София Осман

Рассказы. Англия и немного Египта

© Алиса Подгорных, иллюстрации на обложке, 2024

© Осман С., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

От автора

Мои читатели – образованные люди с тонким чувством юмора. Они не удивятся ни тому, что прочитают в этом сборнике, ни его английскому и немного египетскому названию, потому что они точно знают: между Англией и Россией есть мистическая нить, связывающая такие разные и, что уж скрывать, не всегда дружелюбные друг к другу народы, и речь даже не об общем святом Георгии, а о любви к парадоксу, которая для русских, скажем честно, база всех гениальных идей, а для англичан, как минимум, их главное достоинство, которое спасает от окончательного погружения в пучину глобализации, ведь иначе не объяснить ни правый руль, ни раздельные краны с водой, ни самых талантливых неформалов, которыми так славится консервативная и чтящая традиции Англия.

И потом, то, что русская на русском уверенно пишет про англичан, не имея ни опыта жизни на туманных островах, ни даже достаточного опыта в английском, есть тот самый упоминаемый мной парадокс, который в сборнике преумножен.

Что до присутствия в книге Египта, то его я могу объяснить только страстью. А можно ли справиться со страстью? Вполне и очень успешно! Однако я ей поддалась, и это стало лично для меня настоящим свершением. Преодоление перестало быть чем-то особенным. И неукрощенная страсть позволила мне присоединить египетскую тему к чему угодно, даже к Англии и даже здесь.

А теперь к делу. Кратко излагаю суть!

В сборнике пять рассказов, все про мужчин и все про любовь, хотя читателю может показаться, что дела там другие, про веселье и испытания, и они не напоминают о любви, но вспомните о парадоксе – и всё встанет на свои места.

Ни в одной из пяти истории нет идеальных и вымученных веками повторений, которые так любит кинематограф, ведь они стопроцентно «зажигают» и «летят».

Я нарушила этот порядок специально, во-первых для того, чтобы показать, что «летает» и не такое, а еще чтобы объяснить, что в любви нет и не может быть ничего стопроцентного кроме неё самой, а все, кто считает, что ее нужно чем-то приукрасить – пусть… идут на край земли искать китов, может быть так, глядя на этих идеальных огромных рыб, они что-то поймут.

Правда проста. Любовь – это и истина, и смысл, и нет в ней ни правил, ни законов, ни закономерностей.

И еще, я готова вам советовать. Очень легко раздавать советы, особенно когда кажется, что поняла нечто особенное:

есть любовь – берегите, нет – молите и ждите, забыли о ней – гляньте «мыльное» кино, а разочаровались – напишите новую формулу и действуйте!

Ваша София Осман – снова о любви.

Золотая антилопа

История началась в эту пятницу с обеда в «Святом Джонни». Мой друг встретил меня хмурым лицом и, едва я присел, принялся быстро мне объяснять:

– Роланд, вы должны знать обо мне кое-что неприятное! Всё-таки я джентльмен, и признаваться – моя обязанность!

– Что же, Хард, я готов ко всему, – почти серьёзно ответил я. И спросил: – Мне стоит выпить?

– Я болен, – упавшим голосом признался он, – болен неизвестной болезнью.

– Что вы чувствуете? – осторожно спросил я.

– Бессилие, – признался Хард.

– Я ничего не знаю про это, – ответил я ему, – но не оставлю вас, даже если мистер Пракс откажется вас лечить!

– Роланд, моя болезнь не так проста, вряд ли Пракс разберётся в этом, – объяснил он. – У меня нет ни лихорадки, ни сыпи, ни одышки! Я болен как бы заочно!

– Интересный случай, – поцокал я. – Как давно вы больны?

Хард задумался.

– Две недели. Четырнадцать дней, если быть точным. Две недели назад я совершил глупость – кое-кому поверил и кое-что отдал, и, как только я сделал это, меня поразила болезнь без названия.

– А как бы вы хотели её назвать?

– Болезнь золотой антилопы! – немного подумав, ответил Хард.

– Неплохо: просто, изысканно и ничего не понятно – то, что надо в вашем случае, – кивнул я. – Что же вас мучает?

– Меня мучают мысли! Со мной творится что-то неладное!

– Тогда мы все больны, мой друг. От мыслей помогает Швейцария – хорошо бы съездить!

– Вы смеётесь надо мной?

– Возьмите велосипед, найдите гору – ручаюсь, вы спасётесь от мыслей на несколько часов: будет только пот, а потом попутный ветер!

Хард махнул рукой.

– Отчего вам не отправиться на охоту? – настаивал я. – Вам тесен галстук, вы накопили гнева… Езжайте на север, я найду для вас вспыльчивого егеря – вы страдаете оттого, что ваше искусство грубить не востребовано!

– Послушайте, Роланд, всё куда серьёзнее, чем вы думаете. Мне не поможет ни велосипед, ни байдарка, ни…

– Нет, остановитесь! – выкрикнул я.

– Ни кемпинг! – всё-таки сказал он.

– Считайте, что мистер Борс только что проклял вас и навсегда оставил бродягой, без палатки и костра в его лагере! – покачал я головой.

– Роланд, послушайте, – Хард понизил голос, – когда я впервые коснулся её, меня пронзили тысячи иголок в самое… Не знаю, они были везде! А потом вспышка!

– Может быть, вы слышали голоса?

– Пока нет, но я только начинаю болеть!

– Да, да, всё впереди. Вы коснулись её – что же было дальше?

– Я ожил… Она потрясающая, тонкая, прямая и такая изящная… Я почувствовал, что наполнен чем-то новым, похожим на хрусталь, – всё было остро и утешало меня, возможно, это был покой, но я не узнал его! После нашей встречи я вспомнил о том, как мечтать! Невероятно. Вы мечтаете, Роланд?

– Ну, я хотел бы отправиться к Градис в Фолкстон, – вспомнил я. – Там прекрасно осенью. Она пишет, что её девятый муж хорошо ухаживает за садом и даже купил трактор…

Хард остановил меня:

– Только представьте, мне казалось, что с ней я вылечился от глухоты, слепоты и глупости, которыми болел всю жизнь!

Я с удивлением посмотрел на него.

– Да вы романтик! Я даже завидую вам: рассуждать как пылкий юноша в нашем-то возрасте! Какому богу вы молитесь, Хард? Я хочу к нему же!

– Она была со мной всего три месяца. За это время я казался себе добрым и, как она, золотым! Вот так у нас было! А потом… моя жена вызвала доктора Дилана, Роланд! Моя святая жена вызвала доктора!

– Вам было так плохо? – удивился я.

– Наверное, мне было слишком хорошо – видеть моё счастье ей было невыносимо.

– Нельзя быть счастливым, когда она недовольна жизнью! – выкрикнул я. – Вы сделали непростительное, Хард! Кто же так поступает с жёнами? Вы должны страдать сильнее, чем страдает она! Что же доктор?

Хард опустил голову.

– Сказал, что я болен…

– Так, так, обо всём по порядку! Если вы делаете меня сообщником, я требую подробностей! Где вы познакомились с ней?

– Возле Овингтон, – ответил Хард.

– В самом центре! Вот так, запросто?

– Да, я увидел её в магазине!

– В наши дни и в магазине? Невероятная удача!

– Роланд, прекратите! – одёрнул меня Хард. – Мне сорок восемь, и я совсем некстати обнаружил в себе… страсть. И ладно, если бы виной тому стала… Да кто угодно, – махнул рукой Хард.

– Ваша горничная Хариджа! – я выставил вперёд палец. – Она весит тонну!

– О боже, Роланд! Я твержу вам о том, что она разгадала во мне… меня! Оказывается, я другой и всё у меня другое. По сути, я интриган и глупец!

– Одновременно? Нет, Хард, у вас гибкий ум! И потом, банковское дело – тяжёлая наука, – подсказал я ему. – Если вы и хитрите – то совсем немного, точно меньше, чем ваша тёща! В прошлую субботу она напоила меня зверобоем за то, что я прикрикнул на вашего пса! Она сказала, что зверобой отлично лечит нервные расстройства, а после велела помириться с Джесси!

– Моя история похуже, чем ваша с Джесси! Я превратился в скитальца. Где бы я ни оказался, я везде ищу её. Я понимаю, что это абсурд, что здесь она не появится, и всё равно смотрю повсюду, не могу остановиться!

– Вот сейчас, через минуту, она зайдёт в эту дверь, – я кивнул на выход, – увидит вас и воскликнет: «Хард, как я грустила без вас, вы – лучшее, что было со мной!»

Хард вскинул брови:

– Как же она сделает это, если она не умеет ни ходить, ни разговаривать? Роланд, вы сошли с ума! Антилопа чуть выше Джесси и из золота! Это кукла, это золотая статуэтка! – возмутился Хард.

– Ах вот оно что! – рассмеялся я. – Ну, Хард, боже мой! Сейчас мы найдём что-нибудь красивое и золотое, и вы почувствуете себя здоровым! – я похлопал его по плечу и закрутил головой. – Погодите-ка.

Я вернулся к нему совсем скоро с покрытым золотом жуком.

– Вот, – гордо сказал я и положил жука перед ним. – Больше нет болезни – есть золотой жук. Он прекрасен, и он теперь ваш!

– Откуда вы его взяли? – грустно спросил меня Хард.

– Снял со стены в уборной! Но разве это важно? Он ваш! Только посмотрите, какой он золотой, какие у него лапки и бугорки на спинке! Коснитесь его, ну же! Он станет вашим и прогонит золотую антилопу!

Хард неуверенно взял в руки жука и тут же с отвращением отбросил.

– Это навозник, Роланд, – выкрикнул он. – Мне стало только хуже! Трогая чужое золото, я предаю мою антилопу. Не смейте мне больше ничего подсовывать! Слышите?

Я испуганно закрутил головой: на нас стали оборачиваться люди.

– Хорошо, – тихо ответил я, – я отправлю скарабея обратно! Я выкину его! Только не волнуйтесь!

– Выслушайте меня, Роланд, мне нужна помощь! Вы мой друг, а это значит, вы должны меня выслушать и помочь.

Я кивнул.

– Полгода назад, в начале весны, ко мне в кабинет пришли мои должники – владельцы ливанского ресторана в переулке у Овингтон-гарденс. Десять лет назад я выдал им ссуду. Они платили исправно, без проволочек. Перебивая друг друга, они рассказали мне, что последние два месяца у них происходят странные вещи, и виной тому молодой ливанец, надумавший открыть напротив их ресторана магазинчик с азиатскими халатами.

Сперва я слушал их без интереса. Вы знаете, сколько всего мне приходится выслушивать каждый день? Иногда мне кажется, что мой банк приносит людям одни несчастья: как только они занимают у меня, у них начинаются беды, которые невозможно пережить без отсрочки платы по процентам.

Я не шучу: то и дело кого-то бьёт током или заваливает кирпичами. Если вы услышите, что кого-то понесла лошадь, будьте уверены – лошадь понесла моего кредитора. Однако все они как один невероятные везунчики – чудесным образом выживают и, как только приходят в себя, сразу спешат ко мне.

Что вы улыбаетесь, Роланд? Я не судья, я умею отличать ложь от правды! Многим я не верю, многим отказываю, но эти ливанцы говорили мне правду!

«Этот мошенник всё рассчитал, – сказал мне один из них. – Его двери смотрят на наши окна, а у нас тепло, пахнет тмином и луком и всегда полно посетителей. А каждую весну мы выносим на улицу столики и плетёные кресла. Нашим гостям не увернуться от его витрины».

«Первые недели в лавке не было ни посетителей, ни вывески – только распахнутая дверь, куда заносились коробки. Мы сразу поняли: будет торговля, – сказал второй. – Потом появился какой-то паренёк, который громко по-ливански отчитывал вешальщиков вывески, на которой было написано “Золотая антилопа”. Мы приглядывали за ним и ждали, когда он поклонится нам и начнёт разговор, мы не настаивали бы на дружбе, но уважать нас он был обязан – тогда бы мы помогли ему ругаться. Но он скандалил сам, без нашей помощи».

«Наплевал на земляков! – возмутился первый. – Потом он полез мыть витрину, а к вечеру подъехал грузовик, и он выволок из него деревянный короб и затащил его к себе. Я ещё подумал, что этот дурак достанет Лауриту с голыми ногами и выставит её в витрину, на обозрение нам и всем нашим гостям! А что ещё от него ожидать? Он ничего не знает о почтении. Я боялся, что после такого нас бы вспоминали не по лепёшкам с фасолью и мясом, а как “тех, напротив голой Лауриты”!»

Второй махнул рукой и заявил: «Он так возился с этой коробкой, что было сразу понятно: женщины не будет. Женщин нельзя доставать с таким лицом! Я оказался прав. Сперва показались золотые рожки, а потом и копытца, потом он долго-долго что-то намывал, а когда свернулся, мы увидали статуйку. Сперва она даже понравилась нам: антилопа была премилой, с поднятым кверху копытцем и маленькой, повёрнутой набок головкой, с глазками, ушками, рожками… Но на следующий день мы поняли, что наша радость была напрасной».

«Мир словно сошёл с ума. Раньше все, кто заглядывал в переулок, останавливались у наших окошек, а теперь они таращатся на его витрину. Даже наш повар – и тот месил тесто и глазел на неё. Я не выдержал, одёрнул его, и знаете, что он мне ответил? Что, когда он глядит на неё, ему приходят мысли о собственном “роллс-ройсе”! Нахал!»

«Всем что-то понадобилось в этой поганой лавке. Вот, скажите, вам нужен стакан из резного металла? А деревянный гребень?»

Я замотал головой.

«Может быть, кожаный поводок, у которого вместо карабина хитроумная петелька? Тоже нет! Это не нужно никому, но почему-то все это покупают, а от нас отворачиваются. Нас не существует! – одновременно закричали оба. – Платить нам нечем! Пожалуйста, дайте нам отсрочку!»

Я внимательно их выслушал и велел уходить и ждать, пока я решу, как следует поступить.

Я мог бы дать указание разобраться с ливанцами. Одно моё слово – и их ресторан бы опечатали и пустили с молотка, но что-то меня остановило, я решил разобраться в этом деле сам. Раньше я так никогда не поступал, но история золотой антилопы показалась мне необычной. Вы же знаете, как я люблю всякие золотые диковинки. Меня разбирало любопытство.

* * *

– Антилопу я увидел ещё издали и всю дорогу до лавки не выпускал её из вида. Помню, как, оказавшись у витрины, я захотел оглядеться по сторонам. Я выглядел глупо: разодетый господин посреди Лондона таращится на стекло. Но я не мог отвести от неё взгляда. Наверное, кому-то она казалась обыкновенной, у меня же при взгляде на неё всё затрепетало.

– О, Хард, я вспомнил! Когда в последний раз я покупал новенькое ружьё «Бенелли», со мной творилось то же самое!

– Роланд, это совершенно не одно и то же, у вас два десятка ружей…

– А у вас ещё ни одной антилопы! Вот оно что! – догадался я.

Хард отмахнулся.

– Тогда я ушёл, но не переставал о ней думать. Через неделю я понял, что мне не удастся забыть о ней. Я хотел её видеть, хотел трогать, хотел думать как о своей. Я томился, и даже это доставляло мне радость, ведь я знал, что едва потребую её – она станет моей. Но пока она была за стеклом, пока она была чужой, – я злился и хотел её ещё сильнее. Я напоминал себе ребёнка, у которого всё ещё впереди, и жизнь бесконечна, и мысли легки, и вот она, новая игрушка, совсем скоро окажется у тебя в руках. Наверное, мои должники видели меня в окошко и шептались: «Вот и Хард заразился этой лихорадкой! Ты только посмотри, как он таращится!»

– Я не понимаю! Мы видели с вами так много, что уже не должны поддаваться страсти! Что вас в ней так привлекло? – удивился я.

– Всё, Роланд. Ничего более совершенного я никогда не видел. Но дело не в золоте и рожках, нет.

– Вы увидели сон? – догадался я и хлопнул ладонью по столу. – Я так и знал, так и начинаются дурные истории! Вам снилось, что вы мчитесь в седле по лесной дороге, а за спиной ружьё и лай собак! Потом всё затихло – полная тишина. Вы поднялись в стременах и заметили её, схватили винтовку, и – бах! – она упала. А тут фермер! Наверное, дело было в Голландии?

Хард отвернулся.

– Хорошо, Хард, обойдёмся без фермера! Вы увидели двух парней и девицу, они хлопотали вокруг умирающей антилопы и осыпали вас проклятиями, твердили про грех и вашу вечную ей службу. Так оно было?

– Прекратите! Я не видел никакого сна, я просто узнал её историю! Спустя неделю я зашёл в эту лавку с пахлавой и бусами и подошёл к худому пареньку с чёрными волосами за прилавком. Он читал газету и не обратил на меня никакого внимания.

«Мистер Хард», – представился я. И только тогда он обернулся, смерил меня взглядом и сразу же опять уткнулся в газету.

«Мистер Джереми Мюррей, – отчеканил он. И добавил: – Моё имя».

«С таким именем вам следовало бы работать в нотариальной конторе!» – улыбнулся я ему.

«Следовало бы», – эхом отозвался продавец, по-прежнему не глядя на меня.

«Скажите, Мюррей, сколько стоит золотая антилопа?»

Он, казалось, удивился.

«Та, что украшает вашу витрину, – пояснил я. – Мне очень бы хотелось иметь такую в своей гостиной. Чудесная вещица. При взгляде на неё хочется блистать и… Знаете что?»

«Что?»

«Не сомневаться! Именно так: блистать и не сомневаться».

Мюррей наконец поднял на меня взгляд и закивал.

«Так сколько же стоит это чудо?» – благодушно улыбнулся я.

«Увы, антилопа не продаётся», – развёл руками ливанец.

«Но как же?» – я был по-настоящему разочарован.

«Да, да, извините, антилопа не продаётся».

«Нет уж, Мюррей, вам следует её немедленно мне продать!»

Мы долго препирались, я требовал, он отказывался.

«Мистер Хард, это невозможно, – мы уже были порядком злы друг на друга. – Антилопа – это фамильная реликвия. Мой прапрадед спас её во время войны в халифате великого Джанаха!»

«О боже, Мюррей, что за глупость?»

– Да, что за глупость! – воскликнул я.

Хард сурово смерил меня взглядом и продолжил:

– «Мой прадед был честным воином, – ответил мне продавец. – У него были широкие рукава с тугими манжетами, на запястьях чёрные браслеты, на пальцах перстни, а за поясом торчал нож – вот таким был мой предок!»

«У вас превосходная память, Мюррей, но вы порядочный лжец!»

«Я был совсем ребёнком, когда мой дед рассказал мне эту историю. Всё случилось очень давно, в те времена, когда наш бесстрашный прадед служил великому халифу Джанаху. Свой первый день во дворце халифа Али запомнил навсегда. Он оказался в огромном зале и встал возле резного окна, выходящего в сад, на каштаны и апельсиновые деревья. Вокруг было множество людей, все тихо переговаривались и как будто чего-то ждали. Он задрал голову и увидел резной куполообразный потолок, а вокруг себя – вышитые ковры, золотых львов и неподвижных одинаковых людей в сиреневых чалмах и с саблями. Тут Али услышал, как кто-то крикнул:

– Халиф!

Али увидел старика. Халиф был бородатым и седым. Он шёл один по длинному коридору между людей к своему золотому трону. Никогда раньше Али не видел более хладнокровного и спокойного человека, чем он. Халиф сел на трон и, немного сгорбившись, оглядел всех, кто был перед ним, а затем куда-то потянулся. Тут же его спина выпрямилась, губы расслабились, а взгляд запылал. Али стоял за спинами и не видел, где лежит рука халифа. Даже вытянув голову и поднявшись на носочки, он не смог ничего рассмотреть. Тут он почувствовал толчок и обернулся.

– Стой прямо, Али, наш халиф не любит суеты!

– Что там? Что там у него? – не смог сдержать любопытства мой прадед.

– Тише, Али. Аллах лишил тебя разума, – услышал он в ответ злой шёпот. – Это же любимая игрушка халифа, его золотая антилопа! Неужели ты, сумасшедший Али, не помнишь прошлых войн? Да, ты был ребёнком, но тем ярче для тебя должны они быть.

– Конечно, конечно, – быстро ответил Али.

– Это она убила тысячи наших братьев, – тихо говорил его сосед, – и дала жизнь тысячам наших детей! Сколько горя она нам принесла и сколько подарила счастья.

– Но как? Что такого в этой золотой статуэтке? – спрашивал Али и вытягивал шею.

– В ней сила халифа! – шептал деду сосед. – Если бы не антилопа, халиф никогда бы не имел столько власти и могущества. Все думают, что это она правит всем султанатом. Великий Азра прислуживает нашему халифу, а тот своей золотой антилопе! Проклятая антилопа – наша царица.

– А я слышал, что султан был готов заплатить халифу пятнадцать тонн золота за неё, но он ему отказал! – зашептали с другой стороны. – Когда случается беда, Азра зовёт нашего халифа. Азра ничего не может без него, ведь у Азры только бестолковые золотые павлины, а наша антилопа может всё.

– Как же это, почему? – ничего не понимал Али.

– Ходят слухи, что, когда Джанаху, нашему халифу, было четырнадцать, он полюбил дочь золотого мастера, Талику. Она стала его возлюбленной. Их светлая любовь подарила им настоящее счастье. Они встречались целый год, пока об их любви не узнал отец Джанаха, великий эмир Талим. Джанах испугался гнева отца и рассказал обо всём Талике. Тогда Джанах и Талика поклялись друг другу никогда не расставаться, даже если весь мир будет против них. Великий эмир запер сына во дворце, а сам отправился к золотому мастеру и велел тому увезти дочь из города так далеко, чтобы она никогда не встретила Джанаха. Юная Талика умоляла отца этого не делать, но тот не мог ослушаться эмира. Тогда Талика схватила нож и велела превратить её в золотую антилопу, а потом подарить любимому, иначе она вонзит клинок себе в шею. Бедному отцу ничего не оставалось, как просить Аллаха о помощи. Когда он окончил молитву, то обнаружил на полу золотую антилопу, а Талики нигде не было. Он исполнил просьбу дочери и отнёс антилопу во дворец. Его встретил эмир. “Ты исполнил мой приказ, мастер?” – “Да, великий эмир Талим, ни вы, ни ваш сын больше никогда не увидите моей дочери. А вот подарок вашему сыну, в знак любви моей дочери. Не откажите ей в этой просьбе”. Эмир ничего не возразил и отправил слуг за сыном. Когда Джанах увидел антилопу, он понял, что в ней душа его возлюбленной. Он долго её оплакивал и молил о прощении, а потом дал антилопе клятву никогда её больше не предавать.

Али долго служил у халифа, а когда того не стало – у его старшего сына. Молодой халиф велел поставить антилопу возле гробницы отца и забыл о ней. Очень скоро на халифат напали, и великий султан, сын Азры, не помог в войне с Персией. Али храбро сражался с персами, но силы были неравны, и когда-то великий халифат Джанаха был побеждён. Перед последним боем молодой халиф попросил самых верных воинов спасти всё, что было дорого его отцу Джанаху. Тогда Али вспомнил про антилопу и скрылся с ней на корабле, идущем в Египет. Эта антилопа всегда с нами, продать её – значит предать память моего предка».

С того дня, как я узнал историю антилопы, я больше не думал ни о чём, кроме неё, – грустно подвёл итог Хард.

* * *

– Дурное кино, – пробормотал я.

– Я взял антилопу за полмиллиона фунтов с обещанием вернуть её через год!

– Что? – я не смог сдержать эмоций.

– Да, я ежедневно ходил в магазин и торговался, угрожал, умолял. Помню, как однажды пришёл в ярость, начал кричать, но Мюррей не пасовал, кричал в ответ. Между нами случилась настоящая схватка, но я победил, – гордо сказал мой несчастный друг.

– Ты дрался с ливанцем за право взять антилопу в аренду за сорок тысяч фунтов в месяц?

– Да, и это моя самая выгодная сделка! Я счастлив! – искренне заявил Хард. – Когда я принёс антилопу домой, то не мог отойти до глубокой ночи, а когда наконец-то улёгся, моя простыня показалась мне огненной, а спина моей жены ледяной. Я кинулся в гостиную и до утра никуда от антилопы не отходил.

С того дня моя жизнь переменилась. Кажется, даже в юности мне не было так легко, как тогда. Мне во всём везло, я был радостен, меня не мучили мысли, что жизнь моя напрасна. Я был так силён и счастлив, что точно выглядел дураком. Когда я дотрагивался до антилопы, то чувствовал в пальцах странный ожог, точно по моим жилам бегут огненные струи и наполняют меня радостью, которая приятнее выигрыша и слаще победы. За эти месяцы я растерял всё, что меня мучило раньше, я не огорчался, не сердился и даже как будто всех жалел.

– Хард, вы похожи на первобытного… англичанина! Тогда, – я махнул рукой, – тысячу лет назад, намного раньше времён, когда в Англии не было лампочек и все мылись в тазах, в Лондоне поклонялись всему подряд и чёрт-те чему молились! Вот вы – один из тех англичан! – смеясь, сказал я. – А помните, ходили слухи, что уважаемый лорд-канцлер разговаривает со своим псом? Он, конечно же, всё отрицал, говорил о любви к животным и глупости журналистов, но те ещё год потешались над ним и спрашивали: «Что думает Джейн о ситуации в Афганистане?» Так вот, Хард, вы его переплюнули.

– Прекратите, Роланд! Мне достаточно и того, что моя святая жена считает меня безумцем и, наверное, думает о бумаге, которая поставит точку на моей жизни.

– Но если у вас будет справка, Рози перестанет быть женой банкира! – возмутился я. – Она станет женой психопата! Хотя, если подумать… Её будут жалеть, называть бедняжкой, а она помолится да и сдаст вас в больницу, разведётся и станет богатенькой невестой! Хорошая идея, не удивлюсь, если это она подсунула вам антилопу. Представляю, как долго она не могла решиться, а однажды утром взглянула на вас, спящего в пижаме и колпаке, и сказала: «Я обдумала своё положение! Сведу-ка я его с ума антилопой! С Божьей помощью!» Браво!

– Она ничего не сделает, – равнодушно ответил Хард.

– Я вспомнил ещё одну забавную историю, она почти так же трагична, как ваша! Это случилось с моей племянницей Диной, когда та училась в третьем классе пансиона Святой Луизы. Дина невероятно преуспела в изучении истории и мучила нас рассказами о мастерах древних культов, а иногда и показывала на игрушечных медведях, как следует приносить жертвы, чтобы задобрить богов. Мы поощряли её увлечение ровно до того дня, пока к нам на ужин не приехал помощник федерального канцлера Германии и по совместительству большой друг моего старшего брата. Первые часы мы мило болтали и строили планы на лето. Дина спокойно рисовала и как будто не слышала наших разговоров. Как выяснилось позже, она выжидала. Мы опустошили бутылочку «Бенрича» и, конечно же, заговорили о политике. Милое дитя отложило свои картинки и улеглось на диванные подушки. Эта интриганка даже прикрыла глаза. Она вела себя так тихо и примерно, что мы забыли о ней и, признаюсь, хватили лишнего. Мы громко спорили и обвиняли власти в бездействии и продажности и вот, когда дело дошло до дыр в государственном бюджете и скором отчёте министерства финансов, безразличие на личике Дины сменилось нехорошей улыбкой. Она просунула ладошку под диванную подушку и вытащила оттуда верёвочку, к которой было привязано нечто, похожее на чернослив. Дина подошла к уважаемому чиновнику и молча повесила шнурок с черносливом ему на шею. Питер был так занят нашим спором, что не глядя взялся и не выпускал чернослив до тех пор, пока не рассказал нам, как плохо собирается налог солидарности в его родной Германии. Дина стояла рядом, а когда тот закончил, кивнула на нас: «Мистер Штрасс, а это ведь ваши друзья! Только представьте, что будет в Бундестаге этой весной, когда вы будете окружены оппозицией. Но с этим амулетом из сушёного свиного желудка вам ничего не грозит!» Питер вскочил и долго кричал по-немецки про маленьких коварных фрау, которые, верно, работают на правительство Британии. Признаюсь, нам понадобилось немало сил, чтобы всё обратить в шутку, однако больше уважаемый Штрасс к нам в гости не заглядывал.

* * *

– Вы ведь хорошо знаете мою Рози? Моя жена – истинная святая, она добрая и ранимая, элегантная, носит жемчуг и обожает маленькие бутылочки! Ими уставлены все свободные поверхности нашего дома. Некоторые из них не лишены изящества, но большинство – просто цветные стекляшки. Я долго не находил ответа, для чего они ей, пока она не объяснила, что все её подруги что-то собирают и что ей следует поступать так же. И потом, бутылочки могут понадобиться, если я решусь на предательство. Я потребовал объяснений. «Если ты решишь сделать меня несчастной, я ничего не скажу тебе. Что я могу сделать, Хард? Только молиться Богу и собирать слёзы в эти стекляшки».

– Вы оба романтики, Хард! Это же надо – устроить такое! Ты двадцать лет проверяешь бутылочки? Великолепно!

– Мы женаты двадцать три года и ни разу за это время даже не спорили. Кроме, пожалуй, истории с бутылочкой из дома Вальтера Скотта, которую моя Рози очень хотела, но так и не смогла купить. Тогда я видел, как она плакала, а я пытался ей доказать, что в этой бутылочке слёзы его жены и что мы не имеем права претендовать на такую историческую ценность.

– Хард, я завидую Вам! Какой интереснейшей жизнью ты живёшь: ты влюблён в золотую антилопу, а твоя жена собирает слёзы в склянки из цветного стекла! Я думал, что знаю тебя, мы общаемся тридцать лет, но нет, Хард, мы познакомились только час назад! И я признаюсь – ты самый любопытный и самый откровенный человек из всех моих знакомых! – искренне сказал я ему.

– Не торопитесь, Роланд, я болен и, значит, способен черт-те на что! По крайней мере, в этом убеждён мистер Дилан.

– Дайте я угадаю. Дилан выглядит как водитель автобуса: внимательный и смелый!

– Мой Дилан, в отличие от вашего, болтун. Кажется, все слова в этом мире принадлежат ему одному! Но он появится позже. А сейчас я расскажу о том, как заметил в бутылочке над камином жидкость. Я испугался, начал перебирать свои проступки, но ничего так и не смог вспомнить. Моя жена сохраняла спокойствие, чем натолкнула меня на мысли о прошлом Рождестве, когда мы остались в городе, хотя Рози просилась съездить в аббатство Шафтсбери. Я успокоился ровно на сутки. На следующий день наполненных бутылочек было уже две, потом три, потом больше. Я не выдержал и решился на разговор, но Рози ничего не ответила.

– Вы перестали спать в супружеской постели и ещё удивляетесь, почему ваша жена льёт слёзы?

– Роланд, двадцать три года! Постель давно стала лишь дружеской кроватью. И всё же я догадался. Я заметил, как прислуга обходит стороной мою антилопу во время уборки, и, спросив её об этом, получил в ответ: «Мисс Хард не велит нам убирать с неё пыль». В тот же день я перевёз антилопу в свой кабинет на работе и, конечно же, с того дня уходил из дому не завтракая, а возвращался за полночь. Бутылочек становилось больше с каждым днём, и меня это изводило. А потом ко мне в кабинет зашёл человек, который представился мистером Диланом и, показав диплом доктора, принялся рассказывать о том, как моя жена тревожится за моё душевное равновесие и просит его помочь вернуть ей прежнего мужа, не увлечённого ничем, кроме неё и своего банка. Я взял с него слово, что всё, о чём он узнает, останется между нами. Он поклялся.

– Хард, вы банкир! Вам следовало потребовать, чтобы Дилан привёл поручителя, – воскликнул я.

– Я был так подавлен, Роланд, чувствовал себя мальчишкой, которого уличили в том, что он вытащил шиллинг из благотворительной урны в соборе Святого Павла. Я рассказал Дилану историю антилопы: про то, как долго я пытался ею завладеть и как счастлив от того, что у меня это получилось. Он кивал, говорил, что понимает, каково это. И, знаете, Дилан и правда понял меня, он выглядел как человек, который хотел и не получал, а потом получил и испытал блаженство. Я увидел в нём соратника и доверился ему абсолютно во всём. Он узнал историю антилопы полностью.

– Хард, эти ребята с дипломами десять лет учатся, чтобы залезать в самые глубины человеческой души! Вы попались на его удочку, – покачал я головой.

– Он был весьма тактичен и не перебивал меня. Я видел, как он радуется вместе со мной и так же, как я, грустит. Когда с историей было покончено, он попросил разрешения рассмотреть антилопу и, если я позволю, её потрогать.

– Вы разрешили ему потрогать свою антилопу? Он неслыханный наглец. Бесцеремонный и дерзкий.

Хард состроил недовольную мину и кивнул.

– Да, он долго ею занимался, а потом взял и… положил на пол, чтобы рассмотреть её копытца. Он нацепил очки и долго ползал вокруг неё, а потом воскликнул: «Мистер Хард, её сделали в девяносто третьем году! Ей едва ли двадцать лет.

– Хорошо, что она совершеннолетняя! – не смог сдержаться я.

– На её копытце мы обнаружили две цифры, 9 и 3. Дилан утверждал, что моя антилопа – искусный новодел, я же утверждал, что речь идёт о 93 годе после Рождества Христова. И всё-таки его аргументы были сильнее: в 93 году от Рождества Христова даже арабы не знали арабских цифр, к тому же цифры были чёткими и абсолютно точно не принадлежали древней человеческой руке, водящей палочкой по раскалённому металлу. Я был так подавлен этой новостью, что пообещал Дилану избавиться от антилопы. На следующий же день я отнёс её в лавку Мюррею, молча поставил возле витрины и ушёл. А теперь я скажу, зачем я втянул во всё это вас, – объявил Хард и схватил меня за руку. – Я прошу вас, Роланд, нет, я вас умоляю, выкупите её обратно, я дам вам сколько потребуется. Пусть она стоит у вас дома, я буду её навещать. Спасите меня.

Я не стал сопротивляться, пообещал ему, что вскоре он воссоединится со своей золотой статуйкой, и предположил, что, наверное, и та без него тоскует.

Лицо Харда разгладилось. Впервые за нашу встречу он улыбнулся.

* * *

Я представлял, как приду в магазин и как мне придётся торговаться и выслушивать отказы. Меня вынудят шуметь и, вероятно, драться, ведь иначе антилопу не заполучить. Но я не Хард и совершенно не хочу лепить затрещины, поэтому я решил не торопиться и как следует всё обдумать.

Хард названивал мне ежедневно, а я врал, что борюсь за его любовь, а это, как он должен понимать, требует времени.

Я решился пойти в лавку только через месяц, уговорив себя, что всё сложится отлично и мне не придётся добиваться своего силой, ведь я интеллигентный англичанин, я скрипач, я люблю фарфор. Хард – другой, он не смотрит на фарфор и кокнет его об пол, если ему заблагорассудится.

Пока я добрался до Овингтон, мои ладони взмокли, сердце застучало, но, когда меня встретила пустая витрина и закрытые двери, я опять стал храбрым, перебежал дорогу и уселся на лучшее место в ливанском ресторане.

– Я был у вас летом, – как бы невзначай обратился я к официанту, когда было покончено с мясными лепёшками, – напротив вас была совершенно очаровательная лавка, где торговали золотом.

– Никакого золота там не было, – усмехнулся молодой официант, – одни бусы и халаты. Они съехали на прошлой неделе.

Я охнул. Из-за моей нелепой трусости мой лучший друг лишился шанса на счастье с антилопой.

Я попытался выяснить новый адрес или телефон, но, увы, мальчишка ничего не знал. Я ушёл ни с чем и, признаюсь, к своему стыду, следующий месяц скрывался от Харда.

Каждый день я намеревался сказать ему правду, но так и не находил в себе смелости.

– Хард, я нашёл прекрасного пони и решил вам его подарить! – заявил бы я ему. Он бы обо всём догадался и назвал бы меня подлецом, ведь я дал ему слово джентльмена и всё провалил.

Всю зиму я терзался, придумывал и репетировал речь. К тому времени Хард перестал меня разыскивать, и я решил, что он сам наведался к своим должникам, а это значит, я не стану вестником печали. Я повеселел и набрал его номер телефона:

– Хард, как я рад слышать вас! – сказал я ему и предложил прогуляться в Гайд-парке. Он согласился.

Я приехал пораньше, сел на скамейку, и тут меня пронзила мысль, что Хард никуда не ходил и ничего не знает, иначе почему бы он согласился со мной встретиться.

Мне сделалось дурно, я начал молиться. Я просил избавления, раскаивался в трусости, требовал у небес смелости хотя бы на ближайший час. Я почти всё высказал, когда рядом присели две седовласые дамы. Они были слишком смуглыми для английского марта, обе блестели красной помадой, обе позвякивали золотыми браслетами. На головах у них были платки, а в руках – добротные американские сумки.

Я невольно прислушался к их разговору и замер на следующие двадцать минут, до момента, пока они не решили пройтись. К счастью, дамы были не очень энергичны, не особо бдительны и немного глуховаты, отчего мне самому не приходилось напрягать слух. Я преследовал их по пятам, они же меня не замечали. Со стороны, вероятно, это выглядело, как будто пожилая мать попросила своего сына сводить её куда-нибудь в субботу, потому что та давно не встречалась с подругой, и теперь он дарит им радость общения, ведь он примерный сын, почти эталон.

И когда две пожилые ливанки увели меня в самую чащу и я уже начал разбирать имена их дочерей, набравшихся интернациональной дряни, и понял, что всё, что мне было нужно, они мне рассказали, я рванул обратно, к скамейке.

– Хард, дружище, – закричал я, пробегая мимо каштана. Добравшись до него, я вцепился в его руку.

– Роланд, вы бежали? – воскликнул он.

– Да, – я прыгал на месте, – бежим вместе!

Я потащил его за собой, он поддался.

– Я тысячу раз представлял нашу встречу, – задыхался Хард. – Думал, мы сядем, может быть, выпьем, я буду ждать, а вы меня томить. Вместо этого мы бежим по парку, как собачники воскресным утром! Роланд, на мне выходные туфли из замши и тугой жилет, я взмок!

– Сейчас главное – не переохлаждаться! Держитесь за мной! – велел я ему и вырвался вперёд.

Мы выбежали из парка, пересекли два перекрёстка, пробежали по аллее и свернули на Брук-Мьюс. Хард всё время отставал: то завязать шнурок, то пожать чью-то протянутую ладонь, то приподнять шляпу и поклониться.

Я увидел вдалеке вывеску «93» и ещё ускорился.

– Ну что, Хард, вы довольны? – крикнул я ему, указывая на резную дверь.

– Немедленно объясните, что всё это значит! – срывающимся голосом крикнул мне Хард и, как марафонец, упёрся руками в колени, чтобы отдышаться. – Вы… вы… чёрт подери, Роланд, что вы устроили? Я дружил с вами тридцать лет не для того, чтобы опозориться на весь Лондон! За последний час я не встретил только Её величества!

– Пригладьте волосы, дружище, и толкните эту дверь. Сейчас вам предстоит узнать кое-что интересное.

– Уж лучше я толкну вас, вы упадёте в эту глубокую лужу, а тут, на неудачу, корреспондент! Так и вижу подпись под фото: «Известный скрипач забрался в самую грязь», – ругал он меня, но волосы пригладил и одёрнул пиджак.

Я не захаживал в антикварные лавки лет десять. В последний раз это было в Париже, когда я был убеждён своей супругой в нужности ненужной картины. Я стоял без дела почти час, пока моя благоверная меняла картину на брошку, купленную в Амстердаме у странной женщины по имени Джилл, и сто франков сверху. Помню, как подумал, что моя практичная жена изящно избавилась от уродливой вещицы, а я дилетант, которому даже не снилась подобная ловкость.

У меня не было тяги к собирательству, поэтому я не чувствовал в набитом стариной магазине ничего особенного. А вот у Харда блестели глаза, он таращился по сторонам, как маленький мальчишка в музее антропологии. Я оставался безразличным и к бархатным табуретам, и к вазам, и к тарелкам с рюмками. Меня не трогали ни подносы, ни ножи, ни кадки для цветов, ни статуэтки неизвестных женщин. Хард хватал всё подряд, мычал и радовался.

– О, какая вещица, Роланд, ещё и с отметиной! – он ткнул в меня потемневшим боком какой-то подставки.

– Им получил в лоб один небезызвестный граф, джентльмены, – услышали мы чуть скрипучий голос и увидали белого старичка лет эдак ста пятидесяти. Он медленно направился в нашу сторону. – Вы хотите услышать историю графа? – спросил он. И сразу же начал: – Одна юная графиня, став невестой, узнала, что ей предстоит жить за городом, в фамильном поместье мужа…

– Сэр, – остановил я его, – нам не нужна история графа, мы пришли за другим!

– Я так и знал! – просиял старичок и засмеялся. – Какую историю вам рассказать, джентльмены? Только прошу вас, зовите меня не «Этот старик не заслуживает доверия», а «Послушаем мудрого Мистера Маркуса».

Мы молчали.

– Может быть, вы хотите историю этой кошки? – он кивнул на резную копилку. – Или этой фарфоровой маски? Кого она только не прятала!

– А вот это я бы послушал! – улыбнулся Хард.

– Мы пришли за антилопой, – напомнил я ему.

– Да! – воскликнул Хард немного удивлённо. Но уверенно продолжил: – Именно так, сэр. Она у вас?

– Ах вот оно что! Я сразу понял: такие господа не могут прийти за кошкой! Им подавай нечто особенное, им подавай чистую любовь! – он медленно побрёл в соседнюю комнату, к заваленному статуэтками и резными шкатулками столу.

– Всем подавай любовь, а как заполучат – несут обратно, – бурчал себе под нос старик. – А почему? Потому что страшно! «Жил как безвольный фунтик: куда дуло, туда и катился», а тут раз – всё можно, на всё хватает! А готов ты к такому? А знаешь, что делать? Нет! Вот и несут обратно, боятся.

– Что он там бормочет? – удивился Хард.

Маркус спохватился и, обернувшись, одобрительно закивал и заулыбался.

Я всё расслышал, но пожал плечами и ответил:

– Вспоминает, куда её поставил, дружище!

Антилопа и правда была прехорошенькой, изящной и какой-то по-настоящему искушающей. В тот момент мне показалось, что я даже немного понял своего друга и даже ему позавидовал. Хард мой настрой сбил, начал всхлипывать.

– Прелестная, – тяжело дышал он. – Сколько?

– Один фунт, – быстро ответил старик.

Хард захлопал ресницами.

– Один миллион?

– Один фунт!

– Мистер Маркус, – начал я, – дело в том, что…

– О, джентльмены, всё, что вы мне скажете, мне давно известно, – он махнул рукой и медленно уселся в кресло. – Антилопа очаровательна, приносит удачу, диковинная штучка, тяга к ней не имеет объяснений… Так? Всё так, всё именно так! А потом вы вернёте мне её, сказав, что она причина радости ровно настолько же, насколько и печали, и что, поразмыслив обо всём, вы понимаете: ни одна антилопа не стоит положения в обществе и обвинений в душевной болезни! – Старик покачал головой. – Если вы хотите знать, что не так с этой антилопой, то я не отвечу. Мне это неизвестно! Хотите антилопу? Один фунт – и она ваша! Сделка?

Мы растерянно молчали.

– Откуда вы знаете о ней? – спросил старик.

Хард очень кратко рассказал, как купил её в ливанской лавке за огромную сумму и как ему пришлось проститься с ней по весьма скорбным обстоятельствам, которые Маркусу уже, к нашему удивлению, были известны.

– Вот ливанские проходимцы! – воскликнул старик, едва Хард окончил. – Мне они клялись, что ищут подарок для искушённого друга и что им нужно нечто необычное, потому что всё обычное этот богатый человек даже не заметит, а необычное оценит как истинный знаток. Я предлагал им множество прелестных вещиц, но они отказывались, говорили о высокой цене и продолжали требовать. Они порядочно меня извели, я хотел только одного – чтобы они ушли. Вот тогда мне и пришла в голову идея продать им антилопу, которую я давно отдавал задаром, зная, что спустя пару месяцев я увижу её снова. Они были счастливы.

– Что за ерунда? Кто-то приходил к вам подбирать подарок для меня? – возмутился Хард.

– Твои должники, – тихо ответил я. – Сегодня, когда я ждал тебя, я случайно стал свидетелем любопытного разговора. Вероятно, одна из тех ливанских дамочек – жена кого-то из них. Она рассказывала своей подруге, что её муж – гениальный выдумщик, проучил проходимца банкира, который наживался на нём десять лет. Она сказала, что её бедный муж переплатил в банк как минимум полмиллиона фунтов, но нашёл способ вернуть себе всё, что у него было отнято.

– Ничего не понимаю, Роланд! – затряс головой Хард. – Но антилопа удивительная!

– На это и был расчёт! Только представь, сколько раз они были в твоём кабинете, как пристально наблюдали за тобой эти годы и как тонко знали твой вкус! Твои комнаты завалены тонкими золотыми штуками, а самое твоё любимое занятие – выходить победителем из спора. Вероятно, ты не раз торговался с другими, забывая об их присутствии, и радовался при этом как ребёнок. Всё оказалось просто: тебя одурачили. Ничего особенного они не сделали, кроме того, что… антилопа оказалась и впрямь особенной.

– Она прекрасна! – кивнул Маркус. – А то, что она особенная, я и сам понял не сразу.

Хард схватился за голову.

– Мистер Хард, мне жаль, что вы попались на крючок двух проходимцев.

– Я накажу их! – закричал Хард.

– Хард, успокойся. Что ты скажешь им? Вы подсунули мне антилопу, которая свела меня с ума? – одёрнул я его. – Разве они виновны в твоей золотой болезни или в том, что, когда что-то недоступно, твои руки трясутся, а глаза горят? Вряд ли… Вот она, твоя антилопа. Она так же изысканна, но теперь недорога. Нужна она тебе? Один фунт.

Хард скривился.

– Вот и ответ, – пожал я плечами. – И всё же, мистер Маркус, почему эта штуковина имеет такую силу?.. Как бы я ни относился к своему другу, он не слабохарактерный идиот, чтобы служить золотой вещице…

– Он служил любви, – спокойно ответил старик, – служить любви не стыдно, мистер Хард.

– Благодарю, господа, – поклонился Хард. – Мне сорок восемь, я купил золотую игрушку за полмиллиона фунтов и служил ей, пока моя жена не позвала доктора, который заявил мне, что я немного сошёл с ума. И как только я смирился с этим, как только я нашёл в этом особенном положении плюсы, оказалось, что я здоров и, более того, я делал всё верно, потому что моя золотая игрушка – особенная, и, вероятно, это и не игрушка вовсе, а воплощение любви и что мне не в чём каяться. Я совершил поступок, я человек с горячим сердцем, почти миссионер, а не какой-то там болван! Стоит ли мне поблагодарить моих должников?

Хард ещё долго возмущался, даже размахивал руками, пока не выдохся.

– Мистер Хард, – засмеялся Маркус, – если вас это утешит, эту антилопу любили самые порядочные и богатые люди нашей страны! Поговаривают, она побывала в руках самого мистера Джойса!

– О Боги, лорд Джойс?

– Не кричите! – кивнул Маркус, – и Реми…

– Реми Харисон? Хард, ты в прекрасной команде. Вот же повезло!

– Ну если так… – пробормотал Хард, – что ж…

– Вам нечего стыдиться, мистер Хард. По мне, так лучше любить золотую антилопу, чем собственную болонку, которая разве что не пьёт ваш виски!

Хард опустил глаза.

– Кто-то осуждает вас? Кто-то качает головой и цокает? «Ах, этот Хард и его репутация! Слышали, что он вытворяет со своей золотой антилопой? Он любит её!» – захохотал Маркус. – Поверьте мне, мистер Хард, людям плевать на вас!

– Но моя жена…

– Жена? Осуждать – её главное дело. Вы же для этого женились? Не стоит про это думать. Семейная жизнь сделала из вас другого человека, а любовь напомнила, какой вы на самом деле! Посмотрите на неё, – Маркус с нежностью погладил золотую спинку. – Эта маленькая чертовка умеет свести с ума! Не вижу ничего постыдного в вашем увлечении. Что дурного в любви? Только что тоска, да и она чертовски забавна! Я знаю тысячу страдальцев, которые молят Бога, чтобы испытать хотя бы малость того, что почувствовали вы!

– Любовь к золотой антилопе, – горько усмехнулся Хард.

– Я знаю такие истории, по сравнению с которыми ваша любовь к антилопе – скучная сплетня. Поверьте, мистер Хард, ещё ни разу любовь не была бесполезным занятием. Что дурного в том, что вы чувствуете за спиной крылья, что парите высоко над суетой? Я старик, я много видел и знаю – человек честен только в любви, в остальном он бесстыжий лжец. А знаете почему? Потому что только любовь – по-настоящему, а всё остальное – нет!

– С любовью всё понятно, но с ней – ничего, – я ткнул в золотую статуйку.

Маркус развёл руками:

– Я продавал её десятки раз, и каждый раз она возвращалась! Сперва я не понимал, что с ней не так. Потом решил разобраться, перевернул весь архив и нашёл старые документы, которые получил вместе с ворохом купленных в Бейруте древних вещиц. Когда я стал её владельцем, мне было лет тридцать, я много бродил и искал, мечтал о чём-то волшебном.

– И что же? Вы довольны своей жизнью? – спросил я.

– Конечно, – ответил старик и засмеялся, – я перестал мечтать о том, что не могу себе позволить. И всё же… Я нашёл в архиве список вещей, которые притащил из того путешествия, и обнаружил рядом с надписью «антилопа» приписку «урна с прахом великого халифа Джанаха». Ох и долго же я вспоминал, куда я её запрятал, но наконец-то нашёл… возле антилопы. Чем связаны эти двое, я не знал и потратил ещё месяц на изучение архивных документов. Я ходил в библиотеки, как примерный студент, и читал, читал, читал, пока наконец-то не нашёл в книжке восточных легенд историю о некоем халифе, которому помогала вершить великие дела золотая статуэтка. С тех пор как я узнал о любви Джанаха и юной девушки, я рассказывал эту историю всем, кому продавал антилопу.

– Вы думаете, антилопа возвращалась к своему возлюбленному? – спросил я.

– Никак не может забыть прежнюю любовь? – усмехнулся Хард.

– Не прежнюю, а единственную, настоящую.

– Я не удивлюсь, если узнаю, что вы её продаёте, потому что ей хочется размять копытца и вновь почувствовать свою власть.

– Кто знает, – пожал плечами старик. – Ну что, господа, сделка? Один фунт – и она ваша!

Хард отвернулся и зашагал прочь. А я погладил антилопу по золотой головке, но ничего особенного не почувствовал.

* * *

Мы старательно не вспоминали историю золотой антилопы целый месяц. Я видел, как Хард тосковал и, как мне казалось, стыдился. Через месяц ему стало хуже, он стал выглядеть как человек, который перестал спать, есть и находить причины для радости.

Не мигая, он смотрел в одну точку, потом вздрагивал от какого-то звука и снова замирал. Я грозил ему, что буду ходить с футбольным свистком, он вымученно улыбался и обещал, что вскоре всё так или иначе закончится. Это его «так или иначе» звучало зловеще, я начал по-настоящему беспокоиться. Я старался понять, что он чувствует, и даже, как мне показалось, преуспел: вспомнил, как в детстве меня разлучили с моим щенком, обманули россказнями о том, что увезли его в деревню, на самом же деле скрыли его смерть под колёсами мусоровоза. Мне было девять, и я рыдал неделю, вспоминая его ушки и живот, который он требовал себе чесать на радость нам обоим. В девять я быстро утешился другим щенком, а теперь представил, что было бы, если бы все щенки в мире закончились и бедным детям вместо них предлагали бы птиц и хорьков. Я почувствовал горечь, ведь Хард сейчас был похож на меня девятилетнего, только тогда я получил нового щенка и не умер, а он смотрит не мигая, и жизнь в нём как будто остановилась.

Потом произошла и вовсе странность, хотя откуда мне знать – я давно не любил и не знаю хронологии любовных страданий, возможно, так и должно было быть.

– И всё же, Роланд, – воскликнул Хард, – этот Маркус обманул нас!

– О боже, Хард! – не выдержал я. – Вы опять?

– На её копытце была чеканка 93! – победно закричал он. – Старик обвёл нас вокруг пальца. Наверняка он купил её в Китае лет десять назад и придумал всё это, чтобы развлекать таких, как я и ты!

– Таких, как ты, Хард!

– Но 93, Роланд!

– Это не странно, мой друг. Удивляет то, что вы не увидели над лавкой Маркуса таблички «93»! Должно быть, он метит свои вещицы, чтобы потом заявиться в гости и выхватить вилку из рук какой-нибудь баронессы: «Знали бы вы, что накалывал на эту вилку великий маэстро Моредан!».

Хард ничего не ответил, но его глаза перестали быть пустыми, я заметил в них что-то важное, и, если бы они могли обжигать, я бы уже вскрикнул и велел ему зажмуриться и пощадить меня. Через несколько дней он пригласил меня пообедать в «Кокод», да ещё сделал это таким тоном, что я не смог отказаться или предложить другой вариант. Я прибыл к назначенному времени. Ничего не подозревая, я торопливо вышел из такси, не обратив внимания на улицу, и только когда обнаружил Харда сидящим возле окна, разглядел напротив магазинчик старика Маркуса и догадался, где мы. Я захохотал и понял, что в западне.

Против моей воли золотая антилопа поработила и меня. Сам того не желая, я служил ей, я исполнял её прихоти, она стала моей королевой.

– Для чего вам я, мистер Хард? – весело воскликнул я. – Прошу вас, не впутывайте меня больше в это дело!

– Вы должны, я пропаду без вас. Вы не дадите мне совершить глупость! – признался он.

– Именем английской короны я велю вам отвернуться от окна и заняться мясным пудингом!

Хард, показалось, вспыхнул, но уткнулся в тарелку. Он был спокоен весь обед, даже, смеясь, рассказал историю о старушке Бетси, которая каждое утро выгуливает своего кота перед окнами его дома. Она громко отдаёт команды, называя кота по имени. «Дональд, делай свои дела», – требует пожилая дама, не подозревая, что в соседнем доме от каждого её звучного приказа вздрагивает банкир Дональд Хард.

Я захохотал и уже расслабился, назвав себя хорошим человеком, который всегда придёт на выручку, особенно в момент, когда близкий друг хочет совершить глупость.

Хард расплатился и вышел первым, но потом немного отстал.

Когда я обернулся, его не было рядом, и только лёгкое колебание воздуха возле лавки Маркуса развернуло меня и бросило на другую сторону улицы. Я глупец.

– Маркус, – закричал я, забежав в лавку, – остановите его!

Никто меня не встречал, никто ко мне не спешил.

Я нашёл этих двоих возле стола, где в предыдущий раз стояла золотая статуйка, а сейчас пустого.

Хард держал в руках то, что осталось от халифа, Маркус что-то негромко ему выговаривал.

– Хард, – я бросился к нему, – дружище, не стоит этого делать!

Я не знал, от чего я его оберегаю, но на всякий случай останавливал, понимая, что ничего хорошего в этой истории для него нет.

– Он продал её! Он снова продал её! – шептал Хард.

– Она вернётся, – спокойно отвечал Маркус. – Вот увидите!

– А вдруг нет, а что, если нет!

– Ну что вы! Её любовь сильнее любых обстоятельств!

– Хард, оставь это. Навестим мистера Маркуса летом. Устроим твоей избраннице вечеринку, принесём клевера и сладкой воды! Пошли!

Глаза Харда заблестели.

– Вы говорите, что она всегда возвращается к нему?

– Ну да, – ответил Маркус, – к своему любимому!

– Продайте мне халифа, – закричал Хард.

– Мистер Хард, прах халифа стоит очень дорого. Это исторический прах, только представьте.

Надо ли говорить, что… они торговались несколько часов. И когда сумма сделки превысила немыслимые пятьсот тысяч фунтов, старик сдался и пожал банкиру руку.

Я вмешивался как мог, я угрожал, я умолял, я отнимал халифа и даже выносил его на улицу, где пытался открыть сосуд и вытряхнуть его содержимое. Но, увы, это ни к чему не привело. Я сдался, я выпил виски и расположился в кресле, в котором наверняка сидел кто-то из великих, и закинул ноги на подставку, которая знала много блистательных ног.

Когда поздно ночью мы ехали от старика, а Хард бережно прижимал к себе урну, меня поразила странная догадка.

– На сколько брали ссуду ваши ливанцы? – осторожно спросил я.

– На двадцать лет, – не задумываясь, ответил он.

Я кивнул и промолчал.

P. S. Через несколько месяцев кто-то подкинул антилопу к дому Харда.

Подарок Каролине

Мистер Якобсон не любил рано просыпаться. Каждое утро, прежде чем встать, он подолгу нежился в постели, наслаждаясь остатками сна. Он был осторожным, неуверенным в делах человеком, поэтому относился ко всему подозрительно, а чтобы скрыть эту слабость, частенько себя одёргивал и выражал ко всему милосердное снисхождение, хотя больше всего его поведение напоминало растерянность бездельника.

Вместо своенравия и бурного темперамента он давно овладел медлительным образом мыслей, позабыв о том, каков он на самом деле.

Но сегодня у мистера Якобсона была забота, раньше обычного прекратившая его сон. Он аккуратно встал, дабы не разбудить спавшую в чепце и ночной повязке миссис Якобсон, хотя едва ли она могла проснуться в такую рань.

Пробудись она непредвиденно, по велению женского чутья заподозрив неладное в раннем оживлении супруга, – заснула бы обратно по причине отсутствия того самого инстинкта.

Супруга, считавшая Якобсона несостоятельным тюфяком и почти своим сыном, видела в нём лишь объект опеки и не предполагала у него права на ранний подъём без нужды, или зубной боли, или же чего-то иного, что невозможно предусмотреть сорокалетней матери четверых сыновей.

К тому же миссис Якобсон любила употреблять слово «обузданный» и делала это с такой лёгкостью и частотой, что порой оно встречалось и в описании мужа.

Ей предстоял очередной сложный день в роли для неё люто ненавистной, но вынужденно принимаемой. Миссис Якобсон совершенно не выносила хозяйничать и раздавать инструкции, но терпела это, вознаграждая себя правом обращаться к домашним голосом капитанской дочери, перенявшей по примеру отца манеру приветствовать матросов в рупор.

Когда она окончательно уставала от материнства и утомительной схожести сыновей с отцом, она винила себя в излишней доброте и увеличивала назидательность своих речей.

Потому-то в ночное время она не тревожилась ни о ком, кроме себя, разумно находя позднее утро более подходящим для проявления собственного авторитета.

Несмотря на хлипкое телосложение человека, не привыкшего к тяготам и труду, мистер Якобсон рывком поднялся с постели и на цыпочках достиг ванной комнаты, но передумал и прошмыгнул в коридор, решив пройти в другую уборную и тем самым обезопасить спящую миссис Якобсон от беспокойств.

Спустя двадцать минут он уже стоял облачённый в синий твидовый жакет, брюки, светлее жакета тоном, носки, темнее жакета, и рубашку в контраст всему его образу, что подтверждало подготовку к утреннему выходу.

И вот на кухне собственного дома, куда обычно Якобсон не заходил, он, наклонившись над столом, чтобы ненароком не испачкаться каплей или крошкой, жадно кусал вчерашний пирог, запивая его молоком. Заметив положение стрелок на наручных часах, Якобсон вздрогнул и бросился в коридор, к уличным ботинкам и зонту, а затем и к выходу на улицу, в дождливое утро.

Для сорокапятилетнего господина, ленивого и доброго, этот утренний порыв был почти священным обязательством любви. Тёплое чувство озарило его сердце тремя неделями ранее, заглушив внутреннее предубеждение к неразумным эмоциям. Виной тому был двадцатилетний брак и четверо наследников, чьи имена начинались на «М», как и его собственное, по велению заикающегося прапрадеда – родоначальника традиции.

На часах – восемь утра, а изнеженный жизнью мистер Якобсон был весел и бодр, каким в подобную рань ещё не был ни разу. Обычно приподнятость настигала его не раньше вечера, вслед первому бокалу. Его пылкое предвкушение некоего события обнаруживалось во взгляде, походке и ещё в чём-то неуловимом, напоминающем суровую мужественность, но в исполнении Якобсона походившем на весёлое обаяние.

К странностям сегодняшнего утра добавилась и пешая прогулка. Быстрым, почти юношеским шагом Якобсон достиг ювелирного магазина, вывеска которого напоминала издали неполную луну, хотя для влюблённых абсолютно всё либо лунно, либо звёздно, либо похоже на хорошеньких котят.

Сам Якобсон, должно быть, чувствовал себя авантюристом, а не участником золотой сделки, с предшествующим выбором подходящего драгоценного камня.

На фоне тёмных витрин разодетый Якобсон выглядел их яркой противоположностью и напоминал надутый бутон тюльпана с неясным будущим: раскрыть ободки и выпятить тонкие прутики тычинок или навсегда завянуть тугим бочонком.

Открытия магазина он ожидал с волнением. Собранность сменилась дрожью, едва за спиной прозвучало громогласное:

– Мистер Якобсон!

От неожиданности Якобсон присел, но вспомнил, что подготовил алиби: памятный праздник по случаю годовщины свадьбы, до которого, правда, было ещё полгода, но это не исключало заблаговременного беспокойства.

– Ах, это ты, дружище, – воскликнул Якобсон с самой благожелательной вальяжностью, как и подобало аристократу. Он пожал руку худощавому мужчине в больших очках, скрывавших хитрый взгляд.

– Хорошо, что это ты, – добавил он и погрозил мужчине пальцем, окончательно выдав этим себя, поскольку с таким пылом угрожают только влюблённые.

Продавец хладнокровно, не подав вида, что удивлён или слишком догадлив, открыл двери магазина и пригласил покупателя зайти. Табличку на двери – «закрыто» – он не сменил, чем подтвердил статус сообщника.

– У меня событие, – зашептал Якобсон, уже не думая скрываться.

– Имя? – тихо спросил Теодор.

– Каролина, – голос Якобсона задрожал.

– О-о-о-о-о, это прекрасно, сэр, – одобрил Теодор и посмотрел на Якобсона с уважением.

– Она… она… – задыхался Якобсон, – настоящее чудо… разноцветная радуга волшебной красоты! Очаровательное зрелище! Неожиданное счастье!

Теодор с пониманием кивал и натягивал на руки белые перчатки.

– Она уехала на месяц, – скороговоркой объяснялся Якобсон, – но она вернётся. Я должен поразить её!

– Даю вам слово, сэр, поразите! – сказал Теодор уверенно. Проворным жестом он выдвинул витринный ящик и извлёк что-то небольшое и блестящее.

– Я словно мятный леденец, – добавил печально Якобсон.

– Даже так? – задумался Теодор и вместо сверкающей капли уцепился за соседнее яркое пятно. – Ну что ж, тогда вот это! – сказал продавец, выкладывая на бархатную подставку рубиновое кольцо.

– Сколько?

Услышав сумму, которая поразила его своей дерзостью, Якобсон пожевал губами, но кивнул. Сделка состоялась стремительно.

Довольный собой господин, пряча в твидовый пиджак бархатную коробочку, смущённо попросил Теодора позабыть о его визите и, выслушав в ответ жалобы на отвратительную память, покинул ювелирный магазин.

Через час он был в своей спальне.

Облачённый в пижаму и ночной колпак, которым пренебрегал обычно, но не сейчас, в острый момент нужды в безгрешности, он приветствовал супругу словами: «С добрым утром, миссис Якобсон! Позвольте узнать, как прошла ваша ночь?»

* * *

Следующим утром мистер Якобсон окончательно позабыл о принадлежности к потомственной знати и вновь проснулся рано.

Если бы семейные правила гласили не пробуждаться с первыми лучами солнца более двух дней подряд, то благородные предки давно бы презрели потомка.

Была бы у них возможность высказаться, они напомнили бы Якобсону о том, что родиться – самая сложная задача аристократа, поэтому никакая суета не может касаться его духа и разума. Но даже тогда он остался бы, как прежде, глух, влюблён и почти беспечен, хотя и не так бодр и возвышен, как предыдущим утром, поскольку его посетили тревожные ощущения.

С осторожностью Якобсон встал и проскользнул за дверь. Пренебрегая утренним туалетом и завтраком, он оделся и выскочил из дома.

Через тридцать минут он стоял под вывеской-луной, которая сегодня отчего-то напоминала ему о плахе.

– Теодор, – кинулся к продавцу Якобсон, заметив его возле тёмных окон ювелирного магазина, которые сегодня сливались с его собственным мрачным обликом.

Теодор торопливо открыл двери и, не сменив табличку «закрыто», прошёл за витрину и напялил белые перчатки.

– Миссис Якобсон, – выдохнул мистер Якобсон и сделал несчастное лицо, – близка к догадке!

– В чём это проявляется? – осторожно спросил Теодор, оглядывая клиента с должным состраданием.

– Холодна, – сконфуженно ответил Якобсон, умолчав, а может, и позабыв о том, что истинная леди Якобсон – усердная прихожанка, так преуспела в борьбе с собственным пороком страсти, что была холодна с супругом абсолютно всегда.

– Самое худшее, – кивнул Теодор, выуживая из-под прилавка длинную коробочку. – Это!

– Цена? – нахмурился покупатель, рассматривая сверкающий браслет, и, услышав шёпот продавца, удручённо вздохнул, но спрятал плебейскую гримасу, энергично кивнул и улыбнулся.

– Меня тут не было, – объявил он и покинул ювелирный магазин.

Тем же вечером супруг доказал миссис Якобсон свою верность. Он вручил ей подарок, чем удивил её настолько, что она возжелала спать отдельно, опасаясь попасть в плен пылкой любви супруга, о которой свидетельствовал дорогой подарок.

* * *

Третье утро подряд почтенные прадеды Якобсона беззвучно наблюдали за его душевным расстройством. С немым укором и неподдельной тревогой они взирали на предприимчивого внука.

Возможно, они размышляли о кровном родстве, сомневаясь в том, что этот человек, позабывший о достоинстве, гордости и роли преемника славной династии, – их потомок, а может быть, раздумывали о способе ему об этом напомнить.

Ничего не таясь, не думая скрываться, Якобсон встал и наскоро оделся. Движения его были торопливы, а сам он – рассеян. Благородное правило проявлять хорошие манеры даже наедине с собой им было позабыто – Якобсон не скрывал раздражения и досады.

Без завтрака и без зонта он покинул дом и заторопился привычным маршрутом. Сегодня круглая вывеска ювелирного магазина напоминала нимб святого великомученика, каким Якобсон этим утром предстал перед Теодором.

– Беда, – сказал он ему.

Отворив двери, не перевернув табличку, не раздевшись и даже не вытащив из-под прилавка бархатную подставку, продавец облачился в перчатки и вопросительно кивнул.

– Миссис Мариган, – упавшим голосом объявил бледный Якобсон и добавил, – мать миссис Якобсон.

– Когда? – с исключительной серьёзностью спросил Теодор.

– Завтра в обед.

– Срок? – задумчиво спросил продавец.

– На две недели, – всхлипнул Якобсон. – Я погиб.

– Нет, – заверил его Теодор и выставил на витрину витую брошь, напоминавшую змею, с двумя сапфировыми камнями на месте глазниц, – будьте честны с ней, поблагодарите.

– За что? – вскликнул Якобсон.

– Ей не нужен повод для визита, вам – для благодарности, – заявил Теодор.

Покупатель с горечью осведомился о стоимости, а услышав, так впечатлился, что едва сдержал стон.

– Меня… – начал Якобсон.

– Тут не было, – закончил Теодор.

* * *

Позорное падение Якобсона продолжалось.

В непозволительно помятом лице, красных глазах и уничтоженной солидности проглядывали постыдные признаки буржуазии.

Теперь, когда супруга заподозрила у мужа тёплые чувства, она решила более ему не доверять, поскольку помнила, что прежние подарки без повода заканчивались рождением сыновей.

Велев горничной переселить её в другую спальню, «пока Максимилиан не откажется от фривольства», она окончательно подавила любовный настрой мужа, даже не догадываясь, что не она объект его вожделения и что у её супруга-тряпки заимелось своё собственное, тайное дело, которое к третьему дню ловкой интриги уже обернулось испытанием.

В стеснённых движениях мистера Якобсона с трудом угадывалась былая ловкость. Вместо легкомыслия поселилась тяжесть, вместо улыбки – печаль. Ни грации, ни простоты, ни ясного взгляда у него не было.

Через несколько часов ему предстояло важное дело, для которого требовалась максимальная серьёзность. Судя по его сосредоточенному лицу, всю ночь аристократ тренировал спокойствие.

К радости предков, неразумный потомок провёл за утренним туалетом два с половиной часа, доказав, что ещё помнит о важности благообразия.

За завтраком он выглядел как достопочтенный лорд перед политической встречей, высматривая вероятных союзников с особым вниманием и умиротворяющей улыбкой на лице.

С волнением он отметил, что супруга по-прежнему недовольна.

Глядя на накрахмаленную манишку, на тонкое голландское полотно пиджака, на лукавое лицо мужа, где вместо былой застенчивости читалась безнравственность, она окончательно утвердилась в собственной правоте и порадовалась тому, что вызвала на помощь мать.

Миссис Мариган в сопровождении младшей дочери и двух внучек явилась, не опоздав и не опередив время.

Якобсона и раньше восхищала способность мадам по-особенному заходить в залу, а сейчас, едва Мариган, похожая на дебютантку бала королевы Шарлотты, пересекла порог гостиной, он с ликованием бросился ей навстречу.

Подчиняясь роли примерного зятя, он трижды осведомился о планах миссис Мариган на ближайшее время и, услышав неутешительное:

– В моих планах, Максимильян, потратить в Лондоне сэкономленные деревенской жизнью силы, – загрустил и тут же преподнёс ей свой презент, чем порядочно разволновал Элизабет, в чьём коротком, но ярком взгляде на старшую дочь читалось полное понимание её тревог.

Якобсон всего этого не заметил, поскольку был занят младшей Мариган, её детьми и их мнимым недовольством, которое усматривалось Якобсоном в каждом движении.

«Теодор, Вы должны меня спасти! – размашисто написал на листе Якобсон через час. – Этим утром в мой дом пришла настоящая беда!

Вместо одной заявленной родственницы к обеду этого проклятого дня я заимел у себя, кроме основной миссис, ещё четверых недовольных дам, лишь одной из которых удалось угодить блестящей брошью.

Моя обожаемая тёща, отблагодарённая по вашему утреннему совету, приехала вместе с младшей дочерью, тридцати восьми лет от роду, по имени Шарлотта, и двумя внучками девяти и десяти лет.

Гостьи относятся ко мне подозрительно. Их надо утешить.

Прошу немедленно заняться моей просьбой и отправить мне результат выбора с посыльным.

Прилагаю подписанный чек, где вам собственноручно придётся заполнить лишь одну строку – расхода, не позабыв прибавить к тому сумму собственного беспокойства.

Встревоженный, но не лишённый надежды, ваш мистер Я.».

И вот, объявив о намерении прогуляться до площади Рассела, он добрался до Квин-гарденс и передал письмо мальчишке, снабдив его десятью шиллингами и просьбой бежать в магазин «Мэдиссон» на Гревилл-стрит.

После Якобсон обзавёлся букетом роз и, вернувшись, преподнёс их миссис Якобсон, которая и без того находилась в отчаянии.

Почти заикаясь, она потребовала у матери срочного разговора в связи с «поглотившей Максимилиана страстью», о чём Якобсону сообщила горничная. Якобсон побледнел.

Спустя час он разворачивал послание от Теодора.

«Уважаемый мистер Я. Получив от вас тревожное письмо, я оставил все дела и приступил к выполнению поручения, поскольку приложенный к нему “банковский бланк” лучше ваших слов объяснил вашу растерянность.

Я отправляю вам кулон для Шарлотты и две пары чудесных серёжек для её прелестных дочерей, а также прикладываю подвеску с жемчужиной для горничной, поскольку порой от них многое зависит.

Призываю вас сохранять самообладание и без промедлений преподнести подарки. Ручаюсь: ваша тайна будет сохранена.

Пусть наградой вам станет признание: вас назовут чутким человеком с чистейшим вкусом, которому хватает одного взгляда на женщину, чтобы понять её тоску, и способного на всё, чтобы помочь ей от этой тоски избавиться.

Ваш личный ювелир, Теодор».

К ужину у Якобсонов поднялся переполох.

В запертые двери спальни, где старшие мадам обсуждали «зловещий план Максимилиана», стучались младшие дамы. Одно за другим появлялись ювелирные доказательства коварного замысла отца семейства.

Вняв золотым уликам, миссис Якобсон сказалась больной и велела маман самой выяснить все обстоятельства.

Мать шестерых детей, Мариган советовала «пойти мужу на уступки», но дочь отвечала на это дрожью. Вдыхая нюхательную соль и не убирая её от носа ни на минуту, она жалобно вздыхала: «Лучше смерть, я более этого не переживу».

Якобсон был на взводе: пунцовел, заикался, вытирал ладони о штанины и готовился к тому, что Мариган выложит перед ним нотариально заверенный документ, разоблачавший фантазии изменника, но она лишь расспрашивала его о чувствах к дочери и планах на будущее.

Спустя час бессвязного потока слов о любви и верности мадам задала вопрос о пятом сыне. Измученный допросом, Якобсон выкрикнул «да», после чего за дверью послышался вскрик, шум и писк горничной: «Миссис Якобсон, очнитесь!»

Не посвящённый в суть драмы доктор констатировал у мадам сильнейшее потрясение и посоветовал ненадолго покинуть шумный Лондон.

Следующим утром миссис Якобсон вместе с горничной, сестрой, её дочерями и матерью покинула дом. Сыновья были отправлены к деду, а сам мистер Якобсон – ко всем чертям.

Переживания несчастного аристократа достигли апогея: он прекратил спать, есть и даже бриться. Благородный сын проводил все дни в кабинете, рассматривая портреты старших родственников – величественных и гордых сэров и лордов.

Он стыдился себя и неинтеллигентно себя корил, а их безостановочно вопрошал о смысле своей жалкой и никчёмной жизни. Его нытьё о будущем, которого он «лишился в один миг», казалось одержимостью.

Печальным итогом отъезда мадам стало письмо, в котором она требовала развода в связи с обстоятельствами, делающими брак с Якобсоном невозможным.

Потрясение Якобсона было настолько велико, а внезапная свобода так непривычна, что он вскочил и в состоянии, сравнимом с безумием, сорвал с безымянного пальца кольцо.

– И что теперь? – прокричал Якобсон, тряся золотым ободком перед портретом прадеда. Сквозь пелену слёз он разглядывал сомкнутые плотным кружком пальцы с многочисленными перстнями.

Доказательств супружеских оков на его руках не было.

Поражённый, Якобсон изучил персты всех двенадцати мужей и пришёл к потрясающему выводу: все его уважаемые предки вторую и, судя по их счастливым лицам, лучшую половину жизни были холостяками.

* * *

Приятный господин с прямой спиной, гордо вздёрнутым подбородком, приветливым, спокойным лицом и немного лукавым взглядом совершенно не напоминал человека, попавшего неделю назад в безвыходное положение. Он не выглядел прежним дилетантом, страдающим от попыток обуздать самого себя под гнётом обстоятельств.

Этот импозантный сэр, мнивший себя когда-то изгоем, походил на себя прежнего только для самого наблюдательного, для того, кто мог различить на его безымянном пальце бледную полоску с двадцатилетним стажем.

Так же, как тот ободок от кольца, скрывавшего белую кожу, освободившийся от бремени Якобсон не сразу обрёл способность здраво мыслить.

Восстановив контакт с династией, опёршись на родословную, он расцвёл.

Вспомнив о бодром духе и достоинстве, откинув все упрёки и жалобы, он наконец-то проникся обожанием к себе.

Почтенный господин с юношеским энтузиазмом начал новую жизнь и поклялся относиться к себе с заботой.

Спустя неделю, облачившись в роскошный костюм и шляпу, в блестящие ботинки и бриллиантовые запонки, он уже гулял и улыбался направо и налево. Он ласкал золотой набалдашник изящной трости, а приветствуя знакомого, щегольски вешал её себе на руку, как делали это все денди, таскающие трость без особой нужды.

Если по пути замечалась миловидная дама, он с почтением дотрагивался кончиками пальцев до шляпы, а особенно хорошенькие особы удостаивались кивка и особенного взгляда.

Рукой он орудовал в основном противоположной – той, с отметиной, дабы не афишировать своего нового положения и не тревожить мадам иллюзиями относительно своего безбрачия.

Сейчас Якобсон спешил в магазин «Мэдиссон», где намеревался навсегда покончить с любыми напоминаниями о прошлой смиренной жизни.

Увидав круглую вывеску ювелирного, он отчего-то подумал про орден и отразился в витрине самодовольным господином. Без колебаний примерил он на себя более высокий чин и развесил на лацканах пиджака награды.

Не таясь и не скрывая намерений, он отворил двери и, не торопясь, прошёлся вдоль витрин, мимо женских украшений, к мужским.

– Сэр, – поклонился ему Теодор. – Чем могу помочь?

– Теодор!

Не снимая перчатки, покупатель вытянул ладонь и пожал протянутую навстречу руку:

– Давненько я у вас не был!

– Душа ликует от неожиданности, мистер Якобсон!

– Имею кое-какие мысли, – важно проговорил тот, – относительно вашего ассортимента!

– Смею ли продемонстрировать? – встрепенулся Теодор.

– Нет-нет, – Якобсон отвёл в сторону руку, – буду полагаться на себя и только на себя.

Теодор поклонился, а покупатель, перебрав с десяток перстней и сделав выбор, встал напротив зеркала и залюбовался.

Не торгуясь, он оплатил покупку и отказался от упаковки. Сразу же надел перстень на место обручального кольца и прикрыл глаза. Вероятно, в этот момент он окончательно простился с прошлым и сейчас, вдыхая запах свободы, сливался с праотцами в нераздельное аристократическое единство.

Очень важный и довольный собой, он уже собирался покинуть «Мэдиссон», но остановился и немного театрально охнул.

– А это, – как бы между делом сказал он и вытянул из нагрудного кармана коробочку, – это отправьте той барышне, Каролине.

– С запиской?

– Как хотите, – равнодушно бросил мистер Якобсон и обернулся к двери.

– Сэр, а адрес? – выкрикнул Теодор и даже сделал уверенный шаг к двери, но покупатель уже был на улице.

Покрутив в руках золотой ободок с рубином, продавец обтёр его салфеткой и вернул на прилавок.

Улица Джефферсона

Да чем она хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку? Она так часто говорила «бездельник», что благородные господа её опасались.

А вот забавный случай! Помню, как она избавлялась от тёткиного наследства. Мадам совершила большую ошибку – не продала дом тёплым, с запахом бекона и кошкой на викторианском ковре.

Ко времени продажи дом пустовал уже год и запустел так, что синие стёкла в витражах покрылись плесенью, ещё немного – и это показалось бы искусством. Дом отсырел, входная дверь его раздулась, и мадам приходилось просить помощи соседей, чтобы проникнуть внутрь. К счастью, у соседей работал темнокожий Мики с огромными плечами. Он открывал дверь с первого толчка, и мадам каждый раз рассказывала ему, что у её тётушки работал больной подагрой Рокши, который был почти как Мики: тоже открывал двери.

Мадам дала особняку протухнуть, пойти на корм крысам, превратиться в кротовый клуб. От его прежней красоты осталась только мощённая камнем садовая дорожка с фонарями. Соседи осуждали её, уверяли, что покойная Марч грозит ей с небес и жалеет, что её не упокоили с тростью для вразумления наследницы.

Племянница оправдывалась, говорила, что с тёткиной смертью её подвели, и сделал это не кто иной, как почтальон, и что она могла бы простить предательство нотариусу или врачу – у них важные дела, – но не старику Джерри, который прятал от неё нотариальные письма целый год.

– Кто же так делает?! – кричала на него мадам, когда всё вскрылось. – Тебе следовало вручить письмо Анне, она бы усадила меня на стул, дала капель и только потом, тщательно подбирая слова, перебрав всех усопших предков, сообщила бы страшное. А я бы вскрикнула, кинулась бы на диван, пришла бы мисс Симон меня гладить и утешать. Она бы мне сказала: «Все твои старики наконец-то вместе. Ты плачешь, а они играют в крокет и пьют виски – всё как раньше, только на небесах! Вместо того чтобы лить слёзы, тебе следует заняться делами Марч, и немедля!» Если бы всё случилось именно так, Джерри, всем было бы лучше, а сейчас, выходит, моя бедная тётушка одинока, а я бессердечна. Ты, Джерри, всё испортил! Ты во всём виноват!

Бедняга Джерри отпирался.

– Я прятал письма внутрь газет из жалости к вам! В самый первый раз я решил, что лучше вам сперва расстроиться из-за новостей о нападении на пассажирский поезд, потом о студенте-утопленнике и только потом о смерти Марч. После студента вы были бы уже подготовлены, а если бы дочитали, что он кинулся в Темзу от несчастной любви, то справились бы без капель! Но вы молоды, газет не читаете, сжигаете их в камине! И потом, – не сдавался он, – я надеялся, что кто-то другой, не я, расскажет вам страшную новость. Я мечтал, что вы столкнётесь с тёткиной горничной в аптеке, в руках у неё будет микстура для младенцев, а у вас, – Джерри сузил глаза, – пускай зелёный порошок или пиявки!

– Джерри! – крикнула мадам.

– Вы бы узнали её, строго спросили: «Арпита, кому вы покупаете микстуру?»

– Арпита? – удивлённо переспросила мадам.

– Наверняка у вашей тётушки была служанка из Индии, мадам, – простодушно пояснил Джерри.

Мадам растерянно кивнула.

– Она бы заплакала и призналась, что всё бы отдала, чтобы променять своё новое место с младенцем на старое, у вашей тётушки, и вы бы всё поняли, вскрикнули, а из кабинета бы выбежал Теодор!

– Хозяин аптеки? – догадалась мадам.

– Бывший военный врач! – кивнул Джерри. – Но так не случилось! Не было ни Арпиты, ни Теодора, вместо этого вы увлеклись скрипачом из Бирмингема и полгода провели в поездах и экипажах, не дав ни единого шанса вашим знакомым вас огорчить!

– Теперь мне придётся гонять пауков и крыс на Джефферсон! – выкрикнула мадам. – За год пауки стали богачами. В их сетях – и тётушкин камин, и столовое серебро. А Энди наверняка съели крысы! О, бедная старая Энди!

– С пуделем всё в порядке, её наверняка забрали в приют Святого Франка, – успокаивал её старик.

– Мне жаль, что твой сын, Джерри, не женился на той смазливой актриске варьете! – кричала мадам. – Случись оно так, ты бы ни дня не прожил в городе! Она бы с тобой разобралась! Отправился бы ты жить в пансион для стариков, где нет ни писем, ни газет, ни велосипедов. Посмотрела бы я на то, как бы ты обходился!

Дважды в месяц нотариус Грин отправлял мадам грустное письмо. Конверт с печальным содержимым каждый раз оказывался внутри свежего выпуска «Таймс», а после – в огне. Так продолжалось всю осень, зиму и весну, а летом, когда камин перестали топить, прессу начали собирать у входной двери.

Осень выдалась тёплой. К наступлению прохлады у входной двери из газет выстроилась башня. Только в конце октября мадам велела растопить камин. Разжигать его принялись несвежими новостями.

Неясно, чем бы закончилась история, если бы не Петти. У бульдога мадам был ужасный характер и свои коварные планы на башню из газет. Ровно в годовщину тёткиной смерти мадам пришла домой и обнаружила на полу гостиной ворох разодранной газетной бумаги. Довольная Петти догрызала письмо.

– Вот, мадам, полюбуйтесь. Мы специально не стали прибираться, чтобы вы убедились: ваша Петти – хулиганка, каких Лондон ещё не знал, – серьёзным тоном заявила Анна.

– Что это у неё, Анна? – мадам наклонилась к бульдогу.

– Должно быть, рекламный проспект новой прачечной, мадам, – ответила Анна.

– А ну, посмотри, вдруг мы переплачиваем, – велела мадам, стягивая перчатки.

– О, мадам, это письмо с маркой нотариуса Грина.

Следующие несколько часов дамы провели на коленях, складывая пазл из мокрых огрызков. Самую печальную новость пришлось вынимать из пасти. Наконец мадам вскрикнула и лишилась чувств. Ей не помогали ни нюхательная соль, ни распахнутые окна, ни шлепки по щекам мокрым полотенцем. И только когда мисс Симон воскликнула: «Дом на Джефферсон!» – мадам захлопала ресницами.

В руках мисс Симон держала ещё одно, целёхонькое, письмо от Грина, извлечённое из газетной башни.

Обморок сменился слезами благодарности «святой Марч и её огромному сердцу, которое позволило ей забыть былые обиды и отвернуться от всех двоюродных племянниц, остановившись на родной».

Богатый эмоциями вечер закончился сетованиями на Джерри и догадками о том, в каком, должно быть, запустении сейчас находится огромный дом, где мадам провела почти всё детство и юность. Именно там её сватал мистер Эндрю Шор, именно там, под аккомпанемент счастливых слёз дорогой Марч, её юная племянница ответила ему согласием, а спустя год семейной жизни там же объявила родственнице, что не намерена больше жить с этим ужасным человеком!

Случился страшный скандал.

– Ты совершаешь несусветную глупость! В чём ты его подозреваешь? Эндрю – святой человек с огромным состоянием! – вразумляла её тётка.

Племянница рыдала и ничего на это не отвечала.

– Ну же?!

– Он… он… слишком улыбчив!

– Так что же ему, грустить? – не понимала тётка.

– Женатому человеку следует улыбаться только жене, а он… он…

Как выяснилось, бедняжка несколько раз уличила супруга в неверности и сотню раз в тайных переписках. Обаяние мистера Шора было так сильно, что едва он оказывался в людном месте, как начинали происходить странные дела: девицы роняли перчатки и зонтики, теряли туфли и сознание, а он был этому только рад.

– Ты ошибаешься! – ругалась тётка. – Всё это тебе кажется! Самое главное, что он твой муж. Девицы никогда не переведутся. Тебе следует меньше прислушиваться и меньше глазеть! Вот и всё.

Однако вразумить племянницу ей не удалось. Мадам подала на развод. Едва Марч узнала об этом, как отказала племяннице от дома и решила не пускать её обратно, пока та не одумается.

Обе были обижены, никто не хотел уступать. Помириться они не успели – тётка умерла.

– Прошёл целый год со дня смерти Марч, – рыдала мадам, – а я… а я…

– Ну, ну, мадам, теперь следует подумать о себе, заняться наследством, решить с домом. Он так огромен и, должно быть, так запустел, а наши дела так плохи…

– Неужели мне придётся брать ссуду, чтобы привести его в порядок?!

– Кроты и крысы, мадам, ничего не поделать. Ни один приличный человек не захочет жить с пауками и кормить кротов.

– А что такого, Анна? Покормить бедного крота! Вот дело! Все богачи ужасные жмоты, им жалко даже унции зерна бедняжке.

– Я съезжу с вами, мадам, у нас как раз осталось сорок унций зерна! Бедные кроты сегодня устроят пир! – еле сдерживала смех Анна.

– Анна, что же мне делать?! – выкрикнула мадам. – Этот дом стоит целое состояние, но и потратить на него мне придётся столько же!

– Бывший муж с радостью поможет вам, мадам!

– Только не это! – кричала мадам.

– Дом, должно быть, совсем протух от сырости и зарос плесенью, – в комнату зашла мисс Симон, – одной ссудой, мадам, вам не обойтись. Придётся пожертвовать изумрудным ожерельем!

– И рубинами. Не забывайте о саде! – подхватила Анна. – А чтобы почистить все окна, витражи и посуду, придётся продать и диадему.

– В доме два камина и две печи. Чтобы вытравить оттуда насекомых, понадобится кольцо с сапфиром, – не унималась мисс Симон.

– И жемчуг на перины и подушки!

– Остановитесь, – закричала мадам и решительно направилась к Грину.

Она рассказала ему про Джерри и Петти, немножко поплакала и, получив документы о наследстве, отправилась на улицу Джефферсона.

Что когда-то было домом – стало чуланом. От бессилья мадам разозлилась, а от нахлынувших воспоминаний расплакалась, но не отступила и начала скрупулёзный осмотр, не обращая внимания на пауков, которые за год обжились и не понимали, что понадобилось мадам у них в гостях.

Мадам перебирала вещи Марч, иногда опять плакала и бесконечно твердила, что ей следует срочно придумать план спасения.

Спасти её взялся старик Джефферсон. Отважный генерал столько навоевал, что любая глухая улочка, названная его именем, стала бы важным местом. Кроме того, генерал был известным дамским угодником. В его объятьях побывали все красавицы того времени, включая весьма знатных, не исключая и замужних, особ.

Мадам, правда, не была подробно знакома с его биографией, но, протирая книги, нашла жизнеописание полководца и увлеклась. В тот же день она принялась перебирать старые бумаги и нашла любовную переписку молодой Марч.

В голове у мадам созрел план, который выдержал бы любую критику: она выставит дом на продажу как есть, и его сразу же купят, ведь в доме будет обнаружена важная историческая реликвия – любовная переписка генерала Джефферсона с Виолетт Боливар – прабабкой мадам. Они жили в одно время, но с десятилетней разницей в возрасте – Виолетт была старше. Этот факт мадам не смутил: наоборот, он придавал истории пикантность и объяснял, почему любовная интрижка женатого генерала и многодетной Виолетт так тщательно и долго скрывалась.

План был прост. План был гениален.

Тут же, в каминном зале, мадам обнаружила портрет прабабки, тщательно его осмотрела, поморщилась, но кивнула и велела отправить за провинившимся Джерри.

– Ты виноват, Джерри! – начала она сурово.

– Да, мадам, – не спорил тот.

– К счастью, появился способ искупить вину!

– Какая радость, мадам, я сделаю для вас всё, что попросите, – воскликнул Джерри, но тут же осёкся, – если только мне не придётся расквасить чей-то нос, или перелезть через забор, или переиграть кого-то в карты, или…

– Что ты, Джерри! – махнула рукой мадам. – Тебе всего лишь надо будет написать парочку писем! Ведь письма – твоё любимое дело!

Джерри обрадовался, начал убеждать мадам в своей пригодности, а она дала слово, что его вина таким образом будет полностью искуплена.

– Письма за письма!

Они ударили по рукам.

Каково же было удивление бедняги, когда выяснилось, что ему придётся писать почерком великого генерала Джефферсона.

– Что это меняет? – возмущалась мадам. – Тебе всего-то надо отправиться в архив на Ламберт-роуд и как следует рассмотреть документы генерала!

– Но, мадам, в моём роду не было ни одного военного! Я простой почтальон, сын дровосека, внук каменщика! Как же я буду писать за генерала?

– О, поверь мне, Джерри, такие люди, как Джефферсон, мало что делали сами. Сам он только думал и не знал страха, всё остальное делали за него другие! Вот и у нас будет так же: за Джефферсона буду я, а ты будешь моим войском.

– Мадам, тогда мы плохо вооружены: у меня только старый велосипед и маленький нож для бумаги!

– Джерри, у нас есть самое главное – идея!

И Джерри согласился.

Все следующие недели Джерри провёл на Ламберт-роуд, внимательно изучая письма сэра Максимильяна Джефферсона, и так увлёкся военным делом, что велел своему юному племяннику заменить себя и развозить газеты.

Вечерами он заглядывал к мадам, усаживался за стол, брал солонку и перечницу и разворачивал на скатерти баталии. Джерри выкрикивал: «И тут французы…» или «А мы германцев вот так!», а потом поднимался во весь рост, расправлял плечи и тяжело дышал.

Казалось, что за ним батальоны и солдаты замерли в ожидании победно вскинутого кулака и сигнала «В атаку!». Казалось, что победа, и мир, и всё великое, что будет у королевства, – зависит только от него. Наши дети и наш хлеб, наше синее небо и солнце без копоти, зелёные луга, и цветущие ветки, и птицы на них, что прилетели, сели и поют, – всё самое важное, что пахнет жизнью, а не порохом, – всё теперь в его белых генеральских руках, а те – в рукавах, запачканных чернильными каплями.

Джерри замолкал, хмурил большие брови, долго смотрел на скатерть, салфеткой вытирал взмокшую шею. Делалось так тихо, что становилось слышно, как за окном шумит речка, грезились отголоски далёких взрывов: где-то падало и гремело, а ты – в штабе, ты рядом с великим Джерри. Он хотел мира, он жил миром – двигал перечницу и рассыпал соль.

– Где пехота? – шёпотом спрашивала мисс Симон.

Джерри суровел. На столе появлялись вилки – артиллерийские войска – и ножи – флотилия.

Петти лаяла, мадам лежала на тахте с мокрым полотенцем.

Часто Джерри заканчивал лишь под утро: военное дело не терпело суматохи.

Уходил он, едва начинало светать, на прощание говорил:

– Дамы!

В один из вечеров, когда Петти назначили боевым скакуном, мисс Симон командиром разведывательного батальона, а бедной Анне досталась роль дамы сердца великого полководца, с которой он делился своими победоносными планами, требуя от неё только веры и восхищения, мадам не выдержала:

– Джерри, пора.

Он вздрогнул и как будто удивился.

– Что вам нужно?

– Время заняться документами, мой генерал, – поклонилась мадам, сочтя, что перемены в Джерри только помогут делу. – Вы говорили, что вам следует ответить на письмо мадам Боливар, – со всем уважением к собственной прабабке сказала мадам, – прошу вас.

Мадам достала чернильницу и перо.

– А, Боливар, – махнул рукой «генерал», однако замер и просветлел.

Он уселся за стол, залихватски закатал рукава и, махнув рукой на мадам, которая собралась было ему диктовать, принялся выводить завитки и петельки точь-в-точь как в письмах великого Джефферсона:

«Виолетт, душа моя, наши письма – Божьи послания!»

Джерри хмыкнул и, как показалось мадам, подмигнул ей.

«Сейчас мне как никогда нужна решимость, а она, как известно, следует порыву. Поэтому прошу вас, моя милая, позвольте мне забрать отсюда любовную энергичность и направить её на благо победы Святой Англии в давнем споре с подлыми фризами, которые так трусливы и слабы, что даже драку вынесли на розовые поля соседей, обдурив их хозяев обещаниями вернуть исторические кельтские земли.

Смеюсь над их глупостью, жалею их бедные души, служу Святой Англии и терзаюсь нашей разлукой.

Знаю, что вы просите Всевышнего меня уберечь, но я человек лихой, таких дураков Он любит без подсказки, поэтому, моя милая звезда, если у вас налажен контакт с небесами, попросите их о другом.

Как вы уже знаете, германский батальон стоит на правом берегу Гаронны, преграждая наш победный путь к Тулузе, где, если верить сведениям королевского корпуса, держит оборону вражий капитан Роцер, вернее, кровавый капитан Роцер. Разбить его – моя ближайшая задача.

Гароннские мосты взорваны, переправы разрушены, единственный брод – под прицелом артиллерии. Я отправил в корпус письмо, да мои сержанты с ним и пропали, затаились где-то и ждут чистой дороги, послание моё, с просьбой о помощи не доставлено.

Потому прошу вас о мелочи – направить Божий взор на реку, чтобы устроить мне то же, что получилось с Моисеем.

Передайте Ему вот что: по сигналу надобно великому Отцу нашему сжалиться над британской армией, поднять ветер да иссушить реку, чтобы вода расступилась перед генералом и его войском.

Скажите ему так и выслушайте ответ, вдруг передадут важное для генерального штаба или для меня – всё запишите, всё передайте. В невежестве своём каюсь: не знаю, как принимают небеса, но, если останется время, поспрашивайте про войну, вдруг какие замечания – я всё учту, всё осмыслю.

На этом пока всё.

Навеки раб вашей красоты.

Макс Джефферсон»

Джерри расписался, подул на чернила и распорядился:

– Срочная почта!

Мадам схватилась за грудь и осела.

В следующие недели Джерри писал уже без напоминаний, по собственному посылу. Писал важно, молча и загородившись от всех.

Мадам стояла позади, мадам кусала губы.

В эти острые моменты вдохновения Джерри совсем не напоминал себя прежнего. Если «настоящий» Джерри выглядел как тонкая жердь, которую от ветра покосило в сторону – всё по вине почтового портфеля, который за тридцать лет вытянул его руку и изуродовал плечо, то новый Джерри был крепок и прям, портфеля своего не помнил и даже не менялся в лице, когда Анна громко объявляла: «Мадам, принесли свежую прессу».

К слову сказать, с того дня, когда Петти помогла найти послание от Грина, мадам стала лично просматривать всю корреспонденцию, не пропуская ни одного рекламного проспекта. Джерри сидел к ней спиной, а когда мадам вскрикивала: «Джерри, на первой полосе “Таймс” – китаец! Куда смотрит премьер-министр? А если это увидит королева?», не удостаивал её ни комментарием, ни взглядом.

Его занимали вопросы поважнее: от них зависели в конечном счёте и премьер-министр, и («Боже, храни королеву!») все в государстве.

Прошло две недели, прежде чем мадам получила от Джерри пачку запечатанных конвертов.

– Капрал, это надо передать в Лондон, – устало сказал он, – и как можно скорее! Ты, – он ткнул в фамильную брошку на блузке мадам, – ты за это отвечаешь головой!

– Мой генерал, – еле пробормотала мадам.

– Сложное время, – Джерри потёр глаза и приблизился губами к уху младшего по званию. – Я отправляюсь в Генеральный корпус, малыш. Командование формально на Петерсоне, но на самом деле командир – ты. Петерсон уважаем и стар, ты молод и не должен болтаться без дела, поэтому станешь тенью Петерсона, станешь его спиной, будешь всё видеть, а потом записывать. И когда я вернусь – да хранит святая корона своих слуг, – ты всё мне расскажешь!

Мадам кивнула, Джерри рванул к входной двери.

Ещё неделю дамы потратили на споры: распечатывать письма или нет. В конечном счёте решили не портить исторических документов и схоронить их в глубоком подвале Марч, чтобы найти спустя месяц, дав им как следует зарасти плесенью и паутиной.

Для «обнаружения» реликвий был выбран ясный вечер после светлого дня. Мадам пригласила меня, Пони Макрейна – да, да, она водила с ним дружбу ещё с тех времён, когда тот был подающим надежды игроком поло, а мадам – хорошенькой пятнадцатилетней болельщицей, – и, только представьте, Труси Альберта – редактора «Ллойд».

Она позвала их посмотреть дом и помочь определить его стоимость.

– Мой милый друг, я ничего не смыслю в этих делах, без вашей помощи мне не справиться, – сказала мне мадам, когда мы нечаянно столкнулись в «Глобусе». Она уцепилась за меня и зашептала, что находится на грани безумия и причина этому – тётушкин дом.

– Фред, мой дорогой, я залила слезами все этажи, да разве это поможет? Мне так не хватает крепкого плеча и удачливого брокера.

– Мадам, вам не стоит беспокоиться, это прекрасный район, вы всегда сможете выручить за дом неплохие деньги! А если в доме нет муравьёв, то – клянусь – он стоит целое состояние.

Мадам заплакала.

Я не смог отказать, я обещал прийти.

Так я, Пони и уважаемый мэтр новостей Труси собрались в палисаднике у дома Марч. Наше воспитание не позволило удивиться друг другу.

– Господа, надо же, как, должно быть, плохо мадам, если ей понадобилось столько помощи, – ухмыльнулся только я. Остальные лишь вежливо раскланялись.

– Только посмотрите, что стало с садом Марч! Здесь, должно быть, прошёл метеоритный дождь! – выкрикнул Пони. – А дом? Выбиты окна, водосток источает зловоние. Что это на крыльце? Нет, мне всё это мерещится! – Пони закрыл платком глаза. – Это гнездо!

– Не просто гнездо, а гнездо чижей, мистер Макрейн! – наклонился к птицам журналист.

– Должно быть, мадам готовит представление! – предположил я, ещё не понимая, как был прав.

Тут появилась мадам и каждого из нас обняла. За ней вышли и её помощницы. Все трое залились слезами, да так синхронно, что мне показалось, мадам взмахнула перчаткой не просто так.

Пока они рыдали, вспоминая Марч, я думал о том, что до сих пор не знаю, как у женщин получается так искусно плакать и где тот передатчик, который посылает в мужскую голову сигнал: «Сделай всё, что она попросит, смотри, как она несчастна».

Я подумал тогда, что надо бы уточнить об этом у Труси – он журналист, значит, знает больше моего и, должно быть, давно разобрался с этим феноменом.

Спрошу его – и он расскажет о каких-то давних временах, когда перегорела первая лампочка, а может, и раньше – что, конечно, немыслимо, но обозримо, – когда потух первый костёр и женщина подошла с этим к мужчине, которому, как известно, для того чтобы думать, не нужен ни свет, ни огонь – ничего, кроме себя самого и бокальчика виски со льдом. Она подошла и попросила, но он не внял, тогда она начала размышлять и пробовать. Она теребила волосы, она повышала голос, она бросала в пропасть камни и жаловалась на мужчину луне и звёздам, она перепробовала сотни способов, пока не придумала заплакать и, к своему удивлению, увидела, что он посмотрел со своего первобытного дивана в её сторону и сказал: «Ничего без меня не можешь» – и пошёл добывать огонь или за новой лампочкой к Тэду на Флит-стрит, дом 4.

Я размышлял об этом и не заметил, как мы зашли в дом. Я смело шагал по скрипучим половицам, тогда как мои друзья осторожно по ним ступали, посматривая на меня с уважением. Потом-то я, конечно, заметил и крыс, и кротов, и паучьи заросли и, внезапно вспомнив о больном колене, начал опираться на трость, которую бы я пустил в ход при первой опасности.

Мы шли, как следопыты, удивляясь, насколько бесстрашны наши дамы. Они порхали и рассказывали, как собираются сменить окна, почистить ковры, разобраться с канализацией и, конечно же, спасти уникальные витражи – их в доме было около сотни.

Я присвистнул.

– Должно быть, Марч оставила вам свой ларец с изумрудами! – не сдержался Пони.

Мадам вновь заплакала.

– Что вы, мистер Макрейн, мадам сущий ангел, экономит буквально на всём, чтобы рассчитаться с мастерами, – Анна понизила голос. – Она поклялась сделать дом идеальным, чтобы не стыдясь говорить: «Дом мисс Марч сейчас точно такой же, каким она оставила его».

– Но… это же будет стоить целое состояние! – удивился журналист.

– Вы считаете? – мадам всхлипнула. – Я думала обойтись десятью тысячами. Одна половина у меня уже есть, и, должно быть, мне понадобится ещё месяцев пять, чтобы заиметь вторую. Мои акции понемногу приносят доход, и я слышала, что есть технологии скачка! Я бы хотела про это узнать и проделать с ними что-то подобное!

– Мадам, – выдохнули мы в унисон и замолчали, понимая, как она наивна, как несчастна и как одинока, а эти её розовые от слёз щёки и маленькие руки в перчатках – всё было таким жалобным и милым и каким-то настолько трогательным, что мы и не заметили, как оказались перед лестницей в подвал.

– В погребе наверняка осталось вино, – сказала мадам весело, как будто водила нас не по затхлому дому, а по сказочному замку, и завтра у неё помолвка, и ничего – ну, может, кроме матери будущего мужа, – не омрачает её жизни, и сейчас ей радостно и легко, и она хочет вина, смеха и праздника, а будущая свекровь объявила, что вино кончилось, но невесту не провести – и она сама решила проверить.

Похоже, мадам подумала о том же, потому что воскликнула:

– Разве справлюсь я одна? Искать вино в подземелье! С вами мне нечего бояться, и даже если там поселился дракон и, едва мы зайдём, он проснётся… Что нам дракон, когда со мной ваша отвага.

Мы переглянулись. Я выставил трость как шпагу.

Дверь отворилась, на нас пахнуло плесенью, пылью и, если быть честным, чем-то, напоминающим содержимое канализационных труб, но про это думать не хотелось.

Мадам щёлкнула выключателем. Погреб был огромен и низок, уходил далеко вперёд, заканчивался глухой темнотой, расширялся полосками окон под потолком, которые совсем не давали света: снаружи они, конечно, заросли высокой травой.

– Джентльмены, прошу вас, – мадам двинулась к наполовину пустым винным шкафам.

– Зря не захватили трактор, – усмехнулся Пони.

– Мой милый Макрейн, всего-то сундуки! Их подвинуть – дело секунды. Я думаю, там какие-нибудь старые шляпы, или спицы, или ключи! Точно! Там наверняка ключи от всех дверей, а я их ищу! Господа, прошу вас, достаньте мне их! Некоторые комнаты заперты, и я до сих пор не знаю, что там… или кто… И мне страшно, да… Знаете, как мне бывает страшно?! – весьма спокойно спросила мадам и топнула ногой перед мордой затихшей в углу крысы, а потом небрежно смахнула невесомую паутину с поломанного кресла и уселась.

– Надо найти ключи, господа, – сдавленно пробормотал журналист.

– Ну что ж, – весело сказал я. У меня у единственного была трость, которой я мог защититься или при надобности атаковать, и, конечно, этим я вызывал у сообщников уважение и даже некоторую зависть.

– Я мог бы вам посветить! – спохватился Пони, рассматривая тяжёлые грязные крышки сундуков. – Но как только мы найдём ключи, доберёмся до вина, то сразу устроимся в саду, поэтому отправлю-ка я водителя за паштетом и пирогом. – Пони направился к выходу.

– Нет, умоляю вас! – вскочила мадам. – Как же… как же все мы поймём, что нашли именно те ключи, мистер Макрейн? Немыслимо!

– Поменьше болтовни, – взялся за дело журналист и достал носовой платок.

Надо отдать должное уму мадам. Занялась бы этим другая женщина – ручаюсь, она бы запихнула письма в первый попавшийся сундук. Наша же мадам была умницей, знала о мужском азарте, знала, что чем сложнее достаётся приз, тем он дороже.

Мы нашли письма генерала, когда окончательно взмокли, забыли о хороших манерах и сняли с плеч пиджаки. Мы были злы, но счастливы, поскольку делали то, что делать раньше нам ещё не приходилось, и делали это для спасения мадам – женщины очаровательной и странной, что только усиливало её привлекательность.

– Оставьте это, – крикнула мадам, едва рука Пони коснулась туго перевязанной стопки, – Где эти чёртовы ключи?

Конечно, письма лежали так, что были видны старые марки (спасибо Джерри), конечно, на конвертах было написано «М. Джефферсон», конечно, у писем были потёртые края и залом посередине – все ровно так, как было принято когда-то.

– Отдайте-ка, – голос Труси дрогнул, он вырвал стопку у Пони и, как мне показалось, пошатнулся. – Этто… этто же рука саммого Джефффферсона! Этто сенсация! Специальный выпуск! О, боги! О, королева!

Мне нечасто приходилось видеть мужские слёзы. Признаюсь, я был им свидетелем лишь однажды, когда моему другу Пэту Майеру не удалось подстрелить косулю, а фотографа и первую полосу городской газеты он уже проплатил.

– Что с вами, Труси? Вы побледнели! – воскликнула мадам. – Какие-то старые письма, а мы ищем ключи!

– Мина, с этими письмами… вы сможете позволить себе выбить все замки этого дома и заменить их золотыми! – выдохнул журналист.

– А зачем? – хлопала глазами мадам.

– Я так понимаю, мы отыскали клад? – захохотал я. – Мадам, позвольте откупорить эту бутылочку? – Я выдернул из шкафа, к которому наконец-то освободился проход, самую грязную.

Тут же на загаженном полу, подстелив под «старую» бумагу свой щегольский пиджак (о, боги!), Труси затрепетал.

Я поднялся за бокалами, но, отыскав их, не рискнул воспользоваться и отправил Анну купить новые. Я отсутствовал почти час.

Когда я вернулся, мадам обнимала Пони, Труси читал вслух, все плакали и пили прямо из бутылок.

– Как, должно быть, ему было тяжело, – всхлипывала мадам, уткнувшись в плечо Макрейна.

– Тяжело и страшно. О, боги! – рыдал Пони. – Ваша прабабка… Какая роль в истории – это невероятно! Эти чёртовы фризы!

– Она перевернула ход войны, – слёзы катились по щекам Труси. – Я думал, генерал… бездушный, беспощадный солдат, не знавший настоящей любви, а он… Сколько правды в его живых словах, сколько души, сколько Бога! Как был он предан короне, как предан идее! Он любил войну – бесспорно, он ненавидел войну – нет сомнений! Джефферсон оказался другим, оказался живым человеком! Ах, это проклятие – историческая правда, ха-ха, – Труси тяжело засмеялся. – Они всё это время нам врали! Зачем выставляли его интриганом? Зачем показывали игроком?

– Везде, – пьяно выкрикнул Пони и крепче прижался к мадам, – везде человек – не человек и только в любви – человек!

– Я так понимаю, мы одолели немцев? – я быстро оценил происходящее. – Меня не было меньше часа!

– Фред, послушайте, – Труси вскочил мне навстречу, но едва удержался на ногах. Он был пьян и восторжен. – Святая Мина! – едва коснувшись моего плеча, журналист бросился к мадам. – Благодарю ваши запертые двери, благодарю Марч за спрятанные ключи, благодарю вашего мужа, что дал вам развод. И, конечно… я встану на колени прямо сейчас, – выкрикнул он, хотя, впрочем, и не подумал вставать, – перед Виолетт – вашей прабабкой. Богиня! Вы обязаны показать мне её портрет. Я мечтаю увидеть «милую небесную птичку Виолетт» – прелестно написал Джефферсон, прелестно…

Он приговаривал «небесная птичка» всю дорогу до каминного зала. Письма Труси прижимал к грязному пиджаку, на котором всё вскрылось.

– Небесная птичка! – торжествовал он. – Божий лик!

– Вот она! – радостно заявила мадам, остановившись возле портрета, с которого на мир смотрела дама возрастом сильно за пятьдесят.

У неё не было губ, однако этот грех покрывался щеками, которых было слишком много. Плоское крупное лицо было повелительным и строгим, впрочем, взгляд не казался злым – ему мешал низкий лоб и густые брови.

Мы с Пони синхронно выдохнули, и он присвистнул:

– Мина, вы, должно быть, в отца…

– М-мне показалось, мадам, или художник – искусный мастер? – зашептал я. – Куда бы я ни двинулся, кажется, ваша прабабка не сводит с меня взгляда!

– У Виолетт было косоглазие, – простодушно заявила мадам.

– В руках у неё колокольчик и молоток? – удивился я.

– У Виолетт было восемь детей, – поясняла Мина.

– А эта грязь над верхней губой? – приблизился к картине Макрейн.

– Это усики, Пони. Такая была мода, – заверила его мадам.

– Виолетт следовала ей слишком слепо, – с укоризной сказал Пони.

Мы замолчали.

– Невероятная! Муза! – выдохнул Труси. – Ну конечно! Джефферсон преклонялся перед ней! Есть из-за чего! Невероятный магнетизм, волшебство! Несправедливая судьба… Вот бы мне Господь послал подобное совершенство!

Мы переглядывались, журналист трепетал.

– Их любовь – сенсация, открытие, невероятный шаг в познании прошлого и… и долгожданная правда о той войне, – сказал он. И добавил: – Первая полоса, тираж в сто тысяч!

Тогда мне стало окончательно ясно, чему так сильно обрадовался журналист.

– И всё же, – напомнил я, – нам не стоит забывать, КТО подарил нам счастье стать первооткрывателями!

– Мина! Всё, что пожелаешь! – выкрикнул Макрейн.

– Мне всего лишь надо продать этот дом, – всплеснула руками мадам.

Надо ли говорить, что благодаря статье Труси и протекции Пони очень быстро нашёлся богатый немец, решивший купить дом, чтобы разобраться в этой истории. Мне досталась самая неблаговидная роль: я узнал от мадам правду. За это я должен был убедить немца трепетать и хранить реликвию так, чтобы ни одна профессорская рука её не коснулась и не отправила на экспертизу.

– Шорри, они убедятся в подлинности писем и всё, слышишь? Сейчас Германия почти герой, пошла на мир, а если обнародовать эти письма – станет трусом! Ты не должен допустить этого, ты обязан сохранить честь своей страны!

Я убедил его, что он – хранитель подлинной исторической памяти, и он внял аргументам, обещал беречь переписку от чужих взглядов и ни за что не отдавать историкам, которые, к слову, после статьи Труси сошли с ума. Однако, как это бывает с любой сенсацией, шум быстро затих.

Дом был куплен за баснословную сумму.

Вот такая история, мой друг.

Так чем же мадам хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку?

Кто ходит к мисс Финч?

За эту историю надо бы поблагодарить Саманту – мамашу Эллиса. Это она наставила сына на божий путь, избавившись от него, когда ему было шесть месяцев. Она была молода и равнодушна к своим обязанностям, поэтому доверила сына своей матери.

Та продержалась целых десять лет, а потом встретила фермера по имени Томас, который был младше неё, но во всём остальном подходящ и очень крепок, в чём Марта немедля убедилась, а после, выяснив, что Томас не обременён семьёй, засобиралась проверить, насколько тучны поля его фермы.

На прощание она пообещала забирать Эллиса летом, чтобы ребёнок узнал о сельской жизни, и укатила, не обернувшись на изумлённую дочь, которая, вероятно, только тогда догадалась, кого бы стоило упрекать за собственный несносный характер.

Очень быстро Саманта поняла, что её маленький сын куда смышлёнее и ответственнее, чем она сама, и это не на шутку её напугало. Он одёргивал её и за яркую помаду, и за поздние возвращения домой, и за странных друзей на машинах, которые ревели под окнами в неурочные часы, тревожа сон добропорядочных соседей.

Бедная Саманта всерьёз забеспокоилась, ведь подобное она слышала впервые – её мать тоже не придавала значения мелочам, таким как правила приличия. Саманта начала прятать от Эллиса сетчатые чулки и сигареты, но дурить его получалось недолго. Очень скоро мальчик встретил её в четыре утра возле окошка первого этажа, которым мамаша пользовалась как входом в ночные часы, и отругал так, что Саманте показалось: ещё немного, и Эллис заговорит с ней о спасении её души через возрождение духовной культуры.

Саманта в духовных науках не разбиралась, но знала, что за них в городе отвечает настоятель церкви Святого Акмунда, что на Кедлстоун-роуд. Томас Келлер был влиятельным человеком в городе и главным по всем духовным опытам. Без него не обходилась не только ни одна важная свадьба, крещение или похороны, но и ни один городской совет или большой фестиваль.

Он обрёл популярность ещё в молодости, только получив священный сан. Келлер выступал перед горожанами, так нетривиально трактуя Божье слово, что это удивляло, и восхищало, и веселило, и, конечно же, запоминалось.

Его вольные изложения привлекали, истории, услышанные на проповедях, пересказывались и бессовестно перевирались, но от этого – удивительно – не теряли своего обаяния, становились только понятнее и проще.

Иисус казался близким и действительно ближним, думалось о нём пускай не как о родственнике, но точно как о соседе, который только что ушёл и вот-вот вернётся, всех соберёт и начнёт прощать, любить и наставлять.

Саманта решила не медлить и отвезти Эллиса в церковную школу. Ей было не по себе, она откровенно боялась собственного сына, потому как заподозрила в нём духовный талант – иначе как было объяснить то, что её теперь начинало клонить в сон в десять вечера?

Одевшись в длинное и тёмное, она зачесала волосы и стёрла с лица всю краску. Она давно не видела себя без косметики и теперь забеспокоилась ещё больше: отражение показалось ей милым. Ей подумалось, что, может, и неплохо ложиться в десять, не красить губ, готовить завтраки и развешивать пододеяльники на заднем дворе, а по выходным печь. На мыслях о печенье Саманта себя одёрнула и напомнила: «Я живу счастливой жизнью свободной женщины!»

Она схватила Эллиса и поспешила в дом Святого Акмунда, где столкнулась со свидетельством того, что у женщин Дерби, которые вешают пододеяльники и пекут, есть мужья и занятие – прийти к пастору на проповедь.

Келлер стоял за маленькой трибуной и говорил в микрофон.

Это длилось два часа. Саманта плакала, Эллис внимал и улыбался.

Ещё час Саманта прождала, пока пастор обнимал каждого и каждому желал радости.

– Отец, – начала Саманта, и слёзы вновь брызнули из её глаз.

– Очень хорошо, – кивнул пастор. – Это слёзы очищения!

– Это Эллис – мой сын, – представила Саманта мальчика и расплакалась ещё сильнее. Вероятно, два последних часа пробудили в ней пускай не веру, но точно богоприязнь, поэтому, глотая слёзы, она пробормотала: – Он очень похож на вас!

Эллис с пастором переглянулись, а потом произошло и вовсе удивительное: оба как будто согласились со словами Саманты. Эллис отпустил мамину руку и уверенно взял за руку пастора.

Келлер Саманту поблагодарил, сообщил, что его школа – прекрасное место не только для поиска духовного пути, но и уверенного по нему следования, а потом, озвучив стоимость обучения, пообещал, что за эти скромные деньги Эллису предоставят комнату, пропитание, духовное братство и, что самое ценное, ладонь проводника по дороге к Богу.

Саманта оплатила обучение, пообещала навещать сына и, конечно же, жертвовать собору. Пастор её благословил, она снова расплакалась.

Келлер был прекрасным учителем, обладал ясным умом, умел искренне сострадать и видеть красоту, но, пожалуй, самым главным его достоинством было то, что служил он с удовольствием. Читая проповеди, он всегда улыбался, почти не опускал в книгу глаз и никогда не говорил громко. Прихожанам ничего не оставалось, как затихать и прислушиваться – и этим открывать путь к собственной душе.

Рассуждай он о грехе громко, он бы никого не пленял: кричащего бы не полюбили. Его бы боялись и из страха бы слушали, а страх, как известно, плохо действует на мозг, делает его неспособным творить, мечтать и во всём полагаться на Всевышнего.

Наш пастор был нежен и всячески помогал тяготеющим к свету. Он являл пример того, как следует жить и верить, а в тёмные времена – верой жить.

По воскресеньям он устраивал встречи с прихожанами: усаживал всех за стол и угощал. Те, кто попадал к пастору впервые, не зная его, не сразу понимали, кто этот человек в спортивном костюме и почему он говорит: «Иисус умер за наши грехи, но через три дня воскрес. В общем, он отсутствовал весь уик-энд».

Слава Христа и Келлера в английском Дерби крепли.

Ещё Келлер любил красоту и тяготел к эстетике, а это почти всегда противоречило канону. Однако даже эта небольшая душевная схватка, если она у Келлера и была, была обставлена с трогательной нежностью. Это проявлялось, например, в соборных занавесях, открытых по-разному и настолько, чтобы солнечные лучи оставляли на полу увеличивающиеся по мере приближения к фигуре Христа светотени, или в рекомендованной прихожанам монохромной одежде вместо пёстрых нарядов, или в использовании только белых цветов в количестве семнадцати в каждом букете. Свой сценический темперамент Келлер в полной мере проявлял, дирижируя церковным хором, который он в свободное от пения псалмов время упражнял роковыми композициями под органный и колокольный аккомпанемент.

Церковной школой пастор занимался, к слову сказать, в последнюю очередь, утверждая, что у каждого послушника свой собственный путь, храм и Бог и что не следует ему навязывать собственной воли, следует лишь объяснить всё о воле Божией.

Именно в школе его религиозный авангард проявлялся в полной мере, но вместе с тем проявлялась и его доброта: Келлер много рассказывал о свободе и о том, что это главная после Бога человеческая опора.

Его открытость привлекала к нему молодёжь. Молодые прихожане часто церкви боялись, зная, что за церковью всегда стоят запреты и наказания. Келлер же проявлял великодушие, принимал всех и каждого обнимал, не забывая повторять:

– Господь куда великодушнее меня, а ещё он или прощает, или бездельничает, поэтому кайтесь, не оставляйте Всевышнего без дела.

Что касается Эллиса, то пастору мальчишка понравился. Кроткий и спокойный, он напомнил ему рафаэлевского херувима – кудрявого мальчугана с колчаном. В его понимании все святые в детстве должны выглядеть именно так, показывая пример, как следует проказничать, полагаясь при этом на заповеди.

Оставшись с Эллисом вдвоём, он спросил, что тот знает о Боге, а мальчик бесхитростно ответил:

– Бог – я, он во мне, – и ткнул себя в живот, вероятно, даже не догадываясь о том, как только что объяснил пастору главный духовный постулат.

Келлер так поразился его простому ответу, что прослезился, поцеловал Эллиса в макушку, на что Эллис, дотронувшись до его руки так же осторожно, как делал это сам Келлер, сказал:

– Не плачь, и ты – Бог, он есть и в тебе, а раз ты больше меня, то больше и он.

– Чему же ещё я могу тебя научить? – улыбнулся Келлер.

Надо ли говорить, что после этого духовного диалога Эллис взобрался в душе Келлера на громадную высоту – не доходя до Божьей порядочно, но не так чтобы катастрофично.

Келлер отвёл Эллиса в школу и представил:

– Этот мальчик знает больше, значит, ему будет труднее, давайте поддержим его, станем ему семьёй.

Вот так Эллис избежал носки тяжёлых корзин на кухню – обязательного для новичков дела – и миновал нелёгкий путь противостояния дьявольской гордыне – этап особенно болезненный у того, кто настроился на честность с самим собой.

Своё особое положение Эллис никак не использовал и с первого дня начал следовать верному пути к добродетели на радость Богу, пастору и двадцати девяти собратьям по четвёртому классу.

Уже через месяц ему доверили щётку и велели тереть ею полы собора после мытья. Обычно это делали старшие мальчики, но Келлер решил доверить это дело Эллису, вероятно, ожидая услышать от него: «Зачем тереть полы после мытья, если они чистые?». Тогда, наверное, пастор подумал бы, что ошибся в мальчике. Но тот за щётку поблагодарил и принялся ею орудовать, изводя другого послушника, носившего за ним ведро, просьбами «стоять усерднее».

Видя такое послушание, пастор велел взрослым ученикам поручить маленькому Эллису самое ответственное и подходящее его десяти годам дело. Так Эллис на следующие три года стал гасильщиком свечей. Обычно свечи гасили выпускники, которые менялись каждые полгода, а тут… три года!

Ему больше ничего не поручали ещё и потому, что Эллис восхитительно смотрелся в белой сутане с золотым колпачком на длинной ручке. Чувствительный к красоте Келлер мальчишкой любовался, а Эллис был так радостен и так без устали гасил, что иногда, когда заняться ему было уже нечем, зажигал все свечи, чтобы ещё раз по ним пройтись.

Гаситель свечей так полюбился прихожанам, что, когда пришло время голосовать за фото на обложку соборного календаря, все единогласно выбрали Эллиса и его золотой колпачок.

Только к тринадцати он перестал напоминать ангелочка – потемнел и обзавёлся пушком над верхней губой. Золотой колпачок на палке ему больше не подходил, а пастор, как и прежде, требовал, кроме канона, красоты.

Так Эллис оказался в церковном хоре, где пусть не пел первым, но абсолютно точно добавлял музыке Бога.

В хоре Эллис пробыл недолго: уже через полгода его голос выдал первого петуха, что не имело значения при торговле церковными книгами.

Келлеру снова показалось, что с этим делом мальчику не справиться, ведь он умен и энергичен, и совсем скоро ему станет невмоготу. Но и здесь Эллис его поразил, сказав, что за прилавок его привели неисповедимые Господние пути, а Богу, как известно, про всех виднее.

Эллис начал читать всё, что стояло на полках, и вскоре Келлер понял, что читает он не столько для того, чтобы узнать что-то для себя, сколько для передачи своих знаний другим. В дни работы Эллиса около книжного прилавка выстраивалась толпа слушателей, прихожане хохотали и требовали книг.

Казалось, подросток пересказывает какое-то вчерашнее телешоу, а не прочитанный им трактат о скитаниях святого паломника Игнатия, или сложнейший труд о хранилищах Ватикана, или повествование о том, как лучше следовать за Христом.

Интерес к церковной литературе настолько возрос, а продажи так увеличились, что Келлер был вынужден признать равнодушие предыдущих продавцов к единственному источнику церковного дохода и устроить ученикам два часа, за которые с особым тщанием объяснил им, что ключ к радости – это труд. Труд и хорошие продажи в церковной лавке.

– Деньги – это награда, они не приведут к пороку, потому что человек умеет радоваться и без греха. Радость – главная человеческая обязанность перед Богом.

Келлер попросил Эллиса выступить и рассказать, как следует советовать купить, не назидая, и тот признался, что не делает ничего специального:

– Люди не могут быть счастливы, потому что есть смерть. Но они готовы следовать за тем, что заставит их об этом позабыть хотя бы на время.

После этого заявления Келлер надолго замолчал. Должно быть, он думал, что ошибся в мальчишке и что в «пирамиде духа и души» его следовало бы переместить поближе к святым.

Вот так, в духовном благополучии, свободе и за руку с мудрым Келлером, маленький Эллис шёл по дороге к Богу.

К шестнадцати годам он был всё таким же: прилежным, спокойным, бесстрашным, не смущался и не ленился, а Келлер всё так же наблюдал за ним и восхищался тому, как щедры к мальчишке небеса – даже будучи «не в духе», к чему, увы, склонён любой, даже самый верный и преданный божий соратник, Эллис вёл себя удивительно.

Как сохранить душевное тепло при зубной боли или насморке? Или когда ты пошёл на кухню и обжёгся о сковороду? Тут кто угодно станет угрюмым и замкнётся или нагрубит и начнёт придираться. Эллис каким-то удивительным образом с собой справлялся и не разрешал себе негодовать даже тогда, когда другой даже бы не подумал сдерживаться.

Даже самый отъявленный зимний грипп, сваливший Эллиса прошлым декабрём, его не огорчил. Он не обвинил в заразе своего соседа, не ныл и не требовал заботы. Он принялся подробнейше описывать происходящее в дневнике с чётким изложением того, что он делает для скорейшего выздоровления. А как только поправился и вернулся на свой пост в книжную лавку, выдал каждому покупателю «инструкцию по выздоровлению», чем заслужил от прихожан благодарность – вместе с вопросами, как именно заваривать шиповник для большей эффективности.

Когда до окончания школы оставался год, Келлер понял, как его страшит будущее Эллиса, ведь он талантлив, чист и так неопытен, что за порогом школы, без семьи и его, Келлеровской, руки он пропадёт.

Мальчика ждут самые суровые испытания из всех известных, он обязательно попадёт в беду и растеряет себя.

Фантазия пугала живописными картинами всевозможных соблазнов: алкоголя, наркотиков, падших женщин и азартных игр. Следом Келлеру мерещились порочные дружки, которые будут крутиться вокруг Эллиса и которым тот не сможет отказать. Таким типам всегда нужен кто-то добрый и по-житейски глупый, чтобы помогать в их непорядочных делах, и для этого они выберут Эллиса, выберут и обрекут.

В итоге Эллиса ждёт тюрьма, почему-то каменоломня и смерть от заточенной ложки сокамерника.

В другой фантазии Келлер успевал Эллиса спасти: он отправлялся к мэру, где просил того сжалиться и объяснял, что лучший в прошлом ученик оступился, но это не значит, что он упал.

Пастор не мог понять, почему он так немилосерден к Эллису? За что фантазия уготовила тому так много испытаний? Почему воображение Келлера не позволяет ему вознаградить юношу семьёй и приличной работой?

– Потому что самые немыслимые испытания посылаются самым сильным и добрым людям! А для чего? – сам себя спрашивал Келлер и сам же отвечал: – Для того, чтобы проверить их любовь к Всевышнему.

У Келлера не было никаких сомнений, что Эллис именно такой – избранный для особых тягот и особенной проверки.

Однажды мальчик появился на службе с опозданием. Келлер как раз начал молитву и замолчал от стука распахнутых дверей на словах:

– И явился людям Спаситель.

Эллис стоял в облаке дневного света, весёлый и немного смущённый. Он еле заметно кивнул и присел на край лавки. Келлер всё никак не мог продолжить, ему казалось, что голову мальчика обнимает золотой свет. Пастор ждал, что вот-вот в открытые двери залетят золотые ангелы и, усевшись на свободные места, будут слушать Келлера, а некоторые из них после проповеди станут задавать каверзные вопросы.

Потом-то он, конечно, понял, что виной всему стали отросшие золотые волосы Эллиса. Они стояли дыбом от зимы, шерстяной шапки и статического электричества, но тот случай настолько поразил пастора, что он поклялся себе сделать всё, чтобы как следует подготовить мальчика к взрослой жизни, а это значит, тот должен узнать о человеческих грехах из первых уст и понять, чего именно ему следует избегать и от чего отказываться.

Так Эллис стал секретарём пастора. Теперь мальчишка составлял Келлеру расписание и писал под его диктовку письма. Конечно же, Эллис делал больше того, что требовалось. Например, ходил на все воскресные сборища и объявлял: «Пастор Келлер», перед тем как тому войти, или приносил Келлеру чай, даже когда тот не просил, и напоминал ему про обед, когда пастор об этом забывал.

Но самым главным и волнительным делом для Эллиса стало ожидание грешников у исповедальной будки. Будка была прекрасная и новая, сделанная из тёмных дубовых панелей, с красивой белой ручкой на двери.

Раньше, когда будка ещё была из белых досок и с ручкой из простой латуни, никто из учеников у её двери не стоял, но теперь-то, при новой, стоять было удовольствием. Эллису понравилось его новое дело, он был счастлив и ничего не подозревал.

Келлер же объяснил его «швейцарскую» роль тем, что грешники частенько забывают об отведённом им времени и слишком засиживаются на аудиенции. Покаявшись, почти всегда они начинают говорить про политику и налоги, или как вырастить крепкий картофель, или какое пугало лучше выставить в огороде и почему. Келлер велел мальчику от будки не отходить, следить за его сигналом, например стуком в стенку, который будет означать: «покаяние затянулось».

Стоя у будки, Эллис слышал всё, что происходило внутри. Тайна исповеди была тем самым нарушена. Преступив догмат, пастор решительно спасал мальчика, даже не думая таким образом спасать кого-то ещё: вера у других учеников была сильна, но не так чтобы абсолютна, Эллис же был совершенно другим – роковым счастливчиком с огромным сердцем, а это значило только одно: путь его усыпят не розами, но розгами.

Прослужив несколько недель и наслушавшись откровений прихожан, Эллис не опечалился, не удивился и не испугался. Он задумался. Чем дольше он стоял у исповедальни, тем глубже и глуше он молчал. Наблюдая за Эллисом, пастор, вероятно, ожидал, что мальчик от услышанного оскорбится – наподобие молодых пасторов, которые только начали служить и, столкнувшись с человеческими страстями, ходили молча, с надутыми от возмущения лицами, проявляя самообладание тем, что не раздавали грешникам затрещины, а тем, что попросту не замечали их. Но и здесь Келлер ошибся. Эллис был безмятежно спокоен и ни о чём пастора не спрашивал. Тогда Келлер решил сам заговорить с учеником, начав с отвлечённого:

– Эллис, что ты знаешь о Вильгельме Завоевателе?

– Учитель, что-то случилось? – сразу же разгадал Эллис пастора.

Тот смутился, ответил «нет, нет» и удалился ждать, когда Эллис сам захочет с ним всё обсудить.

И вот, спустя почти десять месяцев после начала работы, когда до выпускных экзаменов оставалось совсем немного, Эллис попросил Келлера его выслушать.

– Пастор, я согрешил, – начал Эллис и улыбнулся. – Вернее, я грешил и не каялся в этом – что ещё хуже, ведь это значит, что греха теперь с пуд.

К тому времени Келлер уже почти позабыл, для чего поставил секретаря у исповедальни, и, услышав про пуд, так сильно удивился, что не смог ничего ответить. Молчание учителя Эллис понял по-своему, вероятно, предположив, что делает что-то не так, и, чтобы соответствовать высокому положению секретаря пастора и выпускника церковной школы, каяться ему нужно с максимальным чувством.

– Я согрешил, – повторил Эллис уже торжественно и добавил: – И мысли мои тяжелы, и проступок не спрячет сутана.

– Что же ты сделал, сын мой? – опомнился Келлер.

– Я нарушал тайну исповеди, – величественно продолжил Эллис, а Келлер подумал о своём упущении, ведь он никогда не объяснял ни прихожанам, ни ученикам того, что, когда каешься, надо скорбеть, а не сиять, как будто тебе три и ты решил подкинуть улитку в суп старшей сестры.

– Я себя не знал, – продолжал Эллис, – вы же про меня всё давно разгадали. И за это я вам благодарен! Вы помогли мне понять, как далёк я от Бога, и как грешен, и как много и долго мне следует молиться, чтобы достичь покоя.

– Расскажи мне о своём грехе, Эллис, – попросил его пастор, подумав о том, что незнакомый с покаянием ученик ещё долго не перейдёт к сути, а будет описывать свой беспокойный дух, а может быть, даже сравнит его со свирепой бурей и расскажет, как со стонами летает ветер, сначала через площадь, а потом сворачивает за угол, к лавке мясника. – Будь спокойным и чётким.

– Учитель, я делал как вы велели: не отходил от будки ни на секунду и, когда требовалось, открывал дверь и плотно её закрывал, но плохая звукоизоляция открыла мне тайный мир наших прихожан и их грехов, предназначенный только для Бога и для вас, над кем он простёр свои руки и доверил за него слушать, – выдал Эллис гордо и мог бы замолчать, но не сдался и продолжил: – Я согрешил, ведь я мог петь псалмы и так заглушить их голоса или заткнуть уши! Я мог отдалиться на несколько метров и сесть у клавесина, но я не сделал этого, я стоял около будки и слушал всё, что происходит внутри.

– Ты всё делал, как я велел! – быстро ответил Келлер, вспомнив историю о прихожанине по имени Самуэль, которого он вовремя не остановил и тот, закончив рассказ о своей тётушке – любительнице виски, начал показывать карточные фокусы, объясняя попутно, что всё зависит от ловкости рук, которая обманывает глаза, и убеждая пастора, что ничего подобного тот никогда не видел.

– А что до звукоизоляции, то она отличная, – убеждал Эллиса пастор. – Я пробовал её сам! Разве ты не видел, как я иногда запираюсь в новой исповедальне? Слышишь ли ты, как я пою? Нет? Потому что внутри всё отделано пробкой! Ты этого не знал, конечно, не знал. Откуда бы тебе про это знать? Никаких звуков оттуда быть не может, вокруг царит полнейшая тишина! Тебе всё почудилось, каяться не в чем. Всё же ты попробовал – это хорошо. Когда придёт пора, ты будешь знать, что тебе делать!

Эллис понял, что учитель только что выгородил его перед Богом, но мог ли принять такую жертву тот, кто так одарён умом?

– Значит, всё ещё хуже, учитель. Я слышал голоса не наших прихожан, а демонов! Это они мне шептали!

– В обители Святого Акмунда?

– В обители Святого Акмунда, – подтвердил Эллис. И пастор понял, что его ученик только что посадил его в лужу, ведь признай он демонский шёпот – в прах превратятся все его лекции о силе божьего слова.

«Божье слово может всё изменить! – убеждал прихожан Келлер по воскресеньям. – Взять хотя бы эти лавки и наш клавесин – всё, что мы видим, не наше, а Божье. Где Бог – нет места дьяволу. Тот, как только слышит о Всевышнем, уходит, как побитый шакал. Опасность в том, что, едва Бог внутри замолкает, нечистый возвращается. Глядь – а он уже бежит и сулит миллион за просто так, постоять рядом. Кто откажется? И берёшь ты миллион и думаешь: “А что такого, пусть постоит, там у него жарко, здесь лучше. Считай, оплатил сатана за климат”. И как быть? Не замолкать ни на минуту, держаться Бога и его держать – тогда и места рядом не появится».

– Ну конечно! – воскликнул Келлер. – Пробку клали индусы! Ну и ну! Надо же! Так прям всё и слышно?

– Абсолютно! – подтвердил Эллис. – Я грешен, пастор.

«Пусть лучше так», – подумал взмокший Келлер, представляя себя канатоходцем под круглым сводом цирка, у которого спроси имя – и он ответит: «Баланс».

Любое его слово, любой жест в эту особую минуту учительского поучения будет оценён критически. Эллис решил согрешить во чтобы то ни стало, и отговорить его от этого, увы, не получится.

– Покаяние, сын мой! – тихо сказал Келлер и подал Эллису руку, которую тот поцеловал. – Отпускаю тебе твой грех!

Эллис удовлетворённо кивнул и очень по-деловому сказал:

– Так, а теперь к делу! Учитель, я не только слышал каждого грешника, но и каждого узнал. Вы не видите их лиц, я же видел каждое. Наших прихожан связывает не только Святой Акмунд и городок Дерби, их связывают их грехи. Они не так просты, учитель, они только кажутся добропорядочными, на деле же…

– На деле они обычные люди, – перебил его пастор.

– Да, но выслушайте меня. То, что происходит, – не моя фантазия, не ошибка. Все они…

«Грешники, сынок, – с тоской подумал пастор, – и они врут, выкручиваются, выпивают и поколачивают друг друга, скандалят, берут что плохо лежит, снова обманывают и снова пьют, а потом судачат за спиной или высказывают гадости друг другу в глаза. Они лицемерны и высокомерны, болтливы и бесконечно глупы и ленивы. Их дети – ангелы до полугода, пока не понимают связи между громким криком и материнским молоком. Но Бог их любит, и это главное, что мы должны с тобой знать».

Сердце пастора нехорошо затрепетало, он не просто пожалел о том, что устроил ученику испытание, он захотел в этом раскаяться сию минуту: он подтолкнул отрока к греху, причём сделал это намеренно, а мог бы вместо этого…

Отчего-то Келлеру вспомнилась Эмили – дочь честного прихожанина Джонни Войта. Прехорошенькая девица была, младше Эллиса на год. Они встречались каждое воскресенье и подолгу смотрели друг на друга, ничего не говоря. Пастор часто ловил этот долгий взгляд и теплел и надеялся на то, что когда-нибудь Эллис на что-нибудь решится.

Вместо того чтобы готовить мальчика к жестокому миру, надо было намекнуть Войту о детях, и тогда Эллис сейчас спрашивал бы, как ему обращаться с девицами, и пунцовел, а может быть, и каялся, но что может быть прекраснее первых трепетных чувств?

– Вы не хотите меня слушать, – по-своему понял Эллис грустную ухмылку пастора, – и всё же это дело касается не только нас двоих, но нас двоих особенно! Вас Всевышний рукоположил. Вас! А вам без меня в этом деле не справиться, потому что ваша цель, учитель, – собрать овец, а у нас тут одна затерялась.

От неожиданности Келлер захлопал глазами и встал. И сел обратно каким-то обессиленным и со всем смирившимся.

Всё началось десять месяцев назад, с того, что прихожанин по имени Джек Амадо рассказал пастору, что изменяет жене с соседкой, вдовствующей мисс Рохуд. Конечно же, Келлер знал мисс Рохуд, но дело пастыря – принять покаяние и помочь грешной душе выздороветь, поэтому, вероятно, Келлер расслышал про измену, а не про её объект.

Эллис же уловил всё: и кто, и с кем, и, конечно же, как часто. Блуд Амадо, вероятно, так бы и остался грехом без анализа, если бы по нелепому совпадению в тот же день в изменах не покаялись ещё двое.

После Джека каяться в прелюбодеянии принялся Томас Бадер, а после него – мисс Бох. И вот тут проявилась ирония небес, о которой так любил упоминать Келлер в проповедях: Бадер изменял своей жене с женой Амадо, а мисс Бох была тайно влюблена в прихожанина по фамилии Велнер. Исповеди Велнера Эллис ждал с замиранием сердца – и дождался, услышав от того о мисс Бох. После Велнера Эллис завёл записную книжку и начал самым тщательным образом фиксировать все тайные связи, о которых он узнавал еженедельно.

За десять месяцев в изменах покаялись почти все прихожане, кроме детей и некоторых стариков. С сожалением и скорбью Эллис признал всеобщий порок и мудро смирился с этим, посчитав, что иначе вряд ли бывает.

Выслушав ученика, Келлер уловил главное: того тронул не факт коллективного греха, а что-то другое, иначе стал бы его мудрый секретарь (а после сегодняшней беседы Келлер скорее бы усомнился в собственном благоразумии, чем в его) рассказывать о нравственном падении жителей Дерби, рисуя при этом сложную схему любовных взаимодействий.

– Кого-то не хватает? – догадался проницательный Келлер.

Эллис благодарно ему кивнул и задал вопрос, который его мучил:

– Кто ходит к мисс Финч?

Редко Келлер пребывал в замешательстве. И сейчас, глядя в честные глаза Эллиса, подумал, что вообще-то он должен бы мальчишку поблагодарить: он подлавливает его и сажает в лужу, который час вынуждая чувствовать забытую растерянность.

– Финч добрая прихожанка, – объяснял пастору Эллис. – Каждое воскресенье она приходит к нам, а после службы рассказывает обо всём, что случилось с ней за неделю: она ворует в супермаркете, ненавидит свою свекровь и убила чайку. Учитель, ей всего тридцать, она слишком энергична для одиночества. Кроме того, она красит губы и носит заколки – моя мать делала именно так, но моя мать не скрывала мужчин. А Финч?! За десять месяцев она не созналась ни в чём подобном!

– Ты прав, – немного подумав, ответил Келлер. Вероятно, он вспомнил прихожанку Финч и её заколки и хотел было что-то добавить, но остановился и просветлел. – А правда, кто ходит к мисс Финч?

– Да, пастор, кто? – с той же интонацией спросил и Эллис. – А знаете, ЧТО всё это значит?

– Что же? – почти напуганно пробормотал пастор, думая, не пора ли ему сдаться, пока светлый ум мальчишки окончательно не выбил его с пасторской воскресной трибуны.

– Это значит, что она кается не во всем, она обманывает! По всей видимости, её возлюбленный тоже наш прихожанин и он женат! Они договорились!

– Есть ли среди прихожан верные своим жёнам, так же как мисс Финч мистеру Финчу, с её слов? – осторожно спросил пастор.

– Только старина Войт, но он мельник, ему некогда думать про измены. Он кормит хлебом весь город, – просто ответил Эллис. – Подозревать Войта невозможно, проходимцы не станут заниматься хлебом – чем угодно, но не хлебом!

– То есть все прихожане, кроме Войта?..

– Увы, учитель.

– Наша церковь – место безграничной любви. Прихожане это хорошо усвоили! – только и сказал пастор и попробовал улыбнуться, но встретился с серьёзным взглядом ученика. – Если честен только Войт, значит ли это, что у какого-то другого прихожанина несколько возлюбленных?

– Именно это и значит! И, что странно, этот кто-то раскаялся в одной измене, но умолчал о Финч! Но хуже всех поступает Ребекка: она обманывает всех, она измену отрицает! Грехи её удваиваются, утраиваются, и вскоре с ней случится страшное!

– Страшное? – удивился Келлер и принялся объяснять, что «возмездие» – очень самостоятельная ценность, а может быть, даже отдельная религия, которая вроде как и связана с Богом, но вроде и нет. – Оно может годами лениться, смотреть на грехи сквозь пальцы и как будто даже их поощрять, а пойдёт Войт на мельницу и запнётся, повалит бочку, та покатится и гуся придавит. Вроде в чём старик виноват? Провиденье его толкнуло – гусь нашёл смерть. Но «возмездие» глаза щурит, а за плечами карабин! И вот наш «святой» старик с распухшим от зубной боли лицом и в ответе за птицу.

Эллис слушал внимательно, пастора не перебивал.

– Знаю одно, сынок, после смерти всем от «возмездия» достанется. При жизни оно выбирает, кем заниматься, а кем нет, а вот как выбирает – неизвестно. Люди порочны, их мало волнует мораль, но наше дело – не судить их, а помогать, связывать с Богом, учиться его слышать, к этому приучать. Понимаешь?

– У каждого свой путь: кто рассчитается теперь, а кто на небесах. А есть и те, у кого дьявольская индульгенция, а значит, защита как броня. Но у Ребекки её нет, значит, ей не избежать кары!

– Но отчего ты так уверен в этом? Почему «возмездие» должно покарать именно её?

– Или кайся про всё, или вовсе не кайся. А так выходит: я грешен наполовину – наполовину я свят.

– Мальчик мой, откуда же мы знаем, о чём молчат другие?

– Не знаем, – быстро согласился Эллис, – но наше дело не догадываться и не уличать, а с Финч всё достоверно!

– Но и про неё только догадки! – возразил Келлер.

– Всё в мисс Финч – улики! – возразил Эллис.

– Эллис, я знаю, ты добрый мальчик и готов на всё, чтобы наши прихожане были счастливы, но ты слишком строг к бедняжке Ребекке. Должно быть, она не кается в измене по глупости, а может, так влюблена, что для неё это и не измена вовсе, а веленье Бога! Откуда нам знать, что творится в её беленькой головке с заколками? Всё, что нам нужно, – это продолжать делать то, что мы делаем, и делать это исправно!

– Помните старика Корна? – помолчав, спросил Эллис.

Келлер нахмурился.

– Я знаю, что ты был тогда совсем мал, и, должно быть, я совершил ошибку, позволив тебе видеть его похороны, но смерть – часть нашей жизни, а церковь для многих – последний пункт перед Божьим царством!

– Вы помните прощание с мистером Корном?

– Это было красиво и скорбно! – вспомнил Келлер. – Прекрасные похороны!

– Вы помните, где сидели все ученики?

– Да, конечно, ученики сидят обычно на самых неудобных местах, по концам лавок. Зачем им смотреть на умершего, когда это дело его родственников?

– Меня прогнала племянница Корна, у которой только что родился младенец и ей требовался проход для коляски. Я встал у стены, у занавесей, и, наверное, стал неприметен. В конце проповеди, когда вы сказали о том, как здорово, должно быть, Корну сейчас – он летает и радуется скорой встрече с Богом, – я услышал голоса двух джентльменов, которые поднялись и встали передо мной. Они не видели меня, поэтому говорили не стесняясь. Как я понял, они дружили с Корном со студенчества и приехали в Дерби из Манчестера. Ещё они вспоминали их последнюю встречу, которая, оказывается, была в прошлом месяце, когда тот приезжал в Манчестер повидать друзей. И ладно, если бы Корн навещал их часто, раз в год или хотя бы в пару лет, но он не был в Манчестере лет пятнадцать, а тут приехал и заставил всех вспомнить юность, и все гулянки, и всех девиц. Один из них – я не знаю его имени – сказал тогда странные слова, смысл которых я не понимал до сегодняшних дней, а как понял, сразу же поспешил к вам.

– Что же сказал тот господин, Эллис?

– Он сказал, что мистер Корн приезжал попрощаться, потому что чувствовал скорый конец, а второй ему ответил, что глаза у Корна были плохими и его выдавали, там была какая-то тень.

– Эллис!

– Учитель, дайте мне закончить! Это ещё не всё! – потребовал Эллис. – Я видел Корна только однажды, когда он пришёл на службу раньше положенного и начал молиться в одиночестве. Мне хотелось посмотреть, как делают это обычные люди, не такие, как вы. Корн молился с открытыми глазами и, поглядывая на потолок, шептал. Увидев меня, он сказал мне: «Малыш» и улыбнулся, но его глаза, учитель… В его глазах уже не было света.

Пастор покачал головой:

– Эллис, твоя теория впечатляет. Я очень рад, что ты любознателен и умен, но мистер Корн болел, и его взгляд это выдавал.

– Посмотрите на Финч, – перебил пастора ученик, – посмотрите в её глаза! В них как будто поселилась стая чёрных стрижей! А ещё в воскресенье Финч заявила, что хочет навестить матушку и сестёр и что ей следует поторопиться. Какие ещё доказательства вам нужны? Если она не покается, скоро случится непоправимое. Я прошу за неё. Помогите Финч.

Келлер пообещал подумать, но ему показалось, что Эллис ждал чего-то большего. Ученик встал, сухо поблагодарил и, не спросив разрешения выйти, покинул кабинет, оставив пастора чувствовать вину и беспокойство.

А через две недели с Ребеккой произошла чудовищная история, из-за которой бедняжка оказалась в реанимации без всякой надежды на дальнейшую жизнь.

Это случилось ранним утром, когда мисс Финч забирала из почтового ящика свежие газеты. Она вытащила прессу и уже повернула к дому, когда услышала странные звуки, похожие на писк. Она оглядела ровную лужайку и обернулась на свои любимые каштаны у забора.

Возле них пищало громче. Казалось, кто-то почти визжит. Финч задрала голову и стала ходить у каштанов кругами, пока не заметила среди веток тёмный кружок птичьего гнезда. Каким-то внутренним чутьём и опытом мать двоих детей определила, что так неистово могут пищать только младенцы, а так как Финч была настолько примерной матерью, что это порой казалось чрезмерным, она кинулась домой за лестницей. Облокотив её на нетолстый ствол, она забралась на самый верх.

Внутри маленькой корзинки из прутиков и листьев Ребекка нашла троих щегольих птенцов и сразу же поняла, кто их родители: пара щеглов давно вилась возле её каштанов и соседского бука.

Не найдя рядом с детьми ни мамаши, ни папаши, Ребекка решила не медлить и успокоить малышей самым простым способом – накормить их. И заспешила на землю, но заспешила слишком неуклюже.

Она запуталась в ветвях, оступилась и полетела на собственный газон, неудачно ударившись головой о второе дерево.

Приложись Ребекка просто так, а не из-за птенцов, Бог бы тем утром не глянул на её лужайку. Но он любил глупую Ребекку и, конечно же, за ней следил, поэтому сейчас дал ей ещё немного времени пожить там, где все грешат, некоторые каются и есть те, кто кается не во всём.

Он отправил на её спасение полицейскую машину с мистером Вайнером за рулём – местным шерифом, который так сильно проштрафился перед женой, что мечтал о героическом поступке, за который бы Моника его простила.

Вайнер как раз проезжал мимо полянки Финчей и видел падение Ребекки, а так как он был внимательным и очень смелым шерифом, он ударил по тормозам и, высунувшись из окна, её окликнул, а когда та ничего ему не ответила, выскочил из машины. Одного взгляда на неестественно вывернутую руку бедняжки хватило ему, чтобы понять страшное.

Спустя пятнадцать минут во дворе Финчей было уже три десятка ног.

Были просмотрены и изъяты видео со всех придомовых камер, которые одинаково твердили о чудовищном и нелепом совпадении. Ребекку увезли в реанимацию, откуда через несколько часов позвонили и велели мистеру Финчу готовиться к худшему. Ребекка в себя не приходила, повреждения были фатальны.

Мистер Финч – человек рыжий и невероятно набожный – бросился к пастору и, рыдая, попросил его немедля ехать к его бедной жене, чтобы успеть подготовить её к встрече именно с Богом и уберечь от встречи с кем-то другим. Пастор побледнел и закричал:

– Позовите Эллиса!

Когда мальчик услышал о Финч, он даже не переменился в лице. Он сухо сказал: «Едем» – и ринулся к припаркованному у дороги пикапу.

Всю дорогу пастор молился, Эллис смотрел в окно.

Молодой главный врач, исправный прихожанин, увидев пастора, поцеловал ему руку, потрепал по голове Эллиса, похлопал по плечу Финча.

– Что делать? – растерялся Келлер, увидев бедную бледную Финч в трубках и маске на лице.

– Перечислять, – тихо ответил Эллис, – и надеяться, что мы угадаем.

– А может так: отпускаю тебе грех прелюбодейства? – сказал пастор и простёр над головой Финч руки. Но ничего не переменилось. Финч была бледна, веки её оставались неподвижными.

– Нет, учитель, это для Всевышнего слишком абстрактно, – с сожалением сказал Эллис.

– Перечислять? Всех подряд? – с испугом сказал пастор.

– У нас нет выбора, – сказал ученик и сунул Келлеру список тех, кто жертвовал на нужды храма за последние двадцать лет. Имён было множество, женские пастор пропускал.

И полилась мольба, и шептал пастор имена, и затмили сумерки день…

К полуночи Финч пришла в себя. Она открыла глаза и обвела взглядом белую палату. Ещё через час её рука потянулась к маске, а к трём ночи она уже сидела в кровати и пила куриный бульон.

Под утро она задремала. Пастор обессиленно уснул на диване, Эллис на полу, подложив по голову медицинский валик и укрывшись медицинским халатом.

– Ребекка, – начал аккуратно пастор на следующий день, после слёз благодарности и всеобщих криков о чуде, – Богу известна вся твоя жизнь.

Финч была ещё очень слаба, она говорила шёпотом, постоянно мёрзла, а в глазах мелькал ужас.

– Ему не нравится, что ты рассказываешь ему не всё, как будто считаешь его за дурака. Это так?

Финч покачала головой и испугалась ещё больше.

– Давай я помогу тебе быть с ним откровенной, и ты увидишь, как тебе сделается лучше, потому что…

– Бог знает, что ты не верна мистеру Финчу, Ребекка, – перебил Эллис пастора, который бы ещё долго подбирал нужные слова, – поэтому сейчас ты скажешь имя своего возлюбленного, а пастор попросит у Бога простить тебя за него.

– Марк, – тихо ответила Ребекка, – Марк Крайтон.

Эллис с улыбкой кивнул, пастор начал читать молитву.

И вот, когда, казалось бы, с небесами установилась кристальная честность и пастор с учеником с радостью посмотрели друг на друга, как будто они не выяснили про мистера Крайтона, а предотвратили дождь из раскалённых камней над Дерби, Финч зачем-то спросила:

– А предыдущего надо?

Пастор закашлялся, Эллис с удивлением обернулся.

Исповедь Финч лилась до самого вечера: Ребекка перебирала возлюбленных за пятнадцать лет своего счастливого брака, а пастор за всех просил.

Через неделю Финч выписали.

Она, как и прежде, посещает все воскресные службы, внимательно слушает проповеди, но, когда приходит её очередь каяться, сидит в исповедальне немножко дольше, чем раньше.

Эллис сдал выпускные экзамены и, благодаря протекции Келлера, устроился на работу на мельницу Войта, а со временем возглавил всё хлебное дело в Дерби. Он и его прелестная жена Эмили живут неподалёку от церкви Святого Акмунда и каждое воскресенье привозят хлеб для церковной школы.

Мой первый Рамзес

Мне было тогда тридцать, и у меня ещё не было ничего, что бы я делал с тоской. Я ни с чем не мирился, ни к чему себя не принуждал и твердил: «Телевидение – прекрасное дело», даже когда возвращался из командировок санавиацией. Я много ездил, часто туда, где опасно, ещё чаще туда, где сильно холодно. Я любил свои северные маршруты, мне ничего не приходилось терпеть, в отличие от тех, кто ныл от мороза, разницы часовых поясов и частых ошибок в аэрогаванях.

В тот раз я вылетел из Москвы ранним вечером и до полуночи мечтал оказаться в Новосибирске, в забронированном Катериной отеле, где бы я выпил и наконец-то выспался. В самолётах я не спал, редко разговаривал, много писал.

Моему соседу было лет пятьдесят, глаза его закрывали очки, а сам он кутался в свитер и шарф, который отказался отдать даже в протянутые руки стюардессы:

– Десять тысяч над землёй! Вы с ума сошли? Я не отдам!

Кроме этого, он не доверил «Аэрофлоту» и своей кожаной папки, которую держал то у живота, то зажимал коленями. Папка перемещалась, пассажир нервничал и поглядывал на меня важно и осторожно, но разговора не начинал, хотя едва ли смолчал бы, если бы я начал первым.

Я же сидел тихо, водил ручкой в записной книжке и изредка оборачивался на белое марево за окном.

– Наш самолёт приступил к снижению, – услышали мы голос.

– Но до Новосибирска ещё часа два! – не сдержался мой сосед.

– Не долетим, – спокойно ответил я.

Он вжался в кресло.

– Нас приютят, не волнуйтесь! Так иногда бывает, в этом нет ничего страшного, – сказал я, и самолёт, как назло, повело и дёрнуло. – Пока не было!

Я соврал ему: так было часто, объяснялось пургой, туманом, обледеневшей полосой, запретом диспетчеров и ещё десятком причин, которые были понятны, но раздражали и портили планы.

Сосед улыбнулся, поправил очки и заявил:

– Именно этим наши времена отличаются от египетских! Там бы такого не произошло!

– Как тонко, – согласился я.

– …в аэропорту Тюмени, – закончила стюардесса.

– Вот это маршрут! – удивился я. – Никогда там не был.

Я отвернулся, попутно узнав много нового и совершенно ненужного: Роман Андреевич – большой человек, целый доцент кафедры истории Древнего мира, завтра у него важный день и важное дело, и сейчас бы он плюнул в того, кто устроил ему «тюменские проблемы, из-за которых может пострадать не кто иной, как Рамзес».

– Ему уже все равно, – спокойно заметил я, сразу же поклявшись больше никогда не говорить ничего подобного одержимым умникам вроде моего соседа-доцента.

– Ему всё равно? Но послушайте! – доцент набрал воздуха, но отчего-то выдохнул и засмеялся. – Вы заблуждаетесь! О, как вы заблуждаетесь! Но вам это простительно! А вот Шанскому – нет. Знаете, что он утверждает? Глупец! Завравшийся и никчёмный!

Я с тоской посмотрел в окошко. Спасительная белая земля была всё ближе.

– Он говорит, что Рамзес мёртв! Это смешно! Здесь, – он затряс папкой и обнял её с такой нежностью, какую не может чувствовать глупый психопат, – настоящее открытие, интеллектуальное блаженство! Никогда – слышите? Никогда бы Рамзес не сделал того, что устроил нам «Аэрофлот»! А знаете почему? Он сын Солнца! А станет ли Бог вредить? Станет ли Бог мешать заветной мечте? Он её благословит! Скажет: в Новосибирск тебе надо? Возьми Белого Аиста и в путь!

– Белого аиста, – повторил я и улыбнулся, – и золотого фазана!

– Да, Бог может всё! – сказал доцент так уверенно и громко, что на него обернулись наши соседи, и кто-то из них негромко сказал: «Пусть отправит нас в Новосибирск!»

Самолёт спланировал на взлётную полосу, вжался в морозный асфальт, немного порезал крыльями мечущийся снег и отключил двигатели.

– Я желаю вам завтра, – я поднял руку и сжал кулак. – Это всё, что я помню о Египте.

– Но египтяне так никогда не делали! – удивился доцент. – Они делали так, – он засуетился, но я отвернулся и поспешил к выходу.

Он оказался ловким. Подскочил, влетел в свою дублёнку, на ходу напялил шапку и устремился за мной, громко потребовав у экипажа, тыча пальцем на выход, за которым начинался белый тюменский мир острой метели: «Чтобы это было в последний раз, иначе…!» Что «иначе» – он не сказал, но выглядел убедительным и строгим. Стюардессы, однако, были подготовлены – видно, так у них не впервые, – поэтому, промямлив: «Ну сели же, а могли бы…», вежливо выпроводили доцента к трапу.

Он был ниже меня и сейчас, к исходу моих бессонных суток, энергичнее. Я широко и быстро шагал по аэропорту, а он забавно прыгал рядом или, как сказала бы моя старшая дочь, «потешно бежал».

«Навязался!» – печалился я и думал, как бы мне от него избавиться. Что будет со мной, если я потерплю неудачу, а ему и его Рамзесу повезёт и они меня настигнут, заставят выслушать?

Тут я увидел уборную и свернул к ней, а доцента отправил занимать очередь к стойке «Аэрофлота». К моему удивлению, он не стал спорить, был тих и послушен. Мне кивнул, хитро оглянулся по сторонам и быстро дал дёру.

Ожил динамик. Невидимая девица радостно и звонко издевалась:

– Уважаемые пассажиры рейса 1564 из Москвы…

Я был готов найти её и научить хорошим манерам. Если говоришь плохое, хотя бы грусти! Наш рейс обещали продолжить утром, примерно в пять, а это означало, что впереди меня ждала длинная ночь в пустом и почти тёмном аэропорту.

Я начал разглядывать полумрак, тёмные верхние лампы и яркие – возле газетных ларьков и автоматов с газировкой. Ночь – время читать с «Дюшесом».

Потом я нашёл телефон, отругал Катерину, виновную для меня в работе диспетчеров, в плохой погоде в Новосибе и в моей бессонной ночи. Мне стало немного лучше. Но окончательно я возрадовался, когда заметил вдалеке, в районе выхода на посадку номер пять, движение и звук, похожий на музыку. Помню, как внутри всё защекотало и затеплилось, ожила мечта об алкоголе и отдыхе. Надежда на буфет с коньяком и сырной долькой проглотила меня, а я и не сопротивлялся – я был слаб. Я побежал на свет и – о, чудо! – увидел кафетерий со столиками, стойкой и… доцентом.

– Какой смышлёный!

Доцент стоял, облокотившись на кожаную папку с Рамзесом, и молчал. Напротив него, навалившись на стойку грудью, стояла буфетчица с большим белым хвостом, розовым ртом и пухлыми щеками.

Они смотрели друг другу в глаза, вероятно, давно и невероятно жадно. Пел Шарль Азнавур.

Я залюбовался и присел за самый крайний столик.

– Ох и умница, доцент! – зашептал я ему в спину. – Ну же!

Но у доцента ничего не получалось, коньяк на стойке не появлялся, лимон не резался. Белокурая девица была прямее и точно выносливее московского хлыща в шарфе и с папкой. Мне надо было вмешаться, как-то ему помочь, а я сидел беспомощный и даже не понимал, что предпринять.

И пел Азнавур, как будто твердил:

– Преклоните колени!

Я принялся раздумывать и рассматривать стойку и упрятанные под стойкой ноги в чёрных колготках и стоптанных туфлях. Девицу перетягивали тугие завязки фартука, как будто разрезая её пополам. Удивительно, но это ничуть не портило белохвостую, а, наоборот, потрясало воображение: хотелось понять, для чего она это терпит?

Я присмотрелся к ней, обвёл глазами её грудь и стойку и увидел вазон с веткой пихты, а около него табличку с надписью «Клава». На хвойном прутике висел синий шарик с блестящими цифрами 199. Как, должно быть, было много у Клавы тех, кто мял шарик и истёр его, она хлопотала для них – ставила и наливала, а они ей – ничего!

Её тугой передник ранил больнее нас всех, но без него – вынесла бы она всё это? «Болит голова? Укуси себя за палец», – подумал я. Так и у Клавы: невыносимый фартук мучит сильнее посетителей, давит тяжелее тюменского неба.

– Клава, – задумался я и зашептал: – всё это несправедливо! Пусть зовут тебя – мой белый гений Клементина, будь мне сказкой, стань рассветом… Нет тебе границ, всё в тебе – любовь! Нет? Ты дочь царя?! Мне госпожа?! Государыня! Владей же мной, бедным! У твоей я мантии, преклонив колени! Не дай же погибнуть, дай испить слёз твоих… А глаза сухи, и бело лицо, и алмазы в твоей короне – слепнуть!

Но это не сработало. Она молчала и не двигалась, доцент же держался: взгляда не отводил, улыбки не позволял, стоял как вкопанный и тоже молчал.

Мне не нужно было видеть его лица или глаз, чтобы понять ход его мыслей: они были такими же, как мои, а может, были моими. Этой ночью нас сплотила мечта, сделала если не братьями, но точно друзьями. Я не помню времени, когда так сильно за кого-то болел, так желал кому-то сил, терпения и победы, как доценту той ночью! Разве не заслужили мы справедливой награды? Разве смирение и миролюбие – не наши имена той ночью?

А доцент хорош! Как скала – сильный, прямой! В руках дублёнка, в глазах огонь. Он предан Клаве: мол, власть твоя, моя королева, и вот мои локти и мой тотемный шарф, «присягну тебе всем, дай только пригубить красоты и коньяка».

«Он видел меня? Понял, что не один? За ним я – его друг и опора! Это со мной он разделит победу и радость бытия. И ночь не бесконечна, и не страшна Тюмень, и не темна зима! – билось у меня внутри. – Сядем мы с доцентом, вспомним Рамзеса!»

«Рамзес! Вот кто поможет! – чуть не закричал я и начал вспоминать все, что знал о Древнем Египте. – Сын Солнца, сын Бога! Что ему Клава? Что ему Тюмень? Только как его просить?»

И я представил, как спросил бы об этом доцента, и он бы мне ответил: «Ты только ему не ври! Богу врать нельзя, ему врать – себе врать, а какой тогда во всем толк?» Подумал я так, и папка в руках доцента словно мне кивнула.

– О, Рамзес, великий сын Солнца, прошу защиты и помощи! – зашептал я и ещё раз оглядел Клаву.

Врать Богу нельзя, а зачем ему такая правда? Что скажу я ему? «Рамзес, мы с доцентом летели в Новосибирск, а оказались в Тюмени, за окном метель, впереди ночь… Выпить бы, а тут Клава… уклоняется» – мелко всё это, и для Рамзеса ничтожно. Он на такие дела и не посмотрит, а если и глянет, то плюнет: «Жалкий раб, глупый человек, я – сын Бога, я могу всё, что мне твой коньяк? Попроси победы над Персией, потребуй власти над Сирийским царством!» И будет прав. А если обидится? А разгневается? Гнев богов – нет сил вынести.

Я задумался, время шло, но доцент каким-то чудом держался.

– Рамзес, – сказал я, понизив голос, – да обратится твой взор на меня, сына твоего – великого полководца, – прошептал я и приосанился, – и его… э-э-э… верного сподвижника, командира фараонской конницы, – оглядев доцента, я одобрительно кивнул. – Мы в пути уже месяц, наши лошади погибли, ослы подохли, а армия укрылась по деревням. Остались мы, и мы себя не щадим, но не стонет моя грудь, не бранятся уста, не льются слёзы: путь наш лежит к тебе, оттого легки ноги и холодны головы. Ты – вера нам, нам опора. Золотому Отцу твоему – ВЕЛИКАЯ СЛАВА!

– Ты всеведущ и справедлив, и послан тобой нам во спасение благословенный эвкалипт в кенгуровой траве. – Я оглядел кафетерий и махнул рукой. – Умыла нас его зелень, укрыла собой и спасла. Прохлада дала силы!

– Но мы воины! – с нажимом продолжил я. – Где найти покой, где напиться жизни?

Мы немощны, но не одиноки, мы тебе слуги!

Отец твой – мудр и светел, а ты – его сын, золотой ребёнок, защищай нас и дальше, не отвернись от нас в своём величии.

Отправил ты, добрый наш царь, из букоцветовой рощи нежное дитя палестинских кровей – рабыню Клавдию с кувшинами вина и запечённой телятиной. Велено ей нас спасти и собой утешить! Но глохнет она от зноя, не внемлет приказу – стоит, как кипарис, молчаливая и прямая, – глядя на Клаву, я поморщился. – Платка не расстилает, ног нам не моет, волосами своими их не трёт! Дочь чужого народа нрава вольного, необузданного, на приказ поднести вина не ответила и ничего нам не подала!

Но сила твоя светла и её образумит – разомкнёт её смуглые руки! Явит она твою волю во благо сынов твоих и Нового Царства Египетского!

– Ла-а-а-а-адно, – протянула Клава и зашарила рукой под стойкой. – Последняя!

Перед ней появилась пузатая бутылочка со звёздами.

– Триста рублей с тебя! Закуски вон, – она кивнула на шоколадку, – «Космос».

– То что нужно, – по-деловому ответил доцент и через плечо кивнул мне, щёлкая пальцами. Я вытащил кошелёк и ринулся к нему.

– А стаканов нет, – захохотала Клава, – как хотите.

Не смутившись, но и не хмыкнув, Рома приоткрыл папку и вытащил маленький футляр, а из него металлические складные стаканчики.

Мы не отошли, мы налили сразу… И разлилось тепло, и стало тихо.

* * *

– …А он мне и говорит: «Господин Мурашов, допустить вас до комиссии я не могу. То, что вы пытаетесь доказать, – противоречит не только науке, но и здравому смыслу! Рамзес сыном Солнца быть не может! И он мёртв уже три тысячи лет! Коллега, мне жаль…»

– Идиот, – воскликнул я, – как же это мёртв?! Солнце-то есть, вон оно, живое, пару часов – и явится, – я взглянул на тёмное большое окно. – А раз солнце есть, значит, и дети у солнца есть, и они в отца – бессмертные, то есть навсегда!

– Вот ты журналист – и понимаешь, а он – историк, но дурак! Спросишь, как я с ним обошёлся? А я скажу!

– Он не стоит тебя, Рома, – уверенно и хмельно ответил я ему.

– Ни меня, ни Рамзеса! – подтвердил доцент.

– Ром, таких, как ты… больше нету, – я дёрнул плечами. – Ты же за правду встал, за Ра! За идею жизни!

– Солнце и есть жизнь, журналист, не будет его – ничего не будет! А то, что у солнца дети, так это правда, потому что это природа! И так по кругу. Понимаешь?

Я кивнул.

– Напишешь о нём?

– Напишу, – уверенно ответил я.

– Значит, всё не зря! – ответил он, а я заметил, как блеснули его глаза.

Но тут наш континуум был разбавлен вкрадчивым голосом, который в тишине ночи показался нам бубном.

– Это вы – королева тюменской гавани?! Да что же я спрашиваю! К чему вопросы? Вы и вы!

Перед стойкой стоял высокий человек лет шестидесяти самого интеллигентного вида. На нём было добротное пальто и ботинки, в руках он держал дипломат. Он радушно улыбался Клаве, зажав пальцами розовую купюру.

– Она уже босиком, журналист! – зашептал доцент, кивая на Клаву в колготках. – Ох и крику сейчас будет!

– Закрытая я, – фыркнула Клава, переминаясь босыми ногами и поправляя белый хвост.

– Клавдия, – выпевал он, – в эту тёмную ночь волею судеб я оказался перед вами.

– Ой, не с того начал, – зашептал доцент со знанием дела, – такую только измором.

– Дашь женщине власть… – пробубнил я.

– Не выпьешь – закончил учёный.

– Вероятно, рейс сделал зигзаг именно для нас! – пела в интеллигенте жажда.

– Каждую неделю залетает, – равнодушно ответила Клава. – Закрытая я.

– Нет! – повысил голос интеллигент, – случайностей не существует, наша встреча закономерна. Имя ей – судьба, мы – лишь ведомые ею слепцы!

– Или философ, или чиновник, – икнул доцент.

– Или инженер, или шпион, – немного подумав, определил я.

– Английский? – испуганно спросил доцент.

– Это в лучшем случае!

– Всем сегодня небо тёмное, а моё – сияет, – «инженер» не сдавался соблазнить Клаву.

Мы с Ромой растерянно переглянулись.

– До шести утра, – пояснила Клава.

– Суета, – выбросил вперёд руку страждущий, – всё пустое, кроме нас.

– Как вы мне все надоели, – с грустью сказала женщина и забрала купюру. – Последняя!

Перед посетителем появилась бутылка коньяка.

– А наша тогда какая? – обиженно поджал губы доцент.

– Ну обсчиталась, не суди её строго! – защитил я Клаву.

– Что ещё? – устало спросила Клава посетителя, по-прежнему не сводившего с неё взгляда.

– Бокальчик бы, – забыв про планиду и млечные пути, тихо ответил тот, и Клава устало куда-то потянулась и замерла.

– Рамзес! Велики твои дела! – удивился я сговорчивости Клавы.

– В мойке посуда, – зло ответила та и рубанула перед ним табличку «Закрыто». Она проворно вдела ноги в сапоги и, схватив куртку, быстро пошла в сторону технической двери.

– Вот сука, – милейшим голосом сказал пассажир и медленно повернулся к высокому столику.

– Такой интеллигент и из горла? – оглядывая гостя, удивился доцент и, опустошив свой стаканчик, взял его в руки и демонстративно сложил.

– А шоколадку возьмите! – протянул растерянному «инженеру» Рома.

– Как говорили греки, «Чистое небо не боится молний!», – ответил ему гость и торжественно кивнул на пластиковый стаканчик с салфетками посередине высокого столика.

На доцента он теперь смотрел нагло, даже повернулся к нему полубоком, чтобы показать тому, как надо выпивать и радоваться.

Освободив стаканчик от бумаги, господин доверху наполнил его коньяком и…

– Рома, я тебе говорю – это шпион! Советские люди знают: стаканы с салфетками – собственность государства!

– Эй, коллега, – крикнул я шпиону, – он намертво прибит! В нём дырка!

Из продырявленной «салфетницы» текла тоненькая коньячная струйка. Господин всплеснул руками, манерно сказал «Ах!» и проворно подставил под убегающий алкоголь ладонь.

– Точно, шпион, – согласился доцент.

– Что делать, Ром? – растерялся я. – Надо же сообщить…

– Так и скажем: гражданин не матерится, про прикрученные стаканы не знает! Требуем допросить, предъявить, обменять на нашего! – серьёзно сказал доцент и пьяно захихикал.

– Хех, да наш он, наш! – обрадовался я.

Инженер встал на колени и подставил рот под коньячную струйку.

– Эй, журналист! Прощай, Тюмень! – доцент подтолкнул меня, кивая на табло с единственной надписью: «Новосибирск».

Мы пробежали вдоль огромных окон в противоположный конец аэропорта и заняли очередь на посадку.

– Смотри-ка, – кивнул Рома на окно, – может, и правда последняя!

В розовой дымке посадочного поля, возле небольшого грязноватого борта с полустёртой надписью «Сибирь трудовая», курили и поглядывали на тележку, заставленную коробками, несколько хмурых работяг.

– Коньяк! – воскликнул доцент.

– Да-а-а-а, – протянул я. – Я Рамзесу молился!

– А он что? – на полном серьёзе спросил Рома.

– Ну как что? Слышит! – я тоже кивнул на окно и подтолкнул доцента вперёд.

Content

София Осман
Рассказы. Англия и немного Египта

От автора

Золотая антилопа

Подарок Каролине

Улица Джефферсона

Кто ходит к мисс Финч?

Мой первый Рамзес