым из тяжелобольных пациентов с помощью небольшого расширения отверстия митрального клапана». Если учесть, что в те времена торакальные операции проводились лишь в случаях проникающих ранений, это было весьма оптимистичное пророчество. И действительно, ничего не происходило до тех пор, пока сэр Томас Лаудер Брантон не предложил то же самое после разрезания пораженных ревматизмом митральных клапанов в прозекторской.

Брантон был выдающимся врачом больницы Святого Варфоломея и членом Королевского общества хирургов, который на протяжении всей своей карьеры интересовался влиянием препаратов на сердце. В статье «Preliminary note on the possibility of treating mitral stenosis by surgical methods», опубликованной в журнале Lancet, он подчеркнул безнадежность медикаментозного лечения и счел разумным предположить, что «подходящий инструмент можно ввести вслепую через мышцу левого желудочка, чтобы работать с клапаном посредством осязания». Что интересно, у него была причина предпочесть трансвентрикулярный путь[36] предсердному подходу. Будучи членом комиссии по исследованию влияния хлороформа на сердце, Брантон обнаружил, что желудочковые разрезы кровоточат меньше предсердных. Он 35 лет экспериментировал с влиянием препаратов на сердца животных и пришел к выводу, что сердца переносили манипуляции, поэтому его мнение было основано на большом опыте.

Спровоцированный во второй раз, журнал Lancet опубликовал редакционную статью с упреком в адрес Брантона, который, по мнению авторов, «в своем исследовании не продвинулся дальше секционного стола морга». Авторы статьи считали трудности «недооцененными и требующими техники, которая сама по себе окажется смертельной». Сэмуэйс написал письмо в поддержку Брантона, но Людвиг Рен, успешно вылечивший ножевое ранение сердца хирургическим путем, резко выступил против, заявив, что клапаны сердца были noli me tangere, неприкасаемыми. Брантон возмущенно ответил Рену, что «не собирается отказываться от своей идеи» и что слабые хирурги должны наконец взяться за дело и найти решение. Однако потребовалось много времени и экспериментальной работы, прежде чем добраться до операционной.

Эллиот Катлер изучал медицину в Гарварде, а затем стажировался у Харви Кушинга в больнице Питера Бента Бригама в Бостоне.

Наверное, нетипично для нейрохирурга, но главный интерес Кушинга состоял в воспроизведении различных патологий сердечных клапанов у собак, чтобы изучать их разрушительное воздействие.

В результате этих исследований он выяснил, что протечка митрального клапана переносится лучше, чем его сужение[37]. Катлер провел два года в Лабораториях хирургических исследований Гарварда, где учился вскрывать грудную клетку и проводить эндотрахеальную анестезию. Он готовил себя к поприщу в кардихирургии, но вмешалась Первая мировая война, и его направили в Европу. Катлера, который сначала возглавлял Американское гарвардское отделение скорой помощи, а затем Пятую больницу общего профиля в Париже, считали решительным и храбрым молодым человеком и впоследствии наградили медалью «За выдающуюся службу».

События, происходившие за кулисами истерзанной войной Франции, несколько воодушевили Катлера. Выдающийся хирург Алексис Каррель работал над техниками сшивания кровеносных сосудов, готовясь к возможной трансплантации органов. Воспользовавшись нововведенной вентиляцией дыхательных путей с положительным давлением в своих экспериментах, он опубликовал статью об операциях на аорте и даже использовал сосудистый протез, чтобы соединить верхушку сердца с аортой, спускающейся по задней стенке грудной полости. Каррель верно предположил, что этот метод может использоваться для обхода суженного аортального клапана, коарктации или даже аневризмы дуги аорты.

Рисунок 3.1: А. Эллиот Катлер. Б. Вальвулотом Катлера.

К 1912 году Каррель и его коллега Теодор Тюффье решили, что настала пора применить свои лабораторные наблюдения в реальной хирургии. Такая возможность появилась, когда в клинику поступил 26-летний мужчина с ревматической болезнью сердца и сильным сужением аортального клапана. Их план, возможно наивный, заключался в том, чтобы обнажить сердце с помощью нового подхода рассечения грудины, сделать разрез в восходящей аорте, а затем ввести в клапан палец и разорвать им сросшиеся створки. 13 июля они отвезли пациента в операционную, раскрыли грудную клетку и встревоженно замерли. Их гениальный план рухнул: увидев аорту под высоким давлением, Тюффье принял мудрое решение ее не трогать.

Посоветовавшись с Каррелем, Тюффье решил инвагинировать[38] стенку аорты чуть выше клапана, надавив на нее мизинцем, а затем попытаться протолкнуть основание сосуда, чтобы расширить сильно суженное отверстие. После этого он почувствовал «чрезвычайно живые вибрации», и на Пятом конгрессе Международного хирургического общества хирурги заявили, что после процедуры состояние пациента улучшилось. В литературе говорится, что их попытка была новаторской, но на самом деле все это чушь. Достичь аортального клапана таким образом невозможно. Тем не менее, вдохновленный рассказом Тюффье, энергичный и умелый хирург Эжен Дуайен решил попробовать расширить врожденно суженный пульмональный клапан, пропустив через правый желудочек металлический инструмент с лезвием. По сути, его попытка стала предшественницей операции Брока, но крайне неуспешной. Двадцатилетней женщине не стало лучше. Все это время у нее сохранялся цианоз, и спустя несколько часов после операции она умерла. Вскрытие показало тяжелую мышечную обструкцию ниже клапана, а вот признаки того, что инструмент воздействовал на сам клапан, отсутствовали. Не испугавшись, Дуайен приготовился тем же инструментом провести вальвулотомию митрального клапана, но скончался в возрасте 57 лет, так и не дождавшись подходящей возможности.

Вернувшись после войны в Бостон, Катлер узнал, что другие хирурги трудились над созданием кардиоскопа, работающего по принципу цистоскопа для мочевого пузыря и позволяющего напрямую осмотреть сердце изнутри. Этот искусный инструмент имел электрическую лампочку с линзой и узкое лезвие на конце, но он оказался совершенно бесполезен среди темно-красной крови. Тем не менее у героя войны уже была основа для того, чтобы сделать следующий шаг. Когда перед ним оказалась прикованная к постели 12-летняя девочка, задыхающаяся и кашляющая кровью, терять было нечего. Ее родителям сообщили, что совсем скоро стеноз митрального клапана ее убьет, и они очень хотели, чтобы авторитетный и уверенный в своих силах Катлер попытался ей помочь. Он прооперировал девочку 20 мая 1923 года в больнице Питера Брента Бригама.

Грудину истощенной пациентки разрезали посередине, до точки в 5 см от пупка. Широко раздвинув края кости расширителем, Катлер рассек перикард и обнажил измученное сердце с увеличенным и напряженным правым желудочком. Левый желудочек, напротив, был плохо заполнен кровью из-за суженного клапана, который Катлер и намеревался рассечь. Чтобы подобраться к верхушке сердца, ему требовалось притянуть орган к себе, но, когда он сделал это, сердце возмутилось: последовал учащенный ритм со стремительным падением кровяного давления. Тревожный знак, однако, чем ниже давление, тем меньше кровотечение. Катлер капнул на мышцу раствором адреналина, прежде чем вонзить скальпель в левый желудочек. Введя изогнутый инструмент с лезвием на конце, он осторожно продвигал его в сторону митрального клапана, пока не столкнулся с сопротивлением. Ему оставалось лишь резать вслепую, надеясь, что это утолщенные створки клапана, а не сухожильные хорды. Проворачивая лезвие, он сделал в тканях два разреза, а затем быстро извлек инструмент и закрыл входное отверстие. Вся процедура заняла чуть более часа, и девочка выжила.

«Слепая» операция Катлера на целую четверть века опередила вальвулотомию пульмонального клапана Брока и стала первой успешной плановой кардиологической операцией.

К сожалению, сопутствующие симптомы стеноза митрального клапана никуда не делись: в жизни девочки осталось много ограничений, но она хотя бы стала меньше кашлять кровью. Она умерла в возрасте 16 лет, и вскрытие показало, что клапан остался практически нетронутым. Эта операция ее не исцелила. Серьезная и малоэффективная процедура, которая оставила после себя большое наследие.

Новость распространилась быстро, в больницу начали обращаться множество других несчастных людей. В течение следующих месяцев Катлер повторил операцию всего дважды, но оба пациента умерли в послеоперационный период. Аутопсия не выявила никаких улучшений, поэтому Катлер предпринял еще одну попытку с использованием нового пружинного выкусывателя. Два пациента, на которых он был испытан, прожили семь дней и три дня соответственно, но на второй раз Катлер даже не смог добраться до митрального клапана. Хотя «слепые» операции проводились из лучших побуждений, они не увенчались успехом. Защищая свой подход, Катлер заявил, что смерть всех четырех пациентов была неизбежна из-за тяжелой степени заболевания и фиброза сердечной мышцы. Дальнейших попыток он не предпринимал.

В Мидлсекской больнице Лондона кардиолог Стрикленд Гудолл изучил на трупах множество случаев митрального стеноза и пришел к выводу, что недавно воспалившиеся створки клапана, как правило, хорошо поддаются разделению. Хотя он разработал для этой цели обоюдоострый нож, инструмент ни разу не использовался из-за противодействия со стороны хирургического сообщества. Тем не менее усилия не прошли даром. Сэр Генри Суттар знал обо всех стараниях Гудолла и вдохновлялся ими. Прежде чем прийти в медицину, Суттар, хирург общей практики, изучал медицину и математику в Королевском колледже Оксфорда.

Рисунок 3.2: А. Генри Суттар. Б. Его пациентка Лили Хайн.

На верхнем этаже своего дома на Харли-стрит он имел инженерную мастерскую, а в его операционной в Лондонской больнице стоял прекрасный книжный шкаф из красного дерева, где он хранил инструменты.

Суттара вызвали к десятилетней Лили Хайн из Бетнал-Грина. Она была одним из шестерых детей рабочего, больного туберкулезом. После трех приступов ревматической лихорадки ее госпитализировали с воспалением сердца и мозга. Говоря медицинским языком, у нее были ревматический кардит[39] и хорея Сиденгама[40]. Изначально, когда ее лечением занимался лорд Доусон, состояние девочки улучшилось, и ее выписали, но через семь лет она снова оказалась в больнице. Теперь она кашляла кровью из-за тяжелого стеноза митрального клапана и сердечной недостаточности.

По гуманным соображениям и во многом по причине преобладающих негативных настроений, Доусон убедил Суттара оперировать девочку, поскольку это был ее последний шанс.

Рисковал ли Суттар чем-либо? Разумеется, рисковал. Хирургов то и дело высмеивали за их ошибочные суждения в случаях, когда случалось неизбежное.

Во время операции, проведенной 6 мая 1925 года, была применена улучшенная техника анестезии, при которой пары эфира вдувались в трахею, а давление вдыхаемого воздуха повышалось во время вскрытия грудной клетки, чтобы избежать коллапса левого легкого. Суттар отделил третье и четвертое ребра, получив прямоугольный лоскут и окно к левому желудочку. Перед двумя венами из левого легкого, там, где они входят в сердечную камеру, есть придаток в форме согнутого пальца – ушко левого предсердия. Суттар пережал основание придатка, сделал надрез длиной около полутора сантиметров, а затем сунул указательный палец в отверстие, чтобы остановить кровотечение. Прощупывая левое предсердие, он почувствовал жесткие створки клапана с их фиксированным раскрытием.

Чтобы разъединить спайки, достаточно было слегка надавить на отверстие с каждой стороны. Суттар продолжил манипуляцию, пока обратная струя крови не усилилась в достаточной мере. После этого пришло время убирать палец.

По неопытности ассистент слишком затянул кисетный шов, и нежная стенка предсердия разорвалась, в результате чего хлынул «мощный поток крови». Я знаю, как он себя чувствовал, когда теплая красная жидкость брызнула на его халат. Это был момент в стиле Пэсти Баррета – риск острой кровопотери. Однако Суттару удалось захватить лоскуты, уцелевшие от стенки предсердия, и поместить зажим на то, что осталось у основания. Отличная работа для абдоминального хирурга, который ранее никогда не оперировал бьющееся человеческое сердце!

Лили отправили в деревню выздоравливать, но затем она вернулась в трущобы Бетнал-Грина, где через год у нее случился новый эпизод ревматической лихорадки. Даже храбрый Суттар не был уверен, что сделанная им операция привела к хорошим результатам. Кардиологи, полагавшие, что ревматическая болезнь сердца в основном является проблемой мышечного фиброза, не направили к нему других пациентов. В 1930 году Лили в последний раз оказалась в больнице Лондона с терминальной стадией сердечной недостаточности. У нее оторвался тромб, произошел инсульт с последовавшей гемиплегией[41]. Такова естественная история этой ужасной болезни. В течение дальнейших двадцати лет в Великобритании не было проведено ни единой вальвулотомии митрального клапана.

Рисунок 3.3: Расширение митрального клапана пальцем, впервые проведенное Суттаром.

Во время Второй мировой войны Суттара назначили главным хирургом полевой скорой помощи сначала при осаде Антверпена, а затем в Фюрнсе на побережье Фландрии, за что он получил бельгийский Орден Короны.

Познакомившись с физиком Марией Кюри в Бельгии, Суттар заинтересовался медицинским применением радия, особенно при раке органов брюшной полости. Он больше никогда не оперировал сердца.

Гораций Смити родился в обеспеченной семье в Виргинии. Так как он постоянно мучился простудой и болью в горле, которые связывали с климатом восточного побережья, его направили на юг, в Военную академию Майами. Там привлекательный и спортивный молодой курсант преуспел в бейсболе, американском футболе и боксе – ничто не указывало на то, что его карьеру омрачит ревматическая болезнь сердца.

В Медицинской школе Виргинского университета Смити купил стетоскоп и послушал тоны собственного сердца. Услышанное его шокировало. Выражясь медицинскими терминами, он услышал резкий пансистолический шум над верхней частью грудины. Тем не менее жизнь продолжалась. Женившись на однокласснице, Смити переехал в Чарлстон, штат Южная Каролина, где собирался пройти резидентуру у хирурга, отца своего старого школьного друга. Однако его тренировки на футбольном поле приходилось ограничивать все сильнее. Одышка при физической активности, говорили врачи. В 29 лет Смити диагностировали ревматический стеноз аорты, в том же году, когда он начал хирургическую практику. С тех пор Смити стал одержим поиском лечения своего заболевания, потому что он знал, чего ждать: неумолимого ухудшения состояния, которое начинается с одышки при движении и прогрессирует до сердечной недостаточности с одышкой в состоянии покоя. Жене и детям пришлось бы стать свидетелями его беспомощности, поэтому он решил попытаться что-то сделать. Это стало для Смити личной битвой на всю оставшуюся жизнь.

Работая в лаборатории и с аутопсическими образцами из больницы, Смити создал вальвулотом с тонкими зазубринами, который предполагалось вводить в аорту над клапаном для раскрытия деформированных створкок. Разумеется, это могло спровоцировать митральную регургитацию[42], но в то время протекающий клапан считался меньшей проблемой, чем суженный. Поскольку об усилиях Суттара было мало что известно в США, Смити представил результаты своих экспериментов на встрече Американской коллегии хирургов в Нью-Йорке в 1947 году.

Он не подозревал, что в зале в тот день находился научный редактор Associated Press, поэтому его инновационная работа стала настоящей сенсацией для того времени, когда болезнь сердца была для тысяч людей страшным приговором.

Вдохновленный известностью, Смити разработал другой инструмент для более сложного митрального клапана. Он призвал на помощь руководителя больничной инженерной мастерской, и они вместе сконструировали поршень внутри полой трубки. Получилось что-то вроде острых «челюстей». Смити представлял, как введет инструмент через кисетный шов на верхушке левого желудочка, а затем протолкнет его в суженное отверстие зарубцевавшегося клапана. При нажатии на поршень «челюсти» должны были сомкнуться и откусить кусок рубцовой ткани. После этого инструмент, который до сих пор хранится в Исторической библиотеке Уоринга в Южной Каролине, нужно было извлечь, а кисетный шов затянуть. Все просто, не так ли?

Под впечатлением от газетных статей, одна отчаявшаяся душа, Бетти Вулридж из Кантона, Огайо, написала Смити 29 ноября: «Мне 21 год, и я страдаю стенозом митрального клапана с тех пор, как я переболела скарлатиной в десять лет. Последние два года у меня сердечная недостаточность с тяжелыми застойными явлениями в легких и печени и всеми сопутствующими симптомами. Сейчас мое состояние ухудшается, и обычные процедуры, такие как мочегонные средства, диета и постельный режим, больше не эффективны. Некоторое время назад мой врач упомянул об операции, и я, прочитав вашу статью, поняла, что мне очень интересна любая информация или помощь, которую вы можете мне предложить. Я буду признательна, если вы ответите при первой возможности».

Рисунок 3.4: Гораций Смити и медсестра Агнес Боуэн Клекли прощаются с Бетти Вулридж в аэропорту Чарлстона.

Очевидно, ответ Смити оказался обескураживающим, но безутешная и изможденная Бетти не хотела прощаться с той долей надежды, которая в ней осталась. В итоге 6 декабря она написала: «Не могли бы вы найти способ помочь мне? В отличие от меня, вы ничего не потеряете. Я готова воспользоваться возможностью и прошу о ней. Пожалуйста, пересмотрите мое предложение. Проведите на мне эксперимент, а я сделаю все, что в моих силах, и даже больше».

Это письмо-мольба 1947 года – важное свидетельство, иллюстрирующее потребность в хирургическом лечении поврежденных сердечных клапанов. Ревматическая болезнь и врожденные пороки сердца уносили жизни молодых людей и наводняли больницы пациентами, помочь которым было невозможно. Врачи не видели выхода из этой ситуации и продолжали прятать голову в песок. Лишь немногие решили рискнуть собственной репутацией и средствами к существованию и попытаться вслепую оперировать анатомические структуры. Жизнь многих пациентов оборвалась из-за остановки сердца или кровопотери во время тяжелых операций, которые так и не были задокументированы.

Бетти, преодолев сотни километров на самолете, все же добралась до Чарлстона. Смити писал: «Как только я ее увидел, у меня сразу зародились сомнения. Ее живот был раздут от жидкости, и у нее была застойная гепатопатия[43]. Она не смогла лечь на спину для осмотра, и мне пришлось подложить ей под спину три подушки, чтобы она дышала с комфортом». Девушка умирала от тяжелой застойной сердечной недостаточности, и, вероятно, Смити испугался, что, если он откажется помочь, его ждет та же судьба.

Операцию Бетти назначили на 30 января 1948 года, и накануне процедуры, чтобы пациентке стало легче дышать, из ее брюшной полости откачали 6 литров жидкости.

В те годы отделения реанимации и интенсивной терапии еще не существовало. После операции жизнь пациентки невозможно было поддерживать с помощью аппарата искусственной вентиляции легких.

Тогда были лишь кислородные палатки. Смити вскрыл грудную клетку пациентки с левой стороны и через верхушку левого желудочка подобрался к закупоренному митральному клапану, как он это делал на собаках. Его новый инструмент зацепил жесткие фиброзные створки клапана и удалил сегмент длиной около сантиметра.

«Процедура прошла без происшествий, – вспоминал Смити, – и никаких изменений фибрилляции предсердий, присутствовавшей во время операции, не произошло. Восстановление было непримечательным. Ортопноэ (одышка в положении лежа) полностью прошло, а печень стала непальпируемой. Интерес представляла реверсия фибрилляции предсердий до нормального синусового ритма».

Операция была новой и довольно рискованной, но она сработала. Благодаря небольшому увеличению отверстия клапана и нормализации сердечного ритма, Бетти восстановилась поразительно быстро. Сокращения левого предсердия улучшили наполнение желудочков. На трогательной архивной фотографии Смити и Агнес Боуэн, медсестра Бетти, прощаются с хрупкой молодой женщиной, поднимающейся по трапу самолета перед возвращением в Огайо.

Весть о кардиохирургическом прорыве Смити мигом облетела прессу – некоторые публикации оказались чересчур откровенными. Так, Atlanta Journal писала, что «Смити, как и многие другие исследователи, стал пионером в той области, которая заставила страдать его самого». А статья в Time гласила: «Пока только доктор Смити отважился провести такую операцию. Возможно, когда-нибудь другой хирург, пройдя долгое обучение в лаборатории, прооперирует самого доктора Смити, чье сердце в детстве также пострадало от ревматической лихорадки».

СМИ впервые проявляли к кардиохирургии настолько живой интерес, и, хотя Смити стал знаменитостью, ему было от этого некомфортно. Ведущий одной национальной радиопередачи сказал: «Мы надеялись и ждали, что доктор Смити появится у нас в эфире, но он обеспокоен тем, что люди могут неверно интерпретировать его вовлеченность. Как правило, врачи воздерживаются от личных выступлений на тему своей профессиональной деятельности. Доктор Смити полагает, что, хотя публику, несомненно, стоит держать в курсе, сама операция имеет ограничения, которые, возможно, еще не очевидны».

Смити знал об операциях на «голубых младенцах», которые Блэлок проводил в больнице Джонса Хопкинса, и написал ему о Бетти. Блэлок незамедлительно ответил, что будет хранить и ценить его письмо как свидетельство очень важного события в хирургии. Однако их переписка включала и другой аспект. Смити отправил Блэлоку копию своего вальвулотома и получил ответ: «Спасибо вам огромное за то, что вы любезно изготовили для меня инструмент». Интересно, понимал ли Блэлок, к чему все идет?

Смити прооперировал еще шесть молодых женщин. Вторая процедура, проведенная 1 марта 1948 года, оказалась неудачной, поскольку инструмент не смог прорезать кальцинированный клапан, и 25-летняя пациентка скончалась через десять часов после операции. Следующая пациентка, прооперированная неделей позже, тоже умерла через несколько дней после хирургического вмешательства – от пневмонии. Однако остальные четыре выжили, включая 36-летнюю женщину, в случае которой добраться до клапана через левое предсердие не удалось, зато получилось через верхушку левого желудочка. Состояние тех пациенток, кому успешно удалили сегмент клапана вальвулотомом, в некоторой степени улучшилось. Остальным же перенесенная операция не принесла никакой пользы.

Весной 1948 года Смити почувствовал, что его состояние ухудшается. 20 мая 1948 года Доктор Джон Бун, медицинский директор Медицинского колледжа Южной Каролины, отправил Блэлоку срочное письмо: «Я пишу от лица Горация Смити. Ему не терпится приехать в Балтимор и обсудить с вами проведение вальвулотомии на нем самом». Очевидно, Блэлок проникся сочувствием. Уже через четыре дня Смити получил ответ: «Было бы идеально, если бы вы приехали в Балтимор и мы вместе осмотрели пару пациентов, которых вы могли бы прооперировать с моей помощью». Он любезно продолжил: «Ничто не принесет мне большего удовольствия, чем возможность помочь вам посредством вами же разработанного метода».

Через несколько дней положительно настроенный Смити отправился в больницу Джонса Хопкинса, где совместно с Дентоном Кули и Вивьеном Томасом старался усовершенствовать свою концепцию аортальной вальвулотомии. Еще его заботил пациент – мужчина в возрасте около 40 лет, с лишним весом и асцитом (скоплением жидкости), – которого он привез с собой из Южной Каролины. Это стало большой ошибкой. Старшая медсестра-анестезист оценивала шансы пациента весьма пессимистично. Во время введения анестезии, пока Смити и Блэлок мыли руки, у пациента началась аритмия, а затем произошла остановка сердца, чего в целом стоило ожидать. Хирурги в отчаянии вскрыли грудную клетку, чтобы провести прямой массаж сердца, но вернуть мужчину к жизни так и не удалось. Более того, Блэлока встревожила толщина левого желудочка, поскольку он никогда ранее не оперировал сердце со стенозом аортального клапана. Казалось, этим просчетом бедный Смити уничтожил собственные шансы на выживание.

Доктор Кули, который должен был ассистировать Блэлоку во время операции, так вспоминал тот день: «Анестезия подействовала, и я сделал разрез над пятым межреберным пространством. Как только я вскрыл перикард, у пациента началась фибрилляция желудочков. Несмотря на все наши попытки дефибрилляции и реанимации, сердце не запустилось». Кули расстроился из-за Смити: «Я увидел, как помрачнел Смити. Он понял, что упустил из рук единственный шанс самому оказаться прооперированным». К сожалению, это оказалось правдой. Блэлок был слишком напуган, чтобы рискнуть и повторить операцию на коллеге. Кули согласился бы попробовать, но на том этапе своей карьеры он не был у штурвала.

После того как судьба нанесла ему смертельный удар, окончательно отчаявшийся Смити вернулся к своей семье. Как и ожидалось, его здоровье стремительно ухудшалось. Бетти Вулридж написала сестре Боуэн: «Я узнала, что доктор Смити тяжело болен. Разумеется, меня это огорчает. Надеюсь, вскоре ему станет лучше». На самом деле письмо написала не Бетти, а ее тетя, поскольку девушка была слишком больна. Уже на следующий день, 28 октября 1948 года, Смити скончался в кислородной палатке в Больнице Ропера. Медсестра Боуэн держала его за руку. Через десять дней в Кантоне, Огайо, умерла Бетти Вулридж. Ее история имела большой успех, но недолго. Вскрытие показало локализованную протечку в месте введения вальвулотома в желудочек и серьезную дефомацию клапана.

В некрологе, опубликованном в Journal of the American Medical Association, была лишь одна размытая фраза о кардиохирургии Смити: «Считается, что он провел первую успешную операцию на сердечном клапане». Оскорбительный комментарий, который даже не соответствовал действительности.

Еще задолго до кончины Смити на арену кардиохирургии вышли другие люди.

В детстве Чарльз Бейли стал свидетелем мучительной смерти своего отца от стеноза митрального клапана, поэтому у него была сильная мотивация найти решение этой проблемы. По иронии судьбы в поиске ему помог тот факт, что во время школьных каникул он ходил по домам, продавая женские пояса для чулок. Подвязки на поясе напоминали ему многочисленные струны, или сухожильные хорды, которые прикрепляют переднюю и заднюю створки митрального клапана к сосочковым мышцам на стенке желудочка. Бейли был так удивлен этой аналогии, что попросил подающего надежды молодого медицинского иллюстратора нарисовать клапан и пояс с подвязками бок о бок. Он прислал мне раннюю репродукцию этого изображения. Кем был тот художник? Некий Уолт Дисней, вскоре прославившийся своими работами в совершенно иной сфере.

Рисунок 3.5: А. Чарльз Бейли. Б. Рисунок, сравнивающий морфологию митрального клапана с дамским поясом для чулок. Он был нарисован Уолтом Диснеем, который в начале своей карьеры работал медицинским иллюстратором. Бейли прислал автору книги этот рисунок за год до своей смерти.

Бейли был уверен, что подвижность деформированных створок митрального клапана можно восстановить, разделив слипшиеся из-за воспаления фиброзные спайки. В случае своевременного вмешательства такая операция действительно могла помочь. Бейли считал доступ через левое предсердие самым безопасным и знал, что внезапная тяжелая митральная регургитация переносится крайне плохо. В 1945 году, после многочисленных экспериментов на животных, Бейли наконец начал оперировать людей. Первый пациент скончался от потери крови из напряженного предсердия еще до того, как хирург смог подобраться к клапану. Второй покинул операционную живым, но умер от сердечной недостаточности в течение 48 часов. Вскрытие показало, что отверстие клапана практически не увеличилось, даже наоборот: повреждение привело к образованию тромба на створках, которое еще сильнее сузило просвет. Бейли разработал комиссуротомический скальпель, который он закреплял на ладонной поверхности правого указательного пальца. Острый край в сочетании со способностью «чувствовать» путь к отверстию клапана стал значительным шагом вперед и чуть было не привел к успешной операции на 38-летнем мужчине. Хотя первоначальный результат казался неплохим, Бейли, помня о смерти предыдущего пациента из-за тромбоза, решил использовать после операции антикоагулянт. В итоге больной скончался от внутреннего кровотечения, но вскрытие, по крайней мере, показало обнадеживающее разделение створок клапана.

К 1948 году три из пяти больниц Филадельфии запретили Бейли оперировать у них, что побудило его задуматься о своем психологическом состоянии. «Наступает момент, когда ты должен наконец посмотреть правде в глаза, и она настолько сурова, что это невозможно выразить словами, – писал он. – Ты понимаешь, что почти весь мир против тебя. На кону слишком многое, и если ты продолжишь свое дело, то рискуешь лишиться медицинской лицензии или больничных привилегий. Тут тебе в голову закрадывается сомнение – вдруг ты и правда спятил? Но внутри тебя живет непоколебимая уверенность, что это нужно сделать и что это правильно».

Считая, что запрыгивает в последний вагон, Бейли назначил одну операцию в Филадельфийской больнице общего профиля, где еще мог оперировать по утрам, а другую в дневное время в Епископальной больнице.

Он спланировал все таким образом, что в случае смерти первого пациента у него остался бы еще шанс, прежде чем его окончательно отстранят от практики.

Утром, на которое была запланирована операция, 38-летний Бейли заболел корью и был вынужден отложить обе процедуры. Через месяц, 10 июня 1948 года, он сделал вторую попытку. У первого пациента, пожилого мужчины с легочными осложнениями, остановилось сердце еще до того, как Бейли достиг митрального клапана. Вернуть его к жизни не получилось. Бейли быстро покинул больницу. Он и его бригада сразу направились в Епископальную больницу, где их ждала 24-летняя Констанция Уорнер, которую родственники умоляли не ложиться на операцию. С сильным трепетом Бейли использовал скальпель для комиссуротомии, крепившийся к пальцу, словно острый коготь, и с силой раскрыл клапан. Затем он извлек инструмент, чтобы оценить результат. Жесткие створки снова задвигались с шумом митральной регургитации, но пациентка хорошо перенесла процедуру и восстановилась. Всего через пару дней Бейли, играющий на повышение, отвез ее на поезде за тысячи километров в Чикаго, где триумфально представил ее на конференции Американской коллегии торакальных хирургов. Этот случай можно считать первой эффективной митральной вальвулотомией, поскольку Констанция Уорнер прожила еще 38 лет без повторных операций. Более того, она скончалась в результате вирусной пневмонии, а не сердечной недостаточности.

После двух неудачных попыток 16 июня Дуайт Харкен из Бостона прооперировал третьего пациента с использованием модифицированного вальвулотома Катлера, введенного через левое предсердие. На этот раз 28-летний пациент выжил, и у него наблюдалось выраженное ослабление симптомов. Однако шесть из следующих десяти пациентов умерли, что окончательно добило Харкена. Ему было так тяжело, что он покинул операционную, приехал домой и лег в постель, сказав жене, что убил еще одного человека и больше не притронется к сердцу. К счастью, кардиолог отговорил его от скоропалительного решения: «Дуайт, ты никого не убивал. Я бы никогда не направил к тебе того, кто не находился бы на пороге смерти». Отдых пошел ему на пользу, и в итоге программа возобновилась с некоторыми изменениями в хирургической технике. Как и Бейли, Харкен стал расширять клапан указательным пальцем, и из следующих 15 его пациентов скончался только один. Брок успешно использовал ту же технику в Лондоне 16 сентября 1948 года, вызвав волну оптимизма по обе стороны Атлантики. Мне на тот момент было всего три недели от роду.

Операции на митральном клапане, проведенные Смити, Бейли, Харкеном и впоследствии Броком, сделали 1948 год annus mirabilis[44] кардиохирургии, как и предсказывал Катлер двадцатью годами ранее. К сожалению, Катлер не прожил достаточно долго, чтобы застать процесс, начало которому положил. Он скончался в 1947 году в возрасте 57 лет. А что насчет стеноза аортального клапана, унесшего жизнь Горация Смити? Применим ли был к нему тот же подход? Казалось, нет. Вскоре стало очевидно, что пробивание сегмента аортального клапана приводило к сильной и потенциально смертельной протечке клапана. В лаборатории Бейли попробовал многочисленные методы облегчения регургитации. Один из них заключался в удалении яремной вены из шеи собаки в попытке создать искусственный клапан. Он сделал это, протолкнув полое пробковое сверло через стенку аорты от одной стороны до другой и растянув открытый участок вены над протекающим клапаном. Инновационный, но откровенно бесполезный подход. Бейли попытался задействовать участки аорты и легочной артерии, содержащие одну створку клапана, но это тоже не принесло никакого результата. Было слишком трудно контролировать кровотечение и слишком опасно экспериментировать на пациентах.

Затем, проявив настоящую изобретательность, Бейли решил вообще обойти клапан, используя трубку, идущую от верхушки желудочка до аорты в задней части грудной клетки. Для этого он применил длинную донорскую аорту с клапаном in situ[45]. Отмерив подходящий отрезок, Бейли воссоздал канал с клапаном посередине. У него были золотые руки, но в лаборатории было гораздо больше неудач, чем успехов, поэтому все вернулось на круги своя. Он снова принялся просто удалять куски клапана в надежде, что протечка будет терпимой.

Итак, 9 марта 1950 года Бейли прооперировал 26-летнюю женщину. Он ввел инструмент через разрез в левом желудочке, но не смог добраться до аортального клапана. Не желая сдаваться, Бейли воспользовался более длинным расширителем, с помощью которого ему удалось проникнуть в критически суженное отверстие клапана, но инструмент застрял. Намертво. Попытки извлечь его ни к чему не привели, и несчастная женщина скончалась от потери крови на операционном столе. Жестокий конец трагически короткой жизни.

Тогда бесстрашный хирург разработал инструмент с кончиком, похожим на зонтик, который раскрывался с помощью винта на конце ручки. Он предпринял вторую попытку 6 апреля, менее чем через месяц после предыдущей катастрофы, но на этот раз ввел инструмент ретроградно,[46] через правую сонную артерию. Пропустив его через отверстие, Бейли резко извлек его, тем самым повредив клапан и вызвав сильную аортальную регургитацию. Несчастный пациент пережил процедуру, но дела его шли плохо. По этой причине Бейли вернулся к трансвентрикулярному пути и в течение следующих месяцев прооперировал еще одиннадцать пациентов. Известно, что как минимум треть из них в результате скончались, но у выживших наблюдалось значительное ослабление симптомов.

Будучи непреклонным оптимистом, 8 апреля 1952 года Бейли провел первую плановую операцию на двух клапанах, надеясь расширить митральный и аортальный клапаны сразу. Ожесточенное соперничество и даже враждебность между Филадельфией и Бостоном начали отражаться на собраниях хирургов. Бейли и Харкен терпеть друг друга не могли – их дискуссии на конференциях перерастали в неприличные скандалы. «Моя мать рыжая, моя дочь рыжая, я – нет, но Харкен – да. Мы просто набрасывались друг на друга со всей страстью рыжеволосых!» – говорил Бейли.

К тому моменту у обоих было по собственному маленькому кладбищу.

К осени 1952 года Брок сообщил о десяти митральных вальвулотомиях, проведенных через левое предсердие с многообещающими результатами. Заявив, что «кардиохирургия теперь стала реальностью», он добавил, что «один лишь палец расщепляет клапан с такой точностью и скоростью, что с ним не может соперничать ни один инструмент». Очевидно, это были храбрые, решительные и в некоторых случаях безрассудные психопаты, которых не пугало количество жертв. Однако слепое разрывание сердечных клапанов в рамках подхода «все или ничего» не могло стать решением проблемы в долгосрочной перспективе. Чтобы стать реальностью, кардиохирургии все еще требовалось чудо. Артур Ч. Кларк сказал: «Единственный способ установить границы возможного – это шагнуть в невозможное». Невозможное приближалось.

Охлаждение

Начни делать необходимое, затем – возможное, и внезапно увидишь, что уже делаешь невозможное.

Франциск Ассизский

В 1951 году сосудистый хирург Генри Свон красноречиво подвел итог достижениям «слепой» каридиохирургии: «Успех пальцевого зрения ограничен, как и в реальной жизни: можно легко читать шрифт Брайля, но упустить хроматическую ценность Моны Лизы. Незрячему не суждено подстрелить летящую крякву или управлять самолетом. То, чего способен внутри сердца достичь чувствительный, но слепой палец, заслуживает признания и восхищения, но считать это лучшим методом в долгосрочной перспективе абсурдно».

Конечно, Свон был прав, хотя закрытая митральная вальвулотомия применялась на протяжении многих лет. Во времена, когда не существовало надежного рентгенологического и ультразвукового исследований, которые показали бы детали патологии, нужно было найти способ напрямую визуализировать устраняемые дефекты. Многообещающий, но слишком простой кардиоскоп мог бы принести пользу, будь кровь прозрачной, однако в ярко-красном мире он оставался бесполезным. Что же еще могло помочь? Была ли возможность полностью остановить кровообращение, учитывая, что без кислорода нервные клетки повреждаются в течение нескольких минут? Как только гибнет мозг, жизнь обрывается.

Первые эксперименты по охлаждению тела человека в медицинских целях были проведены в 1940-х годах, когда американский нейрохирург Темпл Фэй попытался замедлить рост опухолей мозга.

Говорят, он пытался лечить пациентов, на несколько дней понижая температуру их тел с помощью холодных одеял до 31 °C. Несмотря на оправданный риск, этот метод, естественно, был сопряжен с высокой смертностью. Результаты метаболических исследований гипотермии вышли сомнительными. Оказалось, потребление кислорода у испытуемых не сокращалось, а наоборот возрастало. Это наблюдение подтвердила немецкая исследовательская программа, созданная после смерти пилотов Люфтваффе[47], катапультировавшихся в Северное море. Эксперименты с погружением собак в холодную воду, воспроизводившие опыт пилотов, приводили к ускорению метаболизма в среднем на 200 % и внезапной смерти от фибрилляции желудочков при температуре ниже 20°C. Исследователи обнаружили, что у некоторых животных дрожь в ответ на холод резко повышала базальную скорость метаболизма[48] вплоть до 400 %.

Холодная погода вызвала особый интерес к гипотермии в Канаде. Зимой 1941 года молодой хирург-резидент Уилфред Бигелоу видел в Больнице общего профиля Торонто множество пациентов, у которых обморожение переросло в гангрену. Бигелоу удивило отсутствие информации по этой теме, и после тщательного анализа истории болезни некоторых пациентов он опубликовал собственный медицинский обзор под названием The Modern Concept and Treatment of Frostbite. В статье рассматривались причины некроза тканей при гангрене, который наступал вслед за остановкой периферического кровообращения и не был вызван прямым воздействием низких температур на ткани и клетки сами по себе.

Во время Второй мировой войны в рамках подготовки к высадке в Нормандии Бигелоу в составе канадской армии направили в Англию. Как военный хирург, он также интересовался повреждениями крупных кровеносных сосудов, в большинстве случаев приводивших к ампутации конечности. Таким образом, он исследовал охлаждение как метод сохранения жизнеспособности тканей до тех пор, пока не будет проведено комплексное восстановление сосудов.

Бигелоу убедил Военное министерство Великобритании создать для него специальный холодильный шкаф. В то же время он запросил партию нового антикоагулянта гепарина из Больницы общего профиля Торонто, где его стали использовать в 1935 году. Вместе с тонкими хирургическими нитями для артерий и виталлиевыми[49] трубками для реконструкции сосудов он отправился вместе с Шестым пунктом оказания помощи раненым на высадку в Нормандии, ожидая восстановления множества поврежденных кровеносных сосудов. Он не столкнулся ни с одним таким случаем. Выжившим солдатам все равно приходилось ампутировать конечности. Это огорчало Бигелоу.

По возвращении в Канаду его отправили на юг – обучаться у Блэлока в больнице Джонса Хопкинса. Бигелоу пообещали место сосудистого хирурга в Больнице общего профиля Торонто. К тому времени Кули стал старшим резидентом, а больница Джонса Хопкинса, словно магнит, притягивала потенциальных торакальных хирургов со всего мира. Несмотря на общее воодушевление, Бигелоу заметил одну важную вещь. Хотя шунтирование Блэлока-Тауссиг была весьма плодотворной, оно не исцеляло пациентов. Став старше, дети, состояние которых улучшилось после хирургического вмешательства, возвращались в клинику доктора Тауссиг с новыми симптомами.

По-настоящему эффективную операцию можно было провести, только заглянув внутрь сердца.

В ходе многочисленных экспериментов с гипотермией Бигелоу понял, что самое простое решение в этом случае – охладить тело, сократить потребление мозгом кислорода, а затем полностью остановить циркуляцию крови. Так сердце можно вскрыть на несколько минут. Со стратегии местного охлаждения конечностей Бигелоу переключился на снижение температуры всего тела.

Когда Бигелоу начинал свои исследования, все еще считалось, что при гипотермии мозгу, сердцу, печени и почкам из-за дрожи требуется больше кислорода. В Институте Бантинга в Торонто Бигелоу экспериментировал на собаках: с помощью холодного одеяла понижал температуру тел животных, пока те находились под анестезией. Как и ожидалось, гипотермия неизменно приводила к повышению мышечного тонуса, за которым следовали тремор и повышение скорости обмена веществ. Потребность в кислороде не уменьшалась, а возрастала – и это было проблемой.

Решение было найдено абсолютно случайно, и им оказалось введение миорелаксантов. В одночасье более сложный коктейль из анестетиков устранил мышечный гипертонус и дрожь. Эврика! Теперь, охлаждая поверхность тела, можно было последовательно снижать потребление кислорода тканями. Кроме того, охлаждение защищало мозг от гипоксии. Также Бигелоу кропотливо исследовал то, как гипотермия влияет на аретриальное давление, частоту сердечных сокращений и химический состав крови. Выяснилось, что для взрослых животных порог безопасного охлаждения составлял 20–23°C, а вот новорожденные щенки переносили и гораздо более низкие температуры. Что важно, после согревания до нормальной температуры тела мозг испытуемых оставался невредимым.

Далее Бигелоу стал экспериментировать с базовыми операциями на сердце охлажденных животных. Он обнаружил, что при температуре тела 30°C потребность в кислороде снижалась вдвое. Сильная гипотермия – при 20°C – позволяла полностью остановить мозговое кровоснабжение как минимум на 45 минут, благодаря чему можно было вскрыть сердце и не проводить более сложное вмешательство вслепую. Разумеется, продолжительность операции все равно была ограничена, ведь требовалась пара минут, чтобы разрезать сердечную камеру, а затем еще по меньшей мере минут пять, чтобы зашить разрез. Тем не менее этого времени вполне хватало для устранения ряда патологий.

При перетягивании верхней и нижней полых вен – главных вен, впадающих в правое предсердие, – холодное и медленно бьющееся сердце выбрасывало свое содержимое и опустошалось. У собак, чтобы осмотреть межпредсердную перегородку, можно было разрезать правое предсердие, а межжелудочковую перегородку удавалось изучить через трикуспидальный клапан. Следовательно, подобным образом можно было исследовать сердца детей с врожденными пороками. Через пятнадцать минут правое предсердие зашивали, а петли на венах ослабляли, чтобы сердце снова наполнилось кровью, животное же отогревали в теплой ванне. Эти открытия сильно воодушевили Бигелоу.

Здесь я должен сказать: я люблю животных и не одобряю вивисекцию. Но какая была альтернатива? Никто не стал бы «разводить» детей в исследовательских целях, да и проведение экспериментов на людях считалось неприемлемым.

Из первых 30 прооперированных Бигелоу собак половина выжила, и в 1950 году он представил результаты своих наблюдений на собрании Американской хирургической ассоциации. В ноябре того же года в журнале Annals of Surgery Бигелоу опубликовал научную статью, где написал: «Гипотермия как одна из форм анестезии могла бы расширить сферу хирургии во многих новых направлениях. Состояние, при котором температура тела понижается, а потребность тканей в кислороде сокращается до небольшой доли от нормы, позволяет лишать органы кровоснабжения на более длительный период. Так хирурги могут оперировать “обескровленное сердце”, не прибегая к экстракорпоральным насосам, и, вероятно, это сделает доступной пересадку органов». И ключевой момент: «Обескровленное сердце, исключенное из кровообращения, есть необходимое условие прогресса в области кардиохирургии».

В течение следующих двух лет команда Бигелоу работала над повышением безопасности гипотермии, а именно сокращением риска фибрилляции желудочков и смертельного осложнения под названием «коллапс при согревании», который был недостаточно изучен. Оказалось, обезьяны переносят охлаждение до более низких температур, чем собаки, и могут безопасно отогреться в теплой ванне. Удивительно, но впадающих в спячку млекопитающих, таких как сурки, можно было и вовсе охладить до 5°C, после чего они переносили операцию на открытом сердце и приходили в себя. Наконец, Бигелоу почувствовал, что готов прооперировать человека.

Кардиологи из Торонто уже нашли нескольких пациентов с врожденными пороками сердца, такими как дефект межпредсердной перегородки или стеноз пульмонального клапана, с которых он мог начать. Они и не подозревали, что в то же самое время над достижением аналогичной цели трудились и другие хирурги.

В Миннесоте Флойд Льюис и Мансур Тауфик использовали поверхностное охлаждение для воссоздания дефекта межпредсердной перегородки у собак, но из-за фатальных аритмий смертность была крайне высокой. Они даже проводили повторные операции на уцелевших собаках – из 26 животных выжило 17.

Исследователи сделали одно важное наблюдение: причиной большинства смертей становились пузырьки воздуха, которые оставались после вскрытия сердца и закупоривали коронарные артерии.

Было очевидно, что у будущих пациентов воздушной эмболии следует всеми силами избегать.

Отслеживавший результаты исследований на конференциях и в медицинской литературе, Чарльз Бейли предпринял первую попытку применить гипотермию на человеке. 29 августа 1952 года тридцатидвухлетняя женщина с дефектом межпредсердной перегородки перенесла операцию на сердце, но скончалась от воздушной эмболии и устойчивой фибрилляции желудочков. Обстоятельства практически неизвестны, за исключением того, что Бейли попытался устранить дефект вслепую. В тот раз хирург, естественно, не помчался на конференцию хвастаться результатами.

Через четыре дня после этих событий Льюис и его коллеги вышли на клиническую арену, понимая, что если они не продвинутся вперед, то Бейли может предпринять еще одну попытку и добиться успеха первым.

2 сентября 1952 года они отвезли ребенка в операционную. Их собственное описание процедуры выглядело так: «Пациенткой была недоразвитая и болезненная 13-килограммовая пятилетняя девочка с диагнозом “дефект межпредсердной перегородки”, поставленным в результате катетеризации сердца. Ей дали внутривенную общую анестезию в виде тиопентала натрия и миорелаксанта кураре, а также интубировали трахею. Затем пациентку завернули в охлаждающие одеяла, и через 2 часа 10 минут ее ректальная температура снизилась до 28°C. После этого одеяла убрали, и через пятое правое ребро проникли в грудную полость. Приток крови к сердцу (верхняя и нижняя полые вены) был остановлен на 5 минут 30 секунд: за это время удалось закрыть дефект межпредсердной перегородки диаметром около 2 см под прямым визуальным контролем, способом, описанным в разделе об экспериментальном методе. В некотором отношении процедура прошла легче, чем у собак, поскольку правое предсердие было расширено и, как следствие, пространства для работы в нем было больше. Когда удалили зажим Сатинского и лигатуры, пульс быстро вернулся к нормальным значениям. К концу операции, продлившейся 58 минут, ректальная температура пациентки составляла 26°C.

Девочку поместили в горячую воду температурой 45°C, и через 35 минут ректальная температура пациентки поднялась до 36°C, после чего ее достали из ванны. Выход из наркоза был быстрым, послеоперационное восстановление протекало без особенностей. Пациентку выписали из больницы на одиннадцатый день после операции. Шумы в сердце исчезли».

Рисунок 4.1: А. Первое устранение дефекта межпредсердной перегородки под визуальным контролем, проведенное Флойдом Льюисом и Мансуром Тауфиком с использованием умеренной гипотермии в Миннесотском университете 2 сентября 1952 года.

Рисунок 4.1: Б. Охлаждение в ванне под общей анестезией.

Льюис использовал зажим Сатинского для пережатия аорты и истоков обеих коронарных артерий для предотвращения смертельной воздушной эмболии. У детей коронарные артерии очень маленькие, поэтому крошечные пузырьки воздуха легко могут скапливаться и полностью закупоривать их просвет. Льюис пытался изгнать воздух из камер сердца, вводя солевой раствор через полиэтиленовый катетер в стенке предсердия. В сочетании с аортальным зажимом это действительно работало.

К началу 1950-х годов появились и другие способы устранения отверстий в сердце. Роберт Гросс – первый хирург, закрывший артериальный проток, – разработал инновационный метод в Бостонской детской больнице. Он придумал, как можно вскрыть правое предсердие бьющегося сердца и при этом поддерживать кровообращение. В легендарной статье A Method for Surgical Closure of Interauricular Septal Defects он писал: «Мы предположили, что к сердцу можно временно прикрепить что-то вроде полого цилиндра, в основании которого можно было бы вскрыть предсердие. Кровь поднялась бы в сосуде на высоту, равную внутрипредсердному давлению, но не более чем на несколько сантиметров. Если бы такое приспособление дейтвительно удалось прикрепить к сердцу, это позволило бы работать в луже крови вслепую, но сознательно и с расчетом на исследующие пальцы, чтобы закрыть дефект межпредсердной перегородки».

К гипотермии и остановке кровообращения путем пережатия полых вен Гросс относился крайне скептически. Он предсказывал смерти из-за воздушной эмболии и пренебрежительно заявлял: «Этот радикальный маневр нельзя продолжать более нескольких минут, и он точно окажется непрактичным для устранения крупных патологий. Более того, применяя его при дефекте межпредсердной перегородки, невозможно предотвратить воздушную эмболию главных артерий». К сожалению, он был прав, учитывая множество смертей от эмболии коронарных артерий и тяжелых инсультов из-за попадания пузырьков воздуха в мозг.

Гросс разработал резиновый цилиндр, или колодец, который он пришивал к боковой стороне правого предсердия собак.

Для предотвращения свертывания крови на поверхности цилиндра он использовал гепарин.

Гросс протестировал множество дизайнов колодца, прежде чем остановиться на наиболее подходящем. Его опробовали на 114 собаках, чтобы опытным путем отыскать наилучший способ такого крепления к сердцу, которое обеспечивало бы доступ к межпредсердной перегородке. Для облегчения операции также было разработано два специальных инструмента: зажим для пережатия и изоляции сегмента стенки правого желудочка, а также самоудерживающийся ретрактор для сохранения основания колодца открытым. Они открывали доступ для пальцев хирурга и иглодержателя, с помощью которого закрывали дефект. Поскольку при заполнении колодца артериальное давление пациента падало, кровь для переливания держали наготове.

Рисунок 4.2: А. Роберт Гросс, выполнивший первую операцию по устранению коарктации аорты. Б. Новаторская техника предсердного колодца для устранения дефектов межпредсердной перегородки, разработанная Гроссом в 1953 году. Кровь поднимается в резиновом колодце на несколько сантиметров до уровня внутрипредсердного давления. Это позволяет хирургу пальпировать разрез в стенке правого предсердия.

Несмотря на тщательные приготовления, когда технику стали применять на пациентах, все пошло не по плану. Впервые «предсердный колодец» испытали на восьмилетней девочке, страдавшей прогрессирующей сердечной недостаточностью с четырех лет. Ее сердце было сильно расширено, печень увеличена, живот раздут – бедный ребенок задыхался при малейшем физическом напряжении. Типичный случай терминальной стадии заболевания – в то время большинство новых методов впервые применяли на таких пациентах. Вот почему предварительная работа в лаборатории была так важна.

3 апреля 1952 Гросс приступил к операции на сердце девочки, подобравшись к нему через правую половину грудной клетки и разрезав пятое и шестое ребра спереди и сзади. Сдвинув легкое и вскрыв перикард, он удостоверился, что правое предсердие сильно увеличено. Шелковыми нитями Гросс пришил большую резиновую воронку к стенке предсердия, вызвав естественное кровотечение. Когда он сделал разрез, кровь внутри цилиндра поднялась на уровень 6 см. В этот момент Гросс почувствовал края дефекта межпредсердной перегородки, но сердечный ритм стал нестабильным. Не будучи уверенным в том, какие манипуляции способно выдержать сердце маленькой пациентки, Гросс решил закрыть отверстие в перегородке специальной люцитовой пуговицей, которая захватывала края дефекта стальными зубцами. Позднее он напишет: «Размер сердца значительно уменьшился, и дрожь в легочной артерии исчезла». Колодец оставался открытым всего 12 минут, прежде чем предсердие зашили.

Первые несколько часов ребенок восстанавливался нормально. Пульс и кровяное давление стабилизировались. Однако затем все изменилось: девочка начала синеть, вены на ее шее вздулись, и она снова стала задыхаться. Вдыхание кислорода не помогло, и Гросс пришел к выводу, что пуговица сместилась и перегородила трикуспидальный клапан. Рентгенологическое исследование подтвердило его подозрение, и 28 апреля девочку снова отвезли в операционную. У Гросса вновь не возникло никаких трудностей с тем, чтобы закрепить колодец, сделать разрез и подтвердить диагноз. Пуговица действительно сместилась, оставив основную часть межпредсердной перегородки открытой. Гросс удалил ее и на этот раз зашил отверстие шелковой нитью. К сожалению, во время закрытия грудной клетки сердечный ритм сначала замедлился, а затем исчез вовсе. В операционной воцарилось отчаяние. После прямого массажа сердца Гросс ввел адреналин и кальций, что привело к фибрилляции желудочков. Один электрический разряд смог восстановить регулярный ритм с выбросами, которые постепенно усиливались в течение нескольких минут, но, по словам Гросса, «цвет кожи был плохим, а периферические пульсации не ощущались». У пациентки случился припадок, звуки сердца перестали прослушиваться, а ЭКГ снова показала фибрилляцию желудочков. Вскоре линия электрокардиограммы вытянулась ровной нитью, и хирург констатировал смерть девочки. Вскрытие показало обширное кровоизлияние в легкие и мозг. Хотя техника предсердного колодца сработала, ребенок умер из-за врачебной ошибки.

Две следующие попытки были предприняты на следующей неделе на двух хрупких и истощенных девочках четырех и восьми лет. У первой из левого предсердия в правое шунтировалось 7 л/мин, а у второй – в два раза больше, при этом ее правый желудочек был очень сильно растянут. По непонятным причинам им обеим также установили люцитовые пуговицы. Операции оказались неудачными, и обе девочки скончались на третий день после вмешательства.

Три маленьких девочки, три применения успешного подхода к устранению дефектов межпредсердной перегородки и три неисправных устройства, повлекших трагические смерти. Печальный опыт, цена которого – три обезумевших от горя семьи за одну неделю.

Опустил ли Гросс руки после этих неудач? Ничего подобного. Следющим его пациентом 15 апреля стал девятилетний мальчик, чей дефект межпредсердной перегородки Гросс успешно закрыл нейлоновой заплатой. Мальчик выжил, и мучительные симптомы его заболевания исчезли. Этот случай стал первым триумфом техники предсердного колодца. Пятая пациентка, 14-летняя девочка, тоже восстановилась после операции. «Через четыре месяца после операции ребенок, похоже, пребывает в отличном состоянии. Она очень жизнерадостная. Ей нравится заниматься теннисом и другими активными видами спорта, что ей совершенно в новинку», – писал Гросс.

Следующий пациент, 16-летний юноша, скончался в результате ошибки хирурга. Для закрытия дефекта перегородки Гросс использовал полиэтиленовую заплату и неправильно подобрал ее размер. Вот что сообщал он в своем отчете: «Пальпация закрепленного листа выявила, что отверстие было закрыто полностью, но кусок пластика оказался слишком длинным и выступил за пределы кольца трикуспидального клапана. Нам не хотелось его удалять, поскольку колодец и так оставался открытым в течение двух часов и пяти минут». Согласно результатам вскрытия, проведенного на третий день после операции, на согнутой заплате образовался сгусток крови, который закупорил трикуспидальный клапан. Печально. Тем не менее в целом опыт применения техники предсердного колодца Гросс считал весьма успешным, и другие хирурги с готовностью переняли его метод. Как ни странно, я сомневаюсь, что для устранения дефекта межпредсердной перегородки требовались окклюдеры[50] или заплаты, поскольку сшивание краев отверстия проще, безопаснее и быстрее.

Джон Кирклин был сыном радиолога из Манси, штат Индиана. Во время Второй мировой войны он, выпускник Гарварда, два года проработал нейрохирургом-стажером в американской армии, помогая раненым солдатам, эвакуированным из Европы и Тихоокеанского театра военных действий. Несмотря на этот опыт, именно полугодовая резидентура у Гросса в Бостонской детской больнице переключила его внимание на кардиоторакальную хирургию. Кирклин вспоминал: «Гросс выглядел как актер в кино про врачей: привлекательный, спокойный и очень вдохновляющий. Он обладал настолько магнетической личностью и его работа до такой степени меня увлекла, что я загорелся идеей стать кардиохирургом <…> Мы с другими резидентами постоянно зарисовывали в рабочих тетрадях различные варианты, как можно было бы закрыть дефекты межжелудочковой перегородки и устранить тетраду Фалло, если наука позволит нам наконец проникнуть внутрь сердца».

В 1950 году Кирклин окончил резидентуру по общей хирургии в клинике Мейо и стал применять на практике то, чему научился у Гросса. Он начал с техники предсердного колодца: сперва устранял дефекты межпредсердной перегородки, а затем и более сложную патологию под названием открытый атриовентрикулярный канал[51]. Кирклин добился превосходных результатов в нескольких сотнях случаев, но это не были операции под прямым зрительным контролем. Требовалось что-то новое, потому что ограниченная во времени гипотермия не позволяла исправить более сложные врожденные пороки или заболевания сердечных клапанов у взрослых.

Возможно, последнее слово о гипотермии должно принадлежать Генри Свону, который, как и Бигелоу, во время войны работал с ранеными во Франции. Свон был опытным хирургом и применил гипотермию более чем в ста случаях. Несмотря на то что смертность среди его пациентов была сравнительно низкой, Свону не нравилось оперировать, не сводя глаз с часов: «Я всегда до смерти боялся использовать гипотермию, так как не понимал до конца, что происходит. У меня есть причины прибегать к этой процедуре, но я стараюсь как можно скорее выполнить свою работу, а затем сразу согреть пациента до нормальной температуры, при которой, на мой взгляд, я лучше контролирую происходящее». Брок был более прямолинеен: «Я не верю, что эта процедура займет когда-нибудь свое место в хирургии <…> Даже само присутствие ванны с ледяной водой в операционной не привлекательно ни с эстетической, но с хирургической точек зрения».

Конечно же, длительное охлаждение в ванне, процесс согревания и суетливая операция между ними вскоре устарели. Тем не менее гипотермия всегда останется дополнением к более сложным хирургическим техникам.

Двойной риск

Как хирург, вы должны контролировать свою самонадеянность. В противном случае вы рискуете людскими жизнями, однако надо быть весьма самонадеянным, чтобы распилить чью-то грудную клетку, вынуть оттуда сердце и верить, что вам под силу его вылечить.

Мехмет Оз[52]

Если бы меня попросили назвать настоящих легенд кардиохирургии, я бы точно начал с этих трех: Джона Кирклина, Дентона Кули и загадочного Уолтона Лиллехая. Мне выпала честь знать их всех, но ярлык чудака можно было навесить только на последнего. Его назвали отцом хирургии на открытом сердце, и этот статус никто не оспаривал ни при его жизни, ни после смерти из-за огромного количества предложенных им идей и инноваций.

Замок Калейн, расположенный на побережье Южного Эйршира, был подходящим местом для встречи с Лиллехаем. Уолт жил в великолепной квартире на верхнем этаже, подаренной генералу Дуайту Д. Эйзенхауэру после войны. В период своего президентства Эйзенхауэр использовал ее как тайное убежище. Меня пригласили туда на ужин в честь конференции, проходившей на поле для гольфа Тернберри и посвященной искусственному клапану компании St. Jude Medical, медицинским директором которой и был Уолт. Я полагал, что там будут и другие гости, но их не оказалось. Лиллехай пригласил меня, чтобы поделиться своими воспоминаниями для моей книги Landmarks in Cardiac Surgery: у него был рак предстательной железы, и он хотел оставить после себя максимально подробное наследие. Мне было очень интересно послушать. Я считал привилегией провести с ним время за пределами формальной встречи.

Лиллехай поприветствовал меня у подножия большой овальной лестницы. На нем был красный бархатный смокинг, в левой руке он держал хрустальный стакан с виски. Нельзя было не заметить его худобу, но он как раньше клонил голову к правому плечу, а его широкая приветственная улыбка свидетельствовала о том, что он рад меня видеть. В круглой гостиной с видом на океан нас встретил дворецкий, предложив виски и копченого лосося. Перед камином стояли два старых, потертых кресла.

Я представил, как Эйзенхауэр тяжело опускается в то, что побольше, и решил в нем расположиться. Внизу волны с ревом разбивались о скалы – такой вечер сложно забыть.

Лиллехаю, родившемуся в Миннеаполисе в 1918 году, было суждено провести бо́льшую часть своей жизни в том же городе, где его отец работал дантистом. Как рационально мыслящий человек он собирался продолжить семейное дело, но, узнав, что к стоматологам предъявляли те же требования, что и к студентам медицинских школ, он сделал выбор в пользу последней[53]. По окончании медицинской школы его направили в Алжир и Тунис оказывать помощь раненым солдатам. Он командовал 33-м полевым мобильным хирургическим госпиталем. Когда армия союзников преследовала Роммеля, атаковавшие караван Лиллехая «мессершмитты» полностью уничтожили медицинское оборудование. Команда Лиллехая сначала присоединилась к Сициллийской операции, а затем к военным действиям в итальянском Анцио, где Лиллехай дослужился до звания подполковника и получил бронзовую звезду за мужество и похвальную службу. Он провел в армии четыре года и был награжден Лентой Европейского театра военных действий с пятью боевыми звездами. Этого храброго человека было нелегко запугать.

В 1945 году Лиллехай вернулся в США, в Миннесотский университет, чтобы окончить резидентуру. Там он работал под руководством профессора и кардиолога Оуэна Вангестина, выдающегося академика, который настаивал на важности лабораторных исследований. В лаборатории Уолт сотрудничал с физиологом Морисом Вишером, с которым они хирургическим путем создали артериовенозную фистулу[54], имитировавшую отверстие в сердце. Лиллехай заметил, что в месте соединения неизменно развивалась инфекция, приводившая к почечной недостаточности. По его мнению, это объясняло, почему бактериальный эндокардит так часто убивал детей с врожденными пороками сердца. Таким образом, профилактикой смертельно опасных осложнений могла стать заблаговременно сделанная операция.

Зимой 1950 года Лиллехай обнаружил у себя шишку под правым ухом. Биопсия показала, что это высокозлокачественная опухоль околоушной железы с очень плохим прогнозом. Вангестин намеревался сделать все возможное для своего талантливого ученика, поэтому на следующий день по окончании резидентуры Лиллехаю произвели радикальное иссечение опухоли вместе с лимфатическими узлами шеи и верхней части груди. Во время операции Вангестину ассистировал близкий друг Лиллехая Ричард Варко. Вмешательство, за которым последовал долгий курс радиотерапии, привело к заметным рубцам и деформации шеи молодого хирурга. Лиллехаю потребовалось много сил и решимости, чтобы смириться со своей новой внешностью.

Пока в камине потрескивал огонь и мы пили виски, я попытался узнать, как он воспринял весть о страшном диагнозе. Он отреагировал именно так, как я ожидал. Сначала им овладели пессимизм и отчаяние из серии «почему я?». Затем он ощутил заряд позитива от воодушевляющего окружения, который сменился желанием помочь другим людям. Он был решительным человеком и до постановки диагноза, а после стал еще более преданным делу. Перед ним стояли задачи, требовавшие выполнения.

В период восстановления Уолт присутствовал на сотнях вскрытий пациентов, умерших от кардиологических заболеваний. Он сохранял их органы и тренировался на них проводить операции.

Лиллехай заметил, что если при тетраде Фалло в стенке правого желудочка сделать разрез, то отверстие в перегородке можно закрыть относительно легко. Кроме того, ему казались очевидными еще две вещи. Во-первых, шунтирование Блэлока не устраняло первоначальную проблему. Во-вторых, при более длительном доступе внутрь сердца лечебные операции стали бы вполне реальными. Нескольких минут, которые имелись у хирургов при гипотермии и окклюзии притока крови, просто не хватало для устранения сложных дефектов.

Вангестин спросил своего выздоравливающего пациента: «Какими исследованиями вы бы хотели заняться сейчас, Уолт?» Лиллехай ответил прямо: «Операциями на открытом сердце».

Тем временем Ричард Варко взял на себя проведение шунтирования Блэлока в Миннеаполисе, и поначалу он всегда вскрывал перикард, чтобы подтвердить тетраду Фалло. Заметив, что у трети пациентов наблюдался стеноз пульмонального клапана, он решил пользоваться коротким периодом окклюзии полых вен без гипотермии, чтобы облегчить обструкцию. И действительно, эти пациенты чувствовали себя лучше тех, кому было проведено лишь шунтирование.

К 1952 году хирургам из Миннесоты стало известно об исследованиях механического аппарата искуственного кровообращения (АИК), проводимых Джоном Гиббоном в Филадельфии и Викингом Бьорком в Стокгольме. Однако Лиллехай посчитал эти аппараты слишком громоздкими и опасными. Вскоре после этого, когда один из научных сотрудников объявил о беременности жены, ему случайно пришла в голову невероятная идея. Почему же беременность все изменила? Потому что все беременные млекопитающие обеспечивают плод кислородом через плаценту. Можно ли было создать искусственную плаценту, чтобы подключить кровеносную систему ребенка к кровеносной системе подходящего донора? Идеальным донором мог стать родитель. В таком случае его легкие насыщали бы кислородом кровь ребенка, а сердце перекачивало бы ее по телу. Так можно было поддерживать жизнь пациента на протяжении операции. Все просто. Или нет?

Вернемся в лабораторию. Используя собак-доноров, которые были несколько крупнее реципиентов, Лиллехай соединял крупные артерии и вены испытуемых животных пластиковыми трубками. Когда сердце меньшего реципиента останавливали, данные, полученные из артерий конечностей, свидетельствовали о прямой корреляции кровяного давления и скорости течения донорской крови. Лучшего насыщения кислородом можно было добиться путем усиления потока. В результате в соединительную трубку был включен бустерный насос.

В то время все, кто в Миннесотском университете интересовался операциями на сердце, были хирургами общего профиля, воодушевленными потенциалом кардиохирургии. Вангестин повысил Лиллехая до доцента и поручил ему курировать работу двух многообещающих специалистов: Морли Коэна и Герберта Уордена. Это супруга Морли вынашивала ребенка, и энтузиазм, вызванный перекрестным кровообращением, набирал обороты. Благодаря усовершенствованиям экспериментальной процедуры и хирургических техник ни одна из собак не умерла, хотя некоторые из них выступали донорами не один раз. В наши дни такое бы осудили. К 1954 году уверенность в этом подходе возросла настолько, что даже лаборанты стали интересоваться, когда же Лиллехай прооперирует человека.

Можно ли вообще было получить разрешение на операцию, в которой, помимо самого пациента, участвовал здоровый человек и которая могла привести к 200-процентной смертности?

Рисунок 5.1: А. Уолт Лиллехай с налобной хирургической лампой. Б. Техника перекрестного кровообращения.

Уолт сделал большой глоток виски и, задумчиво глядя в позолоченный потолок, признался: «Я никогда не думал, что нам позволят это проделать. Ставки были слишком высоки даже для того времени».

Он собрал обширное досье для Вангестина, включавшее результаты всех его экспериментов с детальным физиологическим анализом. Через несколько дней пришел письменный ответ: «Дорогой Уолт, обязательно продолжайте». В конце стояла подпись: «О. Г. В.». Однако у руководства больницы было иное мнение.

На заре кардиохирургии врачи всюду сталкивались с подобным противостоянием, и я не исключение. Но слушай мы администрацию или регулирующие органы, ни о каких клинических достижениях не шло бы и речи. Применение перекрестного кровообращения в операционной требовало тщательного планирования. Нужно было иметь две хирургические бригады с отдельными анестезиологами и наборами инструментов. Экстракорпоральные трубки нужно было модифицировать так, чтобы они покрывали большее расстояние между донором и пациентом, а «чистые» лабораторные методы требовалось перевести в стерильные протоколы операционной.

Детских кардиологов попросили отобрать трех потенциальных кандидатов для первой операции: все они, разумеется, должны были находиться на грани смерти, чтобы риск был оправдан. Для начала Лиллехай хотел попытаться устранить дефект межжелудочковой перегородки под прямым визуальным контролем. Имея это в виду, он отвез Варко и Коэна в клинику Мейо, где они весь день изучали врожденные пороки сердца в лаборатории доктора Джесси Эдвардса. Многочисленные образцы в ведерках с формалином были тщательно помечены, у каждого имелось краткое описание. Так хирурги получили наглядное представление о разных размерах, формах и расположении отверстий, с которыми могли столкнуться во время операции, и это было не зря проведенное время.

Трудно ли было определиться с первым кандидатом? Безусловно, и на то имелись свои причины. Хирурги выбрали болезненного 11-месячного мальчика, которого регулярно госпитализировали в связи с обострениями пневмонии на фоне дигоксин-резистентной сердечной недостаточности. Этот мальчик, весом всего 6,9 килограмма, был одним из тринадцати детей в семье, и его брат уже скончался от дефекта межжелудочковой перегородки. «Вы бы выбрали его, будь он единственным ребенком в семье?» – спросил я Лиллехая. Он ушел от ответа и лишь добавил: «У его отца была подходящая группа крови, и он вызвался стать донором. Он был крупным мужчиной, что играло в нашу пользу».

По мере приближения даты операции напряжение возрастало. Поскольку администрация больницы была против, Лиллехай понимал, что может лишиться работы и профессиональной репутации в случае смерти ребенка. Что еще хуже, если пострадает отец, его привлекут к уголовной ответственности. Не легче приходилось и операционным сестерам с анестезиологами, которые в судорожно проверяли и перепроверяли, выполняя все возложенные на них обязанности.

В шесть утра 26 марта 1954 года мальчика под анестезией и его отца привезли в операционную «Б» Медицинского центра Миннесотского университета. Большинство членов бригады повели бессонную ночь, готовясь к операции, но тщательно отрепетированный сценарий шел как по маслу. Лиллехай и Варко встали по обеим сторонам от мальчика, в то время как Коэн и Уорден готовили к процедуре переливания мужчину, находившегося под легкой анестезией. В кровеносные сосуды на шее пациента ввели две канюли. Канюли покрупнее установили в артерию и вену в паховой области. Перекрестная циркуляция контролировалась с помощью мотопомпы «Сигма», которая перегоняла кровь по трубкам со скоростью 55 мл/кг в минуту. При нормальной температуре тела для поддержания жизни мальчика было достаточно 380 мл/мин – для отца это значение было вполне безопасно.

Установив хирургические петли[55] на полых венах и пустом сердце, Лиллехай сделал скальпелем надрез в сокращающейся стенке правого желудочка. Варко осторожно расширил его с помощью небольших металлических ретракторов, после чего хирурги с большим облегчением увидели дефект межжелудочковой перегородки – отверстие размером с пуговицу от рубашки. Сегодня мы бы пришили заплатку, не затрагивая жизненно важную электропроводящую систему сердца. В 1954 году о ее расположении еще ничего не знали, поэтому для скорости отверстие просто закрыли тремя отдельными стежками. Вместе с зашиванием правого желудочка и удалением попавшего воздуха воздуха операция, проведенная спокойно и уверенно, заняла всего 19 минут. На фотографии, сделанной сверху, Коэн и Уорден внимательно смотрят в грудную полость ребенка через плечо Варко. Хорошо, что рядом с отцом мальчика остался хотя бы его анестезиолог!

Когда грудную клетку мальчика зашили, а из паха мужчины извлекли канюли, в галерее раздались восторженные аплодисменты. Громче всех хлопал сам Вангенстин.

Позднее Уорден признался: «Я до сих пор считаю, что возможность впервые заглянуть в живое, бьющееся человеческое сердце была для меня одним из самых важных, трогательных событий. Я уверен, что и остальные были тронуты не меньше».

Разве можно его винить? Наблюдать за тем, как кровь течет из сосудов донора, было куда менее интересно.

Отца и сына привезли в послеоперационную палату, где царило приподнятое настроение. Пульс и артериальное давление у обоих пациентов были в норме. Придя в сознание, мужчина спросил Уордена: «Грег в порядке?» В тот момент с мальчиком все было хорошо, но совсем скоро положение дел изменилось. Через неделю после операции он заболел пневмонией – типичное осложнение, когда болезненная рана груди препятствует кашлю. К сожалению, мальчик умер от воспаления легких на 11-й день после операции. Вскрытие показало, что дефект межжелудочковой перегородки был успешно устранен, но в легких после длительного шунтирования крови наблюдались дегенеративные изменения. Отец мальчика восстановился быстро и выписался из больницы на третий день. Естественно, он был вне себя от горя, узнав, что случайная инфекция унесла жизнь его сына.

Рисунок 5.2: Фотография, сделанная по случаю первой операции с использованием перекрестного кровообращения в Миннесотском университете.

Через три недели команда прооперировала второго пациента с дефектом межжелудочковой перегородки – четырехлетнего мальчика, для которого в качестве донора также выступил родной отец. Этот мальчик выжил и чувствовал себя хорошо. К концу августа хирурги успели провести восемь подобных операций, и из всех пациентов умерли только двое.

На волне столь грандиозного успеха руководство больницы радостно сообщило обо всем СМИ, и Миннесотский университет стал на какое-то время средоточением мировой кардиохирургии. В том же году на конференции Американской ассоциации торакальной хирургии был представлен доклад о проделанной работе, после чего сэру Расселу Броку, Дентону Кули и Викингу Бьорку осталось лишь с удивлением наблюдать поток посетителей, наводнивших стеклянный купол для наблюдений над операционной.

Альфред Блэлок прокомментировал: «Я и подумать не мог, что доживу до того дня, когда хирурги смогут провести такую операцию».

Он похвалил врачей Миннесотского университета за храбрость, развитое воображение и мужество. Тем не менее Блэлок предсказывал, что именно аппарат искусственного кровообращения, а не перекрестное кровообращение в итоге будет использоваться при операциях на открытом сердце.

С 19 марта 1954 года по июль 1955 года Лиллехай использовал технику перекрестного кровообращения на 45 пациентах, 28 из которых выжили и были выписаны из больницы. Донорами выступали не только отцы, но и матери. Разумеется, чем сложнее был дефект, тем выше был риск смерти, но ни у одного из родителей не возникло серьезных осложнений. Примечательно, что тридцать лет спустя 17 пациентов с устраненным дефектом межжелудочковой перегородки и два с тетрадой Фалло оставались живы и прекрасно себя чувствовали. Кроме того, 11 пациенток родили в сумме 25 детей, ни у одного из которых не было врожденного порока сердца.

Осенью 1954 года молодой врач Ричард Деуолл обратился к Лиллехаю с предложением присоединиться к его исследовательской группе. Леллехаю требовался надежный человек для наблюдения за насосом «Сигма» во время перекрестного кровообращения, и он предложил Деуоллу начать с этой работы. Изначально кафедра хирургии предоставила ему статус резидента, но декан-сноб настоял на том, чтобы Вангестин отказал ему в статусе, потому что отметки Деуолла в медицинской школе были слишком низкими. Услышав эту новость, Деуолл решил остаться работать лаборантом, ведь в таком случае его заработная плата была в два раза выше.

Лиллехай не хотел упускать Деуолла, поскольку у того появились интересные идеи, связанные с протечкой клапана после закрытой митральной вальвулотомии. Но однажды утром все изменилось. Во время неформальной конференции в лаборатории Уолт вдруг заговорил о растворении кислорода в крови и создании приспособления, способного на такое. Было хорошо известно, что, попадая в синюю венозную кровь, кислород быстро превращал ее в красную или, как говорил Лиллехай, артериализовывал ее. Задача заключалась в том, чтобы избавиться от пузырьков воздуха и пенообразования, которые блокировали крошечные кровеносные сосуды. Участники встречи обсудили несколько вариантов, и в конце дебатов Деуоллу поручили заняться этой проблемой.

Очевидно, что Лиллехай сомневался в долгосрочных перспективах своей блестящей, но сопряженной с риском техники перекрестного кровообращения. Рано или поздно у кого-то из доноров неизбежно возникли бы серьезные осложнения – они уже и так допустили несколько серьезных промахов. Когда я спросил об этом Уолта в тот вечер, он откровенно рассказал о случае, когда чуть не потерял отца пациента из-за тяжелой послеоперационной инфекции. Слишком высокий риск и без того беспокоил Лиллехая, но, когда другие представили оксигенатор с механическим насосом, он понял, что пора действовать. Уолт решил разработать собственный аппарат искусственного кровообращения. И как можно быстрее.

Перекачивание крови

Вы знаете, в чем разница между кардиохирургом и Богом? Бог не считает себя кардиохирургом.

Лиза Гарднер

Кровь – крайне деликатная субстанция. Жидкий компонент, плазма, составляет около 55 % всего ее объема. Кровь состоит из эритроцитов, лейкоцитов и липких тромбоцитов, которые инициируют свертывание (коагуляцию). Цель свертывания – герметизация утечек и остановка кровотечения из гладкой клеточной оболочки артерий, вен и капилляров тела. Но что происходит, когда кровь соприкасается с чужеродной поверхностью, например, поверхностью трубки, соединяющей родителя с ребенком при перекрестном кровообращении? Процесс свертывания начинается незамедлительно, потому что крови не нравится покидать свою естественную среду. Именно благодаря механизму коагуляции кровотечение останавливается, и у нас появляется шанс остаться в живых после несчастного случая.

При определенных обстоятельствах в кровотоке может произойти самопроизвольное свертывание крови, а тромбоз сосуда, снабжающего кровью мозг, сердце или легкие, чреват смертельно опасными состояниями: инсультом, сердечным приступом или эмболией легких.

Любопытно, что именно эмболия подтолкнула врачей к созданию АИК, а стимулом послужила несчастная молодая женщина, только что ставшая матерью.

В феврале 1932 года Джон Гиббон, младший резидент из Филадельфии, получил задание следить за состоянием пациентки в ночное время. Женщине было чуть за двадцать. Во время последнего триместра беременности она три недели не вставала с постели из-за высокого давления, а вскоре после родов у нее внезапно развилась одышка. У пациентки диагностировали легочную эмболию, поместили в кислородную палатку, но это не помогло. Если кровь не достигает легких, она не поглощает кислород и не выводит углекислый газ. По этой причине кожа у женщины посинела, а сама она пребывала в состоянии шока и респираторного дистресса. Гиббон держал ее за руку и пытался успокоить. Медсестра периодчески измеряла ее пульс и кровяное давление, которые неуклонно ухудшались. После того как Гиббон проинформировал своего начальника Эдварда Черчилля об усугубившемся состояния пациентки, было решено отвезти ее в операционную, чтобы попытаться удалить тромбы.

В те годы легочная эмболэктомия была операцией из серии «все или ничего». Черчилль смог извлечь длинный змеевидный тромб, мигрировавший из вен нижних конечностей, но из-за отсутствия факторов свертывания крови у бедной женщины началось сильное маточное кровотечение, которое привело к смерти. На следующий день Гиббон написал: «В течение 17 часов, проведенных у постели пациентки, мне в голову постоянно приходила мысль, что это опасное состояние можно было бы облегчить, если бы часть синей крови из расширенных вен можно было прогнать через аппарат, где она обогатилась бы кислородом, очистилась от углекислого газа и снова попала в артерии пациентки».

В 1932 году с концепцией АИК была связана одна серьезная проблема. Чтобы кровь не сворачивалась внутри аппарата, ее требовалось тщательно антикоагулировать. Хотя студент-медик Джей Маклин обнаружил гепарин в печени собак еще в 1916 году, производство этого антикоагулянта стало возможным лишь в 1935 году, когда шведский биохимик Эрик Йорпес опубликовал описание структуры молекулы. Выходит, Гиббон опередил время.

В Торонто физиолог Чарльз Бест, открывший гормон инсулин, экспериментировал с антикоагуляцией на собаках. Ему удалось выделить гораздо более чистые образцы гепарина из говяжьей печени и легких, но, когда большую часть этих органов стала использовать индустрия кормов для животных, он переключил свое внимание на говяжий кишечник. Гордон Мюррей был первым врачом, который ввел гепарин пациенту и доказал, что он увеличивает время свертывания крови с восьми минут до получаса. Кларенс Крафорд, шведский сосудистый хирург, первым успешно прооперировавший коарктацию аорты, начал использовать этот препарат. Когда в начале Второй мировой войны британские военные хирурги запросили поставку гепарина, его транспортировали через Атлантику на эсминце, чтобы не рисковать и не использовать торговое судно.

Хотя значимость гепарина обычно преуменьшают, его производство стало одним из важнейших шагов на пути к искуственному кровообращению. Однако требовалось вещество-антагонист, поскольку в противном случае пациент мог просто истечь кровью. Таким препаратом стал протамин – пептид, который быстро связывается с гепарином, нейтрализуя его антикоагулянтный эффект. Протамин изолировали из рыб, и сейчас довольно трудно поверить, что эволюция кардиохирургии до такой степени зависела от говяжьих кишок и молоки лосося.

Через полгода после «ночи легочной эмболии» Гиббон со своей женой Мэри, работавшей у Черчилля научным сотрудником, переехал в Филадельфию. Утро они проводили в операционной, а днем продолжали исследования в лаборатории. Хотя Гиббону так и не удалось реализовать концепцию, пленившую его воображение, он установил крепкие рабочие отношения с физиологом Юджином Лэндисом. «Именно этот человек, – писал Гиббон, – поддержал мою идею создать аппарат экстракорпорального кровообращения, способный временно взять на себя кардиореспираторные[56] функции».

Хотя Черчилль относился к затее Гиббона скептически, он предложил ему присоединиться к годичной программе в Гарвардских лабораториях хирургических исследований. Первый аппарат, который должен был заменить функцию легких, представлял собой вращающийся стеклянный цилиндр, на который наносилась тонкая пленка крови. Для проведения экспериментов требовалось предотвратить свертывание крови, поэтому запасы гепарина получали напрямую из Торонто. Гиббон опробовал аппарат на кошках: кровь поступала из яремной вены и собиралась на дне стационарной стеклянной чашки в чехле, по которому циркулировала теплая вода для предотвращения переохлаждения. Кровь насыщалась кислородом и очищалась от углекислого газа, прежде чем вернуться в организм животного через бедренную артерию. Гиббон и Мэри использовали простой насос для переливания крови, разработанный Майклом Дебейки, заведующим кафедрой хирургии в Медицинском колледже Бейлора.

Уже через несколько месяцев удалось заменить функцию легких кошки на четыре часа. Более того, у некоторых животных после подключения к аппарату восстанавливалась работа сердца и легких. Несмотря на то, что многие кошки умирали от тяжелого гемолиза – разрушения эритроцитов, в результате которого развивалась почечная недостаточность, – результаты экспериментов воодушевляли.

Хирургическая практика отнимала у Гиббона все больше времени, и Мэри возглавила работу в лаборатории. Рано утром она стерилизовала оборудование, давала кошке анестезию и вскрывала грудную клетку животного, чтобы обнажить сердце и ввести антикоагулянт. К приходу Джона Мэри включала аппарат и пережимала легочную артерию, чтобы остановить легочное кровоснабжение. Насос и механический оксигенатор брали на себя функцию сердца и легких.

«Мы с женой, обнявшись, кружились по лаборатории», – гораздо позже будет вспоминать Гиббон то счастливое время. Ночами, однако, им приходилось патрулировать улицы с мешком и кусочками тунца!

Хотя изначально стимулом к проведению экспериментов было желание сохранить жизнь пациентов после массивной легочной эмболии, вскоре стало очевидно, что потенциал АИК для кардиохирургии гораздо значительнее. Рассказывая о своих наблюдениях на собрании Американской ассоциации торакальной хирургии в 1939 году, Гиббон скромно предположил: «Вполне вероятно, что мы сможем оперировать митральный клапан под прямым визуальным контролем и что скоро горизонты кардиоторакальной хирургии сильно расширятся».

В его планы вмешалась военная служба, как это случилось со многими людьми того времени: Гиббона назначили заведующим хирургическим отделением Больницы общего профиля Мейо. После этого он стал доцентом кафедры хирургии Пенсильванского университета, а затем – руководителем хирургических исследований в Медицинском колледже Джефферсона. Для Гиббона это означало доступ к хорошо оборудованным лабораториям, в которых он мог работать с более крупными животными. В 1946 году произошел важный и совершенно неожиданный прорыв. Во время отпуска супруги Гиббон встретили Томаса Уотсона, главу компании IBM. Уотсон был восхищен огромным потенциалом АИК и незамедлительно предложил техническую и финансовую поддержку проекта. С помощью инженеров Endicott Laboratories компании IBM получилось разработать более сложный аппарат, позволявший свести к минимуму риск гемолиза и предотвратить попадание пузырьков воздуха в кровоток.

Пленочный оксигенатор увеличили в размерах – теперь его можно было применять на собаках и поместить в терморегулируемый шкаф вместе с кровяным насосом. Во втором шкафу размещались система питания и блок управления. Заручившись поддержкой коммерческих исследовательских фондов, Гиббон отобрал талантливых молодых резидентов для работы в лаборатории, однако попытки оперировать сердца собак, подключенных к АИК, приводили к высокой смертности. В системе IBM был выявлен ряд проблем. Для более крупных животных оксигенация оказалась недостаточной, средства управления часто давали сбой, а эритроциты в аппарате по-прежнему повреждались. В то же самое время разработкой АИК занимались и ученые других стран – о выдающемся вкладе одного из таких исследователей, к сожалению, мало кто слышал за пределами его родины.

Сергей Брюхоненко, сын инженера, окончил медицинский факультет Московского государственного университета в 1914 году.

С началом Первой мировой войны его направили в армию, где он стал свидетелем многих случаев геморрагического шока в результате боевых ранений сердца и повреждения крупных кровеносных сосудов. Желая помочь раненым, Брюхоненко начал работать над созданием АИК, который смог бы поддерживать жизнь пациента во время операции. Его аппарат, получивший название «автожектор», обслуживался двумя механическими мембранными насосами с системой односторонних клапанов в трубке. В качестве антикоагулянта Брюхоненко использовал новый препарат синантрин, который получил в Научном химико-фармацевтическом институте (НХФИ НТУ ВСНХ СССР).

На этом этапе у него не было механического оксигенатора, поэтому кровь пропускалась через вырезанные собачьи легкие. В 1926 году в ходе эксперимента автожектор смог поддерживать кровообращение другого животного на протяжении двух часов, пока не началось сильное кровотечение из сосуда грудной стенки. Это было первое в мире исследование такого типа, и после нескольких других, более обнадеживающих попыток Брюхоненко писал, что они с коллегой С. И. Чечулиным хотели с помощью этих экспериментов прояснить возможность хирургических вмешательств на временно остановленном сердце: «В принципе, искусственное кровообращение может быть использовано для определенных операций на остановленном сердце, однако необходимо дальнейшее усовершенствование этой техники для ее практического внедрения».

Рисунок 6.1: Сергей Брюхоненко и его аппарат искусственного кровообращения.

В 1931 году Брюхоненко добавил к автожекторной системе теплообменник и глубокую гипотермию и запатентовал свой аппарат. С помощью этого устройства хирург Николай Теребинский провел более 250 операций на открытом сердце у собак. Было решено, что собачьи легкие не должны использоваться при оперировании людей, поэтому Брюхоненко разработал пузырьковый оксигенатор. Он состоял из стеклянного сосуда с двойными стенками, внутренний блок которого путем вспенивания насыщал венозную кровь кислородом, а внешний выступал в качестве теплообменника. Пузырьки воздуха устранялись спиртом, прежде чем насос возвращал оксигенированную кровь в тело животного.

В 1939 году они добились полного восстановления у собак, охлажденных до 10°C и подвергнутых десятиминутной полной остановке кровообращения. По-видимому, ни у одного из животных не наблюдалось явных неврологических повреждений. В 1941 году Брюхоненко собирался опробовать свой АИК на пациенте, но вмешалась Вторая мировая война. Хотя в 1950 году эксперименты возобновились, Теребинский умер до того, как эту систему получилось внедрить в кардиохирургическую практику. Брюхоненко, назначенный руководителем Московской лаборатории искусственного кровообращения, решил протестировать аппарат для экстренной реанимации при внезапной смерти.

Это была оригинальная и сложная для того времени идея, но все пациенты умерли. Его АИК ни разу не использовался при операциях на открытом сердце человека.

В 1960 году Брюхоненко скончался.

Оуэн Вангестин не только поддерживал операции Лиллехая с применением перекрестного кровообращения, но задумывался над созданием его механической альтернативы и даже обсуждал варианты с Морисом Вишером, руководителем отделения физиологии. Вместе они обратились к Кларенсу Деннису, талантливому молодому выпускнику Университета Хопкинса, на которого большое влияние оказал Блэлок. Они попросили его узнать, что ученые делали в этой области. Разумеется, никакого секрета тут не было. Гиббонс рассказывал о своей работе на конференциях, другие исследователи также пытались с помощью кровяных насосов и искусственных легких продлить жизнь органов, надеясь использовать их для пересадки. К сожалению, большинство попыток с треском провалились, поэтому сохранять оптимизм по поводу того, что аналогичные усилия позволят поддерживать все тело, становилось все труднее. Тем не менее были и те, кто не опускал руки.

Изучив этиологию рака легких с Тюдором Эдвардсом в Бромптонской больнице, Викинг Бьорк вернулся в шведскую больницу Саббатсберг, где его наставником стал Кларенс Крафорд. Крафорд разрабатывал собственный АИК, и, поскольку Бьорк имел большой опыт торакальной хирургии, его попросили возглавить проект, в котором в качестве насосов использовались два доильных аппарата. Добившись хороших лабораторных результатов по насыщению кислородом свежегепаринизированной крови, Бьорк попытался перфузировать мозг собак. Это была катастрофа. Все животные умерли, и Крафорд позволил своему подопечному разрабатывать собственные устройства.

Не испугавшись неудачи, Бьорк разработал оксигенатор с вращающимися дисками, к которому по совету инженеров-химиков с соседней фабрики добавил силиконовую оболочку. После нанесения силиконового покрытия на все участки, подверженные взаимодействию крови с внешней поверхностью, значительно улучшилась работа всей системы с кровью. Использование воздушного компрессора с дисками из нержавеющей стали, совершающими 120 об/мин, позволяло эффективно насыщать кровь кислородом без чрезмерного повреждения эритроцитов. Бьорк заметил, что, просто увеличивая количество вращающихся дисков, можно повысить оксигенацию в два раза.

В октябре 1947 года модернизированный аппарат успешно поддержал кровообращение 20-килограммовой собаки, которую Бьорк и его жена, работавшая инженером-химиком, перевезли в свою квартиру в багажнике взятого напрокат автомобиля.

Утром супруга радостно сообщила: «Моча прозрачная, без крови, поэтому гемолиз, по всей вероятности, низкий. Почки в порядке!»

Тем временем команда Гиббона вернулась к исходной точке: ученые разобрали аппарат до основных элементов и постоянно тестировали новые модификации и компоненты. В 1951 году в Джефферсон прибыла вторая модель IBM, и результаты лабораторных исследований оказались гораздо более обнадеживающими. Однако поворотный момент наступил, когда два резидента Томас Стоукс и Джон Флик обнаружили, что добавление турбулентности к кровотоку значительно увеличивает поглощение кислорода. Поэтому они покрыли поверхность вращающегося цилиндра оксигенатора тонкой проволочной ширмой, которая усилила контакт между эритроцитами и кислородом на 700–1000 %.

Вот как сам Гиббон описывал новый оксигенатор: «Механическое легкое осуществляет газообмен, образуя пленки крови по обеим сторонам вращающихся ширм. Проволочные ширмы из нержавеющей стали подвешены вертикально и параллельно в пластиковой камере. Когда кровь (из тела) протекает через эти ширмы, она поглощает кислород и выделяет углекислый газ.

Легко заметить, что аппарат насыщает кровь достаточным количеством кислорода, по тому, как синяя на входе венозная кровь краснеет на выходе». Он также решил не отказываться от роликового насоса Дебейки, который перекачивал кровь, не соприкасаясь с ней. Вращающееся колесо с тремя роликами по окружности просто проталкивало кровь вверх по петле гибкой трубки – этот механизм до сих пор используется в современных аппаратах искусственного кровообращения.

Рисунок 6.2: Викинг Бьорк и его аппарат искусственного кровообращения.

В Миннесоте Деннис и Вишер не отставали.

Они получили финансовую поддержку богатой организации Variety Club и киноиндустрии, по инициативе актера Рональда Рейгана строившей новую кардиологическую клинику в Миннеаполисе. Деннис сначала попытался пустить кровь в кислородной палатке через целлофановые трубки. Предполагалось, что целлюлозная оболочка выступит в роли диализной мембраны. По мнению Денниса, защита крови от прямого контакта с газом позволит избежать пенообразования и бактериальной контаминации. Отличная идея, но неверная. Скорость проникновения кислорода через мембрану была слишком низкой и приводила к стазу и свертыванию. Тогда ученые попробовали вводить кислород непосредственно в протекающую по мембранным трубкам кровь, однако из-за пенообразования такой подход тоже оказался непрактичным. Наконец, исследователи решили подать кислород в тонкую пленку крови на поверхности вращающегося стеклянного цилиндра (это напоминало попытки Бьорка и Гиббона) и заметили, что в этом случае пенообразования не происходило, а оксигенация была достаточно высокой, чтобы поддерживать жизнь животного.

Затем Деннис и Вишер разработали усовершенствованный насос Гиббона: группу цилиндров из нержавеющей стали, которые вращались под воздействием крови и кислорода. Крутящаяся воронка собирала обогащенную кислородом кровь, и та поступала обратно в тело. С целью уменьшить гемолиз вместо классического роликового насоса Дебейки были установлены модифицированные насосы Дейла-Шустера. Несмотря на преобразования, аппарат оказался громоздким и неудобным для чистки. Кроме того, у большинства собак возникали смертельные повреждения крови. Позднее стало очевидно, что оборудование часто загрязнялось бактериями, и многие животные погибали из-за инфекций.

Рисунок 6.3: Кларенс Деннис и его аппарат.

В следующем году ученые внесли больше изменений в дизайн оксигенатора и прибегли к мощной антибиотикопрофилактике. Время шло, и исследовательской группе нужно было решить, что делать дальше: продолжать разочаровывающую битву в лаборатории или переходить к работе с пациентами. В апреле 1951 года после открытия новой кардиологической клиники детские кардиологи представили шестилетнюю девочку с большим дефектом межпредсердной перегородки и жидкостью в легких. Кровь из ее левого желудочка сбрасывалась в правый, а из правого шла в легкие. Это ухудшало качество жизни девочки, кроме того, в долгосрочной перспективе наличие такого избыточного тока крови через легкие вызывает изменения в легочных сосудах и в самом сердце, развивается легочная гипертензия и сердечная недостаточность. Это и послужило для Денниса стимулом – он решился на операцию. Однако, когда ребенка подключили к АИК, из увеличенного сердца вышло столько крови, что она затопила оксигенатор. Аппарат, согласно отчету, все же справился с нагрузкой, а вот детский организм – нет. Девочка скончалась вскоре после отключения АИК, как и собаки.

Это была первая в мире кардиологическая операция с использованием экспериментального АИК, и, естественно, результат стал для всех огромным разочарованием. Но в то время альтернативы не существовало.

Ни гипотермия, ни техника предсердного колодца еще не тестировались на пациентах, поэтому миннесотские хирурги сделали весьма смелый шаг. Один из многих.

После 23-х лет интенсивных исследований Гиббон наконец отважился прооперировать человека – это произошло в феврале 1952 года.

Вот его доклад, представленный на симпозиуме в Миннесотском университете: «Пациентом был 15-месячный ребенок, который весил пять килограммов и страдал тяжелой сердечной недостаточностью. Попытки катетеризации сердца оказались безуспешными. Все, кто видел ребенка, сходились во мнении, что проблема заключалась в дефекте межпредсердной перегородки. Мы исследовали правую половину сердца с помощью аппарата и пришли к выводу, что дефект отсутствует. Ребенок умер на операционном столе, и вскрытие показало огромный открытый артериальный проток, который не был распознан. Это, конечно, иллюстрирует важность полного предоперационного обследования каждого сердца. Мы могли бы спасти этого ребенка, если бы закрыли артериальный проток».

Разумеется, это была полная катастрофа, что очень расстроило хирурга, более склонного к саморефлексии, чем его коллеги по цеху. Однако АИК функционировал хорошо, и Гиббон решился еще на одну попытку. Следующей его пациенткой стала Сесилия Баволек, 18-летняя студентка, не имевшая никаких жалоб до тех пор, пока полгода назад у нее не появились симптомы сердечной недостаточности. В первые месяцы 1953 года девушку трижды госпитализировали с кровохарканием. Катетеризация сердца показала значительный дефект межпредсердной перегородки: каждую минуту из ее левого предсердия в правое перетекало целых девять литров крови. Гиббон объяснил это самой Сесилии и ее родителям, предупредив, что качество ее жизни и прогноз будут лишь ухудшаться.

Рисунок 6.4: А. Джон Гиббон и его жена Мэри работают над первым аппаратом искусственного кровообращения, который стал использоваться в клинической практике. Б. Фотография, сделанная в операционной во время успешной операции Гиббона.

Хотят ли они, чтобы он устранил дефект, подключив девушку к АИК? Приспособлению-монстру, к использованию которого нужно было готовиться несколько часов и которое еще ни разу не было успешно применено. Да, они этого хотели.

Выбор был не велик: либо экспериментальная операция, либо наблюдение за тем, как она мучительно угасает в течение следующих нескольких месяцев.

В судьбоносное весеннее утро 6 мая 1963 года заинтересованные студенты-медики выстроились в очередь возле операционной, намереваясь добровольно сдать кровь, которая требовалась для «заправки» аппарата. Все компоненты АИК были обработаны гепарином, чтобы предотвратить свертывание крови, а включенный роликовый насос распределял кровь по соединительным и всасывающим трубкам.

Сложность аппарата поражала собравшихся зрителей, атмосфера в помещении звенела от напряжения. Грудь пациентки обработали раствором йода и задрапировали, чтобы сделать дугообразный разрез поперек грудной клетки. В коротком отчете об операции, написанном от лица эмоционально истощенного Гиббона, второй ассистент Роберт Финли-младший, возможно, преуменьшил историческую значимость этой процедуры:

«Когда пациентке была проведена тиопенталовая и кислородная эндотрахеальная анестезия, грудную клетку вскрыли через четвертый межреберный промежуток билатерально[57]. Правое предсердие было увеличенным, но при инвагинации ушка предсердия пальцем можно было почувствовать большой дефект межпредсердной перегородки. Затем пациентку на 26 минут подключили к оксигенирующему аппарату, который полностью заменил функцию сердца и легких. Ушко правого предсердия вскрыли и напрямую зашили дефект шелковой нитью. Пациентка хорошо перенесла процедуру».

Обычно Гиббон сам описывал свои операции. Тот факт, что в тот день он поручил составление отчета другому человеку, говорит о сильнейшем стрессе, который он испытывал. Ему пришлось вступить в ожесточенную перепалку с анестезиологами, когда на отдельных вращающихся ширмах стали образовываться сгустки крови, что свидетельствовало о недостаточной гепаринизации. Велись даже разговоры о том, чтобы завершить процедуру на этом этапе. Первый ассистент, Фрэнк Олбриттен, разрядил обстановку, предложив для экономии времени зашить отверстие, а не использовать заплату из перикарда, как планировалось изначально. Результатом стало то, что так требовалось кардиохирургии. Успех. После отключения от аппарата сердце и легкие Сесилии начали работать самостоятельно, и, пока ей накладывали последние кожные швы, она начала приходить в себя. Уже через час, лежа в кислородной палатке, девушка разговаривала с медсестрами.

В тот вечер счастливый и испытавший облегчение Гиббон позвонил Альфреду Блэлоку из больницы Джонса Хопкинса и Кларенсу Крафорду из Каролинского института в Швеции, чтобы сообщить им радостную новость. Он отправил фотографию аппарата и операционной бригады Майклу Дебейки из Хьюстона с подписью: «Дорогой Майк, фотография первой успешной операции на открытом сердце с полным обходом сердца и легких. 6 мая 1953 года. С наилучшими пожеланиями, Джек». На самом деле Джона все звали Джеком. Он предпочитал это имя. Две недели спустя родители забрали Сесилию домой.

В попытке продолжить программу Гиббон в июле прооперировал двух пятилетних девочек с дефектом межпредсердной перегородки. У первой пациентки вскоре после вскрытия грудной клетки остановилось сердце. После часа прямого массажа, который так и не смог восстановить сердечный ритм, девочку подключили к АИК, и, когда пошел поток, сердце опустело, превратившись из синего в розовое. В межпредсердной перегородке было закрыто пять отверстий, но все попытки отсоединить пациентку от аппарата приводили к набуханию сердца и прекращению сердцебиения. В отчаянии хирурги продержали АИК включенным четыре часа, но, когда его наконец выключили, девочка умерла. Гиббон был безутешен, но решил попробовать еще раз – ведь «машина работала»!

К несчастью, на следующей операции АИК подвел своего изобретателя. У бедного ребенка были дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородок, а также большой открытый артериальный проток. Во время работы аппарата хирургическое поле постоянно было залито ярко-красной кровью, подтекающей из соединения, и ее невозможно было устранить отсасывателями. Процедуру пришлось прервать, и, хотя девочка покинула операционную живой, вскоре она умерла в кислородной палатке на глазах родителей и самого Гиббона. Невероятно мрачная картина, к повторению которой он точно не был готов. Гиббон объявил мораторий на кардиохирургию в отделении. Если бы Кларенс Деннис не попросил коллегу описать единственный успешный случай на симпозиуме в Миннесоте, его бы даже не зафиксировали в медицинской литературе.

Гиббон был чувствительным человеком, у него были собственные дети, поэтому он принял близко к сердцу случившееся.

Нужны ли кардиохирургу психопатические наклонности, чтобы стать успешным? Возможно.

Гиббон винил в своих неудачах человеческий фактор – такая склонность к самокритике нехарактерна для хирургов. Вот что думал Кирклин по этому поводу: «В глубине души я осознавал, что те пациенты умерли в том числе из-за его непонимания некоторых технических аспектов кардиохирургии». И он прав. Разумеется, в случае последнего ребенка нужно было сначала закрыть артериальный проток, а уже потом подключать АИК. Это можно легко сделать с помощью лигатуры или зажима.

Как и его отец, Гиббон стал профессором и заведующим кафедрой хирургии Медицинского колледжа Джефферсона. До конца своей карьеры он оперировал злокачественные опухоли легких и пищевода. Его считают создателем АИК, но он не стал тем, кто начал успешно его использовать в клинической практике. Это сделали великие хирурги-соперники Уолт Лиллехай и Джон Кирклин, буквально бок о бок работавшие в Миннесоте.

В Миннеаполисе команда Лиллехая создала пузырьковый оксигенатор. Другие рассматривали этот вариант, но не смогли решить проблему вспенивания крови, приводившую к летальному исходу. Ричарду Деуоллу, исследователю с медицинским образованием, пришла в голову идея покрыть пластиковые трубки пищевым пеногасителем, который использовался в производстве майонеза. Это позволило сократить пенообразование, но не устранило пузырьки полностью, поэтому риск эмболии сохранялся. Изобретательный и настойчивый Деуолл пришел к мысли, что кровь с пузырьками воздуха легче, чем без них. Следовательно, если насыщенную кислородом кровь пропустить через вертикальную трубку, «чистая» часть опустится на дно, а вспененная – поднимется. Замечательная идея, но неидеальная. Гидростатическим силам, которые перемещали более легкую кровь вверх, противодействовало движение вниз более тяжелой жидкости, вызванное гравитацией. Казалось бы, очевидно! Чтобы преодолеть фактор вязкости и разделить кровь на фракции, Деуолл сконструировал спиральную «отстойную трубку», которая облегчала движение более легкой жидкости вверх.

Эврика! Эта спиральная система работала идеально, обеспечивая быстрое, полное и надежное удаление пузырьков. Окончательным вариантом дизайна стала пластиковая смесительная трубка с U-образным изгибом наверху. Кислород поступал в нижнюю часть аппарата по нескольким внутривенным иглам, введенным через обычный резиновый стопор. Когда кровь поднималась, пузырьки воздуха перемещались в верхнюю часть смесительной трубки. Оттуда они каскадом устремлялись в U-образную камеру, содержащую пеногаситель. От большинства пузырьков удавалось избавиться уже на этом этапе, остальные отсеивались, когда насыщенная кислородом кровь поступала в пластиковую спиральную катушку, а затем под действием силы тяжести стекала в резервуар. Обогащенная кислородом кровь проходила через фильтры, а затем перекачивалась обратно в артериальную систему пациента.

Рисунок 6.5: А. Аппарат искусственного кровообращения Лиллехая. Б. Ричард Деуолл, Винсент Готт и их оксигенатор.

Удивительно, насколько изобретательными могут быть врачи в области инженерии. Зимой 1954 года Деуолл тщательно протестировал пузырьковый оксигенатор на собаках. Чтобы предотвратить гипотермию из-за потери тепла в результате вскрытия грудной клетки, он также разработал теплообменник на основе водяной бани. Его можно было использовать и для охлаждения пациентов, чтобы провести искусственное кровообращение с гипотермией.

Наконец, 13 мая 1955 года Лиллехай, удостоверившийся в надежности аппарата, отвез оксигенатор в операционную. Пациентом стал трехлетний мальчик с дефектом межжелудочковой перегородки и поврежденными легкими – в похожем случае ранее бригаде удалось успешно применить перекрестное кровообращение. Из-за нового АИК операция была рискованной, но этот риск был оправдан. Дефект устранили, и ребенок выжил. Более того, к августу бригада использовала пузырьковый оксигенатор в семи операциях на детях – пятеро пациентов остались живы. Иными словами, это был успех, побудивший Лиллехая оставить противоречивую технику перекретного кровообращения. Однако между ними была небольшая разница. Пациенты, чья кровь контактировала с обширными синтетическими поверхностями во время искусственного кровообращения, страдали повреждениями легких и почек, или постперфузионного синдрома. Постперфузионный синдром не развивался при использовании биологического эквивалента и унес много жизней.

В отличие от сложного ширменного оксигенатора Гиббона с непрерывно движущимися частями и сложной системой управления, пузырьковый оксигенатор Деуолла-Лиллехая был простым, дешевым и легким в сборке. АИК стерилизовали между использованиями путем автоклавирования, а его размер можно было адаптировать к пациенту. Следовательно, количество донорской крови для заправки системы можно было свести к минимуму.

К маю 1956 года Лиллехай провел 80 операций по устранению все более сложных пороков сердца и начал вводить защитное охлаждение крови при особо длительных процедурах.

Относительно низкая скорость кровяного потока позволяла избегать турбулентности и гемолиза, и, что не менее важно, неврологические и психологические исследования не выявляли у пациентов значительных повреждений мозга. Много лет спустя наблюдение за 106 пациентами, перенесшими хирургическое лечение тетрады Фалло при использовании пузырькового оксигенатора, показало, что 34 из них получили высшее образование или ученые степени, причем двое получили медицинское образование, а один – юридическое. Это было выше средних значений для случайно отобранной группы населения в целом.

В клинике Мейо Джон Кирклин активно использовал технику предсердного колодца, разработанную Гроссом, для все более сложных и амбициозных операций. Опираясь на свой острый аналитический ум и науку, он скрупулезно проверял, действительно ли оксигенатор и экстракорпоральный контур так опасны, как предположил Варко в 1955 году. Варко имел в виду повреждения крови в результате взаимодействия с инородными поверхностями и опасность воздушной эмболии из-за открытых камер сердца. Хотя в Мейо его убеждали использовать технику контролируемого перекрестного кровообращения Лиллехая, Кирклин продолжал применять модифицированный и даже более сложный аппарат Гиббона для впечатляющей серии операций на сердце.

Эта серия включала операцию по устранению тетрады Фалло, проведенную через несколько месяцев после того, как Лиллехай и Варко впервые использовали отца ребенка в качестве оксигенатора. Однако исход ее оказался неудачным.

На протяжении всего 1955 и части 1956 года Медицинский центр Миннесотского университета и клиника Мейо оставались единственными больницами в мире, где проводились операции на открытом сердце. Между ними было всего 145 км, но ожесточенное соперничество изолировало их друг от друга.

Пациенты со всех уголков мира стекались в оба учреждения, и, хотя хирургия в каждом из них достигла удивительных высот, между оборудованием и подходами Лиллехая и Кирклина имелись существенные различия.

Рисунок 6.6: А. Джон Кирклин. Б. Аппарат Гиббона, применявшийся в клинике Мейо.

Дентон Кули, который теперь работал в Методистской больнице вместе с Майклом Дебейки, в июне 1955 года стал одним из первых свидетелей их конкуренции. Позднее он писал: «Контраст между двумя учреждениями и двумя хирургами был поразительным. Мы наблюдали за тем, как Лиллехай и бригада, состоявшая в основном из штатных сотрудников, закрывали дефект межжелудочковой перегородки с использованием перекрестного кровообращения. Во время визита мы также увидели оксигенатор, разработанный Ричардом Деуоллом в лаборатории. На следующий день в Рочестере мы наблюдали, как Джон Кирклин и его впечатляющая бригада, включавшая физиолога, биохимиков, кардиологов и других специалистов, проводит операции с использованием аппарата Мейо-Гиббона. Такое устройство выходило за рамки моих организаторских способностей и финансовых возможностей. Какое же разочарование постигло меня по возвращении в Хьюстон, когда наш кардиолог, доктор Макнамара, заявил, что не позволит мне оперировать его пациентов, если я не буду использовать аппарат Мейо».

После смерти первого пациента с тетрадой Фалло Кирклин предпринял еще четыре попытки использования АИК. Однако закрытие дефекта межжелудочковой перегородки и устранение сужения под пульмональным клапаном требовали много времени при подключении к аппарату. К сожалению, никто из четырех пациентов не выжил. Программу приостановили, а Кули и его команда тем временем тайно пытались преодолеть трудности. Одним из смертельно опасных осложнений была блокада сердца, при которой нарушалось скоординированное прохождение электрических сигналов от предсердий к желудочкам. Как только повреждались невидимые проводящие пути, сердце попросту прекращало биться, а кардиостимуляторов на тот момент еще не существовало. Непонимание того, как устроена проводящая система сердца, порождало много проблем.

Лиллехай пытался бороться с блокадой сердца с помощью адреналина, и, хотя в отдельных случаях это помогало, все пациенты в итоге скончались. На заседании отделения патологии в 1956 году физиолог Джек Джонсон отметил, что такое простое устройство, как генератор электрических импульсов, изготовленный компанией Grass Manufacturing, уже много лет использовалось в лаборатории для активации лягушачьих лапок.

«Почему бы не опробовать его на человеке?» – воскликнул он и предложил провести провод от стимулятора к желудочкам через грудную стенку.

Чтобы проверить эту гипотезу, хирурги-резиденты Винсент Готт и Уильям Вайрих позаимствовали у Джонсона стимулятор Грасса и попытались подсоединить его к разным участкам сердца собаки. Естественно, правый желудочек, расположенный непосредственно за грудной стенкой, оказался самым удобным местом, и Готту удалось восстановить сердечный ритм животных после блокады сердца, вызванной хирургическим вмешательством.

30 января 1957 года Лиллехай срочно вызвал Готта в операционную. Он хотел, чтобы тот подключил электрический провод к правому желудочку трехлетней девочки с блокадой сердца, которую было невозможно отключить от АИК после тяжелой операции по устранению тетрады Фалло. Когда Лиллехай провел провод через грудную стенку, Готт подключил его к стимулятору Грасса и установил скорость 90 ударов в минуту. Так в истории медицины пациенту впервые провели стимуляцию сердца: ее продолжали в послеоперационной палате до тех пор, пока у ребенка не восстановился синусовый ритм. В итоге благодаря кардиостимуляции 17 из 19 пациентов с полной блокадой сердца выжили – без нее все они были обречены на смерть.

Сэмюэл Хантер, младший хирург-резидент, описал применение стимуляции сердца на 12-летнем мальчике с блокадой сердца после закрытия дефекта межжелудочковой перегородки: «На финальном этапе процедуры мы столкнулись с сильным замедлением сердца до 30 ударов в минуту. Позвали доктора Уильяма Вайриха, и он вскоре явился с устройством, напоминавшим большой настольный радиоприемник. От него отходили два провода из нержавеющей стали с тефлоновым покрытием – их доктор Лиллехай пришил к правому желудочку и подкожным тканям. Пульс пациента сразу возрос с 30 до 85 ударов в минуту».

Даже если временная блокада сердца разрешалась во время операции, бригада на всякий случай оставляла провод кардиостимулятора подсоединенным с расчетом, что его можно было убрать позднее. Сегодня так делается регулярно. Иногда блокада сердца неожиданно случалась в послеоперационный период, тогда Лиллехай пропускал полую иглу через грудную стенку и вводил провод стимулятора в правый желудочек. Это стало методом реанимации пациентов с остановкой сердца и в других отделениях больницы.

Ранние источники питания кардиостимуляторов были большими, громоздкими и потенциально опасными, хотя для того, чтобы вызвать сокращение желудочков, было достаточно напряжения в один или два вольта. Лиллехай полагал, что можно создать более компактную и удобную для пользователя систему. Он обратился за помощью к Эрлу Баккену, инженеру, ответственному за обслуживание электрооборудования в хирургическом отделении, который в то время работал совместно со своим шурином Палмером Хермундслай. Они вели совместный электротехнический бизнес в гараже на северо-востоке Миннеаполиса, ремонтируя телевизоры и адаптируя медицинское оборудование, например электрокардиографы, под особые нужды.

Рисунок 6.7: А. Молодой Эрл Баккен разрабатывает в гараже кардиостимулятор. Б. Эрл Баккен в пожилом возрасте.

Уже через несколько недель после просьбы профессора Баккен вернулся в больницу с компактным усовершенствованным кардиостимулятором. Устройство можно было регулировать, чтобы добиться определенной частоты сердечных сокращений, и легко переносить в небольшом чехле. Инновация оказалась настолько успешной, что вскоре паре стало сложно удовлетворять местный спрос. В 1949 году они основали компанию Medtronic, и в течение двух лет Лиллехай и его коллеги применили кардиостимулятор на 66 пациентах. Хотя у большинства на восстановление синусового ритма уходило в среднем несколько недель, один мальчик благополучно носил устройство в течение 15 месяцев.

К сожалению, раннее восстановление после блокады сердца часто оказывалось непродолжительным. Лиллехай заметил, что у двух третей пациентов случались рецидивы, а у некоторых наступала внезапная смерть. Было очевидно, что таким людям требовался кардиостимулятор для профилактического долгосрочного ношения, но постоянное присутствие проволоки, проведенной через кожу, часто вызывало инфекции. Рубцовая ткань, которая образовывалась в месте вхождения провода в сердечную мышцу, усиливала электрическое сопротивление и требовала постепенного увеличения напряжения. Уже через несколько недель мышцы грудной стенки начинали подергиваться, поэтому использовать кардиостимулятор на постоянной основе было немыслимо.

Рисунок 6.8: А. Лиллехай и мальчик с кардиостимулятором после устранения врожденного порока сердца. Б. Первый кардиостимулятор Medtronic.

В 1959 году Хантера назначили директором кардиологических исследований в больнице Святого Иосифа в Миннеаполисе, где он работал с Норманом Ротом, главным инженером компании Medtronic. Они спроектировали биполярный электрод из нержавеющей стали, который требовал электрического тока гораздо меньшей силы. Вскоре Хантер имплантировал новый кардиостимулятор 72-летнему мужчине с полной блокадой сердца после острого инфаркта миокарда. Одновременно кардиолог Пол Золл, ассистировавший Харкену во время первых операций на сердце в Котсуолде, разрабатывал портативную неинвазивную систему для применения высоковольтного электрического шока у пациентов с фибрилляцией желудочков.

Как Уильям Гарвей[58], который описывал кровообращение 350 лет назад, Золл заметил, что остановившееся сердце реагировало на щелчок пальцами сокращением. В некоторых случаях оно даже восстанавливало ритм.

Золл заметил, что ближайший неинвазивный доступ к сердцу осуществлялся через пищевод, и начал применять чреспищеводную электрокардиостимуляцию для преодоления блокады сердца у пациентов, подверженных обморокам. К тому времени появился внешний транзисторный кардиостимулятор Medtronic, ставший стандартным прибором буквально во всех операционных мира. Благодаря ему выживаемость пациентов с блокадой сердца повысилась до 90 %.

Первая имплантация постоянного кардиостимулятора была проведена шведским кардиохирургом Оке Сеннингом в 1958 году. Сеннинг обучался у Харкена в Бостоне и описал ему обстоятельства операции в письме: «Меня побудила провести имплантацию энергичная красивая женщина Эльза-Мари Ларсон, которая 6 октября 1958 года вошла в мою лабораторию и сказала, что я должен имплантировать кардиостимулятор ее мужу. За последние шесть месяцев его несколько раз госпитализировали с блокадой сердца и потерей сознания, а обмороки у мужчины случались по 20–30 раз в день. Я ответил, что мы еще не завершили эксперименты и что у нас нет кардиостимулятора для применения на человеке. “Так сделайте его!” – возмутилась она. В тот день она несколько раз съездила в электронную лабораторию Элмквиста и обратно и в итоге все же смогла нас убедить. Элмквист залил два кардиостимуляторных контура эпоксидной смолой, используя в качестве формы баночки из-под крема для обуви. Вечером 8 октября, в полном одиночестве, я имплантировал первый кардиостимулятор, но он проработал всего восемь часов. Возможно, я повредил катетером выходной транзистор, а запасной кардиостимулятор остался в лаборатории. Я установил его пациенту лишь следующим утром. Поскольку ранние кардиостимуляторы служили недолго, у него сейчас стоит уже 24-й по счету. Мужчина хорошо себя чувствует и вышел на пенсию после долгих лет активной и успешной жизни. В 1950-х годах у нас не было никаких проблем с ответственностью. Пациент и его родственники просто радовались, если он выживал».

Напористая жена – это иногда хорошо.

Эрл Баккен и Medtronic стали производить кардиостимуляторы, АИК и искусственные сердечные клапаны, заложив основы кардиоваскулярной индустрии. Недавно эту компанию оценили более чем в сто миллиардов долларов, и бизнес до сих пор ведется из Миннеаполиса. Мне повезло впервые применить один из их сердечных клапанов в Оксфорде, в результате чего я познакомился с Баккеном. Он был истинным джентльменом.

Первая конференция, посвященная АИК, прошла в Чикаго в 1957 году. Секция об осложнениях этой техники началась со слов кардиохирурга Форреста Додрилла: «Одной из самых серьезных трудностей, которые могут возникнуть при перфузии всего тела, является глубокое воздействие на легкие, наблюдаемое у некоторых пациентов. Действительно обескураживает, когда вы проводите реконструктивную операцию, на всем ее протяжении поддерживая пациента в прекрасном состоянии, а через день или два он умирает от легочной недостаточности, хотя само сердце остается сильным до самого конца».

Непростая задачка, но подсказки, как ее решить, уже имелись.

Перекрестное кровообращение, разработанное Лиллехаем, не вызывало постперфузионного синдрома, потому что контакт крови с синтетическими инородными поверхностями был сведен к минимуму. Крови не нравится покидать свою клеточную среду, поэтому, чтобы оперировать сердца самых больных и слабых пациентов, нужно было что-то менять.

Как бы то ни было, благодаря «великолепным людям и их аппаратам искусственного кровообращения» новая сфера хирургии вовсю набирала обороты.

Сердце в покое

Не будьте безрассудны с сердцами других людей. Не миритесь с теми, кто безрассуден с вашим.

Мэри Шмич

К концу 1950-х годов технический алгоритм подключения АИК был четко определен. Хирург обнажает сердце, разрезает грудину по всей длине осциллирующей пилой, а затем расширяет разрез с помощью ручного металлического ретрактора. Для случайного наблюдателя зрелище весьма тяжелое. После этого хирург разрезает ножницами фиброзную околосердечную сумку, или перикард, сдвигая остатки вилочковой железы и стараясь избежать проникновения в плевральную с каждой стороны. Тут во всем своем великолепии его взору открывается бьющееся сердце, с правыми предсердием и желудочком спереди и левыми предсердием и желудочком сзади. Непрерывный ритм и точно скоординированные движения захватывают, как бы часто вам не приходилось их видеть, и на все это врачу требуется менее десяти минут. Кровотечение по срединной линии минимальное, так что хирург обычно останавливает кровь с помощью электрокоагуляции и нанесения воска по краям. После этого он просит анестезиолога ввести гепарин через венозный катетер в вене шеи, поднимает и закрепляет края перикарда на подкожных тканях фиксирующими швами. Так сердце становится ближе к хирургу.

Пластиковые канюли для движения крови к АИК и от него вводятся через кисетные швы, а петли обеспечивают герметичное уплотнение, предотвращая протечку крови. Хирург помещает в пульсирующую под высоким давлением аорту пластиковую трубку, по которой оксигенированная кровь поступит из контура в тело пациента. На ранних этапах такую трубку артериального возврата иногда вводили в бедренную артерию в паху. Две другие канюли устанавливают в правое предсердие и нижнюю полую вену. Хирург дает перфузионисту добро, тот снимает с венозных трубок зажимы, и сердце опустошается. Синяя, лишенная кислорода кровь стекает из вен в кардиотомный резервуар и оксигенатор, а оттуда – уже ярко-алая – возвращается в организм пациента.

Все просто. Я мог бы научить этому своих ассистентов за полдня.

На самом деле все, разумеется, немного сложнее. Чтобы пережить тяжелую операцию и продолжать биться, сердце нуждалось в притоке крови из коронарных артерий. У некоторых пациентов был недиагностированный персистирующий артериальный проток, из-за чего легкие затапливало артериальной кровью, или протекающий аортальный клапан, забрызгивавший кровью все операционное поле. Более того, воздух, попадая в камеры сердца через разрез, мог проникнуть в кровоток и вызвать инсульт. По этой причине на аорту над сердцем требовалось установить зажим, но в таком случае кровь, поступающая из аппарата, не могла попасть в сердечную мышцу. Нехватку кислорода можно перенести в течение приблизительно получаса, но длительные периоды ишемии миокарда приводили к серьезным повреждениям и ставили под угрозу способность желудочков восстановить работу по завершении операции. Таким образом, хирурги, по сути, продолжали работать на скорость, когда оперировали более сложные дефекты, и сталкивались с теми же осложнениями, что и при использовании одной лишь умеренной гипотермии.

Итак, 21 июня 1956 года Уилл Силли из Университета Дьюка, штат Северная Каролина, решил совместить оксигенатор с охлаждением, чтобы снизить потребность тканей пациента в кислороде. Он провел операцию по закрытию дефекта межпредсердной перегородки у семилетней девочки, охладив ее тело пакетами со льдом. Понижение температуры и отогревание в сумме заняли семь часов под анестезией, в то время как на саму процедуру ушло всего пятнадцать минут. Силли повторил этот процесс еще на 40 пациентах, продолжая искать более эффективный теплообменник, который стал бы частью АИК. Теперь изменение температуры тела на несколько градусов занимало от 10 до 15 минут. Операции начали проходить в более комфортных условиях, поскольку аорту можно было пережимать на более долгий срок, и лишенное кислорода сердце страдало в меньшей степени, чем при нормальной температуре тела. В большинстве случаев Сили не мог оперировать в бескровном операционном поле, и после появления надежного дефибриллятора он сделал шаг вперед и намеренно вызывал фибрилляцию сердца на срок до 20 минут. Без непрерывных сокращений мышцы устранять дефекты было легче, особенно на крошечных детских сердцах. Однако фибрилляция не означает, что сердце не двигается – оно по-прежнему извивается и сохраняет мышечный тонус. В некоторых случаях происходила спонтанная дефибрилляция, и сердце снова начинало биться в ответ на прикосновение.

По иронии судьбы следующий весомый вклад внес человек, учившийся на хирурга-отоларинголога. В начале 1950-х годов Денис Мелроуз жаловался на убогие условия в операционных лондонской Хаммерсмитской больницы и Королевской медицинской школы:

«Представьте группу людей, практикующих проведение операций на открытом сердце животных в лаборатории. Вспомните неуклюжий перфузионный аппарат, примитивную анестезию, минимум оборудования для наблюдения или полное его отсутствие, множество загадок, которые нужно постепенно разгадывать. Затем наступает пробная кошмарная операция на пациенте. Внезапно правила становятся недействительны, они тонут в крови, хлынувшей в камеры из открытого артериального протока, большого бронхолегочного артериального анастомоза[59] или неисправного аортального клапана над дефектом перегородки».

Рисунок 7.1: А. Денис Мелроуз. Б. Хаммерсмитский аппарат искусственного кровообращения.

Недовольные таким положением вещей, сотрудники Хаммерсмитской больницы решили сконструировать собственный АИК.

Мелроуз под руководством профессора хирургии Айана Эйрда усовершенствовал оксигенатор с вращающимися дисками, разработанный Бьорком, и смог сократить объем донорской крови, необходимый для заправки системы. В декабре 1953 года хирурги Хаммерсмитской больницы, возглавляемые Биллом Клеландом, использовали модификацию Мелроуза для частичной поддержки пациента, подвергающегося эндоваскулярной (балонной) дилатации[60] суженного аортального клапана. Эйрд поощрял это так же, как Вангестин в Миннеаполисе. В том же году он успешно разъединил сиамских близнецов из Нигерии, что привлекло к нему внимание общественности и, по мнению самого Эйрда, затмило более серьезный его вклад в науку. Вот каким видел своего коллегу Мелроуз: «Если оценивать его как человека, примечательно, что в первых клинических испытаниях аппарата Эйрд взял на себя всю ответственность, но, как только успех был достигнут, отказался от любых притязаний, оставив почести другим. Он получал от своей работы огромное удовольствие, стремясь всегда смещать все внимание с себя на персонал».

Мелроуз был убежден, что кардиохирургия может и должна стать менее пугающей. Но как?

Во время проведения сложных операций на бьющихся сердцах продолжительные периоды пережатия аорты и ишемия миокарда вызывали множество смертей из-за левожелудочковой недостаточности. Сердце просто было недостаточно сильным, чтобы возобновить работу после отключения от АИК. Просматривая научную литературу, Мелроуз обнаружил, что физиолог Сидни Рингер из Университетского колледжа Лондона, расположенного всего в нескольких километрах, использовал растворенные в жидкости соли калия для остановки сердцебиения. Более того, другой физиолог, Мартин из больницы Джонса Хопкинса, провел множество экспериментов с калием на изолированных черепашьих сердцах. Введение раствора калия в корень аорты прекращало сердцебиение и вводило мышцу в вялое, расслабленное состояние. Однако, когда через полчаса кровоток в коронарных артериях восстанавливали, калий быстро вымывался, и камеры снова начинали нормально сокращаться.

Свои эксперименты Рингер и Мартин проводили на рубеже веков, поэтому полученные ими результаты не были применены на практике. Тем не менее для Мелроуза эти наблюдения зажгли свечу в темноте. При поддержке Эйрда он основал в Хаммерсмитской больнице лабораторную исследовательскую программу, чтобы изучить применение цитрата калия, охлажденного до 26°C. Его введение быстро погружало сердца собак в вялое состояние, а гипотермия помогала снизить метаболические потребности кардиомиоцитов. Когда орган заново наполняли теплой кровью, мышечный тонус восстанавливался за секунды, и большинство сердец начинали энергично биться в обычном ритме. Волшебство! Мелроуз назвал этот процесс кардиоплегией и опубликовал свои наблюдения в журнале Lancet в 1955 году.

Ключевая мысль во вступлении к статье была такой: «Важнейшим вкладом в решение проблем внутрисердечной хирургии станет способность останавливать и запускать сердца по своему желанию, не причиняя повреждений во время остановки коронарного кровотока». В рукописи был сделан вывод, что «асистолия продолжается до тех пор, пока в коронарных артериях остается адекватное количество цитрата калия» и что «нормальное сердцебиение восстанавливается, как только реперфузия коронарных артерий кровью снижает его уровень». Что немаловажно, «потребление кислорода покоящимся сердцем очень низкое, и при нормальной температуре тела остановка коронарного кровотока более чем на 15 минут не подвергает сердечную мышцу опасности». Соавторами статьи выступили профессор кардиохирургии Хью Бенталл и Джон Бейкер, который был профессором фармакологии во время моего обучения в Медицинской школе больницы Чаринг-Кросс.

АИК и кардиоплегия шли рука об руку, и Мелроуз разработал и то и другое. Во время моего обучения в Хаммерсмитской больнице в 1970-х годах Мелроуз и Бенталл приглашали меня в плавания вдоль южного побережья Англии на своих яхтах и рассказывали о тех головокружительных временах. Само собой, они столкнулись с сильной политической оппозицией, планируя использование кардиоплегии в операционной.

Ранее никто не решался намеренно остановить человеческое сердце. Даже если здоровое собачье сердце можно было реанимировать, каковы гарантии, что то же самое справедливо и для больного человеческого сердца?

По мнению администрации больницы, одно не вытекало из другого, к тому же, естественно, возникли и серьезные религиозные возражения.

В 1955 году, задолго до начала широкого применения АИК, команда Хаммерсмитской больницы смело прибегала в операционной к вызванной калием остановке сердца. Когда первого пациента подключили к аппарату, Клеланд и Бенталл пережали аорту значительно выше отверстий коронарных артерий, после чего Мелроуз ввел раствор цитрата калия через канюлю, стоя у изголовья стола. Как и ожидалось, сердце резко замедлилось, а затем полностью остановилось. Оно, холодное и вялое, лежало в перикарде. Это были идеальные условия для оперирования обмякшего бескровного органа.

Подход действительно революционный, но запустилось ли сердце вновь? Страх был настолько силен, что в операционной присутствовал коронер, а в коридоре англиканский, католический и пресвитерианский священники. К счастью, хотя этого и стоило ожидать, при удалении аортального зажима сердечная мышца наполнилась насыщенной кислородом кровью и стала энергично сокращаться. Радостное сердце благополучно перенесло отключение от АИК к огромному облегчению и восторгу всех присутствующих. Священники восприняли случившееся как истинное чудо, а коронер радовался, что его услуги не потребуются.

Хотя Мелроуз не оперировал сердца самостоятельно, благодаря своим внушительным достижениям он быстро стал влиятельной фигурой в области кардиохирургии. Он тесно сотрудничал с пионером гемодиализа Виллемом Колфом и кардиохирургом Дональдом Эффлером из Кливлендской клиники, которые модифицировали АИК Мелроуза и в 1956 году начали применять кардиоплегию на пациентах. Во время предварительного телефонного разговора Мелроуз порекомендовал Эффлеру ограничить продолжительность остановки сердца до 15 минут. Возможно, это указывало на наличие проблем в Хаммерсмитской больнице. Тем не менее Эффлер продолжал операции на остановленном сердце в течение следующих нескольких месяцев. Он сообщал о безопасности и пользе кардиоплегии и считал, что ее должны применять по всему миру. Его коллеги не выражали таких восторгов и откровенно боялись нового метода.

Весной 1959 года из СССР поступил запрос на АИК Мелроуза. Команду Хаммерсмитской больницы пригласили в Москву продемонстрировать работу аппарата. Мелроуза сопровождали Билл Клеланд, Хью Бенталл, анестезиолог Джон Бирд, перфузионист Джон Робсон, операционная сестра Филлис Боутл и выдающийся кардиолог Артур Холлман. Они с полутонной техники прибыли в российский Институт сердечно-сосудистой хирургии на Ленинском проспекте и успешно прооперировали четырех детей с врожденными пророками сердца. У двух из них были сложные дефекты, с которыми хирургам пришлось столкнуться впервые.

Говорят, это был первый случай, когда зарубежных врачей позвали в СССР самим провести обучение, а не дивиться чудесам советской медицины.

Команда Хаммерсмитской больницы внесла свой вклад. Поездка, целью которой стало начало советской кардиохирургии, оказалась настолько успешной, что ее участников поздравило правительство. Сообщается, что заместитель председателя Совета Народных Комиссаров Анастас Микоян обнял Филлис и несколько устрашающе заявил: «Медицина чиста, но политика грязна». Кто с этим не согласится? В качестве награды великолепную команду доставили обратно в Лондон первым рейсом «Ту-104», советской версией «Кометы»[61]. Во время своего визита в Москву Мелроуз встретился с Брюхоненко за год до его смерти и узнал о научно-исследовательских изысканиях, предпринятых им в сталинскую эпоху. Будучи джентльменом, Мелроуз написал статью о работе Брюхоненко для издания British Medical Journal, чтобы о них узнали и на Западе. К сожалению, рассказ о попытоках воскрешения собачьих голов вызвали всеобщее отвращение, в результате чего об автожекторе вскоре забыли.

Когда хирургические бригады начали массово перенимать практику калиевой кардиоплегии, возникли проблемы. Уолт Лиллехай предостерегал от применения этого метода, особенно в случае пациентов с повреждениями сердечной мышцы, например после инфаркта миокарда. Поступали сообщения о фатальной фибрилляции желудочков после 30-минутной кардиоплегической остановки сердца. В ходе вскрытия находили микроскопические признаки некроза миокарда, что свидетельствовало о неэффективности подхода. «Калиевый метод Мелроуза кажется весьма опасным и сомнительным», – категорично высказался Бьорк. В 1960 году, после того как исследователи Американского национального кардиологического института опубликовали в Journal of Thoracic and Cardiovascular Surgery статью о смертях от миокардиального некроза, в США перестали применять кардеоплегию. Предпочтение отдавали альтернативным методам, таким как сильное поверхностное охлаждение сердца солевым раствором или временное пережатие аорты с последующей реперфузией сердечной мышцы.

Отказ от кардиоплегии, разработанной в Хаммерсмитской больнице, вероятно, повлиял на Эйрда, открытого, энергичного и непримиримого.

Хирург, ассистировавший Эйрду во время операции по разделению сиамских близнецов, описал его так: «Человек-вихрь, яркая индивидуальность, движимая страстью и яростью, которые вызывали серьезное беспокойство у друзей».

После фиаско с кардиоплегией 57-летний Эйрд был найден мертвым в своей постели. Смерть наступила в результате отравления барбитуратами[62]. Что неприятно, из его кабинета на третьем этаже входного корпуса Хаммерсмитской больницы сделали бар для врачей. Этот бар, получивший название «Уотерхоул», часто посещали будущие кардиохирурги, включая меня. Прошло еще 15 лет, прежде чем химическая остановка сердца вновь обрела популярность. В то же время Лиллехай исследовал возможность прямой канюляции коронарных артерий внутри аорты и непрерывной перфузии кровью. Помню, во времена учебы в Бромптоне мне вручную приходилось удерживать на месте две перфузионные канюли из акрилового стекла. Это было утомительно, я рисковал повредить просвет сосудов, а канюли то и дело выскальзывали, обрызгивая кровью хирурга, который пытался заменить аортальный клапан. Уолт в итоге пришел к тому же выводу. Позднее он наткнулся на статью, где объяснялась способность сердечной мышцы поглощать кислород при обратном токе крови через коронарный (венечный) синус – крупную вену, впадающую в правое предсердие. Он попытался проделать это во время операции на аортальном клапане в 1956 году. Перфузия продолжалась 11 минут и позволила избежать воздушной эмболии коронарных сосудов.

В 1960-х годах Марк Бэймбридж, стажируясь у Брока в Бромптоне, заметил тревожную тенденцию: росло число смертей от сердечной недостаточности, связанной с неадекватной защитой сердечной мышцы во время хирургического вмешательства. Эта проблема стала известна как «каменное сердце». Сэр Рассел, теперь президент Королевского колледжа хирургов, предложил Бэймбриджу проконсультироваться с биохимиками из местных лабораторий. С тех пор на исследовательскую арену вышла новая наука под названием молекулярная биология, объединившая электронную микроскопию биоптатов[63] сердца, клеточную биохимию и биофизику для сравнения методов сохранения миокарда.

В 1973 году Бэймбридж обратился к сэру Эрнсту Чейну, лауреату Нобелевской премии и заведующему кафедрой биохимии Имперского колледжа Лондона, с вопросом о том, как защитить миозин – белковую молекулу сердечной мышцы, которая повреждалась при длительной ишемии. Чейн направил его к Дэвиду Хирсу, молодому исследователю из Имперского колледжа, изучавшему профилактику повреждений миокарда при остром коронарном тромбозе и сердечном приступе. Хирс работал с молекулами аденозинтрифосфата (АТФ)[64], количество которых сокращалось при недостатке кислорода. Он предположил, что феномен каменного сердца во время операции возникал из-за недостатка АТФ, после чего маятник снова качнулся в сторону холодовой кардиоплегии.

Беймбридж стал консультантом больницы Святого Фомы, и, честно говоря, он был одним из самых медлительных хирургов, что я знал. Просто мое наблюдение, а не критика в его адрес, но именно по этой причине эффективное сохранение сердечной мышцы было для него так важно. Беймбридж прочитал о новых стратегиях защиты миокарда, которые применили хирурги Ганс Бретшнайдер из Гёттингенского университета и Тис Зондергаард из Орхуса. Они использовали кардиоплегический раствор Бретшнайдера при замене аортального клапана. Этот процесс включал пережатие аорты и перфузию коронарных артерий кровью, содержащей глюкозу и кардиоплегические агенты. Одновременно перикард заполняли четырехградусным раствором глюкозы. Пережатие аорты и остановка коронарного кровотока обычно длились более часа, но результаты были превосходными.

Беймбридж нанял Хирса для создания нового кардиоплегического раствора в Институте Рейна при больнице Святого Фомы. Он предложил снова обратить внимание на калий, как это делал Мелроуз, в сочетании с магнием и местным анестетиком прокаином, который стабилизировал клеточные мембраны. Смесь этих веществ, охлажденная до 4°C, сначала тщательно протестировали на крысах, а затем – на пациентах. Результаты были воодушевляющими. Американские хирурги тоже пытались избежать постоянной перфузии коронарных артерий кровью, которую применял Лиллехай. Одной из гипотез, почему первоначальный раствор Мелроуза вызывал повреждения сердца, стало предположение, что концентрация калия была слишком высокой. Холодные кардиоплегические растворы со значительно меньшей концентрацией калия действительно были безопаснее, и они позволяли останавливать сердце на срок до 200 минут без каких-либо серьезных последствий.

В конце семидесятых от перфузии коронарных артерий с помощью АИК полностью отказались. В 1977 году Джеральд Бакберг из Лос-Анджелеса доказал, что холодная кровь лучше подходит для доставки кардиоплегических веществ, чем прозрачный солевой раствор. Кровь доставляла больше кислорода к мышце, имела более сопоставимое осмотическое давление и защищала миокард от вредного воздействия свободных радикалов. Благодаря этому кардиохирурги могли проводить более длительные и сложные операции. Однако с увеличением времени подключения к АИК возрастал и риск сопутствующих осложнений.

К тому моменту началась моя собственная карьера. Я точно знал, что хочу стать кардиохирургом, и с этой целью наблюдал за операциями из редко используемой смотровой галереи своей лондонской больницы. Мой первый визит состоялся в октябре 1966 года. Я в одиночестве смотрел внутрь распахнутой грудной клетки пациентки на операционном столе, как вдруг у нее открылось сильное кровотечение. Артериальное давление плохо поддавалось контролю, и при отключении АИК шов на аорте разошелся.

Фонтан крови ударил в операционные светильники, и женщина скончалась у меня на глазах. Но отпугнуть меня было не так-то просто.

В 1974 году, еще совсем «зеленый», я смог договориться о должности хирурга-резидента в Бромптонской больнице и стал последним ассистентом Освальда Табба. Лорд Брок, уже вышедший на пенсию, иногда выступал с лекциями, и я случайно обнаружил его старые операционные ботинки, которые с радостью надевал, тем самым развлекая своих начальников. Можно сказать, что я буквально пошел по его стопам. Смертность в кардиохирургии того времени все еще оставалась довольно высокой.

После изучения общей хирургии, когда я оперировал днем и ночью, мне попалось объявление о вакансии хирурга на замену на острове Гонконг. Я, до глубины души очарованный Востоком, не долго думая отправил резюме – и меня наняли.

Когда я приступил к работе, пошли слухи, что меня хотят допустить до кардиоторакальной хирургии: мне предложили на благотворительной основе помогать с операциями в крупной больнице Коулуна. Там нередко возникали проблемы, с которыми я никогда не сталкивался в Великобритании. Кроме того, местные пациенты не питали больших надежд. Когда все проходило гладко, семьи были безмерно благодарны, и вскоре у меня собралась целая коллекция нефрита. Я, довольный, возвращался на остров по бухте Виктория на пароме «Стар», наблюдая, как кроваво-красное солнце опускается в Южно-Китайское море. Романтично, но одиноко.

Заключив контракт, я поселился на горе Пик, в квартире хирурга, которого заменял, ездил на его «Порше» и получил доступ в знаменитый Гонконгский клуб на набережной. Однажды вечером, после многих дней в операционной, я по воле случая оказался в сауне вместе с полковником Бобом Стюартом, выдающимся главой Секретной разведывательной службы МИД Великобритании. После предсказуемой болтовни о моей врачебной работе, разговор сместился в сторону тяжелой гуманитарной ситуации в материковом Китае. Я спросил, существовала ли там вообще кардиохирургия. Наш разговор состоялся осенью 1978 года, вскоре после смерти председателя Мао Цзэдуна. Великая пролетарская культурная революция завершилась, но ее события оказались невероятно разрушительными, особенно для южного Китая.

Мао спровоцировал революцию в 1966 году, призвав бедные слои населения («массы» – уничижительный термин) восстать и захватить контроль над Коммунистической партией. Группы студентов превратились в жестоких красногвардейцев, призванных «стереть дурные привычки старого общества». Это включало нападения на «монстров и демонов», а точнее интеллектуальную элиту. Началась охота на академиков, учителей, врачей и состоятельных людей – тысячи из них были убиты. Появлялись даже ужасающие сообщения о каннибализме. Закрывались университеты, школы и больницы, по всему Китаю были разграблены церкви, усыпальницы, магазины и жилые дома. В 1967 году в Пекине разрушили здание посольства Великобритании, дипломатам, к счастью, удалось спастись. В результате границы Китая закрылись для Запада больше чем на десятилетие. Ни контактов, ни торговли, ни обмена идеями.

Совершенно неожиданно, глядя на меня через сигаретное марево в баре, Стюарт спросил, хочу ли я увидеть последствия разрушения китайской медицины. Во многих больницах даже не было ни наркозного аппарата, ни какого-либо диагностического оборудования, кроме обычного рентгена, ни антибиотиков, ни одноразовых инструментов и игл. По причинам, выходящим за рамки моего воображения, Стюарт знал заведующего кардиохирургическим отделением в южном порту Гуанчжоу, примерно в 150 км от нас. Кантон – как его еще называли в Великобритании – был опустошен революцией, и главную больницу провинции Гуандун закрыли. Хирургов отправили работать в поля, но теперь предпринимались попытки возродить утраченное. Стюарт предположил, что врачи, на столь долгий срок лишенные контактов с западной медициной, должны были тепло меня принять.

«Как они проводят операции на сердце без анестезии и аппаратов искусственной вентиляции легких?» – удивился я. «Они используют акупунктуру», – ответил мой собеседник, но я ему не поверил.

Тем не менее я собирался разузнать это лично в ходе уникального приключения. И действительно, история кардиохирургии в Китае оказалась не менее захватывающей, чем на Западе.

Как и в Европе, вооруженный конфликт повлиял на прогресс в этой области с самого начала. В 1946 году доктор Ин-Кай Ву провел первое в Китае лигирование открытого артериального протока в Центральной больнице Чунцина.

Этот южный город стал военной столицей, поскольку Пекин был в значительной степени эвакуирован во время японского вторжения. В 1947 году Ву провел перикардэктомию, но только в марте 1953 года Мей-Х Син Ших провел первое шунтирование Блэлока-Тауссиг в Шанхае.

В распоряжении Шиха не было ни тонких игл, ни шовного материала, поэтому ему пришлось создать их самостоятельно. Непростая задача для микрососудистой хирургии новорожденных.

Рисунок 7.2: Ин-Кай Ву и его жена.

Рисунок 7.3: Доктор Ших с председателем Мао.

После Второй мировой войны Китай во многом оставаля отрезан от внешнего мира, лишь в 1954 году Си-Чунь Лан попробовал провести закрытую митральную вальвулотомию в Шанхае. Опять же, у него не было вальвулотомов, доступных на Западе, но он достиг успеха, просовывая указательный палец через ушко левого предсердия. В следующем году Лан сообщил о 32 случаях, из которых только один пациент умер от инсульта. Стали оперировать аневризмы грудного отдела аорты, применяя гипотермию и кадаверные сегменты аорты в качестве трансплантатов. Ци-Чэнь Лянь из Второго шанхайского медицинского колледжа использовал ванны с холодной водой для упрощения закрытия дефектов межпредсердной перегородки под прямым визуальным контролем и иногда проведения открытой пульмональной вальвулотомии. Судя по всему, умелому Ляню требовалось всего семь минут, чтобы проникнуть в правое предсердие, напрямую зашить отверстие и закрыть разрез.

Как и во многих других странах, в клиническую практику АИК внедрил молодой хирург, проходивший обучение в США. Прежде чем отправиться в чикагский Северо-Западный университет в 1949 году, Хун-Си Су во время Японо-китайской войны служил военным врачом. В университетской лаборатории Су работал над проектом искусственного кровообращения и на собственные деньги приобрел аппарат Деуолла-Лиллехая и пузырьковый оксигенатор, которые привез домой вместе с молодой американкой-женой Джейн Макдональд.

В 1958 году Су назначили заведующим отделением сердечно-сосудистой хирургии Четвертого военного университета в Нанкине, и вскоре он применил АИК для закрытия дефекта межжелудочковой перегородки у шестилетнего мальчика. Это была первая подобная операция в Китае, и она оказалась непростой. В больнице не было кондиционера, и перед подключением к аппарату у покрытого тяжелыми хирургическими простынями пациента начались сильные фебрильные судороги[65]. Решительно настроенный на успех, Су не собирался останавливаться – он быстро охладил пациента с помощью теплообменника и завершил операцию. На следующий день все китайские газеты писали о его достижении.

Из-за отсутствия одноразовых расходников одни и те же резиновые трубки и оксигенатор использовали повторно для многих пациентов. Однако всего за несколько недель изобретательность китайских инженеров позволила Шанхайской фабрике медицинского оборудования запустить их производство. Вертикальный ширменный оксигенатор и роликовый насос типа Дебейки тоже были скопированы, и Ших использовал их для хирургического лечения тетрады Фалло.

Недавно открывшаяся в Пекине больница Фувай запустила амбициозную программу кардиологических операций с гипотермией до 30°C с помощью ванны без применения искусственного кровообращения.

Рисунок 7.4: А. Охлаждающая ванна в больнице Фувай. Б. Аппарат искусственного кровообращения больницы Фувай.

Ю-Лин Хоу с коллегами трудились не покладая рук: закрывали дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородок, восстанавливали ревматические митральные клапаны и устраняли аневризмы аорты. В 1959 году больница Фувай получила АИК от Китайской академии медицинских наук, и хирурги получили возможность оперировать более сложные дефекты.

Мао Цзэдун положил всему этому конец. Революция принесла кровопролитие и голод, после которых маоистская медицина ограничилась оказанием базовой медицинской помощи в сельской местности. Образованный медицинский персонал заменили «босоногие врачи», что-то вроде парамедиков, только необученных[66]. Они оказывали первую помощь, делали прижигания и лечили инфекции травами, потому что антибиотиков не было. Мао описывал свою чистку от буржуазии как «великое смятение под небесами». Да, смятение – подходящее слово, в результате этого «смятения» китайская кардиохирургия прекратила свое существование на целое десятилетие – с 1967 по 1976 год. Препараты, оборудование и знания не импортировались.

На этом фоне я приземлился в пустынном Гуанчжоу у верховья Жемчужной реки. В прошлом – огромный порт, главный центр китайской торговли, а также ворота для иностранных товаров и влияния с III века.

Именно здесь брал свое начало Великий Шелковый путь, но первое, что бросилось мне в глаза, – это отсутствие машин. Одни велосипеды.

Для местных детей, никогда не видевших евпропеоидных лиц, я был заморской диковиной. Они следовали за мной толпами, как за Гамельнским крысоловом.

На взлетно-посадочной полосе меня встретил англоговорящий хирург из больницы провинции Гуандун, крупного регионального медицинского центра, который боролся за возрождение кардиохирургии. Я никогда не получал такое количество информации за столь короткое время. В больнице был один устаревший АИК без одноразовых расходников, поэтому оксигенатор, кардиотомический резервуар и резиновые трубки всегда использовались повторно. Их промывали? Да. Стерилизовали? Это было невозможно. Когда мы проходили по блоку послеоперационного восстановления, который язык не поворачивался назвать отделением реанимации и интенсивной терапии, я спросил, где находятся аппараты ИВЛ. «У нас нет ни их, ни наркозных аппаратов, – последовал непринужденный ответ. – Мы потеряли все».

«Но полковник Стюарт сказал, что вы проводите операции на открытом сердце», – возразил я. «Да, – кивнул мой сопровождающий. – Пациенты находятся в сознании». Я был поражен. Как человек, находясь в сознании и дыша самостоятельно, мог вынести распиливание грудины?

Согласно «Хуан-ди нэй цзину», или «Трактату Желтого императора о внутреннем», иглоукалывание было признанной терапевтической мерой на протяжении двух тысяч лет, но лишь недавно стало использоваться для облегчения боли при хирургических вмешательствах. Введенная в операционные в 1958 году, акупунктура изначально применялась при операциях на мозге и щитовидной железе. И-Шань Вань из Шанхая в 1972 году начал практиковать иглоукалывание для анестезии во время кардиохирургических операций с подключением к АИК. Первая пациентка, 15-летняя девочка с тетрадой Фалло, находилась в полном сознании и самостоятельно дышала во время процедуры, а уже через две недели вернулась к работе на полях со своим отцом. В честь интеграции китайской медицины с западной была выпущена восьмицентовая почтовая марка с изображением операции.

При подготовке к главному событию мой сопровождающий провел меня по смотровым галереям, под которыми проводили операции на органах брюшной полости и мозге. Ни в одной из двух операционных не было ни наркозного аппарата, ни аппарата ИВЛ. Оба пациента были мужчинами среднего возраста, которые наверняка удивились при виде европейского лица, смотрящего на их обнаженную анатомию. Затем мы вошли в кардиохирургическую операционную, где мое внимание сразу привлек древний АИК.

Меня поразил вид изношенных, выцветших резиновых трубок, которые под хирургическими простынями тянулись от пациента к аппарату. Других технологий не было. Что еще удивительнее, но я увидел бодрствующую молодую женщину с пепельно-белым лицом, оцепенело смотрящую в потолок. Она словно изо всех сил пыталась сосредоточиться.

Рисунок 7.5: Фотография, сделанная автором из смотровой галереи в Кантоне. На ней запечатлена операция с использованием АИК и акупунктуры на пациенте, находящемся в сознании.

Концепция кардиохирургии на бодрствующем пациенте без применения миорелаксантов и ИВЛ с положительным давлением была настолько непривычной, что мне не терпелось узнать, как вообще хирургам это удается. Сначала я услышал очевидный ответ: «У нас сейчас нет наркозных аппаратов. Все их уничтожили, когда больницу разграбили, и нам не удалось их заменить. То же самое и с аппаратами ИВЛ, поэтому мы очень тщательно отбираем пациентов». Действительно, пациенты должны были быть достаточно взрослыми, чтобы долгое время терпеть дискомфорт, обладать здоровыми легкими и иметь не слишком серьезные сердечные дефекты, которые можно устранить относительно быстро.

Разумеется, я спросил: «Как человек в сознании терпит 30-сантиметровый разрез скальпелем, прижигание электрокоагулятором и распил грудины?» Меня мутило от одной мысли об этом. Услышав мои слова, иглотерапевт сделал шаг назад и пригласил меня поговорить с девушкой. Когда я положил ладонь на ее холодный лоб, она перевела взгляд с потолка на меня и улыбнулась. Я заглянул за хирургическую простыню и увидел бьющееся сердце с разрезанным правым желудочком. Хирург устранял тетраду Фалло и находился в процессе пришивания тканевой заплаты на дефект межжелудочковой перегородки. Привычное для меня зрелище. А вот ситуация по другую сторону хирургической простыни меня меня поистине шокировала.

Я подумал о том, что будет, если в один или другой отсек грудной полости проникнут и произойдет пневмоторакс. Это весьма распространенная ситуация. В таких случаях из-за потери отрицательного давления в плевральной полости легкое резко сдувается, и пациент тут же начинает задыхаться. Похоже, предоперационная подготовка это учитывала. Нужно было по меньшей мере неделю практиковать медленное и глубокое брюшное дыхание, чтобы свести к минимуму движение грудной стенки. Если отверстие в плевральной полости было сделано случайно, его нужно было незамедлительно зашить. В случае респираторного дистресса между ребрами устанавливали дренажную трубку, чтобы вывести воздух. Это тоже мучительная процедура, поэтому было ясно, что в проведении такой операции обучение и готовность к сотрудничеству играли важную роль. Могли ли мы попробовать нечто подобное в Лондоне? Определенно нет.

Акупунктурные иглы вводили пациентам в переднюю часть грудной клетки под каждую ключицу, а также в запястья и лодыжки. Иглы перестали вводить в ушные хрящи из-за сильного дискомфорта, который они вызывали.

Но как на самом деле работало иглоукалывание? Мне сказали, что острые иглы стимулировали центральную нервную систему, провоцируя выброс эндорфинов в мышцы, а также спинной и головной мозг.

Эндорфины, называемые также гормонами счастья и хорошего настроения, действуют как естественное обезболивающее. Они также способны ослаблять тошноту и предотвращать рвоту во время хирургического вмешательства.

В теории все звучало прекрасно, но как только я повторил вопрос, насколько эффективна аккупунктура, когда электрокоагулятор прижигает ткани или осциллирующая пила разбрызгивает по простыням костный мозг, мой экскурсовод крепко задумался и даже занял оборонительную позицию. Он признал болезненность диатермии[67], поэтому кожу и подкожные ткани пациента пропитывали адреналином. Это позволяло сузить кровеносные сосуды и предотвратить кровотечение. Будь у них в распоряжении инъекционный местный анестетик, они бы его, разумеется, использовали. Они также применяли бы седативный препарат во время вскрытия и закрытия грудной клетки. Морфин или героин не рассматривался, поскольку пациент должен был оставаться в ясном сознании, чтобы контролировать дыхание.

Пациент ничего не чувствует, когда хирург оперирует сердце, когда в перикарде оказывается ледяная жидкость или даже применяется электрическая дефибрилляция. Я могу это подтвердить, поскольку наблюдал за всей процедурой.

Но снимало ли иглоукалывание боль? Я так не думаю. Наблюдая за операцией, проводимой аккуратно, но в быстром темпе, я неоднократно переводил взгляд на лицо девушки и понимал, что ей тяжело. При падении перфузионного давления в АИК снижалась и степень сознания пациентки. Боль от больших металлических игл и проволочных швов на грудине приводила к тому, что ее только что восстановленное сердце создавало опасно высокое давление. Тем не менее двухчасовая операция прошла успешно, и в послеоперационном блоке девушка пила воду и улыбалась. Смотреть на это было нелегко во многих отношениях, но это была огромная привилегия. Какими бы трудными эти часы ни были для пациентки, она излечилась от опасного порока сердца.

Покладистость – это культурный феномен. Западный человек ее лишен, но теперь я был лучше подготовлен к тому, чтобы мириться с многочисленными недостатками Национальной службы здравоохранения.

Разумеется, со временем в Китае все изменилось к лучшему, и я еще не раз побывал там за свою карьеру.

Когда я вернулся в Хаммерсмитскую больницу, Хью Бенталл и Денис Мелроуз были близки к выходу на пенсию, поэтому у меня появилась возможность поработать на одних из лучших кардиохирургов в стране. Из-за синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) бумажная работа мне не подходила. Я был ужасно деятельным человеком, расторможенным травмой головы, полученной во время игры в регби, и не всегда себя контролировал. Когда мы отплывали на яхте от скал острова Уайт, Бенталл предложил мне пройти обучение у Кирклина в США. «Чтобы научиться дисциплине», – как он выразился. В то время я понятия не имел, кто такой доктор Кирклин, поэтому вежливо предложил направить меня в Стэнфорд к Норману Шамвею, пионеру в области пересадки сердца. Бенталл в отчаянии покачал головой. «Если ты поедешь в Калифорнию, тебя можно списывать со счетов», – фыркнул он. Мелроуз улыбнулся и кивнул в знак согласия: «Кирклин применяет мою кардиоплегию». Итак, в январе 1981 года я отправился в Алабамский университет, и это было лучшее, что я мог сделать на том этапе своей карьеры. Такое чувство, что выражение «оказаться в нужное время в нужном месте» придумали специально для меня.

Кирклин переехал из клиники Мейо в Бирмингем, Алабама, в 1966 году, где, обладая неограниченными ресурсами, создал лучшее в мире отделение кардиохирургии. Он был бесспорным мастером по устранению врожденных пороков сердца и имел внушительный список новаторских операций. Излишне говорить, что членам его тщательно отобранной команды хирургов-резидентов было суждено занять руководящие должности в других центрах. Его взгляды на обучение становились очевидны во многих случаях. Он сказал: «Критически важная часть обучения сердечно-сосудистой хирургии проходит в операционной, и именно там мы стараемся удостовериться, что резидент хорошо и полно ознакомился с тысячей и одной деталью кардиохирургии. А это бесчиленные часы мытья рук, поиска лишних движений и попыток избавиться от них, тренировки восприятия слоев тканей и настаивания на том, чтобы они использовали их в своей диссекции, и все это для того, чтобы эти будущие врачи продвигали хирургию вперед».

Одно было ясно как день: если ты не нравился Кирклину, это знаменовало конец твоей карьеры в кардиохирургии. Если ты ему нравился, у тебя были все шансы преуспеть, поэтому мне пришлось взять себя в руки – на какое-то время, по крайней мере. Босс использовал операционную и отделение интенсивной терапии как лаборатории, производил систематические измерения и делал выводы, на основе которых строил номограммы[68] для принятия верных решений. Кирклин считал, что операции должны проводиться научным и воспроизводимым образом и применял строгий статистический анализ к результатам своей хирургии. Безусловно, его стратегия работала. Размышляя о постепенном улучшении показателей, он сказал: «В 1955 году сохранялся высокий уровень смертности при устранении тетрады Фалло у детей. Мы были обескуражены своей неспособностью сделать так, чтобы выжило большинство пациентов. Смертность среди детей начиналась с 50 % и выше, но за пять лет снизилась до 15 %. К 1970 году она составила около 8 %. В 1980 приблизилась к нулю и до сих пор никогда не превышает 4 % в год в Бирмингемском медицинском центре». Это произошло благодаря дисциплине, в которой, по мнению Бенталла, я нуждался, но стажировка у Кирклина определенно была для меня культурным шоком.

Резиденты начинали утренний обход в 04:00, а в 06:00 можно было позвонить Кирклину, чтобы доложить о состоянии пациентов. Операции начинались в 07:00 и обычно продолжались до раннего вечера. После этого я отправлялся в лабораторию, а резиденты проводили обход в отделении реанимации и интенсивной терапии.

Рисунок 7.6: Автор ассистирует доктору Кирклину в Алабамском университете.

Академические собрания всей кафедры проходили по средам вечером и по субботам с восьми утра. По воскресеньям, в 07:00, Кирклин и Юджин Блэкстоун, руководитель исследований, проводили бизнес-встречи, чтобы отслеживать прогресс различных исследовательских проектов и завершить подготовку научных статей к публикации. Такой была рабочая этика в Алабаме. Кто-то процветал, а кто-то не выдерживал и капитулировал.

Благодаря строгому аналитическому подходу и отточенной хирургической технике Кирклина, пациенты, которые все же умирали, делали это не в результате ошибки хирурга.

Однако оставалась одна проблема, которую было трудно преодолеть, – ущерб, причиненный пациенту АИК.

В 1980 году на собрании по случаю 25-летней годовщины со дня первой операции на открытом сердце в клинике Мейо Кирклин осветил это следующим образом: «Некоторые из основных проблем, связанных с клиническим применением насосных оксигенаторов, так же реальны и не решены, как в 1953 году. Когда мы устраняем очень сложные пороки сердца, особенно у самых маленьких, самых больных или самых старых, нерешенные проблемы подключения к аппарату искусственного кровообращения по-прежнему влекут за собой серьезные риски. Они включают физиохимические изменения, происходящие в сформированных и несформированных элементах крови из-за контакта с небиологическими поверхностями, которые приводят к тяжелым и широко распространенным структурным и функциональным аномалиям у пациентов. Решения этих сложных проблем не только принесут интеллектуальные плоды и спасут жизни, но и значительно повысят экономическую эффективность кардиохирургии».

Постперфузионный синдром приводил к повреждению легких и скоплению в них жидкости, дисфункции почек, лихорадке, увеличению количества лейкоцитов и повышению риска кровотечения из-за нарушения свертываемости. Кирклин интерпретировал этот процесс как воспалительную реакцию всего тела, следствием которой становилось длительное пребывание на аппарате ИВЛ, часто сопровождаемое гемодиализом и переливанием крови в отделении интенсивной терапии. Разумеется, многие из наиболее уязвимых пациентов умирали. Затем стало очевидно, что такие же осложнения наблюдались у пациентов с почечной недостаточностью, подключенных к аппарату гемодиализа. Общим фактором был контакт крови с чужеродными поверхностями экстракорпорального контура, провоцировавший нарушения биохимии крови.

Когда Кирклин и Блэкстоун обнаружили, что у их нового британского сотрудника имеется ученая степень по биохимии, они поручили мне выяснить причину этого явления. Джеймс, сын Кирклина, бывший тогда старшим резидентом, предоставил мне широкий спектр пациентов для изучения. Более того, Исследовательский институт Скриппса в Сан-Диего сделал потрясающие открытия в понимании природы воспаления. Местным исследователям прислали из Миннессотского университета кровь пациентов, проходящих гемодиализ, и они заметили активацию системы комплемента. Во время взаимодействия крови с инородными поверхностями выделяются токсины, которые активируют лейкоциты, а вот у пациентов на гемодиализе количество циркулирующих в кровотоке лейкоцитов резко сокращалось. Куда они исчезали, и крылась ли здесь подсказка о том, что происходило во время искусственного кровообращения?

К счастью, ко мне приставили опытного лаборанта Джека Эктона. Джек был наладчиком, и мне требовался полный набор неиспользованного оборудования для искусственного кровообращения вместе с запасом свежей крови. Я планировал взять образцы всех синтетических материалов экстракорпорального контура и инкубировать их в пробирке с кровью комнатной температуры. Затем мы центрифугировали кровь и отправили плазму в Калифорнию на анализ. В то же время я изучил 150 пациентов, перенесших операцию на сердце с подключением к АИК или без него, и получил образцы крови, взятые до, во время и после каждой операции. В течение нескольких дней после операции я следил за появлением признаков и симптомов постперфузионного синдрома.

Мы пришли к захватывающим и убедительным выводам. Медиаторы воспаления, связанные с активацией системы комплемента[69], незамедлительно вырабатывались во время взаимодействия крови с инородными поверхностями и отсутствовали у пациентов, которых оперировали без подключения к АИК. Чем дольше человек был подключен к аппарату, тем больше воспалительных цитокинов вырабатывалось и тем выше становился риск развития постперфузионного синдрома. Вполне ожидаемая причинно-следственная связь, но мне действительно хотелось узнать, все ли синтетические материалы приводили к такому результату или же был конкретный виновник. Внимательно изучив результаты из Калифорнии, я получил ответ на свой вопрос. Нейлон, который широко использовался в оксигенаторах и фильтрах, вызывал усиленную выработку воспалительных цитокинов. Более того, анализ крови из легочной артерии и левого предсердия, в которое она поступает из легких, выявил, что практически половина циркулирующих лейкоцитов оказывались «заперты» в капиллярах, когда кровоток восстанавливался. Почему? Потому что клетки, активированные токсинами, прилипали к стенкам капилляров, где выделяли свободные радикалы, повреждавшие хрупкий барьер между кровью и воздухом. В результате жидкость просачивалась в легочные альвеолы, и пациент буквально начинал захлебываться.

Это было важнейшее открытие для всего кардиохирургического отделения и Института Скриппса. Мы установили причину практически половины смертей, наступавших после операций на сердце. Когда в воскресенье утром я представил на встрече результаты, в ответ последовало ошеломленное молчание. Кирклин и Блэкстоун посмотрели друг на друга и улыбнулись. Однако, кроме публикации статьи на эту тему, нужно было сделать кое-что еще. Мы позвонили производителям деталей для АИК и подробно объяснили, почему им нужно отказаться от нейлона. Стоило им прислушаться к нашим рекомендациям, как выраженность постперфузионного синдрома сразу снизилась. Это был простой, но неоценимый вклад в безопасность кардиохирургии.

Оценил ли я тогда значимость своего открытия? Не совсем. Амбициозный молодой хирург, я был слишком увлечен тем, что делалось в операционных. Однако в том же году в моей жизни произошло еще одно важное событие.

Рано утром в пятницу, 23 июля, я пришел на утренний обход и заметил явный ажиотаж среди своих коллег. Они столпились у койки умирающего пациента, и я поинтересовался, чем вызвано их возбуждение.

«Вчера вечером доктор Кули имплантировал полностью искусственное сердце», – ответили мне. Это была его вторая попытка. Потребовалось двенадцать лет, чтобы восстановиться после первой, совершенной в 1969 году и положившей начало длительной вражде между доктором Кули и доктором Дебейки.

В моем еще не проснувшемся мозгу что-то щелкнуло, и ближайшим ночным рейсом я вылетел в Хьюстон, чтобы встретиться с доктором Кули и увидеть искусственное сердце своими глазами.

Запчасти

Из трудностей произрастают чудеса.

Жан де Лабрюйер

Необычайная работоспособность человеческого сердца, да и сама жизнь зависят от одного важного фактора. Кровь должна продолжать течь вперед в одном направлении, а для этого нужно, чтобы сердечные клапаны сохраняли свою целостность. Они не должны протекать, а на пути кровотока не должно возникать никаких препятствий. Суженные или регургитирующие клапаны вызывают повышение давления в камерах сердца, и человек начинает испытывать крайне неприятные симптомы.

При деформации аортального или митрального клапана растет давление в легочных сосудах, и у человека возникает одышка. Недостаточное кровоснабжение тела ведет к вялости и повышенной утомляемости. Аналогичным образом высокое давление в правой половине сердца, обусловленное проблемами с пульмональным или трикуспидальным клапаном, мешает притоку венозной крови. Это приводит к скоплению жидкости в тканях, которое проявляется в виде отекших ног и живота, болезненно увеличенной печени и гидроцефалии, чреватой спутанностью сознания. Страдания, связанные с сердечной недостаточностью, знакомы не только пожилым людям. Лечение ревматической лихорадки с поражением сердечного клапана, от которой в 1950-х годах страдали полмиллиона молодых британцев, в большинстве случаев оказывалось неэффективным.

Как уже было сказано, отважные хирурги пытались расширять или «ремонтировать» сердечные клапаны даже вслепую. Это все равно что ремонтировать двигатель автомобиля в кромешной тьме.

Но для умирающих пациентов их усилия были единственной надеждой, пока кардиохирургия не сделала очередной шаг вперед. Несмотря на появление АИК, не существовало абсолютно надежных способов восстановить протекающий сердечный клапан, поэтому проводить операцию до появления у пациента тяжелых симптомов считалось недопустимым. Правда, к тому времени сердечная недостаточность успевала повредить человеку почки и печень, что повышало риски, связанные с хирургическим вмешательством.

Именно нерешаемая проблема протекания аортального клапана послужила толчком к разработке протезов сердечных клапанов. Ранние попытки использовать участки перикарда или сегменты вен нижних конечностей с треском провалились, и хирургам пришлось задуматься о применении синтетических материалов. В больнице Питера Брента Бригама в Бостоне Эллиот Катлер, пионер митральной вальвулотомии, поручил своему подчиненному Чарльза Хуфнагеля создать искусственный сердечный клапан.

Одна из первоочередных задач состояла в определении материалов, которые не вызывали бы образования тромбов. Тромбоз имплантата с последующей эмболией сосудов головного мозга и инсультом был бы крайне нежелательным исходом. Сначала Хуфнагель пришил к оболочке собачьей аорты полосы метилметакрилата и радостно задокументировал, что тромбы на них не образовывались.

Рисунок 8.1: А. Чарльз Хуфнагель. Б. Клапан Хуфнагеля.

Воодушевившись успехом своего эксперимента, Хуфнагель сконструировал из метилметакрилата прозрачную полую трубку со сферическим расширением в средней части, в которое он вставил металлический шар. На каждом конце трубки были фиксирующие кольца из нейлона для пришивания к стенке сосуда. К тому времени операции по устранению коарктации перешейка аорты, сильного сужения просвета сосуда, прочно вошли в кардиохирургическую практику, что, по-видимому, оправдывало следующий смелый шаг Хуфнагеля. Заручившись поддержкой Катлера, он заявил, что созданный им клапан можно использовать для лечения протекающего аортального клапана, хотя и не так, как мы понимаем эту процедуру сегодня. В 1952 году еще не было АИК, поэтому Хуфнагель решил, что лучшим вариантом будет установить клапан в аорту в том месте, где проводилось устранение коарктации. Это, по крайней мере, должно было сократить регургитирующий ток крови в левый желудочек, и дальнейшие лабораторные эксперименты подтвердили его гипотезу.

11 сентября 1952 года Хуфнагель прооперировал 31-летнюю женщину, страдавшую ревматической аортальной регургитацией с пятилетнего возраста. В течение многих лет ее изнуряли боль в груди и одышка, и она была более чем готова к потенциальным рискам операции, в том числе параплегии. Хирург сделал длинный разрез в левой половине грудной клетки между четвертым и пятым ребрами и, сдвинув по направлению к ассистенту раздутое легкое, увидел энергично пульсирующую аорту. Готовясь установить зажимы выше и ниже места имплантации, Хуфнагель тщательно перевязал ряд ветвей, снабжающих кровью грудную стенку и, что самое важное, спинной мозг. Он понимал, что пережатие аорты более чем на полчаса грозило необратимыми повреждениями спинного мозга, поэтому ему приходилось работать с большой скоростью. Позднее он предложит менее быстрым хирургам использовать временную обходную трубку между артериями левой руки и левой ноги, чтобы избежать параплегии[70]. Или же поместить сам клапан в постоянную обходную трубку, а затем закрыть промежуточный сегмент аорты.

Неоправданно сложная процедура, учитывая, что медлительные хирурги попросту не были приспособлены для кардиохирургии.

Хуфнагель установил свой протез 80 пациентам с аортальной регургитацией, но в 12 случаях процедуру пришлось прервать еще в анестезиологическом кабинете из-за резкого падения кровяного давления. Это происходило из-за серьезной протечки клапана, а введение в анестезию прапаратами той эпохи декомпенсировало работу ослабленного левого желудочка. Каждый пятый его пациент умирал от спонтанной фибрилляции желудочков. Тем не менее состояние тех, кто выжил, значительно улучшилось: одышка существенно ослабла, а размер сердца уменьшился. К сожалению, у ряда выживших со временем стали появляться тромбы в импланте и возникала эмболия артерий ног, но это было лучше, чем инсульт. Стоял и другой волнующий вопрос: металлический шарик громко ударялся о стенки капсулы, и в комнате было слышно, как клапан открывается и закрывается. У худых пациентов этот звук можно было различить даже с другого конца улицы. Это вызывало разочарование и стресс, в результате чего металлический шар заменили клапаном, покрытым силиконом.

Гордону Мюррею из больницы общего профиля Торонто пришло в голову лучшее решение. Мюррей, член Королевского колледжа хирургов в Лондоне, был изобретателен и обладал техническим талантом. В октябре 1955 года он осторожно изолировал у трупа аортальный клапан, поместил его в солевой четырехградусный раствор на 36 часов, а затем имплантировал в нисходящую аорту пациента в ходе процедуры, похожей на ту, что провел Хуфнагель. Конечно, такой органический клапан работал тихо и исправно на протяжении многих лет. Такую операцию провели еще трем пациентам с аортальной регургитацией – все они восстановились.

Воодушевленный усилиями Хуфнагеля и полный решимости не отставать, Чарльз Бейли начал экспериментировать с разными пластиковыми мячиками и откидными клапанами. Он устанавливал их в просвет аорты чуть выше больного клапана на одном или двух концах, предполагая, что во время сокращения они будут смещаться от тока крови, а затем отклоняться назад, перекрывая отверстие во время расслабления желудочка. Откидной клапан был похож на крышку унитаза. Также Бейли создал для аорты зажимное кольцо из нейлона, затянув которое, можно было сузить просвет сосуда. Ни один из этих методов не показал удовлетворительнах результатов, хотя зажимное кольцо уменьшало выраженность симтомов, если створки клапана у пациента не были сильно деформированы.

К концу 1950-х годов АИК открыл для хирургов прямой доступ ко всем четырем камерам сердца, поэтому качественные операции на клапанах стали реальностью. Диагностика тоже не стояла на месте, и врачи уже могли более точно и надежно оценить состояние больного. В 1959 году Хуфнагель попробовал воплотить в жизнь еще одну гениальную идею. В норме аортальный клапан имеет три тонкостенные гибкие створки, которые сначала широко открываются, а затем закрываются. Однако один из 50 человек имеет двустворчатый аортальный клапан, более склонный к дегенерации и протечке. Хуфнагель решил разработать створку из дакрона, покрытого силиконом для предотвращения врастания клеток. Протез, в точности имитировавший створку аортального клапана, имел штифты, которые проходили через стенку сосуда как скобы и закрепляли створку на месте. Хуфнагель использовал створки либо по отдельности, либо в группах по три, но результаты были менее чем удовлетворительными. Тем не менее он имплантировал их 150 пациентам, прежде чем окончательно сдаться и прийти к выводу, что нужно менять клапан целиком. Возможно, Хуфнагелю следовало вернуться к концепции установки клапана дальше в аорте, прежде чем это сделал бы кто-то другой.

Первая международная конференция, посвященная операциям на сердечных клапанах, состоялась в Чикаго в 1960 году. Один из ключевых вопросов звучал так: должен ли протез клапана имитировать естественный клапан? Помогает ли это снизить риск тромбоза или инфекции, вызванных контактом с чужеродными поверхностями и приводящих к смерти? У женщины-кардиохирурга было свое мнение на этот счет.

Нина Старр из Бруклина обучалась в Медицинском колледже Нью-Йоркского университета и прошла интернатуру в больнице Бельвью.

Там она познакомилась с одногруппником Юджином Браунвальдом, которому было суждено стать ведущим кардиологом в мире, и вышла за него замуж. Нина Браунвальд стала первой женщиной-хирургом общего профиля больницы Бельвью, но постдокторантуру она прошла у Хуфнагеля и ассистировала ему во время первых операций на клапанах в Джорджтаунском университете. Очарованная сердцем, она вместе со своим мужем-кардиологом продолжила обучение у Эндрю Морроу в Национальных институтах здоровья в Бетесде, Мэриленд. Там на основе гипсовых слепков естественного клапана Нина разработала протез митрального клапана для пациентов с ревматической болезнью сердца.

Рисунок 8.2: А. Нина Браунвальд. Б. Нина и Юджин Браунвальд на собрании.

Созданный ею клапан представлял собой два гибких полиуретановых лоскута на дакроновой[71] ткани, которые должны были заменить естественные створки. Их закрепляли на подклапанных сосочковых мышцах с помощью тефлоновых лент, имитировавших сухожильные хорды. Протестировав клапан Браунвальд-Морроу на собаках, подключенных к АИК, исследователи пришли к выводу, что можно переходить к пациентам.

Надо сказать, это решение они приняли после того, как всего четверо животных прожили после операции 40 часов и результаты вскрытия показали, что ни на одном из импланированных им клапанов не образовалось тромбов. Не слишком-то убедительно!

10 марта 1960 года Нина, ассистентом которой выступил сам Морроу, провела первую в истории замену митрального клапана. Браунвальд подключила 16-летнюю пациентку к АИК и вырезала клапан из плотного фиброзного кольца, удалив вместе с ним бо́льшую часть сосочковых мышц. Затем Морроу вшил имплант и закрепил створки с помощью тефлоновых хвостов. К сожалению, операция не увенчалась успехом.

Были технические проблемы, связанные с имплантом, и, хотя девочка перенесла отключение от АИК, через три дня она скончалась из-за протечки клапана. Морроу на следующий день после первой операции прооперировал 44-летнюю женщину, которая восстановилась и хорошо себя чувствовала спустя восемь недель. Тем не менее, дни попыток имитировать природу с помощью пластика были сочтены. Эволюция клапанов человеческого сердца заняла миллионы лет, и повторить их было нелегкой задачей.

В тот же день, когда Браунвальд провела знаковую операцию по замене митрального клапана, в Бостоне Дуайт Харкен осуществил первую в мире замену аортального клапана. Протез представлял собой люцитовый шарик в капсуле из нержавеющей стали с кольцом, имеющим тефлоновую подложку. Пациента с тяжелым стенозом аортального клапана подключили к АИК и охладили до 26°C. Формирующие обструкцию кальцинированные створки вырезали, а на их место к фиброзному кольцу пришили шелковой нитью имплант. Несмотря на все риски, первый пациент из Джексонвилла, штат Флорида, выжил, а искусственный клапан работал хорошо.

6 июня Харкен прооперировал второго пациента, из Массачусетса, благополучно прожившего с шаровым протезом клапана на протяжении 22 лет. Этому мужчине провели операцию на предстательной железе без профилактического курса антибиотиков, и несколько недель спустя он умер от инфекции протеза. К сожалению, следующие пять пациентов, которым Харкен заменил аортальный клапан, скончались, и ему пришлось приостановить программу. В то же время первоначальную конструкцию шарового протеза немного модифицировали для митрального клапана.

Операции Браунвальд и Харкена активно обсуждались на симпозиуме в Чикаго. Альберт Старр из Портленда, Орегон, поздравил единственную женщину-хирурга с ее смелостью и достижениями и сам начал готовиться к имплантации нового протеза, вдохновением для создания которого послужила обычная винная пробка. Это искусственный клапан был результат коллаборации усилий врачей и инженеров и использовался на протяжении десятилетий.

Рисунок 8.3: А. Альберт Старр. Б. Лоуэлл Эдвардс.

Осенним утром 1958 года инженер на пенсии Лоуэлл Эдвардс пришел к Старру в кабинет. На Эдвардсе был костюм для гольфа и кроссовки, и он пожал Старру руку с тремором, характерным для болезни Паркинсона. Эдвардс был талантливым изобретателем, получившим 63 патента в различных областях. Одной из его разработок стал топливный насос для самолета, который широко использовался во время Второй мировой войны. Эдвардс, родом из семьи выдающихся инженеров, всегда был обеспеченным человеком. В пожилом возрасте он мечтал создать искусственное сердце, и, хотя открыто он о своих мотивах не говорил, причиной тому была потеря близкого родственника, скончавшегося из-за сердечной недостаточности.

К вопросу о кровяном насосе Старр отнесся скептически, но, отдавая должное инженерному гению Эдвардса, отметил, что в этом, вероятно, есть смысл, раз уж люди потратили столько лет на попытки создать искусственный сердечный клапан. В свои 32 года Старр был уже опытным хирургом общего профиля: он обучался у Блэлока и оперировал раненых во время Корейской войны. Роскошный «кадиллак» Эдвардса, припаркованный снаружи, заставил его повнимательнее присмотреться к эксцентричному пожилому инженеру. Так Старр и Эдвардс приступили к созданию собственного механического митрального клапана.

Сначала они воспроизвели концепцию Браунвальд, смоделировав из гибкого пластика анатомическую копию клапана с двумя створками. Однако из-за быстрого образования сгустков крови и тромбоза устройства результаты тестирования на животных оказались неудовлетворительными. Старр пришел к выводу, что синтетические поверхности и кровь – это плохое сочетание, как и АИК без гепарина. Однако гепарина в таблетках не существовало, поэтому пациенты не могли принимать его на постоянной основе. Даже если закрыть глаза на риск кровотечения, пациенту пришлось бы делать внутривенные инъекции каждые несколько часов. В 1950-х годах появился антикоагулянт варфарин, что послужило значительным вкладом в хирургию. Но обратимся к интригующей истории этого изобретения.

В 1920-х годах крупный рогатый скот в Канаде и приграничных штатах США поразило странная болезнь, которое вызывала спонтанное кровотечение. Позднее выяснилось, что виновником был заплесневелый силос из донника, который содержал вещество, инактивирующее протромбин – фактор свертывания крови. Коровы в буквальном смысле умирали от плохой коагуляции, но лишь в 1933 году висконсинский фермер Эд Карлсон отправился в Мэдисон, чтобы убедить ветеринара взяться за это дело и диагностировать загадочное заболевание. В субботний день большинство веткабинетов оказались закрыты, поэтому он случайно забрел в лабораторию профессора биохимии Карла Линка.

Только в 1940 году Линку удалось изолировать дикумарол, который являлся корнем проблемы, а к 1948 году он синтезировал варфарин – агент мощнее дикумарола, изначально применявшийся в качестве крысиного яда.

Название «варфарин» произошло от первых букв Исследовательского фонда выпускников Висконсина (WARF) и части – арин от кумарина.

С 1954 года, после того как витамин К стали применять в качестве антагониста, варфарин начали использовать для профилактики инсультов у пациентов с фибрилляцией предсердий.

Отказавшись от дизайна митрального клапана, созданного Богом, Старр и Эдвардс вырвали страницу из книги Хуфнагеля и взяли за основу шарик в клетке.

Рисунок 8.4: Типы клапанных протезов: А. шаровой клапан; Б. поворотно-дисковый клапан; В. двустворчатый клапан; Г. свиной биопротез; Д. биопротез из ксеноперикарда.

Лабораторией Эдвардса был сарай в саду его летнего домика в Северном Орегоне. Пара часто встречалась для обсуждения материалов и особенностей дизайна, и в итоге они сошлись на пластиковом шарике в металлической клетке из трех изогнутых прутьев. На круглом основании клапана, или протезе фиброзного кольца, было большое тканевое кольцо, куда накладывали закрепляющие швы. Концепция была простой. Собственный митральный клапан пациента удаляли вместе с сухожильными хордами и сосочковыми мышцами и к краям клапанного отверстия пришивали тканевую манжету. Далее протез пришивали за его кольцо, а потом опускали на его место, и клетка проскальзывала во входное отверстие левого желудочка.

Когда имплант был надежно установлен и сердце заполнялось кровью, мяч смещался в нижний конец клетки во время фазы наполнения желудочков и откатывался назад, закрывая отверстие при сокращении. Именно так происходило у собак.

Жизнь животных, перенесших имплантацию шарового клапана, измерялась месяцами, а не днями. По мере совершенствования дизайна в жертву были принесены более 40 собак – один крепкий лабрадор по кличке Блэки прожил больше года.

Тогда многое зависело от готовности кардиологов направлять пациентов на операцию, ведь собаки не платят по счетам. Старр пригласил Герберта Грисволда, заведующего кардиологическим отделением больницы, посетить лабораторию и послушать клапаны, щелкающие в груди животных. Стетоскоп не требовался, поскольку шум был слышен и так. Пациент и его вторая половина должны были к нему привыкнуть. Протез произвел впечатление на Грисволд, и тот предложил Старру многих пациентов, которым могла помочь операция. На как долго мог продержаться клапан? Старр и Эдвардс тоже задавались этим вопросом. За десять лет сердце делает более 400 миллионов сокращений, при этом кровь будет ударять мяч о стенки клетки. Выдержат ли материалы такую нагрузку? Один из талантливых лаборантов Старра создал акселерометр, имитировавший движение клапана до 6000 раз в минуту при давлении до 150 мм рт. ст. Тестирование заняло чуть более трех недель и было эквивалентно более 40 годам жизни человеческого сердца.

Примечательно, что у материалов Эдвардса и конструкции клапана, придуманного Старром, не появилось значительных признаков износа в таких условиях. Клетка была достаточно прочной, чтобы выдержать удары, а упругий пластиковый мяч практически не изменился. Магия! По мнению Грисволда, протез заслуживал клинических испытаний. Пациенты отчаянно нуждались в помощи, в отличие от собак. К 1960 году ни одна из них не прожила более трех месяцев после замены митрального клапана.

Возможно по глупости, в качестве первого случая Старр выбрал сложную повторную операцию. Прикованная к постели 33-летняя женщина постоянно находилась в кислородной палатке. Ранее она перенесла два неудавшихся ремонта клапана, при которых для поддержки протекающих створок использовалась поливиниловая губка. Несложно догадаться, что операционное поле представляло собой воспаленное месиво – незавидная хирургическая перспектива.

25 августа Старр провел операцию под пристальным взглядом своего приятеля-инженера. Повторное проникновение в грудную клетку с рассечением грудины – неприятное занятие. Из-за сильно увеличенного сердца внизу и тканей, плотно соединенных фиброзными спайками, всегда присутствует риск разрезать правый желудочек. К счастью, этого не произошло. Вскоре женщину подключили к АИК с охлаждением до 32°C, а тонкостенное левое предсердие отделили от приросшего перикарда. После месяцев митральной регургитации полость была сильно расширена, так что подобраться к бесполезному клапану оказалось легко. Старр вырезал большую его часть, а с помощью 20 отдельных швов шелковой нитью зафиксировал шарик в клетке. Белая пришивная манжета, черные швы и блестящий шарик во входном отверстии левого желудочка выглядели впечатляюще. Отключая пациентку от АИК, все ликовали по поводу упешной операции. Но так ли успешно она прошла?

Когда несчастная женщина полностью пришла в сознание в послеоперационном блоке, она смогла общаться с персоналом и даже сесть для проведения рентгенографии грудной клетки. Однако, пристально изучив рентгеновский снимок, Старр не на шутку встревожился. В левом предсердии просматривался большой воздушный пузырь, который, видимо, скрывался в увеличенном искривленном ушке. Устранить его неинвазивным путем не представлялось возможным, и когда через несколько часов пациентка, мучаясь от боли, перевернулась в постели, пузырь сместился. Женщина внезапно потеряла сознание из-за воздушной эмболии сонных артерий.

«Воздух в мозге – конец жизни», – всегда говорил я своим коллегам.

Клапан, через который прошел воздух, радостно тикал, пока женщина не умерла всего через десять часов после операции. Для сложной повторной операции по имплантации инновационного клапана такой исход был настоящей катастрофой. Однако в нашем деле катастрофы развивают устойчивость.

Месяц спустя Старр провел еще одну операцию при не менее сложных обстоятельствах. У пациента, 52-летнего диспетчера грузоперевозок Филипа Амундсона, был протекающий ревматический митральный клапан, и ранее хирурги уже дважды пытались его восстановить. Опять же, повторное рассечение грудины было долгим, тягостным и кровавым, но как только мужчину подключили к АИК, оставшая часть операции прошла гладко. Помня о предшествующей трагедии, Старр сделал все возможное, чтобы удалить воздух из сердца. Он много раз устранял его из камер иглой и шприцем, а также позволил пузырькам выйти из специального отверстия в аорте. Амундсона с легкостью отключили от АИК, что побудило Старра задуматься, не попал ли воздух еще и в коронарные артерии его первой пациентки. Это было более чем вероятно.

Восстановление Амундсона проходило без особенностей, и через неделю после процедуры Старр решил приступить к применению варфарина. Хотя это, несомненно, было правильным решением, поначалу оно вызвало споры и разногласия, потому что собаки никогда не получали антикоагулянты и не страдали эмболией. У Амудсона не было кровотечений, связанных с антикоагулянтом, до тех пор пока он не упал с лестницы во время ремонта своего дома. Мужчина получил перелом черепа с кровоизлиянием в мозг и скончался.

Уже в течение нескольких месяцев шаровой клапан Старра Эдвардса стал повсеместно использоваться в кардиохирургии и, по сути, заложил фундамент целой индустрии сердечных клапанов. Осознав перспективы своей разработки, Эдвардс основал компанию Edwards Laboratories в городе Санта-Ана, Калифорния, а в 1966 году ее купила American Hospital Supply Corporation. Был создан клапан специально для аортального положения, и в ноябре 1961 года хирург Роберт Картрайт из Питтсбурга провел первую операцию по замене сразу аортального и митрального клапанов. Только сделал он это самым нестандартным способом.

Удалив больной митральный клапан, Картрайт проник через получившееся отверстие в полость левого желудочка, чтобы добраться до нижней части аортального клапана. С большим трудом ему удалось отсечь кальцинированные створки и заменить их протезом Старра—Эдвардса. Затем он установил второй клапан на место митрального. Чтобы избежать кровотечения и воздушной эмболии, аорта пережали, а для сохранения сердечной мышцы в полость перикарда поместили талый лед. Пациента с трудом, но все же отключили от АИК и даже выписали из больницы, однако все пошло по предсказуемому сценарию. Протез аортального клапана, имплантированный с таким трудом, расшатался и начал протекать. Какое-то время пациент стойко переносил аортальную регургитацию, однако клапан в итоге раскрылся совсем, вызвав внезапную смерть от сердечной недостаточности.

Рисунок 8.5: А. Альфред Ганнинг и его бригада. Б. Клиника Джона Рэдклиффа.

В этот момент сам Старр начал серию из многочисленных операций на клапанах, о которой сообщил в 1964 году. Тринадцать пациентов перенесли замену аортального и митрального клапанов, причем двум из них также заменили трикуспидальный клапан. Результаты были менее чем впечатляющими: всего шесть пациентов полностью избавились от симптомов. Необходимость в пожизненной терапии варфарином многих пугала, и врачи активно искали альтернативу. Любопытно, что решение проблемы предложил мой предшественник, хирург-отоларинголог из Оксфорда.

Альф Ганнинг был экстраординарным человеком. Он был родом из Южной Африки, обучался в клинике Рэдклиффа Оксфорда и занимался общей хирургией. Хирургические навыки стройного и кроткого джентльмена были настолько разносторонними, что руководство больницы предложило ему развивать кардиоторакальную хирургию. В этой области он был самоучкой, и его обычный список операций мог включать замену аортального клапана, удаление желчного пузыря и тонзиллэктомию. Разнообразная практика, которую мне было суждено унаследовать, но не продолжить. К счастью!

Вслед за Гордоном Мюрреем Ганнинг хотел использовать человеческие аортальные клапаны, которые не требовали применения варфарина. Получая их у трупов из морга, он работал над различными техниками консервации и методом их имплантации в фиброзное кольцо клапана, который не приводил бы к обструкции коронарных артерий. Совместный доступ к этому исследованию позволил другому южноафриканцу, Дональду Россу из Лондонской национальной кардиологической больницы, провести первую ортотопическую трансплантацию[72] клапана.

Рисунок 8.6: А. Дональд Росс. Б. Имплантация гомонтрансплантата аортального клапана.

У Росса не было намерения превзойти своего старого одноклассника из Кейптауна. Он описал обстоятельства незапланированной операции так: «Степень неподготовленности была такова, что в июне 1962 года аортальный клапан, который я пытался декальцинировать, исчез в отсасывателе. В то время клапаны Старра были лишь далекими слухами. У нас не оставалось другого выбора, кроме как восстановить один из лиофилизированных гомотрансплантатов аортального клапана из лаборатории и вшить его однорядным швом. Эту технику, к счастью, уже описали Альфред Ганнинг и Карлос Дюран из Оксфорда. Можно представить нашу радость, когда пересаженный клапан прижился и продолжал функционировать у пациента на протяжении четырех лет. Мы забыли о ставших доступными механических клапанах, и это состояние амнезии, должен признать, сохраняется по сей день. Гомотрансплантация клапана стала устоявшейся хирургической техникой, однако ее используют лишь немногие упорные и смелые знатоки этого метода, в основном в Австралии и Новой Зеландии».

Философия Росса заключалась в том, что гемодинамические характеристики протеза сердечного клапана должны быть максимально близки к естественному клапану с его низким сопротивлением прямому току и лишь незначительным обратным током при закрытии отверстия. Кроме того, следовало избегать рисков, связанных с приемом антикоагулянтов. Таким образом, он был категорически против протеза Старра с пластиковым шариком, расположенным там, где должен проходить центральный проток.

Операция, названная «процедура Росса», стала очередным мостом, слишком далеким для многих хирургов.

Росс удалял пульмональный клапан пациента из выходного отверстия правого желудочка и использовал его для замены больного аортального клапана. Затем он устанавливал аортальный или пульмональный клапан донора на место вырезанного пульмонального клапана, утверждая, что при низком давлении правой стороны сердца сохраненная чужеродная ткань будет дегенерировать медленнее. Я научился у него этой технически сложной операции, когда был стажером, и впоследствии неоднократно проводил ее детям и молодым взрослым. Процедура Росса была идеальной биологической заменой.

Использование гомотрансплантата умершего донора не получило широкого распространения по нескольким причинам. Во-первых, лишь в немногих хирургических отделениях была возможность получить их у подходящих тел в морге, обработать и хранить в нужном консерванте. Во-вторых, использование гомотрансплантатов было формой трансплантации, и, как намекал Росс, многие ожидали иммунологического отторжения ткани. Наконец, большинство хирургов считали операцию сложной и отнимающей много времени, в то время как защита миокарда была ограниченной по времени и длительная операция повышала риск постперфузионного синдрома. Установить клапан с пришивной манжетой, требовавшей лишь нескольких швов, было значительно проще, но суперзвезды, включая Кирклина, Нормана Шамвея из Стэнфорда и Брайана Барратта-Бойса из Новой Зеландии, проводили эту операцию с превосходными результатами. Биологическая ткань не требовала приема антикоагулянтов, и медленная дегенерация клапана делала ее идеальным решением для молодых пациентов.

Когда Росс вышел на пенсию, я взял на работу его преданного специалиста по гомотрансплантатам Джилла Дэвиса из Национальной кардиологической больницы и создал банк человеческих трансплантатов в Оксфорде, где все и началось. Национальная служба здравоохранения – как это она всегда и делала – вынудила Альфа Ганнинга выйти на пенсию в возрасте 67 лет, поэтому он вернулся в Южную Африку и еще много лет не покладая рук работал там торакальным хирургом. Он умел в Оксфорде в 2011 году в возрасте 93 лет.

Для упрощения пересадки гомотрансплантата Уэлдон из больницы Джонса Хопкинса начал вручную помещать биологические клапаны на каркас. Каркасные клапаны реже протекали и их было гораздо легче имплантировать пациентам, чем вшивать гомотрансплантат. Но при этом каркас оказывал чрезмерную нагрузку на ткани, что приводило к преждевременному выходу клапана из строя. Как правило, клапан отрывался от каркаса через четыре-пять лет после установки, в то время как обычные гомотрансплантаты исправно функционировал как минимум 15 лет. Эта дилемма стала толчком к поиску более износостойких биологических тканей.

В Цюрихе Оке Сеннинг удалил полосы соединительнотканной оболочки (широкой фасции бедра) и использовал этот прочный материал для создания трехстворчатого клапана. Почти четверть протезов вышла из строя в течение года. Мариан Ионеску из Лидса работал закреплял на каркасе полосы перикарда, что оказалось более многообещающим и в итоге привело к созданию коммерческого продукта от компании Shiley.

В больнице Рэдклиффа Ганнинг переключил свое внимание на свиные клапаны, которые можно было легко получить на скотобойнях и сохранять с помощью сухой заморозки. Если человеческие клапаны – это гомотрансплантаты, то свиные клапаны – гетеротрансплантаты, и их использование вызывало тревогу и множество вопросов в некоторых кругах.

Как человек-реципиент отреагирует на свиной имплант? Как лучше всего стерилизовать и хранить ткани? Как молекулы коллагена и эластина в чужеродных створках клапана будут реагировать на человеческую гемодинамику в течение долгих лет? Ответ был: «Сделаем и увидим!»

Итак, 23 сентября 1964 года Ганнинг впервые имплантировал подвергнутый сухой заморозке и помещенный на каркас свиной клапан пациенту с аортальным стенозом. Поскольку ткань клапана была биологической, пришли к выводу, что в варфарине нет необходимости, и впоследствии это подтвердилось. Технологии тканевой инженерии позволили создавать каркасы с превосходной гемодинамикой и створки клапанов с долгим сроком службы из матриалов, не вызывающих иммунный ответ организма. Это породило сильную конкуренцию в данной сфере производства. Изначально для стерилизации и сохранения свиных клапанов использовали формалин, однако выяснилось, что он разрушает коллаген и ведет к затвердеванию и кальцинации створок.

Несколько лет спустя французский хирург Ален Карпентье написал: «Не оставляет сомнений, что будущее тканевых клапанов зависит от методов предотвращения воспалительной реакции и ее проникновения в ткани». Он прибегнул к консерванту глутаральдегиду, который устанавливал в молекулах коллагена поперечные связи и делал створки клапана иммунологически инертными. Этот шаг значительно увеличил срок службы свиных биопротезов, позволив им конкурировать с механическими альтернативами, особенно в случае пожилых пациентов.

В 1966 году, когда я поступил в медицинскую школу, хирурги из Лидса, Мариан Ионеску и Джеффри Вулер, разработали новый тип каркаса для свиных клапанов. Титановая структура имела три стойки и была целиком покрыта велюр-дакроном. Свиной аортальный клапан вшивался внутрь каркаса, а изгиб створок поддерживался с помощью ваты, смоченной в формальдегиде. Кольцо выполняло функцию пришивной манжеты для простоты имплантации. Этот свиной клапан на титановом каркасе вскоре появился в продаже в Великобритании и США и стал предшественником более прочного перикардиального протеза Ионеску-Шили.

Почему Ионеску для создания створок клапана обратился именно к перикарду? Он хотел оптимизировать конфигурацию протеза, чтобы уйти от анатомии животных клапанов, имеющей свои ограничения. Ионеску поместил коровий перикард, обработанный глутаральдегидом, на гибкий делриновый[73] каркас и продемонстрировал более симметричное и широкое отверстие, чем в свином аортальном клапане. Несмотря на первоначальный энтузиазм, в течение пяти лет после имплантации клапаны стали выходить из строя. Осмотр их после извлечения показал, что перикард оторвался от каркаса. Протез зачастую повреждался совершенно внезапно, приводя к тяжелой или даже летальной аортальной регургитации. Было решено изготавливать более тонкие и гибкие каркасы, пришивая ткани перикарда к их внешней поверхности.

Карпентье разработал собственный металлический каркас: круглый жесткий стент из нержавеющей стали с тефлоновым покрытием, к которому прикреплялись тефлоновые кольца для облегчения имплантации. Последовали имплантации, и каркасный биоклапан Карпентье—Эдвардса показал свою эффективность. С точки зрения гемодинамики центральный поток был предпочтительнее турбулентного обструктивного потока, характерного для протеза Старра—Эдвардса, но последующий анализ выявил значительное падение давления в тканях и каркасе. Это было связано с неполным раскрытием створок, обусловленным стентом, а также геометрией и жесткостью свиного клапана. В этот момент Карпентье задумался о потенциальных преимуществах замены клапана под прямым зрительных контролем.

Говорят, что Карпентье задумался о целесообразности восстановления, а не замены митрального клапана, когда проходил через старый арочный вход в больницу Бруссе в Париже. Каждый день, глядя на железные ворота, подвешенные на каменных столбах, он мысленно сравнивал их со створками митрального клапана, прикрепленными к фиброзному кольцу. Если бы в ворота врезался грузовик, то рабочие просто бы их восстановили. Не было ли это оптимальным решением и для протекающего митрального клапана с расширенным фиброзным кольцом и опустившимися створками? Возможно. Лишь время и опыт могли показать, прав ли он.

В отличие от простого удаления больного клапана и замены его каркасным протезом, восстановление требовало тщательной оценки ситуации и особых знаний. Расширить отверстие ревматического клапана путем рассечения мест сращения створок было довольно просто, но как понять, что створки стали слишком жесткими и кальцинированными? Если фиброзное кольцо разрослось из-за дегенеративного заболевания, насколько его нужно было уменьшить? Как много ткани следовало удалить у провисших и нефункциональных створок? Так или иначе, Карпентье, решительно настроенный ремонтировать сердечные клапаны, смог со временем найти ответы на эти вопросы.

Рисунок 8.7: А. Ален Карпентье. Б. Техника восстановления митрального клапана.

Он сужал и поддерживал расширенное фиброзное кольцо, имплантируя вокруг него кольцо в форме почки, которое сводило края створок. Эта операция получила название «субкомиссуральная аннулопластика». Затем удалял сегменты опустившейся или избыточной ткани, обычно из меньшей задней створки, и пытался отрегулировать длину растянутых сухожильных хорд. Карпентье называл этот процесс французской коррекцией, и совсем скоро преимущества сохранения клапана стали очевидны. В частности, при сохранении связи между клапаном, створками и желудочком сердце лучше справлялось со своей насосной функцией.

Коммерческая конкуренция неизбежно порождает инновации и стремление разработать лучший продукт. В 1968 году компания Edwards Laboratories, работающая со Старром и Карпентье, опубликовала свои «девять заповедей» создания сердечного клапана.

Первой и самой важной была профилактика эмболии, то есть избегание тромбов и инсульта. Далее следовали долговечность, простота имплантации, сохранение окружающих тканей, снижение турбулентности крови, устранение повреждений клеток крови, уменьшение шума, использование биосовместимых материалов, а также простота хранения и стерилизации. Вполне логичные вещи, и большинству представителей отрасли не нужно было об этом рассказывать.

К концу 1960-х годов турбулентная и обструктивная природа шаровых клапанов привела к появлению новых конструкций механических клапанов. Южноафриканец Кристиан Барнард, прежде чем стать кардиохирургом в больнице Грут-Шур и директором хирургических исследований Кейптаунского университета, проходил обучение с Лиллехаем и Варко в Миннесотском университете. Вангестин считал Барнарда амбициозным и целеустремленным молодым человеком и хотел помочь ему в организации первой кардиохирургической программы в Африке. Во время двухминутного звонка в Вашингтон он попросил американское правительство выделить Барнарду 2000 долларов, чтобы увезти АИК, и 2000 долларов в год до тех пор, пока в Кейптауне не откроется отделение. Вангестин был настолько влиятельным, что Вашингтон незамедлительно согласился. Однако Африка не могла позволить себе американские сердечные клапаны, поэтому Барнард при поддержке инженера Карла Гусена разработал собственный.

Это были сначала чечевицеобразные митральные, а затем и биконические аортальные клапаны из нержавеющей стали и силиконовой резины, которые имплантировали пациентам больницы Грут-Шур, до того как их применили в клинике Мейо. Барнард также провел первую в мире замену трехстворчатого клапана пациенту с врожденным пороком сердца под названием аномалия Эбштейна[74].

Затем последовал ряд новых механических клапанов из США, от большинства из которых отказались за относительно короткое время. Нина Браунвальд разработала шаровой клапан с открытым с одного конца титановым корпусом, покрытым тканью производства Cutter Laboratories. Более 5000 клапанов Браунвальд—Каттера успешно имплантировали пациентам, но к тому времени Нина уже родила трех дочерей. Совмещать личную жизнь и карьеру было непросто, особенно когда твой супруг один из известнейших кардиологов мира. Каждое утро она просыпалась ни свет ни заря, чтобы управиться с домашними делами и собрать детей в школу.

Нина продолжала оперировать, даже будучи беременной, и останавливалась, лишь когда большой живот не давал ей подойти к столу достаточно близко. Тем не менее она всегда успевала вернуться домой к ужину, если, конечно, не возникало чрезвычайных ситуаций. Уложив детей спать, Браунвальд возвращалась к пациентам.

Блестящая хирургическая карьера Нины трагически оборвалась 5 августа 1992 года, когда она скончалась от рака груди. Ей было всего 64 года. В ее честь Юджин основал фонд поддержки женщин, желающих войти в мир кардиохирургии, где доминируют мужчины.

Лиллехай и его команда разработали три разных поворотно-дисковых протеза сердечного клапана. Самым успешным оказался клапан Лиллехая—Кастера, в котором использовался один свободно плавающий диск из пиролитического углерода, который открывался на 80° внутри титанового кольца. Этот клапан, поступивший в продажу в 1967 году, позволял получить лучший центральный поток с относительно быстрым закрытием диска. Клапан Лиллехая-Кастера стал первым протезом с вращающейся тефлоновой пришивной манжетой, благодаря которой клапан не повреждал коронарный кровоток. Лиллехай хвастался долговечностью и низким риском тромбоза клапана – в период с 1971 по 1990 год эти протезы получили 65 тысяч пациентов. Изношенный диск вылетел из корпуса всего у трех человек, к счастью, двух из них удалось спасти.

В основу дизайна двустворчатого протеза Калке—Лиллехая легли односторонние шлюзовые ворота индийских плотин[75]. Работа над клапаном началась в 1965 году, и первые прототипы, пусть даже «сырые», обладали лучшими гидродинамическими характеристиками, чем остальные модели. Два полудиска внутри титанового корпуса расходились в стороны, создавая четырехугольное отверстие с центральным ламинарным течением[76]. Этот дизайн стал предшественником невероятно успешного протеза Святого Иуды.

Многие другие дизайны клапанов появились случайно. Джон Шили, главный инженер Edwards Laboratories, неофициально встретился с Викингом Бьорком на ежегодном собрании Американской ассоциации торакальной хирургии 1964 года.

Рисунок 8.8: А. Викинг Бьорк и Дон Шили. Б. Треснутый клапан Бьорка—Шили.

Шили покинул Edwards Laboratories, чтобы основать собственную компанию в гараже своего дома в Калифорнии, и работал над созданием механического протеза митрального клапана с хирургами из Лос-Анджелеса. В то время клапаны собирались грубо, и тканевые пришивные манжеты жена Шили изготавливала прямо в супружеской спальне. Бьорка убедили применить эти протезы в Каролинском институте, но, после того как их опробовали в митральной и аортальной позициях, стало ясно, что градиент давления на отверстии клапана был необоснованно высок. В Стокгольме Бьорк поделился с Шили данными о пациентах, перенесших имплантацию: их симптомы разрешались слишком медленно. Многим провели катетерное исследование сердца в состоянии покоя и при физических нагрузках, сомнений не осталось: дизайн был неудовлетворительным. Увидев в этом возможность, Бьорк убедил инженера поработать с ним над новым поворотно-дисковым клапаном, напоминавшим модель врача Дзюро Вада в Японии, которую Кули уже имплантировал в Хьюстоне. Мир кардиохирургии тесен.

Шили переключил внимание на идею Бьорка о тонком одиночном поворотно-дисковом клапане на двух стойках. У открытого клапана имелись большое и малое отверстия, при этом сопротивление потоку и градиент давления были напрямую связаны с формой самого диска. Шили изменил его, придав выпукло-вогнутую форму. При открытии клапана диск, изготовленный из делрина, частично выступал за пределы корпуса. Важная деталь, которая значительно увеличила поток через отверстие клапана.

За несколько недель Шили разработал протез в пяти размерах и отправил по два образца каждого в Стокгольм. Изначально ими попробовали заменить аортальные клапана, а затем использовали в перевернутом виде в митральной позиции. В течение года Бьорк добился впечатляющих результатов, проведя 100 операций по замене аортального клапана и 50 операций по замене митрального. Тем не менее работа над дизайном продолжалась в условиях все большей конкуренции на рынке. Когда обнаружилось, что делрин задерживает воду и набухает, диски стали изготавливать из пиролитического углерода. Позже на место конического диска пришла более сферическая форма с рентгеноконтрастной меткой, благодаря которой можно было отслеживать функцию клапана.

Главной темой на кардиохирургических симпозиумах вскоре стали преимущества механических клапанов над биологическими. По сути, выбирать приходилось между долговечным клапаном, требующим терапии антикоагулянтами, и клапаном, который можно было имплантировать и забыть, но которому требовалась замена каждые десять лет. Пациентов информировали о плюсах и минусах обоих, но выбор они делали самостоятельно. На одной из конференций Дентон Кули вспоминал разговор с двенадцатилетним мальчиком, чей биологический клапан кальцинировался и стремительно дегенерировал: «Около шести месяцев назад в Луизиане этому пациенту установили свиной клапан в аортальное фиброзное кольцо. Бедная ошеломленная женщина, знающая, что ее сын получил свиной трансплантат, спросила, клапаном какого типа мы собирались его заменить. Я ответил, что мы используем клапан Бьорка. Она спросила: “А что это за животное – Бьорк?”»

Характеристики потока поворотно-дискового клапана были настолько лучше, чем у шарового клапана, что некоторые хирурги, включая Бьорка, решили отказаться от антикоагуляции варфарином. Мы попробовали это в Бромптоне в 1974 году, но исход был катастрофическим из-за тромбоза клапана и инсульта.

В марте 1976 года к предпринимателю Мануэлю Виллафану, бывшему сотруднику компании Medtronic и разработчику кардиостимулятора с литиевым аккумулятором, подошел хирург из Миннеаполиса, Деметр Николофф, и показал свой дизайн двустворчатого клапана сердца. Виллафана увидел преимущества такого подхода и предложил, чтобы его компания Cardiac Pacemakers Incorporated усовершенствовала и произвела клапан. Совет директоров отклонил эту идею, поэтому основатель компании решил пойти своим путем с отдельной компанией под названием St Jude Medical Incorporated. У этого названия есть своя история.

Святой Иуда – покровитель отчаявшихся, и Виллафана назвал своего сына Иудой, поскольку у того в младенчестве были серьезные проблемы со здоровьем.

Лиллехай и Вада уже испробовали двустворчатый дизайн, правда еще до появления пиролитического углерода в качестве тромборезистентной поверхности. Пиролитический углерод – очень прочный, но дорогостоящий материал, поэтому Виллафана решил сконструировать две полукруглых створки из вольфрама, а затем покрыть их углеродом, который делал их рентгеноконтрастными. Внутри корпуса створки раскрывались на 85°, обеспечивая практически ламинарное течение крови. Клапан, с дакроновой пришивной манжетой и впечатляющим дизайном, тщательно протестировали и впервые имплантировали пациенту в 1977 году. Благодаря превосходной гемодинамике пациентам назначали более низкую дозу варфарина, что снижало риск кровотечения, но при этом не повышало риск тромбоэмболии.

Затем на процветающем рынке сердечных клапанов произошла катастрофа. В марте 1978 года появилась новость о переломе стойки клапана Бьорка—Шили, который привел к вылету диска и скоропостижной смерти пациента от сердечной недостаточности. В ответ на это угол диска быстро изменили с 60° до 70° в надежде уменьшить силы, действующие на приваренную стойку. Следом, однако, стойки клапана сломались у двух пациентов самого Бьорка. Понимая серьезность ситуации, он перестал использовать клапан до тех пор, пока не произвели модифицированный вариант стойки без приваренного элемента. Теперь перейдем к печальной части истории. Несмотря на заявления Бьорка и инженеров Шили, неисправный клапан оставался на европейском рынке до 1986 года. Разумеется, другие хирурги тоже потеряли пациентов, не подозревая о проблемах с конструкцией протеза.

К июню 1987 года было зарегистрировано 213 фатальных переломов стойки из 83 тысяч имплантированных клапанов. Возможно, у многих – особенно пожилых – людей, скончавшихся внезапно, истинная причина смерти не была задокументирована в результате вскрытия. Хотя доля вышедших из строя клапанов была небольшой, опасная модель оставалась в продаже еще четыре года после первых летальных исходов. Это было исключительно коммерческое решение.

Когда происхождение проблемы тщательно изучили, выяснилось, что 76 % переломов стоек произошло у протезов митрального клапана самого большого размера, произведенных с февраля 1981 по июнь 1982 года. Лабораторные исследования этой партии показали, что во время закрытия клапана на стойку у входного отверстия воздействовала чрезмерная сила. По какой-то причине модели высокого риска никогда не продавались в США. Расследование, проведенное Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, выявило много нарушений в ведении бизнеса, хотя самого Бьорка признали невиновным.

Худший и морально неприемлемый аспект состоял в том, что, когда регулирующие органы запретили продажи в Америке, Shiley Company продолжила сбывать свою продукцию в других странах. Узнав об этом, реципиенты клапанов и члены их семей сильно встревожились. Я сам столкнулся с последствиями в Оксфорде, когда Альф Ганнинг имплантировал много потенциально опасных протезов. Многие пациенты попросили удалить протез, просто чтобы чувствовать себя спокойнее. В конце концов огромные судебные издержки и компенсации привели к краху компании. Скандал усугубил преждевременный выход из строя клапана Ионеску—Шили, представлявшего собой перикард на каркасе, что привело к тысячам повторных операций в течение пяти лет. Техасский институт сердца, имплантировавший более двух тысяч этих клапанов, столкнулся с пугающей перспективной массовых замен. В результаты регулирующие требования ужесточили, а фокус хирургов сместился на техническую сторону замены клапанов.

Дело Shiley Company стало переломным моментом в развитии кардиохирургии. На ее заре риск был оправдан, поскольку в противном случае прогресса в специальности никогда бы не произошло. Однако в 1970-х годах было неприемлемо продвигать медицинское оборудование, которое могло сократить продолжительность жизни пациентов. На тормоза нажали.

Лиллехая убедили покинуть Миннеаполис, чтобы стать профессором и заведующим хирургическим отделением в Нью-Йоркской больнице и Корнеллском медицинском центре. Однако переезд не предоставил ему долгожданных возможностей и положил начало бурной, несколько безрассудной личной жизни. Он вспоминал о тех головокружительных днях, когда мы пили виски в замке Калейн. Будучи медицинским директором компании St Jude, производившей сердечные клапаны, он питал страсть к спортивным автомобилям «Ягуар», золоту и вечеринкам в джаз-клубах Миннеаполиса. Он не сдерживался при обсуждении скандалов, связанных с клапанами, и своего падения с пьедестала: «Не все кардиохирурги святые. Некоторые из нас грешники». Лиллехай показался мне чрезвычайно харизматичным, и я предположил, что рак в молодом возрасте побудил его жить на полную катушку. Однако статус отца кардиохирургии и обладание престижной Ласкеровской премией не спасли его от внимания налогового инспектора.

Итак, 16 февраля 1973 года судья Федерального суда Святого Павла, Филип Невилл, признал Уолта виновным в пяти случаях уклонения от уплаты налогов, после того как правительство предоставило более 150 свидетелей и 6000 вещественных доказательств. Он не уплатил налоги, связанные с четырьмя внебрачными связями, включая стодолларовый чек за «набор текста» секс-работнице из Лас-Вегаса, которую вызвали в суд для дачи показаний. Многие из тех, кто выступал в качестве свидетелей, были пациентами Лиллехая или их родственниками.

Некоторые отказались свидетельствовать против него. «Я просто не могла это сделать, – сказала одна женщина. – Если бы не доктор Лиллехай, моего мужа бы здесь не было».

Адвокат Лиллехая, Джером Саймон, признал, что он неверно рассчитал вычет из его доходов, но настоял, что суммы были пустяковыми. По его словам, все потому, что перегруженный ученый пытался самостоятельно вести свой бухгалтерский учет.

Уолта приговорили к общественным работам и штрафу, и он усмехнулся, рассказывая мне об этом. То, что погубило бы любого другого, лишь вызвало зависть и отвращение у некоторых коллег Лиллехая, а вскоре и вовсе было забыто. Ко времени судебного разбирательства зрение Лиллехая значительно ухудшилось, поэтому его дни в хирургии были сочтены. Интенсивная лучевая терапия головы и шеи для лечения лимфосаркомы привела к катарактам, и великий инноватор уже не мог оперировать как прежде. Это была основная причина, по которой Лиллехай оставил кардиохирургию в 1974 году и занял должность в клапанной промышленности.

Когда я в час ночи, пошатываясь, брел по мощеной дорожке от замка к такси, во мне росло ощущение, что проведенные с ним часы были настоящей привилегией. Мэнни Виллафана, организовавший вечер, все еще сидел в баре Тернберри вместе с остальными хирургами. Он спросил меня, как все прошло. «Очень по-особенному», – вот и все, что я смог сказать на тот момент. Виллафана тоже в своем роде джентльмен и пионер. У него еще был порох в пороховницах, и позднее он разработал свой механический клапан и основал компанию ATS Medical, которая выступает за «повышение стандартов».

В течение последних сорока лет биологические и механические клапаны непрерывно улучшают, а споры об их относительных преимуществах все никак не стихнут. Современные механические протезы имеют неограниченный срок службы и низкий риск поломок. Тем не менее они все еще требуют приема антикоагулянтов, в отличие от биологических. Правда, к концу срока службы их створки становятся жесткими и обструктивными. Дегенерация с кальцификацией происходят особенно рано у растущих детей и молодых взрослых. Молодым пациентам с заболеванием аортального клапана использование собственного пульмонального клапана, впервые испробованное Россом, дает долговременные положительные результаты, включая неограниченный срок службы, центральный беспрепятственный поток и отсутствие необходимости в антикоагуляции.

Однако лишь немногие хирурги готовы провести пугающую операцию по замене сразу двух клапанов. К 1995 году во всем мире операцию Росса попробовали менее 100 кардиохирургов, и многие из них уже вышли на пенсию.

Какие из тех клапанов, что были доступны хирургам с самого начала, прослужили дольше всех? Ответ может удивить некоторых представителей нашей профессии, но я лично работал с этим клапаном в Оксфорде. Вот иронический отрывок из моей статьи «Самый долговечный протез сердечного клапана», опубликованной в издании Journal of Thoracic and Cardiovascular Surgery в 2007 году:

«Представляем случай 32-летнего мужчины, направленного в Хаммерсмитскую больницу в 1965 году с сильной регургитацией двустворчатого аортального клапана и сердечной недостаточностью. Перед операцией пионер искусственного кровообращения Денис Мелроуз выразил обеспокоенность тем, что аппарат, стоящий в Хаммерсмите, ранее не применяли на столь крупном пациенте (98,5 кг). Пациент четко помнит, как во время операции его хирург Хью Бенталл сказал: “Сделайте еще раз!” – за чем последовали три разряда дефибриллятора. Аппарат искусственного кровообращения и протез клапана в итоге оказались более успешными, чем анестетик, и пациент выжил».

В соответствии с естественной историей двустворчатых аортальных клапанов, пациента госпитализировали повторно в 2006 году с болью в центральной части грудной клетки и огромной аневризмой восходящей аорты. Чреспищеводная эхокардиография показала нормально функционирующий шаровой протез клапана с пиковым градиентом давления 24 мм рт. ст. и хорошо сохранившейся функцией левого желудочка. Выяснилось, что стенка аневризмы приросла к задней поверхности грудины. Тонкостенный раздутый участок аорты невероятных размеров, прилипший к грудине сулит большие неприятности. Мне предстояло каким-то образом заменить всю восходящую аорту и дугу аорты, от которой отходят артерии к голове и рукам. Однако при повторном проникновении в грудную клетку стернальная пила разорвала бы аневризму, что привело бы к кровавому фонтану. Разумеется, был способ этого избежать.

Я установил канюли в бедренную артерию и вену правой ноги, подключил пациента к АИК и охладил его кровь до 18°C. Это позволило мне полностью остановить кровообращение к моменту вскрытия грудины. Как и ожидалось, пила разорвала чрезвычайно расширенную аорту, но из-за отсутствия кровотока катастрофы не произошло, а мозг был защищен охлаждением. Затем я приступил к восстановлению корня аорты вокруг старого протеза и коронарных артерий. Немного выцветший силиконовый шарик прекрасно сохранил свою сферическую форму и прочно сидел внутри клетки из нержавеющей стали.

Демонизированный шаровой клапан Старра—Эдвардса верой и правдой служил пациенту в течение 42 лет, не вызвав ни единого осложнения. Этот случай примечателен, потому что пациент обратился за помощью по поводу сердечной недостаточности в 1965 году, и, поскольку все это время он наблюдался в нашей поликлинике, мы знали, что мужчина продолжал жить с тем же клапаном и через 50 лет после операции. Альберту Старру было уже 80 лет, когда я провел повторную операцию. Мы написали ему, после чего компания Edwards Laboratories признала этот искусственный клапан самым долговечным в мире.

После блестящей карьеры в Каролинской больнице, продлившейся с 1966 по 1983 год, Бьорк покинул Швецию и эмигрировал в США. Он был директором исследований в Кардиологическом институте пустыни в городе Ранчо-Мираж, Калифорния, до второго выхода на пенсию и умер в феврале 1990 года в возрасте 90 лет. Уолт Лиллехай оставался медицинским директором St Jude, пока в 80 лет не скончался от рака в 1999 году.

Неустанно работая над клапанной хирургией в Париже, Ален Карпентье переключил свое внимание на создание полностью искусственного сердца. Это спасительное устройство, произведенное компанией Carmat, имплантируется пациентам с 2013 года. Более того, свиной клапан Карпентье—Эдвардса остается эталонным биологическим клапаном, с которым сравнивают все остальные.

Ремонт трубопровода

Если я и видел дальше других, то только потому, что стоял на плечах великанов.

Исаак Ньютон

В выходные перед Рождеством 1945 года резидента Блэлока Дентона Кули попросили осмотреть пациента в послеоперационной палате отделения торакальной хирургии больницы Джонса Хопкинса. Этого господина прооперировал главный хирург Грант Уорд, который удалил практически всю грудину из-за злокачественной опухоли кости. Чтобы стабилизировать грудную стенку, дефект закрыли пластиной из виталлия, но теперь Кули обнаружил, что мужчина пребывал в состоянии шока.

Он, как и положено резиденту, сообщил об этом Уорду, тот вернулся в больницу, и они вместе отправились в операционную, чтобы установить причину. Будучи первым ассистентом Кули, Уорд сделал повторный разрез, но, сдвинув металлический имплант, спровоцировал сильное кровотечение. Короче говоря, металлическая пластина разрушила стенку аорты, но кровотечение было остановлено прилегающими тканями, или воспалительными спайками. Хирурги столкнулись с ложной аневризмой[77], проблемой, устоявшегося решения которой до появления АИК не существовало.

Уорд остановил кровь, заткнув отверстие пальцем, но из-за того, что сам он был ослаблен после операции по удалению опухоли спинного мозга, Кули пришлось взять все в свои руки, оставив Уорда как храброго голландского мальчика, заткнувшего пальцем дамбу[78]. В первую очередь Кули мобилизовал, т. е. освободил от связей с окружающими тканями полосу мышцы с грудной стенки и пришил ее поверх отверстия. Он опасался, что, как только нормальное артериальное давление восстановится после переливания крови, заплата оторвется.

Старший хирург испуганно спросил у своего резидента, что они собираются делать дальше. «Полагаю, мне следует поместить зажим на аорту сбоку, а затем зашить ее через край», – смело ответил Кули. Достойный ответ ассистента, которого сам Блэлок выбрал, чтобы контролировать переливание крови во время первого шунтирования.

Это был поворотный момент: никто ранее не оперировал протекающую аневризму в грудной полости, тем более хирург-стажер. С того момента, как шведу Кларенсу Крафорду удалось устранить коарктацию аорты у двенадцатилетнего мальчика, прошло меньше года, и, разумеется, сосуд у ребенка был гораздо меньше. А следовательно, положение, в котором оказался Кули на заре своей карьеры, было гораздо более пугающим. Но, к счастью, его дерзкий план сработал, и Уорд пел Кули дифирамбы.

Это было не последнее достижение. Весной 1949 года, когда Кули вернулся в Балтимор с военной службы, Блэлок уехал в отпуск и оставил своего старшего резидента во главе хирургического отделения больницы. Вскоре после этого один из пациентов Блэлока, которому была проведена операция по устранению коарктации, был повторно госпитализирован с левосторонней болью в груди. Рентгенография грудной клетки – единственное доступное в то время исследование – показала то, что Кули расценил как большую ложную аневризму на месте предыдущей операции. К тому моменту Кули уже провел множество самостоятельных резекций коарктаций и считал, что боль является предвестником неминуемого разрыва аневризмы, поэтому он решил оперировать. И правильно. Наполненный кровью мешок был тонким, как бумага, но Кули удалось закрыть дефект в аорте.

Вернувшись, Блэлок обнаружил, что вся больница гудит о невероятном случае с аневризмой. «Если вы столкнетесь с серьезной хирургической проблемой, у которой нет решения с доказанной эффективностью, отправляйтесь на Гавайи, и ваш резидент все сделает за вас», – шутил он впоследствии.

Нормальная аорта – это пугающий пульсирующий кровеносный сосуд, по размеру и толщине сопоставимый с покрышкой старомодного велосипеда. Ежеминутно через нее ежеминутно проходят 5 литров крови, без которой внутренние органы не смогли бы функционировать. Поскольку минимальное среднее давление внутри аорты составляет 100 мм рт. ст., любое повреждение ее стенки ведет к стремительному истечению кровью. Неудивительно, что первые робкие операции на крупных кровеносных сосудах начинались с жизнеугрожающих травм и ограничивались ими до тех пор, пока хирурги не набрались достаточно опыта, чтобы твердой рукой взяться за аневризмы аорты. Кули оба раза оперировал ложные аневризмы.

Истинная аневризма возникает, когда стенка артерии ослабевает и выпячивается. По физическому закону Лапласа, если увеличивается диаметр просвета, давление на его стенку повышается. Поэтому разрыв аневризмы происходит спонтанно, в то время как более узкие сегменты остаются невредимыми. Объективно говоря, операция на аневризме была проведена еще за год до Кули, но, поскольку это случилось в военное время, о ней мало говорили.

Элтон Окснер был выдающимся торакальным хирургом из Тулейнского университета в Новом Орлеане. Вместе со своим стажером Майклом Дебейки он проследил связь между курением табака и раком легких. В 1944 году Охснер исследовал левую половину грудной клетки пациента, у которого, судя по рентгеновскому снимку, имелась злокачественная опухоль, но диагноз оказался неверным. В задней части грудной клетки Охснер обнаружил аневризму нисходящей аорты, вероятно, вызванную травмой во время автомобильной аварии. Это тоже была ложная аневризма, и Охснер просто установил зажим на входе в раздутый участок, зашил аорту ниже зажима и удалил мешок – Кули, сам того не зная, повторил ту же операцию.

Во время Второй мировой войны было огромное количество случаев проникающих повреждений сосудов, но, несмотря на переливание крови, антибиотики и более эффективные способы эвакуации раненых, ситуация в хирургии мало чем отличалась от времен Первой мировой войны. В своем монументальном исследовании Майкл Дебейки описал 2471 пациента с проникающими ранениями артерий, из которых только 81 удалось вылечить путем сшивания. После полного лигирования сосуда для остановки кровотечения в половине случаев конечность пришлось ампутировать. Побыв главой Американской службы общей хирургии в Европе, Дебейки вернулся в Тулейнский университет, но вскоре был назначен заведующим хирургическим отделением в Бейлорском медицинском колледже в Хьюстоне. Должность, надо сказать, весьма престижная.

Предвидя широкий интерес к такой новой специальности, как сердечно-сосудистая хирургия, Дебейки решил нанять на работу молодого и харизматичного Дентона Кули по возвращении из его приключений в Бромптонской больнице. Хотя судьба несколько раз сталкивала их в раздираемой войной Европе, первая профессиональная встреча Кули и Дебейки состоялась во время обхода в старой окружной больнице Джефферсона Дэвиса в Хьюстоне. Их внимание было приковано к Джо Митчеллу, истощенному 48-летнему мужчине с большой сифилитической мешотчатой аневризмой, которую Дебейки планировал обернуть целлофаном. В то время обертывание было единственным известным методом лечения аневризм, и оно практиковалось с намерением предотвратить дальнейшее увеличение и разрыв.

Осматривая пациента, Дебейки сделал несколько провокационную паузу, чтобы спросить своего нового коллегу, как бы он подошел к этой проблеме. Когда Кули ответил, что он бы «иссек аневризму», повисло гробовое молчание, которое длилось до тех пор, пока Дебейки не попросил его уточнить. Кули объяснил, что он поместил бы зажим на шейку аневризмы, вырезал ее, а затем зашил бы стенку аорты. В таком случае у пациента, несомненно, были бы самые высокие шансы на выживание. Озадаченный Дебейки, естественно, спросил, проводились ли такие операции раньше, и, ко всеобщему изумлению, Кули сообщил начальнику, что уже делал их дважды.

Через два дня Кули прооперировал Митчелла, удалил аневризму дуги аорты и тем самым спас ему жизнь.

Утверждалось, что это первая в мире операция такого рода, проведенная задолго до появления АИК. Позднее в том же году Дебейки лично представил этот случай в Южном хирургическом обществе. Кули, не будучи членом общества, обиженно сидел в зале. Так обстояли дела: заведующий хирургическим отделением мог присвоить себе любую работу, проделанную в его учреждении. Дебейки незамедлительно признали специалистом по аневризмам и направляли к нему пациентов со всей Северной Америки. Бейлорская больница в одночасье превратилась в ведущий центр сосудистой хирургии.

Начало операциям на устрашающем сосуде было положено, но все равно чего-то не доставало. Большинство аневризм не были мешотчатыми. Раздутые участки занимали значительную часть аорты и нуждались в замене. Короткие сегменты, как при коарктации, требовали лишь мобилизации прилегающего участка стенки и проведения прямого анастомоза «конец в конец». Однако в случае более крупных аневризм это было невозможно. Попытки ускорить тромботическую окклюзию путем заполнения аневризмы проволокой оказались тщетными, а нарушение притока крови к нижней части тела зачастую приводило к инвалидизации или смерти. Зачастую, но не всегда. В случае одного 19-летнего студента с веретенообразной (в форме мяча для регби) аневризмой дистальнее коарктации хирурги просто перевязали аорту выше и ниже увеличенного сегмента, чтобы предотвратить разрыв и неминуемую смерть. Хотя это было высоко в груди, парень восстановился, поскольку в нижнюю часть тела поступало адекватное количество крови через коллатеральные сосуды, развившиеся в результате многолетнего сужения аорты. В этих обстоятельствах помогло высокое кровяное давление, ассоциируемое с коарктацией.

Рисунок 9.1: А. Молодой Дентон Кули. Б. Схема проведенной Кули резекции аневризмы.

Роберт Гросс из Бостона начал собирать в морге сегменты аорты у жертв травм, намереваясь использовать их для лечения аневризм. Гомотрансплантаты хранили в холодильнике при температуре 4°C в смеси из сыворотки человеческой крови и солевого раствора. Исследования клеточных культур показали, что клетки остаются в живых дольше месяца после извлечения, однако сей знаменательный факт не имел значения. Эти трансплантаты собрались применить в качестве сосудистой трубки и моста для врастания собственных клеток пациента. Более того, вскоре стало очевидно, что «мертвые» гомотрансплантаты были предпочтительнее, потому что они не вызывали иммунологического ответа у реципиента.

В 1948 году Гросс начал использовать их для замены коротких сегментов аорты у пациентов с коарктацией. В том же году его коллега Генри Суонн применил такой трансплантат для устранения травматической аневризмы аорты у 16-летнего мальчика. Как выяснилось, проще использовать трубки-трансплантаты, чем мобилизовать и растягивать аорту для соединения «конец-в-конец». Другие больницы тоже создали банки гомотрансплантатов, где ткани стерилизовали и хранили в формалине, спирте, глицерине, этиленоксиде или бета-пропиолактоне. Где-то ткани облучали или подвергали сухой заморозке жидким азотом. Обработанные трансплантаты хранили в пластиковых пакетах с сухим льдом.

Важное событие произошло 5 января 1953 года, когда Дебейки, которому ассистировл Кули, провел первую резекцию и замену гомотрансплантатом длинной веретенообразной аневризмы аорты в грудной клетке. Дебейки описал обстоятельства операции в письме своему другу Викингу Бьорку: «Мы работали над аневризмами брюшной аорты с гомотрансплантатами, и было несколько человек, других хирургов, которые пытались провести резекцию аневризмы нисходящей грудной аорты, но потерпели неудачу. Единственным, кто достиг успеха в прошлом, был доктор Окснер, и это произошло чуть ли не случайно: перед Оксенром была небольшая мешотчатая аневризма нисходящей аорты, которую он принял за опухоль, отщипнул ее у шейки, пережал сбоку и удалил. Поэтому, когда я увидел того пациента в 1953 году, я сказал ему, что еще никому не удавалось провести успешно эту операцию, но я думал, что здесь были применимы те же принципы, что и к брюшной аорте. Видишь ли, тогда мы еще не знали о риске ишемии спинного мозга. Мы выяснили это позднее. К счастью, у него не возникло повреждений, но перед операцией он испытывал невыносимую боль. Пациент был родом из Арканзаса, крайне необычный персонаж, старый шериф. Он умер через пятнадцать лет от рака легких. Он был первым, и его случай стал очень успешным».

Так случилось, что в августе 1962 года эксцентричный шериф оказался с раком легких в Методистской больнице Хьюстона. Во время операции по удалению левого легкого, состоявшейся 11 сентября, Дебейки обнаружил, что гомотрансплантат продолжал функционировать, но сильно кальцинировался. Это обнадеживало.

Как сказано в письме Дебейки к Бьорку, хирурги выяснили, что пережатие нисходящей аорты в груди в течение 30 минут и более было сопряжено с серьезным риском постоянной параплегии. Это стало самым страшным осложнением операций на аорте.

Кардиохирургия научилась справляться с аневризмой, но был риск, что пациент уже никогда не сможет стоять или ходить. Опять же, сердечно-сосудистые хирурги должны были быть оперативными, уверенными в себе и высококвалифицированными. Здесь, в отличие от других специальностей, медлительность и осторожность не работали, так же как сдержанность и склонность к самоанализу.

В течение двух лет после первой резекции аневризмы Кули и Дебейки в общей сложности провели 245 подобных операций – гораздо больше, чем хирурги любого из конкурирующих центров. В августе 1955 года они вместе отправились в тур по Европе: читали лекции, демонстрировали свои операции и популяризовали сосудистую хирургию, как это делали Блэлок и Тауссиг десятью годами ранее. Безопасность пережатия аорты на срок менее получаса стала общепризнанной, но к тому времени Кули и Дебейки в случаях более сложных аневризм уже практиковали гипотермию для защиты спинного мозга. Они также разработали длинные временные пластиковые шунты для направления крови сверху от операционного поля вниз, чтобы поддерживать оксигенацию органов брюшной полости. Хотя гомотрансплантаты аорты некоторое время считались удовлетворительными, такие осложнения, как дегенерация тканей, окклюзия тромбом и расширение самой биологической трубки, в итоге стали слишком частыми. Теперь основная задача заключалась в разработке более долговечной синтетической альтернативы. Но какими свойствами должны были обладать материалы?

Прежде всего, они должны были быть биосовместимыми с поверхностью, которая не провоцирует свертывание крови. Еще они должны были отличаться прочностью и износостойкостью, чтобы срок их службы соответствовал продолжительности жизни пациента, но при этом быть легкими в обращении и проницаемыми для хирургической иглы. Все не так просто, как вы могли подумать.

Артур Блейкмор был смелым и опытным сосудистым хирургом Колумбийской пресвитерианской больницы в Нью-Йорке. Интересовавшийся циррозом печени, он разработал инновационные методы устранения кровотечения при варикозном расширении вен пищевода. Аневризмы брюшной аорты его расстраивали. Пациент поступал в больницу с сильной болью и получали морфин, а затем аорта разрывалась, и человек просто истекал кровью. Блейкмор пытался помещать в аневризму проволочные спирали, надеясь, что в просвете образуются тромбы, которые его перекроют, а у пациента разовьется коллатеральное[79] кровообращение. Такое случалось редко. Простая перевязка шейки аневризмы, которую Эстли Купер применил в больнице Гая в 1817 году, лишала кровоснабжения органы брюшной полости и ноги и в итоге приводила к смерти. Пока Шарль Дюбо в 1951 году не провел резекцию аневризмы брюшной аорты и не использовал гомонтрансплантат для восстановления целостности сосуда, никто даже не задумывался о вмешательстве.

Блейкмор, тучным и флегматичный уроженец Виргинии, говорил нараспев и медленно двигался. Однажды он иронически заметил: «Я начинаю беспокоиться о кровотечении только тогда, когда слышу его». В отличие от него, Артур Вурхис был тихим, но решительным молодым квакером, пришедшим стажироваться к Блейкмору в 1946 году.

Сначала ему поручили лабораторный исследовательский проект по разработке искусственного митрального клапана из полосок полой вены собаки. Получившаяся структура была вшита в митральное фиброзное кольцо, а шелковые швы служили заменой сухожильным хордам. Удивительно, но опытному Вурхису удалось ввести эти структуры через кисетный шов на ушке левого предсердия, и, хотя по своей функциональности им было не сравниться с клапанами, они привели к важному открытию.

Рисунок 9.2: Артур Вурхис с одной из его собак.

Вурхис так описал свои наблюдения: «Во время одного из первых испытаний я допустил ошибку при наложении шва на желудочек, в результате которой шов пересекал центральную часть полости. Исправить ее было бы слишком сложно, но я запомнил ее, поэтому через несколько месяцев во время посмертного патологоанатомического исследования приложил все усилия, чтобы найти смещенный шов. К моему удивлению, он был полностью покрыт тем, что выглядело как эндокард (естественная клеточная оболочка сердца). Он напоминал обычную хорду, за исключением черной сердцевины шелкового шва. Это удивительное зрелище навело меня на мысль, может ли кусок ткани отреагировать аналогичным образом. Я предположил, что тканевая трубка, работающая как плетеная сетка, действительно могла бы служить артериальным протезом».

Блейкмора впечатлила идея Вурхеса об искусственном кровеносном сосуде. Чтобы проверить его гипотезу, они сделали трубку из шелкового носового платка и использовали ее для замены брюшной аорты собаки. Она работала как сосуд в течение часа, прежде чем кровотечение предсказуемо положило конец эксперименту. И жизни животного. Однако вскоре после этого Джеймс Блант, ортопед-резидент из Колумбийской больницы, заполучил рулон ткани «Винион-Н», который по неизвестной причине подарила больнице компания Union Carbide. Эта бракованная партия не впитывала краситель, но состояла из прочного плетения, предназначенного для армейских парашютов. Блант попытался использовать этот материал для замены сухожилия, но результат его не удовлетворил, и он предложил ткань Вурхису.

Используя швейную машинку своей жены, Вурхис изготовил трубки – ткань оказалось не так-то легко сшить.

Чтобы пришить такую трубку к артерии и избежать просачивания крови, требовалась поразительная ловкость, но Вурхису удалось имплантировать их шести собакам. Одна из собак прожила четыре недели с полностью функциональным трансплантатом.

Как-то поздним вечером в феврале 1953 года Вурхиса, который был старшим резидентом в больнице, вызвали в отделение неотложной помощи, чтобы осмотреть пациента с сильной болью. Диагноз был очевиден. У мужчины держалось низкое кровяное давление и пальпировалась пульсирующая масса в брюшной полости, что указывало на разрыв аневризмы аорты. По стечению обстоятельств, старшим хирургом на дежурстве был доктор Блейкмор, и в течение получаса пациент оказался на операционном столе. Когда брюшную полость разрезали от грудины до лобковой кости, хирург обнажил аорту и пережал ее над местом протечки. Хоть это незамедлительно остановило кровотечение, вскоре стало ясно, что аневризма распространилась ниже бифуркации аорты[80] в главные артерии обеих ног. В тот момент медсестра, связавшаяся по телефону с банком гомотрансплантатов, объявила: «У меня плохие новости. Похоже, во всем Нью-Йорке нет ни одного доступного гомотрансплантата». Разорванная аневризма была обнажена, кровотечение – взято под контроль, но заменить поврежденный участок оказалось нечем.

В операционной повисла тягостная тишина, пока Блейкмор протяжно не пробасил: «Что ж, тогда нам нужно сделать свой». После этого Вурхис отправился в лабораторию здания медицинской школы, чтобы изготовить раздвоенный трансплантат. Он никогда не делал этого раньше. Между тем на счету была каждая минута: из-за пережатой аорты нижняя часть тела лишилась кровоснабжения. Шелдон Левин, один из коллег Вурхиса, который в ту ночь был вторым ассистентом, описал сцену так: «Было два часа ночи, в лаборатории жутко и темно, и мы все никак не могли отыскать выключатель. Оконные стекла тряслись от ветра, и мы слышали, как мыши негодующе грохочут колесами в своих клетках. Мы кое-как включили свет, подошли к швейной машинке в углу и положили два листа “Виниона-Н”. Нарисовали перевернутую букву Y и сшили три трубки под тиканье часов. Отрезав лишнюю ткань, помчались в операционную. Передали трансплантат медсестре, она стерилизовала его, и мы снова обработали руки. Доктор Блейкмор все еще изолировал огромную аневризму по всей длине. Наконец аневризму удалили, и трансплантат в форме буквы Y пришили на место».

Сначала Блейкмор снял зажимы с артерий ног, чтобы позволить слабому коллатеральному кровообращению заполнить трубки. Всех встревожило протекание крови через сам материал трансплантата – снова пришлось установить зажимы. Еще через пять минут их сняли, и просачивание крови прекратилось. Естественный процесс коагуляции закрыл поры. Волнуясь, хирург медленно снял верхний зажим, чтобы восстановить стремительный артериальный поток в нижнюю часть тела. Общее время окклюзии аорты составило три часа, после чего кровоточить стало все, кроме трансплантата! В паху прощупывалась пульсация, и брюшную полость быстро зашили, оставив в ней дренажную трубку.

Это был первый случай замены человеческой аорты синтетическим трансплантатом, но счастливого конца не случилось. Мужчина страдал ишемической болезнью сердца, и во время длительного периода пережатия аорты у него произошел инфаркт миокарда. Он умер от сердечной недостаточности через несколько часов, но смерть пациента не умаляла технического триумфа. На конференции Американского хирургического общества в Огайо в следующем году Вурхис представил 16 случаев замены аневризм брюшной аорты с помощью трубок из «Виниона-Н», но затем компания Union Carbide прекратила производство этого материала. Требовалось быстро найти альтернативу.

Хирург из Глазго, Уильям Рид, интересовался сосудистой хирургией и слышал выступление Вурхиса на конференции в Кливленде. Возвращаясь домой через Лондон, он зашел в магазин мужской одежды и купил две дорогие рубашки. Рид отдал их операционной сестре Джейн Маккензи с просьбой отрезать нижние части и сшить два трубчатых трансплантата на швейной машинке хозяйки квартиры. «Домашние» трансплантаты кое-как стерилизовали ночью, и уже на следующий день первый из них был имплантирован пациенту с аневризмой брюшной аорты. Билл Ланг, муж Джейн, стажировался в хирургическом отделении Рида и использовал собственную кровь, чтобы обеспечить непроницаемость ткани. Это был первый сосудистый трансплантат, использованный в Великобритании, и пожилой реципиент прожил с ним несколько лет.

Майкл Дебейки случайно нашел новый материал под названием дакрон в хьюстонском универмаге.

Мать-швея научила его шить, чтобы он мог самостоятельно изготавливать трубчатые трансплантаты, которые вскоре стали применяться в операционной Методистской больницы. По счастливой случайности, один из пациентов с аневризмой помог превратить дакроновые трансплантаты в коммерческое предложение. В ходе беседы у постели пациента о возможности вязки сосудистых трансплантатов мужчина предложил Дебейки посетить фабрику по производству носков в Ридинге, Пенсильвания, частью которой он владел. Дебейки обнаружил, что на фабрике хотели ему помочь, но у них не было подходящей вязальной машины.

Воодушевленный потенциалом дакрона, Дебейки не собирался сдаваться и отправился в Текстильный институт Филадельфии, где инженер Томас Эдман разработал специальную вязальную машину для дакроновых трансплантатов стоимостью 25 тысяч долларов. Ее создание щедро проспонсировал благодарный пациент, и она стала прототипом современных машин для производства дакроновых трансплантатов. Дебейки не потрудился запатентовать изобретение, как и Эдман, который впоследствии устроился на постоянную работу в Бейлорскую сосудистую службу. К тому времени произошли значительные улучшения. Университетский инженер Оскар Крич, специализирующийся на патентах, отметил, что гофрированный дакрон можно легко адаптировать таким образом, чтобы избежать перекручивания, и он должен послужить решеткой для нарастания клеток и биологической оболочки. Крич предложил вымочить полупористый трубчатый трансплантат в крови пациента, чтобы подготовить поверхность к клеточным отложениям. Крич владел фабрикой по производству галстуков, что позволило ему лучше разобраться в вопросе.

Рисунок 9.3: Майкл Дебейки держит дакроновые сосудистые трансплантаты.

За техническими достижениями последовали более смелые хирургические техники. Брюшная аорта имеет множество важных ветвей, и с появлением сосудистых трансплантатов их можно было мобилизовать от стенки аневризмы и повторно имплантировать. В 1954 году были впервые реимплантированы сосуды почек, и в том же году пациенту удалили большую аневризму из груди и живота. Эта длительная операция была проведена в больнице Министерства по делам ветеранов в Окленде, Калифорния, с использованием аортального шунтирования для сохранения кровоснабжения тканей дистальнее зажимов.

Дебейки представил первое подробное описание отдельных реимплантаций артерий к почкам, кишечнику и печени в 1958 году. У 15 из 20 пациентов имелись сифилитические аневризмы, что было распространенной проблемой послевоенного времени как в Европе, так и на Дальнем Востоке. Джон Гиббон охарактеризовал эту сложную процедуру как «одно из самых невероятных технических достижений в сфере сосудистой хирургии».

Широкое распространение АИК в сочетании с гипотермией открыло врачам доступ к восходящей аорте над сердцем и дуге аорты, от которой отходят сосуды рук и головы. Сифилитические аневризмы, как и аневризмы, которые являлись следствием наследственного синдрома Марфана, чаще встречались в проксимальном отделе аорты. Как этого и стоило ожидать, в 1950-х годах Кули и Дебейки первыми заменили восходящую аорту целиком, а также провели ряд других первых в мире операций. Менее чем через десять лет группа хирургов из Хьюстона сообщила о 138 пациентах, которым устранили аневризмы дуги аорты с помощью применения временных сосудистых шунтов и АИК. Уровень смертности, несмотря на рискованность процедуры, составил всего 22 %. Рэнделл Грипп из Нью-Йорка описал полное иссечение дуги аорты с последующей установкой трансплантата и реимплантацией сосудов головы – операции, для которой он охладил тело пациента до 18°C с помощью АИК и приостановил кровообращение на 45 минут. Это сократило потребность мозга в кислороде до такой степени, что организм пациента нормально перенес длительную остановку кровообращения.

Альберт Старр стал первым хирургом, заменившим аортальный клапан и восходящую аорту за одну операцию. Используя собственный шаровой клапан, он оставил нетронутыми аортальные синусы над самим клапаном, чтобы сохранить источники жизненно важных коронарных артерий. Однако синусы, в которых расположены сворки клапана, также могут разрастаться до размеров аневризмы, особенно при синдроме Марфана. Тем не менее большинство хирургов считали вмешательство в собственное кровоснабжение сердца слишком рискованным. Так было вплоть до 1968 года, пока в Хаммерсмитской больнице не была проведена спонтанная, но инновационная процедура.

Мой старый начальник, профессор Бенталл, решил прооперировать молодого пациента с синдромом Марфана, намереваясь заменить протекающий аортальный клапан и удалить аневризму восходящей аорты, как это ранее сделал Кули.

В тот день ему ассистировал Энтони де Боно, талантливый мальтийский стажер из известной семьи академиков, впоследствии вернувшийс на родину в должности профессора кардиохирургии. Вскрыв грудную клетку, они с Бенталлом обнаружили значительное выпячивание корня аорты. Истоки коронарных артерий были смещены значительно выше растянутого фиброзного кольца клапана. В результате не оказалось достаточно узкого проксимального[81] аортального кольца, к которому можно было бы прикрепить сосудистый трансплантат. Увиденное пугало.

Пауза «что делать дальше?» продолжалась до тех пор, пока де Боно не внес дерзкое предложение: «Пришейте клапан Старра—Эдвардса к одному концу дакроновой трубки. Подключите аппарат искусственного кровообращения, охладите пациента и пережмите аорту как можно ближе к сосудам головы. Широко раскройте аневризму, удалите протекающий клапан и пришейте манжету клапана Старра-Эдвардса к родному аортальному фиброзному кольцу. Затем имплантируйте начала каждой из двух коронарных артерий в отверстия, прорезанные с боков трансплантата». Разумеется, последним шагом было соединение дистального конца трубчатого трансплантата с разрезанной аортой чуть ниже зажима.

Рисунок 9.4: А. Хью Бенталл. Б. Энтони де Боно.

Блестящая идея, но в первый раз она стала для Бенталла техническим кошмаром. В самом конце, когда сняли зажим и кровь наполнила дакроновый трансплантат, стало очевидным огромное значение этой техники.

Точнее говоря, оно стало очевидным, когда кровотечение остановилось. Медицинский термин для этой операции – замена корня аорты, хотя обычно ее называют операцией Бенталла. Стажируясь у Бенталла в 1984 году, я хотел написать о долгосрочных результатах этой операции для пациентов с синдромом Марфана, но нашел в общей сложности менее 15 случаев. Как и другие ученики пионеров кардиохирургии, я перенял эстафетную палочку и провел за свою карьеру более 300 процедур Бенталла, причем многие из них на пациентах с синдромом Марфана. Энтони де Боно после выхода на пенсию перебрался с Мальты в сельскую местность Оксфордшира. Он жил недалеко от меня, и мы дружили. Это должна была быть операция Бенталла—де Боно[82].

Кардиохирургия во многих отношениях похожа на космическую программу. «Один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

Синдром Марфана вызван мутацией в гене FBN1, из-за которой нарушается выработка белков, необходимых для прочности соединительной ткани тела. Больных можно узнать по высокому росту и худощавому телосложению с непропорционально длинными руками, ногами и пальцами. Они часто имеют искривленный позвоночник, высокий аркообразный свод неба, скученные зубы и сильнейшую близорукость. Но проблема, сокращающая продолжительность их жизни, – склонность к образованию аневризм корня аорты и самопроизвольному разрыву внутренней оболочки аорты. Это позволяет крови под давлением прорваться под изначально слабый средний слой. Мучительно болезненный процесс, называемый расслоением аорты, обычно приводит к летальному исходу в течение нескольких часов. Точнее говоря, он оказывается смертельным, если у пациента нет доступа к передовому кардиохирургическому центру для проведения экстренной операции. Такая проблема встречается не только у пациентов с синдромом Марфана. Люди с артериальной гипертензией или другими генетически обусловленными ослаблениями стенки аорты тоже находятся в группе риска. Известно, что король Георг II внезапно скончался от расслоения аорты в возрасте 76 лет, когда его слуга услышал звук «громче королевского газоиспускания».

Первое успешное хирургическое лечение расслоения аорты было проведено в Бейлорской методистской больнице. Операцию выполнил доктор Джордж Моррис, а его пациентом был хирург.

Рисунок 9.5: Джордж Моррис.

Несколько лет спустя Моррис напишет: «На момент операции наша бригада оставила процедуру повторного проникновения Крича и не пыталась лечить это ужасное заболевание хирургическим путем. Однако я уже несколько лет спокойно планировал прямое восстановление на случай, если на моем пути окажется подходящий пациент. Интересно, что тот пациент был старшим научным сотрудником доктора Джона Кирклина. Находясь в отпуске в Луизиане в августе 1962 года, он вдруг потерял сознание. Что еще интереснее, доктор Кирклин, которого я считаю величайшим джентльменом американской хирургии, выступил в Хьюстонском хирургическом обществе и совершал со мной обходы, чтобы навестить своего подчиненного».

Моррис заменил протекающий аортальный клапан протезом, а расслоившуюся восходящую аорту – трансплантатом, чтобы устранить первичный разрыв. Это был настоящий триумф. Через 29 лет хирург снова оказался в той же больнице с болезненной аневризмой брюшной аорты, а обследование выявило также огромную аневризму восходящей аорты в грудной клетке. 3 июня 1991 года корень аорты и протез клапана заменили повторно, а на следующей неделе устранили аневризму брюшной аорты. Это было апофеозом сосудистой хирургии в то время, хотя расслоение аорты оставалось хирургической задачей очень высокого риска, которая лично меня сильно интересовала.

Треть пациентов с расслоением аорты умирают, не доехав до больницы. Смерть наступает либо из-за разрыва аорты с тампонадой сердца, либо из-за кровоизлияния в левую половину грудной клетки. Пациенты, госпитализированные живыми, страдают внезапной жгучей болью, сопровождающей продольный разрыв стенки аорты от клапана до артерий ног, при котором оказываются отрезанными жизненно важные ветви. Одни поступают в больницу с инсультом, другие – с болью в животе из-за отмершего кишечника, а некоторые – даже с отмершей ногой. Часто у них появляется одышка из-за внезапной протечки аортального клапана, или случается инфаркт миокарда из-за окклюзии начала коронарной артерии. Можем ли мы спасти человека от всего этого? Да, с помощью экстренной операции по замене участка аорты с первоначальным разрывом – такой же, как провел Моррис.

Для меня убедительность хирургического вмешательства при расслоении аорты объяснялась тем фактом, что оно объединяло все методы и технологии, обсуждавшиеся до сих пор. Пациента быстро подключают к АИК. Его тело охлаждают до 18°C, после чего кровообращение полностью прекращается. Вводится кардиоплегический раствор, и кровь поступает в аппарат. Расслоенный участок восходящей аорты вместе с частью дуги аорты (или целой дугой) отсекаются и заменяются трансплантатом из дакрона, в то время как протекающий клапан либо восстанавливают, либо заменяют протезом.

Кровотечение через отверстия от иглы в нежной расслоившейся стенке аорты – нечто само самой разумеющееся, но, как однажды сказал Моше Шайн, «лучший фактор свертывания крови – это хирург».

На протяжении десятилетий уровень смертности при операциях на расслоившейся аорте составлял значительные 25 %. Это настолько устрашающая цифра, что пациентов в Великобритании теперь направляют в специализированные центры аортальной хирургии, сколько бы времени это ни занимало. Благодаря знаниям и опыту смертность можно снизить. Я опубликовал описание моей собственной серии из 100 экстренных операций, проведенных в Оксфорде с 1988 по 2000 год, при которых я потерял всего шесть пациентов. У семи был синдром Марфана, а 24 перенесли не только стандартное восстановление поврежденного участка сосуда, но и замену дуги аорты. Никто не умер от кровотечения, хотя шести пациентам впоследствии понадобилась повторная операция в связи с новыми аневризмами аорты или протекающим аортальным клапаном. К счастью, все они выжили.

В 1960-х годах сердечно-сосудистая хирургия стремительно развивалась, наряду с визуализацией кровеносных сосудов путем введения рентгеноконтрасного вещества. Кроме того, были и важные нехирургические достижения. Томас Фогарти, хирург-резидент Университета Цинциннати, разработал надувной баллон для удаления тромбов из артериальной системы. Радиолог из Орегона Чарльз Доттер обнаружил, что мощное гидравлическое надувание баллона способно расширять кровеносные сосуды, суженные из-за атеросклероза. До этого момента радиологи и кардиологи ставили диагнозы и предоставляли хирургам снимки, на основании которых те могли действовать. Фогарти и Доттер собирались изменить это с помощью вмешательства, призванного изменить медицину.

Представьте себе скромную обстановку на малоизвестной конференции радиологов в Чехословакии. Доттера пригласили прочитать лекцию о новых разработках в диагностической визуализации кровеносных сосудов, но он собирался рассказать о своих гораздо более смелых амбициях. Он обратился к аудитории с таким утверждением: «Ангиографический катетер может быть чем-то большим, чем просто пассивным диагностическим приспособлением. Если подключить к его использованию воображение, он может стать неоценимым хирургическим инструментом». За этим моментом из серии «перо сильнее меча» незамедлительно последовали восторженные аплодисменты. «Как будто бомбу сбросили», – сказал один из людей, присутствовавших в зрительном зале. Но, как Старру нужен был Эдвардс, Доттеру нужен был Билл Кук, частный предприниматель из Индианы, которому было суждено стать одним из богатейших людей Америки.

Родственные души встретились на ежегодной конференции Радиологического общества Северной Америки в Чикаго в 1963 году. Кук, изготавливая катетеры на столике у своего стенда, заметил пристально наблюдавшего за ним высокого худощавого мужчину. Когда вечером выставочный зал закрылся, Доттер подошел к Куку и попросил одолжить горелку Бунзена и куски трубки, с которыми он работал. Кук согласился, но настоял, чтобы перед открытием выставки на следующий день оборудование вернули. Он был поражен, когда утром Доттер вернулся с десятью лучшими ангиографическими катетерами, что ему приходилось видеть. Все они были распроданы радиологам в тот же день.

Доттер пригласил Кука к себе в Портленд, но он отказался, потому что не мог себе позволить поездку. Воодушевленный Доттер купил ему билет на самолет.

Позже Кук вспоминал: «Мы обсуждали производство проводников и катетеров, а также его видение будущего ангиографии. Оживившись, его ум уже не мог остановиться!» Они сидели на кухне. Кук играл роль бизнесмена, а Доттер – гениального ученого, фонтанирующего идеями с такой скоростью, что сломал полдюжины карандашей, делая записи и зарисовки.

В 1960-х годах не было ограничивающей нормативно-правовой базы, поэтому в течение года они создали функциональный коммерческий продукт. Доттер лишь ждал возможности им воспользоваться.

По правде говоря, катетеры Фогарти для удаления тромбов из артериальной системы были еще «сыроваты». Сначала он сконструировал длинную узкую трубку, к которой он присоединил латексный палец от хирургической перчатки, чтобы получился воздушный шар. Эту конструкцию приделали к баллону со сжатым воздухом, который позволял надуть шар в нужное время одним нажатием выключателя. Стратегия заключалась в том, чтобы сделать небольшой разрез для обнажения бедренной артерии, ввести катетер над сгустком крови, а затем надуть баллон и вывести его. Обычно это приводило к выскальзыванию тромба и восстановлению кровотока. Результаты впечатляли, и потребность в ампутации ишемизированных нижних конечностей сразу сократилась. Однако недоброжелатели были настроены скептически. Когда Фогарти попытался напечатать статью о проделанной работе, первые три рецензируемых журнала отказали ему в публикации. Почему? Статью, разумеется, рецензировали хирурги!

В 1962 году Фогарти перешел в Орегонский университет, чтобы завершить обучение хирургии. Там он познакомился с Доттером и Альбертом Старром, но Доттер работал в другом отделении, поэтому их взаимодействие было ограничено. Несомненно, Доттер был евангелистом и диссидентом. «Я никогда не видел его нормальным, он всегда пребывал в гипоманиакальном состоянии», – говорил о нем Старр. Несмотря на споры вокруг новаторских усилий Доттера, которого прозвали Безумным Чарли, он в возрасте всего 32 лет стал самым молодым в США профессором радиологии. Правда, иногда необузданный энтузиазм доводил его до крайностей.

Как это сделал немецкий уролог Вернер Форсман несколькими десятилетиями ранее, Доттер катетеризировал собственное сердце, используя зеркало, чтобы наблюдать за прохождением трубки на рентгеновском экране. Затем он собрал студентов из медицинской школы, подключил катетер к монитору и продемонстрировал свою проколотую руку, на которой измерял собственное внутрисердечное давление. Безумный Чарли был на пороге грандиозного прорыва в лечении сосудистых заболеваний.

В январе 1964 года в университетскую больницу поступила Лора Шоу, 82-летняя курильщица с хроническом бронхитом и тяжелым поражением периферических сосудов. У нее были черные гангренозные пальцы на левой стопе, а обе ноги были бледными и холодными. Ангиография, проведенная в отделении Доттера, показала широко распространившийся атеросклероз аорты и практически полную обструкцию кровотока в левой ноге. Пессимистично настроенные сосудистые хирурги, просмотрев снимки, пришли к выводу, что конечность следует ампутировать. Их предложение не понравилось пациентке, и она, несмотря на сильную боль, наотрез отказалась от ампутации. Это был идеальный сценарий, чтобы Доттер мог протестировать свою новую технику. В конце концов, терять было нечего.

Один из его хваленых афоризмов звучит так: «Если сантехник прочищает канализационные трубы, то почему мы не можем сделать то же самое с кровеносными сосудами?» И он сделал.

Практические аспекты первой процедуры были почти такими же, как сегодня. Когда ассистент Мелвин Джадкинс обработал кожу пациентки раствором йода, Доттер протыкал пах до тех пор, пока полая игла не попала в бедренную артерию. Через нее он подвел проводник к брюшной аорте, а затем извлек иглу. Под контролем рентгена Доттер продумал путь через критическую обструкцию, вызванную атеросклеротическими бляшками. Пришло время ввести баллонный катетер, чтобы расположить расширяющуюся секцию в самой узкой части просвета. Это заняло всего несколько минут, после чего Доттер с силой надул шар и держал его в таком состоянии целую минуту.

Доттер нервничал, когда выпускал сжатый воздух и извлекал всю конструкцию. Но как только кровь хлынула из места прокола артерии, тревога сменилась ликованием. Стопа женщины сменила цвет на фиолетовый, а нога порозовела. После нескольких минут давления Джадкинса пальцем на небольшое входное отверстие артериальное кровотечение прекратилось, и процедура завершилась. Для того времени ее результат был настоящим чудом. В паху пациентки снова прощупывался пульс, а боль исчезла. Уже через несколько дней инфицированная язва над лодыжкой зажила. Ангиография, проведенная спустя три недели после процедуры, показала, что сильного сужения больше нет. Лору Шоу привезли в больницу на инвалидном кресле, но она триумфально покинула ее на своих ногах.

Одно-единственное вмешательство совершило целую революцию в лечении сосудистых заболеваний.

Бедный Фогарти мог лишь завистливо наблюдать за происходящим из своего хирургического отделения, где его коллеги продолжали враждебно относиться к конкурентам. Однако ему все же удалось посотрудничать с Доттером в работе над одним проектом в 1965 году, когда радиолог опробовал латексный баллон. Вывод? Баллон прекрасно выводил тромбы, но был слишком непрочным, чтобы раздавить атероматозную бляшку. Тем не менее я, будучи хирургом-стажером в Кембридже, спас много пациентов с ишемией нижних конечностей с помощью катетера Фогарти. Как и предполагал Доттер, он прекрасно убирал тромбы и спасал ноги.

Удивительно, но в последующие годы большинство североамериканских кардиологов игнорировали терапевтические возможности катетеров. В Европе все обстояло иначе. Швейцария, Германия и Нидерланды с энтузиазмом применяли транслюминальную баллонную ангиопластику. Несмотря на это, никто не мог предвидеть, что со временем протезы сердечных клапанов и даже сосудистые трансплантаты для аневризм будут устанавливаться с использованием катетеров. Сложно было представить, что ишемическую болезнь сердца удастся победить с помощью катетера для ангиопластики, вызывавший отвращение моих коллег-хирургов. Все начал «сумасшедший» радиолог, который действовал в интересах пациентов.

Сохранение насоса

Если сердцу – хоть одному —

Не позволю разбиться —

Я не напрасно жила!

Эмили Дикинсон

На протяжении веков атеросклероз коронарных сосудов, или прогрессивное сужение кровеносных сосудов сердца, сопровождающееся болью в груди, считалось страшным предвестником либо внезапной смерти, либо неизбежной сердечной недостаточности. Сегодня мы имеем дело с эпидемией атеросклероза, и хотя это заболевание было обнаружено даже у египетских мумий, понадобилось много веков, чтобы соотнести обструктивные бляшки на крошечных артериях с симптомами, которые они вызывают.

Как развивается ишемическая болезнь сердца? Патологи, изучающие эту проблему, отметили, что, как только холестерин и жир начинают скапливаться под эндотелием, гладкомышечные клетки, которые в норме укрепляют постоянно движущуюся стенку артерии, начинают расти и делиться, перекрывая узкий просвет. Факторы, способствующие развитию ишемической болезни сердца, включают повышенный уровень холестерина в крови, высокое кровяное давление, курение, сахарный диабет и ожирение.

Когда великого эссеиста и поэта Сэмюэла Джонсона спросили, кто лечил его заболевание, в итоге оказавшееся смертельным, он ответил: «Доктор Геберден, ultimus Roman orium, последний из наших ученых врачей».

Уильям Геберден был не только проницательным лондонским врачом, но и выдающимся исследователем латинского и иврита и пользовался большим уважением современников. В 1768 году он прочел важную лекцию под названием «Взгляд на заболевание груди» в Лондонском колледже врачей. В своей лекции Геберден впервые описал то, что сегодня называется острым коронарным синдромом:

«Но есть заболевание грудной клетки с выраженными и характерными симптомами, которое связано с существенной опасностью и не является чрезвычайно редким. Из-за ощущения тревоги и удушья, его сопровождающего, оно вполне обоснованно зовется грудной жабой. Страдающие им люди во время ходьбы, особенно в гору, или вскоре после еды испытывают болезненное и крайне неприятное ощущение в груди, которое, кажется, способно погасить жизнь, но стот им замереть, как эти мучения исчезают».

Сегодня сложно представить себе более точное описание стенокардической боли, но Геберден еще больше углубился в подробности: «Боль сосредоточена иногда в верхней, иногда в средней, а иногда в нижней части os sterni[83], и больше смещена влево, чем вправо. Она также простирается от груди к середине левой руки, но пульс от боли не нарушается». Если пациент не падает замертво, то хотя бы пульс не нарушается, заметите вы, но здесь Геберден красочно описывает стенокардию напряжения. Когда его спросили, кого чаще всего поражала стенокардия, он ответил: «Я видел едва ли сотню людей с этим заболеванием, среди которых было три женщины и один двенадцатилетний мальчик. Остальные были мужчинами старше 50 лет».

В 1772 году Геберден опубликовал описание «гнева в груди», или стенокардии, в литературном журнале Critical Review. Вскоре с ним связался обеспокоенный читатель, который узнал у себя симптомы этого заболевания: «Я никогда особо не беспокоился о его причине, но объяснял его нарушением циркуляции крови или разновидностью ревматизма». Поскольку патологический процесс, лежавший в основе стенокардии, еще был неизвестен, мужчина дал согласие Гебердену на посмертное вкрытие своего тела. Гебердену не пришлось долго ждать. Всего лишь три недели. Он незамедлительно распорядился забрать труп и нанял самого опытного анатома того времени, чтобы провести аутопсию.

Шотландец Джон Хантер был настолько легендарным, что его величественная статуя до сих пор стоит у входа в здание Королевского колледжа хирургов в Англии, где находится Хантерианский музей, его коллекция анатомических, патологических и зоологических образцов.

Из-за необходимости снабжать свою анатомическую школу телами он инвестировал огромные суммы в зловещий мир похищения трупов.

Ему даже удалось эксгумировать и украсть тело ирландского 2,3-метрового гиганта Чарльза Бирна, хотя это противоречило завещанию умершего. Его скелет и по сей день выставлен в колледже на всеобщее обозрение.

К сожалению, проведенное Хантером вскрытие не выявило патофизиологическую основу стенокардии. Его выдающийся ученик Эдвард Дженнер, позднее разработавший вакцину против оспы, был разочарован упущенной возможностью. Много лет спустя Дженнер признал, что «наверняка не были исследованы коронарные артерии». Очень жаль, потому что патология могла дать Хантеру некоторое представление о собственных проблемах со здоровьем.

У Хантера стенокардия началась в 1773 году с боли в центральной части грудной клетки за грудиной. Дженнер, оказавшийся рядом с ним во время первого приступа, писал, что он побледнел «как мертвец». Через 15 минут боль стихла. Возможно, этот опыт усилил его интерес к возможной связи между сердцем и коронарными артериями. Вскоре после этого он провел посмертное патологоанатомическое исследование 54-летнего мужчины, который скончался от «внезапного и неистового смещения гнева». На этот раз Хантер писал: «От места их отхождения до многих разветвлений в сердце сосуды становились единым куском кости». Он имел в виду диффузный атеросклероз и кальцификация коронарных артерий, но, похоже, все равно упустил суть, заявив, что, хоть мужчина «часто испытывал боль в руках, в этом случае не было ничего примечательного, на что следовало бы обратить внимание». Связь между закупоренными коронарными артериями и внезапной смертью, видимо, от него ускользнула.

Биографы Хантера описывали его как ученого, одержимого тяжелым трудом, что, возможно, подпитывало соперничество с его братом-хирургом Уильямом Хантером. Он «работал в прозекторской обычно с шести до девяти утра, после чего завтракал. Затем обходил пациентов, возвращался в прозекторскую и оставался там до поздней ночи». Окружающие характеризовали Хантера как сложного человека. Лорд Холланд считал своего друга «категоричным и злым, когда его выводили из себя». «Его здравый смысл был затуманен вспыльчивым и упрямым характером», – добавлял Холланд. Врач Томас Петтигрю писал о Хантере в журнале Lancet, что «он не контролирует свой нрав» и что «его речь была грубой и он имел отвратительную привычку сквернословить». Хирург-соперник Джесси Фут из больницы святого Георгия обвинил Хантера в том, что тот «беспрерывно со всеми враждует, вызывая зависть и ссоры среди своих коллег». Таким образом, психологические причины ухудшения здоровья Хантера были очевидны окружающим.

К 1785 году Хантеру стало так плохо из-за рецидивирующей стенокардии, что он покинул Лондон, чтобы отдохнуть и восстановить силы в термах Бата. В это время его врач Джон Кокли Леттсом писал: «Он едва может подняться по лестнице – настолько сильна его одышка при малейшем движении». К тому моменту Дженнер уже осознал, что это были симптомы прогрессирующей сердечной недостаточности. В письме Уильяму Хебердену Дженнер признался: он «боится, что если господин Х. признает сей факт, то утратит надежду на выздоровление».

Это было первое описание естественного течения ишемической болезни сердца, к несчастью для вспыльчивого Хантера, без шансов на выздоровление. Он не один раз говорил: «Моя жизнь в руках любого негодяя, который захочет вывести меня из себя или раздразнить».

Так и было. 16 октября 1793 года, через двадцать лет после появления симптомов, Хантеру предстояло посетить административный совет больницы святого Георгия. Он спустился в подвал, в прозекторскую, еще на рассвете и анатомировал труп до завтрака в девять утра. В полдень он покинул свой дом на Лестер-сквер и отправился в карете к Гайд-парку. Дискуссия переросла в злобную перепалку, когда администрация отказалась принять двух молодых студентов из родной для Хантера Шотландии. В разгаре язвительной словесной атаки со стороны коллеги-хирурга у Хантера случился «припадок гнева». Он замолчал и резко вышел из комнаты, предположительно пытаясь подавить «буйство страстей». Хантер едва успел добраться до соседней комнаты, как «с глубоким стоном замертво упал в объятия коллеги».

Сэр Эверард Хом, шурин Хантера, провел вскрытие и установил, что причиной смерти стала ишемическая болезнь сердца. Коронарные артерии были «утолщенными и закостеневшими», а мышца «не могла выполнять свои функции». Хотя у Хантера, несомненно, была тяжелая ишемическая болезнь сердца, его восходящая аорта также пострадала и вследствие другой проблемы, из-за которой место ее отхождения сузилось. В это сложно поверить, но во время исследований венерических заболеваний Хантер привил свои половые органы возбудителем сифилиса, полученным от пациента. Поскольку у него развился полноценный сифилис, возникли неврологические осложнения, а также аневризма восходящей аорты со стенозом устьев коронарных артерий. В результате он много лет страдал недостаточным кровоснабжением сердечной мышцы.

Первым врачом, связавшим сердечный приступ со внезапным тромбозом коронарных артерий, стал Адам Хаммер из Сент-Луиса, который сделал это в 1876 году. Он верно предположил, что резкое появление сильной и непрекращающейся боли было вызвано полным прекращением коронарного кровотока в одной из основных ветвей. Это неизбежно лишало кровоснабжения значительную область мышцы. «Я рассказал о своей гипотезе коллеге у постели больного, – пишет Хаммер. – Он, однако, не впечатлился и выпалил: “Я никогда в жизни не слышал о таком диагнозе!” На что я ответил: “Я тоже”». Пациент скончался, и посмертное патологоанатомическое исследование подтвердило правоту Хаммера. Оторвавшаяся атеросклеротическая бляшка, тромб в сосуде и отмершая мышца на участке, который снабжался кровью из этого сосуда. Убедительно.

Почему было так сложно проследить связь между длительной болью в груди и тромбозом коронарных артерий с инфарктом миокарда? Возможно потому, что вскрытие не всегда позволяет установить причину смерти, по крайней мере, так было в те годы. Нормальные коронарные артерии – маленькие сосуды, в месте их отхождения от аортальных синусов над клапаном имеющие около 3–4 мм в диаметре. Левая главная коронарная артерия примерно через 2,5 см от своего начала расходится на две основные ветви. Передняя нисходящая ветвь расположена спереди сердца, между левым и правым желудочками, а огибающая ветвь пролегает в борозде между левыми предсердием и желудочком и поворачивает вниз между желудочками по диафрагмальной поверхности сердца. Дистальные ветви имеют диаметр чуть более 2 мм, и от них отходят еще более маленькие ветви, исчезающие в сердечной мышце. Правая коронарная артерия отходит от передней части аорты и опускается к диафрагмальной поверхности сердца между правым предсердием и желудочком.

Сердечная мышца метаболически очень активна, учитывая ее огромную нагрузку. В состоянии покоя она получает 5 % общего кровотока, что составляет около 250 мл/мин.

Этот показатель неизбежно растет во время физической активности и реакции сердца на эмоциональные, гормональные или неврологические стимулы. Отсюда и стенокардия Хантера при стрессе.

При наличии атеросклеротических бляшек, или фиксированных сужений просвета сосуда, усиление кровотока в ответ на стимул невозможно. Усиление мышечного метаболизма не сопровождается адекватным кровоснабжением, поэтому в ишемической мышце накапливается молочная кислота, вызывая стенокардию. В состоянии покоя ограниченный кровоток снова становится достаточным, и боль стихает. Такой цикл называется стабильной стенокардией напряжения, но, когда обструкция усиливается, любая эмоциональная реакция или учащение сердцебиения даже при отсутствии физической активности могут усугубить ишемию. Тогда возникает нестабильная стенокардия с болями даже в состоянии покоя.

Что происходит при полномасштабном сердечном приступе? Обычно инфаркт миокарда случается, когда крупная коронарная артерия внезапно преграждается из-за разрыва атеросклеротической бляшки. Прекращение кровотока ведет к образованию сгустков крови в сосуде – отсюда и термин «коронарный тромбоз». Мышца, долгое время лишенная кровоснабжения, гибнет, а ишемическая боль сохраняется. Умирающая мышца усиливает электрическую нестабильность, которая может привести к фибрилляции желудочков и внезапной смерти. Со временем мертвая мышца замещается рубцами, и разрастающаяся плотная фиброзная ткань вызывает сердечную недостаточность. До появления электрокардиографии было очень трудно соотнести природу боли в груди со временной ишемией или необратимым инфарктом. Однако это не имело большого значения, поскольку в те времена ничего нельзя было сделать. Боль в груди ассоциировалась со страшными вещами.

В 1889 году Август Уоллер, лондонский физиолог и новатор, попытался измерить электрические импульсы сердца, но его оборудование оказалось недостаточно чувствительным. Виллем Эйнтховен из Лейдена смог продвинуться на шаг вперед, адаптировав струнный гальванометр и подсоединив электроды к грудной стенке. Аппарат был громоздким, а пациент сидел, опустив ноги в таз с солевым раствором, но в 1903 году Эйнтховену все же удалось зафиксировать электрическую активность сердца. Он назвал ее характерные особенности зубцами P, Q, R и S. В 1924 году Эйнтховен получил за эту работу Нобелевскую премию, после чего электрокардиография стала важнейшим исследовательским инструментом в кардиологии, причем как в клинической практике, так и в лаборатории.

Британскому кардиологу Томасу Льюису, знакомому Уоллера и Эйнтховена, удалось объединить чернильный полиграф с электрокардиограммой в своих исследованиях сердечных патологий и нарушений сердечного ритма. Изобретение Льюиса, привлекшее внимание многих европейских и американских врачей, во многом поспособствовало становлению кардиологии как отдельной специальности. Бусфилд впервые зафиксировал ЭКГ во время эпизода стенокардии в 1918 году, после чего Джеймс Херрик описал инфаркт миокарда, сравнив клинические симптомы сначала с электрическими изменениями, а затем и результатами вскрытия. Выживание и смерть после сердечного приступа были непредсказуемыми в то время, но пациент Херрика был особенно услужлив. Гарольд Парди сообщил о случаях выживания после инфаркта миокарда, даже когда на электрокардиограмме были глубокие зубцы Q и поднятые сегменты ST. ЭКГ стала исследованием, на который мы полагаемся и сегодня.

Диагностика – первый шаг, но лечение – совсем другое дело.

Когда общественность осознала значение стенокардии, ее тревога возросла. В 1867 году фармаколог Лаудер Брантон писал в журнале Lancet: «Нет ничего более неприятного для врача, чем стоять у постели страдающего пациента, который встревоженно ждет, что врач облегчит его невыносимую боль. Пожалуй, нет другой категории случаев, как при отдельных сердечных заболеваниях, когда стенокардия становится одновременно самым болезненным и мучительным симптомом».

Брантон стал практиковать вдыхание летучего химического вещества амилнитрита для расширения коронарных артерий. В большинстве случаев на ранних этапах этот способ оказался очень эффективным, но он не смог коренным образом решить проблему. Нужно было существенно увеличить кровоснабжение миокарда, но как? Эллиот Катлер утверждал, что было бы проще сократить потребность сердечной мышцы в кислороде путем замедления клеточного метаболизма. Рассуждая логически, он предполагал, что этого можно добиться, снизив в крови уровень тироксина, гормона щитовидной железы. Неплохой совет от хирурга!

В 1927 году к Катлеру в Массачусетскую больницу общего профиля направили 61-летнюю женщину с тяжелой сердечной недостаточностью. Полагая, что она страдает гипертиреозом, ее лечащий врач попросил Катлера провести тиреоидэктомию. Хотя ни во время операции, ни позднее под микроскопом, орган не показал никаких признаков патологии, одышка и утомляемость пациентки «на удивление отступили».

По этой причине Катлер провел частичную тиреоидэктомию[84] с целью лечения именно стенокардии другому пациенту. В этог раз тоже наступило облегчение симптомов, так что последовала серия аналогичных операций на других больных стенокардией. К сожалению, у многих развились нарушения вегетативных функций из-за микседемы, противоположности состояния при повышенной активности щитовидной железы. У некоторых были случайно повреждены нервы, иннервирующие голосовые связки, а кто-то потерял паращитовидные железы, поэтому в течение десяти лет от этой стратегии отказались. Действительно, некоторые врачи, например сэр Джеймс Маккензи, разумно утверждали, что стенокардию следует оставить без лечения, чтобы предотвратить чрезмерное напряжение и фибрилляцию желудочков.

К тому времени стало ясно, что стенокардию вызывает ухудшение коронарного кровотока, поэтому хирурги задумались над тем, как его улучшить. К первым попыткам сделать это привел один любопытный случай. Клода Бека, профессора нейрохирургии Медицинской школы Западного резервного района в Кливленде, Огайо, попросили присутствовать на вскрытии пациента, у которого была давняя полная обструкция двух главных коронарных артерий. Перикард был воспален и плотно спаян с сердцем, хотя такое состояние должно было привести к смерти еще много месяцев назад. Более того, фиброзные спайки содержали кровеносные сосуды, которые соединялись с самой мышцей. Таким образом, Бек задумался, может ли намеренное создание спаек между перикардом и клеточным слоем на поверхности сердца стать основой лечения пациентов с ишемической болезнью. Он решил исследовать эту гипотезу в лаборатории.

Обнадеженный результатами экспериментов на собаках, 13 февраля 1935 года Бек впервые опробовал принцип спаек (кардио-перикардопексии) на 48-летнем пациенте со стенокардией. Сделав разрез между пятым и шестым ребрами с левой стороны грудной клетки, Бек сделал шероховатой внутреннюю поверхность перикарда, а затем оголил наружную оболочку, или эпикард, левого желудочка. Однако основной этап вмешательства состоял в том, чтобы поместить между двумя оболочками хорошо васкуляризированную полосу мышцы грудной стенки. Постепенно стенокардия пациента начала отступать, а через год симптомы исчезли вовсе. Обрадованный нейрохирург, превратившийся в ведущего кардиохирурга, вместо полос мышц стал использовать большой сальник[85], покрывающий кишечник. Эта техника появилась благодаря английскому хирургу Лоренсу О’Шонесси, который обернул пищевод сальником, чтобы улучшить кровоснабжение после удаления желудка. О’Шонесси, в свою очередь, использовал подход Бека для сердца. Публикации в научных журналах наконец позволили обмениваться медицинскими достижениями на международном уровне.

Более простой метод создания спаек в перикарде состоял в том, чтобы вызвать воспаление с помощью талька. Другими протестированными раздражителями были карборундовый песок, измельченные говяжьи кости, асбест, железные опилки, йод и даже человеческая кожа. Дуайт Харкен для уничтожения клеток на поверхности сердца использовал карболовую кислоту, а в перикарде – тальк. Некоторые пациенты заявляли о мгновенном улучшении самочувствия, но это не могло быть результатом формирования новых кровеносных сосудов, поскольку времени прошло слишком мало. Старый добрый эффект плацебо, хотя карболовая кислота вполне могла уничтожить все нервные окончания. Идею о денервации сердца исследовал Чарльз Мейо, один из двух братьев, основавших клинику Мейо. Другие тоже пробовали эту технику, включая Сэмпсона Хэндли из Миддлсекской больницы Лондона. Некоторые пациенты говорили об облегчении симптомов, хотя окклюзия их коронарных артерий неумолимо прогрессировала.

Рисунок 10.1: Артур Вайнберг.

По обе стороны от грудины по грудной стенке спускаются кровеносные сосуды – внутренние грудные артерии, – диаметр которых составляет 2 мм. Они дают начало передним межреберным артериям, идущим вдоль нижней части ребер и снабжающим кровью молочные железы. В 1946 году хирург Артур Вайнберг из Университета Макгилла в Монреале заявил, что внутренние грудные артерии можно отделить от грудной стенки и переместить, чтобы улучшить кровоснабжение сердечной мышцы. Отомрет ли в таком случае грудь? Никто не знал ответа на этот вопрос.

Экспериментируя на собаках, Вайнберг отделил левую внутреннюю грудную артерию, лигировал ее близко к диафрагме, а затем имплантировал кровоточащий конец в туннель мышцы желудочка рядом с передней нисходящей ветвью левой коронарной артерии.

Его коллеги обоснованно ожидали, что этот метод приведет к появлению внутримышечный гематомы, после чего артерия закупорится тромбами. Поразительно, но гематома не образовалась. Пожертвовав жизнями более 200 животных, Вайнберг путем введения красителя смог продемонстрировать, что в большинстве экспериментов внутри сердечной мышцы сформировались связи с кровеносными сосудами.

Почему это должно было сработать? Если бы кровоточащую артерию имплантировали в любую другую мышцу, это привело бы к образованию большого сгустка крови, но сердечная мышца похожа на губку. На ранних стадиях эмбрионального развития она мягкая и рыхлая и извлекает кислород из крови. С помощью такого механизма питаются сердца многих низших позвоночных животных, например рыб. Во время развития человеческого эмбриона губка сжимается, а из губчатой сети выделяются коронарные сосуды и капилляры. Однако, когда побочные связи открываются при стрессе, вызванном ишемией сердечной мышцы, существует тенденция к возврату в губчатое состояние. На эту сложную теоретическую основу Вайнберг опирался, чтобы оправдать проведение операции на пациентах в 1950 году.

Мясники превращались в ученых-хирургов. Некоторые, по крайней мере.

Группа Макгилла была крайне осторожна и отбирала первых кандидатов очень тщательно. Через год Вайнберг напишет в своей статье: «До настоящего времени мы оперировали только тех пациентов, которые не могли дальше жить из-за интенсивности стенокардической боли. В случае пациентов с увеличенным левым желудочком и миокардиальной декомпенсацией хирургическое вмешательство было сопряжено с высоким риском, поэтому их не принимали». В те годы еще не было методов прямой визуализации коронарных артерий: чтобы подтвердить их обструкцию, делали ЭКГ в состоянии покоя и после физической активности. Затем проводили тесты с физической нагрузкой, чтобы спровоцировать приступ стенокардии. Поскольку этого все равно было недостаточно, также применяли радиологические исследования, чтобы исключить боль, имитирующую стенокардию, но вызванную проблемами с пищеводом, язвами желудка или камнями в желчном пузыре.

28 апреля первым пациентом Вайнберга стал 53-летний портной, который страдал стенокардией и последние три года до поступления в Королевскую больницу Виктории практически не мог ходить. У несчастного мужчины даже случился тяжелый приступ стенокардии из-за волнения в анестезиологическом кабинете. Хирурги сделали разрез между четвертым и пятым ребрами с левой стороны грудной клетки, отделили внутреннюю грудную артерию от грудной стенки приблизительно на 20 см и перевязали ветви кетгутом. Управляя положением левого желудочка через шов на его верхушке, хирург проделал скальпелем короткий туннель внутри самой мышцы, куда ввел артерию и закрепил ее швом. Операция на самом сердце заняла не более трех минут, после чего аретриальное давление пришло в норму и грудную клетку закрыли. Кровопотеря была минимальной.

После операции пациент чувствовал себя хорошо, поэтому его вывезли из кислородной палатки спустя сутки. К сожалению, через два дня, ближе к вечеру, он попытался воспользоваться судном. Это привело к резкому падению кровяного давления и учащению пульса до 160 ударов в минуту. Позднее тем же вечером у него появилась сильная боль в центре груди, за которой последовали резкое падение кровяного давления и смерть. Вскрытие выявил, что его главные коронарные артерии были кальцинированными, и на многих их участках наблюдалось сильное сужение. Правая коронарная артерия была закупорена долгое время, а левую недавно преградил тромб. Мышца левого желудочка имела признаки острого инфаркта миокарда. Возможно, единственная хорошая новость состояла в том, что вся внутренняя грудная артерия была открыта, и на месте импланта не было гематомы.

Это было частое явление в хирургии: прекрасная операция, но пациент мертв!

Ситуация могла измениться только к лучшему, и так действительно произошло. Следующие два пациента, мужчины 54 и 49 лет соответственно, выжили и были выписаны после долгого пребывания в больнице. Симптомы постепенно отступили, и Вайнберг предположил, что у пациентов, как и у собак, развился коллатеральный кровоток к коронарным артериям. В 1954 году он сообщил о 140 операциях на сердце для лечения стенокардии, в которых уровень смертности составил один к трем. В период с 1954 по 1963 год только 2 % пациентов умерло, и большинство из них сообщали о некотором облегчении боли в груди. Проводилась ли эта операция в Великобритании? Редко.

В Кливлендской клинике Мейсона Соунса, который ранее провел первую в мире катетеризацию сердца новорожденного, попросили осмотреть одного из пациентов Вайнберга. 12 января 1962 года великолепный Соунс под радиологическим контролем успешно ввел катетер в устье левой внутренней грудной артерии и впрыснул контраст (вещество, видимое на рентгеновском снимке). Исследование показало, что перемещенный сосуд установил связь с блокированной передней нисходящей ветвью левой коронарной артерии и облегчил ишемию пациента. Когда о результатах сообщили на собрании торакальных хирургов клиники, врачи обсудили более прямые альтернативы без непосредственной визуализации мест закупорки, и концепция качественной коронарной реваскуляризации оставалась чем-то далеким. Соунса, заядлого курильщика, беспокоил беглый взгляд на коронарные артерии, когда рентгеноконтрастное вещество вводили в восходящую аорту. Однако, даже когда контраст вводили непосредственно в аортальные синусы над клапаном, видимость коронарных артерий оставлала желать лучшего.

Итак, 30 октября 1958 года Соунс обследовал молодого мужчину с врожденным пороком сердца. Достигнув катетером восходящей аорты, он решил быстро выкурить сигарету, прежде чем ввести контраст.

Тем временем кончик катетера случайно сместился в отверстие правой коронарной артерии, что осталось незамеченным. Полный объем контрастного вещества, предназначенный для визуализации аорты, был непреднамеренно введен в один маленький сосуд. Это была катастрофа. Естественно, сердце сразу остановилось, и Соунс подумал, что убил пациента: «Я был уверен, что он умрет – линия ЭКГ на осциллоскопе была практически ровной. Сердце парня едва билось. Я знал, что в аорте полно крови, поэтому закричал: “Кашляйте!” Я полагал, что это поможет протолкнуть немного крови и вытеснить контраст. Парень кашлянул три или четыре раза – к счастью, его сердце снова забилось. В то время дефибрилляторов еще не было».

Когда просмотрели полученные изображения, оказалось, что хирургу удалось добиться идеальной визуализации правой коронарной артерии. Это был прорыв, необходимый для начала важных операций на коронарных артериях, хотя и с использованием гораздо меньшего количества рентгеноконтрастного вещества. Для Соунса и его коллег-кардиологов инцидент стал открытием, и, слава богу, у первого пациента не возникло никаких побочных эффектов.

Рисунок 10.2: Мейсон Соунс.

Вскоре Соунс разработал катетер и флюороскопический экран специально для коронарной ангиографии, но не торопился публиковать статьи о своих достижениях в научном журнале. Для начала он намеревался собрать тысячу коронарных ангиограмм, чтобы соотнести радиологические наблюдения с симптомами пациента. Он был одержим диктовкой отчетов о катетеризации, которые вкладывал в карты пациентов. Часто он засиживался в своем прокуренном кабинете до двух-трех ночи, рассматривая снимки и изучая пациентов, направленных к нему на операцию.

Его выдающийся коллега Флойд Луп сказал: «Все кардиологические прорывы нашего века в совокупности бледнеют по сравнению с бесценным достижением Соунса». Теперь одного из главных убийц в медицине можно было победить.

В начале 1960-х годов пациентам со стенокардией проводили прямую коронарную ангиографию, и, если крупная ветвь была закупорена, левую внутреннюю грудную артерию имплантировали в мышцу на этой территории. В случаях, когда поражение затрагивало правую коронарную артерию, использовали правую внутреннюю грудную артерию. В большинстве случаев сосуды имплантировали через разрез по срединной линии грудины, но оценить результаты было довольно проблематично. Ни у кого из пациентов грудь не отпала, и в важной статье, опубликованной в British Medical Journal в 1967 году, говорилось: «Доказано, что операция продлевает ожидаемую продолжительность жизни пациентов». Действительно, естественное течение ишемической болезни сердца значительно различалось. У одного пациента, ранее не страдавшего стенокардией, может произойти острый инфаркт миокарда, который приведет к мгновенной смерти. Другой может годами жаловаться на стабильную стенокардию, перенести острый инфаркт миокарда и быть живым и активным 20 лет спустя.

Благодаря надежной визуализации картины ишемической болезни сердца, полученной Соунсом, вскоре был разработан хирургический метод улучшения кровотока в сосудах. Обычно критические сужения наблюдались на первых нескольких сантиметрах артерии, так почему нельзя было просто вскрыть артерию и удалить отложения? Именно это сделал бесстрашный Чарльз Бейли 29 октября 1956 года в Филадельфии, но без применения методов визуализации. Он полагался на свои догадки по результам вскрытий. Эта процедура, под названием коронарная эндартерэктомия, состояла в разрезе артерии выше предполагаемой закупорки и ретроградном введении кюретки для выскабливания обструкции. До появления АИК провести подобную операцию бьющемся сердце было, мягко говоря, непросто. Когда первый пациент, ко всеобщему удивлению, восстановился, Бейли еще несколько раз провел эту процедуру, используя гепарин для предотвращения тромбоза. Получив в конце 1950-х годов аппарат Гиббона, он стал вскрывать аорту и удалять атеросклеротическую бляшку через устье коронарной артерии. Это была непредсказуемая и рискованная операция, но Бейли привык к разочарованиям.

Как это часто бывает, первый прямой анастомоз внутренней грудной артерии и коронарной артерии не был плановой процедурой. Уильям Лонгмайр, обучавшийся у Блэлока за год до Кули, теперь имел звание профессора и заведовал кафедрой хирургии в Лос-Анджелесе. Вивьен Томас писал о нем: «Доктор был одним из лучших среди тех, кто прошел хирургическую резидентуру в больнице Джонса Хопкинса во времена Блэлока. Он обладал превосходными природными техническими навыками, а его руки двигались настолько ловко, плавно и быстро, что он обычно завершал процедуру (шунтирование) быстрее, чем того требовал профессор». Безусловно, только великий хирург мог достичь того, чего достиг Лонгмайр в 1958 году.

После первых попыток Бейли стало ясно, что, когда эндартерэктомия проводилась в устье большой ветви, срезанная бляшка быстро смещалась назад из основного канала, закупоривая сосуд тромбом. Лонгмайр был в процессе решения этой проблемы, когда решил ввести совершенно новый источник кровоснабжения: «Не единожды во время тромбоэндартерэктомии сосуд повреждался. В отчаянии мы были вынуждены подвести левую внутреннюю грудную артерию непосредственно к дистальному концу правой коронарной артерии и позднее решили, что это хорошая операция».

Необходимо признать степень сложности, с которой столкнулись первопроходцы. Кровеносные сосуды были крошечными, больными и хрупкими. Сердце находилось в постоянном движении, поэтому хирургу приходилось оперировать предельно осторожно. Что еще хуже, это слишком большие иглы и слишком грубый швейный материал для микрососудистой хирургии. Даже хирургические инструменты были громоздкими.

Да, те мужчины были настоящими храбрецами. Единственной женщиной в игре оставалась Нина Браунвальд.

К первому коронарному шунтированию с использованием большой подкожной вены ноги пациента привели не менее удручающие обстоятельства. Эдварт Гаррет, коллега Дебейки, столкнулся с трудностями при отключении пациента от АИК и предположил, что причина в непроходимости коронарных артерий. Он в отчаянии использовал фрагмент подкожной вены в качестве шунта напрямую от аорты к передней нисходящей ветви левой коронарной артерии. Это изменило ситуацию, но, что нетипично для хирургов, о результате сообщили только 10 лет спустя, в 1974 году.

Неожиданная дружба Мейсона Соунса и талантливого молодого хирурга из Аргентины сделала коронарное шунтирование рутинной процедурой. Когда 39-летний Рене Фавалоро прилетел в Кливленд в 1963 году, он почти не говорил по-английски.

Рисунок 10.3: Рене Фавалоро.

У него не было разрешения на работу хирургом в США, но, убедившись в его прекрасных технических навыках, заведующий отделением торакальной хирургии Дональд Эффлер решил пойти ему навстречу. До этого момента все отделение состояло лишь из самого Эффлера, его напарника Гарри Гровса и двух резидентов. Сначала Фавалоро приняли в качестве наблюдателя-волонтера в команду, которая в основном оперировала легкие и пищевод.

Незадолго до прибытия Фавалоро Эффлер при поддержке Соунса использовал фрагмент перикарда для расширения просвета левой коронарной артерии в том месте, где она отходила от аорты. Такая операция считалась безопаснее эндартерэктомии Бейли и оказалась умеренно успешной в небольшом количестве случаев. При необходимости для проведения операций использовался АИК, и Фавалоро поручили чистить и собирать оборудование, чтобы набираться опыта. Он проводил с Соунсом долгие часы в катетеризационной лаборатории, восхищаясь изображениями сердца и коронарных артерий. Ему стало ясно, что пациенты делились на две категории. У кого-то из них было диффузное заболевание, поражающее большинство ветвей, но у многих наблюдалась локализованная обструкция в проксимальной части сосуда с хорошим дистальным оттоком. Естественно, второй категории пациентов подошел бы обход такого сужения.

У Фавалоро был опыт сосудистой хирургии с использованием венозных шунтов для закупоренных артерий ног, поэтому он задумался, можно ли подкожную вену с таким же успехом использовать и для коронарных артерий. Логично, что давление и кровоток должны были оказаться адекватными, если бы шунт отходил от восходящей аорты. К тому же, перикардиальные трансплантаты Эффлера работали не так хорошо. Пришло время попробовать что-то новое.

В 1964 году Фавалоро прошел экзамен Совета по образованию для выпускников иностранных медицинских учебных заведений и, благодаря своим отточенным хирургическим навыкам, стал старшим резидентом отделения торакальной хирургии. Поскольку разрез по срединной линии грудины, или срединная стернотомия, стал предпочтительным доступом к сердцу при большинстве вмешательств, Фавалоро задумывался о проведении операции Вайнберга с использованием обеих внутренних грудных артерий. Соунс предостерег его от этого. Изучив сосудистую анатомию грудной стенки, он считал, что грудина, лишенная кровоснабжения, подвергается высокому риску некроза. Таким образом, Фавалоро пришлось набраться терпения, пока его не приняли на работу в штат. После этого он провел 38 двусторонних имплантаций без смертельных исходов или опасных для жизни осложнений. Грудина заживала хорошо.

В мае 1967 года к Фавалоро направили 51-летнюю женщину, которая три года страдала стенокардией. На снимках Соунса было видно, что левая коронарная артерия не имела критического сужения, но правая была полностью закупорена в проксимальной трети. Соунс рассматривал это как идеальную возможность для применения венозного шунта, поскольку отказ трансплантата вряд ли привел бы к смерти пациентки. Итак, 7 мая Фавалоро провел резекцию закупоренной части артерии и вставил сегмент подкожной вены из бедра женщины, чтобы восстановить кровоток. Очевидно, более простой вариант, при котором можно было присоединить проксимальный конец вены к восходящей аорте, а другой конец – к боковой стороне коронарной артерии, еще не пришел ему в голову. Тем не менее повторная катетеризация через десять дней после операции показала идеально функционирующий шунт, и стенокардия отступила. Положительный результат сохранялся и спустя десять лет.

Следующей хитростью стал шунт от восходящей аорты к дистальному концу резецированного сегмента коронарной артерии, установленный путем анастомоза «конец в конец». Такую операцию провели 15 пациентам, прежде чем хирург в итоге перешел к более простому шунтированию «конец в бок» коронарной артерии за пределами закупорки. Это поразительно надежная техника коронарного шунтирования, которая используется до сих пор. На сегодняшний день она остается самая распространенной в мире операцией на сердце, которую проводят сотни раз в год в каждом взрослом кардиохирургическом отделении. Почему? Потому что она работает. Чтобы упростить технику, были разработаны удобные новые инструменты, тонкий шовный материал и крошечные иглы. Затем свой колоссальный вклад в микрососудистую хирургию внес Мелроуз, остановив сердце. Вдруг микрохирургия больных артерий на поверхности сердца стала возможна для менее умелых хирургов, чем Фавалоро.

Вокруг Кливлендской клиники поднялся настоящий ажиотаж. Ишемическая болезнь сердца была очень распространена. Тысячи пациентов приезжали на обследование к Соунсу и Фавалоро. Первое шунтирование левой коронарной артерии с помощью венозного трансплантата провели весной 1968 года. У пациента была сильная закупорка левой коронарной артерии, поэтому трансплантат поместили на доминирующую переднюю нисходящую ветвь. Так удалось восстановить кровоснабжение всей области, питаемой левой коронарной артерией, что Соунс графически продемонстрировал пару недель спустя.

К концу года было проведено 170 аналогичных операций, после чего у пациентов с сердечной недостаточностью стали удалять аневризматическую рубцовую ткань из левого желудочка. Эта операция получила название «резекция аневризмы левого желудочка».

Соунс скромно заявлял, что кардиологию ХХ века можно разделить на эпоху до Фавалоро и после, хотя в хирургическом сообществе по-прежнему преобладал скептицизм. Многие просто не верили, что при любом типе операций на сердце можно достичь смертности менее 5 %. Однако ключевой момент коронарного шунтирования состоял в том, что мгновенное улучшение кровоснабжения миокарда быстро улучшало сокращение желудочков. Поскольку после процедуры сердечная мышца сокращалась активнее, чем до, пациенты не умирали. Это стало реальностью благодаря прогрессу в искусственном кровообращении и кардиоплегии.

Вскоре новые разработки в технике микрососудистого сшивания позволили Джорджу Грину из Нью-Йорка присоединить левую внутреннюю грудную артерию непосредственно к передней нисходящей ветви левой коронарной артерии. Один двухмиллиметровый сосуд нужно было пришить к другому двухмиллиметровому сосуду. Грин провел много часов в нью-йоркском морге, изучая сердца пациентов, перенесших инфаркт. Ему нужно было удостовериться, что дистальные сегменты больных коронарных артерий были в достаточной степени свободны от атеросклеротических бляше для проведения анастомоза. Они действительно оказались чистыми, поэтому Дэвид Тайс, заведующий хирургическим отделением Нью-Йоркской больницы Министерства по делам ветеранов, сказал Грину продолжать. Важный шаг, поскольку внутренняя грудная артерия в долгосрочной перспективе обеспечивала лучшую проходимость, чем трансплантаты из подкожной вены. В результате выживаемость пациентов значительно улучшилась.

Следующей задачей для Фавалоро стала попытка коронарного шунтирования у пациентов в разгаре сердечного приступа, направленная на сохранение мышцы и предотвращение сердечной недостаточности. И снова случайность сыграла свою роль. Так вышло, что записанный на прием пациент, ожидавший заселения в отель «Болтон-сквер» через дорогу, внезапно почувствовал сильную боль в груди, и администратор отеля тут же позвонил секретарю хирурга. Фавалоро сразу направился в кабинет Соунса, чтобы просмотреть результаты ангиографии, проведенной ранее на этой неделе. Она показала сильное сужение передней нисходящей ветви левой коронарной артерии на фоне нормальной функции левого желудочка. Сейчас, однако, она не была нормальной. Критически ишемизированная область больше не сокращалась, и легкие наполнялись жидкостью. Фавалоро помчался в отель и нашел мужчину «страдающим от боли, в поту, с одышкой и очень бледным». ЭКГ подтвердила обширный переднебоковой инфаркт миокарда, и снова совещание Фаволоро и Соунса превратилось в междисциплинарный консилиум, коллективный взгляд на принятие лучших медицинских решений.

Как и ожидалось, Соунс сказал: «Хорошо, оперируй». За этим последовало первое коронарное шунтирование при остром инфаркте миокарда.

Это было смелое решение смертельной проблемы. Тем не менее технические аспекты ничем не отличались от плановой операции, и мужчина выздоровел. Впрочем, как и его умирающее сердце. Функция левого желудочка была сохранена, а давние симптомы стенокардии исчезли. В течение года Фавалоро и Соунс вылечили 30 таких же пациентов и опубликовали свои результаты в издании American Journal of Cardiology. Они доказали, что если провести коронарное шунтирование в течение шести часов после появления симптомов, то можно сохранить практически всю мышцу.

В 1970 году Фавалоро и Артура Вайнберга пригласили выступить на заседании шестого Всемирного кардиологического конгресса в Королевском фестивальном зале Лондона. Был аншлаг, публика слушала с недоверием. После обсуждений Дональд Росс убедил Фавалоро приехать в Национальную кардиологическую больницу и продемонстрировать свою новую операцию. Первое коронарное шунтирование в Великобритании при участии Росса проходило спокойно, пока Фаволоро не рассек правую коронарную артерию и не наложил первый шов. В этот момент невнимательная операционная медсестра случайно дернула вену и разорвала шов по стенке больного сосуда. Ну хотя бы, она не уронила сосуд на пол. Позднее Фавалоро с теплом вспоминал о тех событиях: «Большинство выдающихся европейских кардиохирургов наблюдали за операцией у нас за спиной, некоторые чуть ли не клали голову нам на плечи. Мы вели неофициальные дискуссии между операциями, большинство из которых проходили в пабе напротив больницы, где мы обменивались знаниями и дружбой». Я тоже провел в том пабе много счастливых часов.

Вскоре после европейской поездки делегация аргентинских кардиологов апеллировала к патриотизму Фавалоро и стала убеждать его вернуться домой. Когда они настояли на том, что родина нуждается в нем больше, чем Кливлендская клиника, Фавалоро неохотно капитулировал. Впоследствии он вспоминал это эмоционально непростое для себя время: «В 1970 году я решил вернуться в родную страну. Решение далось мне тяжело. Я серьезно все обдумал и пришел к выводу, что Латинская Америка нуждается в моей работе и навыках. Однажды в октябре, ближе к вечеру, я написал заявление на имя Эффлера. Я со слезами на глазах запечатал конверт и оставил его на письменном столе. Я написал: “Как вы знаете, в Буэнос-Айресе нет настоящей кардиохирургии. Судьба возложила на мои плечи еще одну трудную задачу. Я собираюсь посвятить последнюю треть своей жизни строительству нового кардиологического центра. В данный момент обстоятельства предполагают, что я единственный, у кого есть возможность это сделать”».

Сделав такой шаг, Фавалоро отказался от большого дохода. Каждая операция, проведенная им в Кливленде, приносила ему как минимум 10 тысяч долларов. Соунс вышел из себя, счел его безумцем и отказался подписать заявление. Это было настолько тяжелое время, что Фавалоро принял приглашение прочитать лекцию в Бостоне, взял с собой жену, а затем улетел в Аргентину, даже не вернувшись в Кливленд. Только его секретарь Кэндис знала о предстоящем отъезде. Соунс был безутешен.

Фавалоро добился в Аргентине больших успехов, по крайней мере в первое время. Он возвращался в Кливленд несколько раз и однажды взял Соунса в отпуск во Францию и Италию. Вспоминая об этом, Фавалоро писал: «Думаю, Мейсон впервые вступил в непосредственный контакт с жизнью. Был конец лета. Его поразили пшеничные и кукурузные поля, виноградники и фруктовые деревья. Этот гигант современной кардиологии купался в свете солнца, а не ламп кардиологической лаборатории, где он провел всю свою жизнь».

Слова Фавалоро соответствовали действительности. Соунс и правда проводил дни в темной комнате, освещенной проектором. Он носил футболку и старые брюки и постоянно курил. Соунс диктовал свои наблюдения, и его часто прерывали любопытствующие, включая меня, которые были очарованы его описанием больных коронарных артерий. Ночами он иногда спал прямо на катетеризационном столе. Узнав, что старый друг умирает от рака легких, Фавалоро сразу вылетел к нему в Кливленд. Жизнь самого Фаволоро трагически оборвалась среди финансового хаоса Аргентины 1990-х годов.

У клиники и Фонда Фаволоро были огромные долги, и 29 июля 2000 года Фаволоро, находясь в глубокой депрессии, покончил с собой в возрасте 77 лет.

Под руководством Дональда Эффлера Фаволоро превратил отделение торакальной хирургии Кливлендской клиники в ведущий мировой центр реваскуляризации миокарда. Когда Эффлер вышел на пенсию, Флойд Луп стал заведующим отделением, и при поддержке его коллег Делоса Косгроува и Брюса Литла клиника продолжила расширять свои горизонты. Хотя коронарное шунтирование эффективно устраняло симптомы, его тестировали во многих клинических исследованиях, в которых врачи набирали пациентов, чтобы сравнить эффективность хирургического вмешательства и медикаментозной терапии. Это было оправдано, поскольку появление бета-блокаторов и блокаторов кальциевых каналов для лечения стенокардии и сердечной недостаточности улучшали исход в тандеме с достижениями кардиохирургии. Хотя коронарное шунтирование в большинстве случаев облегчало стенокардию, не было доказательств, что после него пациенты жили дольше. В конце концов, коронарное шунтирование – серьезная операция на грудной клетке и ноге. Зачастую требовался забор подкожной вены как из бедра, так и из голени, поэтому, прежде чем получить удовлетворительные сегменты, хирург приходилось делать 75-сантиметровый разрез.

Первый полный отчет об исследовании был опубликован кооперативом больницы Министерства по делам ветеранов в США. В исследовании приняли участие 686 добровольцев, которым случайным образом назначили либо медикаментозное, либо хирургическое лечение. При стратификации пациентов по числу пересаженных сосудов смертность составила впечатляющие 0 % при использовании одного трансплантата, 6 % при использовании двух и 7 % при использовании трех. Последующая катетеризация имплантатов показала, что 69 % из них оставались проходимыми через год, следовательно, почти треть подвергалась стремительному тромбозу. Интересно, что выживаемость была выше среди тех, у кого было сильное сужение левой главной коронарной артерии. Однако среди пациентов, которые перенесли сердечный приступ и имели зарубцевавшийся левый желудочек, 76 % оставались живы спустя семь лет после операции, а после медикаментозного лечения – только 52 %.

В европейском многоцентровом рандомизированном исследовании приняли участие 768 мужчин моложе 65 лет. У них была стенокардия легкой или умеренной степени тяжести, более чем 50-процентное сужение двух ветвей коронарных артерий и нормальная функция левого желудочка. Смертность в результате операции составляла 3,6 %, но шунтирование несколько повысило выживаемость в целом. Для пациентов с сужением всех главных ветвей пятилетняя выживаемость после операции составляла 94 %, а при медикаментозном лечении – 90 %. Позднее одноцентровые исследования пациентов более высокого риска показали явное превосходство хирургического вмешательства над медикаментозной терапией. Для людей с заболеванием всех трех сосудов и ранее поврежденным желудочком разница в выживаемости приблизилась к 90 % против 50 % в пользу хирургического вмешательства. В результате коронарное шунтирование стало наиболее распространенной хирургической процедурой в США и привело к значительному увеличению числа кардиоцентров, которое позволило бы справиться с большим потоком пациентов. В итоге операции снова стали проводиться без АИК.

Я называл их «царапаньем поверхности», а не операциями на открытом сердце, но они работали.

Но вернемся к Доттеру. Напомню, что в 1964 году Чарльз Доттер и Мелвин Джадкинс применили технику проводника и катетера для расширения артерий ноги. К сожалению «доттеринг» так и не получил широкого распространения, потому что производство баллонных катетеров застопорилось из-за нехватки подходящих материалов. Однако за десять лет технология катетеризации заметно продвинулась вперед, как и идеи о ее применении. Андреас Грюнциг, кардиолог немецкого происхождения из Гейдельбергского университета, разработал уменьшенный баллонный катетер, способный пройти через коронарные артерии. Работа была инициирована пациентом, который спросил его: «Можно ли вместо приема препаратов или проведения сложного коронарного шунтирования просто “очистить” закупоренные артерии подобно тому, как сантехник использует проволочную щетку?» Грюнцига эта идея весьма заинтересовала. Как сказано в его незавершенной биографии, в тот момент он критически взглянул на современные методы коронарных вмешательств.

По воспоминаниям Грюнцига, его идеи не получили большой поддержки на местном уровне: «Начальник пригласил меня на дневную встречу во Франкфурте. Я впервые услышал, как доктор Зейтлер говорит о реканализации периферических артерий по методу Доттера. Помню, его очень огорчило, что кто-то пытался вмешаться в больные артерии, вводя катетер в суженные области. Он четко дал понять, что такие процедуры никогда не должны проводиться в его больнице». Это разочаровывало. Грюнциг воспринял позицию руководства как проявление ультраконсерватизма, поэтому в 1971 году, после работы в больнице Святого Фомы в Лондоне, он устроился в радиологическое отделение Университетской клиники Цюриха. Там, проводя ангиопластику сосудов ног с использованием катетеров Доттера, он разрабатывал катетер с четырехмиллиметровым баллоном, подходящий для коронарных артерий.

Грюнциг решил проверить свое изобретение на 67-летнем пациенте Фрице Отте с предгангренозной ишемией ног и постоянной болью в икре. Уже через несколько часов мужчина снова смог нормально ходить. Несмотря на многообещающее начало, Грюнциг сомневался в прочности надувного баллона: «Следующие два года в попытке решить проблему я обшался с производителями. Особенно плодотворным оказалось сотрудничество с фабрикой, которая производила шнурки для обуви и снабжала меня шелковыми сетками. Эти сетки я планировал обернуть вокруг баллона, чтобы ограничить его внешний диаметр. Мне требовался очень тонкий баллон, чтобы ввести его внутрь сетки. В то время я познакомился с вышедшим на пенсию доктором Хоффом, почетным профессором химии из Федерального технологического института. Он рассказал мне о соединениях поливинилхлорида. После сотен экспериментов, большинство из которых проходило на моей кухне, я смог сформировать растяжимый сегмент в форме сосиски. Когда я прикрепил его к обычному катетеру и попытался раздуть баллон, я понял: прочность поливинилхлорида настолько велика, что в шелковой сетке попросту нет необходимости. Это стало огромным прорывом, который позволил мне сократить размер катетера».

Грюнциг снова протестировал свой продукт на артериях ног, при этом каждый катетер индивидуально изготовил катетер для каждого пациента на собственном кухонном столе. Он получал ангиограмму, брал ее домой, измерял ширину и длину суженного сегмента и конструировал подходящий баллон вместе со своей жены Марией. Такой была персонализированная медицина в начале 1970-х годов, пока на рынке не появилась компания Schneider по производству баллонных катетеров.

К 1975 году Грюнциг почувствовал себя готовым заняться коронарным кровообращением. Это был серьезный шаг, и, когда он обратился за поддержкой к Оке Сеннингу, заведующим кардиохирургическим отделением Университетской клиники Цюриха, тот был приятно удивлен. Сеннинг ответил: «Господин Грюнциг, если вы хотите забрать моих пациентов, то не медлите ни секунды!» Получив благословение Сеннинга и помощь от хорватского хирурга Марко Турины, Грюнциг начал тестировать на собаках и человеческих трупах миниатюрные катетеры для коронарных артерий.

Рисунок 10.4: Андреас Грюнциг.

Турина вспоминал: «Внутри него, как говорят французы, горел священный огонь. Он мог думать только о работе. Я никогда не видел человека, столь преданного своей идее, как Андреас. Все вокруг твердили, что его подход несостоятелен, что он потерпит неудачу, что ловушки подстерегают его на каждом шагу. Тем не менее он посвящал этой концепции всего себя без остатка».

По правде говоря, у Грюнцига не могло быть лучших коллег-хирургов. К 1975 году Турина создал искусственный коронарный стеноз, чтобы практиковаться в лаборатории. Новый катетер Грюнцига оказался успешным, и в следующем году он представил работу на конференции Американской кардиологической ассоциации в Майами. Пришло время переходить на пациентов. 22 марта 1977 года Грюнцигу представили сложный случай нестабильной стенокардии. Ангиография выявила серьезные сужения во всех трех главных коронарных ветвях, особенно сильное было в левой главной коронарной артерии. Мужчина страдал сердечной недостаточностью, и хирурги признали его неоперабельным.

Вот как Грюнциг описал волнительные события того дня: «Я согласился попробовать, желая выйти на одну арену с хирургами. К сожалению, заболевание пациента было настолько тяжелым, что все попытки проколоть сосуд в паху провалились из-за закупорки бедренных артерий. Только в левой плечевой артерии кровоток был достаточным, чтобы обеспечить попадание катетера в аорту. Из этого положения катетеры не смогли подвести баллон для коронарной дилатации к отверстию левой главной коронарной артерии, поэтому нам пришлось остановить процедуру. Мужчина умер через несколько дней от инфаркта миокарда. Эта ситуация научила меня тому, что опробовать новую технику нужно на идеальном кандидате, а не пациенте с терминальной стадией заболевания».

Хотя последнее утверждение имеет смысл, этот случай является типичным примером начала кардиохирургических операций высокого риска. Первопроходцам всегда приходилось брать худшие случаи из возможных, и в свете первой неудачи Грюнциг кардинально поменял стратегию. Он решил взять свой катетер в операционную и опробовать его под прямым зрительным контролем на пациентах, проходящих коронарное шунтирование. Как и стоило ожидать, в Университетской клинике Цюриха этот план не одобрили. Хирурги боялись, что ретроградное расширение атеросклеротического сужения создаст конкурентный кровоток в венозном трансплантате и приведет к раннему тромбозу. Другими словами, эксперимент Грюнцига был признан потенциально опасным, поэтому ему пришлось искать поддержку в другом месте.

«Другое место» оказалось в далекой Калифорнии. Доктор Элиас Ханна, кардиохирург больницы Святой Марии в Сан-Франциско, вызвался ему помочь. Грюнциг писал: «У доктора Ханны не было таких страхов. Он утверждал, что его трансплантаты для шунтирования всегда будут давать лучшие результаты, чем катетер». 9 мая 1977 года Грюнциг при помощи местного кардиолога Ричарда Майлера провел первую баллонную ангиопластику во время коронарного шунтирования. Ханна разрезал больной сосуд за пределами обструкции, а затем Грюнциг ретроградно ввел катетер, чтобы расширить сужение. После этого Ханна вшил венозный трансплантат. Результаты операции оценили по ангиограмме спустя несколько дней. Ангиопластика оказалась безопасной и успешной, и трансплантат функционировал надлежащим образом. Довольны были все, включая пациентов.

Через четыре месяца после операций в Сан-Франциско Сеннинг встретился с Грюнцигом в Цюрихе, чтобы провести свою первую прямую ангиопластику на пациенте в сознании. Изначально 38-летний Адольф Бахманн стоял в очереди на плановую операцию, но по поводу изолированного сужения передней нисходящей ветви левой коронарной артерии. И действительно, баллонная ангиопластика решила проблему. Вскоре после этого статья, опубликованная в Lancet, признала катетеризацию альтернативой хирургическому вмешательству. Применение этой техники не ограничивалось ишемической болезнью сердца. Были разработаны баллонные катетеры для расширения коарктации аорты, а также обструкций в бронхиальном дереве, желчных протоках и кишечнике. Сосудистые вмешательства открытого типа были вытеснены катетерными методами, что повысило комфорт пациентов и благоприятно сказалось на больничных расходах.

К апрелю 1979 года Грюнциг вылечил 60 пациентов в катетерной лаборатории, шесть из которых пришлось спасать экстренным коронарным шунтированием по причине непреднамеренной окклюзии коронарной артерии. Таким образом, операционная всегда должна была быть наготове на случай побочных эффектов, и в первые годы она требовалась каждому десятому пациенту. Швейцарские кардиологи оставались скептически настроенными, поэтому многих пациентов фактически направляли из-за границы. Тем временем несколько институтов в США, включая Гарвард и Кливлендскую клинику, предложили Грюнцигу место. В итоге он принял предложение Университета Эмори в Атланте, Джорджия, который получил 105 миллионов долларов от Фонда «Кока-Кола» для финансирования новой программы интервенционной кардиологии. Грюнцига назначили профессором и директором. Доттер прислал ему поздравительное письмо, в котором говорилось: «Вы оказались не только одним из самых умелых катетеризаторов, но также превосходным учителем и врачом, который никогда не забывает своих пациентов. Мы будем рады видеть вас в нашей стране».

Менее чем за пять лет в Университете Эмори Грюнциг вылечил более 3000 пациентов с ишемической болезнью сердца, не потеряв ни одного из них. Затем произошла трагедия. Он и его вторая жена Маргарет-Энн погибли в авиакатастрофе: в ночь на 27 октября 1985 года их частный самолет разбился в Джорджии. Следствие так и не установило причину крушения.

Основанное на оригинальной концепции Доттера, применение Грюнцигом баллонных катетеров и коронарных стентов для поддержания проходимости сосуда стало одним из самых успешных медицинских вмешательств всех времен. Споры о том, что именно – коронарное шунтирование или транслюминальная ангиопластика – обеспечивало лучшую выживаемость пациентов, не стихали годами. Хирурги давали отпор путем реваскуляризации без использования АИК или уменьшая количество трансплантатов, взятых через разрезы меньшего размера. В марте 1996 года в Оксфорде прошла первая международная конференция под названием «Менее инвазивная коронарная хирургия», которую посетило огромное количество людей. Затем были организованы конференции «Сдерживание затрат в хирургии» в Вашингтоне и Сан-Франциско, что было обусловлено попыткой остаться в игре.

Но что предпочел бы любой рационально мыслящий человек? Распиленную грудину и разрезанную ногу, из которой взяли вену, или катетеризацию под местной анестезией с использованием пары стентов, после которой можно было отправиться домой тем же вечером? Оба вмешательства поддерживали работу сердца, поэтому решать было пациенту.

Так продолжалось довольно долго.

Новые сердца

Ничто так не помогает разбитому сердцу, как замечательный человек, который дарит вам свое.

Рита Стрэдлинг

В Ветхом завете есть одна строчка: «Так говорит Господь Бог:“ И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное…”» (Иезекииль, 36:26).

Разумеется, пророк Иезекииль говорил метафорически, но, может быть, он имел представление о каменистой природе кальцинирования клапанов сердца и коронарных артерий, приводящего к заболеваниям, единственным методом лечения которых является трансплантация сердца. Аристотель считал сердце вместилищем души, всех эмоций и интеллекта. Несмотря на некоторые контраргументы, взгляды Аристотеля преобладали, из-за чего обсуждать фантастическую идею о пересадке сердца бесстрастно было крайне сложно.

Легенда гласит, что в III в. до н. э. китайский врач Пянь Цяо (Бань Цюэ) подлил снотворное зелье в напитки двум солдатам. Пока те спали, он удалил и заменил ряд их внутренних органов, включая сердца. Через три дня солдаты пробудились, а их состояние ничуть не ухудшилось. Другие фиктивные трансплантации приписывали братьям-близнецам Косме и Дамиану, которые после своей мученической кончины в III в. н. э. стали покровителями хирургии. Говорят, что они удалили европейцу пораженную раком ногу и заменили ее конечностью недавно умершего мавра, тело которого выкопали на кладбище. На следующее утро пациенту тщетно пытался убедить друзей в том, что ему пришили чужую ногу, хотя кожа на ней была явно темнее. Лишь когда он привел приятелей к могиле мавра, они убедились, что его больная нога лежит в гробу.

Сердечная недостаточность – ужасно мучительное состояние. Ее симптомы развиваются в течение жизни у каждого пятого, и она может поражать все возрастные группы.

Таким образом, статистика говорит нам о 26 миллионах людей по всему миру, половине из которых суждено умереть в течение пяти лет после постановки диагноза. Сперва левый желудочек перестает работать надлежащим образом, и появляется одышка. Она прогрессирует до одышки в состоянии покоя и неспособности лежать на спине. Затем у человека начинают отекать стопы, лодыжки и голени, а по мере ухудшения функции правого желудочка раздувается живот. Увеличенная печень причиняет боль, а брюшная полость, наполненная жидкостью, отягощает. Большинство пациентов в итоге утрачивают способность выходить из дома и уже не могут носить свою старую обувь. Когда одышка усугубляется, им приходится подкладывать подушки под спину или спать в кресле. Со временем жидкость заполняет легкие. Из носа и рта начинает идти кровавая пена, человек синеет и умирает. Никто не знает об этом лучше меня.

Идея о трансплантации органов рассматривалась с начала XIX века, но, чтобы соединить маленькие кровеносные сосуды, требовались крошечные иглы и тончайшие нити. Кетгут для этой цели не подходил, а иглы с ушком, которые использовали для сшивания кишок, оставляли в сосуде кровоточащие отверстия. Плохой анастомоз означал тромбообразование, закупорку сосуда и неизбежную гибель органа.

К 1905 году Алексис Каррель из Чикагского университета начал использовать для сшивания маленьких кровеносных сосудов иглы из полированной стали вместе с тонкой шелковой нитью или человеческим волосом. Работая вместе с Чарльзом Гатри, профессором физиологии и фармакологии Питтсбургского университета, он пересаживал в лаборатории почки, щитовидную железу, яичники, петли кишечника, ноги, руки, головы и даже всю нижнюю часть тела. Цель исследователей состояла в том, чтобы изучить физиологию трансплантата у животного-реципиента и попытаться установить механизм отторжения органа.

Примечательно, что после пересадки яичников птицы и морские свинки даже не утрачивали способность рожать, в то время как кошки и собаки после трансплантации почки жили не больше нескольких недель. Более того, Каррель и Гатри пересаживали сердце в шею животного-реципиента, соединяя донорскую аорту с головной артерией, а культю донорской верхней полой вены с концом яремной вены реципиента. Как правило, циркуляцию крови в пересаженном сердце можно было возобновить спустя примерно 70 минут после удаления, и уже через час желудочки начинали сильно сокращаться, хотя и гораздо медленнее, чем родное сердце реципиента. Эксперименты обычно обрывались через пару часов, когда кровь сворачивалась в камерах донорского сердца. Каррелю и Гатри даже удалось пересадить взрослой кошке сердце и легкие недельного котенка. Каррель связывал отторжение пересаженных тканей с «биотоксинами» и гадал, можно ли решить эту проблему предварительной иммунизацией пациента донорской кровью. Затем Гатри пришил голову одной собаки к шее другой.

На удивление, этот отвратительный эксперимент в некотором смысле удался. Пересаженная голова какое-то время реагировала на свет и звук элементом сознания.

В 1943 году оксфордский зоолог Питер Медавар доказал, что отторжение кожных трансплантатов связано с иммунологической реакцией, после чего тот же механизм был обнаружен и в других пересаженных органах. Медавар провел обширные исследования кожных трансплантатов у кроликов, охарактеризовав сроки, микроскопические особенности и иммунологические изменения при отторжении, но ему все равно не удалось идентифицировать виновные антитела.

Толчком к трансплантации человеческой почки стали поразительные достижения Виллема Колфа, разработавшего гемодиализ в период нацистской оккупации Голландии в 1943 году. Колф собрал искусственную почку и спас множество жизней, используя грубую диализную мембрану из колбасной оболочки. Исправив технические недостатки своего первого аппарата, Колф использовал его для улучшения состояния пациентов с терминальной почечной недостаточностью, чтобы сделать их достаточно пригодными для трансплантации.

23 декабря 1954 года Джозеф Мюррей в больнице Бригама в Бостоне обошел преграду в виде агрессивного отторжения органа, пересадив пациенту почку от однояйцевого близнеца. Поскольку орган хорошо не отторгся и хорошо функционировал, влияние первой трансплантации от человека к человеку было огромным, и другие хирурги спешили последовать примеру Мюррея. Но как было избежать отторжения органа у реципиента, не имевшего однояйцевого близнеца? Двое ученых, Джоан Мейн и Ричмонд Прен, предложили радикальный подход: иммунную систему мышей ослабляли с помощью сильного облучения, а к пересадке животных готовили путем введения костного мозга донора. Единственная трансплантация, проведенная по такой схеме собаке, оказалась успешной, поэтому в 1958 году Мюррей опробовал эту стратегию на человеке. Двенадцать пациентов с почечной недостаточностью подверглись летальному облучению тела, после чего им ввели донорский костный мозг. Одиннадцать из них скончались в течение месяца. Хорошая новость состояла в том, что единственный выживший, не получивший костный мозг, 20 лет прожил с отлично работающей почкой брата-близнеца.

В 1950-х годах онкологи начали работать с такими препаратами, как азотистые аналоги иприта и 6-меркаптопурин, для лечения злокачественных опухолей и задокументировали у принимавших их пациентов некоторую степень иммуносупрессии. Когда было замечено, что 6-меркаптопурин продлевает срок службы трансплантатов кожи, Рой Калн, хирург-стажер из Лондона, протестировал его на трансплантатах почек у собак и доказал, что он значительно улучшал выживаемость.

Рисунок 11.1: А. Кристиан Барнард в расслабленном состоянии.

В 1960 году Калн опубликовал свои наблюдения в журнале Lancet, положив начало иммуносупрессии в трансплантологии. К сожалению, когда он применил тот же подход к трем людям, почки быстро отказали, и пациенты умерли.

Не испугавшись, Калн получил исследовательскую стипендию у Джозефа Мюррея в Бостоне, который призвал его продолжать эксперименты с облучением. Однако вместо этого Калн решил продолжить эксперименты на собаках с азатиоприном, производным 6-меркаптопурина. Наблюдение, что отторжение трансплантата почки можно значительно отсрочить с помощью азатиоприна, побудило Мюррея и трансплантационную бригаду больницы Бригама начать использовать 6-меркаптопурин и азатиоприн на людях. Мюррей рассказал о первых 10 пациентах на конференции трансплантологов в Вашингтоне в 1963 году. Один из них прожил год, но на момент конференции у него уже развилась почечная недостаточность. Остальные скончались в течение шести месяцев, поэтому результаты были немногим лучше, чем при облучении всего тела. На конференции царила настолько мрачная атмосфера, что многие задались вопросом, целесообразно ли и дальше пытаться пересаживать органы от человека к человеку.

Рисунок 11.1: Б. Передовица газеты Cape Town Argos на следующий день после первой в мире трансплантации сердца.

К счастью, чтобы выпустить джина из бутылки, хватило одной презентации.

Том Старзл из Денвера описал новый иммуносупрессивный режим, сочетающий стероид преднизон с азатиоприном. Этот режим стабильно предотвращал отторжение трансплантата почки. Малоизвестный исследователь, сообщивший о 71-процетном выживании, добился больших успехов, чем все предыдущие хирурги вместе взятые. Публика скептически отнеслась к заявлениям Старлза, но тот принес с собой графики, подробно отражающие ежедневный прогресс каждого пациента. Они включали лабораторные анализы, выработку мочи пересаженной почкой и дозы препаратов. Хотя при приеме одного азатиоприна наблюдались эпизоды отторжения, их обычно можно было устранить введением дозы преднизона. Разумеется, нашлись недоброжелатели, и в формальном отчете о конференции важность открытий Старзла значительно приуменьшили. Однако спустя почти полвека некоторые его пациенты все еще были живы без иммуносупрессии и все с тем же функционирующим органом.

До этой конференции в Северной Америке существовало всего три центра трансплантации почки. За год только в США было запущено 50 новых программ. Все они применяли иммуносупрессивный коктейль Старзла, который оставался стандартом на протяжении почти двух десятилетий. Все изменил Рой Калн, когда они оба впервые провели пересадку печени. Калн стал профессором в Кембриджском университете, где мне повезло обучаться у него общей хирургии и трансплантологии. Технические особенности пересадки печени были относительно простыми, но что насчет сердца?

Хотя на Западе об этом не знали, значительное количество исследований по пересадке сердца велось в Московском государственном университете. Выдающийся Владимир Демихов начал свои эксперименты в 1940-х годах, но они были прерваны войной. Его первоначальная концепция заключалась в том, чтобы использовать донорский орган в качестве вспомогательного насоса в груди, а не удалять больное сердце пациента. Он провел более 250 лабораторных трансплантаций, пробуя множество разных методов. Дольше всего прожила собака по кличке Борзая, которой 4 октября 1956 года пересадили второе сердце. Пес вел максимально активный образ жизни, возможный в лабораторных условиях, пока не умер на 32-й день после операции из-за фибрилляции донорского сердца.

У Демихова не было АИК, и его беспокоил тот факт, что время, которое занимали на многочисленные сосудистые анастомозы, зачастую приводило к повреждению мозга. В итоге он сменил тактику и с поразительной изобретательностью начал пересаживать сердце и легкие как единое целое. Собаки лежали рядом на операционном столе, и Демихов использовал резиновые трубки и временные соединения, чтобы достичь своей цели, не прерывая кровообращения у животных и донорского органа. В 1951 году, спустя 67 попыток, он добился шестидневного послеоперационного выживания собаки по кличке Дамка.

Хотя для того времени результаты были поразительными, другие аспекты его экспериментов были сомнительными и разозлили многих из тех, кто о них узнал. Он провел серию операций по пересадке голов щенков на шеи взрослых собак. Через несколько минут пересаженные головы начинали реагировать на стимулы окружающей среды и лакали воду, когда испытывали жажду. Демихову также удалось пересадить голову так, чтобы она была непрерывным продолжением позвоночника, благодаря чему все четыре лапы совершали беговые движения. Максимальная продолжительность жизни после этих странных экспериментов составила 29 дней, но Демихов после этого трансплантировал желудочно-кишечный тракт целиком, включая поджелудочную железу и печень, а затем и всю нижнюю половину тела.

Хотя его старания были хирургическим достижением, они внесли малый вклад в науку, так как у Демихова не было метода подавления иммунитета животных-реципиентов. Это были эксперименты из серии «Почему? Потому что он существует».

В 1960 году Демихов написал книгу, что сделало его работу доступной исследователям и даже широкой общественности на Западе. Дэвид Уитли, в то время студент-медик из Кейптауна, вспоминал, как он, находясь в раздевалке для хирургов в больнице Грут-Шур, увидел статью о проведенных Демиховым трансплантациях голов в газете Cape Argos. Кто-то рассказал о статье Кристиану Барнарду, и он явно расстроился. Барнард выбежал из комнаты со словами: «Все, что могут эти русские, мы тоже можем!» В тот же день Барнард пересадил собачью голову в своей лаборатории, и собака прожила несколько дней, по-видимому, находясь в сознании. Разлетевашаяся новость всколыхнула ряды защитников животных. Студенты-медики смастерили двухглавую собаку из папье-маше для парада студенческого общества, и в глазах университета Барнард ступил на тонкий лед между гениальностью и пошлостью.

В конце 1950-х годов Уэбб и Ховард применили кардиоплегический раствор Мелроуза к вырезанным собачьим сердцам, которые несколько часов хранились при температуре 4°C, а затем были пересажены. Если трансплантация человеческого сердца когда-нибудь станет реальностью, предположили они, донорский орган придется перевозить на большие расстояния и потребуется большой запас времени, чтобы получить доступ к сердцу, подготовить пациента и провести операцию.

В 1959 году Дональд Росс и сэр Рассел Брок из больницы Гая описали шесть разных способов удалить сердце и пересадить его реципиенту. Их работа имела особое значение, поскольку в ней был введен принцип отделения сердца от половой вены и легочных вен путем простого разрезания стенок левого и правого предсердий. Так получалось сформировать широкие манжеты у правого и левого предсердий, и это был первый метод, который сократил потребность в трудоемких отдельных соединениях вен донора и реципиента. Две большие манжеты вместо шести маленьких анастомозов.

В следующем году Ричард Лоуэр и Норман Шамвэй из Стэнфорда, Калифорния, опубликовали важнейшую статью, где объединили оптимальные техники трансплантации и лучшие методы сохранения донорских органов в окончательный подход. Все восемь собак, к которым его применили, пережили операцию с подключением к АИК. Пять из них прожили от 6 до 21 дня и восстановились в достаточной степени, чтобы нормально есть и двигаться. Однако иммуносупрессия не проводилась, поэтому вскоре подопытные животные умерли от отторжения трансплантата. Микроскопическое исследование пересаженных сердец показало сильную клеточную инфильтрацию лифоцитами, или белыми клетками крови, на которой основано острое отторжение. Лоуэр и Шамвей предсказывали, что если остановить разрушение донорского органа иммунной системой реципиента, то орган, скорее всего, прослужит всю оставшуюся жизнь. Прогноз явно оптимистичный, но оптимизм, безусловно, был необходим в этой враждебной, скептически настроенной среде.

Лоуэр стал профессором кардиохирургии в Виргинском университете в Ричмонде, где успешно ипользовал другой иммунодепрессант – метотрексат. Многие собаки прожили больше года без отторжения трансплантата, что было невероятным достижением на тот момент. Одна собака-реципиент даже родила щенков от пса, которому тоже пересадили сердце. Адриан Кантровиц из больницы Маймонида в Бруклине провел трансплантацию трехмесячным щенкам с применением гипотермии. Один из щенков прожил 213 дней без иммуносупрессии, что было неожиданным результатом из-за иммунологической некомпентности детенышей. Кантровиц доказал, что пересаженные сердца стабильно росли в том же темпе, что и у обычных животных. Более того, образцы взрослых особей, полученные при вскрытии, не содержали признаков лимфоцитарной инфильтрации. Однако, когда он попытался повторить эксперименты уже с использованием АИК, все животные умерли. В основном это объяснялось повреждениями крови при взаимодействии с инородными поверхностями, но опыт вселил в Кантровица оптимизм по поводу трансплантации младенцам с врожденными пороками сердца.

Наука шагнула вперед, в 1960-х годах АИК прочно вошел в хирургическую практику, кардиоплегические растворы совершенствовались, а отделения интенсивной терапии развивали навыки кардиологического послеоперационного ухода. Жизни тысяч собак были принесены в жертву, но почему никто не решался совершить гигантский скачок и пересадить сердце человеку? Тому было одно существенное и довольно очевидное препятствие.

Кто-то должен был сначала умереть и пожертвовать свое драгоценное сердце, но логистика в этом случае оставалась проблематичной. Мягко говоря.

Общепринятым определением смерти являлась окончательная остановка сердца. Из-за длительного отсутствия кровоснабжения и кислородного голодания использовать почки было невозможно. Концепции смерти мозга, которая устроила бы трансплантологов, еще не существовало.

В одном печально известном случае в Ньюкасле молодой мужчина получил серьезные травмы головы от рук нападавшего. Он был подключен к аппарату ИВЛ, и его состояние оценивалось как необратимое, поэтому супруга пациента хотела пожертвовать его почки для трансплантации. Врачи отключили мужчину от аппарата в соответствии с желанием супруги, но обвинения, выдвинутые против преступника, впоследствии были сняты. Суд постановил, что смерть жертвы наступила от рук врачей, отключивших аппарат. Настоящего убийцу обвинили лишь в нападении – вот на фоне каких противоречивых событий была проведена первая трансплантация сердца от человека к человеку.

В Медицинском центре Университета Миссисипи Джеймс Харди и его бригада тренировались пересаживать органы на человеческих трупах. Харди уже провел первую трансплантацию легких в 1963 году, поэтому у него был опыт применения иммуносупрессивных препаратов и кобальтовой лучевой терапии. В январе 1964 года Харди узнал о потенциальном реципиенте: 36-летний мужчина поступил в медицинский центр с тяжелой сердечной недостаточностью через год после операции на сердце. Он получил ножевое ранение сердца, и передняя нисходящая ветвь его левой коронарной артерии была повреждена. Кроме того, у пациента имелись множественные тромбы в мозгу, необратимый правосторонний паралич, тяжелые умственные нарушения и недержание кала и мочи. Через несколько недель после ампутации левой ноги из-за эмболической гангрены последовала ампутация правой, а также потребовалась экстренная резекция кишечника из-за ишемии. В остальном он был в порядке.

Харди надеялся найти молодого донора с черепно-мозговой травмой: в Джексоне огнестрельные ранения были обычным явлением. Вопрос состоял в том, как скоро после остановки сердца жертвы можно изъять орган? Если не сделать это быстро, ишемическое повреждение помешает этому знаменательному событию.

В попытке взять ситуацию под контроль бригада планировала заранее ввести катетеры в бедренные сосуды потенциального донора и использовать АИК для поддержания кровоснабжения сердца по наступлении смерти. Харди предполагал, что если родственники готовы пожертвовать орган для трансплантации, то не станут возражать, чтобы их близкого человека воскресили с помощью аппарата, а затем убили путем удаления сердца. Однако, опасаясь обвинений в убийстве из-за отключения аппарата ИВЛ, они продумали запасной план. И даже купили двух крупных шимпанзе.

Какого размера были шимпанзе в сравнении с безногим реципиентом? Более крупная особь весила 44 кг, и ее объем кровообращения составлял 4,25 л/мин. Мужчина же весил всего 33 кг. Идеально, за исключением того, что это совершенно другой вид!

В итоге было решено, что потенциальный реципиент с черепно-мозговой травмой не может дать письменное согласие на операцию. И обезьяна, если уж на то пошло, тоже.

Не желая потерять шанс совершить прорыв, Харди вскоре нашел реципиента. Им стал 68-летний мужчина с высоким артериальным давлением и гангреной нижних конечностей, которого госпитализировали без пульса, в коматозном состоянии, но в итоге реанимировали. Пациенту провели трахеостомию и ампутацию ног ниже коленей. Сложно объяснить, почему у Харди была такая слабость к людям с ампутированными конечностями, но в то же время в больнице умирал молодой человек с тяжелой черепно-мозговой травмой. К сожалению, он делал это недостаточно быстро, поэтому бригада трансплантологов столкнулась все с теми же юридическими и логистическими проблемами. Вероятность, что состояние донора окончательно ухудшится до того, как для реципиента станет слишком поздно, была мала.

Вскоре у 68-летнего пациента случился кардиогенный шок[86] – проводить трансплантацию нужно было сейчас или никогда. Донор, однако, отказывался сотрудничать, поэтому Харди отвез умирающего в операционную и подключил к АИК. Более крупную шимпанзе привезли в соседнюю операционную и ввели ей анестезию. Рекомендации Шамвея по трансплантации были соблюдены, и относительно маленькое обезьянье сердце заменило чрезвычайно расширенный и вышедший из строя орган пациента. Операцию признали технически удовлетворительной, но пациент скончался от острого отторжения трансплантата через час после проблематичного отключения от АИК. Вот так сюрприз! По очевидным причинам эта этически спорная операция в то время открыто не обсуждалась.

В 1966 году Лоуэр провел обратные трансплантации, при которых человеческие сердца доноров почек реанимировали и имплантировали бабуинам. Умный ход, правда, бабуинам он понравился не очень. Пересаженное сердце поддерживало кровообращение животного несколько часов, пока не произошло острое отторжение. Опять же, об этой работе не сообщалось в медицинской литературе, но Шамвей о ней знал, и трансплантация Лоуэра, по крайней мере, подтверждала один важный факт: сердце можно остановить, извлечь, реанимировать и успешно пересадить. Более того, Кристиан Барнард посетил Лоуэра в Ричмонде.

К лету 1967 года Шамвей решил, что три ключевые проблемы, связанные с пересадкой сердца, решены. Это были эволюция действенной хирургической процедуры, надежный АИК для поддержания циркуляции крови пациента и, наконец, эффективные препараты для регуляции иммунологического ответа организма. В интервью изданию Journal of the American Medical Association он заявил, что подходящее время для пересадки сердца от человека к человеку наступило, главное, чтобы потенциальный реципиент и совместимый с ним донор были найдены одновременно. Это оставалось основным камнем преткновения во времена, когда правовая политика в отношении смерти мозга отсутствовала. Тогда в больнице Стэнфорда лежал 35-летний мужчина, ожидавший трансплантации. Он подвергся обширной лучевой терапии грудной клетки из-за лимфомы Ходжкина[87], и Шамвей знал, что иммунная система пациента ослаблена. Неплохое начало.

Интервью опубликовали в ноябре, и вскоре после этого Адриан Кантровиц из Нью-Йорка разослал 500 телеграмм в другие больницы в поисках донора сердца. Кто должен был стать первым, учитывая секретность странного опыта Харди? Никто не мог этого предсказать.

Я учился на втором курсе медицинской школы, когда появилась эта новость.

Взрывная волна была не меньше, чем от знаменательной высадки на Луну или убийства Кеннеди в Далласе. Первую в мире трансплантацию сердца провели в Кейптауне.

Изящный профиль Кристиана Барнарда украсил первые страницы газет от Сканторпа до Стэнфорда, что вызвало большое недовольство у тех, кто ранее опубликовал множество статей на эту тему. Как Барнард неоднократно отмечал, опубликованные работы предназначены для того, чтобы другие могли учиться на них, а в его случае – действовать. Мало того, проведя три месяца с Лоуэром в Ричмонде, он вернулся в Кейптаун и самостоятельно провел 49 пересадок сердца собакам. Хотя в то время это было спорным поступком, вызвавшим много критики, он также пересадил почку темнокожего донора белой африканке Эдит Блэк, которая прожила с трансплантатом 13 лет. По этой причине его было сложно назвать оппортунистом.

В Южной Африке жизнь и смерть действительно были проще. Закон позволял забирать органы, если смерть донора была констатирована двумя врачами, один из которых имел опыт работы более пяти лет. Они оба не должны были являться частью бригады трансплантологов. Подробного определения смерти не существовало, поэтому допускалось использовать понятие необратимых повреждений мозга. В этом отношении юридические порядки, связанные с забором органов, были гораздо более либеральными в Южной Африке, чем в США. Разрешение требовалось получить либо у родственников донора, либо у коронера.

Следует отметить, что я обладал обширными знаниями об обстоятельствах той трансплантации благодаря самому Кристиану Барнарду, с которым я был хорошо знаком, и членам его бригады, присутствовавшим в ту ночь в операционной. На 50-летнюю годовщину этого события, спустя много лет после смерти Барнарда, ВВС попросила меня сделать программу об обстоятельствах операции, и мне удалось связаться со всеми ее участниками, которые еще были живы. Таким образом, моя версия основана на рассказах участников, а не на том, что писали об этом событии.

Реципиент Луис Вашканский был 54-летним диабетиком, который ранее перенес три инфаркта, имел необратимое повреждение левого желудочека и страдал тяжелой сердечной недостаточностью. Все традиционные методы лечения были исчерпаны, но несколькими неделями ранее Барнард обратился к его кардиологу, профессору Шриру, с просьбой поискать потенциальных кандидатов на пересадку сердца. Ангиограмму Вашканского даже направили в Кливлендскую клинику, чтобы пациента поставили в очередь на коронарное шунтирование, но, получив отказ, Шрир решил предложить Вашканского Барнарду.

Он поставил лишь одно условие – найти белого донора. Это было связано с негативным освещением в прессе использования органов темнокожих людей для спасения привилегированного белого сообщества, как в случае с пересадкой почки миссис Блэк.

Вашканский был плохим кандидатом во многих отношениях. Его диабет плохо контролировался инсулином, он много курил, а его живот раздуло из-за водянки. Кроме того, у него была распространяющаяся инфекция обеих ног в местах введения металлических трубок для введения жидкости. Все это было крайне опасно для человека, чью иммунную систему предстояло подвергнуть мощной атаке.

22 ноября жену Вашканского Энн срочно вызвали в больницу, потому что ее супруга готовили к операции. Темнокожий мальчик упал с грузовика и получил тяжелые черепно-мозговые травмы, но персонал отделения интенсивной терапии боялся отключать пациента от аппарата ИВЛ ради выгоды белого человека. Помня о позиции Шрира, Барнард позвонил генеральному прокурору африканеров в Кейптауне, но тот высказался весьма неопределенно. Прокурор лишь повторил, что решение о том, достаточно ли человек мертв, чтобы стать донором, должны принимать врачи, и обошел расовый вопрос. Однако заверил Барнарда, что тот не подвергнется судебному преследованию, какое бы решение он ни принял. Хотя органы мальчика в итоге так и не использовали, этот случай послужил прецедентом для более безопасного процесса принятия решений в будущем. Правда, это едва не стоило Вашканскому жизни. Политика, расовая рознь и медицина – плохие товарищи.

Солнечным зимним днем 2 декабря 1967 года безутешная Энн и ее сестра оставили Луиса в больнице и отправились домой. Уже через пять минут они проехали мимо двух двух жертв дорожного происшествия. В 15:40 Дениз Дарваль и ее мать сбил на высокой скорости пьяный резервист полиции, который промчался на красный свет. Миссис Дарваль получила тяжелые травмы грудной клетки и скончалась на месте. Дениз подбросило в воздух, и она ударилась головой о колесо припаркованной машины. Девушка получила перелом основания черепа, и из ее ушей, носа и рта текла кровь. У Дениз была кровь первой отрицательной группы, а у Вашканского – первая положительная. У Барнарда появился донор. Энн проехала мимо. Увиденное ее потрясло, но она не обратила особого внимания на разворачивающуюся трагедию. По какой-то причине Энн не осознала ее значимости.

Услышав весть о гибели жены, Эдвард Дарваль рухнул на землю у отделения неотложной помощи. Его занесли в больницу на носилках, и он стал осматриваться в поисках дочери Дениз.

Девушка еще стонала, и он надеялся, что ее удастся спасти. Чего Эдвард не заметил, так это раздавленного мозга, сочащегося из правого уха.

Нейрохирурги, осмотревшие девушку, были настроены пессимистично, поэтому Дарваля, пребывавшего в шоковом состоянии, попросили пожертвовать органы дочери. Дениз была христианкой, которой нравилось помогать другим людям. Находясь под давлением, он решил, что обязан дать согласие на забор органов, чтобы часть его драгоценной дочери продолжала жить.

Шриру сначала пришлось исследовать сердце Дениз. На рентгеновских снимках оно выглядело здоровым, ЭКГ тоже была в норме, за исключением некоторых ранних изменений, связанных со смертью мозга. Стетоскоп не выявил различимых шумов – причин отказаться от сердца не было. В 23:00 Барнарда и остальных членов бригады, рассредоточенных по всему городу, оповестили. Одни сорвались с костюмированных вечеринок, другие – с романтических ужинов для двоих, а третьи – прямиком из постели. Автомобиль главного техника, ответственного за АИК, сломался в дороге. В итоге он пробежал оставшийся километр.

Крис признался, что в тот момент был крайне обеспокоен. В его голове проносилось множество разных мыслей. Что, если органы несовместимы или семья в итоге не согласится использовать сердце? Что, если сердце повредилось в результате аварии? Но больше всего его тревожило другое: что, если она не умрет, как обещали кардиохирурги? Когда он увидел Дениз на больничной каталке, он почувствовал прилив жалости. Помимо открытого перелома черепа, у девушки был перелом таза, внутреннее кровотечение и ужасно искривленная правая нога с раздробленными костями. Не стесняясь в выражениях, Барнард отчитал коллег, что никто даже не удосужился выпрямить пациентке конечность или наложить шину. Все были сосредоточены исключительно на донорском органе, а не на бедной переломанной жертве. Присутствовавшие в тот вечер вспоминали, как он сновал из одной операционной в другую, от донора к реципиенту и без конца спрашивал: «Вы уже готовы? Вы уже готовы?» Он переживал самые важные часы в своей карьере и осознавал масштабы стоявшей перед ним задачи.

Когда Пегги Джордан, старшая операционная сестра, заглянула в раздевалу для хирургов, она увидела Барнарда, который стоял на коленях и громко молился. «Господи, не дай мне ошибиться, – просил он. – Помоги мне сделать все, что в моих силах. Позволь мне стать твоим любимым сыном хотя бы ненадолго. Протяни мне руку помощи сегодня».

Родни Хьюитсон, первоклассный техничный хирург, мыл руки в операционной «А», готовясь вскрыть грудную клетку Вашканского. У него не было абсолютно никакого опыта лабораторной работы, и в этот смысле он был совершенно неподготовлен. Позднее он признавался: «Крис создал ложное впечатление, что вся бригада прошла через это вместе и точно знала, что нужно было делать». Напуганный Вашканский, тяжело дыша, все еще сидел с прямой спиной на столе в операционной «Б». Джо Озинскому, главному анестезиологу, пришлось убедить его лечь, чтобы ввести в состояние наркоза. Как только анестезия подействовла, в операционной «А» воцарилось спокойствие. Хьюитсон вспоминал, что, когда он начал вскрывать грудную клетку, «воздух можно было разрезать скальпелем». Слышно было только шипение аппарата ИВЛ, гул электрокоагулятора и жужжание пилы.

В операционной «Б» хирург Терри О’Донован, ассистируемый братом Барнарда Мариусом, должен был изъять донорское сердце. Трогательно, что кто-то поставил букет фиалок в стакане у кровати Дениз. Ее темные волосы разметались по чистой подушке, хотя большая часть головы была в бинтах. Она выглядела совсем юной и невинной, что расстроило многих членов бригады, не привыкших к мрачной реальности трансплантологии. Некоторые спрашивали, действительно ли она мертва. Разумно ли удалять ее животрепещущее сердце? Нет, последовал ответ. Сначала оно должно было остановиться.

Согласно принятому в Южной Африке определению, смерть наступала, как только переставало биться сердце. По этой причине О’Донован отказывался поднять скальпель до тех пор, пока линия ЭКГ Дениз не станет ровной. Мариус и Озинский хотели остановить сердце холодным кардиоплегическим раствором, чтобы сохранить мышцу. Барнард был согласен, но О’Донован с его сильными религиозными убеждениями не дал им этого сделать. Нужно было решить все заранее, чтобы не усложнять ситуацию. Чтобы сердце остановилось естественным образом, оно должно было подвергнуться метаболическим повреждениям и умереть. Однако никто не осмелился идти вразрез с правовой системой.

Аппарат ИВЛ отключил сам Барнард в 02:20. Через десять минут ЭКГ оставалась нормальной.

Через двадцать минут сердце наконец зафибриллировало и остановилось. Мариус сказал: «Какой ужас, мы его убиваем!» Он был прав.

Только после этого О’Донован разрезал грудину. Очевидно, что поврежденное донорское сердце было проблемой для реципиента, хотя ожидание ровной линии не оказывало никакого влияния на будущее Дениз. Она была мертва в любом случае.

Журнал Newsweek написал о моменте смерти: «Они [хирурги] не скажут, отключили ли они мисс Дарваль от аппарата ИВЛ до того, как сердце остановилось. Они сочтут это дерзостью! Врачи утверждали, что предприняли все реанимационные мероприятия до момента смерти». Разумеется, предприняли, но кто-нибудь в это верил?

Позднее Мариус честно скажет: «Перед операцией мне казалось, что нам следует удалить сердце в наилучшем возможном состоянии. Мы несли ответственность за пациента, а не за эту девушку, чье сердце билось, но чей мозг уже был мертв. Проблемой той ночи стало замешательство. Не всё продумали заранее, и в итоге выживание Вашканского оказалось под угрозой».

Крис рассказывал мне, как он себя чувствовал, когда сначала удалял маленькую спортивную машину донора, а затем разбитый мусоровоз Вашканского. Его очень беспокоил тот факт, что они ждали слишком долго и сердце Дениз могло не запуститься. В таком случае политические последствия были бы ужасающими. Когда он прошел в кабинет мытья рук, соединявший две операционные, сестра Джордан, следовавшая за ним, мысленно взмолилась: «Только не урони его!» (Позднее Мариус все же уронил донорское сердце на пол.) Чтобы свести к минимуму ишемию, сердце быстро подключили к АИК и наполнили кровью Вашканского. Лежащее в почкообразном лотке фиолетовое и холодное сердценаконец забилось. Сначала слабо, затем сильнее. Практика сшивания собачьих сердец практически одинакового размера в лабораторных условиях была плохой подготовкой к крайнему несоответствию размеров сердца донора и реципиента. Теннисный мяч заменил мяч для регби с садовым шлангом, подключенным к канализации. Сосредоточенные хирурги, сложная операция и полная тишина в помещении. Только тихое гудение вращающихся насосов для крови и напряженное дыхание врачей. Пыхтящий аппарат ИВЛ выключили на время искусственного кровообращения. Периодически анестезиологи тихо передавали результаты крови перфузионистам. Любопытный ночной персонал, предупрежденный об операции, замер у запотевшего стекла куполообразной галереи, не веря своим глазам.

Крис описывал события той ночи бесчисленное количество раз, но об одном он говорил редко – инциденте с перфузией.

Джеральдин «Дин» Фридман, молодая стажерка-перфузионистка и подруга дочери Барнарда Дейрдре, рассказала мне эту историю много лет спустя. В те годы кровь из АИК перекачивали в организм пациента через пластиковую трубку, введенную в бедренную артерию. Из-за тяжелого атеросклероза у бедренные артерии Вашканского были закупорены жировыми бляшками. Хьюитсон не подозревал об этом, когда вводил канюлю, а Крис не проверил трубки самостоятельно, потому что удалял донорское сердце в операционной «Б».

Когда они готовились удались бьющееся сердце Вашканского, Крис дал указание главному перфузионисту Йохану ван Хердену начать искусственное кровообращение. Кровь потекла из полых вен в контур и стала проталкиваться роликовым насосом к больной бедренной артерии, которая была практически заблокирована.

Молодая Дин сообщила о давлении в артериальной трубке ван Хердену. Оно постепенно росло до угрожающе высокого показателя, пока Озинский не крикнул Барнарду остановить насос. Понимая, что ему придется перенести канюлю из бедренной артерии в аорту над сердцем, хирург сказал сестре Джордан пережать артериальную трубку, что она и сделала. Однако в панике никто не сказал перфузионисту отключить аппарат. При токе крови 4,5 л/мин давление в пережатой трубке резко возросло, и контур разорвался в месте соединения. Ярко-алая кровь окатила операционную, словно из пожарного шланга, и медсестры бросились за швабрами и ведрами. Неприятный поворот.

«Барнард стоял решительный, холодный, как сталь, и полностью владеющий ситуацией», – вспоминала Дин. Он крикнул отключить аппарат и быстро пережал венозную дренажную трубку, чтобы избежать дальнейшей кровопотери. Однако теперь в контуре образовалась воздушная пробка, которая могла вызвать тяжелый инсульт при повторном включении аппарата. У Вашканского в тот момент отсутствовала циркуляция крови, но Крис спокойно соединил артериальную и венозную трубки, чтобы наполнить контур донорской кровью и выпустить из него воздух. Система была восстановлена, и искусственное кровообращение удалось запустить до истечения четырех минут, критических для мозга. В противном случае у Вашканского произошли бы значительные неврологические повреждения. Новое сердце и изувеченный мозг – плохая реклама. Эту операцию нельзя было держать в секрете.

О случившемся инциденте Барнард неоднократно умалчивал, рассказывая всем, насколько хорошо была подготовлена бригада и что процедура шла четко по плану. Другие были менее оптимистичны. Дин сказала: «Для нас с Йоханом это был ужасный опыт. У нас колени тряслись до тех пор, пока все снова не оказалось под контролем. Когда Крис тихо спросил Пегги Джордан, почему она сделала такую глупость, она ответила: “Но вы так сказали, сэр!”»

Вид перикарда без сердца был действительно странным. Как машина без двигателя под капотом. В тот момент Хичкок впечатлился быстрой пульсацией на шее самого Барнарда. Его сердцебиение было в два раза чаще нормы из-за сильного стресса. В нем зашкаливал адреналин, тот же гормон, который требовался сердцу Дениз Дарваль, чтобы отключить Вашканского от АИК.

К 05:43 последние швы были наложены, но аккуратное донорское сердечко терялось в огромном перикарде Вашканского. С аорты сняли зажим, чтобы впустить теплую кровь в вялый орган, и тот вскоре начал извиваться от фибрилляции желудочков. В 05:52 на него осторожно установили электроды дефибриллятора. Первый разряд дозой 20 Дж вызвал электрическое затишье. Тем не менее его оказалось достаточно, чтобы напрячь мышцы спины и поднять тело пациента от стола. Затем сердце Дениз начало слегка трепетать, как золотая рыбка в банке. Барнард дал указание перфузионисту заполнить сердце и частично пережал венозную трубку. Когда пульсирующий орган заметно расширился, Озинский заметил колебания линии артериального давления. Новый левый желудочек, в пять раз меньше старого, начал извергать кровь против тока АИК. Обнадеживающий знак.

Первая попытка отключить аппарат провалилась. Артериальное давление Вашканского упало, а маленькое сердце Дениз раздулось, словно воздушный шар. Тревога расползалась по операционной и струилась со смотровой галереи. Было ли это результатом слишком долгого ожидания остановки сердца? Возможно. Однако после десяти минут поддерживающей перфузии сердце выглядело лучше, поэтому нетерпеливый и утомленный Барнард попытался снова отключить аппарат. Опять слишком рано. Кто-то предположил, что страдающий кусок мяса получил тупую травму во время аварии. Бригада, выдохнувшая было после пересадки сердца, снова напряглась.

Озинский сделал инъекцию кальция и калия, а затем обратился к стимулятору изопреналину. В 06:13 бригада предприняла третья попытку отключить АИК. Все замолкли в тревожном ожидании, но на этот раз левый и правый желудочки продолжили сокращаться. Может, не слишком мощно, но достаточно неплохо. Кровяное давление держалось на жалких 70 мм рт. ст. несколько минут, а затем резко пошло вверх. Озинский и Барнард с надеждой посмотрели на монитор. Когда африканский рассвет озарил небо над Столовой горой[88], туман в операционной «А» начал рассеиваться. Четыре коротких слова Барнарда прервали всеобщее молчание: «Jesus, dit gaan werk!» («Бог мой, это сработает!») Волна облегчения пронеслась по операционной и смотровой галерее. Так созидалась история.

Одна из медсестер обняла Барнарда, и его лицо просияло. Он отчаянно хотел стать первым, и ему это удалось.

Один из наблюдателей, стоявших в галерее, позднее признался: «Атмосфера была фантастическая. У меня началась легкая истерика, я едва осмеливался дышать. Невероятное напряжение».

Однако это был не конец: когда лейкоциты Вашканского встретились с чужеродными белками сердца Дарваль, все только начиналось. Макрофаги и лимфоциты распознали чужаков и дали костному мозгу команду действовать. Несмотря на вселяющую оптимизм совместимость, донорское сердце было крысой в гнезде шершней. И шершни незамедлительно попытались от нее избавиться.

Барнард оставил Хьюитсона и Хичкока закрывать грудную клетку, а сам пошел выкурить сигарету. Брат Мариус присоединился к нему в комнате отдыха для хирургов и замерил его пульс – 140 ударов в минуту. Было сделано два звонка. Первый разбудил главного врача больницы: «Сэр, мы только что пересадили сердце, пациент в порядке». Второй звонок был Лапе Муноику из Исполнительного совета по здравоохранению Кейптауна, в результате которого премьер-министр Балтазар Йоханнес Форстер в течение часа узнал о трансплантации. После этого Крис поговорил со своей женой Лувтье, не подозревавшей, что эта операция в итоге разрушит их брак. В течение нескольких часов пресса со всего мира оказалась в Кейптауне. В первую очередь был задан вопрос о том, кому принадлежало донорское сердце: черному или белому человеку?

Рисунок 11.2: А. Барнард и его команда на ступенях больницы Грут-Шур.

Послеоперационный уход был тщательным. После инцидента с перфузией все испытали огромное облегчение, как только Вашканский снова открыл глаза. Иммуносупрессию стероидами и азатиоприном начали уже в день операции. Сердце облучили кобальтом на пятый, седьмой и девятый день после транслантации. Вашканского держали в изоляции в операционной первые несколько дней, чтобы свести к минимуму риск инфекции.

Для тех, кому было поручено осуществлять уход за Вашканским, это была возможность для исследований. Хотя словосочетание «источник тревоги», пожалуй, подойдет лучше. Первым поводом волнения полсужил учащенный сердечный ритм, который устранили дигоксином.

Рисунок 11.2: Б. Луис Вашканский восстанавливается во время ухода в операционной.

Луис, по сути, получил новую жизнь. Он сказал Энн: «Когда я пришел в себя, я снова мог дышать. Я не хватал ртом воздух. Я мог дышать, потому что мне починили сердце».

Точнее говоря, родное сердце Луиса уже было законсервировано в формалине. Он хорошо себя чувствовал благодаря молодому органу Дениз. Теперь эти два органа бок о бок выставлены в музее больницы Грут-Шур.

Иммуносупрессия с целью профилактики отторжения неизбежно повышала риск инфекции. Всем, кто навещал Вашканского или ухаживал за ним, нужно было носить защитную одежду, а с его тела ежедневно брали бактериологические образцы. Первые результаты трансплантации были невероятными. Его почки выделяли литры жидкости, и сильно отекшие ноги и печень заметно уменьшились. Сахарный диабет стал лучше поддаваться инсулинотерапии, и Вашканский больше не страдал одышкой.

Однако на третий день после операции мазки изо рта и носа выявили особенно опасный микроорганизм – клебсиеллу. Спустя сутки у пациента появилась небольшая лихорадка, а уровень лейкоцитов достиг 28 тысяч, что более чем в четыре раза превышало норму. Вдобавок к этому произошло явное снижение вольтажа ЭКГ с 15 до 9 мВ. Барнард знал об отчете Шамвея, в котором говорилось, что учащенное сердцебиение и снижение вольтажа ЭКГ коррелируют с отторжением пересаженных органов у собак. Поскольку других явных признаков инфекции, таких как лихорадка, воспаление хирургической раны или признаки пневмонии на рентгенограмме, не было, команда решила усилить иммуносупрессию. Повышение дозы стероидов мгновенно улучшило самочувствие Луиса, но усугубило диабет, вторичный фактор риска развития инфекции. Вольтаж ЭКГ вырос, поэтому все указывало на то, что симптомы вызывало отторжение органа. Это было ожидаемо.

Следующая неделя была наполнена оптимизмом и радостным волнением как для Барнарда, так и для семьи Вашканского. Возможно, неоправданно, но строгий карантин ослабили. Отовсюду слетелись журналисты, съемочные группу осадили больницу. На двенадцатый день после операции Вашканского посетил член правительства Южной Африки и репортеры Stern, CBS и BBC. Репортер ВВС был невероятно груб.

Он задал два вопроса: «Каково быть знаменитым?» и «Каково жить с женским сердцем?» Честно говоря, Луис чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы ответить на них.

Ночью он пожаловался на сильную боль в животе. Кроме того, от нескончаемых вопросов в его адрес Вашканского клонило в сон. Команда опасалась панкреатита или язвы двенадцатиперстной кишки из-за высоких доз стероидов, но на следующее утро рентгенография грудной клетки показала тень на левом легком. Состояние мужчины ухудшилось, и у него снова поднялась температура.

В субботу, 16 декабря, на тринадцатый послеоперационный день, пульс и кровяное давление Вашканского оставались стабильными, но температура тела подскочила до 39,4°С, и начались проблемы с дыханием. У него появилась боль с левой стороны грудной клетки, и рентгенография показала признаки двусторонней пневмонии. На этот раз бактериологический посев мокроты выявил пневмококк. Врачи предположили, что тень на легких мгли дать тромбы, оторвавшихеся от вен ног, следовательно, у Вашканского была легочная эмболия. Итак, чтобы бороться с обеими возможными причинами, Вашканскому назначили гепарин в сочетании с высокими дозами пенициллина, к которому был чувствителен пневмококк. К тому моменту Вашканский чувствовал себя ужасно, поэтому к нему впервые не допустили съемочные группы. В понедельник, 18 декабря, наступил пятнадцатый день после операции, и пенициллин не помог. Уровень лейкоцитов и температура тела оставались повышенными. Луис не говорил и не ел, у него развилось недержание. Заботливые медсестры все время находились рядом с ним, независимо от того, было их дежурство или нет, поскольку понимали, что состояние пациента стремительно ухудшается. Барнард боялся, что на рентгене грудной клетки виднелось пересаженное сердце, а не инфекция. В отчаянии он назначил более агрессивную терапию против отторжения, отдвая себе отчет, что это снизит шансы Луиса на борьбу с инфекцией.

Я спросил Криса, почему он не взял быка за рога и не провел биопсию легких. Если это действительно была инфекция, она бы выявила бактерию. Если же шло отторжение, она показала бы лимфоциты, которые атакуют ткани. Легко мне было советовать 30 лет спустя, когда трансплантация сердца стала привычным явлением. Барнард ответил, что они были заняты борьбой с септическим шоком, прежде чем констатировали тот факт, что Вашканский умирал. Следующим утром его кровяное давление резко упало, и уровень лейкоцитов понизился с 22 200 до 6000. Его ноги и руки стали холодными и влажными. У него развилась полиорганная недостаточность. Сердце Дениз Дарваль осталось лучшим органом из всех, что у него были. Оно продолжало биться, пока остальное тело отказывало.

Для получения свежих лейкоцитов привлекли доноров крови, но было слишком поздно. Вскоре рентгенография грудной клетки показала обширную легочную консолидацию[89]. Полное побеление. Вашканскому было нечем дышать, и его подключили к аппарату ИВЛ.

Барнард собрал команду опытных кардиологов, бактериологов, иммунологов и радиологов в последней отчаянной попытке что-то исправить. Специалисты ходили по кругу. Это была либо инфекция, либо иммунологическое осложнение. Гематологи склонялись к инфекции. Под микроскопом они увидели токсические изменения в лейкоцитах, но где были бактерии в мокроте? Учитывая выраженность изменений в рентгенограмме грудной клетки, бронхиальный секрет должен был кишеть организмами. Все пришли к единому мнению, что проблема все же кроется в пересаженном сердце. По этой причине Вашканскому назначили еще бо́льшие дозы иммуносупрессивных препаратов.

В среду, 20 декабря, больничные рождественские вечеринки были в самом разгаре, но не для кардиологической бригады. Крису позвонили по поводу бактериологического исследования: «Профессор, я думаю, вам следует немедленно приехать. Мы только что вырастили клебсиеллы и псевдомонады из вчерашних образцов мокроты. Мы уверены, что у него пневмония». Так вышло, что за несколько дней до этого у пациента обнаружили клебсиеллу в ротовой и носовой полости. Там они безвредны, но в легких с подавленным иммунитетом они губительны. Обе бактерии чувствительны к особому коктейлю из антибиотиков, но не к назначенному ранее пенициллину.

Последовала еще одна попытка повлиять ситуацию: высокие дозы таргетных антибиотиков, увеличение вентиляционного давления и большие дозы изопреналина для поддержки кровообращения. Несмотря на это, содержание кислорода в крови Вашканского продолжало снижаться. Легкие кишели бактериями, для борьбы с которами не осталось лейкоцитов. Сердце Дениз продолжало качать кровь, но кислорода для транспортировки было слишком мало. Решили, что в крайнем случае его подключат к АИК, но Шрир и Озинский знали, что это бесполезно. В звонке, который сделал Шрир, изначально направивший Вашканского к Барнарду, в три часа ночи, он ясно обозначил свою позицию: «Послушай, Крис, Вашканский клинически потерян. Это понимают все, кроме тебя».

В четверг, 21 декабря, в 05:00 из-за септического шока артериальное давление Вашканского упало до критического уровня. Кровь почернела из-за нехватки кислорода, но донорское сердце умирало так же медленно, как и в груди Дениз. Наконец оно зафибриллировало, и Пепендик, медсестра отделения интенсивной терапии, расплакалась. Большинство преданных делу медсестер плакали, но не потому, что первая в мире пересадка сердца потерпела неудачу, а потому, что они беспокоились о Луисе, как и должно было быть. Гордость всей нации сменилась отчаянием.

Было проведено вскрытие, после чего Барнард обратился к мировым СМИ. Он сделал простое заявление: «Луис Вашканский, первый человек, перенесший пересадку сердца, скончался сегодня утром в больнице Грут-Шур в Кейптауне. Он прожил восемнадцать дней с сердцем 25-летней молодой женщины». Теперь, однако, все знали, что он умер из-за неправильного диагноза и слишком высоких доз иммуносупрессивных препаратов.

Посмертное патологоанатомическое исследование показало, что легкие, хронически поврежденные курением, сочились сине-зеленым гноем. Маленькое посиневшее сердце плавало в старой крови внутри просторного перикарда. Удивительно, но признаков отторжения органа не было: ни отека перикарда, ни лимфоцитарной инфильтрации. Врачей обвинили в том, что при постановке правильного диагноза смерть можно было легко предотвратить. Слишком много интервью в ущерб клинической сосредоточенности?

Это был поучительный опыт, но опустошение быстро сменилось решимостью. Именно так ведут себя кардиохирурги. Нужно похоронить мертвых и двигаться дальше.

Через три дня после операции в Кейптауне Адриан Кантровиц взял крошечное сердце младенца с тяжелыми патологиями мозга и пересадил его двухлетнему ребенку, обреченному из-за гипоплазии левых отделов сердца[90]. Следующий кандидат Барнарда, по имени Филип Блайберг, уже был в больнице.

Еще до смерти Вашканского группа выдающихся кардиохирургов со всего мира собралась в отеле «Плаза» в Нью-Йорке, чтобы обсудить этические последствия первой трансплантации. Чарльз Бейли, который и сам «баловался» трансплантациями, заявил, что эту операцию провели на десять лет раньше, чем следовало. Джейкоб Циммерман, коллега Бейли из больницы святого Варнавы, согласился и добавил: «Для врачей неправильно с медицинской и моральной точек зрения стоять у постели неизлечимо больного пациента в ожидании его скорой смерти, чтобы покорее забрать органы». Однако Дональд Росс, бывший одногруппник Барнарда из Южной Африки, и Оке Сеннинг из Швеции сказали, что будут заниматься пересадкой органов, и выразили надежду, что скоро будут созданы «банки сердец», где органы будут храниться и предоставляться по требованию. В Хьюстоне Майкл Дебейки основал комитет, который должен был решить, следует ли Бейлору начать проводить трансплантации, в то время как Кули незамедлительно приступил к поиску доноров.

Рисунок 11.3: Барнард, Дебейки и Кантровиц в Нью-Йорке.

Практически сразу после смерти Вашканского телекомпания CBS привезла Криса и Лувтье в Нью-Йорк, чтобы они приняли участие в шоу «Лицом к нации»[91].

Там он опроверг обвинения в краже идей Шамвея и неожиданно получил похвалу от Кули и Дебейки за совершение политического прорыва. Затем Шамвей неохотно дал комментарий по поводу смерти мозга, заявив: «Это был монументальный прорыв, скорее общественный, чем медицинский, потому что он был применим к пересадке всех органов». Уклонившись от обвинений, пара при поддержке CBS отправилась в Техас на встречу с президентом Линдоном Б. Джонсоном на его ранчо.

По возвращении в Кейптаун Барнард провел вторую и более успешную трансплантацию местному стоматологу Филипу Блайбергу, используя сердце чернокожего мужчины. Казалось, что слава мгновенно решила все спорные расовые вопросы, хотя операция, проведенная 2 января, была не менее драматичной и противоречивой, чем первая. Клайв Хаупт был 24-летним фабричным рабочим, у которого случилось обширное кровоизлияние в мозг, когда он загорал на пляже Кейптауна. Его состояние признали безнадежным и перевели из больницы Виктория в Грут-Шур в ожидании трансплантации.

На этот раз американская телекомпания NBC подписала с Блайбергами контракт на 50 тысяч долларов, чтобы получить эксклюзивное право на видеосъемку операции, но Барнард боролся с обострением артрита. Когда он наложил последний стежок, чтобы закрепить новое сердце, в больнице произошло отключение электроэнергии, в результате которого перестали работать хирургические светильники, АИК и видеокамеры. Насосы приходилось запускать вручную, чтобы поддерживать жизнь Блайберга до включения вспомогательного генератора. Тем не менее операция превратила Блайберга из задыхающегося «сердечного калеки» в независимого мужчину, способного управлять автомобилем и плавать в море. Он провел в больнице 73 дня и прожил полтора года, прежде чем его убило хроническое отторжение органа.

Вторая знаменательная операция дала прессе информационный повод для скандала, которого она так жаждала.

В Лондоне Daily Mail сообщила, что останки чернокожего донора будут похоронены в небелой зоне сегрегированного кладбища. Но, если это хоть как-то утешит вдову молодого мужчины, его сердце будет покоиться в могиле белого человека. Клайв Хаупт никогда не был ближе к тому, чтобы стать первоклассным гражданином Южной Африки. Я прочел это в 1968 году и подумал, что это чушь. Газета ошибалась. Сердце было законсервировано в банке с формалином в музее Грут-Шур, как и два сердца Вашканского. Вы и сейчас можете на них взглянуть. Более того, когда Барнард из сострадания пришел на похороны донора, его окружили тысячи темнокожих, которые пытались прикоснуться к нему, поцеловать его или поговорить с ним. Он получил обожание, а не враждебность.

Через четыре дня после операции Блайберга, 6 января 1968 года, Норман Шамвей пересадил сердце 43-летней Вирджинии Мэй Уайт 54-летнему сталевару Майку Каспараку.

Миссис Уайт потеряла сознание от кровоизлияния в мозг во время празднования 22-й годовщины свадьбы, а Каспарак умирал от вирусного миокардита. Неудачи сопровождали операцию с самого начала. Сперва технические сложности вызвала разница в размере органов. Затем у реципиента открылось послеоперационное кровотечение, потребовавшее еще одного хирургического вмешательства. В результате развились почечная и печеночная недостаточность, и у мужчины произошло сильное желудочно-кишечное кровотечение. Всего пациенту перелили невообразимые 164 литра крови, а затем ему потребовался гемодиализ. На восьмой день после операции Каспараку под местной анестезией удалили воспаленный желчный пузырь, но следом у него снова начала отказывать печень. Он впал в кому и умер 21 января. Больничный счет на 28 845 долларов вызвал шквал критики со стороны многих людей, считавших, что деньги можно было потратить гораздо разумнее. Неудачный старт для хирурга, который в исследованиях на эту тему добился бо́льших успехов, чем кто-либо другой.

Рисунок 11.4: Норман Шамвей.

Через три недели после второй трансплантации, пока Блайберг еще находился в больнице, Крис Барнард снова отправился в тур. На этот раз он ездил по Европе в сопровождении своей жены Лувтье. Это не помешало ему сфотографироваться в компрометирующей позе с Софи Лорен в Италии и закрутить роман с Джиной Лоллобриджидой, которая быстро поддалась его магнетическим чарам. Я впервые увидел его, когда он выступал в Лондоне. Когда они с Лувтье позировали фотографам на Трафальгарской площади, один из голубей сел на голову Барнарду и сделал то, что голуби обычно делают. Эти фотографии украсили передовицы газет на следующий день. Что было ожидаемо, ВВС организовала программу «Барнард лицом к лицу с критиками», из названия которой следовал автоматический вывод, что трансплантация – повод для оскорблений, а не похвалы. Это явно стало посланием от враждебного хирургического сообщества Великобритании.

Выдающиеся врачи писали открытые письма в New Scientist и British Medical Journal, обвиняя Барнарда в игнорировании риска отторжения органа и бесстыдной жажде огласки. Карикатурист The Times Джеральд Скарф изобразил Барнарда остроклювым африканским стервятником, выклевывающим сердце из груди живого пациента.

Однако некоторые хирурги были настроенны более оптимистично. Рассел Брок похвалил Барнарда за то, что ему хватило храбрости вывести пересадку сердца на клиническую арену. Так же поступил и мой старый наставник Рой Калн, которому было суждено сделать следующий большой шаг в терапии против отторжения органа. Конец критике положило поистине театральное представление. Дональд Лонгмор, хирург-ассистент Дональда Росса в Национальной кардиологической больнице, вкатил в зал Билла Брэдли, прикованного к креслу-коляске пациента с сердечной недостаточностью, чем заставил шумную аудиторию замолчать. Задыхающийся мужчина с сильно отекшими ногами и животом сказал, что без вопросов согласился бы на трансплантацию, если бы нашелся донор. К сожалению, последние слова были ключевыми в этой фразе.

Скромный студент-медик больницы Чаринг-Кросс на Стрэнде, я, сидя в задней части аудитории, осторожно поднял руку. Когда мне дали слово, я позволил себе провокационный комментарий: «Я хотел бы, чтобы все это стало возможным раньше ради моей собственной семьи. Но как может метод лечения, для которого кто-то должен сначала умереть, получить широкое распространение?» Возможно, именно храбрость, которая потребовалась мне для такого заявления в уважаемой компании, позднее привела к тому, что Калн и Росс взяли меня стажироваться.

Шлюзы открылись. Кантровиц предпринял еще одну попытку педиатрической трансплантации в Нью-Йорке. Операция заняла больше времени, чем прожил пациент, и он сдался. Сен из Бомбея тоже решил рискнуть и потерял пациента на операционном столе. Затем Каброль из больницы де ла Питье в Париже пересадил сердце водителю грузовика, но тот скончался, не приходя в сознание. Как ни странно, Росс придумал другой подход, который мог закончиться только катастрофой. Он планировал спасти пациента, имплантировав свиное сердце рядом с собственным отказывающим органом больного. Второе сердце должно было стать своего рода бустерным насосом, однако план провалился, когда ранним утром разъяренный зверь сбежал, удирая по улицам центрального Лондона. Лонгмор преследовал беглянку по горячим следам, и старшая медсестра проснулась в больничной комнате отдыха от пронзительных визгов. Горько пожаловавшись руководству на это безобразие, она на следующее утро обнаружила у себя на пороге тарелку свиных котлет. Разумеется, операция, которая все же была проведена, оказалась фарсом. Пациент умер через час после отключения от АИК, и подобный опыт в Лондоне больше не повторяли. Однако это не значит, что другие не гонялись за свиными сердцами.

3 мая 1968 года Росс в Национальной кардиологической больнице и Кули в больнице Святого Луки в Хьюстоне в один день провели свои первые пересадки человеческого сердца.

Обе операции получили широкое освещение в прессе. Журналисты с легкостью поставили под сомнение мотивы хирургов. Одна газета написала: «Похоже, они конкурировали друг с другом, используя дорогостоящие рискованные процедуры, чтобы потешить собственное эго».

В свойственной ему прямой и честной манере Кули высказал свои мысли по этому поводу: «Моей главной задачей было спасение жизней больных людей, но я бы слукавил, сказав, что мне не хотелось сыграть свою роль в этом интереснейшем событии в кардиохирургии. Задержку моего участия в трансплантации сердца легко объяснить. Мы не могли найти доноров и подозревали, что они намеренно нам отказывают». Тем не менее Техасский институт сердца вскоре превзошел все остальные центры вместе взятые.

До встречи с Кули 47-летний Эверетт Томас пять месяцев был прикован к постели из-за ревматической болезни сердца. Из-за тромбов в мозге у него также развились слепота и паралич. Единственным традиционным хирургическим вариантом была опасная замена трех клапанов, которую Кули назначил на 3 мая. Однако 1 мая пянадцатилетнюю Кэтрин Мартин, выстрелившую себе в голову, предложили в качестве донора. Так вышло, что шесть лет назад Кули устранял у нее коарктацию аорты, и из-за этой проблемы у девушки все еще был утолщенный, мощный левый желудочек. Объясняя семье Томаса существенные риски традиционной операции, Кули предложил провести пересадку сердца в случае, если возникнут трудности с отлучением пациента от АИК.

В день операции Томаса и потенциального донора привезли в смежные операционные, и с того момента результат стал в некоторой степени предсказуемым. Коллега Кули, Грейди Холлман, извлек донорское сердце без охлаждения или защиты миокарда. Оно просто продолжало биться, и его пересадка заняла немногим больше получаса. Донорское сердце хорошо функционировало, несмотря на разницу в размерах с огромным сердцем реципиента.

Случай Росса был не таким простым. Оперировать предстояло не того несчастного, которого Лонгмор вкатил в инвалидном кресле на лекцию Барнарда. Билл Брэдли был уже мертв. А пациент Росса, 45-летний Фредерик Уэст, страдал тяжелой сердечной недостаточностью и отчаянно нуждался в новой жизни. Днем ранее в Южном Лондоне на голову 26-летнего строителя Патрика Райана упала бетонная плита, нанеся ему серьезную черепно-мозговую травму. Мужчину доставили в больницу Королевского колледжа для срочной операции на мозге, но повреждения были признаны необратимыми. И именно его сердце было решено пересадить, чтобы спасти жизнь Уэста.

Днем 3 мая Росс распорядился о переводе пациента Фредерика Уэста, подключенного к аппарату ИВЛ, в Национальную кардиологическую больницу на противоположном берегу Темзы, но по пути у него произошла остановка сердца, и пришлось делать непрямой массаж. Такое «избиение» было последним, что требовалось донорскому сердцу, однако Уэст оправился после пересадки. Одним из людей, сыгравших в этом важную роль, стал недавно принятый на работу анестезиолог Алан Гилстон. Он был так предан делу, что всю ночь спал в операционной рядом с Уэстом.

На следующий день после трансплантации фотографии Росса и хирургической бригады, гордо позирующих на ступенях больницы, украсили первые страницы газет.

Однако не все спешили с поздравлениями. В The Times вышла статья под заголовком «Пересадка сердца в Великобритании могла оказаться преждевременной». И действительно, Уэст умер от тромбов в легких через 45 дней после операции.

Газета Guardian процитировала кардиолога-консультанта Дональда Скотта, который использовал выражение «почти дошло до каннибализма» при описании процесса забора сердца. Кто-то был возмущен до такой степени, что предположил, будто Райана с его поврежденным мозгом бросили вопреки его интересам, лищь бы заполучить донорский орган. Злонамеренное слушание дела проводилось перед присяжными, и снова именно Лонгмор все изменил.

Рисунок 11.5: А. Росс, Джейн Соммервиль и его бригада у входа в Национальную кардиологическую больницу.

Рисунок 11.5: Б. Фред Уэст с медсестрами.

Под угрозой вердикта «убийство» Лонгмор театрально достал размозженный череп Райана из портфеля, настаивая на том, что первоначальный инцидент превратил мозг пострадавшего в кашу и прикончил его. Шок, ужас!

Оглашая вердикт о смерти в результате несчастного случая, коронер принял показания врача, осуществлявшего транспортировку, об остановке сердца и заключил, что пациент скончался в карете скорой помощи.

После Томаса Кули провел еще две пересадки сердца в Хьюстоне в течение следующих 48 часов. Донором выступил 15-летний сын друга Кули, а реципиентом – администратор Хьюстонской больницы. Вторым донором стала жертва убийства, чье сердце использовали, несмотря на запрет окружного судебно-медицинского эксперта. Кули просто заявил, что жертва соответствовала юридическим критериям смерти, и продолжил свое дело.

Хотя оба реципиента умерли в течение недели, Томас восстановился и покинул больницу в хорошем самочувствии. Это была одна из немногих успешных трансплантаций первого потока. Одно было ясно: законы, регулирующие донорство органов, требовали уточнения.

5 августа 1968 года делегаты Всемирной медицинской ассамблеи подготовили влиятельный документ под названием «Сиднейская декларация». Она признавала концепцию смерти мозга и подтверждала, что все остальные органы могут продолжать функционировать, пока бьется сердце.

В тот же день Гарвардский университет опубликовал убедительный доклад с просьбой о законодательном закреплении нового определения смерти, связанного с центральной нервной системой. Мертвый мозг, мертвый пациент – донорство органов разрешено. Гарвард утвердил, что смерть мозга констатируется, если пациент не реагирует, его зрачки расширены и неподвижны и он не имеет рефлексов. Только при таких обстоятельствах его можно отключить от аппарата ИВЛ.

Тем временем хьюстонские отели были переполнены пациентами, умоляющими пересадить им сердце, но трансплантатов не хватало. Однажды умирающему 58-летнему мужчине пересадили сердце овцы, но отторжение произошло так быстро, что у врачей даже не было времени заменить его свиным, хранившимся в запасе. 17 августа Кули взял сердце восьмилетнего мальчика с тяжелой черепно-мозговой травмой и пересадил его пятилетней девочке с врожденным пороком сердца. Несмотря на противодействие Кантровица, это была первая педиатрическая пересадка сердца, но, к несчастью, менее чем через неделю девочка умерла. Не желая отставать, Тед Дитрих, коллега Майкла Дебейки, оперировавший в Методистской больнице, провел забор сразу нескольких органов подростка, совершившего самоубийство. Так, 31 августа сердце, одно легкое и обе почки извлекли из тела жертвы и пересадили четырем разным реципиентам. Все выжили. Заголовки гласили:

«Бригада Дебейки из 60 человек проводит множественные трансплантации».

Однако результаты в целом настолько удручали, что энтузиазм к трансплантации сердца быстро пошел на спад. Конечно, технически пересадка была возможна, но в случае большинства кандидатов она только укорачивала жизнь. В декабре 1970 года Американская кардиологическая ассоциация сообщила о 166 операциях, задокументированных за прошедшие два года. Из всех пациентов лишь 23 были живы до сих пор.

Обложка журнала Life в сентябре 1971 года гласила: «Трагическая история трансплантации сердца: новый отчет об эпохе медицинских неудач».

Автор, наблюдавший за пациентами из Хьюстона, сообщил, что, помимо непомерно высокого уровеня смертности, выжившие после операции ужасно страдали от побочных эффектов иммуносупрессии. Это было правдой, но тысячи пациентов с сердечной недостаточностью сначала обрели надежду, а затем лишились ее. В Великобритании сэр Джордж Годбер, главный врач Англии, настоял на введении моратория на все пересадки сердца.

В США пришли к единому мнению, что дальнейшие попытки должны быть ограничены существующими центрами трансплантации почек с исследовательской инфраструктурой. Такие центры могли обеспечить современное типирование тканей[92] и иммуносупрессивную терапию, а также бороться с двумя главными причинами смерти – инфекцией и отторжением. Этим критериям соответствовали отделение Шамвея в Стэнфорде, отделение Лоуэра в Ричмонде, а также команды Бейлора и Техасского института сердца, хотя последняя никогда не пересаживала почки.

Барнард продолжал неустанно трудиться в Кейптауне и добился одних из наиболее долгосрочных результатов. В 1974 году он запустил программу по использованию донорского сердца в качестве дополнения к отказавшему органу – два лучше одного. Любопытно, что при наличии такой «поддержки» сердце пациента и правда начинало работать лучше. За шесть лет он провел 30 таких пересадок, не потеряв ни одного пациента и добившись 60-процентного выживания в течение года. Эта обнадеживающая статистика была частично обусловлены тем, что отторжение донорского сердца убивало пациента не сразу.

Способность рано распознать отторжение была ключевой для усиления иммуносупрессии, но, хотя диагноз основывался на уровне лейкоцитов, изменениях в ЭКГ и общей функции сердца, он часто подвергался сомнению. Все изменилось в 1972 году, когда молодой хирург Филип Кейвс из Глазго, обучавшийся у Шамвея, разработал биоптом – катетерное устройство для прямой биопсии сердца. Его вводили через яремную вену на шее к правому желудочку и отщипывали частицу мышцы. Микроскопическое исследование образца в лаборатории позволяло сразу распознать отторжение – этот способ остается стандартом мониторинга иммуносупрессивной терапии.

Кейвс вернулся в Глазго профессором кардиохирургии, но, к сожалению, в его семейной истории были высокий уровень холестерина и преждевременная ишемическая болезнь сердца. После тридцати у Кейвса во время игры в сквош случился сердечный приступ, положивший конец его жизни и едва начавшейся блистательной карьере.

Следующее достижение произошло благодаря грибу из почвы, и это было удивительное открытие, ставшее эхом случайного открытия пенициллина.

Впервые изолированное в отделении микробиологии Sandoz Laboratories вещество циклоспорин А ингибировало[93] клетки крови, отвечающие за процесс отторжения. Рой Калн и его коллеги из Адденбрукской больницы в Кембридже позднее подтвердили способность циклоспорина А предотвращать отторжение пересаженных сердец у свиней и доказали, что он достаточно безопасен для человека.

Я проходил обучение у Кална в 1978 году, когда он впервые назначил его реципиентам почки, и этот препарат, безусловно, ослаблял процесс отторжения. Кроме того, он селективно щадил другие значимые части иммунной системы, благодаря чему был достаточно эффективным для борьбы с инфекцией.

В течение десяти лет опытные центры, проводившие более 50 пересадок сердца в год, использовали мощную комбинацию циклоспорина А, азатиоприна и стероидов и смогли заявить о 80-процентной пятилетней выживаемости. Это были огромные изменения. Прогресс был достаточным, чтобы возродить такое чудо, как трансплантация сердца, правда не всегда традиционным путем.

В Южной Африке было много бабуинов. Барнард знал, как их можно задействовать, и несколько из них уже находились в режиме ожидания. Возможность представилась в октябре 1977 года, когда молодую женщину не смогли отлучить от АИК после операции на сердечном клапане. В сложившихся обстоятельствах терять было нечего, поэтому Барнард решил использовать сердце примата в качестве вспомогательного органа, применив ту же хирургическую технику, что и при гетеротопических трансплантациях[94], которые он проводил с 1974 года. Барнард утверждал, что это позволит выиграть время, пока не найдут донора-человека, и, несмотря на яростное сопротивление со стороны брата Мариуса, предпринял попытку пересадки. Через несколько часов оба сердца отказали, и женщина скончалась. Позже Барндард рискнул снова, на этот раз выбрав сердце шимпанзе, но пациент умер на четвертый день после операции. И все же, учитывая нехватку доноров-людей, у хирургов по-прежнему был соблазн использовать органы животных.

В Лома-Линде в Калифорнии у Леонарда Бейли была лабораторная исследовательская программа, посвященная обмену органами между разными видами (ксенотрансплантации). К тому времени Росс, Кули и Барнард уже опробовали ксенотрансплантацию и разочаровались в результатах, но Бейли удалось поддерживать жизнь козла с сердцем овцы целых пять месяцев. Он считал, что совершенствование иммуносупрессии оправдывает дальнейшие попытки, но самые высокие шансы были у младенцев, поскольку их иммунная система еще не успела сформироваться.

В 1984 году детский кардиолог представил случай Стефани Фэй Боклер, родившейся с гипоплазией левых отделов сердца. Ее главная насосная камера практически отсутствовала. Прогноз был мрачным, поскольку традиционные корректирующие операции редко оказывались успешными в то время.

Бейли встретился с родителями, чтобы честно обсудить с ними судьбу девочки.

Он сделал акцент на ограниченных возможнотях традиционной кардиохирургии и подробно объяснил, что главная их надежда – это ксенотрансплантация. Понимали ли они последствия экспериментального подхода? Мы уже не узнаем, но супруги охотно согласились на процедуру. Любой бы сделал то же самое для своего ребенка. Кроме того, сыворотка бабуина якобы вызвала у ребенка меньшую побочную реакцию, чем образцы от родителей.

Рисунок 11.6: А. Леонард Бейли. Б. Малышка Фэй.

Заменять сердца новорожденных всегда технически сложно, но это наименьшая из проблем, с которыми хирурги сталкиваются при трансплантации. Малышке Фэй пересадили крошечное сердце бабуина, и она пережила операцию. В течение всей следующей недели СМИ освещали ее историю. К этому времени мать могла держать девочку на руках и кормить, и в медицинском центре появился повод для радости. Раннее отторжение было предсказуемо, поэтому были предприняты все попытки для борьбы с этим процессом. Однако в итоге природа взяла верх, и воспаленная мышца, инфильтрированная лимфоцитами, сдалась через три недели. Каждая ксенотрансплантация оборачивалась катастрофой. Каждая новая волна оптимизма сходила на нет, и сорок лет спустя ничего не изменилось.

Затем последовали шок и гнев, когда Бейли спросили, искал ли он вообще донора-человека. Он этого не делал. В свою защиту Бейли сказал, что иммунная система новорожденной должна была принять животный орган, и заявил, что вскрытие практически не выявило признаков отторжения. Кто-то отметил, что в тот день был доступен потенциальный донор-человек. Кроме того, всего несколькими днями ранее Эрик Роуз из Колумбийской пресвитерианской больницы в Нью-Йорке успешно провел педиатрическую трансплантацию.

У борцов за права животных случился знаменательный день. Они пикетировали больницу Бейли с плакатами «Омерзительные эксперименты – это не наука».

Тем временем Стэнфорд продолжал прилагать традиционные усилия. Благодаря применению циклоспорина трансплантации сердца прочно вошли в кардиохирургию, и внимание переключили на пересадку сердца и легких вместе. Многие заболевания, например кистозный фиброз (муковисцидоз) и врожденные пороки сердца, поражают оба органа, и, хотя такие операции кажутся устрашающими, они не сложнее изолированной пересадки сердца. Коллега Шамвея, Брюс Рейц, добился долгосрочного выживания обезьян в лаборатории, причем некоторые из тех, кто получал циклоспорин, прожили пять лет. Кроме того, существовало обоснованное мнение, что эпизоды отторжения будут поражать оба органа сразу, поэтому эндомиокардиальной биопсии будет достаточно для мониторинга сердечно-легочного блока в целом. Вяснилось, что это не так. Клинический опыт показал, что отторжение легких может произойти без поражения сердца. Любопытно!

Перед первой операцией, проведенной на человеке в Стэнфорде, было предпринято три других неудачных попытки. В 1968 году Дентон Кули провел пересадку двухмесячному ребенку со сложными пороками сердца и легочной гипертензией. Младенец умер вскоре после операции. В 1969-м Уолт Лиллехай в Нью-Йорке трансплантировал сердце и легкие 50-летней женщины 43-летнему мужчине с терминальной стадией респираторного заболевания. На следующий день пациента с легкостью отлучили от аппарата ИВЛ, и он даже смог ходить по больничным коридорам. К несчастью, через неделю мужчина скончался от пневмонии. Кристиан Барнард был последним, кто попытался это сделать, причем в том же году, что и команда Шамвея. Возможно, он отважился на это, зная, что в Стэнфорде планируют такую же операцию. Его опыт позволил получить полезную информацию, потому что пациент прожил 23 дня.

Больше всего хирургов беспокоило отсоединение сердца и обоих легких от их нервов. Нервы между пересаженными органами и реципиентом не восстанавливали, поэтому предсказать исход денервации было невозможно. Пациент Барнарда умер в результате того, что пневмония и сильный кашель с прозрачной мокротой разрушили соединение между трахеями донора и реципиента. В итоге стало ясно, что тревоги по поводу нервного контроля безосновательны, и Рейц, вероятно, знал об этом на момент операции. Кардиохирургия была маленьким мирком, а трансплантология – еще меньшим.

В марте 1981 года превосходная бригада Стэнфорда сделала свой ход после четырех лет экспериментов, в ходе которых Рейц провел большинство операций. Решительная женщина-академик Мэри Гольке связалась с больницей, прочитав о проведенной в ней исследовательской работе. Она описала ход событий в автобиографии «Я заберу завтра», начав с вопроса Брюсу о том, сколько пересадок сердца и легких он намеревался провести в этом году. «Десять», – ответил он. «Отлично! Я хочу стать десятой, после того как вы станете организованнее и все наладите».

Сорокапятилетняя Мэри страдала высоким давлением в легочных артериях, или легочной гипертензией. У нее была последняя стадия заболевания, и она с трудом дышала. Медикаментозное лечение уже не действовало, и на этом фоне Мэри сыграла важную политическую роль в борьбе за начало применения циклоспорина. Перед трансплантацией донора с умершим мозгом привезли в смежную операционную, чтобы его органы можно было удалить и имплантировать с минимальным временем ишемии. Все прошло гладко, хотя наблюдателей поразил вид пациентки с абсолютно пустой грудной полостью.

Только пищевод и аорта одиноко спускались к диафрагме рядом с позвоночником. Приятно было видеть, как надуваются легкие донора, заполняя грудную полость. Когда в сердце поступила кровь, оно понеслось, как поезд.

Новые органы – новая жизнь. Эта сцена была воплощением предложения «Эти великолепные мужчины с их аппаратами искусственного кровообращения».

Джон Гиббон не мог такого предсказать. Уолт Лиллехай совершил этот шаг в конце своей хирургической карьеры, но безуспешно.

На второй день после операции Мэри отлучили от аппарата ИВЛ и извлекли эндотрахеальную трубку. Впервые за долгие годы она задышала свободно. Эпизоды острого отторжения произошли на 10-й и 25-й день после операции. В первый раз ее пришлось снова подключить к аппарату ИВЛ. Повышение дозы стероидов решило проблему, и через пять недель женщину выписали из больницы. Пять лет спустя Мэри была жива и хорошо себя чувствовала. Четверо из первых пяти реципиентов, прооперированных в Стэнфорде, прожили долгое время, и Шамвей описал циклоспорин как «улучшение таких масштабов, каких мы, возможно, никогда больше не увидим». К сожалению, до тех пор, пока не были вымерены дозировки, циклоспорин в некоторых случаях приводил к раку. Когда я рассказал доктору Кирклину, что ассистировал Рою Калну на пересадке почки и присутствовал при первом применении циклоспорина, он одарил меня недоумевающим взглядом: «И что?» Его сын Джеймс стал тем, кто продвигал пересадку сердца в Алабаме.

Врачи пришли к выводу, что пересадка сердца не просто относительно несложная операция для суперзвезд кардиохирургии. Подсоединять сосуды – дело нехитрое. Главная опасность крылась в сложных иммунологических процессах, с которыми лучше всего справлялись эксперты в данной области. В Англии Теренс Инглиш из Папвортской больницы и Магди Якуб из Хэрфилдской больницы разработали продуктивные программы трансплантации в бывших загородных туберкулезных санаториях. Джон Маккаффери, 39-летний пациент Якуба, получил донорское сердце в 1982 году. После этого он прожил еще 33 года, пробегал полумарафоны и собрал внушительные суммы для больницы.

В 1996 году я получил энергичное молодое сердце девочки с муковисцидозом, которой проводили пересадку сердца и легких в Хэрфилде. Тихим воскресным утром его доставили в холодильнике в Оксфорд, расположенный в 40 км от Хэрфилда, где мы пересадили его восьмилетнему мальчику. Его спасли от неминуемой смерти путем подключения к экспериментальному «берлинскому сердцу», предоставленному больнице Джона Рэдклиффа профессором Роландом Хетцером, пионером трансплантации и применения механических вспомогательных устройств в кардиологическом центре Берлина.

Рисунок 11.7: Ребенок, подключенный к «берлинскому сердцу» в Оксфорде.

Это были тщательно скоординированные национальные и международные усилия по спасению ребенка. Оксфорд не был центром трансплантации сердца, но мальчика нельзя было транспортировать. Прошло 27 лет, а он все еще жив. Пока он играет с собственными детьми, в его груди бьется сердце девочки.

Незадолго до пересадки сердца мальчику я получил приглашение на 25-ю юбилейную конференцию, посвященную трансплантации сердца Вашканскому в Кейптауне. Там присутствовали многие пионеры, но не Шамвей, а меня, по иронии судьбы, пригласили, так как я руководил разработками механических альтернатив сердцу. Сердечная недостаточность была распространенной проблемой, но трансплантации проводились только пациентам моложе 65 лет, в достаточно хорошей форме, чтобы перенести иммуносупрессию. По этой причине при распространенных осложненях сердечной недостаточности, включая нарушение функции легких и высокое давление в легочной артерии, в операции отказывали. Даже среди молодых избранных пациентов только небольшая доля тех, кто хотел получить трансплантат, оказывалась в листе ожидания. Многие люди проходили оценку, получали отказ и были брошены наедине со своими страданиями. Более того, вскоре стало ясно, что у пациентов, перенесших трансплантацию, иммуносупрессия повышала вероятность развития рака. У 10 % пациентов онкологические заболевания развивались в течение пяти лет, поэтому нам нужно было искать альтернативу.

К тому времени яркая звезда Барнарда поблекла в Южной Африке. Из-за погони за статусом знаменитости с тремя женами и широко разрекламированными внебрачными связями он лишился уважения коллег. Он сказал мне: «Моя непопулярность причиняет мне боль, ведь я так мало для нее сделал». Но стоит ли верить его словам? Одна из его излюбленных шуток звучала так: «В субботу я был всего лишь малоизвестным южноафриканским хирургом, а в понедельник стал знаменит на весь мир». Барнард весьма охотно пользовался своим положением, по крайней мере первое время.

В 1982 году он вышел на пенсию в должности профессора кардиохирургии в больнице Грут-Шур, но его ожидания не оправдались. Барнард думал, что ему подарят «ролексы», а вместо них получил галстук с логотипом больницы. Вскоре он трагически потерял сына, педиатра Детской больницы Красного Креста, которого нашли мертвым со шприцом в ванне. Крис был энергичным, трудолюбивым и харизматичным кардиохирургом, преуспевавшим в лечении сложных врожденных пороков сердца. С ним было сложно работать в операционной, но он внушал огромное доверие пациентам, которые любили его, независимо от расы.

Когда я готовил программу для ВВС, посвященную 50-летней годовщине первой пересадки сердца, сотрудники, работавшие с ним тогда, с теплом отзывались о Барнарде. Они живо вспоминали волнение, которое они испытали, когда их вызвали с костюмированных рождественских вечеринок, чтобы помочь с проведением первой в мире трансплантации сердца.

Возможно, самый трогательный комментарий сделала Дейрдре, дочь Криса: «Мы потеряли моего отца ради всего мира, но в конце концов он вернулся домой».

В субботу, 20 сентября 2001 года, когда Барнард был один в Пафосе на Кипре, у него произошел тяжелый приступ астмы в бассейне. Потянувшись за ингалятором, он потерял сознание и умер. Он был одиноким человеком вдали от дома.

Вернемся к аппаратам

Единственный способ установить границы возможного – это шагнуть в невозможное.

Артур Ч. Кларк

Как можно распределять кровь по телу с помощью имплантируемого устройства, которое эквивалентно донорскому сердцу или даже превосходит его? Чего мы пытаемся здесь достичь? Нам понадобится аппарат, способный перекачивать 7600 литров крови ежедневно, несмотря на совершенно разное давление в кровеносных сосудах тела и легких. Эта система должна поддерживать приемлемое качество жизни, отвечать на изменения в уровне активности и быть энергетически эффективной. Что самое важное, она должна обладать насосным механизмом, бережным к хрупким компонентам человеческой крови. Конечно, создать механическую копию сложнейшего органа, развивавшегося сотни тысяч лет, – непростая задача. Однако то, что должно было стать историей о смелых амбициях и сложной науке, быстро превратилось в хронику ожесточенного соперничества, омраченную жестоким обманом и уловками и раскачавшую самую престижную систему здравоохранения в мире. Мне было очень интересно быть ее частью!

Мое смелое публичное заявление на встрече с Барнардом о том, что ни один метод лечения, для которого кто-то должен сначала умереть, не может получить широкого распространения, оказалось реалистичным. Рассмотрим распространенное мнение о том, что «пересадка сердца стала золотым стандартом лечения сердечной недостаточности». Возможно, она была им первые 50 лет, но не сейчас. В Европе и Северной Америке более 7 миллионов пациентов с сердечной недостаточностью, 10 % которых имеют тяжелые симптомы. Пятая часть из них моложе 65 лет, что составляет около 150 тысяч. Из них 100 тысяч являются потенциальными кандидатами на трансплантацию, но мы располагаем менее чем 2500 донорскими сердецами в год. Вот почему операцию по пересадке сердца называют эпидемиологически незначительной, и в результате трансплантационные центры все чаще используют донорские органы сомнительного качества.

Логистика, связанная с пересадкой сердца, может стать настоящим кошмаром из-за доставки органа на большие расстояния, эмоционального взаимодействия с родственниками донора и сомнений по поводу качества органа. Это трудоемкий и дорогостоящий процесс, хотя само донорское сердце дается бесплатно. Для пациента с тяжелой сердечной недостаточностью главная цель состоит в облегчении таких симптомов, как невыносимая одышка, задержка жидкости и сильнейшая усталость. Учитывая, что вероятность смерти в течение двух лет доходит до 50 %, мы хотим значительно улучшить выживаемость.

Поговорим об удивительной статистике. Учитывая значительный прогресс в медикаментозной терапии сердечной недостаточности, очевидную пользу от трансплантации можно оценить только по пациентам, которые уже находятся в больнице на аппарате ИВЛ или АИК.

Согласно данным, люди, которые внесены в список ожидания, но находятся вне больницы, живут столько же, сколько и те, кто получил донорское сердце.

Одно масштабное исследование тысяч пациентов, перенесших трансплантацию сердца за последние двадцать лет, показало, что средняя выживаемость составила 12 лет. При этом 58 % умерли в течение 10 лет, а средняя продолжительность жизни реципиентов была менее четырех лет. Предикторы плохого долгосрочного результата включали факторы, ассоциируемые с ишемической болезнью сердца: сахарный диабет, ожирение, высокое кровяное давление и нарушение функции почек. Это свидетельствует о том, что донорское сердце приносит лишь ограниченную пользу в самом распространенном случае сердечной недостаточности. Исходя из того, что в Великобритании появляется менее 200 донорских органов в год, а от сердечной недостаточности умирают 40 тысяч людей в возрасте до 65 лет, напрашивается вывод, что планка нового золотого стандарта установлена достаточно низко. Более того, готовое решение обладает потенциалом заменить трансплантацию в соотношении 20:1. Являются ли сердца животных хорошим вариантом? Как говорил Норман Шамвей, «ксенотрансплантация – это нечто из будущего, и так будет всегда». Безусловно, британские и американские исследования подкрепляют эту точку зрения, несмотря на недавние благородные усилия Бартли Гриффита и его коллег из Питтсбурга.

Сторонники искусственного сердца хотели разработать эффективную механическую альтернативу, которую в любую секунду можно просто взять с полки и имплантировать. А пациенту после операции не должно было потребоваться ничего серьезнее антикоагулянта. Эта идея всегда будоражила воображение кардиохирургов, СМИ и пациентов, умирающих от заболеваний сердца. И постепенно фантазия становилась реальностью.

Первые серьезные усилия в этом направлении предпринял дальновидный хирург Владимир Демихов в Москве в 1930-х годах, задолго до появления АИК Гиббона.

Его аппарат, размером с обычное взрослое сердце, состоял из двух мембранных насосов, закрепленных бок о бок и заправленных солевым раствором. Очевидно, они должны были заменить правый и левый желудочки, при этом приточные трубки вводились в левое и правое предсердие, а отточные – в аорту и легочную артерию. Приводной вал, проходящий через грудную стенку и питающийся от электрического мотора, заставлял пульсировать гибкие резиновые мембраны. В 1937 году эти устройства начали имплантировать животным, и самое длительное выживание составило пять часов. Тем не менее мозг собак, похоже, функционировал, а животные продолжали дышать.

Рисунок 12.1: Владимир Демихов в Москве.

К сожалению, кровь разрушалась, как если бы ее взбили венчиком для яиц, но концепция была доказана: новоизобретенный аппарат мог поддерживать кровообращение млекопитающих.

Двадцать лет спустя Токийский университет повторил экспримент, причем в условиях буддистской культуры, которая никогда бы не одобрила трансплантацию. Казухико Ацуми разработал пластиковое сердце с гидравлическим приводом, поддерживавшее кровообращение собаки шесть часов, но затем переключился на совершенно иную концепцию роликового насоса с электрическим двигателем, вдвое продлившего скромную выживаемость. Главной проблемой было свертывание крови в камерах – ученые пытались решить ее, перейдя на двухкамерный сильфонный насос[95], обшитый силиконовой резиной. Разумеется, это тоже не сработало, но тогда были решены многие технические трудности, способные поставить производство кровяных насосов под угрозу. Одной из них стала потребность в замысловатых системах контроля, которые позволили бы реагировать на физиологические изменения в организме реципиента. После Второй мировой войны дальновидные и талантливые японцы получали слишком скромную финансовую поддержку, поэтому несколько инженеров-разработчиков искусственного сердца имели веские причины переехать в США. Думаю, они понимали, что страна, создавшая атомную бомбу, способна сконструировать и кровяной насос. Как поется в старой песне: «Энола Гэй, лучше бы ты вчера остался дома»[96].

Блистательный Виллем Колф, проводивший гемодиализ с помощью колбасных оболочек в Европе военного времени, теперь корпел над созданием искусственного сердца в Университете Юты.

С Колфом сотрудничали инженеры Тэцудзо Акуцу и Юкихико Носэ, и они вместе разработали устройство маятникового типа, кровяные мешочки которого опорожнялись попеременно. В лаборатории устройство поддерживало кровообращение собаки с давлением выше 80 мм рт. ст. два часа, после чего эксперимент завершили. Ученые также протестировали роликовый насос с выпускными клапанами и к 1965 году представили цельное четырехкамерное сердце, обеспечивавшее кровообращение теленка в течение 31 часа. Это было настоящим прорывом, поэтому, когда трансплантация сердца стала реальностью в 1967 году, команда Колфа задалась целью использовать искусственное сердце для поддержки умирающих пациентов, пока те ждут донорский орган. Их инициатива получила щедрое финансирование Национальных институтов здоровья. Администрация Кеннеди особенно поддерживала создание искусственного сердца и лунную гонку. Это были сложные, но престижные проекты.

Рисунок 12.2: А. Виллем Колф. Б. Доминго Лиотта.

В Университете Кордовы в Аргентине Доминго Лиотта и его брат Сальвадор сконструировали механическое сердце из пластика с авиационного завода, принадлежащего немецким генералам-иммигрантам. Спонсором выступило Министерства общественного здравоохранения Кордовы, а к работе подключился Томас Тальяни, итальянский инженер на пенсии и директором Института Архимеда в Риме. Сотни лабораторных имплантаций собакам и телятам показали такую эффективность третьего прототипа, что ректор университета убедил Доминго представить свою работу в Американском обществе искусственных органов в Атлантик-Сити. Колф, выслушав презентацию, сразу пригласил Лиотту присоединиться к нему в Кливлендской клинике. Майкл Дебейки тоже присутствовал на встрече и заинтересовался этой технологией. Когда у Колфа возникли трудности с удовлетворением исследовательских нужд Лиотты, Дебейки предложил ему финансовую поддержку и современное лабораторное оборудование в Бейлоре. Так пластиковые сердца переехали в Хьюстон и вскоре должны были вызвать самые впечатляющие политические последствия в истории хирургии.

Разочарованного Колфа наняли для создания программы в Университете Юты, а Кливлендская клиника пригласила японского инженера-новатора Юки Носэ, чтобы сохранить его в игре.

Это было похоже на шахматную партию – фигуры двигали по доске в поисках выгоды. Престиж института зависел от наличия искусственного сердца в разработке, и Америка была на шаг впереди.

В 1961 году Лиотта стал первым ассистентом Уильяма Холла, директора бейлорской программы вспомогательных кардиологических устройств. Он не знал, что Дебейки вполне разумно считал замену всего сердца слишком проблематичной и хотел, чтобы его команда сосредоточилась на поддержке несостоятельного левого желудочка. Это была более достижимая стратегия, но она не устраивала Лиотту, который мечтал довести до конца дело своей жизни. В то время с Дебейки все еще работал Дентон Кули, вместе с Лиоттой он получил большой грант от Американской кардиологической ассоциации на поддержку программы Дебейки по разработке желудочковых вспомогательных устройств.

Идея была относительно простой. Кровь поступает в устройство из левого предсердия через силиконовую трубку, укрепленную дакроном и имеющую шаровой клапан с каждого конца. Этот кровяной путь окружала вторая трубка, подсоединенная ко внешней консоли питания и источнику сжатого воздуха. Воздух поступал в рукав синхронно с сердцебиением пациента, определяемого ЭКГ. Прерывистое пульсовое давление проталкивало по трубкам кровь, которая попадала в систему кровообращения по канюле в нисходящей аорте. Простая и эффективная концепция.

Впервые в истории устройств поддержки кровообращения это левожелудочковое вспомогательное устройство функционировало у животных неделями или даже месяцами без значительных повреждений крови. Оно перекачивало около 3 л/мин, чего было достаточно для поддержания жизни человека, поэтому дожидалось своей участи в операционной. Возможность представилась 19 июля 1963 года. Стэнли Кроуфорд, выдающийся аортальный хирург из Бейлора, имплантировал клапан Старра—Эдвардса 42-летнему мужчине со стенозом аортального клапана и декомпенсацией функции левого желудочка. Хотя во время хирургического вмешательства осложнений не возникло, его вывезли из операционной с недостаточным кровотоком. После вмешательства состояние пациента стремительно ухудшалось, и через несколько часов у него остановилось сердце. Ему повторно вскрыли грудину в отделении интенсивной терапии и провели прямой массаж сердца, после чего пациента вернули в операционную. В спешке Кроуфорд ввел канюли вспомогательного устройства в левое предсердие и аорту, и насос исправно функционировал в течение следующих четырех дней. К сожалению, ранняя фаза реанимации оказалась недостаточной, и мужчина так и не пришел в сознание. Очередной грандиозный успех, но пациент умер.

После столь обнадеживающего начала Дебейки обратился за финансированием напрямую к правительству и выступил перед подкомитетом Сената США по здравоохранению. Более того, у него были основания для оптимизма. Председателем подкомитета был сенатор от Алабамы Листер Хилл, сын первого американского хирурга, зашившего ножевое ранение сердца. Бейлор всеми силами стремился сохранить за собой первенство, поскольку конкурирующие разработки стали появляться в Европе, Японии и России. Другие ученые, включая Адриана Кантровица из Нью-Йорка и Дуайта Харкена из Бостона, уже работали над собственными системами поддержки кровообращения.

8 августа 1966 года Дебейки наконец получил большую награду. Его экстракорпоральное устройство с пульсирующей трубкой успешно имплантировали 37-летней женщине с ревматической болезнью сердца, которую не получалось отлучить от АИК после замены аортального и митрального клапанов. Насос подключили к левому предсердию и аорте для поддержания кровоснабжения, пока ее собственный правый желудочек функционировал достаточно хорошо, чтобы поддерживать циркуляцию крови в легких с меньшим сопротивлением. Важная деталь. В большинстве случаев правый желудочек мог позаботиться о себе сам, если отказавший левый освобождали от нагрузки. Это был ценный урок о процессе выздоровления.

В первые дни предприняли несколько попыток отключить АИК, но левый желудочек пациентки был слишком слаб, чтобы справиться. Тем не менее врачи были терпеливы и настойчивы. При поддержке аппарата функция почек улучшилась, и на десятый день после операции систему наконец отключили. После полного тревог периода ожидания и наблюдения, хирург повторно вскрыл грудину женщины и извлек канюли, а через три недели ее выписали из больницы без отеков и одышки.

Воодушевленная триумфом, в следующий раз команда применила устройство в октябре. Пациенткой стала 16-летняя мексиканка Эсперанса дель Валье Васкес, которую на родине посчитали слишком больной для замены митрального клапана. Невозможность отлучить ее от АИК была предсказуемой, поэтому наготове держали левожелудочковое вспомогательное устройство. Кровь попадала в насос из канюли в левом предсердии и возвращалась в главную артерию в правой руке. К счастью, левый желудочек восстановился за несколько дней, и жизнь пациентки благодаря клапану Старра—Эдвардса кардинально изменилась. Прекрасный результат.

Распространенная история тех времен, когда еще не существовало адекватной защиты миокарда. Сердце, временно лишенное кровоснабжения, было слишком слабым, чтобы взять на себя кровообращение.

Несмотря на возможность восстановления, пациент просто умирал на операционном столе, а затем отправлялся в морг, оставив скорбящую семью.

Более длительное подключение к АИК не решало проблему. Чем дольше кровь взаимодействовала с обширными инородными поверхностями оксигенатора, тем выше была вероятность развития сепсиса и дисфункции органов. Однако внешний временный контур, вероятно, мог спасти две трети пациентов. На это намекали результаты вскрытия, а впоследствии доказал клинический опыт.

Адриану Кантровицу, изучавшему физиологию коронарного кровотока вместе с выдающимся кардиофизиологом Карлом Виггерсом и его братом-физиком Артуром, пришла на ум особенно интересная концепция. Другие органы получают приток крови преимущественно тогда, когда левый желудочек сокращается, выбрасывает кровь и повышает давление в артериальной системе. Правда, это не относится к самому сердцу. Почему? Потому что энергичное сокращение мышцы во время систолы приводит к сужению кровеносных сосудов в сердечной стенке. А вот во время диастолы, или фазы отдыха, сердечная мышца расслабляется, и кровь течет по миокарду более свободно. Однако в этот момент давление в аорте значительно снижается, поэтому в шоковых состояниях, когда оно опускается до критического уровня, кровоснабжение сердца ухудшается. Такой порочный круг провоцирует нарушения сердечного ритма и при отсутствии лечения может привести к смерти. Прекрасный тому пример – сердечный приступ с кардиогенным шоком.

Идея братьев Кантровиц была достаточно простой. Они разработали большой воздушный шар продолговатой формы, который поместили на конец катетера. Катетер вводили в бедренную артерию и проталкивали в нисходящий отдел грудной аорты. При быстром надувании во время диастолы воздушный шар преграждал нисходящую аорту и под давлением проталкивал кровь назад – в корень аорты и коронарные артерии. Эту технику назвали внутриаортальной баллонной контрпульсацией, и она хорошо себя показала. Более того, резкое сдувание воздушного шара приводило к всасыванию крови через аорту с небольшим увеличением сердечного выброса. В качестве газов для надувания шара были протестированы воздух и углекислый газ, но они оказались неудовлетворительными. Лучше всего подошел газообразный гелий низкой вязкости, который с помощью внешней панели управления, синхронизированной с ЭКГ, ритмично подавали в полиуретановый шар.

Кантровицу не терпелось протестировать это устройство на пациенте, и такая возможность выдалась 29 июня 1967 года, когда 45-летнюю женщину с сахарным диабетом госпитализировали в агональном состоянии после сердечного приступа. Кардиологи сочли ее шок необратимым, и администрация больницы дала Кантровицу разрешение действовать. Он ввел жесткий поддерживающий катетер в бедренную артерию левой ноги и направил его вверх по аорте к дуге. Включенный пульсирующий баллон создал во время диастолы выраженную волну давления, которая превосходила пульсовую волну давления слабого левого желудочка. Естественно, благодаря улучшенному кровоснабжению, сердечная функция пациента начала восстанавливаться.

Персонал пришел в восторг, когда им удалось отлучить пациентку от аппарата, и, хотя женщине потребовалось длительное стационарное лечение, в итоге ее выписали. Это был триумф.

Пациентка вернулась к нормальной жизни, но по иронии судьбы год спустя погибла в дорожно-транспортном происшествии. Внутриаортальная баллонная котрпульсация выжила и широко применяется до сих пор.

Рисунок 12.3: А. Майкл Дебейки и Эсперанса с левожелудочковым вспомогательным устройством.

Рисунок 12.3: Б. Левожелудочковое вспомогательное устройство.

Трансплантация сердца, позднее проведенная Кристианом Барнардом в 1967 году, стала мощным стимулом к дальнейшим инновациям в Хьюстоне. Хотя в Бейлоре Лиотта усовершенствовал левожелудочковое вспомогательное устройство, его недовольство нарастало. То же самое произошло с его начальником Уильямом Холлом, который уволился после спора с Дебейки об отказе от лабораторных животных в целях экономии средств. Лиотта потерял напарника по ведению исследований, а бейлорскую программу приостановили.

До трансплантаций отношения Кули и Дебейки были дружескими и взаимопродуктивными. Да, они конкурировали, но не испытывали никакой враждебности друг к другу. Затем Кули фактически отделился от Дебейки и основал собственный Техасский институт сердца совместно с больницей Святого Луки, расположенной дальше по улице. Это произошло незадолго до того, как Кроуфорд имплантировал первое желудочковое вспомогательное устройство. С того времени все достижения совершались на фоне ожесточенного соперничества, подпитываемого неусыпным вниманием СМИ и борьбой за финансирование. Телевизионные съемочные группы толпились у входа в больницу Святого Луки и Методистскую больницу в ожидании новых сенсаций. Конечно же, раннее вступление Кули на арену пересадки сердца сместило на него фокус внимания. Враждебность стремительно нарастала.

В ответ на первые три трансплантации, проведенные Кули, Дебейки заявил в Medical World News, что искусственное сердце со временем станет лучшим решением замены сердца. Кули парировал, что искусственное сердце ближе к научной фантастике, чем к реальности, и, надо признать, в то время это действительно было так.

После первой трансплантации в Бейлоре Кули кардинально поменял свою позицию, объявив о своем намерении создать искусственное сердце ввиду острой нехватки доноров. За его громким обещанием скрывалась интрига. Тем временем Лиотта ежемесячно отправлял Дебейки меморандумы с просьбой увеличить финансирование или хотя бы встретиться с ним, чтобы возобновить исследования полностью искусственного органа. Ответа он так и не получил.

В то время Кули оставался профессором Университета Бейлора и знал о разочаровании Лиотты. Прямо перед Рождеством 1968 года он пригласил Лиотту встретиться лично в больнице святого Луки. Доминго объяснил, что его лабораторные испытания зашли в тупик и что ему требовались материалы и животные, но ничего из этого от Дебейки не поступало. Лиотта чувствовал, что его подвели. Прототипы полностью искусственных сердец, которые он привез из Аргентины семь лет назад, оставались нетронутыми, и его это очень огорчало. Их огромный потенциал был растрачен начальством.

Кули спросил аргентинца, на какой риск тот готов пойти, чтобы получить все необходимое. В этот момент Лиотта понял, к чему ведет его собеседник. Он ответил, что он прежде всего ученый, а искусственное сердце – его страсть. Таким образом, Лиотта был готов рискнуть всем, чтобы исполнить свою мечту. В тот момент решилась его судьба.

Устройство Лиотты представляло собой имплантируемое полностью искусственное сердце из двух гибких диафрагмальных насосов, изготовленных из пропитанной дакроном силиконовой резины с сетчатой подкладкой из дакрона. Диафрагмы приводились в движение углекислым газом, который подавался через трубки от внешней консоли управления. Система нуждалась в клапанах для однонаправленного движения крови, поэтому Кули приобрел только что созданные дисковые протезы Вады—Каттера, два для притока крови к протезам желудочков и два – для отвода. Консоль управления нуждалась в доработке, и Кули решил, что местная компания Texas Medical Instruments может с этим помочь. К сожалению, их специалист Уильям О’Бэннон был профессором инженерных наук в Университете Райса и уже участвовал в программе разработки левожелудочкового вспомогательного устройства доктора Дебейки. Узнай Дебейки об этом предложении, он точно бы запретил ему участвовать. Однако О’Бэннон был крупным акционером Texas Medical Instruments, и Кули, твердо веривший в убедительную природу прибыли, заверил Лиотту, что сделку получится заключить.

Именно Кули отправился на встречу с О’Бэнноном в Университете Райса. Он описал дизайн устройства, которое могло перекачивать 6 л/мин и поддерживать жизнь пациента в ожидании донорского органа. О’Бэннон сразу же выразил обеспокоенность по поводу конфликта с программой Бейлора и Университета Райса, но у Texas Medical Instruments на тот момент были финансовые трудности, а предложение Кули было коммерчески привлекательным. В результате консультации с Дэвидом Хеллумсом, заведующим кафедрой инженерии, О’Бэннон решил, что может разрабатывать консоль в свободное время.

Проект реализовали в его гараже, и в это время была заложена основа для величайшего межличностного конфликта в истории медицины.

30 января 1969 года, через несколько недель после встречи с Кули, Лиотта приступил к серии имплантаций искусственного сердца телятам. Изначально возникли проблемы, связанные с громоздкостью устройства и невозможностью сделать непроницаемые для крови и воздуха соединения между биологической тканью и пластиком. Их удалось устранить во время первых четырех операций. Пятая модификация устройства с клапанной системой Вады—Каттера существенно повысила его эффективность. Следующая имплантация теленку оказалась еще более успешной, но через некоторое время одна из резиновых диафрагм разорвалась, и протез из строя – пришлось пересматривать дизайн. Свертывание крови на оболочке искусственных желудочков вызывало проблемы, и прежде чем нашелся синтетический материал с относительно низкой тромбогенностью, пришлось протестировать 60 различных тканей. Тогда казалось, что все трудности остались позади. Кули терял терпение. Он знал о нарастающей конкуренции и не хотел прийти к финишу вторым.

5 марта 1969 года потенциальный пациент Хаскелл Карп был доставлен в больницу Святого Луки с ишемической болезнью сердца, инфарктом миокарда в анамнезе и большой аневризмой левого желудочка. По прибытии из-за блокады сердца ему потребовалась экстренная трансвенозная кардиостимуляция. Первоначальный план заключался в резекции аневризмы левого желудочка, но, поскольку это была рискованная операция, Кули решил использовать искусственное сердце в качестве спасительного моста к пересадке сердца. Карп согласился, но не хотел переносить трансплантацию в качестве первичной процедуры. О’Бэннон доставил консоль управления, размером с картотечный шкаф, к которой крепились два баллона с углекислым газом. Чтобы протестировать систему, белое силиконовое сердце погрузили в наполненную водой раковину из нержавеющей стали – протез проработал три дня без нареканий. Все шло нормально. Предвкушение нарастало, результат был предсказуемым.

В среду, 2 апреля, Кули попросил Генри Рейнхарда, главного исполнительного директора Техасского института сердца, составить специальную форму согласия для резекции аневризмы с последующей имплантацией механического сердца и, если потребуется, пересадкой сердца. Днем 3 апреля Кули объяснил план мистеру и миссис Карп и получил письменное согласие. Предугадывая интерес СМИ, Лиотта, Кули и Рейнхард подготовили ответы на ожидаемые вопросы.

В1: Кто занимался дизайном и разработкой устройства?

О: Внутригрудной насос был разработан доктором Лиоттой и доктором Кули в Университете Бейлора. Систему управления в свободное время создали инженеры Харди Бурланд и Билл О’Бэннон из Университета Райса в сотрудничестве с компанией Texas Medical Instruments и мистером Джоном Мэнессом.

В2: Сколько времени ушло на разработку этой модели искусственного сердца?

О: Это устройство стало результатом многолетних исследований, проводимых учеными по всему миру. Накопленными знаниями делились на конференциях организаций, в том числе Американского общества искусственных внутренних органов. Используемая модель была собрана и протестирована в течение четырех месяцев докторами Кули и Лиоттой.

В3: Когда проводились исследования этого устройства?

О: Устройство представляет собой усовершенствованную версию прототипа, описанного доктором Лиоттой в 1959 году в результате его исследований в Аргентине.

В4: Какое учреждение или компания отвечает за разработку устройства?

О: Внутригрудное устройство было создано в Медицинском колледже Университета Бейлора. Консоль управления разработала компания Texas Medical Instruments.

В5: Где было разработано внутригрудное устройство?

О: В Бейлоре. Консоль управления создала компания Texas Medical Instruments.

В6: В какой степени устройство было протестировано на животных?

О: Данное устройство стало результатом многолетних исследований различных дизайнов и моделей.

В7: Как долго оно поддерживало жизнь животных?

О: Послеоперационные проблемы, связанные с поддержанием жизни животного после имплантации устройства, являются гораздо более сложными, чем у людей. По этой причине не следует придавать слишком большое значение продолжительности выживания животного. Это устройство поддерживало жизнь теленка 47 часов, и к концу этого времени оно функционировало адекватно, но теленок был забит.

В8: Где проводились эксперименты на животных?

О: В Медицинском колледже Университета Бейлора.

В9: Похоже ли искусственное сердце на левожелудочковое вспомогательное устройство, ранее использованное командой Дебейки?

О: В основе этого устройства лежит совершенно другая концепция.

В10: Как искусственное сердце подключается к пациенту?

О: Внутригрудное устройство устанавливается так же, как донорское сердце при пересадке. Устройство внешне соединено с консолью управления двумя полиэтиленовыми трубками, по которым импульсно подается углекислый газ для обеспечения насосного действия.

Вечером 3 апреля Кули встретился с Лиоттой и О’Бэнноном, чтобы провести окончательную проверку оборудования и объяснить операционным медсестрам Барбаре Лихти и Гвинн Баумгартнер вероятную последовательность событий. Операцию Карпа назначили на полдень Великой пятницы, 4 апреля, после шести других операций.

Рисунок 12.4: А. Дентон Кули имплантирует полностью искусственное сердце Лиотты.

В состав хирургической бригады вошли анестезиолог Артур Китс, перфузионист Юфорд Мартин и два ассистента хирурга Роберт Бладвелл и Бруно Мессмер. Лиотта должен был стать третьим ассистентом. Когда утром Китс начал премедикацию Карпа, его встревожило затрудненное дыхание пациента и посинение кожных покровов. Он вызвал Кули, и они незамедлительно отвезли пациента прямиком в операционную. Бедный Карп был идеальным кандидатом на пересадку искусственного сердца. Кули, прекрасно зная, что иссечение огромного толстого шрама с левого желудочка ничего не даст, все равно действовал в соответствии с письменным согласием. То, что осталось от покрытой рубцами камеры сердца, невозможно было отлучить от АИК. По этой причине собственное сердце пациента извлекли и заменили механическим протезом.

Пришить рыхлые ткани предсердия к дакроновой манжете оказалось невероятно трудно, но Кули справился. Благодаря двум мешкам искусственного сердца, перекачивающего 6 л/мин, Карпа успешно отлучили от АИК. Первая в мире имплантация искусственного сердца была завершена, и отсчет начался. Практически сразу бригада приступила к поиску донора сердца. К чему была такая спешка? Дело в том, что устройство уже вызывало гемолиз, разрушение эритроцитов в результате постоянного механического движения, и свободный гемоглобин в плазме провоцировал стремительно развивающуюся почечную недостаточность.

Рисунок 12.4: Б. Хаскелл Карп, подключенный к аппарату в послеоперационной палате. Трахеальная трубка была извлечена всего на десять минут ради снимка.

По иронии судьбы Майкл Дебейки в тот же день в 16:30 вышел из своего кабинета, чтобы посетить конференцию по искусственному сердцу в Национальных институтах здоровья в Вашингтоне, округ Колумбия. Тед Дитрих, штатный хирург Методистской больницы, сообщил ему об эпичной процедуре, проведенной Кули. Тем временем Карпа держали в операционной, и когда он ранним вечером пришел в сознание, его отлучили от аппарата ИВЛ. Благодаря огласке в СМИ, в тот же вечер начали поступать сообщения о донорах сердца, в том числе довольно странные. Одним из первых потенциальных доноров стала 31-летняя домохозяйка, у которой во время родов произошла эмболия околоплодными водами. К тому моменту, как ее тело доставили в отделение неотложной помощи больницы святого Луки, женщина была мертва уже как минимум полчаса.

Тем временем почки Карпа перестали вырабатывать мочу, и у него началась анемия из-за гемолиза. На Пасху, 6 апреля, его легкие наполнились жидкостью, и ему потребовалась искусственная вентиляция.

Поступило другое предложение о местном доноре, но вариант все еще пребывающей в сознании свидетельницы Иеговы, умирающей от маточного кровотечения, был, мягко говоря, сомнительным.

В тот же день команда Дебейки в его отсутствие провела пересадку легкого в Методистской больнице, но Карпу в донорском сердце сознательно отказали. В 15:00 того же дня у пациентки из Массачусетса констатировали смерть мозга после инсульта, произошедшего во время электросудорожной терапии депрессии. Родственники пациентки настояли на том, чтобы оставить ее на аппарате ИВЛ легких и рассмотреть в качестве донора для Карпа.

Самолет Learjet вылетел из Хьюстона, чтобы забрать тело, а также врача и старшую дочь пациентки. Они вылетели в 00:25, но через полтора часа полета, во время которого состояние донора стремительно ухудшалось, гидравлическая система самолета вышла из строя, и самолет потерял высоту. Пилоту пришлось совершить аварийную посадку на закрытой базе ВВС неподалеку от Шривпорта, Луизиана, без тормозов и закрылков. Практически в ту же минуту в аппарате ИВЛ закончился кислород. Госпиталь базы предоставили кислородный балон, и уже через 15 минут второй такой же самолет был готов продолжить полет.

В пути от аэропорта Хьюстона до больницы святого Луки у донора произошла фибрилляция желудочков с остановкой сердца, но орган реанимировали. Трансплантация началась в 07:00, к сосудам в паху Карпа подключили АИК. Механическое сердце легко извлекли из груди пациента и, поскольку Кули уже провел 19 пересадок сердца, операция прошла гладко. К сожалению, донорский орган пострадал во время реанимационных мероприятий, и через 32 часа – во вторник, 8 апреля – оно отказало. Карп умер. Драгоценное устройство Лиотты умерло вместе с пациентом. Он был сломленным человеком.

Это положило начало самой крупной серии расследований и судебных разбирательств в истории медицины. Кули и Лиотта утверждали, что независимо сконструировали и тщательно протестировали новое полностью искусственное сердце, используя частные средства и помощь компании Texas Medical Instruments. Дебейки настаивал, что Кули тайно завладел дубликатом устройства, разработанного по гранту Национальных институтов здоровья в его лаборатории в Бейлоре. При поддержке Центрального судебного комитета Американского колледжа хирургов он заявил, что Кули намеренно планировал использовать разработанное в Бейлоре устройство еще до операции Карпа, и впоследствии активно участвовал в обширном освещении этого дела. Кули возразил, что устройство было разработано исключительно им и Лиоттой и было применено как экстренный мост к трансплантации для пациента, который в противном случае скончался бы прямо на операционном столе.

Конфликт подпитывало постоянное освещение этого дела в СМИ, что побудило Кули уволиться и уйти из Бейлора.

На той же неделе Американский колледж хирургов проголосовал за осуждение Кули, но при этом пригласил его представить случай Карпа на ежегодном конгрессе, где присутствовали Барнард и Шамвей. В августе 1969 года Кули пригласили на аудиенцию у папы Павла VI, когда он оперировал в Риме. Говорят, что из-за сложностей с определением смерти мозга папа римский предпочел искусственное сердце донорству человеческих органов. В других религиях считалось так же, из-за чего во многих странах трансплантация была невозможной.

Об этих и других перипетиях рассказывается в биографии Кули, написанной Гарри Майнтри, бывшим пациентом с аневризмой в грудной клетке. В выпуске Hospital Tribune от 14 июля 1969 года Колф писал: «Имплантация искусственного сердца в Хьюстоне 4 апреля стала шагом вперед в истории медицины. Доктор Дентон Кули, доктор Доминго Лиотта и другие 64 часа поддерживали жизнь пациента с помощью механического сердца, прежде чем он получил биологический трансплантат. Хотя пациент в итоге умер от осложнений второй операции, важный факт состоит в следующем: хьюстонские врачи смогли доказать, что искусственное сердце действительно может заменить естественное». Однако из-за жесткой реакции политиков прошло целых 12 лет, прежде чем Кули предпринял еще одну попытку.

Вдали от кипящего котла, коим был Хьюстон, Колф продолжал разрабатывать пневматическую систему с силиконовыми мешками. В одном из дизайнов диафрагма во время систолы сжимала протезы желудочков, а затем благодаря пружинам возвращалась в исходное положение. Были разработаны электронные таймеры для регуляции пульса, но, несмотря на эти ухищрения, выживаемость среди телят была ужасной. Избыточное свертывание крови на силиконовых поверхностях часто приводило к неконтролируемому кровотечению, поэтому программа шла в никуда. Так было, пока Колф не убедил талантливого молодого мужчину по имени Роберт Джарвик присоединиться к его команде.

Интерес Джарвика к медицинской инженерии зародился еще в старших классах, но он переключил свое внимание на медицину после смерти отца во время операции на аневризме брюшной аорты. Правда, сам он врачом так и не стал. К моменту прибытия Джарвика в Юту Колф уже переключился с электрических кровяных насосов на пневматические. Одной из постоянных проблем, возникающих во время тестирования, было плохое соединение между жесткими стенками аппарата и анатомией животного-реципиента. Это часто приводило к деформации кровеносных сосудов теленка, обструкции кровотока и тромбозу. Имплант оказывался несостоятельным.

Задача Джарвика состояла в решении этих проблем, и к 1977 году исследовательская группа достигла воспроизводимого 60-дневного выживания телят при использовании кровяных мешочков с ритмичной пульсацией воздуха.

Благодаря дальнейшим модификациям синтетических материалов выживаемость выросла в четыре раза, и животные стали перерастать свои искусственные сердца. Каждую новую модель стали нумеровать, и к седьмой лабораторные результаты значительно улучшились.

Рисунок 12.5: А. Роберт Джарвик с искусственным сердцем Jarvik-7. Б. Уильям Деврис с Барни Кларком.

Искусственное сердце Jarvik-7 состояло из двух полиуретановых желудочков на алюминиевой основе с пневмоприводом. Поворотно-дисковые клапаны Бьорка—Шили на их входе и выходе крепились поликарбонатовыми кольцами. Во время имплантации родные желудочки и клапаны реципиента удаляли и к остаткам каждого предсердия, надрезанной аорте и главной легочной артерии пришивали полиуретановые манжеты. Процедура имитировал биологическую трансплантацию сердца, но с механической заменой. Следом отдельные протезы правого и левого желудочка прикрепляли к полиуретановым манжетам и подсоединяли к внешней консоли управления с помощью трубок, проходящих через грудную стенку. Наконец, выходные трубки из каждого кровяного мешка соединялись с крупными артериями.

У животного, прожившего дольше всех, это устройство выдержало увеличение массы тела с 90 кг при имплантации до 169 кг несколько месяцев спустя. Насос не вызывал опасных для жизни повреждений крови, и теленок мог ходить по беговой дорожке в течение часа, хотя был в два раза больше предполагаемого человека-реципиента. В январе 1981 года Джарвик написал статью для Scientific American, где задается вопросом: «Сколько пройдет времени, прежде чем полностью искусственные сердца будут рутинно имплантироваться людям? Мы усовершенствовали сами аппараты, хирургические техники и послеоперационный уход, но пневматические искусственные сердца не являются портативными. Животное в клетке привязано к большой системе привода и получает физическую активность только на беговой дорожке. Подобные условия были бы недопустимыми для человека». Далее была выражена основная мысль статьи: «Чтобы искусственное сердце когда-нибудь достигло своей цели, оно должно быть чем-то большим, чем просто насосом. Оно должно быть более чем функциональным, надежным и заслуживающим доверия. Чтобы человек мог просто о нем забыть».

Разумеется, это означало, что протез должен был обеспечивать хорошее или хотя бы приемлемое качество жизни для пациента, если его использовали в качестве моста к пересадке сердца на время поиска донорского органа. Тем не менее Карп пережил мучительный опыт.

Конгресс США выделил средства на разработку искусственного сердца под руководством Национального института сердца, легких и крови, и, естественно, выдвинул список требований. Во-первых, устройство должно быть достаточно маленьким, чтобы поместиться в грудную клетку без сдавления легких. Во-вторых, оно не должно повреждать кровь или повышать риск тромбоза и инсульта. Наконец, скорость перекачивания крови должна меняться в зависимости от метаболических потребностей организма, включая физические нагрузки.

Из-за сложности физиологической реакции на активность Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) попросили принять участие в разработках параллельно с подготовкой первой высадки на Луну. Из-за проблемы привязки к аппарату, о которой говорил Джарвик, к обсуждениям присоединилось даже Управление по атомной энергетике США. Высокая наука была на повестке дня, но только не для Национальной службы здравоохранения Великобритании, которую, казалось, это вообще не интересует.

«Лучшая в мире» система здравоохранения сосредоточилась на сдерживании затрат, а не на амбициозных достижениях.

В США уже существовала программа разработки атомных кардиостимуляторов, но по сравнению с искусственным сердцем их энергетические потребности были незначительными. Колф и его японский коллега Тэцудзо Акуцу внимательно изучили эти устройства. Они содержали около 50 граммов плутония-238 внутри герметичной танталовой капсулы. Радиоактивный распад приводил к нагреванию стенок, окружающих изотопов, более чем до 500°C, в результате чего вода испарялась и приводила в движение поршень для перекачивания крови. Гениально! Кардиостимулятор напоминал крошечный атомный паровой двигатель со сроком службы не менее 10 лет – но очень опасный. Топливный элемент приводил к настолько сильному облучению, что рак грозил как самому пациенту, так и его ближайшему окружению. Он был опаснее иммуносупрессии при трансплантации, поэтому от проекта решили отказаться.

В карусели под названием «исследования искусственного сердца» Акуцу оставил Колфа ради команды Кули и разработал двухжелудочковый полиуретановый полусферический диафрагмальный кровяной насос с клапанами Бьорка—Шили. И снова протезы желудочков приводились в действие воздухом с помощью внешней электрической консоли, но со сложной системой мониторинга. Измеренние давления накачки и вакуум применялись отдельно к каждому желудочку, но с контролируемой общей скоростью и продолжительностью систолического выброса. На случай чрезвычайной ситуации был доступен запасной аккумулятор. Все выглядело многообещающе.

Спустя годы после скандала Кули имплантировал второе полностью искусственное сердце пациенту, перенесшему коронарное шунтирование, 23 июля 1981 года. Как всегда, обстоятельства были далеки от идеальных. Чтобы отключить пациента от АИК, потребовалось введение внутриаортального баллонного насоса и мощные препараты, но в отделении интенсивной терапии его состояние стремительно ухудшалось. Из-за фибрилляции желудочков пациенту пришлось повторно вскрыть грудную клетку и провести прямой массаж сердца, после чего его отвезли в операционную и снова подключили к АИК. Никто не мог критиковать Кули за использование искусственного сердца в попытке спасти пациента. Или все-таки мог?

Фибриллирующее сердце, шунты и кое-что еще удалили, после чего был установлен аппарат Акуцу модели III. Никто не сделал бы это лучше. Когда на суде по поводу медицинской ответственности Кули спросили, считает ли он себя лучшим кардиохирургом в мире, он не колеблясь ответил «да». На замечание судьи, что он несколько нескромен, Кули сказал: «Возможно, но я под присягой».

Барнард, однажды наблюдавший за его работой, вспоминал: «Это была самая красивая операция из всех, что я видел в своей жизни. Никто в мире не мог с ним сравниться. Более того, его мастерство сочеталось с милосердием и добротой».

Устройство Акуцу поддерживало ток крови со скоростью около 5 л/мин, и поначалу почки пациента продолжали вырабатывать мочу. Однако возникла серьезная техническая проблема. Протезы желудочков сдавливали вены, отходящие от левого легкого, вызывая застой и отек. По этой причине начались экстренные поиски донора сердца.

В пятницу, 24 июля, во время утреннего обхода в отделении интенсивной терапии Бирмингемской больницы я узнал о пересадке от взволнованных резидентов. Я имею в виду Бирмингем в Алабаме, а не Уорвикшире. Поздно вечером я сел на ночной рейс в Хьюстон и в 06:30 совершенно случайно столкнулся с доктором Кули в приемной больницы Святого Луки. «Милосердие и доброта», о которых говорил Барнард, бросались в глаза с самого начала. Когда я объяснил, что мы оба обучались у Освальда Таббса в Бромптоне, Кули лично провел мне экскурсию по Техасскому институту сердца и показал пациента, который пытался выжить с имплантированным устройством.

Рисунок 12.6: Доктор Кули и автор после второй операции по имплантации полностью искусственного сердца в 1981 году.

Поскольку легкие пациента были заполнены жидкостью, для поддержания жизни ему требовалась новая система поддержки кровообращения под названием «экстракорпоральная мембранная оксигенация». Моча, которой становилось все меньше, покраснела от гемоглобина из поврежденных, раздавленных эритроцитов. Насосы шипели и ворчали, однако пациент был обречен.

В ту ночь в отеле мне позвонили с приглашением посмотреть на трансплантацию сердца, что стало знаменательным событием в моей карьере. Ткани донора и реципиента были совместимы не полностью, но в таких ситуациях выбирать не приходится. На следующий день я улетел обратно в Бирмингем, подгоняемый духом новаторства. Я вспоминал печальную смерть моего деда и хотел внести свой вклад. Со временем я действительно это сделал, только вот к следующим выходным пациент Кули умер. Инфекция и полиорганная недостаточность не оставили донорскому сердцу шансов на выживание.

Кули снова подвергся критике, на этот раз со стороны Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, у которого требовалось спросить разрешение на использование устройства Акуцу. Его еще не одобрили для применения на людях. Доктор Кирклин сказал, что все это предприятие было преждевременным, и, разумеется, был прав. А когда было иначе? Искусственные сердца Лиотты и Акуцу некоторое время функционировали в теле животных, но их применение сопровождалось проблемами. Эти устройства были далеки от комфортных для пациентов даже при использовании в течение короткого времени.

В декабре 1982 года, после выделения более 160 миллионов долларов из федерального бюджета на исследования искусственного сердца, команда Колфа в Юте приступила к первой имплантации постоянного устройства пациенту, не подходящему для пересадки донорского органа. Барни Кларк, 61-летний стоматолог, всю жизнь курил и страдал хроническим бронхитом. После развития идиопатической[97] дилатационной кардиомиопатии он перешел в терминальную стадию сердечной недостаточности, которая усугублялась неконтролируемыми нарушениями сердечного ритма. После многочисленных госпитализаций он в итоге оказался на пороге смерти. Его живот раздуло из-за скопившейся жидкости. Его ноги и стопы сильно отекли, а сам Кларк, несмотря на максимальное медикаментозное лечение, набрал 10 кг веса. Поскольку его сочли слишком больным для традиционной пересадки сердца, он стал кандидатом, которого так ждали Колф и его коллеги. Когда пациенту показали телят с Jarvik-7 в лаборатории, он заметил: «Похоже, эти коровы чувствуют себя куда лучше, чем я. Действуйте и пересадите мне одну из этих штуковин». Надо отдать Кларку должное: он хотел, чтобы другие учились на его опыте и воспринимал себя как очередной эксперимент.

В попытке избежать публичных оскорблений в адрес хьюстонской команды хирург Кларка, Уильям Деврис, тщательно продумал процедуру согласия. С Кларком побеседовала администрация больницы и специалисты по сердечной недостаточности. Затем его попросили прочесть 11-страничную форму, где было перечислено все, что потенциально могло пойти не так. На следующий день он ее перечитал. Более того, навязчивый больничный комитет по этике сказал Деврису, что он должен действовать только в случае неминуемой смерти, хотя этот фактор существенно повышал риск неудачи.

После длительной практики в лаборатории технические аспекты имплантации прошли гладко. Установленная система привода стабильно доставляла потоки сжатого воздуха по подкожным проводам для пульсации полиуретановой диафрагмы в каждом протезе желудочка. При раздувании кровь выбрасывалась сквозь аортальный и пульмональный дисковые клапаны, после чего происходило пассивное наполнение через митральный и трикуспидальный клапаны. Опускание диафрагмы нагнетало воздух обратно через блок управления для измерения и компьютерного анализа. Все это было неплохо, но аппарат был настолько громоздким, что закрыть грудную клетку оказалось невозможно. Через 15 минут митральный клапан, подвергнутый высокой нагрузке, вышел из строя, и потребовалась замена всей камеры. В итоге Кларк оставался подключенным к АИК более четырех часов, и только в 07:00 его перевели в отделение интенсивной терапии.

Несмотря на все трудности, в течение трех часов Кларк пришел в сознание, двигал всеми конечностями по просьбе и мог общаться со своей семьей.

По слухам, он сказал своей жене: «Пускай у меня искусственное сердце, я все равно люблю тебя».

Не совсем понятно, как он ухитрился сделать это с эндотрахеальной трубкой в горле и разрезанной грудиной, но нам рисовали романтическую картинку. Грудную клетку на следующий день закрыли проволокой, когда немного спал послеоперационный отек. После того как диуретики вывели жидкость из легких, Кларка отключили от аппарата ИВЛ.

Однако несчастья были впереди. В послеоперационный период у пациента произошел разрыв кист легкого. Потребовалась повторная операция по их лигированию, а тем временем наполненные воздухом подкожные ткани раздулись, как у всем известного Человека-Мишлена. К четвертому дню моча Кларка покраснела из-за поврежденных эритроцитов, и, как обычно, высокий уровень свободного гемоглобина в плазме вызвал почечную недостаточность. Врачи отделения интенсивной терапии увеличили ток крови до чрезмерных 12 л/мин в попытке улучшить выработку мочи. Но такая скорость кровотока лишь спровоцировала эпилептические судороги, лечение которых ввело пациента в кому на следующие пару недель. В остальном все было хорошо, и система пульсировала, как паровоз. Как писал Джарвик в статье, это вряд ли был «имплант, о котором можно забыть»,

На тринадцатый день после операции резкое появление кровавой пены изо рта и носа Кларка свидетельствовало об отеке легких из-за очевидного разлома митрального клапана Бьорка—Шили. Метнувшись в операционную, доблестный Деврис подключил пациента к АИК и снова заменил протез левого желудочка. Это было трудное время для 35-летнего хирурга, у которого еще не сформировался такой иммунитет к вниманию СМИ, как у Кули. Журналисты прятались в коридорах и пробирались в отделение интенсивной терапии. Дело дошло до того, что у входа стала дежурить полиция. Разворачивающаяся человеческая трагедия грозила перерасти в фарс.

Среди неприятностей случались и периоды стабильности, и 2 марта даже отсняли телевизионное интервью для широкой публики. Правда, его с трудом можно было назвать вдохновляющим зрелищем.

Пациент с аппаратом в груди, походившим на стиральную машину, лишь изредка приходил в сознание. Хотя беспамятство было для Барни скорее благословением.

Попытки вывести Кларка из слабого истощенного состояния путем ежедневного внутривенного введения 3000 калорий привело к скоплению жидкости и отеку. Затем бактериальная пневмония и последовавшая за ней грибковая инфекция потребовали лечения антибиотиками, которые привели к повреждению кишечника. Псевдомембранозный колит – медицинский термин для этого неприятного и опасного состояния, сопровождаемого диареей и сильной рвотой. Вскоре ситуация усугубилась еще сильнее. На 109-й день после имплантации из-за циркуляторного шока[98], вызванного потерей жидкости, бедного Кларка пришлось снова подключить к аппарату ИВЛ. К сожалению, тремя днями позже он скончался. В присутствии обезумевшей от горя семьи Деврис сам отключил аппарат. История первой в мире трансплантации постоянного полностью искусственного сердца подошла к концу к большому облегчению всех участников.

И снова реакция профессионального сообщества была жесткой. Дебейки подчеркнул стабильно ужасное качество жизни Кларка на Jarvik-7. Шамвей назвал искусственное сердце аппаратом для образования тромбов, которое точно убило бы пациентов инсультами. Кули скептически заметил: «Искусственное сердце не готово к запланированному постоянному использованию и точно не может приблизиться к ожиданиям от трансплантации». По мнению большинства, Деврис пошел на неоправданный риск. Университет Юты тоже был не готов платить за следующие подобные случаи из-за общественного и профессионального осуждения проекта.

Напротив, частная больница «Хьюмана» в Луисвилле, Кентукки, предложила оплатить не менее 100 имплантаций на своей территории, и Деврис, конечно же, переехал. Следующую операция провели 25 ноября 1984 года на пациенте, которому отказали в пересадке сердца. Биллу Шредеру было 54 года, и он страдал тяжелой терминальной стадией ишемической болезни сердца, сахарным диабетом и почечной недостаточностью. Из операции, проведенной Барни Кларку, было сделано немало выводов, поэтому во второй раз все пошло по плану. Уже на первой неделе Шредеру удалось подняться с постели и постоять, несмотря на то что он был прикован трансторакальными трубками к большой и шумной консоли управления. Затем, однако, у него случился первый инсульт, и дозу антикоагулянтов пришлось повысить. После этого последовали инфекции в местах входа жестких трубок в кожу, препятствовавшие полному восстановлению. Такие инфекции стали ахиллесовой пятой искусственных сердец, потому что при сепсисе в крови присутсвуют медиаторы воспаления, которые вызывают чрезмерное свертывание крови, образование тромбов и инсульты.

Тем не менее качество жизни пациента вселяло оптимизм. Через три месяца после операции Шредер принял участие в репетиции свадьбы своего сына в больничной часовне. Близкие считали, что мужчина храбро решился на всю эту авантюру именно ради него. Следующим ярким событием его новой жизни стала рыбалка, на которую он отправился с портативным насосом, закрепленным на спинке кресла-коляски. К сожалению, вскоре после этого у Шредера случился тяжелый инсульт, после которого он так и не оправился. Предсказание Шамвея сбылось. Искусственное сердце оказалось машиной для образования тромбов, и с этим нужно что-то делать.

Девриз провел еще две из ста возможных процедур. Первый пациент умер через десять дней после операции, второй прожил больше года. В течение короткого времени все три пациента больницы «Хьюмана» жили в одной шумной больничной квартире.

Джарвик стал знаменитостью: он часто появлялся в новостных программах и поведал историю своей жизни журналу Playboy.

Хотя Деврис прекратил попытки, аппарат Jarvik-7 использовался в других кардиологических центрах Северной Америки и Европы. В большинстве из 160 случаев искусственное сердце было мостом к трансплантации донорского органа. Благодаря улучшенным протоколам антикоагуляции треть пациентов прожили на аппарате более года, и две трети получили донорское сердце.

Ведущий французский хирург Кристиан Каброль провел в Париже самую большую серию операций. При этом одна женщина со сложными характеристиками совместимости для трансплантации была подключена к аппарату 620 дней. В итоге Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов остановило применение искусственного сердца Jarvik-7 из-за ненадлежащего ведения отчетности материнской компании. Возможно, критику следует рассматривать в контексте слов Барни Кларка, отказавшегося от рыбалки за много лет до операции: «Мне невыносимо стоять и смотреть, как рыба задыхается на причале, точно я сам». Пациенты с тяжелой сердечной недостаточностью отчаянно нуждаются в помощи, и лишь немногие из них подходят для трансплантации, поэтому работа над альтернативными вариантами имела такую значимость. И это было только начало.

Мыслите масштабно, но о мелочах!

Можете ли вы чем-нибудь помочь в этой операции, кроме как покинуть помещение?

Майкл Дебейки (1908–2008)

Большинство кардиохирургов сошлись во мнении, что замена всего сердца постоянным протезом слишком проблематична. Искусственное сердце никогда бы не обеспечило удовлетворительное качество жизни без привязи к проводам и высоких рисков инсульта. Многие пациенты, которые не подходили для трансплантации донорского органа, но имели возможность получить искусственное сердце, отказались от него, решив спокойно умереть. Затем встал вопрос: обязательно ли менять оба желудочка? То, что так происходило при трансплантации биологического органа, не означало, что механическая альтернатива должна делать то же самое. Применение левожелудочкового вспомогательного устройства доктора Дебейки свидетельствовало о том, что разгрузка застойных легких с помощью насоса приводила к спонтанному улучшению функции правого желудочка и что дисфункциональная сердечная мышца имеет потенциал к восстановлению.

Таким образом, фокус кардиохирургии сместился на концептуально более простые устройства как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе.

В 1969 году доктор Кули основал Калленские лаборатории сердечно-сосудистых исследований в Техасском институте сердца, намереваясь затмить программу механической поддержки кровообращения Университета Бейлора. Калленская команда разработала полиуретановый пузырь с пневматическим приводом внутри титанового корпуса. Силиконовые клапаны направляли кровь от верхушки левого желудочка через диафрагму в брюшную аорту. Чтобы избежать сдавления легких, сам насос должен был располагаться в животе. В грудной клетке оставалась лишь приточная трубка верхушки левого желудочка.

9 февраля 1978 года Кули имплантировал вспомогательное устройство пациенту, умиравшему от низкого сердечного выброса после замены аортального и митрального клапанов. Несмотря на поддержку левого желудочка, сильное растяжение правого все равно мешало закрытию грудной клетки. Когда через два дня пациента вернули в операционную, чтобы попытаться закрыть грудину проволокой, оба желудочка были заметно расширены и нефункциональны – пациент оставался в живых исключительно благодаря насосу. Развилась почечная недостаточность, но Кули, отчаянно пытавшийся добиться успеха, решил трансплантировать сердце и почки одновременно. К тому времени левожелудочковое вспомогательное устройство поддерживало жизнь пациента пять дней с помощью пассивного тока крови через несокращающийся правый желудочек. Кули провел аналогию с врожденным синдромом гипоплазии правых отделов сердца, при котором младенцы рождаются без функционирующего правого желудочка. Он был твердо убежден, что в замене или поддержке правого желудочка нет необходимости, а потому следует сосредоточиться на концепции долгосрочных левожелудочковых вспомогательных устройств. Техасский институт сердца настаивал на первой многообещающей модели, которая была использована на 22 взрослых в Хьюстоне и 17 детях в Бостоне. Трое собственных пациентов Кули со временем отлучили от поддержки кровообращения, что стало первыми примерами эффективности механического моста для восстановления миокарда.

В 1980 году в трансплантации сердца наступил переломный момент. В ожидании донорского органа умирали как минимум треть тщательно отобранных пациентов моложе 60 лет.

Мужчина весом более 90 кг ждал сердца в среднем 595 дней – дольше, чем многие жили после пересадки. В долгосрочной перспективе исход определяли побочные эффекты иммуносупрессии, включая оппортунистические инфекции и рак, а также стремительно развивающаяся ишемическая болезнь самого трансплантата. Последняя проблема требовала повторной пересадки в поразительных 40 % случаев в течение шести лет. В том же году Национальный институт сердца, легких и крови начал прием заявок на финансирование разработки электрического левожелудочкового вспомогательного устройства, которое не имело бы многочисленных проводов и не ограничивало бы движения пациентов. Главными критериями были механическая надежность и срок службы более двух лет. Другими словами, это должно было дать толчок к долгосрочной замене левых отделов сердца.

Гранты получили два инженера-новатора Пир Портнер и Виктор Пуарье. Они основали успешные компании Novacor и ThermoCardio Systems, чьи левожелудочковые вспомогательные устройства стали широко использоваться в качестве мостов для трансплантации.

Бад Фрейзер, коллега Кули, получивший образование в Университете Бейлора, присоединился к Пуарье для совместной разработки пневматического левожелудочкового вспомогательного устройства с внешне вентилируемой пластиной и портативным источником питания. Вентиляция была необходима для компенсации постоянного колебания объема воздуха внутри устройства и нарастания отрицательного давления за насосной диафрагмой. Первая модель соединялась с 33-килограммовой консолью питания, которую пациент мог возить за собой на тележке, и это считалось серьезным ограничением. Пуарье нашел решение, разработав электроприводную версию с 900-граммовым аккумулятором, достаточно компактным, чтобы пациент мог носить его на себе. Чрескожный провод, инкорпорирующий вентиляцию, выходил из брюшной стенки и соединялся с источником питания.

Рисунок 13.1: А. Пир Портнер. Б. Имплантированное левожелудочковое вспомогательное устройство Novacor.

Было еще одно нововведение, которое впоследствии стало левожелудочковым вспомогательным устройством HeartMate. Как всегда, самой сложной задачей стало предотвращение свертывания крови на синтетических поверхностях, чреватое эмболическим инсультом. Свертывание крови часто запускалось лейкоцитами, которые скапливались на дефектах и изъянах поверхности насоса. Эти крошечные биологические скопления разрастались, образуя тромбы, и, если какой-то из них отрывался, он мог закупорить артерии, питающие мозг. Разочарование, связанное с невозможностью улучшить синтетические поверхности насоса, в итоге привело к появлению новой концепции. Нью-йоркский хирург Мехмет Оз сказал: «После многолетних попыток обыграть мать-природу мы сменили тактику и позволили клеткам крови покрывать шероховатую поверхность насоса. Настолько шероховатую, что, прилипнув к ней, сгустки уже не могли оторваться». Инженеры HeartMate разработали обшивку, которая способствовала осаждению клеток и формированию настолько липкого биологического слоя, что тромбы не отрывались. Конечно же, их стратегия сработала. Пульсирующее левожелудочковое вспомогательное устройство HeartMate оказалось безопасным даже без применения варфарина, и риск инсульта при его использовании был очень низким.

Левожелудочковое вспомогательное устройство Портнера, напротив, имело электрический привод и первым вышло на клиническую арену. 5 сентября 1984 года коллега Шамвея, Филип Ойер из Стэнфорда, имплантировал систему Novacor умирающему 51-летнему мужчине с ишемической болезнью сердца, ожидавшему трансплантацию. Устройство поддерживало ему жизнь девять дней, пока не был найден подходящий донор. После тяжелого послеоперационного восстановления пациента эта операция стала первым успешным применением левожелудочкового вспомогательного устройства в качестве моста к трансплантации. Только через два года разработанное Пуарье пневматическое устройство HeartMate от компании ThermoCardio Systems получило одобрение Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в качестве моста для трансплантации. Из 164 пациентов 106 выжили и получили донорское сердце. Когда улучшенная версия с электроприводом наконец была одобрена, Бад Фрейзер начал очень успешную серию трансплантаций в Техасском институте сердца.

Бад – удивительный персонаж, который во время Вьетнамской войны служил на передовой хирургом-травматологом на штурмовых вертолетах.

Рисунок 13.2: А. Профессор О. Г. «Бад» Фрейзер.

Фрейзеру, обеспокоенному высокой смертностью среди армейских медиков, сказали, что летный хирург на передовой будет положительно воздействовать на моральный дух бойцов. Он дерзко ответил, что Мэрилин Монро сделала бы это лучше.

3 сентября 1991 года Фрейзер имплантировал электрическое левожелудочковое вспомогательное устройство HeartMate молодому человеку с кардиомиопатией[99], которого аппарат успешно поддерживал 505 дней. Из-за расширенных, плохо функционирующих желудочков и тромбов в легких в анамнезе пациенту назначили антикоагуляцию варфарином. В течение месяца симптомы хронической сердечной недостаточности разрешились, и мужчина смог вернуться к практически нормальной жизни. Но в соответствии с договором о клиническом исследовании, заключенном с Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, пациент должен был находиться в больнице Святого Луки, и ее руководство любезно наняло его для работы за компьютером. К сожалению, из-за разлуки с возлюбленной и семьей у молодого человека началась депрессия, и он, никого не предупредив, прекратил прием препаратов. Без варфарина у мужчины произошел обширный инсульт с необратимыми повреждениями. Однако, когда левожелудочковое вспомогательное устройство отключили, сердце пациента смогло самостоятельно поддерживать такое же артериальное давление и минутный объем кровообращения. Механическая разгрузка дала его левому желудочку время на отдых и позволила мышце восстановиться. На извлеченном при вскрытии устройстве врачи обнаружили тот самый важный слой клеток, образовавшийся в месте контакта крови с инородной поверхностью, а вот тромбов не оказалось.

Было сделано другое, гораздо более важное открытие, когда сердечную мышцу изучили под микроскопом. Клетки, которые увеличиваются при дилатационной кардиомиопатии и сердечной недостаточности, вернулись к нормальному размеру. Кроме того, отсутствовала значительная части фиброзной ткани. Это был настоящий мост к восстановлению на клеточном и молекулярном уровне, что оправдывало новую стратегию с левожелудочковыми вспомогательными устройствами.

Рисунок 13.2: Б. Уомплер и пациент с Hemopump.

Уже через несколько месяцев после внедрения левожелудочковые вспомогательные устройства HeartMate и Novacor стали ассоциироваться с радикальной физиологической реабилитацией и значительным снижением смертности среди пациентов, ожидающих трансплантацию. Избавление от задержки жидкости, а также почечной и печеночной недостаточности улучшало физическое состояние и качество жизни пациента, позволяя ему ждать донорский орган вне стен отделения интенсивной терапии. Выживаемость после трансплантации также улучшилась. Несмотря на более сложную повторную операцию по удалению устройства вместе с родным сердцем пациента, восстановление проходило гораздо быстрее. Печально, что пришлось выбросить некоторые сердца, которые значительно или даже полностью восстановились благодаря левожелудочковому вспомогательному устройству.

Согласно статистике того времени, ежегодно в США умирали от 40 до 60 тысяч пациентов моложе 60 лет с сердечной недостаточностью, поскольку доступными для пересадки оказывалось менее двух тысяч донорских сердец.

Более того, буквально любое осложнение сердечной недостаточности лишало человека возможности попасть в лист ожидания. С левожелудочковым вспомогательным устройством пациенты теперь жили больше двух лет. Могли ли их лишить шанса на более долгую и комфортную жизнь с насосом? Да, могли. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов запретило Фрейзеру и его американским коллегам использовать устройства Novacor и HeartMate для лечения пациентов, не подходящих для трансплантации. После этого Хьюстон переехал в Оксфорд.

В 1986 году мне поручили развивать в Оксфорде региональный кардиоторакальный центр. В том же году устройство HeartMate получило одобрение Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. До моего прихода пациентов, нуждавшихся в операциях на сердце, направляли в Лондон или Бирмингем. Когда я занял новую должность, кардиологи перестали отсылать людей в другие города, и я оказался завален работой. Одновременно с этим мне приходилось делить койки в отделении интенсивной терапии с пациентами травматологов и других медицинских специальностей. Мне не дали ни отдельных палат, ни персонала, поэтому я должен был что-то придумать. Мы изменили методы анестезии, и, поскольку АИК стал менее опасным, чем раньше, начали отлучать пациентов от аппарата ИВЛ в зоне ускоренного кардиологического восстановления в операционном комплексе. В результате человек мог вернуться в палату уже в день операции. Эта инициатива «кардиохирургия без интенсивной терапии», реализованная анестезиологами-реаниматологами посредством определенных стратегий ведения анестезии, а также реанимационными сестрами, вызвала резонанс в нашей специальности. Большинство пациентов чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы покинуть больницу на третий или четвертый день после операции. Им удавалось избежать многих часов ненужной седации и искусственной вентиляции легких в отделении интенсивной терапии. Наша стратегия доказала свою безопасность и эффективность, а также позволила сэкономить значительные средства.

Следующим шагом была замена младших врачей и хирургов-стажеров общей практики опытными операционными медсестрами. Изначально их обучали осуществлять забор вен для коронарного шунтирования. Я был хорошо знаком с этой практикой еще со времен своего пребывания в Алабаме, но в Оксфорде она вызвала массовое недовольство. Королевский колледж хирургов пришел в бешенство, а Колледж медсестер заявил, что этому не бывать. Однако практика все же была претворена в жизнь и оказалась очень успешной.

После внедрения хирургии врожденных пороков сердца, хирургии аорты, коронарного шунтирования без искусственного кровообращения, а затем и программы механической поддержки кровообращения Оксфорд превратился из самого маленького во второй по величине хирургический центр страны. На одном из совещаний по сдерживанию затрат в кардиохирургии я вновь встретился с командой Техасского института сердца, и Фрейзер спросил, заинтересован ли я в сотрудничестве. Увидев мой энтузиазм, он задал более конкретный вопрос: «Рассматриваете ли вы использование левожелудочкового вспомогательного устройства HeartMate на пациентах, не подходящих для трансплантации, если мы предоставим техническую поддержку? Нам не разрешено это делать здесь, в США».

Мы стали развивать этот проект и в итоге получили разрешение на перманентную имплантацию левожелудочкового вспомогательного устройства пациентам, которые находятся на грани смерти и получили отказ на внесение в лист ожидания. Я видел, что пациенты и их семьи отчаянно нуждались в помощи. Направление на трансплантацию, обследование и отказ были для них болезненным опытом. У многих из них развивалось посттравматическое стрессовое расстройство. Их мучили тяжелые непроходящие симптомы, а впереди, кроме смерти, ничего не ждало. Если мы могли помочь этим людям, то зачем было отказываться?

На первую операцию Бад Фрейзер привез свою бригаду в Оксфорд. Благодаря его экспертной помощи я соединил отточную трубку насоса с восходящей аортой, перешел на искусственное кровообращение, а затем удалил верхушку расширенного фиброзного левого желудочка, чтобы установить приточную канюлю. Мы имплантировали устройство HeartMate в верхний левый квадрант живота и вывели толстый жесткий провод через правый бок. Аппарат был довольно шумным, но пациенты быстро к нему привыкали. Отойдя от анестезии, он уже не задыхались. Скопления жидкости в животе и лодыжках выходили в течение считаных дней, а уже через несколько недель пациенты возвращались домой. Толерантность к физической нагрузке становилась нормальной.

Затем начались проблемы. У первого пациента случился тяжелый инсульт, а у остальных вокруг провода развилась инфекция, потребовавшая антибиотиков и повторной операции. Со временем все пациенты скончались от осложнений сепсиса. Угнетающе, но нам хотя бы стало ясно, что громоздкие пульсирующие левожелудочковые вспомогательные устройства с чрескожными проводами и портативными аккумуляторами не обеспечивают долгосрочного выживания. Кроме того, они по-прежнему некомфортны для пациентов. Эта инициатива открыла двери для разработки альтернативы, которая помогла бы тысячам пациентов, исключенным из системы трансплантации.

Рисунок 13.3: А. Обложка Sunday Times с изображением левожелудочкового вспомогательного устройства компании ThermoCardioSystems, имплантированного в качестве постоянного искусственного сердца в Оксфорде.

Рисунок 13.3: Б. Пациент с медсестрами.

Через несколько лет знаменательное клиническое исследование «Рандомизированная оценка механической помощи в лечении застойной сердечной недостаточности» (REMATCH) протестировало эффективность имплантации устройства HeartMate в сравнении с продолжительным медикаментозным лечением в 20 американских больницах. Через год уровень выживаемости составил 52 % после имплантации устройства и 25 % при непрерывной медикаментозной терапии, но через два года показатели снизились до 23 % и 8 % соответственно. Исследование REMATCH высветило две вещи: во-первых, сердечная недостаточность имела худший прогноз, чем большинство видов рака, а во-вторых, левожелудочковые вспомогательные устройства могли облегчить симптомы и продлить жизнь.

Эти устройства открыли возможность долгосрочной механической поддержки кровообращения, но их недостатки быстро стали очевидны. Полагалось, что они должны точно имитировать человеческую анатомию.

Сердца всех млекопитающих создают пульсацию в кровообращении, поэтому считали, что искусственный левый желудочек тоже должен ритмично наполняться и опорожняться. В итоге громоздкие пульсирующие левожелудочковые вспомогательные устройства могли устанавливаться только тем пациентам, кто был достаточно крупным для их имплантации.

Это условие фактически исключало большинство женщин, подростков и детей. Таким образом, полностью искусственные сердца и левожелудочковые вспомогательные устройства были дискриминационными по своей сути. Они были доступны лишь мужчинам, поэтому ситуация требовала изменений.

Возможно, первым ученым, бросившим вызов общепринятому мнению о необходимости пульсации, стал Ричард Уомплер, сказавший: «Врач может прощупать у вас пульс в лучевой артерии, но, когда кровь достигает капиллярного русла, где происходит газообмен, пульсация полностью исчезает. Выходит, что в самой важной своей части кровоток непрерывен». Разумеется, он прав. Там, где клетки и плазма крови взаимодействуют с клетками тканей, значительное пульсовое давление отсутствует.

Учитывая это, Уомплер разработал временное катетерное устройство поддержки кровообращения, похожее на винт Архимеда[100], для введения через аорту и аортальный клапан в левый желудочек. Концепция отличалась тем, что ток крови был непрерывным, без пульсирующего механизма. Винт вращался с большой скоростью, втягивая жидкость с одного конца и выталкивая ее с другого. После положительных экспериментов на животных Уомплер обратился к Фрейзеру, которому было интересно протестировать концепцию. В Техасском институте сердца был пациент, перенесший пересадку сердца и столкнувшийся с опасным для жизни отторжением. Он стал идеальным кандидатом для тестирования прибора. Это был очередной случай из серии «нечего терять», в котором устройство Haemopump на несколько дней сняло нагрузку с левого желудочка, предоставив сердцу возможность для восстановиться. К счастью, мужчина выжил. Успех порождает успех, и следом были проведены еще несколько имплантаций. Фрейзер сказал об одном особенно радостном исходе: «Один мальчик три дня прожил вообще без пульса. Он был очень маленьким, поэтому небольшой насос мог поддерживать кровообращение во всем его теле. Ребенок проснулся, ел фруктовое мороженое и чувствовал себя очень хорошо, пока его собственное сердце не восстановилось в достаточной степени, чтобы начать биться». Еще один пример механического моста к восстановлению без пересадки сердца.

Помимо очевидной безопасности и эффективности непрерывного непульсирующего тока крови, главным сюрпризом стало то, что насос, вращающийся со скоростью миксера для яиц, не повреждал белки и клетки крови. Тем не менее Haemopump можно было использовать только относительно короткое время, не отходя от постели пациента, потому как устройство требовало постоянного вливания раствора глюкозы для смазывания движущихся частей. Затем Роберт Джарвик предположил, что в качестве смазки может быть достаточно самой крови. Вспомните его высказывание: «Оно должно быть более чем функциональным, надежным и заслуживающим доверия. Чтобы человек мог о нем забыть». Джарвик уже работал над этой концепцией, но не стал первым, кто претворил ее в жизнь.

Большой прорыв произошел, когда Майкл Дебейки провел трансплантацию сердца эксперту по гидродинамике. Давида Сосье направили в Методистскую больницу с обширным инфарктом, после которого ему посчастливилось выжить. Он был инженером НАСА и разрабатывал огромные турбонасосы, которые подавали жидкое водородное топливо в двигатели космических кораблей. Пока Сосье восстанавливался после операции, Дебейки, вдохновившись работой Уомплера, спросил, сможет ли он помочь в разработке имплантируемого роторного насоса для крови. Сосье обрадовался такой возможности, и Дебейки обратился напрямую в НАСА. Эта организация была идеальным источником финансирования, а двигатели ее космических кораблей уже питались от осевых насосов, спроектированных так, чтобы они не повреждать топливо.

НАСА согласилось на сотрудничество с Университетом Бейлора, но работа с кровью была трудной. Для предотвращения гемолиза требовалось свести к минимуму турбулентность и напряжение сдвига[101]. Ученый НАСА Боб Бенковски отметил: «Перекачивать кровь все равно что перекачивать наполненные жидкостью воздушные шары, плавающие в жидкости. Чтобы они не лопнули, приходиться делать это максимально осторожно». У миниатюрного прототипа насоса была всего одна движущаяся часть – импеллер, приводимый в движение за счет магнитов внутри самих лопастей. Катушка в корпусе насоса создавала вокруг импеллера магнитное поле, благодаря которому он совершал тысячи оборотов в минуту, втягивая кровь и выбрасывая ее непрерывным потоком.

Команда НАСА, назначенная на этот проект, приложила огромные усилия, чтобы минимизировать гемолиз, используя суперкомпьютеры Cray для моделирования поля потока[102]. Они выяснили, что толерантность вокруг импеллера и формы лопасти была минимальной. Изменения в геометрии в размере 10 или 20 тысячных долей дюйма могли создать крайне разрушительные перемены в кровеносном пути, но в итоге ученые смогли добиться удовлетворительныйх результатов. Магнитные лопасти вращались настолько быстро, что эритроциты проносились со свистом. «Это как провести пальцем по пламени свечи: если сделать это достаточно быстро, вы не обожжетесь», – сказал Фрейзер.

Рисунок 13.4: Майкл Дебейки с левожелудочковыми вспомогательными устройствами Novacor и НАСА.

Финальная версия левожелудочкового вспомогательного устройства Дебейки была изготовлена из титана компанией MicroMed Technology. Приточную канюлю, весом менее 113 граммов, вводили в верхушку левого желудочка, в то время как тело насоса через дакроновый трансплантат выбрасывало кровь в восходящую аорту. Устройство легко умещалось в грудной полости. По сравнению с пульсирующими насосами, оно было чем-то новым. Провод все равно выходил через кожу к блоку управления и аккумуляторам, но он был гораздо меньше и не такой неудобный. То же самое относилось и к портативным компонентам.

Колоритный Роб Джарвик переехал в Нью-Йорк, чтобы основать офис и лабораторию своей компании в небоскребе на Манхэттене. Я столкнулся с ним в 1996 году, на конференции торакальных хирургов в Сан-Антонио, Техас, когда представители сердечно-сосудистой компании спросили моего мнения о его вмешательствах, направленных на улучшение кровотока через закупоренные артерии ноги. В конце разговора Джарвик отвел меня в сторону, открыл портфель и достал титановый цилиндр размером с большой палец. Внутри корпуса был осевой насос в форме торпеды. Когда он подключил устройство к розетке и поместил его в ванну, наполненную водой, оно зашипело. Насос не больше морковки перекачивал 6 л/мин.

«Это прекрасный насос для воды, но он повредит эритроциты», – сказал я, еще не зная о разрабатываемом Дебейки левожелудочковом вспомогательном устройстве, и добавил: – Но я бы хотел протестировать его в своей оксфордской лаборатории».

Единственными учеными, сотрудничавшими с Джарвиком при создании его осевого насоса, были Кули и Фрейзер в их животной лаборатории в Хьюстоне. Как обычно, они жестко конкурировали с Дебейки в попытках разработать долгосрочную поддержку кровообращения, и это была моя возможность присоединиться к гонке. В Кембридже работали со свиными сердцами, а я занялся механической альтернативой. Это было похоже на соревнования по гребле, но обо всем по порядку. У меня не было лаборатории в Оксфорде. Мне нужно было основать ее, причем быстро.

Бад Фрейзер присутствовал на конференции в Сан-Антонио, поэтому Джарвик попросил его ненадолго отвезти меня в Хьюстон и продемонстрировать работу устройства на теленке. Впечатляющее зрелище. Небольшой кровяной насос устанавливался непосредственно в полость левого желудочка, и его ротор совершал 8000 об/мин, практически не повреждая кровь. Магия! Загвоздка состояла в том, что телята очень быстро вырастали в коров, слишком крупных, чтобы их можно было держать в стойле. Из-за этого срок использования насоса был ограничен. Хотя мне не хотелось экспериментировать на животных, я понял, что альтернативой могут стать взрослые овцы.

Уникальный аспект устройства, впоследствии известного как Jarvik-2000, заключался в том, что тело титанового цилиндра удерживалось в верхушке левого желудочка манжетой, поэтому приточная трубка между сердцем и насосом отсутствовала. Кровь попадала в отверстие и напрямую сталкивалась с быстро вращающимся ротором. Она поступала в короткую дакроновую трубку, которую я решил соединить с нисходящей аортой в задней части грудной клетки. Более того, я мог провести всю операцию через левую половину грудной клетки без подключения к АИК, поэтому овцы быстро восстанавливались. Некоторые жили абсолютно без пульса целый год, сохраняя нормальную функцию органов. Мозг, почки, печень и кишечник крупного млекопитающего нормально работали при такой странной физиологии. Гипотеза Уомплера оказалась верна. Я же ошибался начет эффекта миксера для яиц и гемолиза. Левожелудочкового вспомогательного устройства размером с большой палец оказалось достаточно для поддержания жизни, поэтому вскоре я отважился испытать его на пациенте.

Пока Джарвик продолжал свои исследования, до Оксфорда дошла другая спасительная технология. В 1998 году Ричард Кларк, глава кардиохирургии Национальных институтов здоровья в Вашингтоне, вышел на пенсию и приехал ко мне в годовой творческий отпуск. Ричард участвовал в развитии нового левожелудочкового вспомогательного устройства непрерывного потока для временного использования на пациентах с инфарктом и тех, кого не получалось отлучить от АИК. Было получено разрешение на его использование в исследовательских целях в США, но первые пациенты в Питтсбурге не восстановились, поэтому после трех последовательных смертей программа застопорилась.

В феврале того же года Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов пригласило меня в Вашингтон для обсуждения моего опыта с левожелудочковым вспомогательным устройством HeartMate в качестве альтернативы трансплантации. Кларк присутствовал на той встрече.

Он отвел меня в сторону, чтобы показать АВ180, новый вращающийся кровяной насос размером с велосипедный звонок и весом всего 225 граммов.

У него имелся всего один движущийся элемент – шестилопастная турбина, которая пять лет разрабатывалась в лабораториях Джорджа Маговерна, заведующего кардиохирургическим отделением больницы Аллегейни в Питтсбурге. Как и Уомплер, Маговерн уверждал, что, когда кровь проходит по крошечным капиллярам диаметром с клетку, пульсовое давление отсутствует. По этой причине в экстренных ситуациях можно использовать менее травматичные насосы меньшего размера. Однако Маговерн и Кларк хотели создать систему, которая могла бы поддерживать пациента не менее полугода, поскольку многим сердцам требуется гораздо больше времени на восстановление, чем пара дней.

7 августа Ричард прибыл в Оксфорд со своей женой и привез с собой АВ180. Небоскребы и оксфордские шпили резко контрастировали друг с другом. Из лучшей в мире системы здравоохранения в страдающую Национальную систему здравоохранения Великобритании. Тем не менее вот-вот должно было произойти нечто примечательное. 9 августа в 14:00 раздался звонок. Звонила кардиолог Миддлсекской больницы в Лондоне, следившая за нашими приключениями в сфере поддержки кровообращения. Она лечила 21-летнюю студентку Оксфордского колледжа, приехавшую домой на каникулы. Изначально Джули жаловалась на симптомы гриппа, но через несколько дней у нее появились вялость, одышка, потоотделение на фоне озноба и отсутствия выработки мочи. Фактически девушка умирала. Окружная больница признала это и быстро направила ее в кардиологическое отделение лондонской больницы.

Кардиолог диагностировала вирусный миокардит с плохой остаточной функцией левого желудочка, поэтому девушку подключили к аппарату ИВЛ и ввели ей внутриаортальный баллонный насос. Это было лучшее лечение, которое ей могли предложить, но оно не помогало. Более того, произошла закупорка главной артерии ноги, конечность похолодела, посинела и стала сочиться молочной кислотой. Заботливая врач дежурила у постели Джули и в итоге пришла к мысли, что последний шанс пациентки – левожелудочковое вспомогательное устройство. «Есть ли оно у нас?» – спросила она. «Не уверен, – ответил я, – но привозите ее к нам, и мы посмотрим, что можно сделать». После этого я позвонил Ричарду.

Джули привезли к 04:00, и к этому времени у нее было неизмеримое кровяное давление, а также почечная и печеночная недостаточность. Мы подготовили операционную с АИК. В тот момент, когда я провел скальпелем по ее грудной клетке, кровотечения уже не было, и линия ЭКГ замедлялась, собираясь остановиться. Начни мы на пару минут позже, было бы слишком поздно. Попав в оксигенатор, черная кровь снова покраснела. В операционной воцарилась тишина. Я знал, что Ричард готовил свой насос, поэтому просто спросил: «Как нам имплантировать эту штуку?»

Сначала мы ввели жесткую приточную трубку в левое предсердие пациентки. Она направляла насыщенную кислородом кровь из легких в центробежный насос, который, по сути, стал новым левым желудочком. Затем установили гибкий сосудистый трансплантат, чтобы направить кровь к аорте. Все просто. Само устройство находилось с правой стороны груди, между легким и сердцем, и, учитывая жесткость приточной канюли в противовес хрупкости стенки предсердия, я пришил отрезок человеческой аорты, чтобы обеспечить безопасное удаление. Мы хранили человеческие донорские клапаны и сегменты кровеносных сосудов в холодильнике операционной на случай таких экстренных ситуаций. Это были запчасти, законсервированные, благодаря отделению гомографтов[103].

Когда «водопровод» был готов, Ричард нажал выключатель, и насос начал вращаться. Как только объем кровообращения достиг 5 л/мин, правое предсердие Джули снова забилось, но на мониторе по-прежнему отсутствовал след кровяного давления. Ни систолы, ни диастолы – просто прямая линия. Мы получили непрерывный ток крови из центробежного насоса, вращающегося со скоростью 4000 об/мин. Это была контринтуитивная физиология, с которой выжили первые три пациента. Могла ли Джули выжить? Это показало бы только время, но на тот момент все было хорошо. К 08:00 она уже была в отделении интенсивной терапии, и команда не понимала, как следить за состоянием пациентки без пульса и различимого кровяного давления. Артериальное давление на запястье было 70 мм рт. ст., но ее стопы оставались розовыми и теплыми. Было ли давление важнее кровотока? Нет. Это напоминало подключение к АИК.

Первые пару дней Джули требовался диализ, но затем ее почки начали сами вырабатывать мочу, и желтуха прошла. Функции органов нормализовались в течение недели. 11 августа, в семь утра, мне позвонили с поста медсестер отделения интенсивной терапии. Какой-то человек с американским акцентом хотел поговорить со мной, но не представился. Это был Джордж Маговерн из Питтсбурга, который звонил далеко за полночь по местному времени. Ричард сообщил ему радостную новость, и он хотел поблагодарить нас лично. Его команда инженеров все еще праздновала в городе. Я сказал, что мы отметим это достижение, когда Джули выпишут из больницы.

Рисунок 13.5: Джули Миллс на обложке Reader’s Digest.

В течение недели ЭКГ показала значительное улучшение сократимости левого желудочка Джули. Мы начали поиск донорского сердца, однако, как оказалось, в нем не было необходимости. Благодаря АВ180 мы спасли собственное сердце Джули, которое продолжает работать и 25 лет спустя. Ее случай был очень важным по одной конкретной причине. В 1990-х годах в США каждый пациент, получающий левожелудочковое вспомогательное устройство, по закону должен был пройти пересадку сердца. Мы получили мост к восстановлению, который стал предпочтительным подходом для вирусного миокардита Джули и многих других форм шока.

Незадолго до Рождества 1998 года питтсбургские инженеры и исследователи, работавшие над АВ180, собрались в конференц-зале на особой вечеринке, организованной доктором Маговерном. Никто не знал, по какому случаю все приехали, пока в зал не вошла Джули. «Девушку без пульса» можно было сразу узнать по фотографиям, приколотым к доске объявлений, и обложкам журналов, вышедших после ее операции.

Маговерн пожал Джули руку и сказал: «Ваше присутствие здесь – лучший рождественский подарок, который мог получить любой из нас». Он был прав.

Компания не только выжила, но и стала процветать, а устройство модифицировали таким образом, чтобы его можно было использовать в катетеризационной лаборатории без вскрытия грудной клетки. Сейчас оно называется Tandem Heart и используется по всему миру для лечения кардиогенного шока.

Случай Джули придал нам уверенности в использовании непрерывного непульсирующего кровотока у людей, пусть даже на короткое время. Теперь нам нужно было исследовать способы долгосрочной поддержки кровообращения – спустя несколько месяцев овцы, к слову, чувствовали себя хорошо.

Как и в случае левожелудочкового вспомогательного устройства HeartMate, Дебейки пришлось привезти свой насос НАСА в Европу для тестирования. В 1998 году испытания прошли в Берлине и Вене строго на условиях моста к трансплантации. Роторный насос разгонялся до 9000–11000 об/мин и генерировал поток до 6 л/мин без значительного гемолиза. Как и подразумевал Уомплер, пациенты с длительным отсутствием пульса чувствовали себя хорошо. Улучшение функции органа было таким же, как у пациентов с пульсирующим левожелудочковым вспомогательным устройством – это стло серьезным шагом вперед. Учитывая европейский прорыв, в 2002 году коллега Дебейки, Джордж Нун, провел в Методистской больнице первую имплантацию в качестве моста к пересадке. К сожалению, Сосье не увидел хьюстонскую операцию. Он умер в 1996 году.

В начале 2000 года устройство Джарвика получило одобрение Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов для серии операций-мостов к трансплантации в Техасском институте сердца. Доктор Кули великодушно сделал меня частью своей хирургической бригады для первой трансплантации. К сожалению, случай был безнадежным, и мост тянулся дальше возможности доктора Фрейзера помочь. У молодого человека, чуть старше двадцати, уже стояло левожелудочковое устройство HeartMate, которое оказалось поражено инфекцией, распространившейся по проводу до самого насоса. Замена инфицированного месива Jarvik-2000 была непростой задачей.

Вокруг операционного стола собрались доктор Фрейзер, доктор Кули и я, но, вскрыв грудину, мы столкнулись со скоплением гноя и кровотечением. Чтобы сохранить парню жизнь, его подключили к АИК. Нам удалось удалить приточную канюлю HeartMate и заменить ее Jarvik-2000, но у пациента развился септический шок, и он умер через несколько часов.

Возможно, этот результат был предсказуемым, но он отражал один важный факт: Бад был гораздо более заинтересован в помощи пациентам, чем в улучшении собственной репутации.

10 апреля Фрейзер имплантировал Jarvik-2000 Лоис Спиллер, прикованной к постели 52-летней женщине с кардиомиопатией. На этот раз операция прошла как по маслу. Насос работал идеально, и 79 дней спустя пациентке провели успешную трансплантацию. Отличный результат, но, поскольку эти устройства стоят как «Феррари», я был убежден, что их лучше использовать для пациентов, не подходящих для пересадки сердца. В противном случае их просто выбрасывали через несколько недель или месяцев, когда появлялся донорский орган. Никто не поступил бы так с дорогим автомобилем, даже в «Формуле-1».

Затем был другой знаковый случай. У Питера Хаутона развилась вирусная инфекция, за которой последовал миокардит, что во многом напоминало историю болезни Джули. У мужчины было увеличенное дряблое сердце, протекающий митральный клапан и настолько сильные нарушения сердечного ритма, что он задыхался при малейшем напряжении. По совпадению Хаутон был психологом, работающим с неизлечимо больными онкологическими пациентами в Миддлсекской больнице, поэтому он слышал о случае Джули.

После многочисленных госпитализаций кардиолог Питера направил его к хирургу, специалисту по восстановлению митрального клапана. Однако на амбулаторном приеме хирург пренебрежительно заявил, что это слишком рискованная операция и Питеру необходимо получить направление на трансплантацию. Сомнительное решение, учитывая, что единственная функционирующая почка Питера вот-вот собиралась отказать. Пациента обследовали в двух трансплантационных центрах, и в обоих ему отказали. Почему? Он был слишком болен. Хаутон был сильно перегружен жидкостью, страдал одышкой, изнемогал при малейшем напряжении, не мог лежать на спине и спал, только опираясь на подушки или сидя в кресле. Именно таким я помню своего деда в Сканторпе. Он получил тот же ответ: «Ничего нельзя сделать».

Другими словами, ему хотели сказать: «Иди умирай, никому не мешая».

Питер оказался у двери моего кабинета теплым летним утром в июне 2000 года. Стук был осторожным, почти извиняющимся, а затем его большое покачивающееся тело заполнило проем. Из гордости он отказался сидеть в кресле-коляске. Правда, несколькими неделями из-за резкого ухудшения самочувствия ранее родственикам сказали с ним попрощаться. Теперь Хаутон стоял, опустив голову. Его губы посинели, он обильно потел и опирался на приемного сына. Живот мужчины раздуло из-за увеличенной печени и скопления жидкости – асцита. Его ноги фиолетовые изъязвленные ноги были обуты в громадные сандалии, а носки врезались в опухшие стопы. Я понимал, что он может умереть в любую минуту, и это соответствовало всем требованиям.

Как комитет по этике нашей больницы, так и Британское агентство медицинского оборудования, настояли на независимом подтверждении того, что первый пациент, который получит Jarvik-2000 на постоянной основе, будет смертельно больным человеком с короткой ожидаемой продолжительностью жизни. Я сильно сомневался, преживет ли Хаутон анестезию, но этот мужчина достаточно натерпелся. Я сказал ему, что он окажет нам большую честь, если позволит имплантировать ему первое устройство.

Последовал удивленный взгляд. Этот религиозный человек ожидал очередного отказа и заранее с ним смирился. Когда он спросил меня о шансах на выживание, я прямо ответил, что они составляют 50:50. У меня не было другого выбора, кроме как оперировать неизлечимо больных пациентов, и Питер боялся повреждений мозга в случае, если что-то пойдет не так. Я заверил его (если это вообще подходящее слово), что любая проблема неизбежно приведет к смерти. Операция либо облегчит симптомы, либо станет формой эвтаназии. Хаутона это устраивало.

Я показал Питеру поразительно маленький насос и поинтересовался, действительно ли он справится с «жизнью на батарейке». Ему придется постоянно носить блок управления и аккумуляторы в сумке на плече, и каждый раз, когда заряд станет слишком низким или возникнут проблемы с соединением, будет раздаваться звуковой сигнал. Аккумуляторы придется заряжать дважды в день, а ночью ему придется спать подключенным к домашней электросети. Все просто. Не сложнее, чем принимать иммуносупрессивные препараты, да и в целом Питеру потребовалось бы гораздо меньше лекарств.

Следующее объяснение стало неожиданностью. Мы с Джарвиком разработали новый революционный метод подачи электроэнергии в тело, который позволил бы избежать инфицирования провода, убившего моих пациентов с устройством HeartMate.

Проблема с проводами, выходящими из брюшной стенки, заключалась в том, что граница между жестким инородным телом и кожей часто страдала. Из-за движения в этом месте бактерии проникали в подкожный жир и в итоге инфицировали само устройство. Более того, хроническое воспаление провоцировало свертывание крови в насосе и инсульт. Таким образом, снижение риска инфекции в месте выхода провода снижало вероятность других осложнений.

Мы планировали ввести металлический разъем в череп Питера. Зачем? Дело в том, что кожа головы практически не содержит жира и имеет обильное кровоснабжение. Кроме того, если титановый болт прочно закрепить в кости, движение на границе провода и кожи будет отсутствовать, и процесс заживления пойдет быстрее. По сути, внутри Питера был бы провод, идущий от насоса через грудную клетку и шею к разъему. Отдельный внешний кабель присоединял бы устройство к аккумуляторам и блоку управления. Это был первый настоящий монстр Франкенштейна. Естественно, Питер спросил, делал ли я это раньше. Я ответил, что нет, но я просверливал отверстия в черепе у пациентов с травмами и постарался бы избежать повреждений.

Я предупредил пациента, что другие врачи и медсестры, с которыми он столкнется, не смогут прощупать пульс или измерить его кровяное давление. Импеллер будет непрерывно направлять кровь в тело, и она будет течь, как вода по трубам. Кроме того, насос не издавал шума, что было настоящим благословением в сравнении с нескончаемым гулом пульсирующих левожелудочковых вспомогательных устройств и полностью искусственных сердец.

Питеру также было любопытно узнать, совместимо ли кровообращение без пульса с жизнью в долгосрочной перспективе. Я мог ответить лишь то, что мы на это надеемся. Овцы, по крайней мере, никогда не жаловались. Они были абсолютно довольны, и за ними хорошо ухаживали. Затем он задал еще один деликатный вопрос: если он вдруг потеряет сознание в больнице, и у него не будет пульса, то как все поймут, жив он или мертв? Это выходило за границы моей зоны комфорта, поэтому я ушел от ответа. Конечно, он был прав, задавая такие вопросы. Несколько месяцев спустя, зимой, один из моих пациентов с Jarvik-2000 упал дома и ударился головой. Его нашли через несколько часов. Поскольку он был холодным и не имел пульса, его отвезли в морг.

Через два дня после нашей встречи Питер дал письменное согласие на операцию. Теперь мне нужно было, чтобы профессор Филип Пул-Уилсон, главный европейский кардиолог, специализирующийся на сердечной недостаточности, согласился с нашим выбором пациента. Нам нельзя было терять время, потому что Питер мог умереть в любую минуту. Филип находился в Европе, когда я связался с ним, но любезно согласился заехать в Оксфорд на обратном пути в Лондон 19 июня. Будучи уверенным в окончательном решении, я назначил имплантацию на 20 июня, поэтому у Джарвика, Фрейзера и технических специалистов было всего несколько дней, чтобы прилететь.

Вечером 19 июня мы привезли Питера в палату кардиологического восстановления, где анестезиолог Дэвид Пиготт установил электроды для наблюдения за состоянием пациента. Старшая медсестра Дезире Робсон побрила левую сторону головы Питера, готовясь к трепанации черепа. Профессор Пул-Уилсон приехал из Хитроу в 22:30, долго разговаривал с Питером и сразу после полуночи дал добро на операцию. Мой коллега-кардиолог из Оксфорда Адриан Бэннинг сказал: «Хаутон, по сути, уже был мертв. От него остался лишь разум, полный разочарований. Как только вы переступаете за порог пригодности к трансплантации, медицине больше нечего вам предложить. Клиника каждого кардиолога полна таких несчастных людей, которые не могут работать и просто ждут смерти».

Полвосьмого утра мы все вошли в анестезиологический кабинет пятой операционной. Как всегда, Фрейзер приехал в шляпе и ковбойских сапогах. Это привычно для Техаса, но не для Оксфорда. Как только Питер заснул, мы положили его на операционный стол боком так, чтобы левая сторона головы и шеи были обнажены. Я отметил место предполагаемых хирургических разрезов несмываемым черным маркером, а затем ввел канюли в кровеносные сосуды паха, чтобы подключить Питера к АИК. Я надеялся, что нам не придется использовать его, но кровяное давление пациента уже снижалось. Обычно стимулирующий разрез скальпелем помогает, независимо от анестетика, поэтому я начал вскрывать грудную клетку слева между пятым и шестым ребрами. Так я легко получил доступ к верхушке сильно увеличенного левого желудочка спереди и к аорте сзади. Однако первоочередной задачей была надежная установка проводов и разъема в черепе, что позволило бы нам быстро включить левожелудочковое вспомогательное устройство в случае остановки сердца.

Провести провод через шею и боковую сторону головы оказалось непросто. Мы сделали С-образный разрез за левым ухом и отогнули кожный лоскут от кости.

Небольшая вилка на конце внутреннего провода затем была вставлена в титановый разъем, который мы закрепили в черепе шестью крошечными винтами. Несколько волнительная процедура, поскольку у нас не было специальных инструментов – мы просто сделали выходное отверстие и подключили пациента к аккумуляторам.

Затем я присоединил дакроновый отточный трансплантат к нисходящей аорте. Главное было верно отмерить длину, чтобы он плавно огибал диафрагму, а остальное заключалось в сшивании сосудов таким образом, чтобы соединение не протекало. Я рассек перикард вокруг огромного сердца Питера, содержащего больше фиброзной ткани, чем мышечной. Оно едва билось, и скорее дрожало, нежели сокращалось. Все еще надеясь избежать подключения к АИК, я начал пришивать удерживающую манжету, и с того момента бедное сердце Питера перестало нести единоличную ответственность за циркуляцию крови. Теперь его жизнь навсегда зависела от технологии, и это был прыжок в неизвестность.

Рисунок 13.6: А. Питер Хаутон стал первым пациентом с перманентно установленным Jarvik -2000.

Рисунок 13.6: Подача энергии в недавно имплантированный черепной разъем.

Оставалось лишь вырезать кусок сердечной мышцы внутри манжеты и установить насос. При первом же прикосновении скальпеля больное сердце начало фибриллировать. Это не было проблемой. Мы просто подключили пациента к АИК, чтобы поддерживать циркуляцию крови. Более того, он отчаянно нуждался в этой помощи. Из-за плохого кровотока уровень мочевой кислоты в крови достиг критических значений. Уже через минуту левожелудочковое вспомогательное устройство оказалось внутри. «Включите его, – скомандовал я. – Как только концентрация газов в крови улучшится, отключим АИК».

Рисунок 13.7: Имплантированное левожелудочковое вспомогательное устройство Jarvik-2000.

При скорости насоса 10 000 об/мин, датчик потока вокруг отточной трубки зафиксировал 4,5 л/мин. Когда мы снизили скорость потока АИК, позволив сердцу Питера наполниться, производительность устройства повысилась соответствующим образом. «Отключаем», – сказал я с надеждой.

Последней и самой неприятной проблемой стала остановка кровотечения. Каждый разрез и прокол иглой сочился кровью, поскольку увеличенная печень не производила факторы свертывания крови. Нужны были донорские факторы свертывания и пакеты с концентрированными тромбоцитами – маленькими клетками, которые закупоривают утечки и инициируют коагуляцию. Тем временем устройство потребляло 7 Вт, и мы могли увеличивать или уменьшать кровоток Питера простым поворотом ручки. Как ни странно, когда кровяное давление поднялось и Питер стал просыпаться, производительность насоса снизилась, поскольку импеллеру пришлось бороться с большим сопротивлением кровотока.

Мы собрали команду опытных медсестер, чтобы ухаживать за пациентом во время послеоперационного периода. Некоторые из них уже работали с лабораторными овцами и знали, чего ждать. Они тоже были взволнованы и горды при встрече с пациентом без пульса, получившим революционно новый тип искусственного сердца на всю оставшуюся жизнь.

Мы надеялись, что оно станет удобной альтернативой для таких людей, как Питер, которые никогда не смогут получить донорское сердце. Как уже было сказано, пациент должен быть в хорошей форме, чтобы получить донорский орган, причем не свиной.

Питера выписали из больницы через одиннадцать дней после операции, когда мы удостоверились, что он полностью контролирует оборудование. Жизнь от батарейки не совсем нормальное существование, но отсутствие одышки более чем компенсирует утомительную необходимость замены аккумуляторов и подключения к электросети на ночь. Толерантность Питера к физическим нагрузкам стала практически нормальной для мужчины его возраста. Его живот уменьшился, с ног сошел отек. Теперь ему приходилось принимать лишь варфарин и таблетку для постоянного снижения кровяного давления. Наконец мы увидели истинное обаяние Питера. Сильный страх и недоумение сменились нескрываемым удовольствием от того, что ему удалось избежать смерти в 59 лет. Пока у него не отрасли волосы, дети подходили и спрашивали, почему у него болт в голове. Он что, робот или монстр Франкенштейна?

Однажды в магазине он почувствовал резкий и болезненный толчок в голове. Вор выхватил его сумку с блоком управления и аккумуляторами, думая, что в ней лежит дорогая камера. Разъем вылетел из черепа, и насос остановился, что грозило Питеру смертью. Когда устройство издало звуковой сигнал, несовершеннолетний преступник бросил сумку и убежал. Питеру удалось забрать оборудование, но он начал терять сознание. Благо, он успел попросить о помощи проходящую мимо пожилую женщину – она подключича насос, и Питер вернулся к жизни.

Не всем моим пациентам с Jarvik-2000 так повезло. Один из них отправился покупать подарки к Рождеству, не взяв с собой запасной аккумулятор. Когда звуковой сигнал оповестил его о проблеме, он попытался вовремя добраться домой, но не успел. Насос выключается – жизнь обрывается. Невероятно грустно, потому что тот человек был в прекрасной форме, не считая его поврежденного левого желудочка. Питер был близок к подобному инциденту. Он ставил пломбу у стоматолога, когда сработало звуковое оповещение о низком заряде аккумулятора. Напуганному врачу пришлось отложить бор-машину и срочно везти пациента домой.

Новые миниатюрные высокоскоростные роторные насосы для крови стали большим достижением.

Каждый установленный мной насос был оплачен благотворительными фондами, поскольку Национальная служба здравоохранения не могла внести свой вклад. Питер объездил весь мир, чтобы рассказать об этих устройствах.

В Вашингтоне он помог нам получить разрешение на использование улучшенных левожелудочковых вспомогательных устройств в качестве альтернативы трансплантации. На пятую годовщину операции мою команду, включая Джарвика и Фрейзера, пригласили на прием в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. На этом приеме был поднят вопрос о недоступности американских устройств, и мы решили, что нам необходимо произвести британский эквивалент. Мы достигли этого с компанией Calon CardioTechnology, которая произвела оригинальный прибор, который отлично справлялся с кровообращением.

Рисунок 13.8: Левожелудочковое вспомогательное устройство CalonCardioTechnology.

Питер прекрасно себя чувствовал в тот день на Даунинг-стрит. К тому моменту он дольше всех жил с искусственным сердцем, и после встречи прожил еще почти три года. По иронии судьбы, когда Питер оправился от сердечной недостаточности, ему предложили встать в очередь на донорское сердце в родном городе. Питер демонстративно отказался. Зачем, если он и так отлично себя чувствовал? Он не только принимал участие в сборе средств на приобретение насосов для других пациентов, но и помогал бездомным и малоимущим. Поскольку Питеру приходилось много взаимодействовать с американской системой здравоохранения, он стал жестко критиковать Национальную службу здравоохранения Великобритании, которая, по его мнению, сняла с себя всю ответственность в отношении него. «Здравоохранение категории секонд-хенд», – усмехался он.

В итоге Питер, не столкнувшийся ни с инсультом, ни с инфекцией разъема в черепе, перенес обильное носовое кровотечение. Разумеется, варфарин не пошел здесь на пользу. Его единственная почка перестала производить мочу, когда я был на конференции в Японии. В больнице рядом с его домом отказались проводить диализ из-за насоса и циркуляции крови без пульса. Почка могла восстановиться, поэтому я считаю, что этой смерти вполне можно было избежать. Тем не менее Питер оставил важное наследие. Его дополнительная жизнь, составившая более 10 % от его общей продолжительности жизни, подтвердила огромный потенциал левожелудочковых вспомогательных устройств. И не потребовала человеческих жертв.

С этими устройствами связано мало этических дилемм. У людей, которые нуждаются в них, в противном случае будет короткая и несчастная жизнь. Как я уже говорил, если мы можем помочь, зачем нам отказываться это делать, но в Национальной службе здравоохранения, через 25 лет после начала оксфордской программы пожизненной поддержки кровообращения, пациенты с сердечной недостаточностью могут получить левожелудочковое вспомогательное устройство только в качестве моста к трансплантации. Менее 100 из них используются каждый год из-за нехватки донорских сердец. Несмотря на сущетсвование закона, позволяющего забирать органы без согласия семьи донора, дефицит сердец продолжает присутствовать, и вышеназванная мера слабо влияет на изменение ситуации.

Стратегия сдерживания затрат, а не сострадательное здравоохранение. Более того, это иллюзия экономии. Пациентам с тяжелой сердечной недостаточностью требуется огромное количество препаратов и множество госпитализаций, которые можно компенсировать облегчающим симптомы устройством, которое обеспечивает более экономически эффективную жизнь младших возрастных групп. Кроме того, состояние больных сердец улучшается при ослаблении нагрузки. Кто-то полностью выздоравливает. Мы должны использовать кардиостимуляторы при нарушениях сердечного ритма и левожелудочковые вспомогательные устройства при сердечной недостаточности. В чем разница между ними?

Каков статус левожелудочковых вспомогательных устройств на момент написания этой главы? Многое из того, что мы знаем, получено из всеобъемлющих банков данных, главным сред них – Реестр механической поддержки кровообращения Международного общества трансплантации сердца и легких, которым заведует мой друг и коллега Джеймс Кирклин из Алабамского университета. В реестре содержится информация о пациенте до операции, сведения об устройстве и данные о клинических событиях после имплантации. Эти чрезвычайно важные детали в итоге позволяют определить, какие левожелудочковые вспомогательные устройства безопасны, эффективны и заслуживают места на рынке. Или нет. Третий ежегодный отчет за 2019 год охватывает более 16 тысяч пациентов с левожелудочковыми вспомогательными устройствами из 24 центров. Данные показали, что центробежные насосы для крови, например HeartMate-3, превосходят осевые насосы вроде Jarvik-2000 в отношении частоты желудочно-кишечных кровотечений и гематологических побочных эффектов, хотя частота инсультов не отличалась.

За последнее десятилетие мы стали свидетелями стремительной эволюции дизайна и долговечности центробежных насосов для крови, которые можно имплантировать с низкими хирургическими рисками. В то время как оригинальные пульсирующие левожелудочковые вспомогательные устройства и некоторые роторные насосы первого поколения ассоциировались с непомерно высокой распространенностью тромбоза, инсульта и желудочно-кишечного кровотечения, современные устройства при правильном обращении демонстрируют превосходную гемосовместимость и вызывают гораздо меньше побочных эффектов. Инфекции в месте выхода провода из кожи все еще остаются проблемой, но методы беспроводной передачи энергии в тело уже находятся в разработке. Мы называем это чрескожной подачей энергии.

Рисунок 13.9: А. Рентгеновский снимок грудной клетки с установленным HeartMate-11. Б. HeartMate-111.

В лучшем случае пациенты с тяжелой сердечной недостаточностью живут менее двух лет, постоянно испытывая ужасные симптомы.

Бесподшипниковое магнитное устройство HeartMate-3 обеспечивает среднюю выживаемость более пяти лет и позволяет пациентам вести активную жизнь без страданий. Устройство HeartMate, изначально разработанное ThermocardioSystems Пуарье и теперь принадлежащее компании Abbott, позволило многим пациентам прожить более десяти лет. Сегодня в разработке находятся и другие инновационные левожелудочковые вспомогательные устройства.

И последнее слово от лица автора. Наблюдение, что собственное сердце пациента восстанавливается благодаря левожелудочковому вспомогательному устройству, было очень важным. Некоторые сердца с дилатационной кардиомиопатией восстановились настолько, что устройство можно было удалить. Правда, это не касалось сердец с рубцами после инфаркта миокарда. Фиброзную ткань всегда рассматривали как постоянную, и, как уже было сказано, рубцы растягиваются, вызывая сердечную недостаточность.

Одна из теорий, объясняющих такой «мост к выздоровлению», заключалась в том, что отдых желудочка при одновременном улучшении его кровоснабжения вызывал пролиферацию[104] небольшого числа кардиомиоцитов взрослого человека, которые сохранили способность к делению. Согласно некоторым исследованиям, таргетная медикаментозная терапия также способствует восстановлению миокарда. Я оперировал множество детей с врожденными патологиями коронарных артерий, которые привели к обширному инфаркту миокарда в первые месяцы жизни. При своевременной диагностике мы могли обеспечить нормальный коронарный кровоток, скорректировав хирургически анатомию крошечных сосудов. Между тем мы не ожидали изменений в рубцовой ткани изменится, но это произошло. В подростковом возрасте, когда прооперированные дети смогли пройти магнитно-резонансную томографию, мы обнаружили нечто удивительное: большая часть фиброзной ткани исчезла, а сократительная способность сердца восстановилась. Разумеется, мы описали это оптимистичное наблюдение в медицинской литературе, но как его объяснить?

Мы предполагаем, что при значительном улучшении кровоснабжения эмбриональные стволовые клетки, которые обычно живут всего несколько месяцев после рождения, стали делиться и произвели новые кардиомиоциты, регенерировав сердечную мышцу. Это заставило меня задуматься, можно ли воспроизвести эти биологические механизмы с помощью генной инженерии, чтобы помочь взрослым с инфарктом миокарда?

В то время моя собственная компания по разработке левожелудочковых вспомогательных устройств Calon Cardio Technology базировалась в Уэльсе, где я узнал о революционных открытиях профессора сэра Мартина Эванса, нобелевского лауреата из Кардиффского университета.

Эванс первым изолировал и культивировал эмбриональные стволовые клетки мышей и разработал методы их генетической модификации и трансплантации другим животным и даже людям. Применив эти техники на пациентах с муковисцидозом и раком груди, мы обсудили возможность их использования для спасения зарубцевавшегося левого желудочка пациентов с сердечной недостаточностью.

Затем Эванс изолировал иммуномодулирующие клетки-предшественники из костного мозга здоровых добровольцев, которые можно было пересадить другим людям, не спровоцировав воспалительную реакцию отторжения. Интересно, смогут ли они превратиться в новые мышечные клетки, если ввести их в зарубцевавшуюся стенку левого желудочка пациентов с ишемической болезнью сердца?

Рисунок 13.10: Профессор сэр Мартин Эванс.

Чтобы разрешить споры вокруг первого клинического применения на людях, я предложил начать с умирающих пациентов, нуждавшихся в спасении левожелудочковым вспомогательным устройством в качестве моста к трансплантации. При таком сценарии мы могли изучить подвергшийся лечению орган после его удаления, и нам было бы нечего терять в случае неожиданных осложнений. Жизнь этих пациентов зависела от левожелудочкового вспомогательного устройства, а не сократимости их собственной сердечной мышцы. Мог ли я сделать это в Оксфорде? Проект сразу отвергли, потому что Национальная служба здравоохранения не хотела спонсировать спасительную технологию, а мои исследовательские средства были исчерпаны. По этой причине я передал проект своим выдающимся ученикам из Греции, запустившим программу механической поддержки кровообращения. Если быть кратким, никаких побочных реакций на введенные клетки не возникло, поэтому мы перешли к лечению пациентов, которым предстояло коронарное шунтирование после инфаркта миокарда с существенными зарубцевавшимися областями сердца.

Мы обнаружили нечто неожиданное и замечательное. Пациенты хорошо восстанавливались, и уже в течение нескольких месяцев значительная часть фиброзной ткани исчезала. У некоторых этот показатель доходил до 40 %. Хотя результаты нужно было подтвердить в ходе более масштабного исследования, понимание, что стволовые клетки можно изолировать, модифицировать и воспроизвести для определенной цели, стало значимым шагом к сохранению собственного сердца пациента. Полагаю, такая стратегия безопаснее пересадки свиных сердец.

История кардиохирургии зиждется на взаимодействии бесстрашных хирургов и ученых.

Иногда эти качества объединялись в одном человеке, но сегодня такое встречается реже из-за ограниченной продолжительности обучения. Дела определенно продвинулись вперед по сравнению с тем, где были эти великолепные люди с их аппаратами искусственного кровообращения всего семьдесят лет назад. Какая честь быть частью всего этого!

Послесловие

Операции на открытом сердце для многих стали обыденностью. Люди говорят об установке стента с такой небрежностью, будто им просто заменили колеса.

Роджер Эберт

Благодаря этим великолепным мужчинам с их аппаратами искусственного кровообращения структурные заболевания сердца стали безопасно и стабильно лечить во второй половине ХХ века. Это был эпический период в истории здравоохранения, и золотое время для меня самого. Наследование обуви лорда Брока в Бромптонской королевской больнице, встреча с Лиллехаем в замке Калейн, обучение у Кирклина в Алабаме, работа с Кули и Фрейзером в Техасе, дружба с Барнардом, Бенталлом, Россом и многими другими… Когда я писал книгу «Landmarks In Cardiac Surgery», бесценный вклад в нее внесли Дуайт Харкен, Чарльз Бейли и Викинг Бьорк, которые к тому времени уже вышли на заслуженный отдых, но все же гордились тем, что их истории рассказывают. Великие люди, внесшие неоценимый вклад в кардиохирургию. Как же сложилась их судьба?

Рассел Брок был посвящен в рыцари в 1954 году, в 1963-м стал президентом Королевского колледжа хирургов.

Говорят, что в профессиональной жизни он производил «впечатление постоянного разочарования недостижимостью всеобщего совершенства».

Когда он оперировал, то всегда был натянут и напряжен, как гитарная струна и слыл начальником, которому трудно угодить. Став пожизненным пэром в 1968 году, он ушел из Национальной службы здравоохранения и возглавил отделение хирургических наук Королевского колледжа. Он был ярым сторонником частной медицины, продолжал оперировать в независимых больницах и занял пост председателя, а затем и президента компании Private Patients Plan. Барона Рассела Клода Брока Уимблдонского описывали как «милостивого проводника в палату лордов, мастерски разъясняющего ее место в истории». Он умер в 1980 году в возрасте 77 лет.

Американские хирурги Дуайт Эмери Харкен и Чарльз Филамор Бейли родились в 1910 году. Харкен родился в городе Осеола, Айова, где его отец работал врачом, а Бейли – в Ванамассе, Нью-Джерси. Ходили слухи, что они ненавидели друг друга и часто вели себя как кошка с собакой на хирургических конференциях. Харкен стал заведующим отделением торакальной хирургии больницы Питера Брента Бригама в Бостоне и вместе с медсестрой Эдит Хайдеман основал одно из первых в мире отделений интенсивной терапии для пациентов, перенесших операцию по замене сердечного клапана. Его номинировали на Премию Рэя Фиша Техасского института сердца за вклад в развитие сердечных клапанов, АИК, дефибриллятора постоянного тока, а также за его позицию по поводу опасности курения и важности исследований на животных. Харкен получил широкое признание за то, что сделал сердце «хирургически доступным», в то время как другие боялись к нему прикасаться.

Бейли в 1948 году стал профессором и заведующим отделением торакальной хирургии в Колледже Ганемана, Филадельфия, где он написал «Хирургию сердца» – книгу обо всех аспектах профессии, которая была опубликована в 1955 году. Затем он переехал в Нью-Йорк и десять лет работал в больнице святого Варнавы, пока радикально не сменил карьеру. В начале 1960-х годов Бейли предъявили иск по четырем делам о врачебной халатности, хотя все пациенты пережили операцию. Два из них подразумевали весьма значительные компенсации в размере 25 и 50 тысяч долларов.

Удивленный тем фактом, что адвокаты смогли разумно оправдать его действия, Бейли решил изучать право. Он делал это вечерами в Фордемской юридической школе, а днем продолжал оперировать сердца.

«Я решил поступить в юридическую школу, чтобы понимать, что происходит и что с этим делать» – писал он. Это была эпоха, когда в США зародилась медико-юридическая сфера, и в 1973 году Бейли стал лицензированным юристом штата Нью-Йорк. Позднее он решил, что страхование на случай врачебной халатности – это самый простой вариант, и стал постоянным членом Ассоциации поддержки врачей в Джорджии. Это кардинально отличалось от его ранних дней за операционным столом.

Харкен и Бейли, родившиеся в один год, умерли с разницей в несколько дней в 1993 году в возрасте 83 лет. Сын Харкена, Олден, тоже работавший хирургом, прокомментировал, что Бейли обогнал его отца на странице некрологов в New York Times всего на два дня.

Кларенс Уолтон Лиллехай родился в Миннеаполисе в 1918 году. Когда ему было чуть за двадцать, он окончил трехлетний медицинский курс в Миннесотском университете всего за два года. Большая часть невероятной карьеры Лиллехая прошла в его родном городе, после того как он преодолел агрессивный рак шеи в возрасте 31 года. Он проявил решимость, настойчивость и мужество в проведении невероятно смелых операций с перекрестным кровообращением, разработал первый удачный пузырьковый оксигенатор, а также внедрил техники управляемой гемоделюции[105] и охлаждения тела для повышения безопасности искусственного кровообращения. В 1967 Лиллехай переехал из Миннеаполиса в Нью-Йорк, где в должности заведующего хирургическим отделением Медицинского центра Корнеллского университета провел серию трансплантаций органов грудной полости, прежде чем его жизнь пошла под откос. Из-за ухудшения зрения, вызванного лучевой терапией, в возрасте 55 лет он был вынужден прекратить оперировать. К тому времени он обучил более 150 кардиохирургов, включая Кристиана Барнарда. Возможно, потеря главной страсти, работы, стала причиной его яркой, если не сказать безрассудной, личной жизни. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться в Миннеаполис, где он оставался уважаемым писателем, лектором и консультантом. Мне посчастливилось провести с ним несколько часов, потягивая виски и обмениваясь историями. Он был великодушным и сострадательным человеком, которого очень любили пациенты. В конце концов, кто не хочет перехитрить налогового инспектора или закрутить роман с красивой женщиной? Кто из нас безупречен в условиях столь высокого давления?

Лиллехай и Джон Кирклин в клинике Мейо в Рочестере были непримиримыми соперниками, но при этом относились друг к другу с большим уважением. Отец Кирклина был первоклассным радиологом в клинике Мейо, прежде чем стать профессором и заведующим отделением. Джон учился в Гарвардской медицинской школе и оставался первым по успеваемости среди 150 сокурсников на протяжении четырех лет подряд. Доктор Эллиот Катлер писал о нем: «Это самый способный студент-медик из всех, кого я когда-либо видел».

Одна из самых захватывающих историй о тех удивительных временах была рассказана самим мастером, когда он размышлял о ранних этапах своей карьеры: «В 1951 году я провел закрытую пульмональную вальвулотомию мужчине со стенозом пульмонального клапана. У него было утолщение сердечной мышцы под клапаном, и он умер через два дня после операции. Во время посмертного патологоанатомического исследования клапан вскрыли и обнаружили под ним сильную мышечную гипертрофию. Пациент бы не выжил без устранения обструкции. Мы с моим коллегой доктором Эрлом Вудом, замечательным физиологом, вернулись в его кабинет и решили, что нам либо придется довольствоваться кардиохирургией как второстепенной специальностью, ограниченной проведением инструментов в сердце, либо нам потребуется АИК. “Проблема в оксигенаторе”, – констатировал Вуд. Мы посетили Джона Гиббона в его лабораториях в Филадельфии и Форреста Додрилла в Дейтройте, чтобы больше узнать об оксигенаторе с механическим насосом. Аппарат Гиббона, разработанный компанией International Business Machines Corporation, чем-то напоминал компьютер. Для Додрилла АИК сконструировала General Motors, и он смахивал на автомобильный двигатель. Приехав домой, мы решили убедить клинику Мейо позволить нам построить собственный насос-оксигенатор, похожий на аппарат Гиббона. Разумеется, множество посетителей приходили в нашу лабораторию, чтобы посмотреть, чем мы занимаемся. Среди них был и доктор Оке Сеннинг из Стокгольма. Я до сих пор помню день, когда он был там, и один из разъемов отошел. Мы запачкали его красивый костюм и потолок, забрызгав кровью всю комнату».

Знаменательный день наступил весной 1954 года, когда в газетах написали о первой операции на открытом сердце, проведенной Уолтом Лиллехаем на маленьком ребенке. Естественно, я испытывал ужасную зависть и восхищение одновременно.

Это восхищение возросло в геометрической прогрессии, когда через некоторое время я приехал в Миннеаполис и смог понаблюдать за операцией с контролируемым перекрестным кровообращением. Уолт взял нас на обход, и мне было приятно видеть маленьких детей, восстанавливающихся после чудесных операций.

Зимой 1954–1955 годов девять наших собак из десяти выжили после подключения к АИК. Вместе с моим коллегой, детским кардиологом доктором Джимом Дюшейном, мы отобрали восемь пациентов и планировали прооперировать их всех, даже если бы первые семь умерли. Мы провели первую операцию во вторник, в марте 1955 года, и четыре ребенка из восьми выжили. К тому времени мы с Уолтом шли параллельными, но связанными между собой путями. Я наблюдал аналогичную ситуацию между Дуайтом Харкеном и Чарльзом Бейли в первые дни закрытой хирургии митрального клапана. Надеюсь, вы меня простите, но я чувствовал, что их взаимодействие было несколько унизительным для них самих и научного прогресса в кардиохирургии. Поэтому я премного благодарен Уолту Лиллехаю и очень горжусь тем, что в течение 12–18 месяцев, когда мы были единственными в мире хирургами, проводившими операции на открытом сердце с использованием АИК, мы продолжали общаться и спорить в частном порядке в ночных клубах и самолетах, а не публично.

В 1966 году Кирклина пригласили в Медицинскую школу Алабамского университета, его работа в операционной была дисциплинированной и тщательно регламентированной. Он ничего не оставлял на волю случая. Кирклин часто сравнивал подключение к АИК и отлучение от него со взлетом и посадкой бизнес-джета. У него были контрольные списки, которые анестезиолог зачитывал ему во время процедуры. Ему также нравилось сравнивать кардиохирургов с ковбоями. В одной утомительной ситуации, в которой у пациента никак не останавливалось кровотечение после отлучения от АИК, ассистент по имени Клод донимал Кирклина бесконечными вопросами. Почему он не использовал определенный препарат для остановки кровотечения? И все в таком духе.

Наконец доктору Кирклину надоел этот диалог, и он сказал: «Клод, позволь мне рассказать тебе историю. Был один старый стрелок, который убил много людей, но устал от этого и больше не хотел конфликтовать. Он приехал в один город и встретил молодого панка, который доставал его и пытался втянуть его в драку. В итоге этот парень, желающий самоутвердиться, разозлил старого стрелка так, что они оба вышли на улицу и достали пистолеты». Затем Кирклин просил: «Клод, ты знаешь, что произошло дальше?» «Нет, доктор Кирклин. Что?» Тот продолжил: «Ну, старый стрелок выстрелил первым и продырявил панку сердце. Улавливаешь мораль этой истории, Клод?»

Вскоре Кирклин добился лучших результатов в хирургическом лечении всех врожденных пороков сердца и опубликовал более 700 медицинских и научных статей, соавтором многих из которых мне посчастливилось стать во время своего пребывания в Бирмингеме. Сразу по окончании мой учебы там он отказался от должности заведующего отделением в пользу Аля Пачифико и своего сына Джеймса, блестящего продолжателя рода, который позднее стал заведующим отделением трансплантации. Сам великий человек продолжал оперировать до 1989 года, до возраста 72 лет. Он делал это все с тем же перфекционизмом.

Когда я уезжал из Алабамы, доктор Кирклин подарил мне одну из своих знаменитых «синих книг» с протоколами лечения пациентов. Там были четкие инструкции о том, как действовать практически в любой ситуации в кардиохирургии.

Другой мой повод для гордости – письмо о принятии рукописи от доктора Кирклина, когда он был редактором издания Journal of Thoracic and Cardiovascular Surgery. Он закончил текст личным замечанием: «…и я от всей души поздравляю Вас с блестящей карьерой». Я хранил его в рамке на стене своего кабинета в Оксфорде. Доктор Кирклин умер 21 апреля 2004 года. Его будут помнить как самого влиятельного хирурга всех времен.

Если Кирклин был мозгом кардиохирургии, то Кули – руками. Гарри Майнтри, биограф Дентона Кули, так описал их первую встречу перед операцией по устранению у него аневризмы аорты:

«Доктор Кули опоздал на нашу встречу на три часа и выглядел безупречно. Когда он прижал стетоскоп к моей груди, я сказал:

– Я ждал вас три часа!

– Тс-с-с! – шикнул он. Прослушав мою грудную клетку, Кули переспросил: – Еще раз, что вы сказали?

– Уже восемь. Вы опоздали на три часа.

Его взгляд стал почти высокомерным.

– Я сегодня провел шесть операций на открытом сердце. А вы что делали?

Кули был высоким загорелым мужчиной в сером шелковом костюме и двухцветных ботинках.

– По вам и не скажешь, – усмехнулся я.

– Кто-то расслабляется за игрой в гольф, – сказал Кули. – Мне же нравится оперировать человеческие сердца. Понятно?

Он подмигнул, и я улыбнулся в ответ.

– У вас аневризма размером с грейпфрут, и она вот-вот разорвется, – сказал он. – Но вы большой сильный парень, а я лучший хирург в мире, поэтому, если это произойдет, у нас есть все необходимое».

Кули являл собой полную противоположность доктора Кирклина. Что касается скромности, он однажды сказал: «Успешный кардиохирург – это человек, который, когда его попросят назвать трех лучших в мире хирургов, испытает трудности с выбором оставшихся двух».

После фиаско, связанного с искусственным сердцем, которое «украсило» первую полосу Life Magazine, Дебейки и Кули не общались 40 лет. Кули называл небольшое расстояние между их офисами демилитаризованной зоной.

Когда примирение наконец произошло, Дебейки уже исполнилось 99 лет и он восстанавливался после экстренной операции по расслоению аорты. Кули на тот момент было 87. Дебейки признался в интервью, что он отказался свидетельствовать против своего соперника в злополучном судебном процессе. Он не хотел, чтобы Кули признали виновным. «Как бы я ни сожалел о том, что он сделал, – объяснил Дебейки, – я не думал, что месть могла что-то решить». Тем не менее он разочаровал его «своей этикой и слабым суждением, которые были несколько детскими».

Доктор Кули ответил, что он был «оправдан в своих действиях». Он прооперировал больше сердец, чем кто-либо, поэтому считал себя «подходящим человеком для проведения первой имплантации искусственного сердца». Полагаю, это может показаться вам проявлением высокомерия, но в реальном мире он был очень хорошим человеком.

Фактическое воссоединение было инициировано Кули через несколько дней после того, как доктор Дебейки получил от Конгресса США высшую гражданскую награду – золотую медаль в знак признания его выдающихся достижений. Среди них была в том числе помощь в создании мобильных армейских хирургических госпиталей (MASH) во время Второй мировой войны и активное участие в развитии медицинской системы Министерства по делам ветеранов США.

На специальной церемонии в Обществе сердечно-сосудистой хирургии Кули в больнице Святого Луки 27 октября 2007 года доктор Дебейки получил Премию за жизненные достижения.

Я присутствовал там. Доктор Кули сошел со сцены и пожал руку своему старому боссу, который сидел, опустив голову, в моторизованном скутере для малоподвижных людей. Благодарная публика, ждавшая этого момента много лет, разразилась восторженными аплодисментами.

Почтительно встав на колени, как всегда скромный Дентон пошутил: «Наверное, это тяжелое бремя для одного человека быть удостоенным Золотой медали Конгресса и членства в Обществе Кули за одну неделю».

Доктор Дебейки ответил, что, поскольку медаль была из чистого золота, он надеялся, что награда Кули будет такой же. «Она 14-каратная», – последовал ответ. Лед тронулся, вражда закончилась. Впоследствии Дебейки сказал о Кули: «Я никогда не считал его соперником, потому что у меня были все пациенты, которым я мог помочь, и все почести, которые я мог принять. Он в некотором смысле страдал от того факта, что меня считали более престижным». Два великих техасских эго возглавляли два лучших в мире кардиохирургических центра, расположенные на одной улице.

Послесловие. Рисунок 1: Примирение.

Следующей весной Общество Дебейки в ответ наградило доктора Кули, который сказал: «Я думаю, мы оба испытали облегчение и утешение от того, что мир наконец объявлен и мы можем провести оставшиеся дни без враждебности друг к другу». Но что именно положило конец вражде? Кули прочел автобиографию астронавта Юджина Сернана «Последний человек на Луне», в которой описывалась космическая гонка между США и СССР. Сернан был пациентом Техасского института сердца и писал о бессмысленной вражде и взаимной неприязни между астронавтами-соперниками.

В книге он признал, что русские «были обычными парнями, которые пили больше водки, так зачем было пытаться их дискредитировать?» Их нельзя было привлечь к ответственности за решения политического руководства страны. Возможно, то же самое можно сказать и сегодня.

На сотый день рождения Дебейки была запланирована еще одна встреча, но, к сожалению, 11 июля 2008 года он скончался. В том же году доктор Кули удостоил меня Премии Рэя Фиша Техасского института сердца за мою работу в области долговременной механической поддержки кровообращения в качестве альтернативы трансплантации. Поскольку ранее ее присуждали таким пионерам, как Мейсон Соунс, Джон Кирклин и Норман Шамвей, это стало огромной честью для английского хирурга по нескольким причинам.

На последующем приеме в Кул-Эйкрс, ранчо доктора Кули на берегу реки Бразос, моя жена Сара ступила в высокую траву, чтобы сфотографировать нас двоих в креслах-качалках на веранде дома. Внезапно она замерла как вкопанная. Поскольку Сара выросла в Кении, она сразу узнала характерный шорох. Всего в нескольких сантиметрах от ее ног была гремучая змея, готовая броситься в атаку. Это наверняка испортило бы вечеринку. Доктор Кули скончался у себя дома в Хьюстоне 18 ноября 2016 года в возрасте 96 лет. Великий кардиохирург и великий человек, которого никогда не забудут.

Бад Фрейзер был с нами в Кул-Эйкрс. Бад и Джордж Нун, храбро прооперировавшие расслоившуюся аорту Дебейки, переняли эстафетную палочку трансплантации и поддержки кровообращения в Техасском институте сердца и Университете Бейлора соответственно. Я помню, как впервые посетил офис Бада. В нем не было окон – лишь диван, письменный стол и старый потертый ковер. Это был его второй дом, где он проводил дни и ночи с постоянно включенным телевизором. Я всегда с интересом слушал его воспоминания о былых днях и зарождении увлечения искусственными сердцами.

Когда Фрейзер учился в Хьюстоне, в Методистскую больницу доставили итальянского подростока для замены аортального клапана у доктора Дебейки. Позднее тем же вечером у парня произошла остановка сердца, и его грудную клетку пришлось повторно вскрыть в рамках реанимационных мероприятий. Фрейзера попросили сменить уставшего хирурга, проводившего прямой массаж сердца, поэтому он впервые взял в руку фибриллирующую мышцу и начал судорожно качать кровь. Пока он это делал, пациент пришел в себя и поднес умоляющую руку к лицу своего спасателя. Судя по всему, именно в этот мучительный момент, как раз перед тем, как парню позволили умереть, Фрейзер понял свое призвание. Он подумал: «Если моя рука способна поддерживать жизнь этого парня, почему мы не можем создать аппарат, который делал бы то же самое?» Возможно, звучит слишком мелодраматично, но это правдивая история, рассказанная мне Бадом в оксфордском пабе.

Фрейзер помогал в разработке многочисленных левожелудочковых вспомогательных устройств, включая HeartMate, Jarvik и HeartWare, и имплантировал более тысячи из них. Он лично выполнил более 1300 трансплантаций.

Во время официального празднования тысячной имплантации левожелудочкового вспомогательного устройства в Техасском институте сердца Бад сказал: «Я отправился в этот путь во время идеалистической эпохи Кеннеди, целями которой были полет на Луну, избавление от голода и бедности, а также создание реалистичного искусственного сердца. За исключением полета на Луну, остальные высокие цели остались недостижимыми».

Возможно, звучит несколько пессимистично, учитывая впечатляющий список открытий в области механической поддержки кровообращения. Сейчас Баду уже за восемьдесят, и он работает все в том же любопытном кабинете и все с тем же секретарем в больнице Святого Луки. Он все еще проводит много часов в больнице и лаборатории. К счастью, он остается живой легендой.

Мой лондонский наставник Дональд Росс во многих отношениях тоже был легендой. Росс окончил Кейптаунский университет в 1946 году и учился на одном курсе с Барнардом, Родни Хьюитсоном, ассистировавшим на первой пересадке сердца, и Альфом Ганнингом, работавшим до меня в Оксфорде. Росс получил золотую медаль медицинской школы и считался самым способным из сокурсников. В 1949 году он стал членом Королевского колледжа хирургов и занимался торакальной хирургией в Бристоле, когда Рональд Белси впервые привез его в Лондон, чтобы понаблюдать за заменой аортального клапана, проводимой Расселом Броком. Он нанял полного энтузиазма южноафриканца в Бромптонскую больницу как раз тогда, когда Кули взял на себя практику Освальда Таббса. Мир кардиохирургии тесен.

Несомненно, связь с Барнардом и Кули способствовала тому, что Росс попытался провести первую пересадку сердца в Великобритании. Много лет спустя я обучался у него в соседней Миддлсекской больнице и многое подчерпнул из его спокойной и расслабленной манеры работы в сложных случаях. Он был джентльменом, который неизменно благодарил медсестер и хирургических ассистентов, прежде чем покинуть операционную. Росс внес неизмеримый вклад в развитие кардиохирургии во многих странах и получил большое количество международных наград. Вне больницы Росс разводил арабских скакунов. Он умер в 2014 году в возрасте 91 года.

Роб Джарвик купался во внимании СМИ, вызванном искусственными сердцами, причем настолько, что даже снялся в телевизионной рекламе снижающего уровень холестерина препарата «Липитор» от фармацевтической компании Pfizer. В первом ролике его представили как опытного гребца на красивом озере Кресент в штате Вашингтон. Однако New York Times написала, что Джарвик не был гребцом, а в лодке сидел дублер. Фрейзер сказал: «Он примерно такой же любитель активного отдыха, как Вуди Аллен. Он не умеет грести!» В рекламе Pfizer назвала Джарвика создателем искусственного сердца, что расстроило его старых коллег из Юты. В письме к компании в 2006 году они четко дали понять, что особый вклад внесли Колф и Акуцу.

В другом рекламном ролике Джарвик посмотрел прямо в камеру и сказал: «Как врач и отец я рад, что принимаю “Липитор”. “Липитор” – один из самых изученных препаратов. Не обязательно быть врачом, чтобы оценить это». Конгресс США провел расследование компетенции Джарвика, и оказалось, что, хотя у него и было медицинское образование, он никогда не имел лицензии на ведение медицинской практики в США. Выдающийся ученый со степенью магистра медицинской инженерии – да. Но не врач. Джарвик не имел права назначать препараты. Это стало этической проблемой, хотя сам он никогда не называл себя врачом. Он просто зачитал слова по сценарию, за что ему заплатили 1,34 миллиона долларов. Журналистка Кэти Уотсон написала в Chicago Tribune: «Реклама “Липитора” Роберта Джарвика стала для пациентов важным источником информации о страшной болезни – зависимости врачей от прибыли, приносимой препаратами». Роб все еще живет в высотном здании на Манхэттене. Многие его сотрудники из Jarvik Heart занялись разработкой британского левожелудочкового вспомогательного устройства. Ему это не понравилось.

После завершения своей «коммерческой» карьеры Кристиан Барнард дал интервью Time Magazine, в котором признался: «С хирургической точки зрения пересадка сердца не была такой уж большой проблемой. Я не боялся рисковать. Моя философия заключается в том, что самый большой в жизни риск – это избегание риска».

По сути, развитие кардиохирургии полностью зависело от готовности идти на риск, но затем дух новаторства сошел на нет. Правда в том, что он был убит. Чарльз Бейли предвидел это, когда отказался от кардиохирургии ради юриспруденции. В 1980-х годах Управление финансирования здравоохранения США начало собирать, но отказалось публиковать данные о смертности пациентов отдельных хирургов в штате Нью-Йорк. Позднее газета подала в суд, чтобы получить эту информацию и сделала ее доступной общественности. Разумеется, именно к лучшим хирургам регулярно направляли самых больных пациентов высокого риска, среди которых был максимальный уровень смертности. Вывод кажется очевидным, но СМИ, казалось, этого не понимали. Их цель состояла в том, чтобы назвать имена хирургов и пристыдить их. Некоторые врачи потеряли карьеру, и все стали бояться рисковать. В результате пациентам, помощь которым была связана с высоким риском из-за возраста или сопутствующих заболеваний, отказывали. Хирурги хотели оставаться наверху таблицы и расширять частную практику, поэтому брались за простые случаи. Лишь немногие были готовы попробовать что-то новое и поставить свою репутацию под угрозу.

Кардиологам было сложно направить пациентов с сопутствующими заболеваниями к подходящему хирургу. Попытки стратифицировать пациентов в соответствии с риском не решали проблему. У общественности не было верного представления о значении алгоритмов риска. Когда хирургов анонимно опросили, влияет ли обнародование статистики смертности среди пациентов каждого из них на процесс принятия решений, подавляющее большинство ответило, что да. Дни хирургов-новаторов миновали.

Излишне говорить, что Национальная служба здравоохранения Великобритании решила последовать примеру американских коллег, независимо от того, что негативные аспекты этого процесса широко обсуждались в США. Разница заключалась в том, что нам и так сложно было поддерживать низкую смертность в несовременных больницах с неукомплектованными бригадами, без спасительных систем поддержки кровообращения, которые ранее были разработаны в Оксфорде. Национальная служба здравоохранения просто отказывалась финансировать покупку аппаратов, которые поддерживали жизнь пациентов, пока их сердца восстанавливались после операции или сердечного приступа. Следовательно, те хирурги, которые еще были готовы оперировать пациентов в самом тяжелом состоянии, неизбежно сталкивались с предотвратимыми смертями. Технологии стоят дорого, в отичие от смерти. Вскоре наши кардиологи смогли доказать, что пациенты, находящиеся в состоянии шока после сердечного приступа, имеют меньшую вероятность получения экстренной коронарной ангиопластики. Зачем ассоциироваться со смертью, если ее можно избежать?

Если изначально целью публичной отчетности о результатах было повышение прозрачности, то в итоге это привело к конфликту интересов и сокращению числа претендентов на хирургические должности.

Из-за культуры называния и пристыживания ранее уважаемые хирурги стали управлять своими результатами в целях самосохранения. Это ознаменовало смерть инноваций, рождение посредственности и преобладание катетерных методов.

Когда мы тщательно проанализировали причины смерти после операций на сердце в Оксфорде, мы обнаружили один важный факт: лишь немногие из них были связаны с действиями хирурга в операционной. Большинство смертей наступало в результате проблем с реанимацией, неспособностью эффективно справляться с распространенным осложнением в послеоперационном периоде из-за ошибок или проблем с кадрами или оборудованием. Я опубликовал наши наблюдения, но ущерб профессии уже был нанесен. Осознав последствия неудач с реанимацией, Северная Америка перестала вести отчеты о работе каждого хирурга. Вместо этого она перешла к системе звездного рейтинга больницы с использованием показателей результатов отделений и других релевантных критериев качества. Если бы тот же уровень контроля применили к больницам Национальной службы здравоохранения, это обернулось бы полным разочарованием. Сегодня об этом всем известно, поскольку система с трудом пытается преодолеть последствия пандемии коронавируса. Пациенты с заболеваниями сердца и раком неумолимо угасают, пока находятся в опасных для жизни листах ожидания. Риски возрастают, а вину берут на себя хирурги. Что-то должно измениться.

Преобладающий политический климат, несомненно, оказал большое влияние на мое решение прекратить оперировать в возрасте 68 лет. К тому времени моя правая рука сильно деформировалась. Это была разновидность контрактуры Дюпюитрена[106], развившаяся в результате того, что мне сорок лет со шлепком вкладывали инструменты в ладонь. Мне требовалась операция по раскрытию руки, и я не мог смириться с унылым возвращением в Национальную службу здравоохранения после трехмесячного восстановления. Операция должна была состояться в другой больнице в понедельник утром. В пятницу я вышел из операционной и повернул направо к парковке, а не налево к своему кабинету. Больше я не возвращался. Как бы я ни любил свою команду, я не хотел, чтобы она знала, что это моя последняя операция, и поднимала шум. Никаких льстивых рукопожатий, подарков и прощальных вечеринок, где все присутствующие мечтают побыстрее оказаться дома. Только облегчение от того, что мне удалось уйти от мучительной бюрократии и наконец мысленно запереть ворота своего кладбища.

К 100-летнему юбилею первой закрытой митральной вальвулотомии Катлера и 70-летней годовщине операции Гиббона с использованием АИК в мире стало ежегодно проводиться более двух миллионов операций на открытом сердце. Только в США это число превышает 900 тысяч, хотя благодаря усилиям Доттера и Грюнцига интервенционная кардиология теперь конкурирует со вскрытием грудной клетки. Сегодня аортальный и митральный клапаны лечатся катетером, аневризмы устраняются, а коронарные ангиопластики численно превосходят коронарные шунтирования. Смогли бы эти «великолепные мужчины» достичь таких высот сегодня? Нет, конечно. Из-за неустанного контроля и навязчивых регулирующих органов кардиохирургии бы не существовало.

Об авторе

Профессор Стивен Уэстаби, оперировавший как взрослых, так и детей, признан во всем мире одним из самых технически умелых хирургов-новаторов своего времени. Будучи молодым стажером в США со степенью по биохимии, он выявил молекулярные механизмы и причину повреждений крови, вызванных аппаратом искусственного кровообращения.

В 1986 году Уэстаби поручили создать новый центр кардиоторакальной хирургии в Оксфорде. Имея ограниченные возможности, он создал программу «кардиохирургия без интенсивной терапии», признанную во всем мире. В результате оксфордский кардиоцентр превратился из самого маленького во второй по величине в Великобритании.

Стремление Уэстаби отыскать механическую альтернативу дефицитным донорским сердцам привело к тому, что его пациент, прооперированный в Оксфорде, прожил с искусственным сердцем дольше всех. Его высокоскоростные роторные насосы для крови сегодня помогают неизлечимо больным пациентам.

Уэстаби написал 12 учебников по хирургии и более 300 рецензируемых статей для научных журналов. Он обучил множество хирургов по всему миру и получил награды в США, Китае, России и Японии.

В 2019 году Стивен Уэстаби стал первым западным врачом, узнавшим о Covid-19 во время поездки в Ухань.

Он живет в окрестностях Оксфорда.

Примечания

1

Марк Митчелл Равич (1910–1989) – американский хирург, пионер торакальной хирургии. – Прим. науч. ред.

2

Стивен Пэджет (1855–1926) – британский хирург, основоположник теории метастазирования рака (теория «семени и почвы»). – Прим. науч. ред.

3

Дигоксин – кардиотоническое и антиаритмическое лекарственное средство, сердечный гликозид. – Прим. науч. ред.

4

Острая ревматическая лихорадка – системное заболевание соединительной ткани с преимущественной локализацией поражений в сердечно-сосудистой системе (кардит, клапанные пороки сердца), развитием суставного (артрит), кожного (ревматические узелки, аннулярная эритема) и неврологического (хорея) синдромов, возникающее на фоне иммунного ответа организма на стрептококк группы А. – Прим. науч. ред.

5

Аневризма аорты – расширение участка аорты, обусловленное патологическим изменением соединительнотканных структур ее стенок вследствие атеросклеротического процесса, воспалительного поражения, врожденной неполноценности или механических повреждений. – Прим. науч. ред.

6

«Ваша жизнь в их руках» (Your Life in Their Hands) – документальный сериал телеканала BBC на тему хирургии, в котором хирургическая практика рассматривалась как с точки зрения хирургов, так и пациентов. – Прим. науч. ред.

7

Хансард – официальный отчет о заседаниях парламента в англоязычных странах. – Прим. науч. ред.

8

Свободные радикалы – частицы, содержащие один или несколько неспаренных электронов на внешней электронной оболочке. Они провоцируют процесс окисления, атакуя обычные клетки и пытаясь отнять у них один электрон. Затронутая клетка сама становится свободным радикалом, распространяя окислительную реакцию на прилегающие клетки, или разрушается. – Прим. науч. ред.

9

Ургентное состояние – угрожающее жизни состояние, требующее немедленной медицинской помощи. – Прим. науч. ред.

10

Респираторный дистресс-синдром – тяжелая форма дыхательной недостаточности, при которой происходит некардиогенный отек легких, приводящий к кислородному голоданию. – Прим. науч. ред.

11

Тампонада сердца – скопление жидкости между листками перикарда, которое приводит к невозможности адекватных сердечных сокращений за счет сдавления полостей сердца. – Прим. науч. ред.

12

Скополамин – алкалоид, содержащийся вместе с атропином в растениях семейства пасленовых. – Прим. науч. ред.

13

Монтекассино – местность в Италии, примерно в 120 километрах к юго-востоку от Рима. Здесь, на скалистом холме к западу от городка Кассино, расположен один из старейших монастырей в Европе. – Прим. науч. ред.

14

Здесь стоит уточнить, что в 1776 году Джозеф Пристли получил золотую медаль Лондонского королевского общества, тогда как само открытие было сделано чуть раньше: в 1772 году он выделил углекислый газ, а в 1774 году – кислород. – Прим. науч. ред.

15

Гистерэктомия – гинекологическая операция по удалению матки. – Прим. науч. ред.

16

Торакотоми́я (от др. – греч. θώραξ – грудь и τομή – разрез, рассечение) – вскрытие грудной полости через грудную стенку. – Прим. науч. ред.

17

Креозот, или каменноугольный деготь, богат карболовой кислотой. – Прим. науч. ред.

18

Пиемия – форма инфекционного заболевания (сепсиса), возникающая при постоянном или периодическом поступлении в кровь микроорганизмов из имеющегося в организме гнойного очага. – Прим. науч. ред.

19

Дистальный – расположенный дальше от центра или срединной линии тела. – Прим. науч. ред.

20

Лигировать – накладывать (наложить) нити на кровеносный сосуд для остановки или предупреждения кровотечения при операции. – Прим. науч. ред.

21

Около 1 сантиметра в длину. 1 дюйм равен 2,54 см. – Прим. науч. ред.

22

Примерно 236 мл. Унция составляет 29,5 мл. – Прим. науч. ред.

23

Стрихнин, чрезвычайно токсичный алкалоид, в медицинской практике используется как аналептик – препарат, оказывающий сильное возбуждающее действие на дыхательный и сосудодвигательный центры продолговатого мозга и стимулирующий жизненно важные функции дыхания и кровообращения. – Прим. науч. ред.

24

Аутотрансфузия – переливание пациенту его собственной крови. – Прим. науч. ред.

25

Кураре (вурали) – собирательное название органических веществ, исторически применявшихся южноамериканским коренным населением как стрельный яд растительного происхождения, приготовляемый из коры растения Стрихнос ядоносный и некоторых других южно-американских растений. – Прим. науч. ред.

26

Инфекционный целлюлит – глубокое воспалительное поражение кожи и подкожной клетчатки, вызванное бактериями (стрептококки группы А, золотистый стафилококк, пневмококк). – Прим. науч. ред.

27

Септицемия – одна из форм сепсиса, которая проявляется системными воспалительными реакциями при отсутствии гнойных метастазов в тканях. – Прим. науч. ред.

28

Термин «экстраплевральный» подразумевает, что не будет затронута плевральная полость. – Прим. науч. ред.

29

День «Д» – общепринятое военное обозначение дня начала какой-либо военной операции. Здесь имеется в виду 6 июня 1944 года, дата высадки союзных войск в Нормандии. – Прим. науч. ред.

30

Кисетный шов – непрерывный круговой переворачивающий шов, предназначенный для обеспечения сближения краев хирургической или травматической раны. – Прим. науч. ред.

31

Перикардэктомия – удаление части перикарда. – Прим. науч. ред.

32

Констриктивный перикардит – классический вариант диастолической сердечной недостаточности. Ригидный, нерастяжимый перикард при констриктивном перикардите препятствует расширению и наполнению камер сердца. – Прим. науч. ред.

33

Тетрада Фалло имеет 4 признака: большой дефект межжелудочковой перегородки, обструкцию выходящих из правого желудочка сосудов и стеноз клапана легочной артерии, гипертрофия правого желудочка и смещение устья аорты вправо. – Прим. науч. ред

34

Обструкция – заграждение естественного пути для прохождения (воздуха, физиологических жидкостей, кала и т. п.) – Прим. науч. ред.

35

Рене Лериш (1879–1955) – французский хирург и физиолог. Был специалистом в области боли, сосудистой хирургии и симпатического ствола. Лериш восстановил чувствительность многих людей, изуродованных во время Первой мировой войны. – Прим. науч. ред.

36

То есть через маленький разрез на работающем сердце. Разрез желудочка сердца (вентрикулюм – желудочек, трансвентрикулярный путь – через стенку желудочка). – Прим. науч. ред.

37

Однако позже это суждение было опровергнуто. – Прим. науч. ред.

38

Инвагинировать – внедрять орган или его часть в полость (просвет) другого органа или другой части того же органа. – Прим. науч. ред.

39

Кардит – воспаление оболочек сердца. – Прим. науч. ред.

40

Хорея Сиденгама (пляска святого Вита) – одно из основных проявлений острой ревматической лихорадки, возникающее преимущественно у детей. Основными клиническими симптомами являются спонтанные и непроизвольные движения, мышечная слабость, нарушения координации и статики, вегетативная дисфункция и психические расстройства. – Прим. науч. ред.

41

Гемиплегия – неврологический синдром, который проявляется полной утратой произвольных движений в конечностях на одной стороне тела. – Прим. науч. ред.

42

Митральная регургитация – обратный ток крови через не полностью смыкающийся митральный клапан при сокращении левого желудочка во время каждого сердечного цикла. – Прим. науч. ред.

43

Застойная гепатопатия – венозный застой в печени, который возникает из-за недостаточности правых отделов сердца. – Прим. науч. ред.

44

Annus mirabilis (лат. «Год чудес») – выражение, применяемое к нескольким календарным годам, отмеченным необычными важными и позитивными событиями. Термин изначально использовался в английской культуре для обозначения 1666 года, однако позднее получил более широкое применение. – Прим. науч. ред.

45

(Лат.) В исходном месте или в том месте, где что-то должно быть. – Прим. науч. ред.

46

Ретроградный – идущий назад или в обратном направлении по сравнению с обычным. – Прим. науч. ред.

47

Люфтваффе – название военно-воздушных сил в составе вооруженных сил Германии. В русскоязычном сегменте это название чаще всего обычно применяется к ВВС периода нацистской Германии 1933–1945 гг. – Прим. науч. ред.

48

Базальная скорость метаболизма – количество энергии, расходуемой организмом в состоянии покоя на жизненно важные функции, такие как дыхание, кровообращение, пищеварение и деятельность нервной системы. – Прим. науч. ред.

49

Виталлий – сплав хрома и кобальта, который применяется для изготовления различных медицинских инструментов, протезов, хирургических приспособлений и зубных протезов. – Прим. науч. ред.

50

Окклюдер – устройство, позволяющее закрыть аномальное отверстие, восстановить целостность перегородки и прекратить поступление крови из левого предсердия в правое. – Прим. науч. ред.

51

Открытый атриовентрикулярный канал – порок сердца, при котором имеются дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородок и расщепление створок митрального и трехстворчатого клапанов. – Прим. науч. ред.

52

Мехмет Оз – американский врач турецкого происхождения, ведущий популярной телепередачи «Шоу доктора Оза» («Dr. Oz. Show»). – Прим. науч. ред.

53

В Америке начала двадцатого века существовали частные стоматологические школы, не требовавшие сдачи квалификационных испытаний: по окончании учебы выпускники автоматически получали лицензию на ведение практики. Однако в 1920-х годах появились Американская ассоциация стоматологов-гигиенистов и Американская ассоциация стоматологических школ, а в 1947 были введены первые стандарты аккредитации. – Прим. науч. ред.

54

Артериовенозная фистула – патологический ход между артерией и веной. – Прим. науч. ред.

55

Хирургические петли – инструменты и приспособления, используемые для обработки и перевязывания сосудов пациента. – Прим. науч. ред.

56

Кардиореспираторный – связанный с сердцем и органами дыхания, с их совокупной деятельностью. – Прим. науч. ред.

57

Билатеральный – двусторонний, имеющий отношение или воздействующий на обе части тела. – Прим. науч. ред.

58

Уильям Гарвей (1578–1657) – английский медик и анатом, внесший важный вклад в изучение физиологии и эмбриологии и первым наиболее последовательно, полно и систематично объяснил систему кровообращения и принцип работы сердца. – Прим науч. ред.

59

Анастомоз – созданное хирургическим путем сообщение между сосудами, органами или полостями. – Прим. науч. ред.

60

Баллонная дилатация – метод устранения сужения органа/анастомоза путем растяжения его специальным баллоном, раздувающимся внутри суженного участка. – Прим. науч. ред.

61

«Комета» (de Havilland DH.106 Comet) – первый в мире коммерческий реактивный авиалайнер, предназначенный для выполнения рейсов малой и средней протяженности. Прототип «Комета-1», разработанный и изготовленный компанией de Havilland на аэродроме Хэтфилд в Хартфордшире, Великобритания, впервые поднялся в воздух в 1949 году. – Прим. науч. ред.

62

Барбитураты – группа лекарственных средств, производных барбитуровой кислоты, которые угнетают центральную нервную систему. Являются депрессантами (угнетающими ЦНС средствами) и используются как успокоительные, снотворные и противосудорожные средства. – Прим. науч. ред.

63

Биоптат – материал, полученный путем биопсии. – Прим. науч. ред.

64

Аденозинтрифосфат – нуклеотид, участвующий в обмене энергии и веществ в организмах; универсальный источник энергии для всех биохимических процессов, протекающих в живых системах. – Прим. науч. ред.

65

Фебрильные судороги – судороги, вызванные скачком температуры и связанные с гипоксией головного мозга. – Прим. науч. ред.

66

В конце 1960-х – начале 70-х гг. руководство КНР сделало упор в медицинском обслуживании в сельской местности на «босоногих врачей» – крестьян, прошедших краткий медицинский курс и занимающихся врачебной практикой без отрыва от сельского хозяйства. – Прим. науч. ред.

67

Диатермия – прогревание тела с помощью переменного тока высокой частоты. – Прим. науч. ред.

68

Номограмма – графическое представление функции от нескольких переменных, позволяющее с помощью простых геометрических операций исследовать функциональные зависимости без вычислений. – Прим. науч. ред.

69

Система комплемента – комплекс защитных белков плазмы крови, который является частью врожденного иммунитета. – Прим. науч. ред.

70

Параплегия – совместный паралич обеих верхних или обеих нижних конечностей, преимущественно обусловленный поражением спинного мозга. – Прим. науч. ред.

71

Дакрон – торговое название синтетического полиэфирного волокна. – Прим. науч. ред.

72

Ортотопическая трансплантация – пересадка, при которой орган или ткань помещают на место такого же отсутствующего или удаленного органа или ткани. – Прим. науч. ред.

73

Делрин – торговая марка синтетического пластикового полимерного материала под названием полиоксиметилен или ацеталь. – Прим. науч. ред.

74

Аномалия Эбштейна – редкий врожденный порок сердца, при котором трехстворчатый клапан смещен в полость правого желудочка, то есть расположен значительно ниже по току крови. – Прим. науч. ред.

75

Такая аналогия появилась неслучайно: Бхагавант Калке родился в маленькой индийской деревне и видел устройство этих плотин. – Прим. науч. ред.

76

Ламинарное течение – течение, при котором жидкость или газ перемещаются слоями без перемешивания и пульсаций. – Прим. науч. ред.

77

Ложная аневризма – полость, которая располагается вне сосуда и сообщается с его просветом. – Прим. науч. ред.

78

Мэри Мейпс Додж в 1865 году написала повесть для детей «Ганс Бринкер, или Серебряные коньки», где рассказала якобы голландскую легенду о том, как некий мальчик, заткнув пальцем течь в плотине и проведя там, несмотря на страшную грозу, целую ночь, спас свой город от затопления. Несмотря на то, что история оказалась авторской выдумкой, в 1950 году в Нидерландах установили памятник Гансу Бринкеру. – Прим. науч. ред.

79

Коллатерали – боковые или обходные пути кровотока, ветви кровеносных сосудов, которые обеспечивают приток или отток крови помимо основного сосуда (кровеносного ствола) при его эмболиях, сдавлениях кровеносных сосудов и пр. – Прим. науч. ред.

80

Бифуркация аорты находится на уровне 4–5 поясничных позвонков, где она делится на две общие подвздошные артерии, несущие кровь к нижним конечностям. – Прим. науч. ред.

81

Проксимальный – расположенный ближе к центру тела или к его медианной плоскости (или к началу органа). – Прим. науч. ред.

82

Кардиохирургическая операция с участием композитного трансплантата по замене аортального клапана, корня аорты и восходящей аорты с реимплантацией коронарных артерий в трансплантат. Также встречаются названия «операция Бенталла», «метод Бенталла». – Прим. науч. ред.

83

(Лат.) Грудина. – Прим. науч. ред.

84

Тиреоидэктомия – операция по частичному или полному удалению щитовидной железы. – Прим. науч. ред.

85

Сальник – широкая и протяженная по длине складка внутренностной (висцеральной) брюшины, между листками которой расположена рыхлая соединительная ткань, богатая сосудами и жировыми отложениями. – Прим. науч. ред.

86

Кардиогенный шок – крайняя степень сердечной недостаточности, которая характеризуется резким снижением сократительной способности миокарда (падением ударного и минутного выброса), которое приводит к неадекватному кровоснабжению всех органов и тканей. – Прим. науч. ред.

87

Лимфома Ходжкина – злокачественное заболевание лимфоидной ткани. – Прим. науч. ред.

88

Столовая гора – гора, расположенная к юго-западу от центральной части Кейптауна на южном берегу бухты Столовая, одна из визитных карточек города. – Прим. науч. ред.

89

Легочная консолидация – уплотнение легочной ткани за счет заполнения воздушных в норме альвеол содержимым (экссудатом, транссудатом, кровью, водой и т. д.). При радиологических исследованиях легочная консолидация представляет собой участки, непроницаемые для рентгеновских лучей, на фоне которых не прослеживается сосудистый рисунок легочной ткани (в отличие от менее выраженного снижения воздушности по типу «матового стекла»). – Прим. науч. ред.

90

Гипоплазия левых отделов сердца – клинический синдром, который характеризуется наличием таких врожденных пороков сердца, как умеренная или выраженная гипоплазия (недоразвитие) или атрезия (отсутствие) митрального клапана, левого желудочка, аортального клапана и различной степени гипоплазия восходящей аорты. – Прим. науч. ред.

91

«Лицом к нации» (Face the Nation) – еженедельная новостная утренняя программа, которая выходит в эфир по воскресеньям на радио и телевидении CBS с 1954 года. – Прим. науч. ред.

92

Типирование тканей – определение HLA профилей тканей для выявления их совместимости друг с другом. – Прим. науч. ред.

93

Ингибировать – снижать скорость химической реакции, подавлять. – Прим. науч. ред.

94

Гетеротопическая трансплантация – пересадка, при которой орган или ткань помещают на несвойственное им место. – Прим. науч. ред.

95

Сильфонный насос, также известный как мембранный насос или гибкий насос, является типом насоса, использующего гибкую мембрану для перекачки жидкостей или газов. – Прим. науч. ред.

96

«Enola Gay» – антивоенная песня английской электронной группы Orchestral Maneuvres in the Dark. Написанная вокалистом и басистом Энди Маккласки, она посвящена атомной бомбардировке Хиросимы самолетом Enola Gay 6 августа 1945 года. – Прим. науч. ред.

97

Термин «идиопатический» используется по отношению к заболеванию или состоянию человека, которое вызвано неустановленной причиной или возникло самопроизвольно. – Прим. науч. ред.

98

Циркуляторный шок в широком смысле определяется как опасное для жизни состояние, приводящее к неспособности организма поддерживать доставку крови в ткани организма и удовлетворять потребности в кислороде. – Прим. ред.

99

Кардиомиопатия – сердечная патология, характеризующаяся поражением миокарда. – Прим. ред.

100

Винт Архимеда – механизм, исторически использовавшийся для передачи воды из низколежащих водоемов в оросительные каналы. – Прим. ред.

101

Напряжение сдвига – трение, преодолеваемое при скольжении одного слоя относительно другого. – Прим. ред.

102

Поле потока – количество жидкости, протекающее через заданную поверхность в единицу времени. – Прим. науч. ред.

103

Гомографт, или аллографт – ткани, соединительно-тканные комплексы, органы в целом, трансплантируемые реципиенту от донора того же биологического вида, но генетически неидентичного. – Прим. ред.

104

Пролиферация – разрастание ткани организма путем размножения клеток делением. – Прим. ред.

105

Управляемая гемодилюция – медицинская процедура, один из методов трансфузионной терапии. Заключается в контролируемом разбавлении циркулирующей крови кровезамещающими средствами. – Прим. ред.

106

Контрактура Дюпюитрена (или ладонный фиброматоз) – заболевание, при котором происходит фиксация пальцев ладони в согнутом состоянии и человек самостоятельно не может разогнуть их. – Прим. ред.

Content

Стивен Уэстаби
Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины

Предисловие

Несбыточная мечта

Спасение детей

Слепая вера

Охлаждение

Двойной риск

Перекачивание крови

Сердце в покое

Запчасти

Ремонт трубопровода

Сохранение насоса

Новые сердца

Вернемся к аппаратам

Мыслите масштабно, но о мелочах!

Послесловие

Об авторе

Примечания