Мишель Заунер

Мишель плачет в супермаркете

Michelle Zauner

Crying in H Mart: A Memoir

Copyright © 2021 by Michelle Zauner

© Богданов С.М., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Посвящается 엄마 (маме)

Глава 1. Плач в H Mart

С тех пор как мама умерла, я всегда плачу в H Mart

HMart – сеть супермаркетов, специализирующихся на азиатской кухне. H означает han ah reum, корейскую фразу, которая примерно переводится как «одна рука, полная продуктов». В H Mart стекаются стайки детей-парашютистов[1], чтобы найти марку лапши быстрого приготовления, напоминающую им о доме. Здесь корейские семьи покупают рисовые клецки, чтобы приготовить ттоккук (суп из говядины и рисовых клецек) – обязательное новогоднее блюдо. Это единственное место, где можно найти гигантский чан с очищенным чесноком, поскольку только здесь действительно понимают, сколько чеснока нужно для приготовления блюд, которые едят ваши соотечественники. H Mart – это свобода от узкого коридора «этнического» отдела в обычных продуктовых магазинах. Здесь бобы Goya не поставят рядом с бутылками соуса шрирача. В H Mart я чаще всего плачу у холодильников с банчанами[2], вспоминая вкус маминых маринованных в соевом соусе яиц и холодного бульона из редьки. Или в отделе замороженных продуктов, держа в руках упаковку с тестом для пельменей, думая обо всех тех часах, которые мы с мамой провели за кухонным столом, заворачивая в тонкие кружки начинку из свиного фарша с зеленым луком. Рыдаю в отделе бакалеи, задаваясь вопросом, неужели я до сих пор кореянка, если мне некому позвонить и спросить, какую марку кима[3] мы раньше покупали?

Выросшая в Америке с белым отцом и кореянкой-матерью, я всегда полагалась на маму в том, что касается нашего корейского наследия. И хотя на самом деле она никогда не учила меня готовить (корейцы, как правило, отказываются от точного указания пропорций продуктов в рецепте и дают лишь загадочные инструкции вроде: «добавляй кунжутное масло, пока блюдо не станет на вкус как у мамы»), она однозначно воспитала у меня корейский аппетит. Это означало благоговение перед хорошей едой и предрасположенность к «заеданию» стресса. Мы были требовательны ко всему: капуста кимчи должна быть идеально кислой; самгепсаль[4] – идеально хрустящим; супы обязаны быть обжигающе горячими, иначе их просто невозможно есть. У нас не принято готовить еду на неделю – это просто немыслимо. Мы анализируем свои желания ежедневно. Если нам хотелось есть кимчи тиге[5] три недели подряд, мы наслаждались блюдом до тех пор, пока не возникало новое желание. Мы питались в соответствии с сезонами и праздниками.

Когда наступала весна и погода менялась, мы выносили походную печь на улицу и жарили полоски свежей свиной грудинки. В мой день рождения ели миёккук – сытный суп из морских водорослей, богатый питательными веществами, который рекомендован есть женщинам после родов, а корейцы традиционно едят его в дни рождения, чтобы почтить своих матерей.

Именно с помощью еды мать выражала свою любовь. Какой бы критиканшей или жестокой она ни казалась, постоянно подталкивая меня оправдывать ее ожидания, – я всегда чувствовала ее привязанность, излучаемую упакованными завтраками и блюдами, которые она готовила именно так, как я любила. Я с трудом говорю по-корейски, но в H Mart мне всегда кажется, что я говорю свободно. Я глажу продукты руками и произношу вслух – дыня чамуэ, дайкон танмуджи. Набиваю свою корзину всеми возможными снеками, глянцевая упаковка которых украшена героями знакомого мультфильма. Вспоминаю то время, когда мама впервые мне показала, как складывать маленькую пластиковую карточку из пакетов Jolly Pong и использовать ее как ложку, чтобы отправлять в рот воздушный карамельный рис. Он неизбежно падал мне на рубашку и разлетался по всей машине. Я помню закуски, которые, по словам мамы, она ела в детстве, и как я пыталась представить ее в моем возрасте. Я стремилась любить все, что она делала, стать ее полным воплощением.

Горе накатывает волнами и обычно накрывает случайно. Я могу с невозмутимым видом рассказывать о том, каково было смотреть на осыпающиеся в ванну мамины волосы или о пяти неделях, проведенных в больницах, но застаньте меня в H Mart, когда мимо пробегает какой-нибудь мальчишка, сжимая в обеих руках пластиковые пакеты с пвонгтвиги[6], и я совершенно раскисаю. Эти маленькие рисовые фрисби были моим детством, счастливым временем, когда мама была рядом. Мы хрустели этими похожими на пенопласт дисками после школы, а они растворялись на наших языках как сахар.

Я заплачу, если увижу, как на фуд-корте корейская бабушка ест лапшу с морепродуктами, складывая головы креветок и раковины мидий на крышку жестяной миски с рисом своей дочери. Ее седые волосы вьются, скулы выступают, как выпуклости персиков, татуированные брови рыжеют, поскольку краска выцветает. Интересно, как бы в свои семьдесят выглядела моя мама, с такой же завивкой, как у каждой корейской бабушки, как будто это часть эволюции нашей расы. Я представляю, как переплетены наши руки, ее маленькое тело льнет к моему, пока мы поднимаемся по эскалатору к ресторанному дворику. Мы обе во всем черном, «в нью-йоркском стиле», – говорит она. Ее образ Нью-Йорка все еще уходит корнями в эпоху «Завтрака у Тиффани». В руке у нее стеганая кожаная сумочка Chanel, о которой она всю свою жизнь мечтала, вместо фальшивых, купленных на задворках Итхэвона[7]. Ее руки и лицо слегка липкие от антивозрастных кремов, купленных в телемагазине QVC. На ней странные высокие кроссовки на танкетке, которые мне совсем не нравятся. «Мишель, в Корее такие носит каждая знаменитость». Она стряхивает ворсинки с моего пальто и неустанно меня критикует – плечи ужасно сутулятся, мне пора купить себе новые туфли, я обязательно должна начать пользоваться аргановым маслом, которое она подарила, – но мы вместе.

Если честно, я страшно зла. Я злюсь на эту старую кореянку за то, что она живет, а моя мать нет. Будто выживание этой незнакомки каким-то образом связано с моей потерей. Почему она сидит и ест острую лапшу тямпон, а моя мама – нет? Должно быть, другие люди чувствуют то же самое. Жизнь несправедлива, и иногда полезно в этом кого-то иррационально обвинить.

Порой я ощущаю свое горе как человек, оставшийся один в комнате без дверей. Каждый раз, когда вспоминаю, что мать умерла, мне кажется, что я сталкиваюсь со стеной, которую не сдвинуть с места. Выхода нет, есть только твердая поверхность, в которую я снова и снова врезаюсь, вспоминая о неизменной реальности – я никогда ее больше не увижу.

Супермаркеты H Mart обычно расположены на окраинах города и примыкают к торговым центрам с азиатскими магазинами и ресторанами, которые всегда лучше, чем те, что находятся ближе к центру. А мы ведем речь о настоящих корейских ресторанах, столы которых настолько ломятся от закусок банчан, что приходится играть в бесконечную горизонтальную дженгу[8] с двенадцатью крошечными тарелками жареных анчоусов, острых огурцов и маринованных закусок. Это совершенно не похоже на унылую забегаловку азиатской кухни рядом с вашей работой, где подают болгарский перец в пибимпабе[9] и окатывают ледяным презрением, если вы просите лишнюю порцию увядших ростков фасоли. Здесь все по-взрослому.

Вы сразу поймете, что идете в правильном направлении. Приближаясь к азиатским кварталам надписи на вывесках постепенно начнут превращаться в символы, которые вы либо можете прочесть, либо нет. Вот когда мои элементарные знания корейского языка подвергаются испытанию – как быстро я смогу прочесть буквы на ходу? Более шести лет каждую пятницу я посещала занятия центра изучения корейского языка «Хангыль Хаккё», и это все, чему я научилась: могу читать вывески церквей, офтальмологической клиники, банка. Еще пара кварталов, и мы у цели. Внезапно попадаешь в другую страну. Вокруг одни азиаты, разнообразные диалекты клубятся и переплетаются, как невидимые телефонные провода, единственные английские слова – это HOT POT и LIQUORS, да и те скрыты под иероглифами и графемами, а рядом с ними танцует анимешный тигр или хот-дог.

Внутри комплекса H Mart обязательно есть фуд-корт, магазин бытовой техники и аптека. Обычно встречается салон красоты, где можно купить корейскую косметику и средства по уходу за кожей с муцином улитки или маслом икры, или маску для лица, на которой написано «плацента». (Чья плацента? Непонятно…) Также там можно встретить псевдофранцузскую пекарню с некрепким кофе и множеством светящихся в темноте пирожных, на вид всегда намного лучше, чем на вкус.

Сейчас мой ближайший H Mart находится в Элкинс-Парке, городке на северо-востоке Филадельфии. По выходным я приезжаю туда пообедать, запасаюсь продуктами на неделю и, возвращаясь домой, готовлю что-нибудь на ужин из любых свежих продуктов, которые меня вдохновляют. В H Mart, что в Элкинс-Парке, два этажа. Продуктовый магазин расположен на первом этаже, а над ним – ресторанный дворик. Наверху множество ресторанчиков с большим разнообразием блюд. Один посвящен суши, другой – строго китайский. В третьем готовят корейские тиге (густые супы, которые подают в традиционных глиняных горшках тукпэги). Так ваш суп все еще будет кипеть в течение добрых десяти минут после прибытия на стол. Есть прилавок с корейской уличной едой, где подают корейский рамён (лапшу в стаканчике Шин с разбитым яйцом). Еще там есть приготовленные на пару гигантские пельмени со свининой и стеклянной лапшой, завернутые в густое, как для пирога, тесто. А еще – ттокпокки – жесткие цилиндрические рисовые клецки на один укус. Клецки варят в бульоне с рыбными палочками омук, красным перцем и кочудяном – сладко-пряным соусом, одним из трех основных соусов, используемых почти во всех корейских блюдах. И, наконец, мой личный фаворит: корейско-китайский фьюжн, где предлагают тансуюк (блестящую кисло-сладкую оранжевую свинину), суп с лапшой из морепродуктов тямпон, жареный рис и лапшу из черной фасоли чачжанмён.

Ресторанный дворик – идеальное место, где можно наблюдать за людьми, неторопливо уплетая соленый чачжанмён с толстой жареной лапшой. Я думаю о наших родственниках, которые жили в Корее, пока большинство из них не умерли, и о том, что блюда корейско-китайской кухни всегда были первым, что мы с мамой ели в Сеуле после четырнадцатичасового перелета из Америки. Через двадцать минут после того как моя тетя передавала по телефону наш заказ, звонок в квартире начинал гудеть «К Элизе»[10] в формате MIDI, и к нам заходил человек в шлеме, только что сошедший с мотоцикла, с гигантским стальным ящиком. Он открывал металлическую дверцу и доставал тарелки с лапшой и жаренной во фритюре свининой с густым соусом. Полиэтиленовая пленка сверху была вогнутой и запотевшей. Мы снимали ее, распределяли по лапше крупные черные кусочки и поливали свинину блестящим, липким, полупрозрачным оранжевым соусом. Мы сидели, скрестив ноги, на прохладном мраморном полу, причмокивая и переговариваясь друг с другом. Мои тети, мама и бабушка болтали на корейском, а я ела и слушала, не в силах их понять, время от времени отрывая маму и прося ее перевести.

Интересно, сколько людей в H Mart скучают по своим семьям. Думают о них, возвращая свои подносы из разных кафешек. Находятся здесь, чтобы чувствовать связь и почтить эту связь с помощью пищи. Кто из них не смог вернуться домой в этом году или в течение последних десяти лет? Кто, как и я, скучает по тем, кто навсегда ушел из жизни?

За одним столом я вижу группу молодых китайских студентов. Они собрались вместе, сорок пять минут тряслись в автобусе и приехали сюда, в пригород чужого города в чужой стране, чтобы съесть суп с пельменями. За другим столом три поколения корейских женщин едят три разных вида супов тиге: дочь, мать и бабушка окунают ложки в тарелки друг друга, тянутся через подносы друг к другу, касаются лица друг друга, щиплют свои банчаны палочками для еды. И ни одна из них не задумывается о концепции личного пространства.

А вот молодой белый мужчина со своей семьей. Родители хихикают, пытаясь произнести название блюд из меню. Сын объясняет, какие блюда они заказали. Может быть, он находился в Сеуле на военной службе или преподавал там английский язык. Или он – единственный в семье с заграничным паспортом. Возможно, именно в этот момент его семья решит, что пришло время путешествовать и самим открывать для себя этот мир.

Азиатский парень обольщает свою девушку, знакомя ее с новым миром вкусов и текстур. Он показывает ей, как есть муль нэнмён, холодный суп с лапшой, который становится вкуснее, если сначала добавить уксус и острую горчицу. Он рассказывает, как его родители перебрались в эту страну, и он наблюдал, как мама готовит это блюдо дома. Она не добавляет кабачки, а заменяет их редькой. К соседнему столику ковыляет старик и заказывает самгетан, суп из тушки цыпленка, фаршированный рисом и женьшенем, который, вероятно, ест здесь каждый день. Звенят колокольчики, призывая людей забрать свои заказы. За прилавками женщины в защитных масках работают не покладая рук.

Это красивое, святое место. Кафетерий, полный людей со всего мира, оказавшихся в чужой стране, каждый со своей историей. Откуда они пришли и как долго путешествовали? Почему они все здесь? Чтобы найти калган[11] в американском супермаркете и приготовить индонезийское карри, которое любит отец? Купить рисовые лепешки для церемонии чеса[12], чтобы отметить годовщину смерти любимого человека? В дождливый день утолить жажду по ттокпокки, навеянную воспоминаниями о пьяном ночном перекусе в палатке с уличной едой в Мёндоне[13]?

Мы не заговариваем об этом. Лишь обмениваемся понимающими взглядами. Сидим здесь в тишине, обедаем. Но я знаю, что все мы здесь по одной причине. Мы все ищем частичку дома или частичку себя. Мы ищем этот вкус в еде, которую заказываем, и тех ингредиентах, что покупаем. Потом расходимся. Мы приносим добычу в комнаты общежитий или на кухни в спальных районах и воссоздаем блюдо, которое невозможно было бы приготовить без нашего путешествия. То, что мы ищем, не встречается в Trader Joe's[14]. H Mart – это место, где ваши люди собираются под одной благоухающей крышей, полные веры в то, что обретут здесь то, чего больше нигде не найдут.

В ресторанном дворике H Mart я вновь обнаруживаю, что нахожусь в поисках первой главы истории, которую хочу рассказать о своей матери. Я сижу рядом с кореянкой и ее сыном, которые по незнанию заняли стол рядом со старым водопроводом. Парнишка послушно берет с прилавка столовые приборы для них обоих и кладет их на бумажные салфетки. Он ест жареный рис, а его мама – соллонтан, суп из говяжьих костей. Ему, должно быть, около двадцати, но мать все еще учит его правильно есть, как моя мама раньше. «Окуни лук в пасту». «Не добавляй слишком много кочудяна, иначе блюдо станет слишком соленым». «Почему ты не ешь бобы маш?» Были дни, когда это постоянное занудство страшно меня раздражало. Женщина, дай мне спокойно поесть! Но в большинстве случаев я понимала, что это – высшее проявление нежности корейской женщины, и дорожила этой любовью. И сделала бы все, чтобы ее вернуть.

Мама мальчика перекладывает кусочки говядины со своей ложки на его. Он тихий, выглядит усталым и мало с ней разговаривает. Я хочу сказать ему, как сильно скучаю по матери. И что ему следует быть добрее к своей маме, помнить, что жизнь хрупка, и она может оборваться в любой момент. Скажи ей, чтобы она сходила к врачу и убедилась, что внутри ее не растет маленькая опухоль.

В течение пяти лет я потеряла и тетю, и мать из-за рака. Так что, отправляясь в H Mart, я не просто охочусь за тремя пучками зеленого лука за доллар и каракатицами, я ищу воспоминания. Я собираю доказательства того, что корейская половина моей идентичности не умерла вместе с ними. H Mart – это мост, уводящий прочь от преследующих меня воспоминаний об облысевшей после химиотерапии головы, телах-скелетах и ведении журнала приема лекарства. Здесь все напоминает мне о том, какими они были раньше, красивыми и полными жизни, как покачивали кольцами от медовых крекеров Тянгу на всех десяти пальцах, показывая мне, как высасывать корейский виноград из кожуры и выплевывать косточки.

Глава 2. Прибереги свои слезы

Мать умерла 18 октября 2014 года, дата, которую я постоянно забываю. Я не знаю, почему так происходит, то ли потому, что не хочу об этом вспоминать, то ли фактическая дата представляется настолько незначительной на фоне всего, что нам довелось испытать. Ей было пятьдесят шесть. Мне – двадцать пять, возраст, который, согласно многолетним уверениям моей матери, будет особенным. Именно в этом возрасте мать познакомилась с моим отцом. В том же году они поженились, она покинула родную страну, мать и двух сестер и вступила в ключевую фазу своей взрослой жизни. Она создала семью, ставшую целью ее существования. Я надеялась, что в мои двадцать пять все наконец встанет на свои места. Но именно в этом году ее жизнь оборвалась, а моя изменилась.

Иногда меня гложет чувство вины из-за того, что я не помню, когда это произошло. Каждую осень я вынуждена пересматривать фотографии ее надгробия, сделанные специально, чтобы не забывать выгравированную дату, наполовину скрытую пестрыми букетами, оставленными мной за последние пять лет. Или я ищу в интернете ее некролог, который так и не озаботилась написать, чтобы подготовиться почувствовать то, что должна испытывать.

Мой отец помешан на датах. Какие-то внутренние часы безотказно жужжат у него в голове перед каждым днем рождения, днем смерти, юбилеем и праздником. Его душа интуитивно мрачнеет за неделю до предстоящего события, и не успеешь оглянуться, как он закидывает меня сообщениями в соцсетях о том, что жизнь несправедлива, и что я никогда не пойму, каково это – потерять лучшего друга. Затем он снова возвращается к езде на своем мотоцикле по Пхукету, куда перебрался через год после смерти моей матери, заполняя пустоту теплыми пляжами, уличными морепродуктами и молодыми девушками, неспособными выговорить слово «проблема».

Чего я, кажется, никогда не забуду, так это то, что ела моя мать. Она была женщиной многих «обычаев». Политый расплавленным сыром ржаной хлеб и жареный стейк, которыми мы лакомились в кафе Terrace после дня, проведенного за покупками. Несладкий чай со льдом с половиной пакетика подсластителя Splenda, который, согласно ее заверениям, она никогда не использовала ни для чего другого. Минестроне[15] в сети итальянских ресторанов Olive Garden из-за недостаточного знания английского языка она заказывала «„с пылу с жару“», а не «обжигающе горячим» с дополнительным бульоном. В особых случаях в рыбном ресторане Jake's в Портленде она лакомилась полдюжиной устриц в половинках раковин с соусом champagne mignonette[16] и французским луковым супом «с пылу с жару». Возможно, она была единственным человеком на свете, который всерьез просил картошку фри «с пылу с жару» в автокафе «Макдоналдс». Мама ела тямпон, острый суп из морепродуктов с лапшой и дополнительными овощами в Cafe Seoul, которое всегда называла Seoul Cafe, используя синтаксис своего родного языка. Зимой она любила жареные каштаны, хотя от них ее всегда ужасно пучило. Ей нравился соленый арахис со светлым пивом. Почти каждый день она выпивала два бокала шардоне, но если в ход шел третий, то ей становилось плохо. Она ела пиццу с острым маринованным перцем. В мексиканских ресторанах просила мелко нарезанный перец халапеньо. Соусы она всегда заказывала отдельно. Она ненавидела кинзу, авокадо и сладкий перец. У нее была аллергия на сельдерей. Она редко ела сладкое, за исключением пинты клубничного мороженого Häagen-Dazs, пакета мандариновых драже, одного или двух шоколадных трюфелей See's на Рождество и чизкейка с черникой в день своего рождения. Она предпочитала все соленое. Мама редко перекусывала и завтракала.

Я отчетливо все это помню, потому что именно так любила моя мать. Она не предлагала ложь во спасение и не твердила заученные аффирмации, но остро подмечала то, что приносит вам радость, и упаковывала это вам с собой, чтобы вы находили утешение и ощущали заботу, даже этого и не осознавая. Она помнила, что вы любите суп с дополнительным бульоном, чувствительны к специям, ненавидите помидоры, не едите морепродукты, обожаете вкусно поесть. Она всегда наблюдала за тем, какой банчан вы опустошили первым, с тем чтобы в следующий раз, когда вы окажетесь за столом, подать этой закуски двойную порцию с горкой, а также не забыть и о различных других ваших предпочтениях, делающих вас – вами.

В 1983 году мой отец прилетел в Южную Корею, отозвавшись на объявление в газете The Philadelphia Inquirer, которое гласило просто: «Работа за границей». Как оказалось, они предлагали программу обучения в Сеуле продажам подержанных автомобилей американским военным. Компания забронировала ему номер в гостинице Найджа, достопримечательности района Йонсан, где моя мать работала на стойке регистрации. Предположительно она была первой кореянкой, которую он в своей жизни увидел.

Они встречались три месяца, а когда программа обучения закончилась, отец предложил моей маме выйти за него замуж. В середине 80-х годов они вдвоем исколесили три страны, живя в Мисаве[17], Гейдельберге (Германия) и снова в Сеуле, где я родилась. Год спустя старший брат моего отца Рон предложил ему должность в своей компании по перевозке грузов. Эта работа обеспечила стабильность и положила конец межконтинентальному переселению моей семьи, которое происходило раз в два года. Мы иммигрировали, когда мне исполнился всего год.

Обосновались мы в Юджине, штат Орегон, небольшом студенческом городке на Тихоокеанском Северо-Западе[18]. Город расположен недалеко от истока реки Уилламетт, которая простирается на 240 километров, беря свое начало к северу от гор Калапуя и впадая в реку Колумбия. Прокладывая свой путь между Каскадными горами (на востоке) и Береговым хребтом (на западе), река образует плодородную долину. Именно этот регион десятки тысяч лет назад подвергся одним из наиболее катастрофических наводнений ледникового периода. Они зарождались к юго-западу от озера Миссула и проносились по современным штатам Вашингтон и Орегон, принося с собой плодородную землю и вулканические горные породы, скрепившие слои почвы, которая прекрасно подходит для самых разных видов сельского хозяйства.

Сам город утопает в зелени, прижимаясь к берегам реки и раскинувшись среди скалистых холмов и сосновых лесов Центрального Орегона. Межсезонье здесь мягкое, с моросящими дождями и серым небом большую часть года, но сменяется пышным, ничем не омрачаемым летом. Дождь идет непрестанно, и все же я никогда не видела ни одного орегонца, который бы носил с собой зонт.

Жители Юджина гордятся изобилием своего края и с увлечением включали в свой рацион местные, сезонные и органические ингредиенты задолго до того как это снова стало модным. Рыболовы ловят в пресных водах дикую чавычу весной и стальноголового лосося летом, а круглый год в устьях рек в больших количествах добывается сладкий краб дангенесс. Местные фермеры каждую субботу собираются в центре города, чтобы продать домашние органические продукты, а также мед, грибы и дикие ягоды. Здесь проживают хиппи, протестующие против сети магазинов Whole Foods в пользу местных кооперативов. Они носят биркенштоки на босу ногу, плетут повязки на голову для продажи на открытых рынках и делают собственную ореховую пасту. Их мужчин зовут Трава и Река, а женщин – Чаща и Аврора.

Когда мне исполнилось десять, мы переехали за город. От центра до нашего дома в лесу пролегал путь в целых одиннадцать километров мимо ферм по выращиванию рождественских елок и пешеходных троп парка Спенсер-Бьютт. Наше новое жилище располагалось почти на двух гектарах земли, где бродили стаи диких индюков, собиравших насекомых в траве, и мой отец при желании мог управлять своей косилкой голышом под защитой тысяч сосен пондерозы, без соседей на многие километры вокруг. Позади дома мать выращивала рододендроны и ухаживала за лужайкой. Дальше поляна уступала место пологим холмам из красной глины, покрытым жесткой травой. Там был искусственный пруд, наполненный мутной водой и выстланный мягким илом, в нем обитали саламандры и лягушки, за которыми было весело гоняться, ловить, а потом выпускать. На участке обильно произрастала дикая ежевика, и в начале лета, во время сезона пожаров, отец брался за нее с большой парой садовых ножниц и расчищал новые тропинки между деревьями, чтобы сформировать круг, по которому мог легко проехать на своем мотоцикле для бездорожья. Раз в месяц он поджигал собранные кучи веток, позволяя мне выливать на них жидкость из зажигалок, и мы восхищались проделанной им работой, когда вспыхивали двухметровые костры.

Мне нравился наш новый дом, но вскоре такая уединенная жизнь начала меня тяготить. Я была лишена компании соседских детей для совместных игр, и в пределах велосипедной досягаемости не было ни магазинов, ни парков. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой, единственным ребенком, которому не с кем поговорить или обратиться с просьбой, кроме матери.

Оставшись с ней наедине в лесу, я была ошеломлена тем, сколько времени и внимания она мне уделяла. А ее преданность, как я узнала, может являться как благодатной привилегией, так и оборачиваться удушающими последствиями. Мать была устроительницей дома. Создание дома было целью ее существования с тех пор как я родилась, и, хотя она была внимательной и заботливой, ее не назовешь нежной. Она не была той, кого бы я назвала «мама-мамочка», поэтому я завидовала большинству своих друзей. Мама-мамочка – это та, кто интересуется всем, что говорит ее ребенок, даже если на самом деле ей глубоко на это наплевать; тащит ребенка к врачу, как только он пожалуется на малейшее недомогание; говорит ребенку: «Они просто завидуют», если кто-то его высмеивает, или: «Ты всегда для меня прекрасна», даже если это не так, или «Прелестно!», когда ты даришь ей кусок дерьма на Рождество.

Но каждый раз, когда мне было больно, мама начинала кричать. Не сочувствуя мне, а злясь на меня. Это не укладывалось в моей голове. Если получали травмы мои друзья, их матери тут же уводили их и говорили, что все будет хорошо, или сразу же отправлялись к врачу. Белые люди всегда отводили детей к врачу. Но если поранилась я, мама приходила в ярость, будто я злонамеренно повредила ее имущество. Однажды, когда я полезла на дерево во дворе, выемка, на которую я опиралась, выскользнула из-под моей ноги. Полметра я сползала вниз, обнимая дерево, сдиравшее грубой корой кожу моего голого живота. Попытавшись найти опору для ног, я упала с двухметровой высоты на лодыжку. Я предстала перед ней в слезах, с вывихнутой лодыжкой, в разорванной рубашке, с расцарапанным и окровавленным животом. Но мать не взяла меня на руки и не отвезла к медицинскому работнику. Вместо этого она налетела на меня, как разъяренная тигрица.

«СКОЛЬКО РАЗ МАМА ТЕБЕ ГОВОРИЛА – ПЕРЕСТАНЬ ЗАЛЕЗАТЬ НА ЭТО ДЕРЕВО?!»

«Ой, омма[19], кажется, я подвернула лодыжку! – плакала я. – Думаю, мне надо в больницу!»

Она нависала над моим скрюченным телом, безжалостно визжа, пока я корчилась среди сухих листьев. Готова поклясться, что она пару раз пнула меня ногой.

«Мама, я истекаю кровью! Пожалуйста, не кричи на меня!»

«ЭТОТ ШРАМ ОСТАНЕТСЯ У ТЕБЯ НАВСЕГДА! AY-CHAM WHEN-IL-EEYA?!»

«Прости меня, ладно? Ну прости!»

Я рассыпалась в извинениях, драматично рыдая. Слезы лились градом, перемежаясь протяжными воплями. Я ползла до дома на локтях, опираясь на сухие листья и холодную землю и с трудом волоча за собой обмякшую ногу.

«Айго[20], двэссо! Все, хватит!»

Ее любовь была жестче жестокости из милосердия. Она обладала брутальной, индустриальной силой. Жилистая любовь, никогда ни на дюйм не уступавшая слабости. Эта любовь на десять шагов вперед видела, что для меня лучше, и не заботилась о том, будет ли мне при этом чертовски больно. Мою травму мать ощущала так же глубоко, будто это ее собственное несчастье. Она была виновата лишь в том, что слишком сильно за меня переживала. Я понимаю это лишь сейчас, задним числом. Никто в этом мире никогда не любил меня так истово, как мать, и она никогда не позволяла мне об этом забыть.

«Хватит реветь! Прибереги свои слезы до того момента, когда твоя мать умрет».

Это была обычная поговорка в моем доме. Вместо английских идиом, которые мать никогда не учила, она придумала несколько собственных. «Мама – единственная, кто скажет тебе правду, потому что мама – единственная, кто по-настоящему тебя любит». Некоторые из самых ранних воспоминаний, которые я могу припомнить, связаны с тем, как мать наставляла меня всегда «сохранять десять процентов себя». Она имела в виду, что, независимо от того, как сильно в своем представлении вы любите другого человека, или уверены, что он любит вас, никогда не отдавайте всего себя. Всегда сберегайте 10 процентов, чтобы было на что опереться. «Даже от папы я утаиваю», – добавляла она.

Мать всегда старалась сделать меня самой совершенной версией себя. В младенчестве она щипала меня за нос, поскольку боялась, что он слишком плоский. В начальных классах беспокоилась о том, что я слишком маленького роста, поэтому каждое утро перед школой она инструктировала меня взяться за прутья спинки кровати и тянула за ноги, пытаясь сделать их длиннее. Если я хмурилась или слишком широко улыбалась, она проводила по моему лбу пальцами и приказывала «перестать делать морщины». А увидев, что я хожу сгорбившись, просовывала мне ладонь между лопаток и командовала: «Окке пхиго! Распрями плечи!»

Она была одержима внешностью и часами смотрела телемагазин косметики QVC. Она заказывала по телефону очищающие лосьоны, специальные зубные пасты и баночки со скрабами с икорным маслом, сыворотками, увлажняющими средствами, тониками и антивозрастными кремами. Она верила в продукты QVC с рвением конспиролога. Если бы вы поставили под сомнение легитимность продукта, она бы с яростью встала на его защиту. Мама была искренне убеждена, что зубная паста Supersmile делает зубы на пять тонов светлее, а набор из трех предметов по уходу за кожей Beautiful Complexion от Dr. Denese стирает с лица добрый десяток лет. Ее полочка в ванной представляла собой остров, полный стеклянных горшочков и тонированных баночек, содержимое которых она наносила на лицо и тело, а затем промокала, растирала, похлопывала и разглаживала, неукоснительно следуя десятиэтапному режиму ухода за кожей, включавшему в себя микротоковую палочку для удаления морщин электрическим током. Каждый вечер из холла доносились хлопки ее ладоней по щекам и гул пульсирующего электричества, якобы сужающего ее поры, пока она водила прибором по лицу, а затем наносила слой за слоем свои многочисленные кремы.

Между тем коробки с тональным кремом Proactiv были свалены в кучу под раковиной в моей ванной комнате. Щетки для чистки лица Clarisonic оставались сухими и почти не использовались. Я была слишком нетерпелива, чтобы соблюдать навязываемый матерью режим ухода за собой – источник раздора, который на протяжении всей моей юности лишь обострялся.

Ее совершенство приводило в бешенство, ее аккуратность – полная загадка. Она могла владеть предметом одежды в течение десяти лет, и он выглядел так, будто его никогда не носили. Ни пушинки на пальто, ни пятнышка на свитере, ни единой царапины на лакированных туфлях. А меня постоянно бранили за порчу или случайную потерю даже самых дорогих мне вещей.

Такую же педантичность она проявляла и в отношении домашнего хозяйства, которое содержала в идеальном порядке. Она каждый день пылесосила и раз в неделю заставляла меня протирать все плинтуса, пока сама поливала паркет маслом и натирала тряпкой. Жизнь со мной и моим отцом, должно быть, казалась ей жизнью с двумя огромными малышами, одержимыми желанием разрушить ее идеальный мир. Часто мать вспыхивала из-за какого-нибудь мелкого беспорядка, и мы оба смотрели в одном направлении и недоумевали, где грязно или что не на своем месте. Если один из нас проливал что-то на ковер, мама реагировала так, как будто мы его подожгли. В ту же секунду она издавала вопль раненого зверя, бросалась доставать из-под раковины спреи для чистки ковров компании QVC и отталкивала нас в сторону, опасаясь, что мы размажем пятно. Нам оставалось лишь застыть рядом с ней в смущении, тупо наблюдая, как она заливает и вычищает наши промахи.

Ставки выросли, когда мать начала собирать различные коллекции драгоценных хрупких предметов. У каждого набора было особое место в доме, где он аккуратно в особом порядке выставлялся. Миниатюрные расписные чайники Мэри Энгельбрайт выстроились на книжных полках в коридоре. Фарфоровые балерины – на полке в прихожей (у третьей по счету нет двух пальцев: ежедневное напоминание о последствиях моей неуклюжести). Бело-голубые голландские домики – на кухонных подоконниках (залитые джином в пьяном угаре, с двумя или тремя пробками, небрежно вставленными в окошки, чтобы напомнить моему отцу о его проделках). Хрустальные животные Сваровски возвышались на стеклянных полках шкафа в гостиной. Каждый день рождения и Рождество новый сверкающий лебедь, дикобраз или черепаха находили там свое место, добавляя красок призматическому сиянию, озаряющему ранним утром гостиную.

Ее правила и ожидания крайне утомляли. Но если я от нее отстранялась, то оказывалась изолированной и полностью отвечала за то, чтобы развлекать себя самостоятельно. Так что я провела свое детство, разрываясь между двумя импульсами: то предаваясь внутренним ребячливым капризам, приводившим к ее выговорам, то цепляясь за мать, отчаянно пытаясь ей угодить.

Иногда, когда родители оставляли меня дома с няней, я выстраивала ее фигурки на сервировочном подносе и осторожно мыла каждое животное в раковине со средством для мытья посуды, а затем насухо вытирала бумажными полотенцами. Я протирала полки под ними и очищала стекла с помощью средства для мытья окон Windex, а затем изо всех сил старалась расставить их по памяти, надеясь, что, вернувшись, мать вознаградит меня своей любовью.

Эта маниакальная потребность в уборке у меня выработалась как своего рода защитный ритуал, совершаемый в тех случаях, когда я хоть немного чувствовала себя покинутой – угроза, терзавшая мое юное воображение. Меня преследовали кошмары и сильный страх смерти родителей. Я представляла, как в наш дом врываются грабители, и во всех ужасных подробностях видела убийство родителей. Если они поздно возвращались домой с вечеринки, я была уверена, что они попали в автомобильную аварию. Меня мучили повторяющиеся сны о том, как отец, потеряв терпение в пробках и пытаясь срезать часть пути, приводит машину к краю моста на Ферри-стрит, как она падает в реку Уилламетт, где они тонут, не имея возможности выбраться через двери из-за давления воды.

Судя по положительной реакции на еженедельную уборку плинтусов, я сделала вывод о том, что, если мама вернется в еще более чистый дом, она пообещает никогда больше меня не бросать. Это была моя печальная попытка завоевать ее расположение. Однажды во время отпуска в Лас-Вегасе родители на несколько часов оставили меня одну в гостиничном номере, чтобы поиграть в казино. Все это время я провела, убирая комнату, раскладывая багаж родителей и вытирая поверхности полотенцем для рук. Я не могла дождаться, когда они вернутся и увидят плоды моих трудов. Я сидела на своей раскладушке и лучезарно смотрела на дверь, ожидая увидеть их лица, не задумываясь о том, что на следующее утро придет уборщица. А когда они вернулись, не заметив изменений, я быстро пересекла комнату, волоча их за собой и одно за другим указывая на свои добрые дела.

Я отчаянно искала другие благоприятные возможности и внезапно обнаружила, что наше общее восхищение корейской кухней служит не только формой связи между матерью и дочерью, но и является чистым и неизменным источником ее одобрения. И вот на рыбном рынке Норянчжин во время летней поездки в Сеул эта идея по-настоящему расцвела. Норянчжин – это оптовый рынок, где можно выбрать живую рыбу и морепродукты из резервуаров разных продавцов и отправить для приготовления в одном из кулинарных стилей в рестораны наверху. Мы были с мамой и двумя ее сестрами, Нами и Ынми, и они набрали тонны морских ушек, морских гребешков, морских огурцов, амберджеков[21], осьминогов и королевских крабов, чтобы есть сырыми и вареными в острых супах.

Наверху наш стол сразу же заполнился банчаном, расставленным вокруг бутановой горелки для рагу. Первым блюдом, которое нам принесли, был саннакчи – живой осьминог с длинными щупальцами. Передо мной на тарелке извивались серо-белые кусочки, только что отрезанные от головы, каждая присоска все еще пульсировала. Мама взяла один, обмакнула в пасту кочудян с уксусом, зажала губами и прожевала. Она посмотрела на меня и улыбнулась, увидев мой разинутый рот.

«Попробуй», – сказала она.

В отличие от других сфер родительской власти, мать не придерживалась строгих правил в отношении еды. Если мне что-то не нравилось, она никогда не заставляла меня это есть, а если я съедала лишь половину порции, не настаивала на том, чтобы я доедала все с тарелки. Она считала, что пищей нужно наслаждаться, а растяжение желудка более неоправданно, чем продолжение трапезы после насыщения. Ее единственное правило гласило: любое блюдо необходимо попробовать хотя бы один раз.

Стремясь ей угодить и произвести впечатление на тетушек, я ухватила палочками для еды самую активную щупальцу, которую только смогла найти, окунула в соус, как это делала мать, и сунула в рот. Она была соленой, терпкой и сладкой, с легким оттенком специй из соуса, и очень, очень жесткой. Я долго и старательно грызла щупальцу зубами, прежде чем проглотить, опасаясь, что она присосется к моим миндалинам по пути вниз.

«Молодец, детка!»

«Айго, еппо! – воскликнули тети. – Ай да наша красотка!»

Семья хвалила меня за храбрость, я сияла от гордости, и в этот момент нащупала верный путь. Я пришла к выводу, что, хотя у меня не получается быть хорошей, я могу преуспеть, проявляя смелость. Я начала наслаждаться тем, что удивляю взрослых своими изысканными вкусовыми предпочтениями и вызываю отвращение у неопытных сверстников из-за того, что, как я обнаружила, является одним из величайших даров природы. К десяти годам я научилась разламывать на части целого лобстера голыми руками и щипцами для орехов. Я поглощала бифштекс тартар, паштеты, сардины, улиток, запеченных в масле и приправленных жареным чесноком. Я пробовала сырые морские огурцы, морские ушки и устрицы на половинке раковины. По вечерам мама жарила сушеных каракатиц на походной печи в гараже и подавала их с тарелкой арахиса и соусом из перечной пасты, смешанной с японским майонезом[22]. Отец рвал их на полоски, и мы ели все вместе, сидя перед телевизором, пока у нас не начинали ныть челюсти, а я запивала все это, понемногу потягивая пиво Corona из маминых запасов.

Ни один из моих родителей не окончил колледж. Я не выросла в семье, где много книг или музыкальных записей. В юном возрасте меня не знакомили с изобразительным искусством, не водили в музеи или на спектакли в авторитетные учреждения культуры. Мои родители не знали имен писателей, чьи книги мне следует прочитать, или иностранных режиссеров, фильмы которых я должна была смотреть. В подростковом возрасте мне не попадались ни старые издания таких книг, как «Над пропастью во ржи», ни виниловые пластинки «Роллинг Стоунз», ни учебники из прошлого, которые могли бы помочь моему культурному развитию. Но мои родители были по-своему искушенными. Они многое повидали и попробовали в этом мире. То, чего им не хватало в сфере высокой культуры, они восполняли, тратя свои с трудом заработанные деньги на лучшие деликатесы. Мое детство было отмечено богатством вкусовых ощущений – кровяная колбаса, рыбьи кишки, икра. Они любили хорошую еду – готовить, заниматься поиском, щедро ею делиться – и я всегда была почетным гостем за их столом.

Глава 3. Двойное веко

Каждое второе лето, пока мой отец оставался работать в Орегоне, мы с мамой летали в Сеул и проводили шесть недель с ее семьей.

Мне нравились наши поездки в Корею. Я любила большие города и жизнь в квартире. Я наслаждалась влажностью и запахом столицы, пусть даже мама говорила мне, что все это из-за мусора и загрязнения воздуха. По вечерам я обожала гулять по парку напротив многоквартирного дома бабушки, слушать, как над головой проносятся мириады цикад и стрекотание их крыльев сливается с шумом дорожного движения.

Сеул был полной противоположностью Юджина, где я застряла в лесу в одиннадцати километрах от города, и лишь по милости матери могла до него добраться. Бабушкина квартира располагалась в Каннаме, оживленном районе на южном берегу реки Хан. Через парк находился небольшой торговый комплекс с магазином канцелярских товаров, магазином игрушек, пекарней и супермаркетом, до которого я могла дойти пешком без сопровождения.

С раннего детства я полюбила супермаркеты. Мне нравилось изучать каждую марку товара и его блестящую, чарующую упаковку. Я перебирала в руках различные продукты и представляла их бесконечные вкусовые возможности и сочетания. Я могла часами осматривать морозильные камеры, полные освежающих стаканчиков мороженого из дыни и сливок, и сладкой пасты из красной фасоли, бродить по проходам в поисках пластиковых пакетов с банановым молоком, которое каждое утро мы пили с двоюродным братом Сон Ёном.

Когда мы с мамой жили в Сеуле, трехкомнатную квартиру бабушки делили шесть человек. Невозможно было пройти и полутора метров, чтобы на кого-нибудь не наткнуться. Сон Ён спал рядом с кухней в маленькой комнате размером со шкаф, однако достаточно большой, чтобы вместить крошечный квадратный телевизор Sony PlayStation и небольшой матрас-футон, лежавший на полу под вешалкой с одеждой напротив плаката Мэрайи Кэри, который он приклеил скотчем к своей двери.

Сон Ён был сыном Нами Имо[23] и моим единственным двоюродным братом по материнской линии. Его родители развелись вскоре после того как он появился на свет, и, пока Нами работала, его в основном воспитывала наша бабушка в доме, полном женщин. Он был старше меня на семь лет. Мальчик высокий и крепкого телосложения, но понурый, неловкий и женоподобный, несмотря на свой рост. Он был очень застенчивым подростком, подавленным чрезмерными школьными требованиями и предстоящим призывом на военную службу: каждый корейский мужчина был обязан отслужить в армии два года. Он страшно переживал из-за обилия прыщей и безуспешно пытался с ними справиться с помощью различных очищающих средств и кремов для местного применения. Дело доходило до того, что умывался он исключительно бутилированной водой.

Я обожала Сон Ёна и большую часть лета следовала за ним по пятам. Он был милым мальчиком и проявлял бесконечное терпение и милосердие, когда я, цепляясь за его ноги и спину, вынуждала нести меня на руках через влажную летнюю жару, несмотря на пот, лившийся градом с его лица и пропитывавший рубашку, или умоляла гнаться за мной по двадцати трем лестничным пролетам до квартиры бабушки.

Комната Нами Имо находилась по другую сторону кухни, примыкая к маленькому балкону, выходившему на улицу. Там стоял большой туалетный столик цвета нефрита, поверхность которого была уставлена сотнями различных лаков для ногтей. Каждый раз по приезде в Сеул она приглашала меня к себе и предлагала выбрать цвет, а затем, после моего тщательного обдумывания, красила мне ногти на газете. По завершении процедуры она опрыскивала их специальным спреем из аэрозольного баллончика, который помогал им быстрее высохнуть. Жидкость пенилась над моими кутикулами, а затем исчезала, как сухой лед, оставляя над кончиками пальцев лишь легкую пелену тумана.

Нами Имо также лучше всех на свете читала вслух сборники рассказов. Как и мой дед до нее, она занималась закадровым озвучиванием документальных фильмов и эпизодов аниме, которые Сон Ён и я бесконечно пересматривали на видеокассетах. По вечерам она читала мне корейские книги о Сейлор Мун и озвучивала всех персонажей. Не имело значения, что она не могла перевести эти главы на английский язык – она обладала уникальным голосовым диапазоном и удивительно плавно переходила от кудахтанья злой королевы к крылатой фразе решительной героини, а затем дребезжала словами предостережения бездарного помощника и заканчивала галантным воркованием франтоватого принца.

Когда мне было около восьми лет, Нами Имо начала встречаться с мистером Кимом, которого после их свадьбы я буду звать Имо Бу[24]. Черные волосы с белой прядью Имо Бу были уложены в высокую прическу в стиле «помпадур» как у мультяшного скунса Пепе ле Пью. Он был врачом китайской медицины и руководил собственной клиникой, где сушил, смешивал и извлекал натуральные ингредиенты для создания фитопрепаратов. Для моей матери присутствие Имо Бу стало новым оружием в ее давней кампании по формированию моего идеального тела. Каждое утро он приходил в квартиру и заваривал специальный травяной чай, чтобы помочь мне расти, а пока тот заваривался, Имо Бу втыкал мне в голову акупунктурные иглы, повышающие активность моего мозга, чтобы я лучше училась в школе.

Чай был темно-зеленым с запахом черной лакрицы, смешанной с тигровым бальзамом. На вкус он напоминал фруктовую кожуру, настоянную на мутной озерной воде, и это было самое горькое, что я когда-либо пробовала. Каждый день я покорно зажимала нос и пыталась высосать как можно больше горячей сиропообразной жидкости, пока не начинала давиться. Много лет спустя, в возрасте за двадцать, я поняла, что этот вкусоароматический профиль соответствует любимому в сфере обслуживания горькому итальянскому ликеру Fernet.

Спальня Ынми Имо располагалась напротив комнаты Нами. Она была ее младшей сестрой и единственной, кто учился в колледже. Она окончила вуз лучшей в своей группе по специальности английский язык и взяла на себя роль переводчика после того как моей маме захотелось расслабиться и разговаривать только на родном языке. Ынми была всего на несколько лет моложе моей матери, но, возможно, из‑за того, что она никогда не была замужем и даже не встречалась с мужчинами, я воспринимала ее скорее товарищем по играм, чем опекуном. Большую часть времени я проводила с ней и Сон Ёном, копаясь в их коллекциях компакт-дисков и умоляя взять с собой в канцелярские магазины, ломившиеся от корейских комиксов с новыми, модными в том году персонажами, такими как Сестры в Пижамах, Голубой Медведь или Машимаро, причудливый кролик с вантузом на голове.

Ночью мы с мамой спали на матрасе-футоне в гостиной, напротив стеклянных раздвижных дверей. Я ненавидела спать в одиночестве и наслаждалась возможностью лежать так близко к ней, не ища для этого никакого повода. В три часа ночи мы начинали ворочаться, страдая от смены часовых поясов. В конце концов мать оборачивалась и шептала: «Пойдем посмотрим, что у халмони[25] в холодильнике». Дома меня ругали, если заставали копающейся в кладовке после восьми вечера, но в Сеуле мама вновь превращалась в готового пошалить ребенка. Стоя у стола на кухне, мы открывали каждый контейнер Tupperware, полный домашнего банчана, и вместе перекусывали в синем влажном полумраке кухни. Мы запихивали в рот сладкие тушеные черные соевые бобы, хрустящие желтые ростки соевых бобов с зеленым луком и кунжутным маслом, а также терпкое, сочное кимчи из огурцов вместе с ложками теплого фиолетового конгбапа[26] прямо из открытой рисоварки. Мы хихикали и шикали друг на друга, пока ели руками ганджанг геджанг[27], высасывая из панциря соленого, жирного, маринованного краба, выталкивая языком мясо из мельчайших расщелин, облизывая испачканные соевым соусом пальцы. Между жеванием увядшего листа периллы мать говорила: «Да, ты настоящая кореянка!»

Большинство вечеров мать проводила в комнате халмони. Время от времени я наблюдала за ними из дверного проема. Мать лежала рядом с бабушкой на темно-сером матрасе на полу и безмолвно смотрела корейские игровые шоу, а халмони курила одну за другой сигареты или чистила азиатские груши большим ножом, развернув лезвие к себе и получая одну непрерывную полоску кожуры. Халмони начинала откусывать от самой сердцевины, чтобы ни один кусочек фрукта не пропал даром, а мама ела идеально нарезанные брусочки точно так же, как это делала я, когда она подавала фрукты дома. Мне никогда не приходило в голову, что она пытается наверстать упущенное за все годы, проведенные в Америке. Было трудно себе представить, что эта женщина – мать моей матери, не говоря уже о том, что их отношения станут образцом связи между матерью и мной до конца моей жизни.

Я ужасно боялась бабушку. Она говорила резко и громко, и знала около пятнадцати английских слов, поэтому всегда казалось, что она злится. Она никогда не улыбалась на фотографиях, а ее смех был похож на кудахтанье, которое неизменно заканчивалось пронзительным хрипом и кашлем. Она была сгорблена, как ручка зонтика, и постоянно носила клетчатые пижамные штаны и рубашки из блестящих грубых тканей. Но больше всего меня страшило оружие, которым она гордо размахивала, – тончим. Тончим буквально означает «игла для какашек». Чтобы создать иглу, используемую для проникновения в ничего не подозревающий задний проход, необходимо сжать пальцы в форме пистолета, при этом соединенные указательные пальцы как раз и образуют его дуло. Как бы ужасно это ни звучало, это обычная культурная традиция, что-то вроде корейского пранка, а вовсе не уникальная форма сексуального насилия. Тем не менее тончим в бабушкином исполнении напугал меня до чертиков. Всякий раз, когда она оказывалась рядом, я пряталась за маму или Сон Ёна или прокрадывалась мимо, прижимая задницу к стене, с тревогой ожидая, что бабушка проткнет указательными пальцами мои трусы, кудахча, а затем хрипло кашляя при виде моего удивления и ужаса.

Халмони любила курить, пить и играть в азартные игры, а особенно ей нравилось совмещать все эти три удовольствия, держа в руках колоду хватху. Хватху – это маленькие твердые пластиковые карты размером примерно со спичечный коробок. Оборотная сторона однотонная, ярко-красная, а лицевая украшена красочными изображениями животных, цветов и листьев. Они используются для игры под названием Годори, или Go-stop, цель которой состоит в том, чтобы сопоставить карты в руке с картами, разложенными на столе. Розы складываются с розами, хризантемы с хризантемами, и каждый набор соответствует определенному количеству баллов. Набор карт с лентами приносит одно очко, комбинация из трех карт с птицами – пять. Пять kwang (карт, отмеченных маленьким красным кружком с китайским иероглифом, обозначающим яркость) стоят целых пятнадцать. Как только вы наберете три очка, вы можете решить, стоит ли сделать следующий «ход» и попытаться собрать больше денег, рискуя, что другой игрок вас обойдет, или лучше сказать «стоп», закончить игру и забрать свой выигрыш.

По вечерам халмони расстилала свое зеленое войлочное одеяло, брала бумажник, пепельницу, несколько бутылок соджу[28] и пива, и женщины играли. Годори не похожа на другие карточные игры с их тихими моментами подготовки, анализа, оценки других игроков и хладнокровного вскрытия карт. По крайней мере, в моей семье играли шумно и быстро. Вот моя крестная мать Джеми, она вытягивает руку почти на метр в воздух, а затем со всей мочи лупит своей картой, как будто забивает козла, и красная пластиковая «рубашка» хлещет по «лицу» своего двойника с эпичным ХРЯСЬ. После каждого хода женщины кричали «ПООООК!» и «ЧЖОТХА!», и звенели маленькие серебряные башни корейских вон, которые со временем то росли, то уменьшались.

Пока женщины играли в хватху, я играла в официантку. Как правило, выпивая, корейцы едят закуски, известные под общим названием анджу. На кухне халмони я высыпала пакетики с сушеными кальмарами, арахисом и крекерами на блюда и подносила их своим тетям и крестной. Я приносила им еще пива и наполняла стаканы соджу или делала корейский массаж, представляющий собой не сжимание и растирание плеч, а просто размеренные удары по спине сжатыми кулаками. После того как игра заканчивалась, женщины давали мне чаевые из своего выигрыша, и я водила жадными пальцами по отпечатку бородатого лица Ли Сун Сина[29] на монете в сто вон или, если везло, по парящему серебряному журавлю крупной монеты в пятьсот вон.

Один раз в каждый наш приезд в Корею мы встречались с моим дедом, всегда в одном и том же китайском ресторане Чхи Ён Лу. Это был высокий худощавый мужчина с квадратной челюстью и мягкими, но мужественными чертами лица. В молодости он укладывал свои черные волосы в аккуратный помпадур и выглядел непринуждённо светским в ярких шейных платках и приталенных дизайнерских пиджаках. Он был знаменитым актером дубляжа, известным своей ролью короля Седжона[30] в популярной радиопередаче. Когда моя мать была маленькой, их семья была обеспеченной. Они были первыми в своем квартале, у кого появился цветной телевизор, и соседские дети обычно собирались у забора на заднем дворе и пытались его смотреть через окно их гостиной.

Благодаря своей внешности дедушка вполне мог стать успешным киноактером, но он испытывал трудности с запоминанием реплик. По мере роста популярности телевидения его карьера пошла на спад. Мама часто говорила, что у него было то, что корейцы называют «тонким ухом» – он слишком легко поддавался чужим советам. К тому времени, как мама окончила начальную школу, из-за серии необоснованных финансовых вложений он потерял все сбережения семьи.

Пытаясь увеличить доходы семьи, бабушка продавала на открытых рынках самодельные украшения. А в будние дни покупала грудинку, корневище папоротника, редьку, чеснок и ростки фасоли, варила большую кастрюлю острого супа юккедян, а затем расфасовывала его по маленьким полиэтиленовым пакетам и продавала офисным работникам во время их обеденных перерывов.

А потом дедушка ушел от бабушки к другой женщине и отрекся от семьи. Лишь годы спустя он снова обратился к своим дочерям, чтобы попросить у них денег. Тайком от халмони мать обычно подсовывала ему после обеда конверт и приказывала мне держать рот на замке.

В китайском ресторане Нами Имо резервировала отдельный кабинет с большим столом и гигантским стеклянным подносом «ленивая Сьюзен»[31], на котором вращались маленькие фарфоровые кувшинчики с уксусом и соевым соусом, а также имелась мраморная кнопка звонка для вызова официанта. Мы заказывали декадентскую лапшу чачжанмён, пельмени в наваристом бульоне, свинину тансуюк с грибами и перцем, а также юсансыль со студенистым морским огурцом, кальмарами, креветками и цукини. Халмони непрерывно курила на дальнем конце стола, молча наблюдая, как ее бывший муж обменивается новостями с детьми, которых бросил.

В ресторане Сон Ён водил меня на антресольный этаж посмотреть на двухметровый аквариум, в котором жил детеныш аллигатора. Вечно сонный, он оставался там год за годом, пока не стал таким большим, что не мог сделать ни единого шага вперед, а затем и вовсе исчез.

В ходе очередного приезда к бабушке, когда мне исполнилось двенадцать лет и я стремительно приближалась к пику изнурительной незащищенности, я столкнулась с новым приятным открытием: в Сеуле я считалась хорошенькой. Куда бы мы ни отправились, незнакомцы обращались со мной так, будто я какая-то знаменитость. Пожилые дамы в магазинах останавливали маму и говорили: «У нее такое маленькое[32] лицо!»

«Почему аджуммы[33] постоянно так говорят?» – спросила я у матери.

«Корейцам нравятся маленькие, узкие лица, – ответила она. – Лучше выглядят на фотографиях». Вот почему всякий раз, когда мы делаем групповое фото, люди всегда пытаются отодвинуться на второй план. ЛА[34] Ким всегда выталкивает меня вперед.

ЛА Ким, крупная веселая женщина, была одной из старейших подруг матери еще со школы. Часто в шутку она задирала подбородок, чтобы на фотографии благодаря глубине резкости ее лицо казалось не таким широким.

«А также корейцам нравится двойное веко», – добавила мама, проводя линию между глазом и бровью. Я прежде не обращала внимания на то, что у мамы в этом месте нет складки, и кожа гладкая и ровная. Я бросилась к зеркалу, чтобы посмотреть на свое отражение.

Впервые на своей памяти я была счастлива, что унаследовала что-то от своего отца, чьи кривые зубы и слишком глубокую ямку между носом и ртом я постоянно проклинала. Я мечтала вырасти и выглядеть как мать, с идеальной, гладкой кожей и тремя или четырьмя спорадическими волосками на ногах, которые легко выщипать пинцетом, но в тот момент мне больше всего хотелось иметь двойное веко.

«Есть! У меня двойное веко!»

«Многие корейские женщины делают операцию на двойное веко, – продолжила она. – Теперь оно есть и у Ынми, и у Нами Имо. Только не говори им, что я тебе сказала».

Оглядываясь назад, мне следовало бы сопоставить эту информацию с одержимостью матери красотой и престижными торговыми марками, а также с бесконечными часами, посвящаемыми уходу за собой, и признать, что в основе ее поведения лежит реально существующее культурное различие, а вовсе не поверхностное тщеславие. Как и кухня, красота была неотъемлемой частью ее культуры. Сейчас Южная Корея занимает одно из первых мест в мире по количеству проведенных пластических операций: по оценкам экспертов, каждая третья женщина в возрасте от 20 до 30 лет прибегает к услугам пластических хирургов. И причины подобного положения дел своими корнями уходят глубоко в язык и нравы этой страны. Каждый раз после того как я хорошо поем или правильно поклонюсь старшим, мои родственники говорили: «Аиго, еппо!» Слово «еппо», или «симпатичный», часто использовалось в качестве синонима слова «хороший», или «добронравный», и это слияние морального и эстетического одобрения являлось ранним знакомством с ценностью красоты и вознаграждениями, которые она сулит.

В то время я не владела понятийным аппаратом, чтобы разобраться в том, с чего началось мое неосознанное желание обладать белой кожей. В Юджине я была одной из немногих детей смешанной расы в своей школе, и большинство людей считали меня азиаткой. Я чувствовала себя неуклюжей и непривлекательной, и никто никогда не делал комплиментов моей внешности. В Сеуле большинство корейцев считали меня европеоидом, и только, если рядом со мной оказывалась мать и они замечали во мне ее черты, все вставало на свои места. Внезапно моя «экзотическая» внешность стала поводом для гордости.

Позднее на той неделе это восхитительное открытие достигло новых высот подтверждения, когда Ынми повела нас всех в Корейскую фольклорную деревню, живой музей к югу от Сеула. Точные копии старинных домов под соломенными крышами связывались сеткой грунтовых дорог, вдоль которых были разбросаны сотни ханари[35], рядом с ними на плетеных циновках сушились красные перцы чили, а актеры в традиционной одежде тут и там изображали крестьян и членов королевской семьи династии Чосон.

В тот день здесь снимали эпизод дорамы[36]. В перерывах между дублями режиссер заметил меня и прислал своего помощника. Мама вежливо кивнула и взяла визитную карточку, после чего расхохоталась вместе с сестрами.

«Что он сказал, омма?»

«Он спросил, что ты умеешь делать».

Перед моим мысленным взором вспыхнули картинки из жизни корейского поп-айдола[37]. Я с моей будущей тонкой талией вращаюсь в синхронном танце с четырьмя другими айдолами в одинаковых дизайнерских топах, мультяшные пузыри появляются в кадре во время моих выступлений на ток-шоу, толпы подростков клубятся вокруг моего приближающегося лимузина.

«Что ты ответила?»

«Я сказала, что ты даже не говоришь по-корейски, и вообще мы живем в Америке».

«Я бы выучила корейский! Мама! Если бы я осталась в Корее, я могла бы прославиться!»

«Ты никогда не сможешь стать знаменитостью здесь, потому что не способна быть куклой в чужих руках», – возразила она. Мать обвила меня рукой и притянула к своему бедру. Мимо медленно проходила свадебная процессия в красочных традиционных нарядах. На женихе был темно-бордовый ханбок[38] и жесткая черная шляпа из бамбука и конского волоса с тонкими шелковыми лентами, свисающими по бокам. Его невеста в голубом и красном. Особенно бросался в глаза ее изысканный шелковый жакет с длинными рукавами, которые она несла перед собой, как муфту. На ее щеках красные круги румян.

«Ты возмущаешься, даже когда мама просит тебя надеть шапку».

Такой была мама, всегда думала на десять шагов вперед. В мгновение ока она представила себе жизнь, отмеченную печатью одиночества и строгого режима, в окружении команды мужчин и женщин, теребящих меня за волосы и лицо, выбирающих мою одежду, указывающих мне, что говорить, как двигаться и чем питаться. Она приняла единственно верное решение: взять визитку и уйти.

Так в один миг рухнули мои надежды стать корейским айдолом, но зато в Сеуле я чувствовала себя красивой – настолько, что могла бы стать местной знаменитостью. Если бы не мать, у меня был бы шанс закончить так же как аллигатор в китайском ресторане: его заперли в роскошном аквариуме – и бесцеремонно вышвырнули, когда он стал слишком велик и стар для своей тюрьмы.

Время, проведенное со всеми этими женщинами и моим двоюродным братом, было похоже на прекрасный сон, но сказка закончилась, когда халмони скончалась. Это случилось, когда мне было четырнадцать и я училась в школе, поэтому я осталась дома, а мама полетела, чтобы побыть со своей матерью в больнице. Халмони умерла в день приезда моей матери, как будто ее ждала, ждала, когда рядом будут все три ее дочери. В своей спальне она завернула в шелковую ткань все, что приготовила к похоронам. Одежду, в которой хотела быть кремированной, фотографию в рамке для того, чтобы положить на гроб, деньги на расходы.

С похорон мать вернулась совершенно опустошенной. Она издавала характерные корейские вопли и постоянно выкрикивала: «Омма, омма» – скорчившись на полу в гостиной и рыдая в колени моего отца, сидевшего на диване и плакавшего вместе с ней. В эти моменты я боялась матери и робко наблюдала за родителями издалека, точно так же как украдкой подглядывала за мамой и ее матерью в комнате халмони. Я никогда прежде не видела, чтобы эмоции матери проявлялись таким беззастенчивым образом. Она выглядела потерявшей контроль, как ребенок. Тогда я не могла понять всю глубину ее скорби. Я еще не была на другой стороне, не перешла, как она, в царство глубокой утраты. Я не думала о чувстве вины, которое, возможно, она испытывала за все те годы, проведенные вдали от матери, за то, что покинула Корею. Я не знала слов утешения, которых она, вероятно, жаждала так же, как жажду их я сейчас. В то время я не понимала, какие усилия требуется прикладывать, чтобы просто двигаться.

Вместо этого я могла думать только о последних словах, сказанных мне бабушкой перед тем, как мы вернулись домой в Америку.

«Раньше ты была ужасной маленькой трусихой, – сказала она. – Ты никогда не позволяла мне вытирать твою попу». Затем она издала громкое кудахтанье, шлепнула меня по попе и крепко обняла на прощание.

Глава 4. Нью-йоркский стиль

Когда я узнала, что мать больна, я уже четыре года как закончила учиться в колледже, и прекрасно осознавала, что мне нечем похвастаться. У меня был диплом по творческому писательству и кино, который никак не пригодился. Я работала на трех работах с частичной занятостью, играла на гитаре и пела в рок-группе Little Big League, о которой никто никогда не слышал. Я снимала комнату за триста долларов в Северной Филадельфии, в том самом городе, где вырос мой отец и из которого он в конце концов примерно в моем возрасте сбежал в Корею.

В Филадельфии я оказалась благодаря чистой случайности. Подобно многим детям, застрявшим в маленьком городке, сначала мне было скучно, а потом я начала задыхаться. К тому времени, когда я перешла в старшую школу, стремление к независимости, сопровождаемое конвоем коварных гормонов, превратило меня из ребенка, неспособного спать без матери, в подростка, не выносящего ее прикосновений. Каждый раз, когда она собирала катышки с моего свитера, или клала мне руку между лопаток, чтобы я не сутулилась, или терла пальцами мой лоб, чтобы стереть морщины, у меня возникало ощущение, будто меня пытают каленым железом. Каким-то образом, словно в одночасье, каждый невинный ее совет заставлял меня чувствовать, что я перегреваюсь, недовольство и чувствительность все нарастали, пока не вспыхивали и не взрывались, и в следующее мгновение, утратив над собой контроль, я взрывалась как вулкан, извергающий из жерла лаву: «Перестань меня трогать!», «Неужели ты никогда не оставишь меня в покое?», «Может быть, я хочу, чтобы у меня были морщины. Может быть, мне нужны напоминания о том, что я живу, радуюсь и страдаю».

Колледж представлял собой многообещающую возможность уехать как можно дальше от родителей, поэтому я подавала документы исключительно в учебные заведения на Восточном побережье. Консультант по вопросам поступления в вузы пришел к выводу о том, что небольшой колледж гуманитарных наук, особенно женский, отлично подойдет для таких как я – придирчивых и требующих к себе непомерного внимания. Мы объехали несколько школ. Каменная архитектура Брин-Мора[39] в золоте ранней осени показалась нам идеальным воплощением наших представлений о колледже.

То, что мне удалось поступить в колледж, едва окончив среднюю школу, было в некотором роде чудом. В выпускном классе у меня случился нервный срыв, за которым последовали многочисленные пропуски учебных занятий, сеансы психотерапии и длительный прием лекарств, и мать была убеждена, что все это – явная попытка ей насолить, но каким-то образом мне удалось выкарабкаться. Брин-Мор устроил нас обеих, причем я даже умудрилась окончить его с отличием, став первой из ближайших родственников, кто получил высшее образование.

Я решила остаться в Филадельфии, потому что жить здесь было легко и дешево, а также по причине того, что была убеждена – Little Big League когда-нибудь сможет прославиться. Но прошло уже четыре года, а группа не добилась серьезных успехов – и никаких признаков выхода из безвестности не наблюдалось. Несколько месяцев назад меня уволили из мексиканского фьюжн-ресторана, где я проработала официанткой немногим больше года – самый долгий срок, в течение которого мне удавалось продержаться на одной работе. Я работала там со своим парнем Питером, которого изначально и заманила туда с дальним прицелом выбраться из френдзоны, куда меня, казалось, сослали навечно. Но вскоре после того как я наконец завоевала его расположение, меня уволили, а его повысили. А когда я позвонила маме, рассчитывая на сочувствие и изумляясь тому, что ресторан уволил такого трудолюбивого и обаятельного работника, как я, она ответила: «Ну, Мишель, всякий может носить подносы».

С тех пор я три раза в неделю по утрам работала в магазине комиксов у друга в Старом городе, остальные четыре – ассистентом по маркетингу у кинопрокатчика в офисе на Риттенхаус-сквер, а выходные – в ночном ресторане с суши и караоке в Чайна-тауне, в попытке накопить денег на двухнедельный августовский тур нашей группы. Тур был запланирован в поддержку нашего второго альбома, который мы только что записали несмотря на то, что первый особо никого не заинтересовал.

Мой новый дом сильно отличался от того, в котором я выросла, где все содержалось в чистоте и стояло на своих местах, а мебель и декор были тщательно подобраны в соответствии с пожеланиями матери. Полки в нашей гостиной были сделаны из обрезков фанеры и шлакоблоков, которые Ян, мой барабанщик и сосед по дому, гордясь собой, притащил с помойки. Нашим диваном была запасная скамья, снятая с задней части пятнадцатиместного фургона, на котором мы ездили в турне.

Моя комната располагалась на третьем этаже. Через холл был небольшой балкон с видом на бейсбольную площадку, и летом мы курили там сигареты и смотрели игры Малой лиги. Мне нравилось жить на верхнем этаже. Единственным реальным недостатком было то, что потолок в чулане не потрудились подшить, так что там были видны балки и крыша. Это никогда меня особенно не беспокоило, пока сквозь крышу не пробралась семья белок и не принялась совокупляться и вить гнездо где-то наверху. Иногда по ночам мы с Питером просыпались от их суеты и стука, что было вовсе не так страшно. Но однажды один из них упал в пустоту между стенами и, не сумев выбраться, медленно умер от голода. Его труп испускал в мою комнату густую прогорклую вонь, которая тоже не была такой уж ужасной, пока в невидимых внутренностях дома из гнили не вылупились тысячи личинок, породивших мириады мух, которые тучей выпорхнули к нам однажды утром, когда я открыла дверь спальни.

В итоге я пришла к тому, от чего меня всегда предостерегала мать. Я барахталась в реальности, проживая жизнь неудачливого артиста.

В марте мне исполнилось двадцать пять, и ко второй неделе мая у меня возникла непреодолимая тяга к перемене мест. Я решила отправиться в Нью-Йорк и встретиться со своим другом по колледжу Дунканом, который с тех пор стал редактором The Fader[40]. Втайне я питала слабую надежду на то, что, когда придет время, наконец отказаться от попыток стать музыкантом, мой интерес к музыке с успехом перерастет в карьеру музыкального журналиста. При нынешнем положении дел это время могло наступить скорее раньше, чем позже. Девен, басист Little Big League, недавно начал играть в другой группе, которая набирала обороты. В те же выходные они должны были выступить в Нижнем Ист-Сайде в маленьком клубе исключительно для прессы, что само по себе казалось верным признаком того, что Девен долго в нашей группе не задержится. По словам Девена, они были на пути к тому, чтобы стать «большим Джимми Фэллоном»[41]. Я не совсем была готова это признать, но в те выходные я собиралась в Нью-Йорк отчасти для того, чтобы начать закладывать основу для чего-то, на что в дальнейшем можно будет опереться.

За неделю до этого мать упомянула о том, что у нее проблемы с желудком. Я знала, что в тот день у нее назначена встреча с врачом, и днем отправила несколько сообщений, чтобы узнать, как все прошло. Не отвечать было совсем не в ее правилах.

Я села на автобус до Нью-Йорка с тяжелым чувством. Мать уже упоминала о боли в животе за пару месяцев до этого, в феврале, но в то время я не придала этому особого значения. На самом деле я даже пошутила, спросив по-корейски, нет ли у нее диареи: «Сольса иссоё?» Это слово я всегда помнила, потому что оно очень похоже на сальсу, а фонетическое сходство облегчило его запоминание.

Мать редко посещала врачей, полагая, что болезни проходят сами по себе. Она считала, что американцы слишком мнительны и употребляют чрезмерное количество лекарств, и привила мне эту веру с юных лет, поэтому, когда Питер отравился консервированным тунцом и его мать предложила мне отвезти его в больницу, я едва сдержала смех. В моем доме пищевое отравление не лечили ничем, кроме рвоты. Пищевое отравление было обрядом посвящения. Трудно ожидать, что можно хорошо поесть, при этом ничем не рискуя, и мы страдали от последствий дважды в год.

Если уж мама решила пойти к врачу, значит, случилось что-то серьезное, но я и подумать не могла, что речь идет о смертельной болезни. Всего два года назад от рака толстой кишки умерла Ынми. Казалось невероятным, что мать тоже заболеет раком, ведь молния не бьет два раза в одно и то же место. Тем не менее я начала подозревать, что родители что‑то от меня скрывают.

Автобус прибыл в Нью-Йорк ранним вечером. Дункан предложил встретиться в Cake Shop, маленьком баре в Нижнем Ист-Сайде, в подвале которого устраивались концерты. Я набила одеждой на выходные здоровенный рюкзак и, идя по Аллен-стрит к бару, сразу же почувствовала себя невзрачной и юной.

Весна уступала место лету, и люди, уходящие с работы, сбрасывали куртки и несли их в руках. В моей душе засвербило знакомое непреодолимое желание. Когда дни становятся длиннее и прогулки по городу приятны на протяжении всего дня, мной овладевает безумная, шальная тяга пробежаться пьяной по пустынным улицам, вместе с каблуками сбросив с себя груз ответственности и забот. Но впервые я почувствовала, что от этого импульса мне необходимо отвернуться. Я знала, что у меня больше не будет ни летних каникул, ни праздных дней. Мне нужно было смириться с тем, что в ближайшее время что-то в моей жизни переменится.

Я добралась до бара гораздо раньше Дункана, который написал, что опаздывает примерно на двадцать минут. Я позвонила маме и не получила ответа. «Что происходит???» Я оставила ей сообщение, начиная чувствовать себя покинутой. Я бросила рюкзак под барный стул и стала просматривать пластинки у окна, выходящего на улицу.

Мы с Дунканом никогда не были особенно близкими друзьями. Он был на два года старше и, когда мы познакомились, учился в Хаверфорде[42]. Между нашими двумя кампусами курсировали автобусы, и студенты обеих школ могли записываться на семинары и в клубы любого из колледжей. Дункан был одним из пяти членов FUC, группы, отвечавшей за приглашение музыкальных коллективов, которые приезжали играть в кампусе. Он одобрил мою кандидатуру, когда я подала заявку на вступление, и теперь я надеялась, что он вновь окажет мне поддержку.

Я почувствовала, как вибрирует мой телефон. Наконец-то это была моя мать, так что я схватила сумку и выскользнула наружу, чтобы ответить на звонок.

«Мама, что происходит?»

«Ну, милая. Мы знаем, что ты на выходных в Нью-Йорке, – сказала она. – Мы хотели подождать, пока ты вернешься в Филадельфию и будешь дома и с Питером».

Обычно на другом конце линии ее голос звенел, но сейчас он звучал так, словно она говорила из комнаты с «мертвой акустикой». Я начала ходить туда и обратно по улице.

«Если что-то не так, я бы предпочла узнать это сейчас, – сказала я. – Несправедливо держать меня в неведении».

На другом конце провода повисла долгая пауза, указывавшая на то, что мать начала разговор с намерением не сообщать мне новости до тех пор, пока я не вернусь домой, но теперь пересматривала свое решение.

«У меня нашли опухоль в желудке, – сказала она наконец, и слово упало, как молот на наковальню. – Они говорят, что это рак, но еще не знают, насколько все плохо. Им нужно провести еще несколько исследований».

Я перестала ходить взад-вперед, и застыла на месте, ловя ртом воздух. Через дорогу мужчина входил в парикмахерскую. Группа друзей сидели за столиком на открытом воздухе, они смеялись и заказывали напитки. Люди выбирали закуски. Курили сигареты. Сдавали одежду в химчистку. Подбирали собачьи экскременты. Отменяли помолвки. Мир двигался без остановки в приятный, теплый майский день, а я стояла совершенно потрясенная на тротуаре, узнав, что матери грозит серьезная опасность умереть от болезни, которая уже убила любимого мной человека.

«Постарайся не слишком волноваться, – сказала она. – Мы с этим разберемся. Иди к своему другу».

Как? Как, как, как? Как может женщина в полном здравии обратиться к врачу по поводу расстройства желудка и уйти с диагнозом рак?

Я увидела, что вдалеке из-за угла появляется Дункан. Он помахал мне рукой, когда я закончила разговор. Я сглотнула ком в горле, закинула сумку обратно на плечо и улыбнулась. Вспомнила мамины слова: «Прибереги слезы для моих похорон».

В баре был «Счастливый час»: «купи одну и получи вторую бесплатно», так что мы заказали по две бутылки пива Miller High Life, которые нам принесли мгновенно. Мы обменялись новостями о жизни друг друга после окончания учебы. Он только что закончил репортаж о Лане Дель Рей[43], и после того как я потребовала от него подробностей, рассказал, что на протяжении всего интервью она курила одну сигарету за другой и всю беседу записала на свой iPhone, чтобы защититься от неверного цитирования, что мне в ней очень понравилось.

На второй бутылке я призналась, что рассматриваю идею переезда в Нью-Йорк, полностью осознавая, что сейчас говорю, как героиня некой драмы, мысленно открещиваясь от информации, которую узнала всего час назад. Я понимала, что любые планы, которые я могла строить, теперь обнулились, и что мне, вероятно, придется вернуться в Юджин, чтобы быть там, пока мать проходит курс лечения. Я помешалась на секретности. Мне было противно скрывать такую монументальную информацию, но я считала совершенно неуместным сообщать ее человеку, которого знаю лишь поверхностно, а еще я боялась, что если произнесу эти слова вслух, то тут же разрыдаюсь.

Дункан одобрил мое решение и призвал меня снова к нему обратиться, когда придет время. Мы попрощались, и я позвонила Питеру, стоя на том же месте тротуара, где за два часа до этого узнала, что у матери рак.

Питер был первым из моих парней, который понравился моей матери. Впервые они встретились в сентябре прошлого года. Мои родители праздновали тридцатилетие своей свадьбы в Испании и договорились перед этим сделать остановку в Филадельфии. Прошло три года с тех пор как они посетили меня на Восточном побережье, это был первый раз после выпуска из колледжа. Я была полна решимости произвести на них впечатление знанием города и своей самодостаточной, хотя и шаткой версией взрослой жизни, поэтому провела недели, изучая лучшие рестораны города и бронируя столики, а также запланировала однодневную поездку в Элкинс-Парк, чтобы показать маме корейский район.

Питер отвез нас всех в Джонгачжиб, ресторан, который специализируется на сундубу тиге, остром супе с мягким тофу. Мать просветлела, взволнованная разнообразием блюд, которых не предлагали в корейских ресторанах Юджина, просматривая меню и выбирая то, что понравится моему отцу. Питер выздоравливал после простуды, поэтому она посоветовала ему заказать самгетан, сытный суп из молодой курицы, фаршированной рисом и женьшенем. На общий стол она заказала хэмуль паджон[44] «басак басак», что означает «хрустящие-хрустящие», – к этой тактике она всегда прибегала, чтобы получить как можно более хрустящие блинчики. За сундубу тиге и хрустящими, толстыми ломтиками блинчиков с морепродуктами я рассказала маме о расположенном по соседству корейском спа-центре, похожем на те, в которые мы ходили в Сеуле.

«У них даже есть скраб[45]», – сказала я.

«В самом деле? У них даже есть скраб? Мы все пойдем?» – спросила мама со смехом.

«Звучит забавно», – поддержал Питер.

Тимчжильбаны[46], как правило, разделены по половому признаку, с общей зоной для общения представителей обоих полов в свободных, одинаковых пижамах, выдаваемых при входе. Внутри бани полная нагота является нормой. Если бы Питер с нами пошел, это бы означало, что ему и моему отцу пришлось бы проводить время обнаженными немногим менее чем через двадцать четыре часа после их первой встречи.

Питер послушно съел свой суп, поблагодарив маму за рекомендацию, и с удовольствием поглощал банчаны – миёк мучим, нежный салат из морских водорослей, заправленный терпким уксусом и чесноком; сладкого и пряного вяленого кальмара; гамджа джорим, масленый вареный картофель в сладком сиропе – все эти блюда он полюбил с тех пор, как мы начали встречаться. Одной из моих любимых особенностей Питера было то, как он закрывал глаза, когда ел то, что ему действительно нравилось. Он как будто считал, что отключение одного из органов чувств усиливает остальные. Питер был не робкого десятка и никогда не давал мне понять, что то, что я ем, является странным или отвратительным.

«Он ест как кореец!» – сказала мать.

После того как Питер извинился, чтобы выйти в туалет, родители начали перешептываться, сблизив головы над центральной частью стола.

«Держу пари, что он струсит идти в баню», – сказал папа.

«Держу пари на сто долларов, что он это сделает», – возразила мать.

На следующий день в вестибюле спа-салона, когда пришло время расходиться, Питер, не дрогнув, направился к мужской раздевалке. Мать выстрелила в отца самодовольной улыбкой победителя и потерла палец о палец, намекая на то, что ему придется раскошелиться.

Баня была меньше, чем те, в которые мы обычно ходили в Сеуле. Там было три ванны разной температуры – холодная, теплая и горячая, а напротив них – дюжина насадок для душа, где, сидя на миниатюрных пластиковых табуретах, мылись женщины. В дальнем конце были сауна и парилка. Мы с мамой приняли душ, а затем медленно опустились в самую горячую ванну, сев рядом на гладкую синюю плитку. В отгороженном углу три аджуммы в нижнем белье усердно терли своих клиенток. В помещении было тепло и тихо, единственные звуки – непрерывный хлесткий поток воды, струящейся с потолка в холодную ванну, да случайные шлепки ладоней, скребущих голые спины неизвестных женщин.

«Ты бреешь свою боджи-тхоль[47]?» – спросила она.

Я сильно скрестила ноги, умирая от стыда. «Стригу», – ответила я, краснея.

«Не делай этого, – посоветовала она. – Это выглядит распутно».

«Хорошо», – пробормотала я, погружаясь глубже в воду. Я чувствовала, что она с явным неудовольствием смотрит на татуировки, которые я набила, несмотря на ее яростное неодобрение.

«Мне нравится Питер, – сказала мама. – У него нью-йоркский стиль».

Любой, кто действительно жил в Нью-Йорке, не стал бы приписывать Питеру «нью-йоркский стиль». Несмотря на то что он учился в Нью-Йоркском университете, Питеру не хватало жесткости и стремительной напористости, которые жители Западного побережья обычно ассоциируют с особенностями характера человека Восточного побережья. Он был терпелив и нежен. Он уравновешивал меня так же, как мать уравновешивала моего отца, который, как и я, вечно торопился, быстро отказывался от любой задачи при первых же признаках неудачи и делегировал ее другому человеку. Мать имела в виду, что ей понравилось, что Питер уже в начале знакомства доказал, что он порядочный парень.

* * *

«Я приеду, – сказал Питер по телефону. – Как только освобожусь, я отправлюсь к тебе!»

Это был вечер пятницы, и у него была поздняя смена в баре. Солнце садилось, небо розовело. Я направилась к метро и сказала, чтобы он не беспокоился. Он не выйдет из бара раньше двух, и не стоило приезжать на ночь, если я уже утром собиралась отправиться домой на автобусе.

Я села на поезд линии М до Бушвика, где договорилась переночевать у своего друга Грега. Грег играл на барабанах в группе под названием Lvl Up и жил на складе, известном как The Steakhouse Дэвида Блейна, где проходили шоу DIY[48]. У него было пятеро соседей, и все они спали в крошечных спальнях, которые сами же и построили из гипсокартона. Они напомнили мне деревянные хижины, в которых жили Потерянные Мальчики из «Питера Пэна». Я лежала на диване в гостиной в полном оцепенении. Интересно, что думали их матери, когда сюда приезжали, глядя на бытовые условия, в которые ставят себя музыканты ради дешевой аренды и свободы отдаваться своим чуждым условностей увлечениям.

Я вспомнила, как после бани мама предложила закупиться продуктами в H Mart, а потом замариновать мясо у меня дома, чтобы после их отъезда я могла ощутить вкус дома. Как я затаила дыхание, когда она вошла в мой обветшавший дом, ожидая, что она разберет по косточкам все его убожество или выдаст ту же язвительную мудрость, которую озвучила после моего увольнения. Но вместо этого она без единого слова критики прямиком направилась на кухню, без колебаний протискиваясь мимо коллекции прислоненных к стене велосипедов. Она даже великодушно проигнорировала зияющую дыру в задней стене, которая образовалась после того как наш домовладелец ударил по ней молотком, проявляя находчивость при попытке отогреть замерзшие трубы, в результате чего обнаружилось полное отсутствие пушистой розовой теплоизоляции.

Она не прокомментировала тот факт, что в наших кухонных шкафах нет двух одинаковых предметов, что наша посуда состоит из находок, сделанных в комиссионных магазинах и частично из запасов родителей моих соседей по дому. Она нашла то, что дарила мне на протяжении многих лет – оранжевые контейнеры для хранения LocknLock, сковороды Calphalon, – затем закатала рукава, разложила на разделочной доске купленное в H Mart мясо и начала отбивать его с помощью молотка. Я все ждала, когда же она примется бурчать себе под нос. Я знала, что она все заметила, что от ее острого взгляда не ускользнула потрепанная мебель, пыль в углах и разношерстные тарелки с трещинками и сколами. Я была уверена, что она все мне выскажет, как всегда высказывала свое мнение о моем весе, телосложении и осанке.

Всю мою жизнь она пыталась уберечь меня от подобного образа жизни, а теперь с улыбкой ходила по кухне, нарезала зеленый лук, наливала в миску 7Up и соевый соус, пробовала пальцем, казалось, не обращая внимания на расставленные повсюду ловушки для тараканов и грязные отпечатки пальцев на холодильнике, в твердом намерении оставить после себя ощущение дома.

Мать либо окончательно сдалась, оставив свои попытки превратить меня в нечто, чем я не хотела быть, или перешла к более тонкой тактике, понимая, что вряд ли я протяну еще год в этом сарае, прежде чем обнаружу, что все это время она была права. Или, может быть, сделали свое дело пролегающие между нами пять тысяч километров, так что она просто счастлива быть рядом со мной. Или, возможно, она в итоге смирилась с тем, что я прокладываю свой собственный путь и нашла человека, который любит меня безусловно, так что, она наконец поверила, что со мной все будет в порядке.

Питер все же приехал в Нью-Йорк. Он закрыл ресторан в два и был у Грега в четыре утра. Все еще липкий от кроваво-оранжевой «Маргариты», с прилипшим к джинсам рефритос[49], он прижался ко мне на диване и лежал неподвижно, пока я рыдала в его серую студенческую футболку, наконец получив возможность выплеснуть поток эмоций, подавляемый целый день, благодарная, что он меня не послушал, когда я сказала ему не беспокоиться. Лишь гораздо позднее он признался, что мои родители вначале позвонили ему. Он узнал, что она больна, раньше меня, и обещал им, что будет рядом, когда об этом узнаю я. И будет поддерживать меня в предстоящих испытаниях.

Глава 5. Где вино?

«Почему ты пытаешься исключить только меня?» – заскулила я в свой мобильник, как будто ябедничала на старшего ребенка за то, что он мной пренебрегает. Как будто меня не пригласили на день рождения.

«Ты должна жить своей жизнью, – сказала мама. – Тебе двадцать пять. Это важный год. Мы с твоим отцом справимся с этим вдвоем».

Пришли свежие новости, и ни одна из них не была хорошей. Доктор Ли, онколог из Юджина, поставил ей диагноз: рак поджелудочной железы IV стадии. Шанс выжить без хирургического вмешательства составлял 3 процента. После операции на выздоровление ушли бы месяцы, и даже в этом случае вероятность излечения от рака составляла всего 20 процентов. Мой отец добивался приема у доктора медицины Андерсона в Хьюстоне, чтобы получить второе мнение. По телефону мама произнесла это как «раки поджелудочной железы» и «Энди Андерсон», что навело меня на мысль, что наша единственная надежда – в руках какого-то персонажа из мультфильма «История игрушек».

«Я хочу быть рядом», – настаивала я.

«Мама боится, что, если ты приедешь, вы опять перессоритесь, – позже признался отец. – Она понимает, что должна направить все свои усилия на то, чтобы выздороветь».

Я полагала, что семь лет, которые я прожила вдали от дома, залечили наши взаимные раны и напряжение, накопленное в подростковом возрасте, забыто. Расстояние в пять тысяч километров между Юджином и Филадельфией было достаточным для того, чтобы ослабить влияние матери, и я, свободно исследуя свои творческие импульсы без постоянной критики, начала ценить все ее труды, цели которых стали очевидны лишь в ее отсутствие. Сейчас мы были ближе, чем когда-либо прежде, однако признание отца показало, что от целого ряда воспоминаний мать так и не смогла избавиться.

С самого первого дня, как мне рассказывали, со мной было очень нелегко. Когда мне исполнилось три года, Нами Имо назвала меня «Самой настоящей злодейкой». Натыкаться на предметы головой было моей специальностью. Деревянные качели, дверные косяки, ножки стульев, металлические трибуны на Четвертое июля. У меня до сих пор в центре черепа осталась вмятина после того как я впервые врезалась головой в угол нашего кухонного стола со стеклянной столешницей. Если на вечеринке присутствовал плачущий ребенок, то это точно была я.

В течение многих лет я подозревала, что мои родители, возможно, преувеличивали или просто были плохо подготовлены к реалиям детского темперамента, но постепенно, основываясь на единодушных воспоминаниях многочисленных родственников, я пришла к выводу, что действительно была довольно паршивым малышом.

Но худшее было еще впереди, напряженные годы, которые, как я понимала, имел в виду мой отец. Ко второму семестру одиннадцатого класса то, что до этого момента могло бы сойти за простую подростковую тоску, начало перерастать в глубокую депрессию. У меня начались проблемы со сном, и я все время была уставшей. Мне было трудно собрать волю в кулак, чтобы хоть что-нибудь сделать. Моя успеваемость резко упала, и мы с мамой постоянно были на ножах.

«К сожалению, ты унаследовала это с моей стороны, – сказал мне отец однажды утром за завтраком. – Держу пари, ты тоже с трудом засыпаешь».

Он сидел за кухонным столом, поглощал хлопья и читал газету. Мне было шестнадцать, и я приходила в себя после очередной ссоры с матерью.

«Слишком много всего здесь происходит», – не поднимая глаз, сказал отец, постучал себе по виску, и перешел к спортивному разделу.

Отец был выздоровевшим наркоманом, и его подростковый возраст был гораздо более беспокойным, чем мой собственный. В девятнадцать лет он периодически ночевал под дощатым настилом в Эсбери-парке, и его поймали на продаже запрещенного препарата полицейскому. Шесть недель он провел в тюрьме, а затем переехал в реабилитационный центр округа Камден, где стал подопытным кроликом для нового метода психотерапевтического лечения. Его заставляли носить на шее табличку с надписью «Я угождаю людям» и заниматься бесполезными видами деятельности, которые якобы прививают моральные ценности. Каждую субботу он копал яму во дворе за учреждением, а каждое воскресенье снова ее засыпал. По сравнению с тем, что выпало на его долю, любая беда, в которую я попадала, выглядела незначительной.

Он пытался утешить мою мать, убедить ее, что это нормальная фаза, то, чем так или иначе болеет большинство подростков, но она отказывалась к этому прислушаться. Я всегда хорошо училась в школе, и этот сдвиг очень удачно совпал со временем подачи документов в колледжи. Она восприняла мое недомогание как роскошь, которую им приходилось оплачивать. Родители дали мне слишком много, и теперь я была полна жалости к себе.

Она пошла ва-банк, превратившись в грозный обелиск, следивший за каждым моим движением. Она пилила меня за вес, ширину подводки для глаз, высыпания на лице и нерегулярное использование тоников и отшелушивающих средств, которые заказывала для меня в QVC. Что бы я ни надела, все приводило к стычкам. Мне не разрешали закрывать дверь моей спальни. После школы, в то время как мои друзья разъезжались на ночевки друг к другу, меня увозили на внеклассные занятия, а затем возвращали в лес, оставляя ворчать в одиночестве в своей комнате с открытой дверью.

Раз в неделю мне разрешали ночевать в квартире моей подруги Николь – единственная передышка от властного маминого надзора. Отношения Николь со своей мамой были полной противоположностью моим. Колетт предоставила Николь свободу принимать собственные решения, и, похоже, им действительно нравилось проводить время вместе.

Их двухкомнатная квартира была выкрашена в яркие, смелые цвета, обставлена классной винтажной мебелью и украшена текстилем из секонд-хендов. У входной двери были сложены лонгборды времен подросткового возраста Колетт, проведенного в Калифорнии, а на подоконниках стояли сувениры, приобретенные в Чили, где она в течение года преподавала английский язык. В гостиной с потолка свисали на цепях качели, в звенья которых были вплетены пластиковые цветы из магазина рукоделия.

Я восхищалась тем, что они больше походили на друзей, чем на мать и дочь, завидовала их поездкам на блошиные рынки Портленда. Какой же идиллической представлялась мне эта картина, когда я смотрела, как они вместе занимаются выпечкой на кухне. Разглаживают основу для пиццы из домашнего теста чугунным утюгом, доставшимся им в наследство от итальянской бабушки Колетт; прорисовывают десятки замысловатых узоров на тонких съедобных салфетках; мечтают о кафе, которое однажды откроет Колетт, где они будут продавать свою выпечку и создадут интерьер в точности как у себя дома, дизайн которого я находила нестандартным и очаровательным.

Наблюдение за Колетт заставило меня задуматься о мечтах моей матери. Отсутствие цели в ее жизни все чаще казалось странным, подозрительным и даже антифеминистским. Я наивно отвергала мысль о том, что забота обо мне могла играть главную роль в ее жизни. Я не думала о напряженной, незаметной работе домохозяйки, которая ради этого отказалась от собственной страсти и овладения новыми навыками. Лишь годы спустя, уехав учиться в колледж, я начала понимать, что значит создавать уют в доме. Мне стало ясно, сколько всего я воспринимала как должное.

Но будучи подростком, одержимым поиском призвания, я не могла себе представить осмысленной жизни без карьеры или, по крайней мере, увлечения, хобби. Почему ее интересы и амбиции никогда не всплывали на поверхность? Неужели она действительно удовлетворена своей ролью простой домохозяйки? Я начала задавать вопросы и анализировать навыки, которыми она владела. Я предлагала возможные варианты – университетские курсы по дизайну интерьера или одежды; возможно, она могла бы открыть ресторан.

«Слишком много работы! Ты же знаешь, что мама Гэри открыла свой тайский ресторан – и теперь она вечно в бегах! Никогда ни на что не хватает времени».

«Когда я в школе, что ты делаешь весь день?»

«Много чего делаю, поняла? Ты просто не замечаешь, потому что тебя избаловали. Вот уедешь из дома, тогда увидишь все, что мама для тебя делает».

Могу поклясться, что мать завидовала Колетт – не ее причудливым амбициям, а тому, что я боготворила ее туманные цели, – и чем глубже я погружалась в роль жестокого подростка, тем больше выставляла напоказ свои отношения с Колетт, чтобы играть на чувствах матери. Я считала это расплатой за то, как часто она спекулировала моими.

В вакуум моего безразличия хлынула музыка, чтобы заполнить пустоту. Она расширила трещину, в щепки разнесла и без того шаткий мостик между матерью и мной. Она станет пропастью, грозящей поглотить нас целиком. На свете не существовало ничего важнее музыки, единственного лекарства от моего экзистенциального ужаса. Я целыми днями по одной загружала песни с LimeWire[50] и участвовала в жарких дискуссиях на AIM[51] о том, что лучше: акустическая версия Everlong группы Foo Fighters или оригинал. Я откладывала деньги на карманные расходы и обед, и тратила их исключительно на компакт-диски студии звукозаписи House of Records, анализируя тексты на вкладышах, зацикливаясь на интервью со звездами инди-рока[52] тихоокеанского Северо-Запада, заучивая списки таких лейблов, как K Records и Kill Rock Stars, и планируя, какие концерты стоит посетить.

На тот случай, если гастрольный тур группы пролегал через Юджин, музыканты могли играть на одной из двух площадок. Пока росла, большинство местных коллективов я смотрела в WOW Hall. Menomena, Джоанна Ньюсом, Билл Каллахан, Mount Eerie и Rock'n'Roll Soldiers, группа, которую Юджин мог по праву назвать героями родного города. Они выступали в головных повязках и кожаных жилетах с кисточками, свисавшими с голой груди, и мы восхищались ими, потому что они были единственными из всех, кого мы знали, кто покинул город и чего-то добился – желанной сделки с крупной студией звукозаписи и съемок в рекламе Verizon Wireless[53]. Мы никогда не задавались вопросом, действительно ли то, чего они достигли, было так здорово, если они так часто возвращаются с концертами в наш город.

Большие группы играли в McDonald Theatre, где я слушала Modest Mouse и впервые прыгнула в толпу, предварительно проведя добрых тридцать секунд на краю сцены, чтобы убедиться, что кто-нибудь в первом ряду действительно меня поймает. Айзек Брок[54] был для нас богом. Ходили слухи, что в соседнем городке, в трейлерном парке, о котором поется в песне Trailer Trash, жил его двоюродный брат, и эта потенциальная связь делала его еще более близким – человеком, которого мы могли назвать своим. Все, кого я знала, каким-то образом запоминали каждое слово в его обширном каталоге из сотен записей, включая песни из сайд-проектов[55] и би-сайдов[56], желанных альбомов, которые мы постоянно пытались выследить, чтобы переписать на компакт-диски и вставить в пластиковые конверты. Его тексты отражали, каково это – расти в маленьком невзрачном городке на тихоокеанском Северо-Западе – и медленно задыхаться от скуки. Отправляясь в дальнюю поездку, можно было слушать его раздутые одиннадцатиминутные опусы и катарсические, леденящие кровь крики, и ни о чем больше не думать.

Но ничто не произвело на меня такого сильного впечатления, как DVD с концертом Yeah Yeah Yeahs в зале The Fillmore. Солистка, Карен О, была первой иконой музыкального мира, которой я поклонялась, при этом она была похожа на меня. Она наполовину кореянка, наполовину белая, и отличается непревзойденным мастерством, которое стерло с лица земли стереотип послушной азиатки. Она была известна дикими выходками на сцене, плевалась водой в воздух, скакала по самым дальним уголкам сцены и глубоко заглатывала микрофон, прежде чем заарканить его над головой за кабель. Неотрывно глядя на этот образ, я испытала странное состояние амбивалентности. Моей первой мыслью было: как мне этому научиться, а второй: если это уже делает азиатская девушка, то для меня места просто нет.

Тогда я еще не знала, что такое дефицитное мышление[57]. Диалог вокруг способов репрезентации в музыке находился в зачаточном состоянии, и поскольку я лично была незнакома с другими девушками, которые занимались музыкой, то не знала, что есть такие же, как я, борющиеся с теми же чувствами. Я была неспособна провести аналогию и представить белого парня в той же ситуации, смотрящего концерт на DVD, скажем, The Stooges, и думающего, если уже есть Игги Поп, то где найдется место в музыке для еще одного белого парня?

Тем не менее Карен О сделала музыку более доступной, заставила поверить, что кто-то вроде меня сможет однажды сделать нечто такое, что будет иметь значение для других людей. Подпитываемая этим вновь обретенным оптимизмом, я начала непрестанно уговаривать маму купить мне гитару. Уже вложив изрядную сумму в длинный список внеклассных занятий, от которых я отказалась, она долго сопротивлялась, но к Рождеству окончательно сломалась, и я наконец получила стодолларовую акустическую гитару Yamaha в футляре от Costco. Струны над грифом располагались настолько высоко, что зажимать их приходилось с огромным усилием.

Я начала раз в неделю брать уроки в самом неподходящем месте для обучения игре на гитаре – в Lesson Factory. Lesson Factory был чем-то вроде Walmart[58], только для начинающих гитаристов. Он был соединен с Гитарным центром, и внутри находилось около десяти звуконепроницаемых кабинок, каждая из которых была оборудована двумя стульями и двумя усилителями, а также вашим собственным неудачливым музыкантом, найденным по объявлению на Craigslist[59]. Мне посчастливилось обучаться у преподавателя, который действительно мне понравился. А он, должно быть, считал меня долгожданной передышкой от мальчиков предпубертатного возраста, желавших научиться играть исключительно песни Green Day и вступление к Stairway to Heaven[60].

Уроки пришлись как нельзя кстати. В том же году на английском ко мне подсел Ник Хоули-Геймер, и я почувствовала себя так, будто выиграла в лотерею. Я слышала о нем, потому что он был соседом и бывшим бойфрендом Майи Браун. У меня не было общих занятий с Майей, но она была известна всем, поскольку каждый мальчик в нашем классе был в нее влюблен. Вызывало недоумение то, что она объективно была красивой и популярной, но маскировалась под свою измученную альтернативу. Она красила свои каштановые волосы в угольно-черный, носила вельветовые брюки карамельного цвета и вечно что-то писала ручкой на руках. Эти записи она позднее опубликовала в Живом Журнале, где я усердно за ней следила, хотя в реальной жизни мы не были друзьями. В ее текстах отрывки из песни Bright Eyes перемежались воспоминаниями о собственных романтических встречах и бессвязными руминациями, в основном написанными от второго лица и адресованными кому-то анонимному, либо тому, кто ее обидел, либо человеку, по которому она отчаянно тосковала. Я считала ее одним из величайших американских поэтов нашего времени.

У Ника были лохматые светлые волосы, он красил ногти прозрачным лаком и носил в одном ухе серебряную серьгу-кольцо. На уроках он был тихим и ужасно медлительным, будто все время пребывал под кайфом. Он постоянно спрашивал меня, к какому сроку нужно выполнить задания, и может ли он одолжить мои записи, – жалостливые просьбы, которые я непринужденно вплела в свою личную миссию с ним подружиться. В средней школе у Ника была группа под названием The Barrowites. Я не знала никого, кто играл бы в группе, и было невероятно круто, что у Ника она уже есть. Прежде чем распасться, они выпустили один мини-альбом, который я, приложив определенные усилия, раздобыла у друга своего друга.

Это был самопальный компакт-диск, вложенный в бумажный конверт с рисунками и названиями, сделанными маркером. Как только я вернулась домой, вставила его в проигрыватель, стоявший на столе. Я сидела в кресле-качалке и слушала, все еще сжимая бумажный конверт холодными и влажными руками, и погружалась в текст, представляя себе бурное сексуальное прошлое Ника Хоули-Геймера. На диске было всего пять треков, последний из которых назывался Molly's Lips. Я задалась вопросом, является ли Молли еще одной из его многочисленных бывших или, возможно, это псевдоним Майи Браун. Я была слишком темной, чтобы знать, что Molly's Lips на самом деле просто их кавер-версия группы Nirvana[61], и мне хотелось бы думать, что Ник был, по крайней мере, довольно глуп, чтобы знать, что Nirvana исполняла свою кавер-версию песни группы The Vaselines.

В конце концов я набралась смелости, чтобы спросить, не хочет ли он со мной «поджемовать»[62]. Мы встретились во время обеда под деревом у футбольного поля. Не потребовалось много времени, чтобы вскрылась очевидная истина: я ужасно неумело играла на гитаре. Я никогда раньше ни с кем не «джемовала». Ник начинал песню, а я понятия не имела, в какой она тональности и как ему аккомпанировать. Я старалась спокойно искать и подбирать нужные ноты, пытаясь полностью сосредоточиться на простой ведущей линии, смутно укорененной в звукорядах, которые, как мне казалось, я знаю. Но, в конце концов, извинилась и полностью сдалась. Ник воспринял это спокойно. Он был терпелив и беспристрастен и вместо этого предложил подыгрывать знакомым мне песням. Остаток обеда мы провели, обмениваясь куплетами песен We're Going to Be Friends группы White Stripes и After Hours группы Velvet Underground, и это казалось самым романтическим чудом раннего этапа моей взрослой жизни.

Сочинив несколько собственных песен, я решила записаться на вечер открытого микрофона в Cozmic Pizza, ресторане в центре города со столиками и небольшой сценой за барной стойкой. Там были блестящие цементные полы и высокие потолки и обычно устраивались вечера джаза и мировой музыки. Я пригласила друзей посмотреть свое выступление. Заведение было полупустым, но все же моя акустическая гитара была едва слышна на фоне дребезжания стеклянных кружек, хлопанья дверцы печи для пиццы и голосов кассиров, выкрикивающих номера готовых заказов. Я была в восторге от своих семи минут славы. Поскольку я приводила с собой группу друзей, время, обычно отводимое для выступлений в рамках открытого микрофона, постепенно закрепилось за мной одной, так что я начала работать на разогреве перед концертами местных артистов. С помощью автоспуска я сделала кучу селфи, отсканировала их на компьютере отца и в графическом редакторе MS Paint разработала макет рекламных листовок. Я купила строительный степлер и закрепляла их на телефонных столбах по всему городу, а также спрашивала разрешение у местных предпринимателей, могу ли приклеить флаеры к их витринам. Я создала страничку на Myspace[63] и загрузила записи своих песен в Garage Band[64]. Я отправила ссылку по электронной почте местным группам и промоутерам и умоляла их включать меня в свои концерты. Я играла на школьных благотворительных мероприятиях, и у меня появилось небольшое количество местных поклонников, в основном из друзей и одноклассников, которых я настойчиво приглашала на свои выступления, пока наконец не стала «достаточно известной», чтобы получить приглашение выступить в концертном зале WOW Hall на разогреве у Марии Тейлор[65].

В день выступления Ник пришел пораньше, чтобы меня поддержать, и ждал вместе со мной в гримерке, пока не подошло время моего выступления. Прежде я никогда не была в гримерке, однако даже несмотря на это, ее вряд ли можно было счесть гламурной. Это была ярко освещенная комната размером со шкаф с двумя скамейками и мини-холодильником на деревянном столе. Мы с Ником сидели на скамейке лицом к двери, как вдруг вошла Мария Тейлор с коллегой по группе в клетчатой фланелевой рубашке. Она выглядела потрясающе. Темные волнистые волосы обрамляли выразительные черты ее лица с крупным носом и стройную фигуру. Я затаила дыхание. Она пробормотала: «Где вино?», а затем развернулась и вышла.

Пришли мои родители и встали в задних рядах. Я исполнила около шести акустических композиций, сидя на складном металлическом стуле, одетая в радужную полосатую рубашку Forever 21[66] и выцветшие расклешенные джинсы, заправленные в коричневые ковбойские сапоги. Тогда я действительно полагала, что в этом наряде выгляжу круто. К тому времени, слава богу, я, по крайней мере, уже играла на акустической гитаре компании Taylor с усилителем SWR Strawberry Blonde, который выбрала исключительно потому, что мне нравилось сочетание красного и кремового. Я брала открытые аккорды, двигая каподастр[67] по грифу в каждой песне, чтобы повторно использовать одни и те же виды аккордов. Я пела подростковые песни о тоске по менее сложным временам, не понимая, что именно таким и должен быть этот период жизни. После того как закончила, я выслушала слова одобрения от родителей – «Молодец, доченька!», – великодушно позволивших мне остаться до конца шоу.

Мария Тейлор играла на красной гитаре Gretsch с полым корпусом, выглядевшей комично большой на фоне ее худощавой фигуры. Я взволнованно схватила Ника за плечо, когда она взяла аккорды Xanax, заглавного сингла с ее нового альбома, который я включала во все свои выступления. Песня началась будто с тиканья часов, барабанные палочки стучали по краю малого барабана, пока она перечисляла свои тревоги и страхи. «Боюсь самолета, машины, виляющей на шоссе… обледенелых горных дорог, по которым нам приходится добираться до концертной площадки». Во время последнего удара по струнам она дернулась всем корпусом вперед, и участники группы, стоявшие как вкопанные на протяжении первых двух куплетов, заиграли в унисон припев.

Пусть даже подпевала я песне, подробно описывающей нескончаемые трудности жизни в гастрольном туре, и играли они перед небольшой аудиторией в лучшем случае из тридцати человек в маленьком городке (вероятно, уже пожалев о том, что решили включить его в свои гастрольные планы), наблюдение за тем, как человек гастролирует по всей стране, исполняя песни, которые сам написал, явилось для меня откровением. Я делила с ней сцену, сидела в полуметре от нее в одной гримерке. Я мечтала о жизни артиста – и в тот момент мечта моя казалась вполне достижимой.

После концерта Ник подвез меня домой на Nissan Maxima своих родителей. Он гордился мной, и мне было приятно, что человек, на которого я равнялась, увидел меня в новом свете.

«Тебе действительно стоит записать альбом со всеми своими песнями, – сказал Ник. – Обратись в студию, где мы записывали Barrowites».

На следующее утро мама отвела меня на обед в Seoul Cafe, ресторан рядом с университетом, принадлежащий корейской супружеской паре. Муж работал в зале, а жена готовила. Единственным недостатком было медленное обслуживание, муж терялся, если ему приходилось обслуживать более трех столиков одновременно. В качестве выхода из положения примерно на полпути между нашим домом и рестораном мама делала заказ по телефону.

«Хочешь сегодня пибимпаб?» – спросила она, держась одной рукой за руль, а другой роясь в контактах своего розового телефона-раскладушки Motorola RAZR.

«Да, звучит здорово».

«Ах нет! Аджосси.?»[68]

Каждый раз, когда мать говорила по-корейски, текст расползался перед моим внутренним взором, как карточки игры Mad Libs[69]. Знакомые слова перемежались длинными пробелами, которые я не могла заполнить. Я понимала, что она заказывает тямпон[70] с дополнительными овощами, потому что знала эти слова, тем более что она всегда заказывает одно и то же. Если ей что-то нравилось, она ела это блюдо каждый день, казалось никогда от него не уставая, пока в один прекрасный момент необъяснимым образом не переходила на что-то другое.

Когда мы пришли, мать широко улыбнулась старику за прилавком и заговорила по-корейски, а я послушно налила нам горячего чая из большого металлического чайника и разложила на столе салфетки, металлические ложки и палочки для еды. Она расплатилась у прилавка, взяла корейский журнал и села за стол.

«Мне здесь все очень нравится, но они такие медлительные. Вот почему мамочка всегда звонит заранее», – прошептала она.

Она листала журнал, потягивая ячменный чай и рассматривая корейских актрис и моделей. «Мне кажется, эта прическа тебе бы подошла», – сказала она, указывая на корейскую актрису с идеально уложенными волнистыми локонами. И вновь перелистнула страницу. «Такие куртки с милитари-принтом сейчас очень популярны в Корее. Мамочка хочет купить тебе такую, но ты всегда носишь только уродливые вещи».

Старик привез на тележке и расставил на столе наши блюда и банчаны. Рис на дне моего долсота[71] потрескивал, а мамин суп с лапшой и морепродуктами изрыгал пар со своей ярко-красной поверхности.

«Мащитге дысэё», – сказал мужчина с легким поклоном, желая нам приятного аппетита, и покатил свою тележку обратно к прилавку.

«Как тебе понравилось мое вчерашнее выступление?» – спросила я, сдабривая свой пибимпаб кочудяном.

«Дорогая, не клади слишком много кочудяна, а то пересолишь», – сказала она и оттолкнула мою руку от миски. Я с нарочитым послушанием поставила красную бутылочку на место.

«Ник сказал, что знает студию, где я могла бы записать свои песни. Думаю, что, поскольку это лишь гитара и вокал, я успела бы записать целый альбом за два-три дня. Студийное время стоило бы всего около двухсот долларов, а потом я бы делала копии дома».

Мать подняла длинную нитку лапши и бросила ее обратно в бульон. Она положила палочки на чашку, закрыла журнал и встретилась со мной взглядом через стол.

«Я просто жду, когда ты все это бросишь», – сказала она.

Я уронила взгляд в свой рис. Раздавила ложкой яичный желток и полила им миску с овощами. Мать наклонилась и начала ложкой наливать мне в пибимпаб суп из ростков фасоли. Горячая жидкость шипела.

«Мне не следовало отпускать тебя на уроки игры на гитаре, – сказала она. – Ты должна думать о поступлении в колледж, а не заниматься этими странными вещами».

Я нервно болтала левой ногой вверх-вниз, стараясь не взорваться. Мать схватила меня за бедро под столом.

«Перестань трясти ногой; ты вспугнешь удачу».

«Что, если я не хочу идти в колледж?» – нахально заявила я, вырываясь из ее хватки. Я запихнула в рот ложку кипящего риса, перекатывая его во рту языком и создавая воздушный карман, из которого выходил пар. Мать нервно оглядела ресторан, как будто я только что присягнула на верность сатанинской коммуне. Я наблюдала, как она пытается взять себя в руки.

«Меня не волнует, что ты не хочешь поступать в колледж. Ты должна поступить в колледж».

«Ты совсем меня не знаешь, – воскликнула я. – Эти странные вещи и есть то, что я люблю».

«Ну, ладно, хорошо, тогда иди и живи с Колетт! – вспыхнула мать. Она схватила сумочку и встала, надевая свои огромные солнцезащитные очки. – Уверена, она отлично о тебе позаботится. Там ты сможешь делать все, что захочешь, я ведь у тебя такая злая».

К тому времени, когда я последовала за ней на стоянку, она уже сидела за рулем, и, глядя в зеркало на солнцезащитном козырьке, выковыривала из зубов кочукару[72] сложенной в несколько раз квитанцией. Она ждала, что я ее остановлю – погонюсь за ней и попрошу прощения. Но я не собиралась сдаваться. И без них проживу, думала я про себя с глупой подростковой уверенностью. Я смогу найти работу. Поживу у друзей. Буду продолжать выступать, пока в один прекрасный момент зал не будет битком набит народом.

Мать скомкала квитанцию и бросила ее в подстаканник, закрыла зеркало и опустила окно. Я неподвижно стояла на стоянке, изо всех сил стараясь не дрожать, пока она смотрела на меня поверх своих солнцезащитных очков.

«Хочешь быть голодающим музыкантом? – спросила она. – Ну и живи как тебе нравится».

* * *

Очарование жизни голодающего музыканта быстро испарилось. Я провела несколько ночей у Николь и Колетт, а затем у своей подруги Шенон, которая была на год старше и имела собственное жилье. Мы околачивались в панк-хаусе под названием «Цветочный магазин», который был, по сути, известным сквотом[73]. Панки спали на полу, швыряли стеклянные бутылки с крыши на улицу и в пьяном виде метали кухонные ножи в стены из гипсокартона.

Без матери в качестве якоря я начала еще больше пренебрегать своими обязанностями, о которых мы спорили весь последний год. Документы для поступления в колледж так и остались лежать незаполненными на настольном компьютере моего отца, а я пала жертвой порочного круга прогулов. Я пропускала уроки, не выполняла домашние задания, мне становилось стыдно, что я так сильно отстала, а затем я вновь прогуливала, поскольку не хотела сталкиваться с учителями, которые действительно за меня переживали. Много раз по утрам я просто сидела на улице, курила сигареты на школьной стоянке и не могла зайти внутрь. Я фантазировала о смерти. Каждый предмет в этом мире, казалось, был подходящим для нее инструментом. Автострада – отличное место, где тебя легко переедут, пяти этажей достаточно, чтобы наверняка разбиться. При виде бутылки со средством для мытья стекол я размышляла, какое количество необходимо проглотить. Я думала о том, чтобы повеситься на маленькой веревочке, с помощью которой поднимаются и опускаются жалюзи.

После того как мой промежуточный табель успеваемости подтвердил, что я отстаю по всем предметам и мой средний балл резко упал, мать запланировала встречу с психологом-консультантом колледжа и умоляла его о помощи. Она лихорадочно собрала все необходимые документы, в том числе выброшенные письменные работы, и разослала их в колледжи, к которым я ранее проявляла интерес. Вернувшись наконец домой, я начала посещать психотерапевта, который прописал лекарства для «эмоциональной разрядки» и приложил к пакету моих документов в колледж сопроводительное письмо, объясняющее, что изменение настроения и успеваемости свидетельствует о психическом истощении.

* * *

Оставшиеся месяцы дома были отмечены мрачным молчанием. Мать переходила из комнаты в комнату, едва замечая мое присутствие. А мое решение не идти на выпускной бал было удостоено лишь мимолетным комментарием, несмотря на то, что платье мы выбрали вместе почти год назад.

Я страстно желала, чтобы мать со мной заговорила, но старалась проявлять стойкость, прекрасно сознавая, что она гораздо сильнее меня. Казалось, мать совершенно не смущало то, что мы так друг от друга отдалились. Молчание было наконец нарушено лишь когда я собирала вещи, чтобы отправиться в Брин-Мор.

«В твоем возрасте я бы все отдала, чтобы у меня была мама, которая бы покупала мне красивую одежду», – сказала она.

Я сидела, скрестив ноги, на ковре и складывала полностью сшитый из клетчатых заплаток комбинезон, который купила в секонд-хенде. Я положила комбинезон в сумку вместе со своей коллекцией уродливых свитеров и огромной футболкой Daniel Johnston, которую я превратила в майку-алкоголичку.

«Мне всегда приходилось донашивать то, что оставалось от Нами, а затем смотреть, как Ынми получает новую одежду к тому времени, когда мои обноски доходили до нее, – продолжала она. – На Восточном побережье все будут думать, что ты бродяга».

«Ну, я не такая, как ты, – ответила я. – У меня есть дела поважнее, чем думать о том, как я выгляжу».

Одним махом мать схватила меня за бедро и, перевернув на живот, ударила ладонью по заднице. Это был далеко не первый раз, когда мать меня била, но по мере того как я росла, физическое наказание казалось все более и более противоестественным. В тот момент я весила больше, чем она, и удар почти не причинил мне вреда, если не считать смущения от того, что я чувствовала себя слишком взрослой для подобной практики.

Услышав шум, отец поднялся по лестнице и заглянул из коридора.

«Ударь ее! – инструктировала его мать. Он стоял неподвижно, тупо наблюдая за происходящим. – Ударь ее!» – снова закричала она.

«Если ты меня ударишь, я вызову полицию!»

Отец схватил меня в охапку и занес руку для удара, но, прежде чем он успел ее опустить, я вырвалась, подбежала к телефону и набрала 911.

Мать смотрела на меня как на червяка, незнакомую букашку, пожирающую все ее усилия. Девочка, которая цеплялась за ее рукав в магазине, исчезла. Девочки, которая, рыдая, просила разрешения спать на полу рядом с ее кроватью, больше не было. Прижав телефон к уху, я воинственно смотрела на родителей, но, услышав голос на другом конце линии, запаниковала и повесила трубку. Мать восприняла этот шаг как возможность заняться мной всерьез. Она схватила меня за предплечья, и впервые мы сцепились, стараясь прижать друг друга к ковру. Я пыталась от нее отбиться, но обнаружила, что существует черта, за которую я не перейду. Я знала, что у меня достаточно физических сил, чтобы справиться с матерью, но не могла получить к ним доступ. Я позволила ей сжать мои запястья и усесться мне на живот.

«Почему ты делаешь это с нами? После всего, что мы тебе дали, как ты можешь так с нами обращаться?» – кричала она, и ее слезы и слюна капали мне на лицо. Она пахла оливковым маслом и цитрусовыми. Ее руки, прижимавшие мои запястья к жесткому ковру, были мягкими и скользкими от крема. Ощущение ее веса на моем теле было болезненным, как синяк. Мой отец навис над нами, не понимая, что делать в подобной ситуации и ища причину, почему такой ребенок, как я, оказался настолько несчастным.

«Я сделала аборт после тебя, потому что ты была таким ужасным ребенком!»

Хватка матери ослабла, она слезла с меня и направилась вон из комнаты. Напоследок она зацокала языком, звук, обычно издаваемый, если нечто вызывает у вас огромное сожаление, например вид приходящего в упадок красивого здания.

Так вот оно что. Почти комичным выглядело то, что она хранила такую впечатляющую тайну всю мою жизнь, чтобы обрушить ее на меня в подобный момент. Я понимала, что на самом деле меня никак нельзя винить в аборте. Она сказала это лишь для того, чтобы сделать мне больно в отместку за те чудовищные страдания, которые я ей причинила. Больше всего на свете я была потрясена тем, что она утаивала от меня нечто столь монументальное.

Я завидовала и боялась способности матери хранить секреты, поскольку меня разъедала каждая тайна, которую я пыталась удержать при себе. Она обладала редким талантом хранить секреты даже от нас. Мать ни в ком не нуждалась. Было просто удивительно, насколько легко она без нас обходится. Все эти годы мать учила меня сберегать 10 процентов себя, как это делает она сама, но я даже и не предполагала, что мать скрывает часть себя и от меня тоже.

Глава 6. Тьма

Я считала, что у меня появился шанс загладить свою вину. За все те муки, что я причинила, будучи гиперактивным ребенком, за весь тот яд, который изрыгала моя страдающая подростковая душа. За то, что я пряталась в универмагах, закатывала истерики на публике, уничтожала любимые вещи. За то, что угнала машину, приехала домой «под грибами», заехала в кювет в нетрезвом виде.

Я буду излучать радость и позитив, и это ее вылечит. Я буду носить только то, что ей нравится, безропотно выполнять любую работу по дому. Я научусь для нее готовить все, что она любит есть, и не позволю ей зачахнуть. Я верну ей все свои долги. Я буду всем, в чем она когда-либо нуждалась. Я заставлю ее сожалеть о том, что она не хотела, чтобы я была рядом. Я буду идеальной дочерью.

В течение следующих двух недель отцу удалось договориться о приеме у доктора Андерсона, и родители полетели в Хьюстон. С помощью более качественной аппаратуры там обнаружили, что у моей матери не рак поджелудочной железы, а редкая форма плоскоклеточной карциномы IV стадии, которая, вероятно, возникла в желчном протоке. Врачи сказали, что, если бы родители согласились на операцию, предложенную первым врачом, она бы истекла кровью на операционном столе. Рекомендуемая последовательность действий теперь заключалась в том, чтобы вернуться домой и ударить по раковым клеткам «коктейлем Молотова» из трех мощных препаратов, а затем, если результаты будут положительными, провести облучение. Маме было всего пятьдесят шесть, и, несмотря на рак, она была относительно здорова. Врачи считали, что, если действовать решительно, существует вероятность того, что она сможет победить болезнь.

Вернувшись в Юджин, мама прислала мне фотографию своей новой стрижки пикси. Более десяти лет у нее была одна и та же прическа, простое каре длиной чуть ниже плеч. Иногда она забирала волосы в свободный конский хвост, часто в сочетании с козырьком или шляпой от солнца летом, с шапочкой или маленькой кепкой осенью. Не считая химической завивки, которую она делала, когда была моложе, я никогда не видела, чтобы она выглядела иначе. «Тебе идет!» – ответила в сообщении я, добавив несколько восторженных анимированных смайликов. «Ты выглядишь моложе!!! Один в один Миа Фэрроу!!!»[74] Я действительно так считала. На фото она улыбается, позирует на фоне белой стены в гостиной возле кухонного стола, где родители хранят ключи от машины и стационарный телефон. На ее груди пластиковый порт, края которого закреплены прозрачной медицинской лентой. Она выглядит почти застенчивой. Ее лицо светится надеждой, а тело устремлено вперед. Глядя на эти фотографии, я тоже поверила в благоприятный исход.

Несмотря на первоначальные возражения матери, я уволилась с трех работ, сдала свою квартиру в субаренду и отпросилась в группе. Я планировала провести лето в Юджине и вернуться в Филадельфию в августе, чтобы отправиться в наш двухнедельный тур. К тому времени у меня будет лучшее представление о том, что ждет меня и мою семью впереди, и стоит ли мне уезжать на неопределенный срок. Летом нас обещал навестить Питер.

Я приземлилась в Юджине во второй половине дня, на следующий день после завершения первого курса химиотерапии матери. Я изо всех сил старалась выглядеть уравновешенной и собранной, проведя время пересадки в аэропорту Сан-Франциско перед зеркалом в женском туалете. Я умылась и вытерлась насухо грубым бумажным полотенцем. Расчесала волосы и снова нанесла макияж, осторожно подведя веки самой тонкой стрелкой «кошачий глаз», на которую только была способна. Достала из ручной клади ролик для снятия ворсинок и прошлась им по джинсам, а затем принялась собирать катышки со свитера. Я, как могла, разгладила ладонями мимические морщины. Я приложила больше усилий, чтобы хорошо выглядеть, чем перед любым свиданием или собеседованием.

Так я готовилась навещать родителей еще со времен колледжа, когда возвращалась домой на зимние и летние каникулы. В декабре на первом курсе я тщательно начищала пару ковбойских сапог, которые мама мне прислала, окуная мягкую ткань в пасту на основе воска и нанося ее на кожу, а затем полируя сапоги до блеска деревянной щеткой.

Несмотря на то что мы с мамой расстались со скандалом, раз в месяц я получала огромные посылки – напоминания о том, что она не переставала обо мне думать. Сладкий медовый воздушный рис, двадцать четыре пачки морской капусты с приправами, рис для микроволновки, креветочные чипсы, коробки печенья-соломки Pepero и многочисленные чашки пшеничной лапши быстрого приготовления Шин рамен, которыми я могла питаться неделями, и не посещать столовую. Она присылала отпариватели для одежды, валики для удаления ворса, BB-кремы[75], упаковки носков. Новая юбка, которую она нашла на распродаже в T. J. Maxx[76], прибыла с запиской «это хороший бренд». Ковбойские сапоги обнаружились в одной из таких посылок после того как родители отдохнули в Мексике. Надев их, я обнаружила, что они уже разношены. Мать носила их неделю дома, разглаживая жесткие края в двух парах носков по часу каждый день, формуя плоскую подошву ступнями своих ног, умягчая грубую кожу, чтобы избавить меня от любого дискомфорта.

Я стояла перед зеркалом в полный рост в своей комнате в общежитии и сканировала свою одежду на предмет зацепок и торчащих ниток. Я старалась увидеть себя внимательными маминым взглядом, чтобы заметить то, что ей не понравится. Я хотела произвести на нее впечатление, продемонстрировать, что я выросла и отлично справляюсь без нее. Я стремилась вернуться взрослой.

Мать готовилась к нашей встрече по-своему, замариновав ребрышки за два дня до моего приезда. Она набила холодильник моими любимыми закусками и за несколько недель до моего приезда купила мое любимое кимчи из редьки, оставив его на кухонном столе на день, чтобы к тому времени, когда я вернусь домой, оно дополнительно перебродило и приобрело терпкий вкус.

Нежные короткие ребрышки, пропитанные кунжутным маслом, сладким сиропом и содовой и карамелизированные на сковороде, наполнили кухню богатым дымным ароматом. Мать промыла свежий краснолистный салат и поставила его передо мной на кофейный столик со стеклянной столешницей, а затем принесла банчаны. Сваренные вкрутую в соевом соусе и разрезанные пополам яйца, хрустящие ростки фасоли, приправленные зеленым луком и кунжутным маслом, твенджан тиге[77] с дополнительным бульоном и идеально кислая редька чонгак кимчи.

Джулия, золотистый ретривер, жившая у нас с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, упала на спину, задрав лапы вверх и выставив напоказ свой гигантский живот в позе, которую мать всегда называла «Грудью вверх!». А в это время мать жарила гальби[78], блюдо, всегда ассоциирующееся у меня со вкусом дома.

«Джулия толстеет, – сказала я, проводя рукой по выступающему животу собаки. – Ты слишком много ее кормишь».

«Я даю ей только корм для собак… и немного риса! Она корейская собака, она обожает рис!»

В блаженстве я раскрыла ладонь, постелила на нее лист салата и украсила его по своему вкусу: кусочек говядины, ложка теплого риса, капелька соуса самджан[79] и тонкий ломтик сырого чеснока. Затем сложила его в идеальный мешочек и сунула в рот. Я закрыла глаза и смаковала чудесную домашнюю еду, которой долгие месяцы так жаждали мои вкусовые рецепторы и желудок. Даже рис был настоящим чудом – мама умела варить его так, что каждое зернышко сохраняло свою форму и фактуру. Ее рис ничем не походил на липкий рис из микроволновки, каким мне приходилось довольствоваться в общежитии. Мама внимательно наблюдала за выражением моего лица.

«Вкусно? Мащиссо?» Она открыла пакет с водорослями и положила его рядом с моей тарелкой риса.

«Динття мащиссо, очень вкусно», – сказала я с полунабитым ртом, тая от полного восхищения.

Мать села позади меня на диван и убирала пряди моих волос с лица за плечи – я же не могла оторваться от восхитительной еды. Прикосновения ее прохладных и липких от крема рук были такими знакомыми, однако на этот раз я не только не отшатывалась от них, но, наоборот, ими наслаждалась. Как будто за то время, что я провела вдали от дома, внутри меня образовалось новое ядро, неспособное сопротивляться гравитационному полю материнской любви. Я поймала себя на том, что мне снова не терпится доставлять ей удовольствие, смаковать ее смех, пока я развлекаю ее историями о столкновении со взрослой жизнью, раскрывая подробности собственной несостоятельности. Как в результате неправильной стирки любимый шерстяной джемпер уменьшился на два размера, как я отправилась пообедать в шикарный ресторан и случайно потратила двенадцать долларов на газированную воду, наивно полагая, что она включена в стоимость бизнес-ланча. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, мама, ты была права.

Спускаясь по эскалатору в аэропорту Юджина, я была почти уверена в том, что мать, как и раньше, будет ждать меня одна в терминале сразу за зоной безопасности и помашет рукой, как только я появлюсь в поле зрения. Она всегда меня забирала, аккуратно одетая во все черное, в просторной жилетке из искусственного меха и огромных солнцезащитных очках в черепаховой оправе, выглядя белой вороной среди других жителей Юджина в их мешковатых зеленых толстовках с надписью «Oregon Ducks»[80].

Вместо этого на улице меня встретил отец, припарковавший машину у выхода из зоны выдачи багажа.

«Привет, малышка», – сказал он. Он обнял меня и закинул мой чемодан в багажник.

«Как она?»

«Она в порядке. Вчера ходила на химиотерапию. Говорит, что ощущает небольшую слабость».

В машине мы молчали, и я опустила окно, чтобы глубоко вдохнуть орегонский воздух. Было тепло, пахло скошенной травой и началом лета. Мы проехали длинный участок пустынных полей, затем большие магазины на окраине города, мимо дома лучшего друга, с которым я больше не общалась, теперь перекрашенного, с огороженной лужайкой.

Как обычно, отец вел машину агрессивно, виляя в потоке машин, что не соответствовало естественному медленному темпу маленького студенческого городка. Было странно находиться с папой вдвоем без мамы. Мы с ним никогда не проводили много времени наедине.

Отец был счастлив в своей роли кормильца. Одно лишь его присутствие в нашей жизни было достаточным свидетельством того, что он исправил недостатки собственного воспитания и преодолел свои пристрастия, а это кое-что да значило.

В детстве я была очарована рассказами о его прошлом, его мужественности и выдержке. Он потчевал меня историями о своей боевой юности, не упуская ни малейших подробностей. Как он однажды ослепил человека, как ему угрожали ножом, как он двадцать три дня кряду гнал на скоростном велосипеде, ночуя под дощатыми настилами. Он разъезжал на «Харлее» и носил серьгу, а его кряжистая фигура всегда внушала мне чувство безопасности. И он любил выпить. После работы отец встречался с приятелями в Highlands, местном баре напротив своего офиса. Он мог опрокинуть рюмку текилы и полдюжины бутылок пива, как будто это было пустяком, и на следующее утро выглядеть трезвым как стеклышко, без единого следа вчерашнего загула.

В отличие от матери он пытался воспитывать меня без оглядки на половую принадлежность, обучая драться на кулаках и разводить костер. В десять лет он даже купил мне мой собственный 80-кубовый мотоцикл Yamaha, чтобы я могла следовать за ним по грязной трассе, проложенной на заднем дворе.

Но большую часть моего детства он пропадал на работе или в баре, а когда появлялся дома, то в основном занимался тем, что рычал в трубку телефона в поисках пропавшего поддона с клубникой или в попытке выяснить, почему грузовик с салатом «Ромен» отстает от графика на три дня. Со временем наши разговоры стали во многом напоминать пересказ содержания фильма человеку, пришедшему в зрительный зал на последние тридцать минут показа.

Отец часто винил свою работу в том, что между нами растет стена отчуждения. Мне было десять, когда он возглавил бизнес своего брата и его рабочая нагрузка практически удвоилась. Но правда заключалась в том, что его новая должность совпала с покупкой первого в нашей семье настольного компьютера. Именно тогда я впервые и столкнулась с тем, что у моего отца интрижки с женщинами, предлагающими платные услуги в интернете. Этот секрет я скрывала от матери всю свою жизнь.

Даже в своем нежном возрасте я поспешила оправдать неверность отца. Он был человеком страстей, и я предположила, что родители, должно быть, пришли в этом вопросе к определенному взаимопониманию. Но по мере того как я становилась старше, эта тайна начала смердеть. Одни и те же истории утомляли своим однообразием, а его бурное прошлое представлялось не столько подвигами героя, сколько оправданием личных недостатков. Постоянное пьянство больше не вызывало симпатии, а вождение в нетрезвом виде после работы воспринималось как безответственность. То, что доставляло радость ребенку, больше не могло удовлетворить потребности взрослой дочери. Между нами не было той тесной органичной связи, которую я ощущала в отношениях с матерью. И теперь, когда она была больна, я просто не представляла, как мы будем дальше жить вместе.

Мы направились вверх по Уилламетт-стрит, минуя крутой холм, огибающий расположенное в низине кладбище. Покрытие дороги изменилось сразу за знаком, обозначающим конец населенного пункта, и перед глазами развернулась последовательность виденных тысячу раз картин. Все те же повороты с выскакивающими наперерез оленями; прямые участки, где мой отец пытается обогнать «Вольво» и «Субару», медленно плетущиеся в сторону парка Спенсер-Бьютт. Затем извилистая полоса с дорожным ограждением и долина, где покрытые пожелтевшей травой холмы раздвигаются, открывая широкий вид на закат. Затем дорога уходит вверх, и на передний план выходят сосны, скрывая за собой дома. Далее одиночная возвышенность и питомник Дакворта, где павлины свободно бродят мимо деревьев и кустов в горшках, а за ним ферма рождественских елок на Фокс-Холлоу-роуд. Наконец, наш путь пролегает вниз по гравийной дорожке, вьющейся между папоротников и мхов, укрытой кронами деревьев, тесно переплетенных друг с другом, пока буйная растительность не расступается перед нашим домом.

Папа припарковал машину, и я поспешила внутрь, аккуратно поставив туфли в прихожей. Войдя через кухню, я окликнула мать, и она встала с дивана.

«Здравствуй, моя доченька!» – приветствовала меня мать.

Я подошла ближе и осторожно ее обняла. И ощутила между нами твердый пластиковый порт. Я провела рукой по ее волосам.

«Отличная прическа, – сказала я. – Тебе идет».

Она снова села, а я соскользнула с кожаного дивана и устроилась на ковре между мамой и кофейным столиком. Джулия тяжело дышала рядом, ее язык бился об обломанный клык, который мой отец случайно повредил несколько лет назад, сбрасывая с подъездной площадки мячи для гольфа. Я обняла мамины икры и положила голову ей на колени. Я ожидала, что наше воссоединение будет бурным, но она казалась спокойной и невозмутимой.

«Как ты себя чувствуешь?»

«Я чувствую себя хорошо, – сказала она. – Легкая слабость, но это не страшно».

«Чтобы сохранить здоровье, нужно много есть. Я хочу научиться готовить все корейские блюда, которые тебе нравятся».

«О да, ты становишься таким хорошим поваром, судя по фотографиям, которые мне присылаешь. Как насчет того, чтобы завтра утром сделать мне немного свежевыжатого томатного сока? Я покупаю два или три органических помидора и смешиваю их в блендере с медом и льдом. Очень вкусно! Я сделаю для тебя, чтобы ты попробовала».

«Томатный сок. Понятно».

«Через две недели приедет моя подруга Ке. И тогда, возможно, она научит тебя готовить корейские блюда».

Ке подружилась с моей матерью, когда родители жили в Японии. Она была на несколько лет старше моей матери и взяла ее под свое крыло, пока мой отец занимался продажей подержанных автомобилей в Мисаве. Она показала ей, где делать покупки, где выпивать, как водить машину и как подрабатывать на черном рынке, перепродавая товары из PX, дискаунтера на военной базе. Сливки для кофе, средство для мытья посуды, бутылки иностранной выпивки, банки с консервированной ветчиной – мама покупала эти раритеты без налогов в PX за доллар и перепродавала за пять.

Они потеряли связь друг с другом после того как мои родители перебрались в Германию, но восстановили общение пару лет назад. Ке теперь жила в Джорджии со своим мужем Вуди. Я никогда с ней не встречалась, и была рада у нее поучиться, чтобы доказать матери, насколько могу быть полезной. Я представляла вкусную еду, которую мы приготовим вместе, так что я наконец верну свои долги, отплачу за любовь и заботу, которые много лет воспринимала, как должное. Блюда, способные ее утешить и напомнить о Корее. Еду, приготовленную именно так, как она любит, поднимающую настроение, питающую тело и придающую сил, так необходимых ей для выздоровления.

Некоторое время мы вместе смотрели телевизор, молча вычесывая из шерсти Джулии репьи и ища клещей, чтобы их сжечь, пока она тяжело дышала на боку, била нас лапами по запястьям, требуя внимания каждый раз, когда наши глаза смещались от нее к экрану. Мама рано легла спать, и я понесла свою сумку наверх.

Моя спальня располагалась над спальней родителей, широкий прямоугольник сужался до маленьких ниш с выступами крыши по обеим сторонам. В одной из ниш располагался мой письменный стол, а шкаф для проигрывателя с колонками и сиденье с синей подушкой у окна – в другой. Ниши были выкрашены в ярко-мандариновый цвет, а средняя часть – в мятный, так что верхняя часть дома громко возвещала: здесь живет девочка-подросток.

«Прекрати это безобразие!» – ругалась с лестницы мать, пока я прибивала к потолку психоделические гобелены и прикалывала к стене гигантские постеры Дженис Джоплин из «Звездных войн». Я нашла старый шкаф для проигрывателя с его уродливыми деревянными динамиками в секонд-хенде. «Мы можем его покрасить!» – воскликнула я, взволнованная идеей разделить творческий проект с матерью. Но как только мы вернулись с ними в дом, я была предоставлена самой себе. Я расстелила в гараже газеты и покрасила шкаф из баллончика в черный цвет. И не дав ему как следует высохнуть, сразу же нанесла поверх крупные белые горошины, которые, конечно, стекали и деформировались, создавая впечатление тающей коровы. Это напомнило мне о многих подобных бездумных подростковых промахах, особенно тот момент, когда я поставила старый альбом Леонарда Коэна и вспомнила, что этот проигрыватель воспроизводит только монофонические записи.

Я открыла окно, сетку с которого сняла и спрятала в кладовке много лет назад, и выбралась на крышу. Я оперлась спиной о грубый толь, установила ноги над водосточным желобом и обрела устойчивое положение на скате крыши. В небе сияли мириады звезд, более яркие, чем даже те, что я помнила из детства, неомраченные огнями города. Снизу доносилось пение сверчков и лягушек. С другого конца крыши, когда мои родители спали, я обычно спускалась по колоннам портика и встречалась с парнем, которого завербовала быть моим водителем этой ночью. До своих освободителей я добиралась по гравийной дорожке, идя на шум работающих на холостом ходу двигателей. Наконец я была свободна.

Улизнув из дома, чаще всего мы болтались без дела. В большинстве случаев подбиравшие меня дети даже не были близкими друзьями, просто скучающие одноклассники или мальчики постарше с правами, которым больше нечем было заняться. Время от времени в лесу устраивался рейв[81], и мы наряжались в замысловатые костюмы, и танцевали вместе с незнакомыми хиппи. Иногда я воровала ликер, оставшийся с праздничных вечеринок родителей, и, как осторожный химик, незаметно откачивала из разных бутылок жидкость, чтобы смешать ее с содовой и выпить в парке. Но большую часть времени мы просто катались по округе, слушая компакт-диски. А порой отваживались на путешествие длиной в час до водохранилища Декстер или Ферн-Ридж, чтобы просто посидеть на причале и посмотреть на черную воду, темную, как нефть в ночи, открытое всем ветрам пространство, которое мы использовали в качестве резонатора того, насколько мы сбиты с толку в отношении самих себя и того, что именно мы чувствуем. В другие ночи мы подъезжали к парку Скиннер-Бьютт, чтобы получше рассмотреть унылый город, который держал нас в заложниках, выпить кофе и съесть картофельные оладьи в круглосуточном ресторане IHOP или пробраться на чужой участок, где однажды обнаружили веревочные качели. Как-то раз мы даже отправились в аэропорт, чтобы просто посмотреть на людей в терминале, улетающих в города, куда нам страшно хотелось попасть, пара подростков в ночи, связанных глубоким, необъяснимым одиночеством и мессенджером AOL.

Я не могла не заметить, насколько теперь изменились обстоятельства. Я снова была здесь, на этот раз вернувшись по собственной воле и больше не планируя безумный побег в темноту, но отчаянно надеясь, что тьма не вернется.

Глава 7. Лекарства

Первые пару дней все было тихо и спокойно. Мы все ждали, что будет дальше, как будто что-то зловещее маячило поблизости, медленно крадясь по периметру дома. Но поначалу мать чувствовала себя нормально. Я подумала, что прошло уже три дня, может, все как-нибудь обойдется.

Каждое утро я мыла и нарезала три органических помидора и смешивала их с медом и льдом, как она просила. С другими приемами пищи все оказалось несколько сложнее. Я не умела самостоятельно готовить большинство корейских блюд, а те немногие, которые научилась делать, были слишком тяжелыми для ее нынешнего состояния. Я чувствовала себя потерянной. Я постоянно спрашивала, что для нее приготовить, но у матери совершенно пропал аппетит, и она вяло отклоняла любые мои предложения. Единственное, что ей пришло в голову, это суп-пюре марки Ottogi, растворимый порошок, который я купила в азиатском магазине, он обладал нейтральным вкусом и легко усваивался.

В Юджине не было H Mart. Так что в детстве два раза в неделю мы с мамой отправлялись за корейскими продуктами в Sunrise Market, небольшой магазин в городе, которым владела корейская семья. Муж был невысоким и темноволосым. Он носил большие очки-авиаторы и желтые рабочие перчатки и постоянно задыхался от переноски все новых товаров внутрь. Его хорошенькая миниатюрная жена с короткой химической завивкой была дружелюбной и любезной, и обычно работала за кассой. Время от времени там появлялась одна из трех их дочерей, чтобы помочь упаковать продукты и выложить товар на полки. Каждые несколько лет следующая дочь становилась достаточно взрослой, чтобы заменить ту, которая поступила в вуз, и я слышала, с какой гордостью упоминалось название какого-нибудь престижного колледжа, выделяющегося на фоне корейских фраз, которыми их мать обменивалась с моей матерью, пробивая наши ростки фасоли и тофу.

При входе в магазин на промышленных стеллажах лежали гигантские мешки с рисом, а рядом стоял холодильник со стеклянным фасадом с десятью различными видами кимчи и банчанов. В центре располагались ряды с лапшой быстрого приготовления и карри, а на другом краю – морозильные камеры, полные смешанных морепродуктов и пельменей. В дальнем углу была секция корейских видеокассет с полками, битком набитыми контрафактными кассетами в анонимных белых конвертах, с рукописными текстами на корешках. Там моя мама брала напрокат старые серии корейских дорам, которые ее друзья и члены семьи в Сеуле уже смотрели и пересказывали ей годами. Если я хорошо себя вела, мать угощала меня лакомствами, выставленными возле кассы, обычно японским йогуртом Yakult или небольшой чашкой фруктового желе, или по дороге домой мы делили на двоих упаковку мотти[82].

Когда мне исполнилось девять, Sunrise Market переехал в более просторное помещение. Мама с восторгом изучала новые импортные товары, появившиеся на фоне укрупнения магазина: замороженная икра минтая в маленьких деревянных ящиках; упаковки лапши быстрого приготовления Чапагетти[83] с черной фасолью; буно-пан – булочки в форме рыбы с начинкой из мороженого и сладкой пасты из красной фасоли. Каждый новый продукт пробуждал воспоминания об ушедшем детстве, вдохновляя на новые рецепты, способные воспроизвести былые вкусовые ощущения.

Было странно находиться одной в том месте, куда мы всегда ходили вдвоем. Я так привыкла следовать за ней, пока она изучала замороженные пакеты со смесью морепродуктов и муки паджон, вероятно, пытаясь определить, какие из них больше всего напоминают те, которые покупала халмони. Отвязанная от маминой тележки, я сканировала полки в поисках супа быстрого приготовления, который она попросила меня найти, медленно читая корейские буквы в поисках нужной марки.

Я научилась читать и писать по-корейски в «Хангыль Хаккё» (корейской школе). Каждую пятницу с первого по шестой класс мама водила меня в корейскую пресвитерианскую церковь. Небольшое здание с прилегающей парковкой располагало двумя или тремя классными комнатами, разделенными по уровням сложности. Стены всех комнат были увешаны красочными иллюстрациями библейских сцен, оставшимися от воскресной школы. Выше на холме находилось большое здание с кухней и еще одним классом, а на втором этаже была настоящая церковь, куда мы ходили на собрания один или два раза в год.

Каждую неделю матери по очереди готовили обед. В то время как некоторые относились к этой обязанности с благоговением, как к возможности приготовить традиционные корейские блюда, другие считали ее рутиной и вполне удовлетворялись заказом десяти коробок маленькой пиццы «Цезарь», к вящему удовольствию учащихся. «Не могу поверить, что они на самом деле любят пиццу на обед, Грейс омма[84] просто обленилась», – ворчала мать по дороге домой. Все корейские мамы брали имена своих детей. Мама Джиён была Джиён омма. Мама Эстер была Эстер омма. Я так и не узнала их настоящих имен. Их личности были поглощены их детьми.

Когда подошла очередь мамы, она приготовила кимпаб (корейские роллы). Дома после школы она наварила большую кастрюлю риса и часами закручивала желтую маринованную редьку, морковь, шпинат, говядину и нарезанный омлет в идеальные цилиндры с помощью тонкого бамбукового коврика, затем разрезала их так, что получались разноцветные монетки на один укус. Перед уроком мы вдвоем перекусывали оставшимися краями, где по бокам неряшливо торчали овощи.

У меня не было корейских друзей за пределами школы «Хангыль Хаккё». Во время наших обеденных перерывов я часто чувствовала себя не в своей тарелке, бродя по автостоянке, которая также служила игровой площадкой для нашей получасовой перемены. Там было баскетбольное кольцо, которое тут же оккупировали старшие мальчики. Все остальные просто сидели на обочинах, пытаясь как-то себя развлечь. Большинство обучавшихся там детей были чистокровными корейцами, и я всегда изумлялась их послушанию, которое, казалось, составляло ядро их характера, привитое объединенной силой двух родителей-иммигрантов. Они без возражений носили козырьки, купленные для них мамами, и по воскресеньям все вместе ходили в церковь – обычай, от которого моя мать отказалась с самого начала, несмотря на то, что христианство, казалось, играло центральную роль в нашей немногочисленной корейской общине. Возможно, в силу моего смешанного происхождения я всегда чувствовала себя плохим ребенком, что заставляло меня лишь еще хуже себя вести. После очередной моей выходки учителя ставили меня в угол с руками над головой, в то время как другие продолжали учиться. Я так и не освоила корейский, но научилась читать и писать.

«Кырим сыпу», – прошептала я на конглише. Для едва грамотного человека вроде меня конглиш являлся благословенным бесплатным ключом к овладению большим словарным запасом. Это смесь корейского и английского языков, которая подчиняется корейским правилам произношения. Поскольку в алфавите Хангыль нет буквы z, английские слова, содержащие букву z, заменяются звуком j, так что pizza становится pee-jah, amazing превращается в ama-jing, а слово cheese, в котором s звучит как z, произносится как chee-jeu. «Кы-рим сы-пу», – сказала я про себя. Крем-суп. Пакет был ярко-оранжевого и желтого цветов с логотипом подмигивающего мультяшного человечка, облизывающего губы. Я купила несколько разных видов и пару чашек корейской каши быстрого приготовления той же марки, а также упаковку мотти и вернулась домой.

Я вымыла руки и положила розовый мотти на маленькую тарелку, чтобы принести ей в постель.

«Нет, спасибо, дорогая, – сказала она. – Мне не хочется».

«Ну, мама. Съешь хотя бы половинку».

Я сидела рядом с ней, наблюдая. Она неохотно откусила маленький кусочек и положила пирожное обратно на тарелку, стряхнув с пальцев остатки сладкой рисовой муки, прежде чем поставить ее на тумбочку. Я вышла из комнаты, чтобы приготовить крем-суп.

Я смешала сухой порошок с тремя чашками воды и варила 10 минут, периодически помешивая. Я попыталась вспомнить некоторые советы по уходу за больными, найденные мною в интернете. Подавайте еду небольшими порциями, но часто, во время приема пищи постарайтесь создать приятную атмосферу. Блюда можно сделать более привлекательными, если их подавать в больших тарелках, благодаря чему порции кажутся меньше, что важно для человека, страдающего отсутствием аппетита. Я вылила содержимое в симпатичную синюю миску, достаточно большую, чтобы суп казался каплей в море. Несмотря на мои ухищрения, она съела всего несколько ложек.

Вечером того же дня мне пришла в голову блестящая идея приготовить геран тим, диетический паровой омлет, который обычно подают в качестве закуски в первоклассных корейских ресторанах. Питательный, с мягким и успокаивающим вкусом, в детстве он был одним из моих любимых блюд.

Посмотрев рецепт в интернете, я разбила четыре яйца в небольшую миску и взбила их вилкой. Я обыскала кухонные шкафы, нашла один из маминых глиняных горшков и поставила его на плиту, добавив взбитые яйца, соль и три стакана воды. Накрыла горшочек крышкой и через пятнадцать минут, вернувшись, обнаружила, что омлет получился нежным и дрожащим, как бледно-желтый шелковый тофу.

Я поставила его на электрогрелку на столе и, довольная собой, потащила маму на кухню.

«Я сделала геран тим!»

При виде омлета мать вздрогнула и с отвращением отвернулась.

«О нет, детка, – сказала она. – Мне действительно прямо сейчас его не хочется!»

Я пыталась умерить свое разочарование, преобразовать его в тревожное терпение молодой матери с младенцем, страдающим коликами. Как часто матери приходилось справляться с моей детской привередливостью в еде?

«Омма, я сделала это для тебя, – сказала я. – Ты должна хотя бы его попробовать, как ты всегда меня учила».

Мне удалось уговорить ее съесть всего одну ложку, прежде чем она вернулась обратно в постель.

Утром четвертого дня мать начало тошнить и впервые вырвало. Я не могла удержаться от эгоистичной мысли о том, что все мои старания смыты в канализацию. Я пыталась поддерживать оптимальный уровень ее гидратации, настаивая на том, чтобы она пила воду в течение дня, но каждый час она мчалась обратно в туалет, не в силах ничего удержать в себе. В четыре часа дня я обнаружила, что она скрючилась над унитазом и в поисках облегчения сунула два пальца в рот. Мы вместе с отцом ее подняли и уложили обратно в постель. Мы ее отругали, говоря, что, если она не будет стараться удерживать пищу внутри, ей не станет лучше.

Вечером я позвонила в Seoul Cafe и заказала ттоккук, суп из говяжьего бульона с рисовыми клецками. Я подумала, что, если она не ест то, что готовлю я, может быть, ее соблазнит что-нибудь из ее любимого ресторана. Дома я перелила его в огромную миску и принесла ей в постель. Она снова сопротивлялась, осилив лишь несколько ложек. Ее вырвало тем же вечером.

Мы надеялись, что пик побочных эффектов пройден, но на следующий день все стало только хуже. Измученная, она была слишком слаба, чтобы встать с кровати и сходить в туалет, так что мне приходилось бегать к ее постели с розовым пластиковым ведерком в форме сердца, в котором в детстве хранились мои игрушки для купания. Часто к тому времени, когда я споласкивала ведерко в ванне, мне приходилось бежать обратно и снова его подставлять. К шестому дню ее состояние начало ухудшаться. Она была записана на осмотр к онкологу во второй половине дня, и мы решили привезти ее пораньше.

Именно тогда мы поняли, что мама не в себе. Она не могла самостоятельно стоять. Не могла говорить и лишь тихо стонала, раскачиваясь взад и вперед, как будто у нее галлюцинации. Вместе с отцом мы довели мою мать до машины, положив ее руки на свои плечи, чтобы она смогла держаться на ногах. Мы усадили ее на пассажирское сиденье, а я сидела сзади, пока отец вел машину. Я наблюдала, как закатились ее глаза. Как будто ее личность полностью исчезла и она входила в другой ментальный план. Пытаясь вырваться из ада, где оказалась, мама начала отчаянно биться о дверцу машины. Папа громко велел ей прекратить. Одной рукой он держал руль, а другой обхватил маму.

«Останови машину!» – закричала я, боясь, что она вырвется из его хватки и выпадет на тротуар. Отец перенес ее на заднее сиденье, где я подхватила маму под мышки и прислонила к себе. Я крепко ее держала, пока она стонала и извивалась, пытаясь ухватиться за ручку двери. Когда мы наконец прибыли в онкологическую клинику, они мельком взглянули на нее и сказали, что нам нужно ехать прямиком в отделение неотложной помощи.

В больнице Ривербенда отец обнял ее за плечи и посадил в инвалидное кресло. Двое мужчин в синей форме на стойке регистрации сказали нам занять место в зале ожидания. Все кабинеты были заняты. Они без сочувствия смотрели на мою мать и на меня, пока я пыталась удержать ее от падения с инвалидного кресла. Она стонала, раскачивалась и размахивала руками, будто боролась с невидимой силой. Отец с силой хлопнул ладонями по стойке регистрации.

«ПОСМОТРИТЕ НА НЕЕ – ОНА УМРЕТ ПРЯМО ЗДЕСЬ, ЕСЛИ ВЫ НАМ НЕ ПОМОЖЕТЕ».

Он выглядел взбешенным. В уголках его губ образовалась белая пена, и на мгновение мне почудилось, что он готов ударить одного из них.

«Смотрите! – сказала я, указывая на пустой кабинет. – Эта комната пуста! Пожалуйста!»

Они уступили и позволили нам занять кабинет. Спустя некоторое время, показавшееся нам вечностью, доктор наконец прибыл. Организм матери был сильно обезвожен, и, насколько я помню, уровень магния и калия у нее был опасно низким. Ей придется провести здесь ночь. Медсестры увезли ее на больничной койке в палату наверху, где подключили к ряду капельниц, чтобы стабилизировать ее состояние. Отец послал меня домой, чтобы собрать вещи, которые могут ей понадобиться.

Когда я вышла, уже стемнело. В одиночестве в машине я наконец позволила шоку раствориться в слезах. Все, что я когда-либо делала в своей жизни, казалось таким вопиюще эгоистичным и незначительным. Я ненавидела себя за то, что не писала Ынми каждый день, когда она была больна, за то, что не звонила чаще; за то, что не понимала, каково приходилось ухаживающей за ней Нами Имо. Я проклинала себя за то, что не приехала в Юджин раньше, за то, что не была вместе с ними на приемах у врачей; за то, что не знала симптомов болезни, на которые необходимо обращать внимание. И, возможно, в отчаянной попытке уклониться от ответственности, моя ненависть пролилась и на отца. Скольких бы страданий удалось избежать, если бы он прислушался к тревожным сигналам, если бы мы привезли ее в больницу при появлении первых симптомов болезни.

Я вытерла лицо рукавом и опустила окна. Была первая неделя июня, дул теплый ветерок. Луна представляла собой ярчайший тонюсенький серпик, любимую форму мамы. Я подшучивала над ней каждый раз, когда она ею восторгалась, говоря, что это – довольно произвольное предпочтение, если выбирать приходится всего лишь из трех лунных фаз. Я проехала мимо муниципального колледжа Лейн и прибавила скорость на Уилламетте. Я попыталась переключить мысли с мамы и сосредоточиться на дороге, высматривая оленей на поворотах.

Дома я прихватила мягкий плед из гостиной; мамины лосьоны, средство для очистки кожи, тоник, сыворотку и гигиеническую помаду с полочки в ванной; мягкий серый кардиган из ее шкафа. Я упаковала сумку на ночь для себя и свежую одежду для нее, когда нам разрешат уйти. Вернувшись в Ривербенд, я увидела, что мать спит. Отец предложил поехать домой вместе, но я не могла вынести мысли о том, что она проснется в больнице одна, не понимая, как она вообще здесь оказалась. Я предложила ему отдохнуть и приехать утром, а сама растянулась на мягкой скамье у окна.

В ту ночь, лежа рядом с ней, я вспомнила, как в детстве, чтобы согреть свои холодные ноги, просовывала их между бедер матери. Как она при этом дрожала и шептала, что всегда готова страдать, лишь бы меня утешить, что именно так можно понять, действительно ли человек тебя любит. Я вспомнила, как она разнашивала для меня сапоги, чтобы, когда я их получу, я смогла сразу комфортно их носить. Сейчас, больше, чем когда-либо прежде, я отчаянно желала найти способ взять на себя ее боль, доказать матери, как сильно я ее люблю. Если бы я только могла забраться на ее больничную койку и прижаться к ней достаточно близко, чтобы снять с нее бремя страданий. Казалось справедливым лишь то, что жизнь предоставляет мне возможность доказать свою дочернюю почтительность. За те месяцы, когда мать была для меня сосудом, ее органы смещались и сжимались, чтобы освободить место для моего существования, и за агонию, которую она пережила, производя меня на свет, я была бы счастлива отплатить ей добром. Пройти обряд посвящения единственной дочери. Но все, что я могла, это лежать рядом, готовая встать на ее защиту, и слушать медленное и ровное гудение машин, тихие звуки ее вдохов и выдохов.

Матери потребовалось несколько дней, чтобы снова заговорить. Две недели она оставалась в больнице. Отец находился с ней днем, а я проводила рядом ночи.

Этот новый режим не сулил отцу ничего хорошего. Жизнь преподнесла ему роскошный подарок – взять отпуск, чтобы помочь моей матери в ее лечении, но проявление заботы не было его сильной стороной, злосчастное испытание для человека, лишенного родительского попечения.

Он не знал своего отца, который во время Второй мировой войны служил десантником. Предположительно во время аварийной посадки над Гуамом[85] его парашют зацепился за дерево, и он провисел там несколько дней, став свидетелем гибели всего своего подразделения, прежде чем его наконец спасли. Вернулся он совсем другим человеком. Он бил своих детей. Ставил их коленями на стекло и посыпал солью их раны. Он изнасиловал свою жену, оплодотворив ее моим отцом. В конце концов она от него ушла, как раз перед рождением моего отца.

Воспитанный одинокой работающей матерью, у которой едва хватало времени и душевных сил на младшего из четверых своих детей, мой отец рос без особого надзора. Его старшие сестра и брат, Гейл и Дэвид, были соответственно на десять и одиннадцать лет старше и уже покинули родное гнездо к тому времени, когда он пошел в начальную школу. Рон, который был на шесть лет его старше, перенес жестокое обращение, которому подвергался сам, на моего отца, избивая его до бессознательного состояния и подмешивая ему в еду таблетки кислоты, когда моему отцу было всего девять лет, просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Затем последовал предсказуемо беспокойный подростковый возраст, кульминацией которого стал его арест, принудительное лечение от наркотической зависимости и несколько последующих рецидивов, пока он работал дезинсектором в свои двадцать с небольшим лет. В конечном итоге его спас неожиданный переезд за границу. Если бы это были мемуары отца, они, вероятно, назывались бы «Величайший продавец подержанных автомобилей в мире». Даже сейчас, более тридцати лет спустя, ничто не возбуждает его больше, чем рассказы о годах, проведенных на военной базе, о продвижении по служебной лестнице в Мисаве, Гейдельберге и Сеуле. Для человека, пришедшего из ниоткуда, жизнь продавца подержанных автомобилей за границей казалась настоящим успехом.

Это были годы, когда мой отец реализовал американскую мечту в чужой стране. Несмотря на то что он был человеком с ограниченным набором навыков и знаний, он дважды компенсировал этот недостаток несгибаемостью воли и непоколебимым упорством в достижении цели. Не было такого дела, которое бы представлялось ему ниже его достоинства, – чего бы это ни стоило, он выходил победителем из любой ситуации.

Отец забрал эту новообретенную дисциплину с собой обратно в Юджин, где стал успешным торговым агентом, получающим удовольствие от решения проблем и делегирования задач. После четверти жизни неудач он наконец нашел то, что у него отлично получалось, и отдал этому делу всего себя. Частично эта жертва означала, что он жил жизнью борзой собаки – смотреть вперед, ощущать запах крови и бежать изо всех сил.

Но болезнь моей матери – не та проблема, где он мог применить свое умение договариваться или проявить усидчивость и трудолюбие. И поэтому он начал чувствовать себя беспомощным, а затем и вовсе попытался сбежать.

Однажды я вернулась домой в полдень, сонная и измученная еще одной ночью, проведенной на больничной скамье, и нашла отца сидящим за кухонным столом. В доме пахло гарью.

«Это не я», – пробормотал он себе под нос. Отец просматривал свою страховку на машину, качая головой. Он поднес телефон к уху, собираясь урегулировать вторую аварию, в которую попал на этой неделе. И в обеих он был виноват. В мусорном ведре валялись два кусочка почерневших тостов; в тостере дымился третий.

Я отключила тостер и взяла нож для масла, чтобы соскрести пригоревшую корочку в раковину. Затем положила тост на тарелку и поставила рядом с ним на стол.

«Я не такой», – сказал он.

Тем же вечером, перед отъездом в больницу, я застала его все на том же месте: он то засыпал, то просыпался, что-то бессвязно бормоча. На нем были майка и белые трусы.

Было девять часов, а он уже выпил две бутылки вина и сосал один из леденцов с марихуаной, которые купил в аптеке для моей матери.

«Она не может даже на меня смотреть, – пробормотал он, начиная рыдать. – Мы не можем даже смотреть друг на друга без слез».

Его широкая грудь вздымалась и опускалась. Трещинки на губах были темно-фиолетовыми от вина. Я часто видела папу в слезах. Он был чувствительным парнем, несмотря на твердость характера. Отец не умел ничего от нас скрывать. В отличие от моей матери он не сберегал свои 10 процентов.

«Ты должна пообещать, что никогда меня не бросишь, – сказал отец. – Обещаешь?»

Он потянулся и схватил меня за запястье, надеясь на утешение. В другой руке он держал недоеденный ломтик «Ярлсберга»[86], который сложился пополам, когда он ко мне наклонился. Я боролась с желанием вырвать свою руку. Я понимала, что мне следует испытывать сочувствие или эмпатию, преисполниться духом товарищества или состраданием, но я лишь сгорала от обиды.

В игре с самыми высокими ставками и непредсказуемыми раскладами он был нежелательным партнером. Он был моим отцом, и я хотела, чтобы он хладнокровно меня подбадривал, а не пытался подтолкнуть идти по этой дороге скорби в одиночку. Я даже не плакала в его присутствии, опасаясь, что он воспользуется моментом, чтобы помериться силой горя, выяснить, чья любовь сильнее и для кого утрата будет тяжелее. Более того, меня до глубины души потрясло то, что он высказал вслух то, что я считала невыразимым. Вероятность того, что она не выкарабкается, что будем мы, но не будет ее.

Через две недели мама наконец смогла вернуться домой. Я установила в ванной обогреватель и приготовила ей ванну, часто проверяя воду, чтобы довести ее до идеальной температуры. Помогая ей подняться с кровати, мы медленно дошли до ванной. Она была слаба и переступала так, словно заново училась ходить. Спустив с нее пижамные штаны, задрала рубашку, как она делала для меня, когда я была ребенком. «Мансэ»[87], – шутливо сказала я. Так обычно говорила мне мать, давая указание поднять руки над головой.

Перенеся ее вес на свое плечо, опустила маму в ванну. Я напомнила ей о тимчжильбане и о пари, которое она выиграла. О том, как неловко, должно быть, чувствовали себя Питер и отец, вынужденные сидеть голыми вместе. Нам повезло – мы давно чувствуем себя комфортно друг с другом. Что есть семьи, где стесняются наготы. Я тщательно вымыла ее черные волосы и, ополаскивая, изо всех сил старалась к ним не прикасаться из опасения повредить.

«Посмотри на мои вены, – сказала она, осматривая свой живот сквозь воду. – Разве это не страшно? Они кажутся черными. Даже когда я была беременна, мое тело не выглядело таким странным. Как будто в меня вкачали яд».

«Лекарства, – поправила я ее. – Убивающие все плохое».

Открыв слив, помогла ей выбраться из ванны, промокнув желтым махровым полотенцем. Я старалась все делать как можно быстрее, опасаясь возможного падения. «Облокотись на меня», – сказала я, заворачивая ее во флисовый халат.

По мере того как вода начала уходить, я заметила черный осадок, скопившийся на белых стенках ванны и опускающийся вместе с поверхностью воды. Оглянувшись на мать, обнаружила, что голова была покрыта проплешинами. Местами отсутствовали большие пряди волос, обнажая бледную кожу головы. Разрываясь между попыткой удержать ее на ногах и стремлением броситься к ванне и смыть улики, я оказалась слишком медлительной, чтобы помешать маме мельком увидеть себя в ростовом зеркале. Я почувствовала, как ее тело обмякло, выскользнуло из моих рук, как песок, просачивающийся сквозь пальцы, и опустилось на ковер.

Мать сидела на полу и рассматривала свое отражение. Она провела пальцами по волосам и посмотрела на пряди, оставшиеся у нее в руке. Это было все то же ростовое зеркало, перед которым она крутилась больше половины своей жизни. Наносила крем за кремом, чтобы сохранить подтянутую, безупречную кожу. Примеряла наряд за нарядом, проходилась, демонстрируя идеальную осанку, с гордостью себя разглядывала, позируя с новой сумочкой или в новой кожаной куртке. Но сейчас в этом зеркале, долгое время тешившем ее тщеславие, перед ней предстала странная и отталкивающая незнакомка, неподвластная ее контролю. Она начала плакать.

Я присела рядом и обняла ее трясущееся тело. Мне хотелось плакать вместе с ней, глядя на этот образ, который я тоже не узнавала, это гигантское физическое проявление зла, вошедшего в нашу жизнь. Но вместо этого я почувствовала, как мое тело напряглось, сердце ожесточилось, чувства застыли. Внутренний голос приказал: «Не ломайся. Твой плач равносилен признанию опасности. Если ты заплачешь, она не остановится». Так что я успокоила внутреннюю дрожь и собралась с силами, не только с целью утешить мать ложью во спасение, но и для того, чтобы действительно заставить себя в нее поверить.

«Это всего лишь волосы, омма, – сказала я. – Они отрастут».

Глава 8. Онни[88]

Прошло три недели, и мать начала поправляться, восстановив силы к концу июня, как раз ко второму курсу лечения.

Был разработан план, согласно которому к нам должны были присоединиться три кореянки, что-то вроде стратегии «Свистать всех наверх!». Друзья, родственники и работники больницы в один голос уверяли нас в том, что мы будем лучше ухаживать за больной, если часть времени уделим заботе себе. При наличии дополнительной помощи у нас появится возможность сосредоточиться на ее диете, подумать о блюдах корейской кухни, которые будут достаточно соблазнительными и легкими для усвоения, несмотря на тошноту.

Первой прибудет тетушка Ке. Затем, через три недели, ее сменит ЛА Ким, а еще через три недели предположительно должна приехать Нами. Но поскольку Нами Имо была единственной сиделкой Ынми в течение двух лет вплоть до ее смерти, мы надеялись, что дело до этого не дойдет. Мы полагали, что достаточно хорошо справимся сами и избавим ее от вида второй сестры, проходящей все те же испытания.

* * *

С приездом тетушки Ке, казалось, что все наладится. Она излучала спокойствие и сосредоточенность, как строгая медсестра. Невысокого роста, крепкого телосложения, с широким лицом, она была на несколько лет старше моей матери. Я думаю, ей было за шестьдесят. Свои длинные «соль с перцем» волосы она собирала в пучок, как истинная дама. Если она улыбалась, ее губы вытягивались в ниточку и замирали на полпути, прежде чем их кончики начинали устремляться вверх.

Мы втроем столпились вокруг нее у кухонного стола. Ке приехала, готовая направлять и отвлекать, вооружившись распечатками новейших исследований, корейскими масками для лица, лаками для ногтей и пакетиками семян. Мама была в пижаме и куталась в халат. Ее волосы торчали неаккуратными клоками, как у нелюбимой куклы.

«Завтра утром я хочу, чтобы мы все посадили это», – сказала Ке.

Она продемонстрировала три тонких пакетика. Семена краснолистового салата, который мы использовали для ссама[89], помидоров черри и корейского зеленого перца. Однажды в детстве я произвела впечатление на мать, интуитивно обмакнув целый сырой перец в самджан в барбекю-ресторане в Сеуле. Горечь и пряность овоща идеально сочетаются с пикантным соленым вкусом соуса, приготовленного из ферментированного перца и соевых бобов. В этом акте прослеживалась поэзия – воссоединить сырой продукт с его дважды умершим родственником.

«Это очень старый вкус», – сказала тогда моя мать.

«Каждое утро мы будем прогуливаться по дому, – продолжала Ке. – А затем поливать наши растения и смотреть, как они растут».

Ке была рассудительной и вдохновляла своим примером. Так что с ее появлением во мне ожила уж было совсем утраченная надежда. Без возможности опереться на расклеившегося отца, ее присутствие стало для меня облегчением. Она твердо заявляла: «Я здесь». С Ке моя мать действительно получала шанс справиться с болезнью, исцелиться.

«Большое спасибо, что приехала, онни», – сказала мать.

Она протянула руку через обеденный стол и положила ее поверх руки Ке. Онни – так корейские женщины обращаются к своим старшим сестрам и близким подругам старшего возраста. Переводится как «большая сестра». У матери не было онни в Юджине. Единственный раз при мне она произносила это слово в квартире халмони, когда разговаривала с Нами. Это делало ее похожей на ребенка, и я задалась вопросом, можно ли, воспользовавшись старшинством Ке, прибегнуть к новой сильной тактике. Ей было бы легче положиться на человека постарше, того, кто разделяет ее культуру, при этом не является дочерью, которую она инстинктивно стремится защищать. Перед силой онни мать, естественно, могла сдаться.

На следующее утро мы посадили семена Ке и неспешно все вместе прошлись по дому. Отец уехал на работу, и Ке уговорила меня уделить немного времени себе, настаивая на том, что она и моя мать справятся самостоятельно. Я решила развеяться и отправилась в город.

В течение многих лет я упрямо считала все формы физической активности пустой тратой времени, но в этот момент неожиданно обнаружила, что ощущаю в себе странное побуждение поехать в спортзал, где занимались родители. До того как мама заболела, она всегда делилась статьями о том, как часто успешные люди занимаются спортом, и у меня возникла мысль, что, если я буду пробегать по восемь километров каждый день, то смогу превратиться в организованного человека, ценную сиделку и идеального чирлидера, какой всегда хотела видеть меня мать.

Час на беговой дорожке. В голове я играла с числами и думала: если я пробегу со скоростью восемь километров в час еще минуту, химиотерапия сработает. Если осилю восемь километров за полчаса, она выздоровеет.

Я не бегала с таким рвением с шестого класса, с первого дня средней школы, когда наш учитель физкультуры объявил, что мы бежим километр на время по школьному двору. Победа уже была у меня в кармане. За год до этого я была самым быстрым бегуном в своем классе и сейчас была готова блеснуть, стремясь поразить своих новых одноклассников суперскоростью. Однако тут же столкнулась с суровой реальностью. Меня догнали за считаные секунды, и я ощущала себя сурикатом, бегущим в стае газелей.

Так протекало половое созревание. Одна длинная мазохистская шутка на перепутье средней школы, где дети переживают три самых смутных и ранимых года своей жизни. Где девочки, с бюстом 4-го размера и уже разбирающиеся в минете, сидят рядом с девочками в топиках Gap, все еще влюбленными в персонажей аниме. Время, когда все уникальное в нас самих, все, что заставляет нас хотя бы немного выделяться на фоне коллективного представления о красоте, становится мучительной проказой, а самоотрицание – единственным подручным средством защиты.

После урока физкультуры, пока я еще не оправилась от позора своего падения с высоты спортивного пьедестала, девочка из моего класса задала мне вопрос, который впоследствии стал привычным.

«Ты китаянка?»

«Нет».

«Японка?»

Я отрицательно покачала головой.

«Ну тогда кто ты?»

Мне хотелось сообщить ей, что в Азии не только эти две страны, но я была слишком обескуражена, чтобы ответить. В моем лице было нечто такое, что другие люди расшифровывали как вещь, перемещенную из места своего происхождения, словно я была инопланетянкой или экзотическим фруктом. Вопрос «Ну тогда кто ты?» – последнее, что мне в двенадцать лет хотелось слышать, поскольку он ясно давал понять, что я выделяюсь, меня не признают, я здесь чужая. До этого момента я всегда гордилась тем, что наполовину кореянка, но неожиданно испугалась, что это станет моей отличительной чертой, поэтому принялась усердно ее ретушировать.

Я попросила маму перестать упаковывать мне обеды, чтобы я могла присоединиться к популярным ребятам и питаться в магазинах за пределами кампуса. Однажды я так испугалась того, что подумает обо мне девочка в кофейне, что заказала то же самое, что и она, простой рогалик со сливочным сыром и полусладкий горячий шоколад, воплощение безвкусицы, сочетание, которое я бы никогда не выбрала сама. Я перестала позировать со знаком мира[90] на фотографиях, опасаясь, что выгляжу азиатской туристкой. Когда мои сверстники начали бегать на свидания, у меня развился комплекс, что единственная причина, по которой я кому-то нравлюсь, это их страсть к азиаткам. Если же я не нравилась, то мучила себя предположением, что, вероятно, это из-за грубых шуток мальчиков из моего класса, которые говорили, что у азиаток киски набок и все они страшно ненасытные.

Хуже всего то, что я притворилась, что у меня нет второго имени, которое на самом деле было именем моей матери, Чонми. С таким именем, как Мишель Заунер, на бумаге я выглядела нейтрально. Я подумала, что это упущение шикарно и современно. Уклоняясь от рудиментарной крайности, я вроде бы избавляла себя от еще одного приступа унижения, когда люди по незнанию произносили мое второе имя как «Чоу Мейн». Но на самом деле я просто стеснялась того, что кореянка.

«Ты не представляешь, каково это быть единственной кореянкой в школе», – пожаловалась я матери, которая в ответ с недоумением на меня уставилась.

«Но ты не кореянка, – возразила она. – Ты американка».

Когда я вернулась домой из спортзала, Ке и моя мать вместе ели за кухонным столом. Ке сварила соевые бобы, замоченные накануне вечером, и смешала их с семенами кунжута и водой, чтобы приготовить холодный бульон из соевого молока. Она сварила вермишель, промыла ее под краном и подала в тарелке с нарезанным соломкой огурцом, полив все это сверху молочно-белым бульоном.

«Что это такое?» – спросила я.

«Этот называется конггуксу[91], – сказала Ке. – Хочешь попробовать?»

Я кивнула и села на свое обычное место за столом напротив матери. Я всегда считала, что хорошо разбираюсь в корейской кухне, но тут начала сомневаться в широте своих познаний. Никогда раньше я не слышала о конггуксу. Мать никогда это блюдо не готовила, и я ни разу не встречала его в ресторане. Ке вернулась с тарелкой для меня и снова села рядом с моей матерью. Я съела одну ложку. Вкус был простым и чистым, с ореховым послевкусием. Лапша была твердой, а бульон жидким с небольшими грубыми кусочками перемолотой в блендере сои. Идеальное блюдо для лета, а также для матери, которую легко тошнило от ароматов и вкусов, которыми она наслаждалась до начала лечения.

Мать нависла над своей большой синей керамической миской и направила остатки тонкой лапши в рот. Ее голова была чисто выбрита.

«Ты сбрила волосы», – сказала я.

«Да. Ке-онни сделала это для меня, – ответила мать. – Ведь так намного лучше, правда?»

«Гораздо лучше».

Я испытала чувство вины из-за того, что не предложила сделать это раньше, и не могла не чувствовать себя немного обойденной, поскольку они сделали это без меня.

«Гунмуль мащё, – уговаривала Ке. – Пей бульон».

Мать послушно наклонила миску и выпила всю жидкость. С тех пор как она начала курс химиотерапии, я впервые увидела, что она съела блюдо целиком.

Вечером Ке воспользовалась нашей рисоваркой, чтобы приготовить домашний яксик. Она смешала вареный рис с местным медом, соевым соусом и кунжутным маслом, добавив кедровые орехи, китайские финики без косточек, изюм и каштаны. Раскатала смесь на разделочной доске и разделила плоский пирог на мелкие квадраты. Только что из рисоварки, он был дымящимся и липким и радовал глаз яркими красками осени: насыщенно-красные китайские финики, светло-бежевые каштаны в обрамлении бронзового карамелизированного риса. Она отнесла кусочек пирога с кружкой ячменного чая в постель моей матери.

Вечером Ке достала из морозилки корейские маски для лица и поставила поднос с орехами и крекерами, сыром и фруктами. Мы втроем плотно приложили холодный белый тканый материал к лицу и позволили вязкому увлажняющему крему впитываться в наши поры.

Затем Ке расстелила журналы на мамином пуховом одеяле и обвела рукой привезенную из дома коллекцию лаков для ногтей, велев моей матери выбрать цвет для педикюра. Я корила себя за то, что не подумала об этом раньше. Наблюдение за тем, как мать получает удовольствие от незначительных процедур по уходу за собой, реально утешало, особенно после того как она потеряла волосы. Я была благодарна за то, что с нами была Ке, зрелая личность, способная наладить нашу жизнь.

На следующее утро Ке готовила на кухне джатчжук – кашу из кедровых орехов, которую мать готовила для меня, когда я болела. Я вспомнила, как она говорила, что семьи готовят джатчжук для больных, потому что эта каша легко усваивается и богата питательными веществами и что это редкое лакомство, поскольку кедровые орехи очень дороги. Я мысленно ощутила его густую кремовую текстуру и успокаивающий ореховый вкус, наблюдая, как каша густеет в кастрюле. Ке медленно помешивала ее деревянной ложкой.

«Вы можете научить меня это готовить? – спросила я. – Мама сказала, что вы можете помочь мне научиться для нее готовить. Я хочу быть в состоянии помочь, чтобы у вас тоже было время для себя».

«Не беспокойся об этом, – сказала Ке. – Я почти закончила, а ты поможешь мне приготовить ужин для себя и твоего папы».

Я подумала, стоит ли мне попытаться объяснить, насколько это для меня важно. Что приготовление пищи для матери представляет собой абсолютную смену ролей, и я намерена справиться с новой ролью на «отлично». Что еда всегда была нашим языком общения и стала символом нашего воссоединения, нашей связи, тем, что нас объединяет. Но я была так благодарна Ке за помощь, что не хотела ее беспокоить. Я списала свои чувства на неоправданную самоуверенность единственного ребенка и решила, что, если Ке не будет меня учить, мне следует посвятить себя чему-то другому.

Так что я стала домашним регистратором. Я записывала все принимаемые матерью лекарства, время их приема, и симптомы, на которые она жаловалась, и научилась с ними бороться с помощью других прописанных нам препаратов. Я следила за консистенцией и текстурой ее испражнений, при необходимости вводя слабительные средства, как советовал врач. В блокноте на кухне я начала одержимо записывать все, что она съела, изучая питательную ценность каждого ингредиента, ведя подсчет калорий в каждом приеме пищи и суммируя их в конце дня, чтобы посмотреть, насколько мы отстаем от обычной диеты в две тысячи калорий.

Два помидора содержат сорок калорий. Столовая ложка меда дает еще шестьдесят четыре. Так что, подсчитала я, после того как мать выпила свой утренний томатный сок, она получила добрую сотню калорий.

Ей не нравились напитки с пищевыми добавками, такие как Ensure, потому что они были мелоподобными и похожими на коктейль, но одна из медсестер в онкологическом центре посоветовала нам попробовать Ensure Clear, который на вкус больше напоминал сок. Мать сочла их гораздо более вкусными, что было великой победой. Отец накупил ящики всех вкусов в универсаме Costco и сложил их в нашем гараже, где раньше мать хранила свои запасы белого вина. Мы пытались заставить ее их пить два или три раза в день, навязчиво наполняя бокал, из которого раньше она пила свое шардоне. Это в сумме давало нам шестьсот или семьсот калорий.

Мисутгару стал еще одним основным продуктом. Этим мелким светло-коричневым порошком с едва уловимым сладковатым вкусом мы летом любили посыпать патбинсу[92]. Один или два раза в день я смешивала его с водой и небольшим количеством меда. Две столовые ложки доводили количество калорий до тысячи.

На обед Ке готовила кашу, или нурунджи. Она раскладывала свежеприготовленный рис тонким слоем на дне кастрюли, поджаривала его до хрустящей корочки, затем заливала горячей водой и подавала как водянистую, пикантную овсянку.

Клубничное мороженое Häagen-Dazs на десерт обеспечивало знаменательную победу со своими колоссальными 240 калориями, содержащимися в половине стаканчика.

У матери появились язвы на губах и языке, из-за которых было почти невозможно есть. Любая пища с приправами жгла крошечные порезы во рту, что оставляло нам лишь несколько диетических, в основном жидких, вариантов, которые не были прохладными или пресными. Это делало получение двух тысяч калорий в день труднее, чем когда-либо прежде. После того как ее язвы стали такими глубокими, что она не могла глотать обезболивающие, я начала давить викодин[93] тыльной стороной ложки и посыпала ярко-голубыми крошками шарики мороженого, словно наркотическую посыпку. Наш стол, когда-то красивый и уникальный, стал полем битвы протеиновых порошков и пресловутой овсяной каши; время обеда, подсчеты калорий и уговоры в попытке заставить мать хоть что-то съесть.

Эта одержимость маминым потреблением калорий убила мой собственный аппетит. С тех пор как я обосновалась в Юджине, я потеряла четыре килограмма. Небольшая жировая прослойка на животе, за которую всегда меня щипала мать, исчезла, а от стресса мои волосы начали выпадать большими клочьями. От всего этого я испытывала некую извращенную радость. Собственная потеря веса еще больше привязывала меня к ней. Я хотела стать воплощением физического предупреждения – если она начнет исчезать, я тоже исчезну.

Посеянные нами семена начали давать всходы, со своим стойким аппетитом без усилий поглощая июльское солнце. Мать начала второй курс химиотерапии. После катастрофической реакции на первое лечение наш онколог уменьшил дозировку почти в два раза, но, несмотря на это, следующая неделя оказалась трудной.

Ке прожила с нами уже две недели, и мои родители стали все больше и больше на нее полагаться. Я начала беспокоиться, что без нее мы не сможем заботиться о матери. Отец все чаще проводил время в городе, и матери, естественно, было легче обращаться за помощью к Ке. Я подозревала, что полагаться на меня ей не позволяет гордость. Даже измученная химиотерапией она часто спрашивала, как я себя чувствую и не голодны ли мы с отцом.

Ке отказывалась отдыхать несмотря на наши увещевания. Она проводила с моей матерью целый день, массируя ей ступни и заботясь обо всех ее нуждах, и никогда от нее не отходила, даже если я намекала, что хотела бы ненадолго остаться с матерью наедине. Это заставляло меня чувствовать себя виноватой, даже когда я выходила из дома всего на час, чтобы пробежаться в спортзале. Эти двое были неразлучны, и, хотя я была благодарна Ке за ее поддержку, я начала чувствовать себя выброшенной за борт. Несмотря на то что я загнала страх перед худшим в самые дальние уголки своего разума и пыталась похоронить его под спудом позитивного мышления, в глубине души я понимала, что существует вероятность того, что это мои последние минуты с матерью, и я хотела быть рядом с ней, пока еще это возможно.

Мы договорились о проведении инфузионной терапии, чтобы улучшить водно-электролитный обмен организма матери, и я вызвалась отвезти ее на процедуру. Ке не хотела оставаться дома, но я твердо решила поехать с ней одна.

«Пожалуйста, найдите время для себя, тетушка Ке. Вы это заслужили».

Я не возила мать с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать и я училась водить машину. Тогда она ужасно нервничала, постоянно уверенная в том, что я пересекаю разделительную полосу с ее стороны. Мы визжали друг на друга, усугубляя ситуацию, споря из-за тривиальных вещей вроде того, когда включать сигнал поворота и по какому маршруту ехать через город.

На этот раз мы молчали. Мы держались за руки, и было приятно наконец побыть вдвоем. Я подумала, что мы справились бы и без Ке.

В клинике инфузионной терапии медсестра отвела нас в отдельную тихую и тускло освещенную палату. Клиника находилась в одном из зданий кампуса Орегонского университета, напротив небольшого магазинчика, где летом я покупала мягкое мороженое, прежде чем направиться к расположенной поблизости дыре в заборе из сетки-рабицы по дороге к участку реки Уилламетт, обрамленному скалистым плато. Мы с друзьями прыгали со скользких зазубренных скал и позволяли порогам тянуть наше тело вниз по течению, пока нас не относило на добрые полкилометра. Затем мы с усилием гребли к берегу, снова прыгали, и все повторялось сначала.

Я вспомнила те беззаботные летние дни. Мои руки были липкими от мягкого мороженого с карамелью, солнце палило шею, пока я размыкала замок велосипедной цепи своего неуклюжего Schwinn, стремясь скорее погрузиться в ждущую меня холодную, освежающую воду. Я понятия не имела, что это там за здание напротив. Тогда больница означала нечто совсем другое. Даже если бы я знала, что там находится, я все равно была бы неспособна представить себе людей внутри. Их страдания, как пациентов, так и их близких, и что именно поставлено на карту. Там было так много людей, которым повезло гораздо меньше, чем нам. У одних не было ни готовых помогать родственников, ни страховки. А другие не могли даже взять отпуск на время лечения. Нас было трое, но даже в нашем случае забота о раковом больном часто казалась геркулесовым подвигом.

По дороге домой я решила не делиться своими чувствами с Ке. Вместо этого я просмотрела диски, загруженные в CD-плеер матери. Там я нашла первый альбом своей группы; любимого певца матери Бруно Марса, а также альбом Барбры Стрейзанд Higher Ground. Мать, казалось, нечасто слушала музыку, но любила Барбру Стрейзанд, считая «Какими мы были» и «Йентл» двумя своими любимыми фильмами. Я вспомнила, как мы вместе пели песню Tell Him («Скажи ему»), и пролистала альбом, пока не нашла ее на четвертом треке.

«Помнишь это?»

Я рассмеялась и увеличила громкость. Это дуэт Барбры и Селин Дион, двух мощных див, объединившихся для одного эпического трека. Селин играет роль молодой женщины, не решающейся признаться в своих чувствах мужчине, которого любит, а Барбра, ее близкая подруга, побуждает ее сделать этот решительный шаг.

«Я боюсь, так боюсь показать, что он мне небезразличен… Не сочтет ли он меня слабой, если при этом мой голос будет дрожать?» – начинает Селин.

Когда я была ребенком, мать для пущего драматического эффекта пропевала эти слова дрожащим голосом. Мы устраивали целое представление в нашей гостиной. Я была Барброй, а она Селин. А для достоверности мы добавили выразительный танец и придали своим лицам страстное выражение.

«Я была там, с открытым сердцем…». Тут вступала я, и моя партия сопровождалась звоном колокольчиков. «Но что ты должна понять, ты не можешь упустить шанс любить его!» – восклицала я, прыгая из стороны в сторону, поднимая руку, чтобы взять более высокие ноты, демонстрируя свой широкий вокальный диапазон.

Затем мы с триумфом пели вдвоем. «Скажи ему! Скажи ему, что солнце и луна восходят в его глазах! Обратись к нему!» И мы кружились в бальном танце на ковре, глядя друг другу в глаза и напевая припев.

Мама мягко хихикнула с пассажирского сиденья, и остаток пути домой мы тихонько пели. Когда мы проезжали мимо поляны, солнце садилось, и фестончатые облака окрасились в темно-оранжевый цвет, делавший их похожими на магму.

К тому времени, как мы вернулись, Ке пребывала в маниакальном состоянии. Она вышла из спальни моих родителей и продемонстрировала наголо обритую голову, точь-в-точь как мамина. В холле она остановилась, отвела бедро в сторону, сделала широкий жест руками и томно закатила глаза.

«Что скажете?»

Она похлопала ресницами, и ее свежевыбритая голова подалась в сторону моей матери, которая протянула руку и провела по щетине. Я ждала, что мать ее отругает, как поступила бы со мной, сотвори я такое, или отшатнется, как Ынми, когда я высказала эту идею три года назад, но вместо этого она растрогалась.

«О, онни», – сказала она, и в ее глазах стояли слезы. Они обнялись, и Ке уложила ее обратно в постель.

Когда три недели прошли, Ке сказала, что останется с нами подольше. Зачем прилетать кому-то еще? Она чувствует себя на подъеме и желает продолжать заботиться о нашей больной. Мать испытала облегчение и преисполнилась благодарностью, но и отца, и меня ее присутствие начало напрягать.

Ке была совсем не похожа на нас двоих – всегда такая сдержанная и аккуратная. Она выросла в Ульсане, городе на юго-восточном побережье Кореи. Покинув базу в Японии, последние двадцать лет провела с мужем Вуди в Джорджии. Я предполагала, что, поскольку она родом из южного региона Кореи и живет в южной части Соединенных Штатов, у нее будет более открытый характер, но Ке было трудно «прочитать». Она отличалась от большинства корейских женщин, с которыми я выросла. Те были теплыми и преисполненными материнской любовью, к ним обращались по именам их детей. У Ке не было собственных детей, и она держала нас с отцом на расстоянии вытянутой руки. Ее холодность отпугивала нас.

У Ке была привычка оставлять продукты гнить на кухонном столе. На кухне начали роиться плодовые мушки, а поскольку иммунная система матери была ослаблена, мы с отцом забеспокоились о том, что некоторые используемые Ке ингредиенты могут оказаться испорченными. После того как мой отец обратил ее внимание на хурму, над которой вился шлейф мошки, она возмутилась и высмеяла его излишнюю осторожность.

Однажды вечером за ужином я расположилась рядом с матерью. Ке передвинула мои столовые приборы на другой конец стола и заняла это место сама. После того как мы поели, она протянула моей матери длинное письмо, написанное от руки на корейском языке, и попросила ее прочитать его молча, пока мы с отцом все еще сидели за столом. Там было три страницы, и на середине моя мать заплакала и взяла Ке за руку.

«Спасибо, онни», – сказала она. Ке торжественно улыбнулась в ответ.

«Что там написано?» – спросил отец.

Мать молча продолжила читать. Если бы не туман, вызванный наркотиками, она бы заметила наш дискомфорт, но в ее нынешнем состоянии она была слепа по отношению к нашим дурным предчувствиям.

«Это только для нас», – сказал Ке.

Почему эта женщина здесь? Неужели она не скучает по мужу? Не странно ли, что шестидесятилетняя женщина покинула свой дом в Джорджии, чтобы жить с нами больше месяца без какой-либо компенсации? Я не была уверена в том, имеют ли мои опасения право на существование, или я просто параноик, или, что еще хуже, завидую тому, что эта женщина лучше ухаживает за моей матерью, чем я. Насколько нужно быть одержимой собой, чтобы ревновать к человеку, самоотверженно вызвавшемуся помочь?

По мере того как ее лекарства делали свое дело, мать становилась все более сонливой и бесцветной, и с ней все труднее было общаться. Она начала соскальзывать на свой родной язык, что особенно бесило отца. В течение почти тридцати лет она бегло говорила по-английски, и абсолютным шоком для нас явилось то, что она забывает переводить то, что говорит, таким образом исключая нас из общения. Временами мне даже казалось, что Ке этим пользуется, отвечая на корейском языке и игнорируя просьбы моего отца говорить по-английски.

Во время посещения специалиста по облегчению боли я поймала себя на том, что пытаюсь торговаться, опасаясь, что, если ей увеличат дозировку обезболивающих препаратов, она еще больше от нас отдалится. Вы действительно уверены, что степень прорывной боли составляет шесть баллов, а не колеблется в пределах четырех? Я прижимала к груди свою записную книжку, подсознательно стремясь утаить свои записи о количестве раз, когда нам приходилось вводить жидкий гидрокодон дополнительно к трансдермальному пластырю со скоростью высвобождения фентанила 25 мкг/ч. Все не так плохо, как кажется, настаивала я. Я не хотела, чтобы она испытывала боль, но и не была готова потерять ее окончательно.

Врач почувствовал мое отчаяние и прописал небольшую дозу нового лекарства, чтобы нейтрализовать действие обезболивающих. После первого приема в ней появилось так много энергии, что нам пришлось физически ее сдерживать, чтобы она не убирала дом. На короткий промежуток времени мне показалось, что ко мне вернулась моя мать. В следующий раз, когда мы остались наедине, я воспользовалась возможностью, чтобы рассказать о своих чувствах в отношении Ке.

«Она так много для меня делает, – сказала мать дрожащим голосом. – Никто никогда не делал для меня того, что делает она. Мишель… ах, она даже подтирает мне задницу».

«Я хочу подтирать тебе задницу», – хотела прокричать я, понимая, насколько это прозвучит нелепо.

«У Ке была очень тяжелая жизнь, – сказала она. – Отец Ке был бабником. Когда он ушел от матери Ке к новой любовнице, он заставил воспитывать Ке эту любовницу. Потом он встретил еще одну женщину, и бросил их обеих. Эта бывшая любовница и воспитывала Ке всю свою жизнь и никогда не признавалась, что она не ее настоящая мать. Но Ке знала, потому что до нее доходили слухи от жителей города. И вот, когда эта женщина заболела раком, Ке заботилась о ней, пока та не умерла. Даже на смертном одре она никогда не говорила Ке, что не является ее родной матерью, а Ке так и не сказала, что уже давно это знает.

И знаешь, она вторая жена Вуди, и его дети так ее и не приняли, потому что раньше она была его любовницей, – добавила мать. – Несмотря на то что они женаты уже более двадцати лет, его дети по-прежнему с ней жестоки из-за того, как, по их мнению, она обошлась с их матерью. Однажды, по ее словам, они так ее расстроили, что ей пришлось лечь в психиатрическую больницу».

* * *

На следующее утро Ке приготовила на завтрак яйца всмятку. Она разбила и сняла верхнюю часть скорлупы и протянула маме яйцо, чтобы та ела его ложкой. Желток плавал на шелковистой прозрачной жидкости. Яйцо выглядело практически сырым.

«Вы уверены, что это хорошая идея?» – спросила я.

Я всегда предпочитала яйца с жидким желтком, но болезнь матери сделала меня сущим параноиком. Пищевое отравление больше не казалось обрядом посвящения. Это была игра, которую мы больше не могли себе позволить. Ке меня проигнорировала, ее взгляд сосредоточился на разбивании скорлупы другого яйца.

«Я беспокоюсь, потому что ее иммунная система слаба, – добавила я. – Я не хочу, чтобы она отравилась».

Ке с прищуром на меня взглянула, как будто рассматривала в микроскоп блоху. Затем тихо фыркнула. «Вот как мы едим это в Корее», – сказала она. Мать тихо сидела рядом с ней, как послушная собачонка. Я ждала, что она встанет на мою защиту, но она молчала, с отсутствующим видом держа свое яйцо обеими руками.

«Какой жестокий поворот судьбы», – подумала я, и мое лицо залило краской, пока я пыталась сдержать слезы. Я провела юность, пытаясь стать своей среди американских сверстников, и достигла совершеннолетия с ощущением, что мою принадлежность необходимо доказывать. Другие люди вечно решали, на чьей я стороне и на кого мне следует равняться. Я никогда не принадлежала целиком и полностью одному из двух миров, а всегда лишь наполовину, со страхом ожидая, когда меня выбросит оттуда человек с большими, чем у меня, претензиями. Не полукровка, кто-то цельный. Долгое время я пыталась принадлежать Америке, стремилась к этому больше всего на свете, но в данный момент все, чего я хотела, – это чтобы два незаинтересованных во мне человека признали меня кореянкой. Ты не одна из нас, казалось, говорила Ке. И ты никогда по-настоящему не поймешь, что ей необходимо, как бы сильно не старалась.

Глава 9. Куда мы идем?

«Ты отправляешься в путешествие, и у тебя есть пять животных, – сказала Ынми. —

Лев.

Конь.

Корова.

Обезьяна.

И ягненок».

Мы сидели на террасе кафе, и она объясняла мне правила игры, которой научилась у коллеги. В пути четыре остановки, на которых приходится отдавать одно из животных; в итоге можно оставить только одно.

Это был первый раз, когда я прилетела в Сеул после смерти халмони. Мне было девятнадцать, и между первым и вторым курсами в Брин-Мор я записалась на летнюю языковую программу в Университете Йонсе. Я жила с Ынми Имо шесть недель.

Я никогда не ездила в Корею без мамы. Впервые в квартире, которую помню с детства, были только я и Ынми. Мы и противный белый той-пудель, которого она усыновила[94] и назвала Леон, потому что в сочетании с фамилией тети «Ли», Леон звучит как «иди сюда».

Я спала в бывшей спальне Нами. К тому времени она вышла замуж за Имо Бу, и они переехали в другую квартиру в нескольких кварталах отсюда. Сон Ён жил в Сан-Франциско, где работал графическим дизайнером. Комната халмони осталась как есть, дверь в нее всегда была закрыта. Некогда шумная квартира поначалу казалась пустой, но за шесть недель превратилась в разгульную холостяцкую берлогу. По вечерам Ынми Имо звонила и заказывала жареную курицу по-корейски и разливное пиво Cass. Мы впивались зубами в хрустящую кожу, горячее масло победоносно хлестало из дважды обжаренной корочки, пока мы вгрызались в блестящее темное мясо, а разделавшись с курицей, хрустели маринованными кубиками дайкона, полагающегося к каждой доставке.

После ужина мы располагались за низким столиком в гостиной, и Ынми помогала мне с домашним заданием по корейскому языку. По выходным мы сидели в кафе и модных пекарнях на Каросу-гиль[95] и наблюдали за прохожими. Молодые женщины с идеальными пышными формами и дизайнерскими сумочками проходили под руку с такими же прекрасно выглядящими мужчинами, у 90 процентов из которых, казалось, были одинаковые стрижки.

«От кого ты откажешься первым?» – спросила Ынми.

«Определенно это будет лев, – сказала я. – Он бы съел других животных».

Ынми согласно кивнула. У нее было детское лицо, более круглое и полное, чем у ее сестер. Она была одета скромно: капри цвета хаки и тонкий белый кардиган.

На дворе стоял июль, и мы заказали на двоих патбинсу, чтобы спастись от влажности. Эта версия была гораздо более сложной, чем домашние произведения из моего детства, ее основа представляла собой идеальную мягкую ледяную стружку, покрытую пастой из сладкой красной фасоли и украшенную аккуратно нарезанной клубникой, идеальными квадратиками спелого манго и маленькими подушечками разноцветных рисовых пирожных. Тонкая паутина сгущенного молока стекала по бокам, а сверху возвышалась пирамидка мягкого ванильного мороженого.

«И от кого же ты избавишься следующим?» – спросила Ынми, аккуратно проводя ложкой по стружке льда и сладкой красной фасоли, за которой тянулась тонкая нить сгущенного молока.

Я размышляла над этим вопросом, представляя себя в путешествии с пересадкой на разные виды транспорта. Я видела, с каким трудом справляюсь с большими животными, как они упрямятся, когда мы садимся на пароход, поезд, паром. Я решила, что лучше сначала отказаться от крупных.

«Думаю, корова, а потом лошадь», – сказала я.

Выбрать между ягненком и обезьяной оказалось сложнее. Оба животных маленькие и легко управляемые. Ягненок казался наиболее комфортным вариантом. Я вообразила, как зарываюсь в его шерсть, чтобы согреться, трясясь в одиночестве в поезде, мчащемся в неведомую тьму. Но ведь обезьяна – лучший компаньон, способный помочь пережить это нелегкое путешествие.

«Я бы сохранила… обезьяну», – решила я.

«Интересно, – сказала она. – Итак, каждое из животных символизирует твои жизненные приоритеты. В первую очередь ты избавляешься от того, кого считаешь наименее важным. А тот, кого ты оставляешь в конце, является твоим высшим приоритетом. Лев символизирует гордость, от которой ты отказалась в первую очередь».

«Это имеет смысл, – сказала я. – Я боялась, что он съест остальных животных, точно так же, как гордость разъедает другие наши приоритеты. К примеру, слишком гордый человек не способен по-настоящему любить или продвигаться по службе, если чувствует, что все вокруг ниже его достоинства».

«Корова символизирует богатство, потому что ее можно доить. Лошадь – карьеру, потому что на ней можно быстро скакать. Ягненок – это любовь, а обезьяна – твой ребенок».

«А кого из них сохранила ты?» – спросила я.

«Я выбрала лошадь».

Ынми единственная из сестер училась в колледже и окончила его лучшей в своей группе по специальности английский язык. Она получила работу переводчика в авиакомпании KLM, по скользящему графику, летая между Голландией и Кореей, что сделало ее естественным переводчиком для меня и моего отца. Мучимая детскими страхами однажды в результате трагической случайности осиротеть, я умоляла родителей записать в свои завещания, чтобы Ынми назначили моим законным опекуном. Она была не просто моей холостяцкой подругой; она была для меня как вторая мать.

«Ты рассказала об этой игре моей маме? Что она выбрала?» – спросила я, надеясь, что мы выбрали одно и то же, что она выбрала меня.

«Твоя мама, конечно, оставила обезьяну».

Два с половиной года спустя мать позвонила мне и сообщила, что у Ынми рак толстой кишки IV стадии. Она продала квартиру халмони и хранила свои вещи в квартире-студии в жилом здании с коммерческими помещениями на нижних этажах. Сама же переехала к Нами и Имо Бу, чтобы они могли ей помочь, пока она проходит химиотерапию.

Подобный диагноз просто не укладывался у меня в голове. Ынми была человеком пуританской морали. Ей было всего сорок восемь. Она никогда в жизни не курила. Она занималась спортом и ходила в церковь. Если не считать наших редких холостяцких «куриных» вечеров, она почти никогда не пила. Ее никогда не целовали. Такие люди не болеют раком.

Я погуглила аденоматозные полипы, маленькие грибовидные наросты, ядовитые грибы, которые разрослись в большие злокачественные цветы из розовато-коричневых тканей толстой кишки моей тети. Теперь я знаю, что к тому времени рак поразил соседние органы и дал метастазы в три регионарных лимфоузла. Но в тот момент я не понимала, что это за болезнь. Я не следила за изменением клинической картины, как делала в случае моей матери. Я знала только то, что у нее рак толстой кишки и что она проходит химиотерапию и прилагает все усилия, чтобы его победить. И этого было достаточно, чтобы искренне верить, что она это сделает.

Двадцать четыре химиотерапевтические процедуры спустя в День святого Валентина Ынми умерла. Космически жестокая судьба для женщины, никогда не знавшей романтической любви. Ее последними словами были: «Куда мы идем?»

Я прилетела в Сеул из Филадельфии и встретилась с родителями на похоронах. Траурные мероприятия проходили три дня в старомодном деревянном помещении с раздвижными дверями, отделанными рисовой бумагой. Вдоль коридоров стояли большие венки из живых цветов, украшенные лентами, а внутри на деревянном мольберте, возвышающемся над уставленной цветами платформой, лежала глянцевая фотография в рамке, на которой Ынми держит на руках Леона. Нами и мама в черных ханбоках обслуживали нескончаемый поток гостей, предлагая закуски и наливая напитки, пока они выражали свое почтение. Мне казалось несправедливым, что им двоим приходится за всеми ухаживать, когда их горе, несомненно, самое глубокое.

«Нами гораздо лучше с такими вещами справляется», – призналась мне мать, пока мы наблюдали, как ее старшая сестра обменивается обычными любезностями с новыми посетителями. Это признание собственной стеснительности со стороны человека, которого я всегда считала образцом уравновешенности и авторитета, заставило меня почувствовать себя ближе к ней. Оно пролило свет на истину, в которую мне часто было трудно поверить: мать не всегда была олицетворением изящества, когда-то она обладала той же самой непокорностью сорванца и нетерпением по отношению к формальностям, за которые часто меня ругала. И время, проведенное вдали от Сеула, возможно, лишь еще больше отдалило ее от своих корней, традиций, которых я никогда не знала.

В последний день, одетая в черный ханбок и пару белых хлопчатобумажных перчаток, я возглавила процессию к крематорию. Холод был угнетающим. Воздух был резким, как будто мороз пронзал каждую пору моего лица, и от каждого ледяного порыва ветра слезились глаза.

В крематории мы ждали в прихожей, а затем столпились у стеклянного окна. Мужчина в хирургическом халате и хирургической маске стоял перед столом, куда по конвейеру доставлялись останки. Небольшая кучка серой пыли не представляла собой сплошной порошок, а больше напоминала щебень. Я видела кусочки кости, ее кости, и вдруг почувствовала, что теряю равновесие. Отец поймал меня, пока я падала. Мужчина в хирургической маске завернул ее в нечто, похожее на вощеную бумагу, аккуратно и бесстрастно загнув края вокруг пепла, как если бы это был бутерброд, а затем сунул его в урну.

После похорон Нами и мать отвезли меня в квартирку, где Ынми хранила свои вещи. На холодильнике крепились фотографии моя и Сон Ёна. Не имея собственных детей, она все оставила нам двоим. Мы с мамой рылись в ее шкатулке с драгоценностями. Я заметила простой серебряный кулончик в форме сердца на тонкой цепочке и спросила, могу ли оставить его себе. «Вообще-то, это я подарила его Ынми на день рождения, – ответила мама. – Как насчет того, что я оставлю этот кулон себе, а как только вернусь домой, куплю тебе новый, чтобы у нас были одинаковые. Когда мы их наденем, сможем думать о ней вместе».

Мы с отцом сели на автобус до аэропорта Инчхон, а мать осталась, чтобы запустить процесс оформления наследства Ынми. По дороге из города я обнаружила, что смотрю на Сеул как на чужака, сейчас он совершенно не напоминал идиллическую утопию моего детства. После ухода халмони и Ынми я почувствовала, что он принадлежит мне немного меньше.

После смерти Ынми мать сильно изменилась. Когда-то одержимый и заядлый коллекционер, теперь она нашла себе новые увлечения и проводила время с новыми людьми. Мать вместе с несколькими своими корейскими друзьями записалась в небольшую школу рисования и живописи. Раз в неделю она присылала мне фотографии своих работ в мессенджер Kakao. Поначалу они были очень плохими. Особенно комично выглядел карандашный набросок Джулии, на котором та напоминала толстую колбасу на ножках, но через несколько недель у нее стало получаться лучше. Я была в восторге от того, что мать наконец нашла способ себя выразить, изображая небольшие предметы из своей повседневной жизни, домашние безделушки, книжную закладку в виде кисточки, чайник; что она поглощена совершенствованием чего-то столь обманчиво простого, как светотень. На Рождество она нарисовала мне открытку с изображением бледно-желтых и лиловых цветов со стеблями цвета морской волны. «Это особенная открытка. Свою первую открытку я сделала для тебя», – написала она внутри.

Одной из последних просьб Ынми к матери была «начни посещать церковь», но мать ее так и не исполнила. Мама была единственной в семье, кто не исповедовал христианство. Она верила в некую высшую силу, но ей было тесно в рамках организованной религии, даже несмотря на то, что именно религия тесно объединяла большую часть корейской общины в Юджине. «Как можно верить в Бога, когда происходит нечто подобное?» – говорила она.

Ее самым большим выводом из смерти Ынми явилось то, что можно пройти процедуру химиотерапи двадцать четыре раза и все равно умереть. А она ни за что не хотела подвергать себя подобному испытанию. Когда матери впервые поставили диагноз, она обязалась пройти два курса лечения, а если они окажутся безуспешными, сказала она нам, она не будет продолжать. Если бы не мы с отцом, я не уверена, согласилась ли бы она на это вообще.

К концу июля у матери заканчивался второй курс химиотерапии. Побочные эффекты стали менее выраженными, и уже через две недели онколог должен был определить, уменьшился ли размер опухоли.

Мне пришло время вернуться на Восточное побережье. На первые полторы недели августа у моей группы был запланирован тур, последние концерты, которые мы пока планировали отыграть. После этого я собираю вещи, которые оставила в Филадельфии, и навсегда возвращаюсь в Орегон.

Мать заверила меня, что хочет, чтобы я уехала, но, когда она стояла на крыльце с Ке и махала рукой, пока мы с отцом уезжали в аэропорт, я видела, что она плачет. Часть меня хотела выскочить из машины и броситься к ней, как в романтическом фильме, но я знала, что это ничего не изменит. Теперь нам оставалось только надеяться и ждать. Все, что я могла, это сознавать в глубине души, что она рада, что я все-таки к ней вернулась.

В Филадельфии было душно. Воздух был настолько пропитан влагой, что, двигаясь, казалось, что плывешь. Для меня было шоком после трехмесячного уединения в лесу снова оказаться среди такого количества людей. Было заметно, что мои друзья понятия не имеют, что мне сказать. Они смотрели на меня так, будто обдумывали этот вопрос, но отговорили себя от всего, что придумали. Группе, с которой я тусовалась, на самом деле подобное было несвойственно. Мы выражали привязанность, копаясь в комплексах друг друга, и для большинства из нас это была неизведанная территория.

Через несколько недель Питер переходил на новую работу: преподавать философию в качестве адъюнкт-профессора[96] в небольшом колледже в пригороде. Я посоветовала ему отправить резюме еще до того, как мама заболела, но теперь он не решался дать свое согласие, поскольку это означало еще один сезон вдали друг от друга. Но я понимала, что это слишком важная возможность карьерного роста, чтобы ее упустить. Я предложила ему поработать хотя бы в течение семестра, а во время зимних каникул мы могли бы вновь вернуться к этому вопросу. В конце концов мы решили переехать в Портленд, когда моя мама выздоровеет. Мы могли бы найти там новую работу, и я бы навещала ее по выходным.

А пока Питер взял полторы недели отпуска в ресторане, чтобы играть на бас-гитаре в турне с Яном, Кевином и мной, поскольку Девен отправился на гастроли с другой группой в надежде стать «большим Джимми Фэллоном». Наше первое выступление состоялось в небольшом баре в Филадельфии, метко названном «Пожар», так как он находился по соседству с пожарной станцией. Оттуда мы направились на юг через Ричмонд и Атланту, чтобы дать несколько концертов во Флориде, а затем поехали на запад, в Бирмингем и Нэшвилл. Повсюду царила духота. Большинство мест, где мы выступали, представляли собой площадки для выступления самодеятельных коллективов без окон и кондиционеров. Каждый вечер наша одежда пропотевала насквозь, и часто дома, в которых мы ночевали, были настолько убогими, что казалось более гигиеничным избегать душа. В фургоне едко пахло немытым телом и несвежим пивом. Перед лицом жизни и смерти большая дорога, когда-то полная надежд и возможностей, незнакомцы, которых она приютила, такие творческие и щедрые, свет образа жизни – раньше такой чарующий, начали тускнеть.

Родители заверили меня, что дома я ничего не пропускаю. К маме возвращаются силы, и остается только ждать. И все же я испытывала чувство вины. Я корила себя, уверенная в том, что должна быть с ними в Орегоне, а не сидеть на заднем сиденье пятнадцатиместного «Форда» где-то за пределами Форт-Лодердейла и есть такитос[97] на заправке. Я смотрела на длинные участки шоссе I‑95 и сознавала, что в следующее свое турне отправлюсь очень нескоро.

После выступления в Нэшвилле мы тринадцать часов гнали прямиком в Филадельфию. На следующий день я собирала оставшиеся вещи, а Питер вернулся за стойку ресторана, наверстывая пропущенные во время гастролей смены. И тут мне позвонили.

«Тебе следует сесть», – сказал отец.

Я уселась на полу своей спальни между наполовину упакованными картонными коробками. И затаила дыхание.

«Это не сработало», – прохрипел он. Я слышала, как он на другом конце провода разрыдался, его дыхание было учащенным.

«Она не уменьшилось… совсем?» – спросила я.

У меня возникло ощущение, будто он просунул свою руку глубоко мне в горло и сжал мое сердце в кулаке. Я провела столько времени, сдерживая слезы, пытаясь стать глыбой стоического позитива, чтобы убедить себя в том, что впереди нас непременно ждет чудо исцеления. Неужели все было зря? Черные вены, клочья волос, ночи в больнице, страдания матери – зачем все это было?

«Когда нам сказали… Мы просто сидели в машине и смотрели друг на друга. Все, что мы могли сказать, это: ну вот и все».

Я понимала, что отец не был готов к тому, что моя мать откажется от лечения. У меня создалось впечатление, что он надеется, что такое решение меня возмутит и мы вдвоем объединим свои усилия и вдохновим ее продолжать. Но было трудно не заметить, что химиотерапия уже украла последние крохи достоинства матери и, что, если найдется что-то еще, лечение заберет и это. С тех пор как ей поставили диагноз, она доверяла нам принимать за нее многие решения, быть ее защитниками, умолять медсестер и врачей, от ее имени ставить под сомнение назначение лекарственных препаратов. Но благодаря Ынми я знала, что, если два курса химиотерапии не помогут матери избавиться от рака, она хотела бы прекратить лечение. Я чувствовала, что это ее решение мне необходимо уважать.

Мама забрала у отца телефон. Тихим, но решительным голосом она сказала мне, что хочет, чтобы мы все вместе съездили в Корею. Ее состояние выглядело стабильным, и, хотя врач отговаривал их от этого, казалось, что пришло время выбрать жизнь, а не смерть. Ей хотелось получить возможность попрощаться со своей страной и старшей сестрой.

«В Сеуле есть небольшие рынки, на которых ты еще не была, – сказала она. – Я никогда не водила тебя на рынок Кванчжан, где аджуммы уже много лет готовят биндэтток и разные виды чон».

Я закрыла глаза и позволила слезам свободно течь. Я попыталась представить нас снова вместе в Сеуле. И перед внутренним взором встала картина: тесто из маша, шипящее в жире, мясные котлеты и устрицы в яично-пшеничном кляре; мать, объясняющая все, что мне необходимо знать, пока еще не слишком поздно, и показывающая все места, которые, как мы всегда предполагали, у нас еще будет время увидеть.

«Затем, через неделю, Нами забронирует нам красивый отель на острове Чеджу. В сентябре там идеальная погода. Будет тепло, но не слишком влажно. Мы сможем вместе расслабиться и полюбоваться пляжем, а вы увидите рыбные рынки, где продаются самые разнообразные морепродукты».

Чеджу славился своими хэнё – женщинами-ныряльщицами, которые на протяжении поколений обучались задерживать дыхание без акваланга, добывая морские ушки, морские огурцы и другие подводные деликатесы.

«Может быть, я сниму все это на камеру. Я могу сделать документальный фильм или что-то в этом роде. О нашем времени там», – сказала я. Это был мой инстинкт – все документировать. Использовать что-то столь уязвимое, личное и трагическое в качестве творческого артефакта. Я осознала это, как только произнесла это вслух, и стала самой себе противна. Стыд расцвел и вытолкнул меня из той мечты, которую она нарисовала. И реальность вернулась со всей своей тошнотворной ясностью.

«Я просто… Омма, я просто не могу в это поверить…»

Я поджала колени к груди и громко рыдала, часто икая, лежа на деревянном полу спальни, чувствуя, будто все мое существо вот-вот откажется бороться. Впервые она меня не отругала. Возможно, потому, что она больше не могла прибегнуть к своей сакраментальной фразе. Потому что вот они, слезы, которые я так долго приберегала.

«Гвенчан-а, гвенчан-а, – сказала она. – Все в порядке, все хорошо». Такие знакомые корейские слова, нежное воркование, которое я слышала всю свою жизнь, гарантировавшее мне, что любая боль пройдет. Даже умирая, мать предлагала мне утешение, ее материнский инстинкт подавлял любой личный страх, который она могла испытывать, но искусно скрывала. Она была единственным человеком в мире, который мог мне сказать, что все каким-то образом наладится. Эпицентр бури, спокойный свидетель того, как она сметает все на своем пути.

Глава 10. Жизнь и смерть

Отец забронировал мне билет из Филадельфии в Сеул. Там я встречусь с родителями, и после двух недель в Корее мы все вместе вернемся обратно в Орегон.

Наступило раннее утро того дня, когда Питер должен был отвезти меня в аэропорт. Солнце только начало всходить, придавая романтический ореол нашему грязноватому кварталу с пустыми коробками из-под холодного чая Arctic Splash, сметенными в груды опавших листьев, полем Малой лиги, окруженным высоким сетчатым забором.

«Может быть, нам стоит пожениться, – небрежно сказала я. – Чтобы моя мама могла присутствовать на свадьбе».

Сонный Питер искоса на меня взглянул и вновь сосредоточился на дороге. Теплый оранжевый луч рассвета яркой полосой скользнул по линии его глаз. Он не ответил, просто сжал мою руку, что было досадно. Как и все остальные, он никогда не знал, что в таких случаях ответить. Его метод утешения заключался в том, чтобы просто лежать рядом со мной в тишине, пока мои эмоции себя не исчерпают и я не успокоюсь. Однако, нужно отдать ему должное: подобная тактика всегда срабатывала.

Большую часть восемнадцатичасового перелета я проспала, по прилете села на автобус Инчхон – Сеул, а затем на такси доехала до квартиры Нами. Когда в начале десятого я вышла из машины, уже стемнело. Воздух был прохладным, и ветер, играя с листвой, издавал приятный звук, пока я пересекала закрытый двор по направлению к жилому комплексу. Я вошла в дом и поднялась на лифте. Снимая обувь в прихожей, я услышала, как в глубине квартиры взвизгнул Леон.

Нами меня обняла и откатила мой чемодан в комнату для гостей. Она была одета в ночную рубашку и выглядела обеспокоенной. Затем быстро проводила меня в свою спальню. Перелет моих родителей прошел не слишком гладко. Мать лежала в постели Нами, ее тело била мелкая неудержимая дрожь и сжигала лихорадка. Отец лежал рядом с ней, обнимая ее рукой поверх одеяла. Он признался, что температура у нее поднялась еще до их отъезда. Не желая отменять поездку, отец крепко прижимал ее тело к себе в надежде, что его тепло ее исцелит.

Я стояла в изножье кровати, наблюдая, как стучат ее зубы и дрожит тело. Имо Бу сидел рядом с моей матерью в свободной пижаме и вставлял акупунктурные иглы в биоактивные точки на ее ногах.

«Нам нужно отвезти ее в больницу», – сказала я.

Нами стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди и нахмурив брови, не зная, куда двигаться дальше. Сон Ён подошел к ней сзади, возвышаясь над ее головой более чем на тридцать сантиметров. Удивительно, как из такой маленькой женщины мог вырасти настолько крупный человек. Моя мама говорила, что это влияние американской кухни. Нами сказала что-то по-корейски, и он перевел.

«Моя мама думает… если мы поедем в больницу. Возможно они не позволят ей уйти».

«В последний раз, когда мы ждали госпитализации, она чуть было не умерла, – возразила я. – Я действительно считаю, что нам нужно это сделать».

В комнате на мгновение воцарилась тишина, и мать застонала. Нами тяжело вздохнула, а затем вышла из комнаты, чтобы начать собираться. Мы шестеро разделились на две машины и поехали в больницу на другом берегу реки Хан. Мой защитный механизм отрицания реальности все еще работал в полную силу. Я была убеждена, что все, что ей нужно, – это еще одна капельница, чтобы стабилизировать ее состояние. Мне казалось, что так мы сможем существовать годами, просто время от времени ее подлечивая.

Мы надеялись, что моя мать сможет выздороветь и через неделю вылететь в Чеджу. Нами уже забронировала авиабилеты и гостиничные номера. Но ее состояние продолжало ухудшаться. Прошла неделя, а она по-прежнему была прикована к постели. По ночам она страдала от ужасной лихорадки и дрожи во всем теле. Мы отменили поездку в Чеджу. Через неделю нам пришлось аннулировать обратные билеты в Юджин.

Я снова была ночным компаньоном матери. Я приезжала в больницу вечером около шести и оставалась с ней до утра, пока в полдень не приходил отец. Затем я с затуманенными глазами брала такси через мост Ханнам к Нами и падала на гостевую кровать, пытаясь компенсировать недостаток ночного сна.

В больнице я в любое время просыпалась вместе с ней, всегда готовая прийти на помощь. Когда она задыхалась от боли, я тут же нажимала кнопку вызова персонала. А если медсестры не приходили достаточно быстро, я выбегала в освещенный лампами дневного света коридор и с визгом указывала на нашу палату, бормоча отчаянные мольбы на ломаном корейском. Я выгнала медсестру, которая несколько раз подряд не могла найти вену, оставляя кровавые следы на руках моей матери. Я залезала на больничную койку и обнимала ее, пока мы ждали, когда подействует обезболивающее, шепча в темноте: «Через секунду, через секунду, еще минуту, и все пройдет. Гвенчан-а, омма, гвенчан-а».

Стремительный натиск ее симптомов напоминал кадры из фильма-катастрофы. Как только мы справлялись с одним из них, возникало нечто еще более смертоносное. У нее раздулся живот, хотя она почти ничего не ела. Отеки терзали ноги и ступни. Герпес поразил губы и внутреннюю часть щек, покрыв язык выпуклыми белыми волдырями. Доктор дал нам два вида жидкости для полоскания рта с травами и крем для губ, густую зеленую мазь, чтобы вылечить язвы. Мы вдвоем неукоснительно следовали его рекомендациям, надеясь, что сможем избавиться хотя бы от одного из ее недугов. Каждые два часа я приносила ей чашку для сплевывания, воду для полоскания, а затем салфетку, чтобы вытирать губы перед нанесением темно-зеленой мази. Она спрашивала, не кажется ли мне, что язвы проходят, и широко открывала рот. Ее язык выглядел гнилым – как мешок с вызревающим мясом, словно паук обмотал его в густую серую паутину.

«Да, – отвечала я. – Гораздо лучше, чем вчера!»

Поскольку она с трудом могла есть, ее подключили к специальной системе, доставляющей организму основную часть питательных веществ, необходимых для выживания. После того как она больше не могла подняться, чтобы сходить в туалет даже с посторонней помощью, ей установили катетер, и мы начали пользоваться подкладным судном, которое приходилось опорожнять мне. Затем она утратила способность проталкивать пищу по кишечнику, и медсестры начали ставить ей клизмы. Они надели на нее большой подгузник, и когда принялись его снимать, жидкость хлынула сверху и из отверстий для ног, как мягкий ил. Не осталось никакого смущения, лишь вопросы выживания, действия и реакции.

По утрам, если мать еще спала, я надевала больничные сандалии и спускалась на лифте вниз. Я бродила по кварталу в поисках чего-нибудь, что можно было бы ей принести, чтобы напомнить о том, где мы с ней находимся. Неподалеку находилась Paris Baguette, местная сеть булочных, предлагающая французскую выпечку с корейским уклоном. Я возвращалась с целым арсеналом глазированной выпечки и разноцветных смузи, надеясь разжечь ее аппетит. Соборо пан, мягкая булочка с арахисовой крошкой, которую мы вместе делили во время визитов в Сеул. Пончик с красной фасолью, мягкий чизкейк из сладкого картофеля. Или приготовленная на пару кукуруза, купленная у аджуммы на улице, на квадратной картонке. Мы с мамой выбирали из початка твердые зернышки одно за другим, дотошно, как Ынми, вспоминая, как она оставляла после себя идеальный ряд чистых, квадратных, прозрачных оболочек. В корейско-китайском ресторане я покупала чачжанмён и ополаскивала кимчи водой из раковины в туалете, чтобы красный перец не жег ей язык.

«Чего мне еще ждать от жизни, Мишель? – пожаловалась она, с мокрыми от слез глазами глядя на увядшую белокочанную капусту. – Я даже не могу есть кимчи».

«У тебя вновь отрастают волосы, – сказала я, пытаясь сменить тему. Я положила руку ей на голову и осторожно провела ладонью по редкому белому пуху. – Для больного человека ты выглядишь очень молодо и прекрасно».

«Я?» – спросила она, изображая скромность.

«Правда, – ответила я. – Такое впечатление… Ты что, накрасилась?»

Я понятия не имела о том, что мать сделала татуаж бровей. Они выглядели настолько естественно, что было трудно это заподозрить. Я вспомнила ее подругу Янгсун, которой плохо прокрасили брови, правая вечно была вздернута.

«Я сделала это давным-давно, – небрежно пробормотала она. Мать поерзала на больничной койке, вытянув ноги и забравшись повыше на подушку. – Знаешь, на твоем месте должен был быть твой отец».

«Мне нравится быть здесь с тобой».

«Да, но он мой муж, – возразила она. – Даже когда он рядом, он вообще не представляет, как обо мне позаботиться. Если я прошу прополоскать мне рот, он просто протягивает мне жидкость для полоскания; и даже чашку не подает».

Я откинулась на скамье для гостей и уставилась на свои ноги, медленно хлопая левой больничной сандалией по босой пятке. За пару лет до этого мы сидели в Olive Garden, и она упомянула об их ссоре, причину которой, по ее словам, она никогда не сможет раскрыть, поскольку это разрушит мое представление об отце. Это как с разбитой тарелкой, которую ты склеил и вынужденно продолжаешь ею пользоваться, но все, что ты видишь, – это трещина.

«Ты думаешь, он снова женится?»

«Думаю, это возможно», – ответила она. Она выглядела так, будто не придавала этому большого значения, и они уже обсуждали это вместе раньше.

«Он, вероятно, женится на другой азиатке». Я съежилась, особенно расстроенная мыслью о том, что это будет еще одна азиатка. Было унизительно воображать, что подумают люди: он так легко нашел ей замену, да у него «желтая лихорадка». Это обесценивало их отношения. Это удешевляло нас.

«Не думаю, что смогу это вынести, – сказала я. – Не уверена, что смогу это принять. Это отвратительно».

Нависла опасная и невысказанная перспектива того, что без моей матери, которая нас связывала, мы с отцом друг от друга отдалимся. Я не была для него так же важна, как для матери, и понимала, что после ее ухода нам будет трудно жить вместе. Существует большая вероятность того, что наши пути разойдутся и наша семья распадется. Я ждала, что мать меня отругает, заявив, что он мой отец, моя кровь. Что я эгоистична и избалована, раз позволяю себе так думать о человеке, который нас обеспечивает. Вместо этого она положила руку мне на спину, смирившись с тем фактом, что ничего не может сделать с тем, что, как она знала, осталось невысказанным.

«Поступай так, как считаешь нужным».

Через две с половиной недели после нашего провального отпуска я приехала в больницу и обнаружила в отделении отца. Он кричал на Сон Ёна и одну из медсестер, а все больничное крыло таращило глаза на крупного американца и изумлялось его вспыльчивому американскому характеру.

«Это моя жена! – кричал он. – Говори по-английски!»

«Что случилось?» – спросила я.

Отец обвинял Сон Ёна в том, что он не все переводит, пытаясь уберечь отца от худших новостей. Сон Ён молчал и кивал головой. Он держал руки за спиной, как будто собирался поклониться, и внимательно слушал, позволяя моему отцу выплеснуть свой гнев. Медсестра явно нервничала и отчаянно пыталась ретироваться. В палате мать лежала без сознания, ее рот был закрыт кислородной маской, подключенной к чему-то похожему на высокотехнологичный пылесос. У кровати стояла Нами, крепко прижав кулак к губам. Должно быть, она с самого начала знала, что именно к этому все и идет.

Сон Ён и отец вернулись в палату, а за ними следовала наша хорошенькая молодая врач. Я была шокирована тем, сколько времени уделяла нам доктор в Корее. В Орегоне я не могла припомнить, чтобы посещение врачей длилось дольше минуты, после чего они бросались в следующую палату и оставляли больного на попечение медсестер. Здесь наш врач, казалось, искренне хотела нам помочь, даже держала мою мать за руку, когда ее только положили в больницу. Хотя она, казалось, неплохо знала английский, всегда извинялась за то, что плохо на нем говорит. Врач сообщила нам, что у матери случился септический шок. Ее кровяное давление опасно снизилось, так что, скорее всего, ради сохранения жизни мать придется перевести на аппарат искусственной вентиляции легких.

Раньше разница между жизнью и смертью представлялась мне совершенно очевидной. Мы с мамой всегда соглашались, что лучше покончим с собой, чем будем жить как овощи. Но теперь, когда нам пришлось с этим столкнуться и ткань физической автономии была практически разорвана в клочья, грань между этими понятиями начала стираться. Мать была прикована к постели, не могла самостоятельно ходить, ее кишечник перестал работать. Она питалась из пакета, соединенного с внутривенным катетером, и теперь уже не могла дышать без аппарата. С каждым днем становилось все труднее говорить, что это действительно жизнь.

* * *

Я наблюдала, как на указателе этажности в лифте после цифры 5 сразу следует 3, пока мы с отцом спускались, минуя несуществующий четвертый этаж, поскольку произношение числа четыре по-корейски созвучно китайскому иероглифу, означающему смерть. Мы молчали. Решили выйти на свежий воздух, прежде чем принять решение о том, как долго мы собираемся держать ее на искусственном дыхании, если уж до этого дошло. На улице уже стемнело. Желтые уличные фонари, окруженные мотыльками конца лета, освещали несколько кварталов, которые мы прошли, прежде чем нырнуть в ближайший бар. Мы заказали две пинты пива Kloud и поднялись с ним на пустующую крышу. Мы сидели за столом для пикника, и отец потянулся ко мне через стол и накрыл мою руку своей большой мозолистой ладонью.

«Ну вот и все», – сказал он.

Отец искоса осмотрел поверхность стола для пикника и указательным пальцем свободной рукой ощупал сучок в доске. Потом громко хмыкнул и вытер стол ладонью, словно смахивая с него пыль. Он сделал глоток пива и оглянулся на город, словно интересуясь его мнением.

«Ух ты», – сказал он и отпустил мою руку.

Подул прохладный ветерок, и я ощутила холод. На мне было все то же хлопковое летнее платье и больничные шлепанцы, которые я носила практически каждый день с тех пор, как мы сюда приехали. Я слышала шум двигателя мотоцикла, проезжающего по улице внизу, и вспомнила, как в пять лет отец катал меня на своем мотоцикле. Он сажал меня перед собой и обхватывал ногами, а я для устойчивости держалась за крышку бензобака. Во время длительных поездок гул двигателя и тепло бензобака меня усыпляли, а иногда, когда я просыпалась, мы уже оказывались на подъездной дорожке к дому. Ах, как бы мне сейчас хотелось вернуться в то время, назад, когда в моей жизни еще не было плохих новостей.

Мы рисковали, отправившись в Корею вопреки предписаниям врача. Мы пытались спланировать нечто такое, за что стоило бы бороться, но каждый день оказывался хуже предыдущего. Мы выбрали жизнь вместо смерти, и это оказалось ужасной ошибкой. Мы с отцом выпили еще по кружке в попытке смыть тяжелое бремя.

Наше отсутствие вряд ли длилось более двух часов, но, вернувшись, мы увидели, что моя мать сидит на кровати столбиком. Ее глаза были широко раскрыты и взгляд насторожен, как у растерянного ребенка, который только что вошел в комнату и прервал напряженную дискуссию между взрослыми.

«Ребята, вы принесли что-нибудь поесть?» – спросила она.

Мы восприняли это как знак. Отец начал готовиться к медицинской эвакуации обратно в Орегон. Нам придется лететь с дипломированной медсестрой, а как только мы прибудем в Юджин, немедленно зарегистрироваться на рейс до Ривербенда. Я вышла из комнаты, чтобы позвонить Питеру, надеясь, что, вернувшись, меня будут ждать добрые новости.

Я прошла по коридору и выскользнула на пожарную лестницу – бетонную площадку, окруженную коричневыми металлическими решетками. Я села и поставила ноги на ступеньку. Выходные Питер проводил со своей семьей в Мартас-Винъярд[98], где было раннее утро.

«Нам нужно пожениться», – сказала я.

Честно говоря, я никогда особо не задумывалась о замужестве. С подросткового возраста мне всегда нравилось бегать на свидания и влюбляться, но в основном мои мысли о будущем вращались вокруг того, чтобы добиться успеха в рок-музыке. Одна лишь эта мечта волновала меня добрый десяток лет. Я не знала названий вырезов и силуэтов платьев, не интересовалась видами цветов и огранкой бриллиантов. Ни в одном уголке моего сознания не было даже смутного представления о том, как бы я хотела уложить волосы, или какого цвета будет постельное белье. Одно я знала наверняка: мама обо всем позаботится как следует. Фактически единственное, в чем я была абсолютно убеждена, так это в том, что, если я когда-нибудь выйду замуж, именно мать позаботится о том, чтобы все прошло идеально. Если ее не будет рядом, я гарантированно проведу весь день, гадая, что бы она подумала. Не выглядит ли сервировка стола слишком дешево, а цветочные композиции посредственно. Не слишком ли яркий у меня макияж, а вдруг это платье меня не красит. Без ее одобрения было бы невозможно чувствовать себя красивой. Я была совершенно уверена в том, что без ее участия я обречена быть безрадостной невестой.

«Если в твоем воображении мы женимся лет через пять, но мы не сделаем этого сейчас, не думаю, что смогу тебя простить», – сказала я.

На другом конце линии повисла многозначительная пауза, и мне пришло в голову, что я понятия не имею, где вообще находится Мартас-Винъярд. В то время я думала, что его семья посещает пыльные рощи настоящего виноградника. Это было одним из тех непривычных для меня различий между жителями Восточного и Западного побережья, которые довольно часто меня завораживали, например когда он называл побережье берегом или демонстрировал безразличие при появлении светлячков.

«Хорошо».

«Хорошо?» – эхом отозвалась я.

«Хорошо, да! – сказал он. – Давай это сделаем».

Я помчалась по стерильному, освещенному лампами дневного света коридору, сердце колотилось так, что чуть не выпрыгивало из груди, пока я пролетала мимо темных зашторенных отсеков с другими пациентами, их кардиомониторы мигали, зеленые линии зигзагообразно перемещались вверх-вниз. Я вернулась в палату матери и сказала, что ей необходимо поправиться. Ей предстоит вернуться домой в Юджин и посмотреть, как выходит замуж ее единственная дочь.

На следующий день я занялась поисками в интернете организаторов свадеб. Выйдя из больничной палаты матери, я объясняла нашу ситуацию и нашла специалиста, готового решить все вопросы за три недели. В течение часа она прислала мне по электронной почте контрольный список дел, которые нужно выполнить.

Сон Ён отвез меня примерять свадебные платья. Я отправляла матери фотографии разных лифов и юбок через Kakao. Мы выбрали платье за четыреста долларов без бретелек с простой тюлевой юбкой до щиколотки. Портной снял с меня мерки и через два дня доставил изделие в больничную палату матери, где я в нем для нее продефилировала.

Я понимала, что Нами и Сон Ён считают меня сумасшедшей. Что, если она умрет за день до свадьбы? Или будет слишком больна, чтобы встать? Я сознавала, что рискованно усиливать давление на и без того напряженные обстоятельства, и все же это лучший способ озарить сгустившийся над нами мрак. Вместо того чтобы размышлять о разжижающих кровь препаратах и фентаниле, мы будем обсуждать стулья Кьявари, французскую выпечку и туфли. Вместо пролежней и катетеров – цветовые решения, прически и коктейль из креветок. Есть за что бороться, есть что предвкушать.

Шесть дней спустя маму наконец выписали. Пока мы везли ее к лифту, наш доктор остановила нас в холле, чтобы сделать ей прощальный подарок. «Я увидела это и подумала о вас», – сказала она, взяв мою мать за руку. Это была деревянная статуэтка ручной работы, изображающая семью – отец, мать и дочь, держащиеся друг за друга. Они были безликими, жались друг к другу, словно выструганы из цельного куска дерева.

Глава 11. Верх совершенства

Я познакомилась с Питером, когда мне было двадцать три. Однажды февральским вечером после репетиции группы Девен пригласил нас всех в бар. Друг его детства только что вернулся в город после аспирантуры в Нью-Йорке и отмечал свой двадцать пятый день рождения в 12 Steps Down[99], баре для курящих в Южной Филадельфии, чтобы войти в который нужно было действительно спуститься по двенадцати ступенькам. В то время мы были группой курильщиков, так что возможность курить в помещении в разгар зимы была достаточно хорошим стимулом. Мы все дружно задымили еще до того, как успели заказать пиво.

Был вечер караоке, и, пока мы пробирались внутрь, Питер собирался петь. Он выбрал песню Билли Джоэла под названием «Сцены из итальянского ресторана». Я никогда эту песню не слышала, но меня впечатлило то, что на фоне всех остальных хипстеров, косивших под Weezer и Blink 182[100], этот парень решил взять трек в стиле «папин рок» с темпом 48 тактов в минуту. На нем были очки-авиаторы в тонкой проволочной оправе, занимавшие почти половину лица, и белая футболка с комично глубоким V-образным вырезом, обнажающим обширный пучок вьющегося коричневого плюмажа. Он держал микрофон, как если бы это была ножка бокала, – изящно, одними кончиками пальцев – и начал причудливо двигаться под песню, покачивая головой вверх-вниз, как будто ее частично отрубили и оставили болтаться на шарнире, и постукивая соответствующей ногой на каждой четвертной ноте на манер Мика Джаггера.

Пропев целых шесть с половиной минут, чем вызвал нешуточное коллективное негодование очереди желающих спеть караоке, составлявшей половину бара, Питер обнял Девена, который язвительно пробормотал что-то неразборчивое на фоне музыки. Все, что я слышала, так это смех Питера, пронзительный, гудящий звук, похожий на нечто среднее между тем, что производит кукла-маппет и пятилетняя девочка. И всё – я влюбилась.

Питеру потребовалось гораздо больше времени, чтобы проявить взаимные чувства, или, точнее, мне потребовалось, чтобы их вызвать. Он был вне моей лиги, объективно более привлекательный, его красота даже стала притчей во языцех в нашей неряшливой компании. Он был опытным гитаристом, но занимался более сложными вещами – готовил к печати сборник стихов, перевел три-четыре новеллы. Он имел степень магистра, свободно говорил по-французски и прочитал все семь томов «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.

Тем не менее я не сдавалась и следующие шесть месяцев повсюду его преследовала, неутомимо появляясь на всех вечеринках, где он собирался присутствовать. И в конечном итоге добилась ежедневного общения, после того как устроила его на неполный рабочий день официантом в ресторан мексиканской кухни, где сама работала. Но даже после почти трех месяцев товарищества в сфере общественного питания – совместного разгадывания кроссвордов в редкие рабочие перерывы, полировки стаканов и складывания скатертей бок о бок, спешки в кассу за зарплатой, – казалось, что я безнадежно застряла во френдзоне.

Приближался октябрь, а с ним и Неделя ресторанов – самое напряженное время в году. Каждую осень множество семей из пригородов устремляются в «высококлассные» мексиканские рестораны, такие как наш, чтобы насладиться обедом из трех блюд за тридцать три доллара, пока повара потеют и ругаются, строгая бесконечные севиче[101], смешивая ингредиенты многих сотен тамале[102] и миниатюрных молочных бисквитов «Трес Лечес», безуспешно пытаясь заполнить то, что кажется бездонным корытом, чтобы накормить нашествие бережливой орды. В этом же году Неделя ресторанов превратилась в Недели ресторанов, к вящему удовольствию жаждущих заработать владельцев и глубокому огорчению сотрудников крайне недоукомплектованного штата ресторана, которым приходилось работать за троих без единого выходного.

Вечером первого дня Недель мы с Питером должны были работать вместе. Я приехала в три тридцать, чтобы подготовиться к смене, и удивилась, обнаружив Адама, нашего лысого администратора, часто угрожавшего нам штрафами за каждый разбитый стакан. Он в несвойственной ему манере неподвижно застыл у барной стойки, уставившись в свой телефон.

«С Питером произошел несчастный случай», – сказал он.

Было странно называть это событие «несчастным случаем», хотя в последующие месяцы я часто ловила себя на том, что говорю об этом так же, как будто подсознательно мы не хотели признавать его тем, чем оно являлось на самом деле. На Питера напали. Адам встал со стула и показал мне фотографию. Питер сидит на больничной койке, его халат расстегнут спереди, на груди липкие кругляшки пластыря. Его лицо до неузнаваемости деформировано, левый верхний сектор – фиолетовый и перекошенный.

Накануне вечером Питер и его друг Шон поздно возвращались домой с вечеринки. Они свернули в переулок, ведущий к квартире Питера, и уже подходили ко входной двери, как кто-то окликнул их сзади и попросил прикурить. После того как они обернулись, чтобы помочь, сообщник говорившего несколько раз ударил их кирпичом, в результате чего они оба потеряли сознание. К тому времени, как парни пришли в себя, нападавшие уже скрылись. У Шона отсутствовали зубы, и он принялся их искать в темном переулке. Орбитальная кость Питера, глазница, в которой располагается глазное яблоко, оказалась раздробленной. У них даже ничего не украли. Сосед Питера по квартире нашел их окровавленными на крыльце и отвез в больницу. Питера продержали в больнице несколько дней, следя за кровотечением в мозгу после удара.

В тот вечер, бегая вверх-вниз, обслуживая оба этажа ресторана, я не могла перестать думать о Питере. Что если бы нападавший замахнулся тем кирпичом с большей силой и кость вошла в его мозг на полногтя глубже? И чем дольше я об этом думала, тем больше понимала, как сильно я его на самом деле люблю. На следующее утро я набила свой рюкзак самыми впечатляющими книгами с полки, купила букет подсолнухов и две миниатюрные тыквы и поехала на велосипеде в больницу.

В палате вместе с Питером находились его родители, которых я однажды видела в ресторане. Вживую он выглядел еще хуже, заторможенный и накачанный лекарствами, но я испытала облегчение после того как у него все же получилось засмеяться, когда медсестра достала дренажную бутыль, чтобы поставить мои цветы.

Выписавшись из больницы, Питер на несколько недель отправился зализывать раны в дом своих родителей в округе Бакс. Когда он наконец вернулся на работу, я боялась, что все изменится: он будет нервным и пугливым, опасаясь бродить в одиночестве по ночам. Я не могла себе представить, что он захочет пойти после работы с нами в бар. Но казалось, единственное, что в нем действительно изменилось, – это отношение ко мне. С тех пор пошла гулять шутка о том, что я заплатила этим двум парням, чтобы они вколотили в него немного здравого смысла.

Перспектива свадьбы оказала волшебный эффект. За исключением незначительного конфликта с представителями TSA[103] из-за грелки, медицинская эвакуация матери прошла гладко. Страховая компания оплатила перелет бизнес-классом, а наша дипломированная медсестра даже закрыла глаза, позволив моей маме сделать пару глотков шампанского, чтобы отпраздновать это событие. Проведя одну неделю в больнице Ривербенда, мать наконец смогла вернуться домой.

Было такое ощущение, будто мы распахнули шторы и в комнату хлынул солнечный свет. У мамы появилось то, ради чего стоило держаться за жизнь, и мы использовали ее стремление как рычаг, чтобы заставить ее двигаться и есть. Я ужасно удивилась, увидев, что она сидит в очках для чтения и роется в телефоне в поисках обручального кольца, которое, как она помнит, видела в Costco. Мать подняла экран, чтобы я тоже посмотрела. Простое серебряное кольцо с мелкими бриллиантами. «Скажи Питеру, чтобы он купил тебе вот это», – сказала она.

Я отправила Питеру ссылку. По телефону мы согласовали планы поездок в соответствии с его рабочим графиком. В один из выходных он прилетит, чтобы сделать предложение и посетить пункт проката, который предложил организатор свадьбы. А через две недели вернется с родителями уже на свадьбу.

«Мы всегда сможем развестись, если что-то пойдет не так, – сказала я ему по телефону. – И будем модными молодыми людьми в разводе».

«Мы не разведемся», – возразил Питер.

«Я знаю, но если бы это произошло, не думаешь ли ты, что фраза „мой первый муж“ добавила бы мне зрелости и загадочности?»

В назначенный день я забрала его из аэропорта Портленда. Прошел почти месяц с тех пор как мы последний раз виделись, и, хотя я фактически вынудила его сделать мне предложение и даже сама выбрала кольцо, в его присутствии я испытывала совершенно непривычное волнение. Мы въехали в город и припарковали машину. По дороге в ресторан, на одной из улиц Жемчужного района, он опустился на одно колено.

На следующий день мы вдвоем поехали в свадебный салон и сфотографировали различные стулья и постельное белье, чтобы отправить моей матери. Мы решили, что самый простой и доступный вариант – устроить небольшую свадьбу на заднем дворе дома моих родителей. У нас было место для ста человек, и, если мама почувствует себя плохо, она сможет без хлопот удалиться в свою спальню.

Вернувшись на Восточное побережье, Питер составил приглашения и срочно их разослал. Он приготовил карточки с именами всех гостей и, чтобы добавить изюминку, изобразил сверху напоминающую герб эмблему с нашими инициалами и геральдическими девизами. «Kunst, Macht, Kunst», «Искусство, Сила, Искусство», – провозглашал один из них. «Cervus Non Servus», «Жеребец не порабощен», – утверждалось в другом.

В кондитерской я заказала торт, сначала принеся образцы матери. Я спросила своих друзей из группы And And And, не хотят ли они сыграть на нашей свадьбе, и нашла бармена, фотографа и ведущего. Мы с мамой вместе лежали в постели, обсуждали список гостей и составляли схему рассадки. Я подумала о том, что мы вполне могли бы заткнуть за пояс организатора нашей свадьбы, если бы только мама всегда находилась в трезвом уме, если бы у нас было достаточно времени, если бы она не щурилась, пытаясь что-то разглядеть сквозь шоры из лекарств.

Были и другие – не столь приятные – заботы. Отец запланировал встречу с администрацией хосписа. Медикаментозный уход из жизни в Орегоне был законным вариантом, но врач настаивал на том, что его работа – проследить за тем, чтобы она не испытывала никакой боли.

Как только уехал Питер, из Джорджии вернулась Ке и убедила группу корейских воцерковленных женщин собраться в спальне моей матери и заставить ее должным образом принять христианство. Я робко подглядывала под дверью спальни. Они пели корейские гимны и как веерами размахивали Библией, мать лишь уныло кивала головой.

Я знала, что мама ценит душевную щедрость Ке и пошла на этот фарс, чтобы сделать ее счастливой, но я всегда гордилась тем, что она упорно отвергает церковные догматы, и мне было жаль видеть, что она сдалась. Мать никогда не исповедовала религию, даже несмотря на то что это отделяло ее от и без того немногочисленной корейской общины в маленьком городке, даже после того как на смертном одре ее просила об этом сестра. Мне нравилось, что она не боялась Бога. Я симпатизировала тому, что она верила в реинкарнацию, в то, что после всего этого она сможет начать все сначала. Когда я спрашивала ее, кем бы она хотела вернуться, она всегда отвечала, что хотела бы вернуться деревом. Это был странный и утешительный ответ: мать предпочла вернуться к жизни не чем-то величественным и незаурядным, но скромным и спокойным.

«Приняла ли ты Иисуса в свое сердце?» – спросила я.

«Да, думаю, да», – ответила она.

Я пересекла комнату и направилась к ее кровати. Мама попросила принести шкатулку с драгоценностями. Это был небольшой ларец из вишневого дерева с двумя выдвижными ящичками снизу и с зеркалом сверху. Внутри обтянут темно-синим бархатом, каждый ящик разделен на девять отделений. Ни одно из украшений не было особенно старым. Ничего из этого мать не получила в наследство. Все эти вещи были куплены на протяжении ее жизни, большинство из них были подарками, которые она делала сама себе, и дорогие ее сердцу просто потому, что она могла себе это позволить.

«На этой неделе я собираюсь раздать часть своих украшений, – сказала она. – Но я хочу, чтобы сначала ты выбрала то, что тебе нравится».

В этом была вся мама. Для нее не существовало ничего более священного, чем женские аксессуары. Я провела пальцами по ее ожерельям и серьгам, эгоистично желая сохранить все для себя, хотя и понимала, что никогда не надену большую часть из этих сокровищ.

Я совершенно не разбиралась в ювелирных изделиях. Я не знала, что делает одно изделие более ценным, чем другое, как отличить серебро от стали, бриллиант от стекла, а настоящую жемчужину от пластиковой. Те, что значили для меня больше всего, не стоили дорого. Они навевали определенные воспоминания и больше походили на жетоны «Монополии», чем на драгоценные камни. Небольшой кулон в виде фигурки человечка с камнем-оберегом, застрявшим у него в животе. Вместо рук и ног у человечка – свисающие по бокам фальшивые золотые цепи. Дешевый браслет из стеклянных бусин, который она купила у пляжного торговца во время отпуска в Мексике. Брошь в виде шотландского терьера, приколотая к лацкану ее пиджака, которой я любовалась, пока мы ждали на диване папу из ванной для поездки к дяде Рону на День благодарения. Яркое кольцо-бабочка, из-за которого я дразнила ее за праздничным ужином. А самое главное, ожерелье Ынми, точно такое же, как и у меня.

Каждый день перед свадьбой мы с мамой обходили окрестности нашего дома. Она поставила перед собой цель станцевать медленный танец со своим зятем, и мы работали над развитием ее выносливости. Был конец сентября, сосновые иголки начинали желтеть и опадать, а по утрам становилось свежее. Рука об руку мы стартовали от раздвижной двери гостиной и спускались по трем деревянным ступеням террасы, медленно прохаживаясь по лужайке, держась поближе к мульче из коры мимо рододендронов, которые мать посадила много лет назад. Джулия следовала за нами, отчаянно нуждаясь в ласках моей матери, чему мы нервно препятствовали из-за страха перед микробами. Время от времени мама останавливалась, чтобы прополоть сорняки, а затем мы огибали бетонную подъездную дорожку и с победой возвращались обратно в дом.

За неделю до свадьбы прилетела ЛА Ким. Ее волосы были аккуратно подстрижены, ногти ярко украшены множеством мелких кристаллов. Они уединились в спальне с моей матерью, а Ке довлела над ними, прожигая неодобрительным взглядом суровой монашки. ЛА Ким была настолько сердечной и веселой, насколько Ке – холодной и отстраненной. Она мне всегда нравилась, и очень хотелось, чтобы на моей стороне был еще один человек, кореянка, которая могла бы противостоять Ке и предложить свою точку зрения. Кроме того, моя мама всегда хвалила ее кулинарные способности.

На следующее утро ЛА Ким проснулась рано, чтобы приготовить нурунджи для моей матери в точности, как это делала Ке. Она прижала рис ко дну кастрюли, подрумянила его до золотистого оттенка, потом добавила горячей воды, чтобы получилась жидкая каша. Затем украдкой добавила немного вареной курицы, чтобы обогатить мамино блюдо белком.

«Ох, этот вкус, он слишком насыщенный», – сказала мама.

«Зачем ты так поступила?» – рявкнула Ке. Она закатила глаза и унесла миску.

Отстраненная от готовки, ЛА Ким нашла иное приложение своей энергии. Она навела порядок в кухонных шкафах, наполняя мешки для мусора просроченными банками, которые мать накопила, и вызвалась приготовить к нашей свадьбе кальби – мое любимое праздничное корейское блюдо.

Однажды, когда я училась в колледже, мама по телефону рассказала мне, как она его готовит. Она перечисляла ингредиенты беспорядочно, рекомендуя мне то сироп мульёт, то сладкий ячменный солодовый сироп, описывая банку кунжутного масла, которой она пользовалась дома. А я носилась по магазину H Mart, изо всех сил стараясь не отклоняться от рецепта. Вернувшись домой, я снова ей позвонила, чтобы она описала мне весь процесс, разочарованная тем, что ее инструкции всегда были ужасно запутанными, даже когда дело касалось приготовления риса.

«Что значит положить руку на рис и добавить воды столько, чтобы она ее накрыла?»

«Наливай воду, пока вода не закроет твою руку!»

«Закроет мою руку? Закроет мою руку докуда?»

«Пока она не закроет верхнюю часть твоей руки!»

Я держала телефон у плеча, моя левая рука была погружена в воду и лежала на поверхности белого риса.

«Сколько это чашек?»

«Дорогая, я не знаю, мамочка не пользуется чашкой!»

Я внимательно наблюдала за ЛА Ким, пока она следовала своему рецепту. Вместо того чтобы нарезать ингредиенты, она взбила азиатскую грушу с чесноком и луком в блендере, приготовив густой маринад, в который погрузила короткие ребрышки. В ее рецепте фрукты были натуральным подсластителем, тогда как мать всегда использовала мульёт и банку 7Up. Я принесла маринад на пробу матери. Она окунула указательный палец в жидкость и лизнула его. «Я думаю, нужно больше кунжутного масла», – сказала она.

Питер, его родители, Фрэн и Джо, а также его младший брат Стивен приехали за два дня до свадьбы. Я боялась, что они будут расстроены тем, что я вынудила их сына устроить свадьбу на скорую руку, но как только они вошли в дверь, мое беспокойство растворилось как дым.

Фрэн была настоящей «мамой-мамочкой», которая в детстве сгребала Питера в охапку, если тот поранится, и говорила «Как красиво!», когда он дарил ей на Рождество кусок дерьма. Пока ее мальчики подрастали, она превратила свой дом в детский центр и наряжалась клоуном Фрампет на вечеринки по случаю дня рождения. Она готовила смесь из сухофруктов и орехов под названием «грязные приятели»[104], и отправляла вас домой с остатками в контейнерах из-под творога. Она источала материнскую заботу, которая заставляла вас чувствовать, что вы не причиняете ни малейшего беспокойства.

«Здравствуй, дорогая», – сказала она, заключая меня в крепкие объятия. В этих объятиях я почти чувствовала, что мои заботы – это ее заботы, а моя боль – ее боль.

«Приятно познакомиться, Пран», – сказала моя мать на конглише, превратив звук «ф» в «п».

«Как замечательно наконец с вами встретиться! Какой красивый дом!» – воскликнула Фрэн. Они обнялись, и у меня возникло чувство, что мы с Питером наблюдаем, как сталкиваются наши миры. Мы действительно скоро поженимся.

На следующий день прибыли цветы – самая необходимая вещь в представлении матери. Столы украсят розы персикового цвета и белые гортензии, а деревянная беседка, под которой мы будем проходить во время церемонии, преобразится благодаря кремовым и зеленовато-желтым лилиям. В старомодном деревянном ящике из-под молока находились бутоньерки для мужчин, одиночные розы, завернутые в мягкие, похожие на шалфей листья, и букеты, перевязанные светло-серой лентой для меня и подружек невесты.

Вечером на подъездную дорожку въехал большой грузовик, и группа мужчин установила на лужайке за домом большую белую палатку, заполнив ее столами и стульями, которые мы выбрали. Я смотрела, как мои родители вышли к ней, а затем несколько мгновений стояли вместе, глядя поверх крутого холма. Солнце садилось, и небо окрасилось в оранжево-розовый цвет.

Родители с любовью осматривали свои владения, размышляя о том, как много труда они сюда вложили, всю жизнь откладывая деньги, чтобы дожить до тех лет, когда они, как предполагалось, смогут расслабиться и начать по-настоящему наслаждаться всем этим вместе. Я вспомнила, как в детстве наблюдала за родителями с заднего сиденья по дороге в Портленд, они держались за руки над центральной консолью и два часа просто болтали ни о чем. Мне пришла в голову мысль, что именно таким и должен быть брак.

Отец не скрывал, что они с моей матерью редко занимались любовью. Несмотря на мои тайные знания, я всегда верила, что он искренне ее любит. И что жизнь иногда бывает именно такой. Вернувшись в дом, отец выглядел по-мальчишески игривым.

«О чем вы говорили?» – спросила я.

«Твоя мать только что схватила меня за пенис, – сказал он, смеясь. – Она желает убедиться в том, что он у меня все еще есть».

Утром в день свадьбы мне не сиделось на месте. К полудню приехали подруги и помогли собраться наверху. Тейлор заплела мои волосы в аккуратную корону и мягко ее закрепила. Карли припудрила мне лицо. Кори и Николь, мои лучшие друзья и подружки невесты, застегнули молнию моего платья.

«Не могу поверить, что ты действительно выходишь замуж», – сказала Кори, недоверчиво глядя на меня затуманенными глазами, как если бы буквально на днях нам было по двенадцать лет и мы придумывали имена для наших теннисных мячей.

Внизу в родительской ванной Ке и ЛА Ким помогали одеться моей матери. Мне не нравилось, что нас разлучили, я испытывала неуверенность без присмотра матери. Когда мы закончили, я спустилась вниз, ожидая ее одобрения.

Она сидела на маленьком плетеном диване в изножье кровати в ярком ханбоке[105], который на прошлой неделе прислала Нами. Ее чогори[106] был сшит из ярко-красного шелка, воротник отделан темно-синей и золотой парчой, а ярко-синий горым[107] Ке завязала должным образом. На белых обшлагах рукавов были вышиты красные цветы. Длинная юбка была медового цвета. На голове был темно-коричневый парик с челкой и простым низким хвостом. Она вообще не выглядела больной, и было приятно хотя бы на мгновение притвориться, что это так и есть. Давайте притворимся, что все в порядке, что это просто прекрасный день для красивой свадьбы.

«Что скажешь?» – нервно спросила я, стоя перед ней.

Она некоторое время молчала, осматривая меня.

«Все отлично», – наконец просияла она, и на глазах у нее появились слезы. Я опустилась на колени рядом с ней, положив руки на ее юбку.

«А моя прическа?» – настаивала я, обеспокоенная тем, что она не дала никаких комментариев.

«Выглядит очень красиво».

«А как насчет макияжа? Тебе не кажется, что он слишком яркий? Мои брови… они не слишком темные?»

«Нет, мне так совсем не кажется. Лучше получишься на фотографиях».

В мире не было никого, столь же критичного и способного заставить меня чувствовать себя полной уродиной, как моя мать. Но также не существовало другого человека, включая даже Питера, благодаря кому я чувствовала себя действительно красивой. В глубине души я всегда ей верила. Никто не скажет мне правду, если моя прическа будет выглядеть неряшливо или я переборщу с макияжем. Я все ждала, пока она поправит то, на что я не обратила внимания, но она не сделала ни единого замечания. Мать просто улыбалась, находясь в полуосознанном состоянии, возможно, слишком накачанная лекарствами, чтобы хоть что-то заметить. Или, может быть, в глубине души она понимала, что мелкие замечания больше ничего не значат.

Всего нас было человек сто. Один стол предназначался для коллег моего отца по офису. Еще один – для корейских друзей моей матери. Другой был целиком отдан нашим друзьям из Филадельфии. Ближе всего к нашему импровизированному алтарю сидели наши родители с Ке и ЛА Ким, а также сестра моего отца Гейл и ее муж Дик, прилетевшие из Флориды. Через проход был накрыт стол для близких людей жениха и невесты: Кори и Николь, их парней, брата Питера и его лучшего друга Шона. Из Аризоны прилетела Хайди, единственная подруга матери в ее одинокие годы в Германии. Две молодые кореянки, с которыми она сблизилась за последние несколько лет на уроках рисования, пришли со своими семьями, желая встретиться с подругой, которую не видели уже несколько месяцев. Мать держала свою болезнь в тайне. Так что свадьба стала праздником всей ее жизни без дополнительного давления, связанного с необходимостью обсуждать неприятные детали. Все сработало так, как и планировалось: все эти люди из разных этапов ее жизни собрались в одном месте.

Питер шел к алтарю первым со своей матерью, а я следовала за ним под руку с отцом. На мне были простые белые туфли на каблуках, и я изо всех сил старалась изящно идти по покрытому травой проходу, на каждом шагу погружаясь в мягкий дерн.

Питер подготовил примерно десять страниц брачных обетов. «Я обещаю любить тебя беззаветно, и вот что я под этим имею в виду», – начал он. Он держал микрофон так же как в тот вечер, когда я впервые его встретила, – изящно, тремя пальцами. Трудно было разобрать то, что он читал вслух. Судя по тому, что я поняла, этот список состоял из десяти клятв, но там было так много слов, которых я никогда прежде не слышала. Я не могла удержаться от смеха, когда, ближе к концу, он произнес: «Ты – верх совершенства». Гости также обрадовались возможности посмеяться. После того как он закончил, я прочитала написанные мной торжественные обещания.

«Я никогда не думала, что когда-нибудь выйду замуж, – начала я. – Но в течение последних шести месяцев наблюдая то, что значит быть рядом с любимым и в болезни, и в здравии, я лучше понимаю, что такое союз двух людей».

Я говорила о том, что любовь – это действие, инстинкт, реакция на незапланированные ситуации и маленькие шажки навстречу друг другу, способность терпеть неудобство ради близкого человека. И я почувствовала эту любовь, когда Питер после работы в три часа утра приехал в Нью-Йорк просто чтобы обнять меня, когда я узнала о маминой болезни. Я чувствовала его любовь, когда он преодолевал пять тысяч километров всякий раз, когда был мне нужен. Начиная с июня я звонила ему по пять раз в день, и он всегда терпеливо меня выслушивал. И хотя мне бы хотелось, чтобы наш брак начался при более идеальных обстоятельствах, именно эти испытания убедили меня в том, что он – все, что мне нужно, чтобы выдержать будущее, которое ждет впереди. В палатке не осталось ни одной пары сухих глаз.

Мы ели кальби, солонину, мягкий сыр, хрустящий хлеб, маринованные в соде креветки, кислое кимчи и фаршированные яйца. Пили «Маргариту» и «Негрони»[108], шампанское, красное вино и бутылочное пиво, джин Crater Lake, местным происхождением которого отец с каждой выпитой рюмкой гордился все больше и больше.

Первый наш танец с Питером сопровождался песней Rainy Days and Mondays группы Carpenters – именно ее мы вдвоем слушали часами по дороге в Нэшвилл. Мой отец так перенервничал во время нашего танца, что оборвал песню на пятнадцать секунд. Питер приобнял мою мать за талию, поддерживая ее, пока они медленно покачивались в танце. Он отлично выглядел в своем новом костюме, и, когда левая рука моей матери лежала на его правом плече, а их свободные руки переплелись, они выглядели почти как пара. Я поняла, что Питер так и останется единственным мужчиной, которого одобрит моя мать.

После танца мама поднялась в свою комнату. Она плакала, уходя вместе с Ке и моим отцом. То ли она бесконечно счастлива, то ли, наоборот, расстроена тем, что не может насладиться вечером в полной мере. Я опрокинула еще один бокал с шампанским. Я испытывала огромное облегчение от того, что свадьба состоялась, у матери не случилось рецидива и не пришлось все отменять. Позволив себе расслабиться, я на время выскользнула из цепких лап беспокойства. Я сняла туфли и гуляла босиком по траве, в результате десять сантиметров платья были заляпаны грязью. Джулия ела кусочки торта с руки. Я пела караоке с друзьями и висела на стропилах палатки, упиваясь роскошью своего положения: ведь никто не посмеет выгнать меня с моей собственной свадьбы. Предполагалось, что нас отвезет на ночь в отель лимузин, но он застрял, пытаясь развернуться на гравийной дороге. Так что все десять человек, сидевших с нами за одним столом, вместе с трубачом из группы And And And отправились на их фургоне в город. Через пятнадцать минут после нашего прибытия постояльцы отеля вызвали полицию, и мы были вынуждены перебраться в бары в центре города. Половине из нас не разрешили войти, а другая половина объедалась корн-догами внутри, проливая горчицу на костюмы и платья. После того как все заведения закрылись, мы с Питером вернулись в номер в отеле, слишком пьяные, чтобы к друг к другу прикасаться, и заснули бок о бок как муж и жена.

Глава 12. Закон и порядок

Следующие дни были тихими. Мне казалось, что свадьба либо чудесным образом излечит мать от болезни, либо рак просто растворится в воздухе, как воздушный шар. Но после праздника все снова вернулось на круги своя: та же болезнь, те же симптомы, те же лекарства, тот же замерший в тревоге дом.

Отец начал планировать нашу поездку на дегустацию вин в Напу[109] под слабо завуалированным предлогом «не сбавлять темп». Если нам всегда будет что предвкушать, мы сможем обмануть эту напасть. Не сейчас, рак, у нас впереди свадьба! А потом дегустация в Напе! Затем юбилей, день рождения. Возвращайся, когда мы не будем так заняты.

Однако подобные отвлекающие маневры казались все более нереальными. Большую часть времени я тихо лежала рядом с матерью, мы просто смотрели телевизор, держась за руки. Никаких прогулок вокруг дома больше не было. Медленно, но верно ее покидала энергия, и оставалось все меньше дел, с которыми она была в состоянии справиться. Она стала больше спать, меньше разговаривать. Хоспис привез больничную койку и установил ее в спальне моих родителей, но маму на нее мы так и не переместили. Просто это казалось слишком грустным.

Через неделю после свадьбы Ке наконец решила сделать перерыв и одолжила машину моей матери, чтобы отправиться в Хайлендс и поиграть в азартные игры. Отец сидел за компьютером на кухне. Лежа в постели, мы с мамой смотрели ток-шоу Inside the Actors Studio («В актерской студии»). На этот раз пригласили Маришку Харгитей из сериала «Закон и порядок». Джеймс Липтон спрашивал о безвременной кончине ее матери. Мы вдвоем наблюдали, как эта красивая, сильная взрослая женщина тут же расплакалась. Спустя почти сорок лет после этого события простое упоминание о матери все еще производило подобный эффект. Я представила, как годы спустя столкнусь с теми же эмоциями. На всю оставшуюся жизнь в моем сердце застрянет заноза, жалящая с момента смерти мамы и до тех пор, пока она не сойдет в могилу вместе со мной. Слезы текли по моему лицу, и, обернувшись, я увидела, что мама тоже плачет.

«В детстве ты всегда ко мне жалась. Куда бы мы ни пошли, – прошептала она, изо всех сил пытаясь выговаривать слова. – Но и теперь, уже взрослая, – ты все так же за меня цепляешься».

Мы позволили себе выплакаться, нежно прижавшись друг к другу, как это было на протяжении двадцати пяти лет, наши рубашки насквозь промокли от слез друг друга. Сквозь шум аплодисментов в телевизоре я услышала шуршание колес автомобиля по гравию подъездной дорожки, а затем лязг ворот гаража. В дом вошла Ке, бросив ключи от машины на кухонный стол.

Мы с мамой разжали объятия, вытирая слезы, когда ликующая Ке вошла в спальню. Мой отец следовал за ней и застыл в дверном проеме.

«Я выиграла телевизор!» – сказала она, плюхнувшись на кровать рядом с моей матерью. Она была пьяна.

«Ке, может, тебе стоит отправиться спать, – сказал отец. – Должно быть, ты очень устала».

Она его проигнорировала, взяв руки моей матери в свои и наклонившись к ее подушке. Все, что я видела, это макушки их голов – волосы цвета «соль с перцем» Ке уже длиной в пару сантиметров и лысую голову матери. Она развернулась в сторону Ке, лишая меня возможности видеть их лица. Мать что-то прошептала Ке по-корейски.

«Что она сказала?» – спросил отец.

Ке продолжала нависать над моей матерью. Я села прямо, чтобы видеть их обеих. На лице Ке застыла плоская, незавершенная улыбка. Она продолжала смотреть на мою мать, улыбавшуюся ей в ответ.

«Что она сказала?» – снова спросил отец.

Ке закрыла глаза и поморщилась от раздражения.

«Вы двое такие эгоистичные!» – взорвалась она, выбегая из комнаты. Отец последовал за ней на кухню. Я осталась рядом с матерью, которая все еще улыбалась, ее полуприкрытые глаза затянулись безмятежной пеленой.

«Не делай этого, – сказал он. – Она умрет со дня на день, и ты это знаешь».

Я слышала, как они вдвоем топают наверх, в спальню Ке, она собирается уйти, а мой отец пытается убедить ее остаться. Я молча прислушивалась к скрипу половиц, пока они шли по коридору, отец, не добившись своего, шагал тяжелой поступью. Его голос был низким и приглушенным, а ее – нервным и непоколебимым, а затем отец спустился по лестнице, прыгая сразу через две ступени.

Папа вернулся в спальню, запыхавшийся, с выражением паники на лице, будто только что совершил ужасную ошибку. Он попросил меня подняться наверх и поговорить с ней. Я неохотно пошла, мое сердце колотилось. Меньше всего мне хотелось умолять ее остаться. Я желала, чтобы она ушла.

Когда я добралась до комнаты для гостей, ее сумка лежала на кровати открытой, и она быстро и энергично собирала свои вещи.

«Ке, почему вы это делаете?»

«Мне пора уходить», – ответила она. В ее голосе не было ярости, но она казалась суровой и несговорчивой. Она застегнула сумку на молнию, сняла ее с кровати и понесла вниз по лестнице.

«Пожалуйста, не уходите вот так, – сказала я, следуя за ней. – По крайней мере, не уходите в гневе. Завтра мой отец отвезет вас в аэропорт».

«Мне очень жаль, дорогая. Но мне пора идти».

Она сидела на скамейке на крыльце со своим багажом, как я предполагала, в ожидании такси. На улице становилось холодно, и я слышала звон колокольчиков со стороны беседки, под которой я проходила во время брачной церемонии. И в этот момент я задалась вопросом, что такого Ке знала о моей матери, чего не знала я. И куда ее вообще отвезет водитель. Было уже за полночь, и она не сможет вылететь в Джорджию до утра.

Я вернулась в комнату родителей, а отец снова вышел, чтобы продолжить свои попытки.

«Мама, Ке уезжает», – сказала я, возвращаясь к ее постели. Я боялась, что она не знает, что происходит, расстроится из-за того, что мы рассердили Ке, попросит меня за ней погнаться и убедить ее остаться. Но вместо этого она просто посмотрела на меня с широкой мечтательной улыбкой.

«Я думаю, она отлично повеселилась», – сказала она.

Глава 13. Тяжелая рука

Через два дня после отъезда Ке мать вскочила на ноги от новой ужасной боли. Она не вставала уже несколько дней, но то, что прокладывало себе путь сейчас, было чем-то совершенно иным. Должно быть, что-то в ее раздутом животе выросло и сместилось, прижалось к внутренним органам и вызвало такое мучительное ощущение, что пронзило пенистый потолок обезболивающих как пуля. Ее глаза расширились от ужаса, но взгляд был направлен вдаль, как будто она нас не видела. Она держалась за живот и кричала: «АХ ПЭО! АХ, ПЭО!»

Боль.

Мы с отцом лихорадочно вводили ей под язык жидкий гидрокодон. Минуты казались часами, пока мы прижимали ее к себе, снова и снова уверяя, что это пройдет. Наконец она уснула глубоким сном. Мы с отцом так и лежали, прижавшись к ней с обеих сторон. Мое сердце затопила непреодолимая печаль. Доктор нам солгал. Он обещал, что она не почувствует никакой боли. Он сказал, что в этом и заключается его работа. Он посмотрел ей в глаза, дал обещание и нарушил его. Последнее слово моей матери – боль.

Мы так боялись, что это повторится, что решили полностью засыпать ее лекарствами. Медсестры хосписа приходили два раза в день, чтобы проверить ее состояние и по мере необходимости доставить препараты. Они сказали, что мы поступаем правильно, и оставили нам брошюры, в которых были указаны номера телефонов, по которым можно позвонить, когда это произойдет, и чего ожидать дальше. Нам ничего не оставалось делать, кроме как время от времени ее переворачивать, каждый час подпирать ее тело подушками, чтобы не было пролежней, и похлопывать ее губы губкой, чтобы они не потрескались. Это было все, что мы могли для нее сделать.

Дни проходили за днями, а мама так и не пошевелилась. Не имея контроля над своим телом, она продолжала мочиться в постель. Дважды в день нам с отцом приходилось менять вокруг нее простыни, снимая с нее пижамные штаны и нижнее белье. Мы думали перенести ее на хосписную койку, но так не и решились.

Когда мама стала совершенно беспомощной, мы с папой неожиданно принялись за уборку дома. Мы открывали ящики, в которых прежде никогда не рылись, и лихорадочно высыпали их содержимое в черные мешки для мусора. Складывалось ощущение, что мы пытаемся предвосхитить неизбежное, как если бы мы знали, что после маминой реальной смерти заниматься этим нам будет еще тяжелее.

В доме было тихо, если не считать ее дыхания, ужасного сосущего звука, похожего на заключительное шипение кофейника. Иногда оно полностью прекращалось, и мы с отцом на целые четыре секунды замолкали, гадая, неужели это конец. Потом она вновь начинала ловить ртом воздух. В оставленной брошюре хосписа сообщалось, что эти интервалы со временем будут увеличиваться, пока в конечном итоге ее дыхание полностью не остановится.

Мы ждали ее смерти. Последние дни мучительно тянулись. Все это время я боялась внезапной смерти, но теперь задавалась вопросом, как вообще возможно, что сердце матери все еще бьется. Уже несколько дней она ничего не ела и не пила. Меня уничтожала мысль о том, что она может просто умереть от голода.

Большую часть времени мы с отцом лежали молча по обе стороны от нее, наблюдая, как ее грудь вздымается в попытке вздохнуть, считая секунды без дыхания.

«Иногда я думаю о том, чтобы зажать ей нос», – сказал отец.

Между рыданиями он опустил лицо ей на грудь. Это должно было шокировать, но только не меня. Я не винила его. Мы не выходили из дома несколько дней, боясь того, что можем пропустить решающий момент. Я спрашивала себя, как он вообще может спать по ночам.

«Я знаю, ты бы хотела, чтобы на ее месте был я. Мне бы тоже этого хотелось».

Я положила руку ему на спину. «Нет», – тихо сказала я, хотя в самых гадких уголках своей души действительно этого хотела.

Первым из жизни должен был уйти он. Мы никогда не рассматривали сценарий, в котором она умирает раньше его. Мы с мамой даже обсуждали, переедет ли она в Корею или выйдет замуж повторно, будем ли мы жить вместе. Но я никогда не говорила с отцом о том, что мы будем делать, если она умрет первой, потому что это казалось совершенно невероятным. Он был бывшим наркоманом, который пользовался общими иглами в Нью-Хоупе в разгар кризиса СПИДа, выкуривал пачку в день с девяти лет, годами практически купался в запрещенных пестицидах, работая дезинсектором, каждый вечер выпивал две бутылки вина, водил машину пьяным и имел высокий уровень холестерина. А мама умела садиться на шпагат и до последнего времени выглядела так молодо, что в винных магазинах у нее спрашивали документы.

Мама знала бы, что делать, и когда все бы закончилось, мы стали бы еще ближе друг другу. Но папа беззастенчиво паниковал, был явно напуган, а мне бы хотелось, чтобы он от меня свои чувства скрывал. Он отчаянно пытался любыми способами избавиться от этой мучительной боли и был готов жить дальше без меня.

Когда он ушел, чтобы заняться организацией похорон, я решила остаться дома. Я надеялась на последние слова, на минуты общения. В хосписе нам сказали, что такое может случиться. Что умирающие способны нас услышать. Ведь существует вероятность того, что она сможет перед смертью вернуться в сознание, посмотреть мне в глаза и сказать что-нибудь убедительное, напутственное слово. Мне нужно было быть рядом, если это произойдет.

«Омма, ты здесь? – прошептала я. – Ты меня слышишь?»

Слезы начали капать с моего лица на ее пижаму.

«Омма, пожалуйста, проснись, – крикнула я, словно пытаясь ее разбудить. – Я не готова. Пожалуйста, омма. Я не готова. Омма! Омма!»

Я звала маму на ее языке, на моем родном языке. Мое первое слово. В надежде, что она услышит зов своей маленькой девочки, и, как квинтэссенция матери, внезапно наполнившаяся потусторонней силой, достаточной для того, чтобы поднять машину и спасти своего попавшего в ловушку ребенка, она ради меня вернется. Проснется всего лишь на мгновение. Откроет глаза и простится со мной. И что-нибудь мне скажет, что угодно, лишь бы ее слова помогли мне двигаться вперед, убедили, что все получится. А больше всего мне отчаянно хотелось, чтобы ее последним словом не было боль. Что угодно, что угодно, только не это.

Омма! Омма!

Те же самые слова мама повторяла, когда умерла ее мама. Это корейское рыдание, гортанное, глубокое и первобытное. Тот же звук я слышала в корейских фильмах и мыльных операх, его же издавала моя мать, оплакивая мать и сестру. Мучительное вибрато, распадающееся на четвертные ноты стаккато и опускающееся, как будто падая с целого ряда небольших уступов.

Но ее глаза не открылись. Она вообще не двигалась. Она просто продолжала дышать, паузы между дыханием с каждым часом становились все длиннее, звуки ее судорожных вдохов звучали все реже и реже.

Питер прибыл позднее на той же неделе. Я забрала его из аэропорта и отвезла в небольшой суши-бар на ужин. Мы вдвоем выпили бутылку саке, и в ресторане я снова расклеилась, не в силах есть. Мы вернулись домой в девять и остановились в дверях комнаты моих родителей, где рядом с ней лежал отец.

«Мама, приехал Питер, – почему-то сказала я. – Я отправляюсь спать наверх. Люблю тебя».

Мы заснули в моей детской кровати. У нас не было секса с тех пор как мы поженились, и, засыпая, я задавалась вопросом, как я вообще смогу этим заниматься. Я просто не способна снова раствориться в радости, удовольствии или хоть на мгновение себя потерять. Возможно, потому, что это кажется неправильным, как предательство. Если я действительно ее люблю, я не имею права вновь испытывать подобные чувства.

Я проснулась от голоса отца. Он звал меня, стоя внизу у лестницы.

«Мишель, это случилось, – захныкал он. – Мамы больше нет».

Я спустилась вниз и вошла в комнату, мое сердце колотилось. Мама выглядела так же, как и последние несколько дней, неподвижно лежа на спине. Отец лежал на своей стороне кровати, спиной к двери, лицом к ней. Я обошла вокруг и легла с другой стороны от мамы. Было пять часов утра, и я слышала щебетание птиц в лесу, приветствующих приближающийся день.

«Давай останемся здесь минут на тридцать, прежде чем кому-нибудь звонить», – предложил он.

Тело мамы уже остыло и окоченело, и я спросила себя, как долго она была в таком состоянии, прежде чем отец это заметил. Спал ли он вообще? Издала ли она какой-нибудь звук? Сейчас он рыдал, уткнувшись в ее мягкую серую рубашку и сотрясая матрас. Я чувствовала, что Питер задержался в коридоре, не зная, как поступить.

«Ты можешь войти», – сказала я.

Питер примостился рядом со мной на краю кровати. Мы все молчали. Мне было его жаль. Я раньше никогда не видела мертвого тела и задавалась вопросом, так ли это и для него. Я думала о цикличности происходящего: быть зажатой между мужем и покойной матерью. Я представила наши четыре тела с высоты птичьего полета. Справа – двое молодоженов, начинающих свою первую главу, слева – вдовец и труп, завершающие книгу более чем тридцатилетнего брака. В каком-то смысле это уже казалось выигрышной для меня позицией. Как будто я наблюдаю за всем этим со стороны, и на самом деле здесь не присутствую. Интересно, как долго подобает так лежать и что мне суждено за это время обнаружить. Ее тело уже давно ей не принадлежало, но мысль о том, чтобы убрать его из дома, просто ужасала.

«Хорошо», – сказала в конце концов я, ни к кому конкретно не обращаясь. Мы втроем медленно сели, и Питер вышел из комнаты.

«Подожди, – сказал отец, и я остановилась рядом с ним, пока он взял левую руку моей мамы в свою и медленно снял ее обручальное кольцо. – Вот».

Его рука дрожала, пока он надевал его на безымянный палец моей правой руки. Я совсем об этом забыла. Было неправильно отнимать у нее кольцо, но хоронить ее вместе с ним было явно нелогично. Я поднесла руку ближе к лицу и осмотрела кольцо. Ободок был серебряным и украшен накладками с мелкими бриллиантами; крупный центральный бриллиант был окружен множеством драгоценных камней. Мать выбрала его сама, вероятно, через пятнадцать лет после брака, чтобы заменить выцветшее золотое колечко с крошечной бриллиантовой вставкой, которое он ей купил, когда они были нашего возраста.

Я все еще привыкала к кольцу на левой руке, не столько к тому, что оно символизировало, сколько к физическому от него ощущению. Носить его на пальце было все равно что приспосабливаться к корсету или изысканному предмету, до которого я еще не доросла. С маминым кольцом на правой руке я чувствовала себя пятилетним ребенком с вечерним макияжем. Я крутила кольцо вверх-вниз, пытаясь с ним освоиться, и бриллиантовые грани переливались в лучах рассвета. Оно было слишком большим и казалось неуместным на моем неискушенном пальце. И оно было тяжелым. Вес, символизирующий потерю, бремя, которое я замечала каждый раз, когда поднимала руку.

* * *

Не желая видеть, как маму выносят из дома в пижаме, папа попросил меня выбрать одежду для ее кремации. Оставшись одна, я приступила к осмотру вещей, развешанных на стойках по обе стороны ее маленькой гардеробной и прогибающихся под тяжестью множества маминых кардиганов и жилетов, чиносов и брюк, плащей, бомберов, полупальто и курток. Я выбрала простую черную юбку с кружевной отделкой до колен и черные легинсы, чтобы прикрыть ноги, ставшие еще тоньше. Я знала, что ей хотелось бы их скрыть, хотя от кого – не так уж важно. А еще мягкую серую вязаную шапку, закрывающую голову, свободную блузку и приталенный черный пиджак.

Трупное окоченение крайне затрудняло ее одевание. Руки мамы настолько одеревенели, что, просовывая их в рукава, я боялась их сломать. Ее тело было тяжелым, и когда я попыталась ее поднять, голова матери откинулась на подушку, а глаза распахнулись. Я издала такой полный тоски вопль, что ни Питер, ни папа не осмелились войти. Я продолжала манипуляции с мертвыми конечностями матери, периодически падая рядом с ней, корчась, плача и крича в матрас. Охваченная отчаянием, была вынуждена сделать паузу, чтобы немного успокоиться. Я не была к подобному готова. Зачем все это происходит со мной? Почему я должна это чувствовать? Зачем мне эта память? Ее просто положат в мешок, как мусор, который нужно вынести. Ее просто сожгут.

Когда все кончилось, мы втроем ждали за кухонным столом. Пришли трое мужчин, с ног до головы укутанные в защитные костюмы. Я старалась не смотреть, как ее выносят из комнаты, но мельком заметила, что ее вывозят на каталке в застегнутом на молнию черном мешке для трупов. Полторы секунды, которые до сих пор не дают мне покоя.

«Почему бы вам двоим не пойти немного прогуляться?» – сказал отец.

«Куда вы направитесь после того как стали свидетелем смерти?» – подумала я. Питер выгнал машину моей мамы из гаража, и я по какой-то причине направила его на ферму Детеринг Орчардс на другом конце города, куда в детстве отец возил меня каждый октябрь. Там были фруктовые сады, поля, засеянные различными сельскохозяйственными культурами. Мы с папой проводили день, собирая яблоки, а закончив, возвращались на рынок, чтобы их взвесить и купить домой три тыквы, только что сорванные с грядки. Однажды, когда мне было около семи лет, папа бросил в меня гнилой помидор, и после этого каждый год мы устраивали помидорные побоища.

Было 18 октября, и именно туда я захотела поехать. Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, не потому ли меня туда потянуло, что это было тем местом, с которым мама никак не была связана. Это было одним из редких мест, принадлежавших мне и моему отцу, где, если несколько деревьев приносили плоды, мы собирали для нее азиатскую грушу, прежде чем отправиться обратно. Может быть, я решила отправиться на ферму, потому что там могла притвориться, что мама все еще жива и ждет меня дома.

На парковке фермы было оживленно. Многочисленные семьи везли своих детей в красных тележках, в то время как дети сосали пластиковые трубочки с местным медом и пили сидр из бумажных стаканчиков. Погода стояла тихая и солнечная, осенняя прохлада все еще ждала своего часа. В такой день трудно было себе представить, что кто-то умер.

Я прищурилась от яркого света. Было такое чувство, будто я принимала наркотики. Никто из этих людей понятия не имел о том, что совсем недавно произошло, но мне все же было интересно, способны ли они догадаться по моему лицу. Когда я поняла, что они явно не могут этого сделать, это тоже казалось неправильным. Было неправильно разговаривать, улыбаться, смеяться или снова есть, зная, что она мертва.

Мы вышли с парковки между стогами сена. Возле главного входа располагались стенды для фотосъемки с отверстием для лица на тему Хеллоуина и несколько площадок для игр на открытом воздухе. Дальше был загон с козами и небольшой автомат с кормом для желающих покормить животных с ладони. Я бросила в него четвертак и подставила руку, чтобы забрать небольшую кучку гранул. Питер последовал за мной к забору и встал позади меня, положив руки мне на плечи. Две козы бросились ко мне, как только я протянула руку через забор. Я чувствовала, как их губы перебирают корм, а влажные языки касаются обручального кольца моей матери, при этом их гигантские раскосые зрачки бегают в разные стороны.

Глава 14. Прекрасная

Хотя большую часть организации похорон взял на себя отец, он предоставил мне выбрать кладбище, надгробие и эпитафию. Мама ясно дала понять, что хочет, чтобы ее кремировали, но она никогда не упоминала о том, как хочет быть похороненной, и, конечно, мы так и не осмелились ее об этом спросить. Я не верила в загробную жизнь, но горячо желала поступить с ней правильно. Я совершенно отчетливо слышала, как ее дух упрекает меня за то, в какой наряд я ее обрядила и какое надгробие для нее выбрала. Я остановилась на том, что показалось мне самым изысканным: бронзовое надгробие с тиснением в виде плюща по краям. На нем мы попросили написать ее имя, даты рождения и смерти, а также следующий текст: ПРЕКРАСНОЙ МАТЕРИ, ЖЕНЕ И ЛУЧШЕМУ ДРУГУ.

Мать обожала прилагательное «прекрасный». Однажды она мне сказала, что, если бы ее попросили описать меня одним словом, она бы выбрала «прекрасная». В ее представлении в этом слове объединялись идеальная красота и азарт. Это казалось подходящей эпитафией. Быть любящей матерью означает быть преданной, но прекрасная мать обладает собственным очарованием.

Я выбрала кладбище между нашим домом и городом, на полпути вниз по холму, огороженное длинной кирпичной стеной с железными воротами. Отец признался, что немного боится похорон, убежденный, что насекомые станут кармическим возмездием за годы, проведенные им в качестве дезинфектора, но для меня было важно, чтобы ее прах был похоронен в земле. Мне хотелось иметь возможность приносить ей цветы и место, где их поставить. Я искала место, где можно рухнуть на землю и в разное время года плакать в траве и грязи, а не стоять перед стеной с многочисленными рядами ячеек, будто я посещаю банк или библиотеку.

Отец купил два участка рядом. Он встретился со священником, чтобы договориться о христианской службе, и, хотя подобный шаг казался несколько неискренним, я не стала оспаривать его решение. Я понимала, что остановиться на подобном обряде будет проще всего, и это многих людей сделает счастливыми, чего в конечном итоге и хотела бы мама.

За синим письменным столом в своей детской спальне, за которым в старшей школе я писала все свои сочинения, а всего две недели назад готовила брачные обеты, я потела над траурной речью, ища слова, способные описать ее на одной странице.

Трудно было писать о человеке, которого, как мне казалось, я так хорошо знала. Слова выходили громоздкими и вычурными. Мне хотелось рассказать о ней что-то особенное, что только я могу раскрыть. Что она была больше чем домохозяйка, чем мать. Что она была по-своему выдающейся личностью. Возможно, я все еще ханжески умаляла значение этих двух ролей, которыми она больше всего гордилась, неспособная смириться с тем, что те, кто воспитывает и любит, испытывают ту же степень удовлетворения, что и те, кто стремится зарабатывать и творить. Ее искусством была любовь, которая обволакивала ее близких. Вклад в мир столь же монументальный, как песня или книга. Одного без другого не бывает. Возможно, я просто боялась признать, что большую часть себя она оставила во мне.

* * *

За день до похорон отец встретил в аэропорту Нами и Сон Ёна. Когда они вошли в дом, Нами двигалась как маленькая беспокойная птичка, ее жесты были неровными и хаотичными. Она издала гортанный и дикий вопль, так хорошо знакомый мне звук.

Я никогда не видела ее такой. Нами Имо всегда была необычайно сдержанной. Интерьер нашего дома, полностью воплотивший идеи моей матери и до сих пор наполненный ее присутствием, довел ее до истерики. Я попыталась представить, что она должна чувствовать, будучи старшей и наблюдая, как две ее младшие сестры умирают с разницей в несколько лет от одной и той же болезни. Было такое ощущение, что мир разделился на два типа людей: на тех, кто испытал боль, и на тех, кому это еще только предстоит. Моя тетя была одной из нас. Она слишком хорошо познала эти страдания.

Сон Ён поддерживал свою мать как колонна. Он проявлял стойкость, несмотря на то что провел в этом доме целый год, когда приехал в Соединенные Штаты изучать английский язык. Ему еще только предстояло пережить горе, но на данный момент он накрепко стиснул зубы. Если один человек падает, другой инстинктивно берет на себя его ношу.

На похороны я оделась в черное платье. Мать купила его мне во время одного из походов по магазинам, куда мы отправились, чтобы «освежить мой образ». А сверху черный пиджак, чтобы скрыть татуировки, которые она ненавидела. Я надела серебряное ожерелье, которое она подарила мне после смерти Ынми, и принесла такое же вниз.

«Этот… Ынми… Мама мне дай…». Я изо всех сил старалась объясниться на корейском.

В отчаянии я обратилась за помощью к Сон Ёну.

«Моя мама купила это мне после смерти Ынми, чтобы у нас были одинаковые. Но теперь, когда ее больше нет, я хочу, чтобы у него была другая хозяйка».

Сон Ён перевел, а Нами взяла ожерелье и накрыла его ладонями. Она опустила глаза и, поморщившись, прижала его к сердцу.

«О, Мишель… – сказала она, надевая его. – Спасибо».

Похороны прошли странно, главным образом потому что я не была в церкви более десяти лет и не осознавала, насколько непонятной может показаться атеисту религиозная практика. Появилась старуха, одетая в изысканное одеяние, с гигантским жезлом, оканчивающимся большим крестом, который она то поднимала, то опускала, совершая обход вокруг пастора, пока тот проводил литургию. Затем последовала Великая благодарственная молитва, которая больше напоминала специальный выпуск видеокассеты про мальчика Чарли Брауна[110], чем подходящее чтение для похорон.

Я посмотрела на Нами, чьи руки были сложены вместе. Она плакала, торжественно кивая в ответ на незнакомые слова, но пунктуально присоединяясь к каждому «аминь». Христианство было языком, который она понимала. Религия была для нее утешением, и в тот момент я была благодарна отцу за то, что он организовал отпевание.

Меня позвали прочитать надгробную речь. Питер был наготове на случай, если со мной случится истерика. Мой голос дрожал, и я нервничала, но до конца прочитала то, что написала. Меня почти напугало то, что я смогла пройти через все это не разрыдавшись. На похоронах я вообще почти не плакала.

Затем был устроен небольшой прием. Кто-то расставил плошки с крендельками и смесью из сухофруктов и орехов, и я ощутила угрызения совести из‑за того, что не принимала активного участия в его планировании. Я чувствовала себя неловко, как мать на похоронах Ынми, не зная, как себя вести. Необходимость выступать и угощать других ощущалась как попытка сдержать чихание.

Когда все закончилось, я собрала все букеты, не желая оставлять ни единого цветка. У меня возникло эгоистичное, отчаянное желание настолько усыпать могилу матери цветами, чтобы их было видно с дороги. Я хотела продемонстрировать, насколько глубоко любила свою маму, чтобы каждый прохожий задавался вопросом, живет ли и в его сердце подобная любовь.

Мы отвезли ее останки на могилу. Процессия была небольшой, всего две машины, набитые остановившимися у нас членами семьи. Ее участок находился под деревом, раскинувшимся высоко на пологом холме кладбища. Я посмотрела на надгробие.

«Пап, здесь написано „любящая“…» прошептала я.

«Чушь собачья», – сказал он.

После похорон я пригласила Кори и Николь, а также членов нашей семьи во французский ресторан, в котором, как жаловался мой отец, были заоблачные цены. Я заказала самое дорогое блюдо в меню. Идеальный маленький кружок редкой говяжьей вырезки блестел от красного винного соуса с костным мозгом, плавая в лужице пюре из топинамбура. Я отрезала пикантное мясо кусок за куском и пожирала его, чередуя с ложками маслянистого пюре. Было такое ощущение, будто я не ела много лет.

Пока отец оплачивал счет, я сидела молча, полная еды и вина, и наконец позволила всем своим эмоциям взять верх. Я так долго сдерживалась и изголодалась не только по пище, но и по вниманию. Я пыталась быть стоиком, скрывала слезы от семьи, и наконец они все хлынули наружу. На меня косился весь ресторан, пока я рыдала и тряслась, но мне было все равно. Было так приятно испытать облегчение.

Мы встали, чтобы направиться к машине, мои ноги подкосились. Я позволила себе упасть в объятия двух моих лучших подруг, бросившихся поддержать. Всю дорогу домой я рыдала большими, комично тучными слезами, а потом заливалась горючими жидкими слезами в одиночестве в своей спальне до тех пор, пока не уснула.

* * *

Проснулась я рано утром с ощущением, будто лицо впитало половину бассейна. Глаза опухли. Я была измотана, но не находила себе места. Нами и Сон Ёне спали в гостевой комнате через две двери отсюда. Я завидовала им двоим, тесно связанным друг с другом, в то время как нам с отцом было нелегко наладить общение. Мне хотелось что-то для них сделать, чтобы они почувствовали себя комфортно, как поступила бы моя мать. Теперь я была хозяйкой дома.

Я ломала голову над тем, что бы такого приготовить на завтрак, и остановилась на твенджан тиге, идеальной корейской еде. Мама часто подавала его вместе с другими корейскими блюдами – сытный, обильный суп с овощами и тофу. Я никогда не готовила это блюдо самостоятельно, но знала его основные компоненты и то, каким оно должно быть на вкус. Еще лежа в постели, я повернулась на бок и погуглила, как приготовить корейский суп из ферментированных соевых бобов.

Первая же ссылка привела меня на сайт женщины по имени Маангчи[111]. Вверху страницы был плеер YouTube, а внизу – рецепт. Видео было размытым и пиксельным. Кореянка примерно возраста моей матери стояла над раковиной в тускло освещенной кухне. На ней была зеленая майка-алкоголичка с аппликацией из пайеток вокруг ворота, волосы были собраны в свободный хвост и перевязаны декоративным оранжево-желтым шейным платком, обнажая длинные висячие серьги. «Это повседневная домашняя еда корейцев. Мы едим это блюдо с разными закусками и рисом», – обратилась она в камеру. Ее акцент успокаивал, слова обнадеживали. Инстинкт меня не подвел.

Я просмотрела список ингредиентов. Одна средняя картофелина, одна чашка нарезанных кабачков, пять зубчиков чеснока, один зеленый перец чили, семь сушеных анчоусов без голов и внутренностей, два с половиной стакана воды, один стебель зеленого лука, тофу, пять столовых ложек пасты из ферментированных соевых бобов, четыре крупные креветки. Ничего слишком пугающего.

Я умылась и пошла в прачечную, чтобы заглянуть в мамин холодильник для кимчи, специально предназначенный для хранения ферментированных продуктов при идеальной температуре. Предположительно он имитировал почву корейской зимы, куда женщины закапывали свои глиняные кувшины, храня кимчи до весны. Внутри уже стоял большой контейнер с соевой пастой. Остальные ингредиенты я могла купить в супермаркете Sunrise Market.

В маминых сандалиях и легкой куртке я отправилась в город. Магазин открывался как раз в момент моего визита. Купив необходимые овощи и кусок твердого тофу, я решила отказаться от морепродуктов и вместо этого взяла маринованные короткие ребрышки, вспомнив, что мать использовала в своем рецепте говядину.

Вернувшись домой, я приготовила рис в маминой рисоварке. Очистила картошку и покрошила ее вместе с цукини и луком, измельчила чеснок и нарезала маринованные короткие ребра на небольшие кусочки, а затем порылась в мамином шкафу в поисках ее горшка тукпэги.

Поставив тукпэги на конфорку со средним огнем, нагрела немного масла и выложила овощи и мясо. Добавила ложку пасты твенджан и кочукару, затем покрыла содержимое водой. Каждые несколько минут я пробовала бульон, подмешивая больше пасты и кунжутного масла, пока вкус супа не стал напоминать блюдо матери. Наконец удовлетворенная, я добавила квадратики тофу, нагревая их в течение минуты, а затем – мелко нарезанный зеленый лук. Потом я разложила на маленькие керамические тарелки банчаны, которые нашла в холодильнике для кимчи, – нарезанное бэчу кимчи[112], тушеные черные соевые бобы и хрустящие ростки соевых бобов, маринованные с кунжутным маслом, чесноком и зеленым луком.

Я положила на стол ложки и палочки для еды и открыла пакетики с морскими водорослями, повторяя движения матери, отложившиеся в памяти с детства, пока я носилась по кухне, наблюдая, как она готовит бесчисленное количество моих любимых блюд.

Сон Ён и Нами проснулись в десять, и я зачерпнула две миски пушистого белого риса, пока они спускались по лестнице. Я проводила их к столу и поставила перед ними на горячую тарелку тиге.

«Это приготовила ты?» – недоверчиво спросила Нами.

«Не уверена, что получилось вкусно», – ответила я.

Я присела к столу рядом с ними и наблюдала, как они поливают рис бульоном, разламывают тофу краями ложек, и изо рта у них струится пар. На мгновение я почувствовала себя полезной, счастливой, что после всех лет, пока они вдвоем за мной присматривали, я смогла сделать для них такую незначительную вещь.

В тот вечер отец отвез Сон Ёна и Нами в аэропорт. Оставшись одна на кухне, я услышала стук во входную дверь. Когда ее открыла, там уже никого не было. На коврике остался лежать небольшой бумажный пакет для покупок. Внутри находился тщательно завернутый в ткань керамический чайник нефритового цвета, на боковой стороне которого были нарисованы два летящих журавля. Я смутно его узнала: подарок матери, стоявший без дела на верхней полке шкафа для посуды. Также прилагалось письмо, напечатанное на английском языке на двух листах бумаги. Я положила чайник обратно в сумку, занесла его внутрь, села возле кухонного острова и принялась читать.

Любимой подруге и ученице Чонми.

Я до сих пор слышу твой смех, пока сижу и рисую в своей студии. Однажды ты пришла на первый урок рисования в стильном платье и модных солнцезащитных очках. Тогда я про себя подумала: «О, эта богатая дама пробудет в классе в лучшем случае месяца два». Однако ты меня удивила и за год не пропустила ни одного занятия. Я видела, что ты не просто занимаешься живописью, тебе это очень нравится.

Мы с вами, двумя дамами, прекрасно и радостно проводили время на уроке. Это было больше похоже на клуб женщин среднего возраста, чем на художественный класс. У нас было много общего, потому что мы ровесники. Мы пили кофе со сладкой булочкой, которую ты всегда приносила на занятия. Мы смеялись над множеством забавных историй, которые рассказывали друг другу.

Так продолжалось целый год, пока ты не перестала посещать занятия. Ты сказала, что у тебя просто проблемы с пищеварением, ничего страшного. Я ответила: «Береги себя, сестра».

Я до сих пор не могу поверить, что это был последний раз, когда ты держала в руке кисть. Я молилась за тебя, сохраняя твой корейский чайник, который ты начала рисовать незадолго до того, как заболела.

Я начала верить в чудо. Я могла бы вернуть тебе чайник сразу после того как ты перестала приходить на занятия, но загадала, что, если его сохраню, ты поправишься и вновь будешь той счастливой женщиной, которую я знала.

Настало время, когда я больше не могу его хранить. Я знаю, что ты больше не страдаешь от боли и обрела покой на небесах. В моем воображении ты входишь в мою студию, светло и жизнерадостно смеясь. Но каждый раз я вынуждена видеть, что ты больше не сидишь и не рисуешь на своем любимом месте.

Чонми, ты красивая, добрая и отзывчивая женщина, и я тебя очень люблю.

Твоя подруга Юни. Ноябрь 2014.

Почему она не дождалась, пока я открою дверь? Очевидно, учительница рисования моей матери знала, что она умерла, но сохранила адресованное ей письмо. Но, если это было написано для моей матери, подумала я, почему она не написала его по-корейски? Не перевела ли она это письмо специально для меня? В глубине души я чувствовала или, может быть, надеялась, что после смерти мамы я каким-то образом ее поглотила, что теперь она стала частью меня. Мне было интересно, не считает ли ее учительница рисования, что, обращаясь ко мне, она получает максимальный шанс быть услышанной?

Я порылась в холщовой сумке с изображением маленьких Эйфелевых башен, в которой мама хранила свои принадлежности для рисования. И пролистала ее альбомы с рисунками. В том, что поменьше, находились ее ранние рисунки. На второй странице был карандашный набросок Джулии. Тот самый, где она выглядела как толстая сарделька с лицом. Я вспомнила, как она отправила мне ее по мессенджеру, когда впервые начала посещать занятия, и как, несмотря на крайне отдаленное сходство, я гордилась тем, что она пробует что-то новое.

От страницы к странице я отмечала ее прогресс. Альбом поменьше был заполнен карандашными рисунками различных предметов из дома, артефактов из ее мира. Сосновая шишка, сорванная на участке. Декоративные миниатюрные деревянные сабо, которые Ынми прислала в качестве сувенира во время работы в Нидерландах в компании KLM. Один из бокалов на короткой ножке с фактурным изображением ромашки, из которого она пила белое вино. Фарфоровые балерины, пятая и третья по счету; та, которую я случайно изувечила, осталась незапечатленной. Один из ее чайников Мэри Энгельбрайт, в котором даже без цвета я опознала первый в ее коллекции, его так хорошо знакомые желтое основание и фиолетовая крышка с рисунком пейсли мгновенно всплывали в воображении при виде этого наброска карандашом. На последних страницах были три идеально прорисованных яйца. Я вспомнила наш разговор о них по телефону за несколько лет до начала всего этого кошмара, когда ее главной заботой было научиться изображать их кривизну.

В большом альбоме, после того как мама начала работать с акварелью, ее рисунки стали более впечатляющими. У нее отлично получалось использовать цвета. Она всегда умела делать вещи красивыми. Мать перешла от предметов домашнего обихода к более традиционным темам, таким как цветы и фрукты. Она начала подписывать и датировать свои работы, экспериментируя с разными подписями, как будто каждая из них требовала свой собственный псевдоним. На серии из трех рисунков углем хлеба и лимонов, сделанных в мае и июне 2013 года, она написала лишь свое имя – Чонми. В августе 2013 года на картине, изображающей три зеленые груши, разбросанные рядом с вазой с коралловыми хризантемами, она сократила его до «Чон». В феврале 2014 года на карандашном рисунке грозди бананов она написала свое имя на корейском языке, но добавила в конце букву Z. В марте 2014 года, всего за два месяца до того как у нее диагностировали рак, акварель, изображающую целый зеленый болгарский перец и половинку его оранжевого родственника, она подписала синей шариковой ручкой «Чон Z».

Хотя мне было известно, что в прошлом году мама посещала уроки рисования, и я даже видела фотографии нескольких эскизов в сообщениях, большую часть работ я никогда прежде не видела. Различные подписи казались столь очаровательно дилетантскими. Теперь, когда она ушла, я начала изучать маму, как чужую, копаясь в ее вещах, пытаясь открыть ее заново, вернуть к жизни любым доступным мне способом. В своем горе я отчаянно пыталась истолковать малейшую деталь как знак.

Было приятно держать в руках ее работы, представлять мать до боли и страданий, расслабляющуюся с кистью в руке в окружении близких друзей. Я задавалась вопросом, помогло ли ей занятие искусством справиться с экзистенциальным страхом, возникшим после смерти Ынми. Пролил ли поздний расцвет творческих интересов матери свет на мои собственные художественные порывы? А вдруг своими творческими способностями я в первую очередь обязана ей? И в другой жизни, при иных обстоятельствах, она могла бы стать художницей?

«Разве не здорово, что нам сейчас действительно нравится друг с другом разговаривать?» – сказала я ей однажды по дороге домой из колледжа, после того как большая часть ущерба, причиненного мне в подростковом возрасте, была устранена.

«Это так, – сказала она. – Знаешь, что я поняла? Я просто никогда не встречала кого-то вроде тебя».

Я просто никогда не встречала кого-то вроде тебя, как если бы я приехала из другого города или была эксцентричным гостем, сопровождающим общего друга на званый обед. Странно было услышать нечто подобное из уст женщины, родившей и воспитавшей меня, с которой я жила в одном доме целых восемнадцать лет, женщины, бывшей наполовину мной. Матери было крайне сложно меня понять, так же как и я изо всех сил пыталась понять ее. Оказавшись по разные стороны линии разлома – поколений, культур и языков, – мы блуждали, лишенные ориентира, каждая из нас глухая к ожиданиям другой, вплоть до последних нескольких лет, когда мы только начали раскрывать тайну, вырезать психическое пространство, чтобы приспособиться друг к другу, научиться ценить различия между нами, наслаждаться нашим преломленным сходством. Затем годы, которые могли бы стать самыми плодотворными для взаимопонимания, резко оборвались, и я осталась одна, чтобы расшифровать тайны наследования без ключа.

Глава 15. Мое сердце не остановится

После похорон мамы дом как будто подменили. То, что когда-то было успокаивающим отражением ее индивидуального стиля, теперь стало символом нашей коллективной неудачи. Создавалось впечатление, что каждый предмет мебели и декора над нами глумится. Они напоминали нам истории, хлынувшие в нашу жизнь, пока она была жива, – о больных раком, которые выжили несмотря ни на что. О том, как чья-то соседка справилась со своим смертным приговором посредством медитации и позитивного мышления. Как рак такого-то уже распространился на несколько лимфатических узлов, но представление о новом, безупречном мочевом пузыре совершило чудо, и теперь он находится в стадии ремиссии. Все казалось возможным, если только иметь оптимистический настрой. Возможно, мы недостаточно старались, недостаточно верили, недостаточно пичкали ее синезелеными водорослями? Может быть, нас ненавидит Бог? Ведь есть же семьи, которые сражались и победили. Мы боролись и проиграли. Среди всех естественных, душераздирающих эмоций, которые мы ожидали испытать, эта странным образом обескураживала.

Я упаковала ее одежду в мешки для мусора, выбросила наполовину использованные кремы QVC, пожертвовала оборудование для хосписа и остатки протеиновых коктейлей. На кухне сидел отец, склонившись над стеклянным столом с большой пластиковой чашкой красного вина в руке и названивал в одну компанию за другой, чтобы те аннулировали карты в ее кошельке, повторяя снова и снова каждому представителю службы поддержки клиентов, что его жена только что умерла и их услуги нам больше не потребуются.

Путешествие в какое-нибудь отдаленное место показалось тогда хорошей идеей. Ментальная передышка от дома, в котором мы просто задыхались. Так что, однажды утром за завтраком отец пил кофе и искал в интернете потенциальные места, где мы могли бы отвести душу. Может быть, остров, предположил он, где мы могли бы расслабиться и поваляться на пляже, но мысль о том, чтобы целыми днями тупо смотреть на великолепную воду, меня пугала. Слишком много свободного времени для погружения в мрачные мысли. Европа слишком сильно напоминала ему отпуск, который они проводили вместе. В конце концов мы сосредоточились на Юго-Восточной Азии, регионе мира, который всегда нас очаровывал. Никто из нас не был во Вьетнаме, и эта поездка была относительно недорогой благодаря сильному американскому доллару. Мы подумали, что, возможно, если будем заняты осмотром мест, где никто из нас прежде не бывал, нам удастся хотя бы на мгновение забыть о том, что наша жизнь пошла прахом.

Мы забронировали авиабилеты через две недели после похорон. Отец благоразумно зарезервировал отдельные комнаты, чтобы у каждого из нас было личное пространство. Мы останавливались в роскошных отелях с душем с дождевой водой и великолепным завтраком «шведский стол». Подносы ломились от экзотических фруктов и импортных сыров, омлетов, приготовленных на заказ, и готовых блюд вьетнамской кухни. В Ханое мы молча сидели на лодке, скользящей по заливу Халонг. Мы проплывали мимо выступающих из воды красивых известняковых островов и украдкой плакали, не способные найти друг для друга ни единого утешительного слова. Мы заказали билеты на ночной поезд на север, в Сапу, чтобы насладиться видами с горы Фаньсипан, и сойдя не на той станции, отец лихорадочно бегал вокруг и спрашивал местных жителей: «Where is fancy pants?» (Где модные штаны?), а я купила бань ми с тележки неподалеку. На своих двухъярусных кроватях мы поглощали вьетнамские сэндвичи, пока не ослабли настолько, что могли спать под резким раскачиванием поезда на путях шириной всего в полметра. В Сапе мы взяли напрокат мотоциклы и мчались по туманным, извилистым дорогам, выходящим на террасные рисовые поля, которым, казалось, не будет конца. Но за каждым моментом восхищения быстро следовал прерывистый удар в живот, постоянное напоминание о том, почему мы здесь.

Каждый раз, когда служащий на стойке регистрации спрашивал, нужен ли отцу дополнительный ключ от номера его «подруги», отец ужасно краснел: «Нет-нет, это моя дочь. – Это мой папа!» – заорала я на гида хмонг[113], которая пригласила нас в свой дом отведать жареных личинок. «Тогда где же мамочка?» – спросила она, пока я с хрустом вгрызалась в чешуйчатую оболочку. «Она дома», – сказал отец, поджимая губы и едва сдерживая слезы, не зная, как избежать дальнейших неприятных вопросов. Это было еще то время, когда казалось, что лучше всего солгать и не вдаваться в подробности, мы все еще боялись произнести это вслух. «Это просто поездка отца и дочери», – добавила я.

Чаще всего после раннего ужина мы возвращались в наши гостиничные номера, я валилась на кровать и спала четырнадцать-пятнадцать часов. Горе, как и депрессия, затрудняло выполнение даже самых простых задач. Все красоты страны оказались для нас потерянными. Мы были невосприимчивы ко всем зрелищам и ощущениям, тихо несчастны и совершенно не знали, как друг другу помочь. В Хюэ мы достигли середины двухнедельного путешествия, которое начинало казаться слишком амбициозным и невыносимо долгим. Все, что мне хотелось сделать, так это отправиться домой. Я жаждала укрыться в своей спальне и погрузиться в комфорт PlayStation и ее успокаивающих игр – симуляторов сельского хозяйства, а не просыпаться в шесть утра, чтобы совершить экскурсию в фургоне по очередной пагоде и рынку, где отец полчаса торговался за пару долларов.

Но в тот день в Хюэ дела пошли на поправку. Нас порадовала погода, лучшая, чем в Сапе, а атмосфера более безмятежная, чем в Ханое. Мы уже привыкли к постоянным гудкам скутеров и стали воспринимать их, как второй национальный язык Вьетнама. Жизнь текла медленнее.

Мы обедали бань кан – жирными, хрустящими желтыми блинчиками с креветками и ростками фасоли – и запивали их холодным пивом «Худа». Плавали в большом красивом бассейне возле нашего огромного отеля. Мы наблюдали, как жена нашего водителя лодки изготовляла сувенирные футболки, предлагала «снежные шары» и деревянные открывалки для бутылок, и, скользя по Ароматной реке, страдали от чувства вины, отрицательно качая головами и повторяя «Нет, спасибо» каждому встреченному продавцу.

Вечером мы взяли такси до Les Jardins de la Carambole, настоятельно рекомендуемого вьетнамо-французского фьюжн-ресторана недалеко от Императорской цитадели. Ресторан выглядел как большой особняк во Французском квартале Нового Орлеана. Фасад был окрашен в ярко-желтый цвет. Вдоль третьего этажа тянулись три высокие арки, каждая со своим балконом, а снизу к зданию элегантно примыкала веранда со столиками.

Для начала мы заказали коктейли и решили выпить за ужином бутылку бордо. Мы заказывали взахлеб. Тыквенный суп, говядина в банановых листьях, жареные блинчики с начинкой, хрустящие кальмары, тарелка булочек бо хюэ и салат из морепродуктов и манго, рекомендованный официанткой. Стремление максимально увеличить количество общих блюд и обилие алкоголя при заказе – две вещи, которые мы с отцом всегда считали тем, что нас объединяет.

«Знаете, – сказал папа нашей официантке, как будто открывая ей секрет. Он несколько раз ткнул пальцем в мою сторону. – Она делала… то же, что и вы!»

«Прошу прощения?»

Официанткой оказалась хорошенькая вьетнамка примерно моего возраста. У нее были длинные черные волосы, она была одета в красное аозай – платье до щиколотки с высокими разрезами и свободные черные брюки под ним. Она говорила по-английски с почти неуловимым акцентом. Всякий раз, когда ее руки были пусты, она стояла, сложив их одна над другой, как безмятежный Будда.

«Моя дочь… она работала официанткой. Много лет!» – пояснил мой отец.

За долгие годы общения с семьей моей матери отец выработал свой способ общения с людьми, не говорящими по-английски: он опускал артикли и бурно жестикулировал, как если бы разговаривал с трехлетним ребенком.

«И я, – указал он на себя. – Давно». – Отец широко раскинул руки. – «Помощник официанта!» – Затем он ударил своим большим кулаком по столу, заставив загреметь столовые приборы и стаканы, и громко рассмеялся.

«Ой!» – воскликнула официантка, чудесным образом не испугавшись того, что американец чуть не опрокинул стол.

«Мы с дочерью любим вкусно поесть, – сказал он. – Мы те, кого называют гурманами».

Я не была до конца уверена в том, что именно вызвало у меня тошноту – то ли только что совершенная поездка на лодке, то ли использование отцом слова «гурманы» и тщательность, с которой он это слово произнес: «гуурмааны». Но заказанный мной салат из морепродуктов и манго перестал казаться таким уж привлекательным. В этом мире слишком мало вещей, которые я ненавижу больше, чем взрослого мужчину, считающего себя гурманом. Тем более если это – мой собственный отец, втягивающий в гурманов и меня, когда всего несколько минут назад он спросил меня, слышала ли я когда-нибудь о севиче[114].

«В самом деле?» – изумилась официантка с энтузиазмом, который казался искренним. Она была действительно исключительной официанткой. На ее месте я бы еще тридцать минут назад притворилась, что занята полировкой ложек.

Я не то чтобы гордилась своей работой официанткой, но этой профессии действительно присущ собственный кодекс чести. Мне нравился дух товарищества, общее пренебрежение к клиентам – пользователям Groupon[115], привередливым едокам, людям, которые просят хорошо прожаренные стейки и справляются, не слишком ли рыба «рыбная». Было неизъяснимым удовольствием обменивать свое время на наличные, прожигать все эти деньги за час до закрытия, наслаждаться блаженством заказа напитков после их подачи в течение всего дня. Обратной стороной было то, что этот опыт превратил меня в невротичного посетителя ресторанов. У меня возникла навязчивая потребность аккуратно складывать все тарелки после еды, давать чаевые в размере 25 процентов, даже если обслуживание было ужасным, и никогда, если только блюдо не было феноменально отстойным, не отправлять его обратно лишь потому, что оно мне не по вкусу. Так что, когда отец спросил, почему я не съела салат, я предпочла накрыть его салфеткой, а не поднимать шум.

«Кажется, меня немного тошнит после лодки, – сказала я. – Это не имеет большого значения».

«Извините», – крикнул отец официантке через все помещение.

«Ей не нравится, – сказал отец, указывая на салат из морепродуктов. Он зажал нос, а затем потянул воздух, изображая, я полагаю, резкий запах гавани. – Он слишком рыбный».

«Нет-нет, все в порядке, – возразила я. – Правда, пожалуйста, все нормально. Господи, папа, я же сказала тебе, что все в порядке».

«Мишель, если тебе что-то не нравится, тебе следует так и сказать».

Салат был рыбным. В конце концов, это был салат из морепродуктов, залитый соусом ныок мам, в стране, где рыбный соус является основой любого блюда. Но в том, что я не стала его есть, официантка была не виновата. Вдобавок ко всему отцу пришлось использовать это ужасное слово «рыбный», выставляя нас напоказ как неких всезнающих кулинарных критиков, а затем унижая местную кухню.

«Мне совсем не трудно вернуть еду самостоятельно, – сказала я, ерзая на своем месте. – Я взрослая. Мне не нужен человек, вкладывающий слова в мой чертов рот».

«Не обязательно использовать подобные слова, – сказал он, оглядываясь на официантку. – Говори тише».

«Хотите, чтобы я это забрала?» – спросила официантка.

«Да, пожалуйста», – ответил он. В целом она казалась невозмутимой, но я не могла не вообразить эту сцену, как она объясняет своему менеджеру, что это не ее вина: просто два американских «гурмана» удивились, обнаружив, что салат из морепродуктов действительно по вкусу напоминает рыбу, и воспроизводит жест рукой моего отца. Мне было интересно, как по-вьетнамски будет «глупые туристы».

«Господи, не могу поверить, что ты так поступил, – сказала я. – Сейчас ей очень плохо. Что, если ей придется заплатить за этот салат из своих чаевых или еще каким-то образом?»

«Мне не нравится, когда моя собственная дочь распекает меня в присутствии незнакомцев, – сказал он. Он говорил медленно, подчеркивая каждое слово и уставившись на свой бокал. Он держал его ножку в кулаке. – Никто не говорит со мной так, как ты».

«Всю эту поездку ты со всеми торгуешься. Таксисты, гиды – теперь такое ощущение, что ты пытаешься получить бесплатную еду. Это неприлично».

«Твоя мать меня предупреждала, что ты можешь сесть мне на голову».

Ну вот оно. Он совершил невыразимое. Он вложил слова в уста мертвой женщины и использовал их против меня. Я чувствовала, как кровь приливает к моему лицу.

«Что ж, мама тоже много чего рассказывала и о тебе, поверь, – сказала я. – Я могла бы наговорить сейчас много всего, но предпочитаю промолчать».

Ты ей даже не нравился, хотела крикнуть я. Она сравнивала тебя с разбитой тарелкой. Когда только моя мать могла сказать ему подобное, и к чему все это относилось? Эти слова продолжали крутиться у меня в голове. Безусловно, я принимала свое воспитание как должное, я срывалась на тех, кто больше всего меня любил и позволяла себе погружаться в депрессию, на что, возможно, не имела реального права. Тогда я была ужасна, но сейчас? Я так усердно работала последние шесть месяцев, пытаясь быть идеальной дочерью, чтобы компенсировать боль, которую причинила, будучи подростком. Но то, как он это сказал, заставляло думать, будто это последняя мудрость, которую она передала перед тем, как покинуть смертную оболочку: «Берегись этого ребенка, она легко сядет на тебя верхом». Разве она не знала, что это я три недели спала на больничной кушетке, пока папа оставался на кровати дома? Это я меняла судно, потому что он не мог сделать это, не испытав рвотный рефлекс? Это я глотала свою боль, пока он рыдал?

«Боже, с тобой было так сложно, – сказал он. – Мы всегда об этом говорили. Как ты только могла так жестоко с нами обращаться».

«Лучше бы я никогда сюда не приезжала!» – воскликнула я. И поскольку мне больше нечего было сказать, я отодвинула стул и выбежала из зала, прежде чем он успел меня остановить.

Я слышала, как затихает позади отчаянный вопль отца, когда я бросилась вон, оставив его спешно оплачивать счет за нашу напряженную нетронутую трапезу. В одиночестве я свернула за угол и на всех парах помчалась в темноту. Наша близость к цитадели облегчила ориентирование по городу. Я смутно помнила, откуда мы пришли, и смогла вдоль Ароматной реки добраться обратно к отелю. Это был неблизкий путь, но я не была уверена, что у меня достаточно денег, чтобы оплатить обратную поездку на такси.

Я решила, что в любом случае лучше пойти пешком и провести время, продумывая самостоятельный обратный путь в Ханой. Я могла бы сесть на поезд, снять дешевый номер и избегать отца до конца недели, вместо того чтобы лететь в Хошимин, как мы планировали. Но тогда мне все равно придется встретиться с ним в самолете по дороге в Америку. Я задавалась вопросом, сколько может стоить более ранний рейс обратно в Филадельфию, сколько потребуется заплатить, чтобы больше никогда с ним не разговаривать.

К тому времени, как мне удалось найти дорогу обратно в отель, отец уже ждал на верху широкой лестницы, ведущей в вестибюль отеля. Я ожидала, что он будет рассерженным – ходить туда-сюда, ожидая возможности спустить на меня всех «собак» за то, что я таким образом его покинула, но была удивлена, увидев, насколько мрачным он выглядел. Он опустил подбородок на кулак, опершись локтями на мраморные перила, и смотрел во влажную ночь взглядом, который может принадлежать только тому, кто думает: «Как я здесь очутился?»

Я нырнула за здание, чтобы он меня не заметил. Я смотрела, как отец откидывает назад свои редеющие черные волосы, и вместо того, чтобы испытывать злость или торжествовать, мне стало очень, очень плохо. Папа был последним из своих братьев, кто цеплялся за волосы. Теперь его шевелюра уменьшилась почти на треть от той, что была у него до того, как мама заболела. Это было похоже на еще один обман, и я подумала, что его действительно всю жизнь обманывали, да так, как мне и не снилось. Лишенный детства по вине отца, а теперь и женщины, которую он так любил, всего за несколько лет до их последней главы.

Тем не менее я не была готова его простить, и теперь, придя в себя, решила поискать место, где можно выпить. Я подумала, что, возможно, смогу найти австралийцев в отпуске, готовых купить мне кружку, если у меня закончатся деньги, но поблизости не было туристических мест, и я боялась, что заблужусь, если забреду слишком далеко и выпью слишком много. Так что я направилась в местный бар неподалеку под названием Cafe L'ami.

Я заняла столик на террасе и заказала пиво. Примерно на середине бутылки долговязый официант сообщил мне, что вот-вот начнется музыка, и спросил, не хочу ли я войти. В баре было темно, его освещали фиолетовый свет и медленно вращающийся диско-шар. В кафе стояли маленькие круглые столики, украшенные искусственными пластиковыми розами. В основном там было пусто. Иностранцев не было, только группа местных жителей сзади и пара, сидевшая через несколько столиков от меня.

На сцене стояли клавишные Casio, акустическая гитара и небольшой телевизионный монитор в углу, подключенный к ноутбуку. Хостес взяла микрофон и сделала какое-то объявление. На сцену вышли двое молодых людей. Один в очках сел за Casio, а другой взял гитару и начал играть. Хостес спела песню на вьетнамском языке, и я сначала не понимала, то ли музыканты играют под фанеру, то ли это предустановленный аккомпанемент на синтезаторе. Хостес оказалась на удивление фантастической певицей, а песня представляла собой убедительную, эмоциональную балладу, так что мне захотелось узнать ее название, чтобы поискать позднее.

Я заказала еще пива, и будто из воздуха рядом со мной возникла молодая вьетнамская девушка.

«Прошу прощения. Что вы здесь делаете? – спросила она. У нее был сильный акцент, и понять ее было сложно, особенно на фоне музыки. Она рассмеялась. – Ой, извините. Я никогда не встречала здесь туристов. А прихожу сюда каждый день».

Когда хостес закончила, один из мужчин из задней части бара подошел к сцене, оглядываясь на своих друзей в поисках поддержки и беря в руки микрофон. К нашему столу подошел официант с керамическим чайником и чашкой и поставил их перед моей соседкой.

«Меня зовут Цин, – сказала она. Она налила себе чаю и обхватила чашку обеими руками. Затем положила локти на стол и наклонилась ко мне поближе, чтобы я могла ее лучше слышать. – Это означает цветок».

«Мишель, – представилась я. – Я здесь в отпуске. И остановилась в отеле неподалеку».

«Мишель, – повторила она. – Что значит это имя?»

«Да, собственно, ничего не значит», – ответила я. Мужчина на сцене начал петь, и я снова была поражена тем, насколько хорошо звучал его голос. Я на мгновение задумалась о том, не рождаются ли все вьетнамцы с абсолютным слухом.

«Я прихожу сюда, потому что мне грустно, – сказала она. – Я люблю петь. Я прихожу сюда каждый день».

«Мне тоже грустно, – ответила я, и вторая кружка постепенно начала развязывать мне язык. – Почему вы грустите?»

«Я хочу быть певицей! – воскликнула она. – Но мои родители считают, что мне нужно поступать в университет. А почему грустно вам?»

Я отхлебнула пива. «Моя мама умерла», – выговорила я наконец. Я поняла, что, возможно, в первый раз позволила этим словам сорваться с губ.

Цин отставила чашку с чаем и положила свою руку на мою. «Вам следует что-нибудь спеть».

Она наклонилась ближе и заглянула мне в глаза, как будто была уверена, что это решит все мои проблемы. Именно так я когда-то относилась к музыке, еще до того, как все произошло. Чистая, детская вера в то, что песни способны исцелять. Я верила в это со всей убежденностью, пока не столкнулась с такой сокрушительной потерей, которая затмила мои самые яркие увлечения, заставила амбиции выглядеть легкомысленными и эгоистичными. Я сделала еще один глоток пива, отодвинула стул и направилась к сцене.

«У вас есть песня Rainy Days and Mondays?» – спросила я хостес, которая ввела это название в строку поиска YouTube, включила соответствующую фонограмму и протянула мне микрофон. Цин встала напротив сцены и подбадривала меня аплодисментами. Когда заиграла музыка, она закрыла глаза и улыбнулась, покачиваясь из стороны в сторону.

«Разговариваю с собой и чувствую себя старой… Иногда мне хочется всё бросить. Все представляется таким нескладным», – начала я, понимая, что микрофон сильно утонул в реверберации. Я звучала фантастически. С этой штукой буквально невозможно плохо звучать. Я закрыла глаза, наклонилась к нему, настраиваясь на свою лучшую Карен Карпентер – эту крошечную трагическую фигурку. Эта анорексичная женщина в желтом платье медленно разрушалась, стараясь казаться счастливой перед камерой, убивающая себя в прямом эфире и стремящаяся к совершенству.

Бар аплодировал. Цин взяла с нашего стола пластиковую розу и торжественно вручила ее мне. Когда подошла ее очередь, она, конечно же, выбрала не что иное, как My Heart Will Go On, гимн, ставший вечной классикой в Азии спустя почти два десятилетия после своего выхода в свет. Я вспомнила о том, как изображала Селин Дион моя мать, о ее дрожащих губах. Мокрая реверберация[116] разнесла голос Цин по бару, когда она пропела: «Рядом! Далеко! Где бы ты ни был!», и я собрала все розы с окружающих столиков и бросила их к ее ногам.

«Цин! Это было так здорово!»

Пока остальные посетители по очереди подходили к микрофону, мы продолжали собирать розы со столов и бросать их на сцену. Мы танцевали под все песни, аплодируя громче всех, когда они заканчивались. Она рассказала мне об известных вьетнамских певцах. Мы делились своими мечтами. Я допила последнюю кружку пива, мы обнялись на прощание, записали адреса электронной почты друг друга и пообещали поддерживать связь, но так и не сделали этого.

Утром мы с отцом встретились за завтраком в буфете отеля. Не разговаривая о нашей ссоре, продолжили путешествие как ни в чем не бывало. Мы сели на поезд до Хойана и провели там два дня. Мы гуляли по Старому городу, фотографируясь у канала. Улицы пестрели от киосков, в которых продавались яркие разноцветные фонарики и трехмерные карты. У знаменитого японского крытого моста остановились, чтобы посмотреть, как местные жители спускают на воду освещенные свечами бумажные кораблики. Мы совершенно не подозревали, что «Хойань» означает «мирное место встреч».

Глава 16. Джатчжук

Мы отправились во Вьетнам в поисках исцеления, чтобы стать ближе друг к другу в нашем общем горе, но вернулись такими же разбитыми и отчужденными, как и прежде. После двадцатичасового перелета мы вернулись домой в восемь, и я сразу же заснула, уставшая от путешествия и смены часовых поясов. Около полуночи меня разбудил телефонный звонок отца. «Я попал в аварию, – сказал он. Его голос звучал спокойно. – Я примерно в километре от дома. Мне нужно, чтобы ты за мной приехала. Мишель, захвати жидкость для полоскания рта».

В панике я продолжала перебивать его вопросами, на которые он просто твердо повторял мое имя, пока не повесил трубку. Я натянула пальто поверх пижамы, лихорадочно искала ключи от машины матери, схватила из шкафчика в ванной бутылку «Листерина» и поехала.

Когда я туда добралась, уже приехала «скорая помощь». На первый взгляд мне показалось, что мой отец мертв. Автомобиль перевернулся и приземлился на бок между двумя телефонными столбами. Все окна были выбиты.

Я припарковала автомобиль матери за тем, что осталось от машины отца, и побежала к месту происшествия, но обнаружила, что он сидит в машине «скорой помощи», и вдыхает и выдыхает, как приказали парамедики. Рубашку с него сняли, а вдоль ключицы уже образовался большой синяк. Руки и грудь были покрыты небольшими порезами, как будто по ним несколько раз ударили теркой для сыра. Вокруг нас столпились полицейские, и все были так же, как и я, ошеломлены тем, что он выжил. Невозможно было пронести жидкость для полоскания рта незаметно.

«Я собирался проверить свой офис, – сказал он. – Наверное, уснул за рулем».

Офис моего отца находился рядом с «Хайлендс», его любимым баром.

«Они хотят, чтобы я отправился в больницу, – сказал он. – Но не думаю, что это необходимо».

«Ты поедешь в больницу», – возразила я.

«Мишель, со мной действительно все в порядке».

«Посмотри на свою чертову машину, – сказала я, тыкая пальцем в сторону обломков. – Подъехав, я подумала, что уже круглая сирота! Мы едем».

Я последовала за машиной «скорой помощи» в Ривербенд, ту самую больницу, где лежала мама, когда первая химиотерапия сбила ее с ног, ту самую, куда мы вернулись после поездки в Корею. Частично она напомнила мне «Сияние»[117]. Над главным входом располагалась деревянная веранда, а в вестибюле – каменный камин, создававший ощущение дома с привидениями. Длинное здание с желтыми глазами-окнами, сияющими в ночи, – было тяжело увидеть его снова.

К тому времени, когда я нашла парковку и добралась до кабинета, отца уже допрашивали двое полицейских.

«Почему вы невнятно произносите слова?»

«Я не-не… внятно произззно… – Отец сделал паузу. – Ну, теперь да, потому что я об этом задумался», – сказал он со смехом. Жидкость для полоскания рта уже прожгла дыру в кармане моего пальто.

«Пожалуйста, – взмолилась я. – Только что умерла моя мама».

Я не была уверена, плачу ли я от страха, что отца лишат лицензии за вождение в нетрезвом состоянии и я останусь в Юджине в качестве его личного шофера, или мной просто завладело чувство, что судьба стремится нас уничтожить.

«Я напишу, что вы уснули за рулем», – сказал полицейский, подозрительно косясь на моего отца. Я почувствовала, что отец положил мне руку на спину, чтобы эта сцена выглядела как можно более реалистично.

Отца выписали через пару часов, и я отвезла нас обоих домой. Я наотрез отказалась с ним разговаривать. Теперь, когда я убедилась, что с ним все в порядке, страх за его безопасность утих и уступил место пульсирующему во мне гневу.

«Говорю тебе, я просто уснул», – только и делал что твердил отец.

Было чудом, что папа не сломал ни единой косточки, но тем не менее он испытывал сильную боль. Он принимал лекарства, отпускаемые по рецепту, многие из которых были теми же, что принимала моя мать. Они еще больше ввергли его в депрессию. Большую часть дня он спал. Три дня отец почти не выходил из своей комнаты. Часть меня задавалась вопросом, не съехал ли он с дороги намеренно, что лишь еще больше меня расстроило. Я не прикладывала особых усилий, чтобы справляться о его самочувствии. Я хотела быть эгоисткой. Я больше не желала ни о ком заботиться.

Вместо этого я начала готовить. В основном это были те блюда, от которых невозможно оторваться, те, что после употребления требуют глубокого здорового сна. Такие, что заказывают в камере смертников. Я самостоятельно приготовила пирог с курицей, раскатав маслянистое домашнее тесто, наполнив его до краев густым, насыщенным бульоном, жареной курицей, горошком и морковью, а затем покрыв слоеной верхней корочкой. Я жарила на гриле стейки и подавала их с нежнейшим сливочным картофельным пюре или гратеном дофинуа (печеным картофелем с кусочками сливочного масла толщиной в полтора сантиметра и горкой сметаны). Я пекла гигантские лазаньи, намазывая их домашним соусом болоньезе и пригоршнями тертой моцареллы.

На День благодарения я провела недели, изучая и собирая рецепты в интернете. Я нафаршировала и зажарила десятифунтовую индейку из Costco и приготовила клюквенную метель – мороженое с топингом Cool Whip и клюквенным желе, которое тетя Марго научила готовить мою мать. И подала домашний сладкий картофель с зефиром и соусом.

В другой вечер я купила омаров, найдя время, чтобы понаблюдать за ними в аквариуме супермаркета и выследить самых бодрых из всей группы. Я попросила торговца рыбой поднять их пластиковыми граблями и пощекотать хвосты, как учил меня отец, выбирая тех, которые яростно и с упоением переворачивались. Я сварила их в большой кастрюле и поставила те же маленькие миски для топленого масла, что и мама. После того как они хорошо проварились, отец делал два надреза в центре их когтей и большие надрезы на спине.

Если мы ели омара, мать варила по одному на каждого и подавала с кукурузой, печеным картофелем или небольшой миской риса с банчанами и банкой сайры, жирной рыбы, которую тушила в соевом соусе. Но если нам улыбалась удача обнаружить икру, она с выражением счастья на лице вычерпывала на свою тарелку пухлые оранжевые яйца.

Мы сели есть и вращали хвосты, чтобы отделить их от тела. Затем перевернули омара и раскололи скорлупу пополам.

«Никаких яиц», – со вздохом сказал он, продолжая расчленять остальную часть туши, высасывая серую массу внутри.

«У меня тоже», – сказала я, разбивая клешни щипцами для колки орехов.

К Рождеству Питер наконец закончил преподавать и переехал к нам. Мы вдвоем выбрали рождественскую елку в питомнике, расположенном дальше по дороге. Без мамы мне казалось, что мы играем в семью. Питер взял на себя роль моего отца, лежа под деревом и вращая винты на подставке, а я пыталась увидеть это глазами матери и остановить его в тот момент, когда елочка выглядела наиболее пушистой. Мать хранила наши рождественские украшения наверху, в шкафу в коридоре. Они были завернуты в газеты и уложены в три одинаковые коробки для шляп. Гирлянды были намотаны на свернутые в цилиндры старые экземпляры журнала «Тайм».

Этот чулан был лишь одним из многих складов, на полках которых мама разместила то, что за время ее жизни в Юджине превратилось в непостижимое количество высококачественного хлама. Декоративная деревянная клетка для птиц, чаши, полные разноцветных стеклянных цилиндров и шариков, коллекция свечей, все еще завернутых в целлофан. Каждая ниша и уголок были до краев заполнены косметикой QVC – десятками неиспользованных кремов и сывороток для глаз, – подставками для китайских палочек и кольцами для салфеток.

Неужели смерть Ынми так ничему ее и не научила, удивлялась я. Почему она сохранила гарантии на все приборы в доме? Квитанции о регулярном обслуживании автомобиля, полученные более двадцати лет назад?

В недрах шкафа в коридоре я обнаружила полный реликварий сувениров из моего детства. Каждый табель успеваемости, который я когда-либо получала, хранился в манильском конверте. Она сохранила плакат с моей научной ярмарки в третьем классе. Здесь были дневники, которые она заставляла меня вести, пока я училась писать. «Сегодня мы с мамой ходили в парк кормить птиц».

И только было я вознегодавала на нее за те запасы, с которыми она предоставила мне разбираться, как обнаружила их: две пары детской обуви. Они прекрасно сохранились: пара сандалий, сделанных из трех отстроченных белых кожаных лент, скрепленных на щиколотке, и пара розовых парусиновых слипонов с яркой клетчатой подкладкой. Они были настолько маленькими, что я могла уместить их на ладони. Я взяла одну из сандалий и заплакала. Я подумала о той предусмотрительности, которую должна была проявить мать, чтобы сохранить такую вещь, обувь своего ребенка, для ее ребенка в будущем. Ребенка, которого ей уже не суждено будет увидеть.

Мама хранила очень много вещей для моего будущего ребенка. Как я для себя открыла, их систематизация обладает странным терапевтическим эффектом. Как минимум неделю я потратила на то, чтобы разобрать свою коллекцию конструкторов Playmobil на полные комплекты. В практически неиспользуемом кабинете отца я высыпала разрозненные комплекты и рассортировала их на кучки. Я отсчитала восемь бирюзовых чайных чашек размером с кукурузное зерно и соединила их с другими элементами стойки для хот-догов. Я нашла два огненных кольца и вернула их в цирк. Я разложила предметы из викторианского особняка на бежевом ковре и некоторое время перебирала в руках крошечные кусочки пластика в поисках миниатюрной синей кепки, принадлежавшей блондинистому мальчику, который жил там с девушкой-шатенкой в розовой рубашке и белых брюках.

Мать убила бы меня, если бы увидела, от чего я избавляюсь. Школьные сочинения и старые страховые карточки, видеокассеты с моей эпизодической ролью в корейском детском шоу и мультфильмы, озвученные моей тетей. Я продала Beanie Babies, которые нас обманом вынудили купить, медвежонка «Принцесса Диана», который все еще был в пластиковом футляре и с защитной биркой. Саманту, куклу American Girl с длинными каштановыми волосами, которую я умоляла купить, приобретенную на сайте Craigslist вместе с дополнительной одеждой по выгодной цене. Это было что-то вроде одержимости, безудержное уничтожение, похожее на пожар в доме. Укрощение этой горы движимого имущества, превращение ее в разумную коллекцию обрело масштабы каторги, завершение которой представлялось заслуженной свободой, окончанием срока наказания.

Все эти предметы казались осиротевшими на фоне утраты матери или просто превратились в объекты, материю, имущество. То, что когда-то имело цель, превратилось в препятствие. Миски, которые когда- то предназначались для особых блюд, теперь превратились в просто посуду, требующую сортировки, и преграду на пути к моей цели покинуть этот дом. Подсвечник, который я в детстве считала волшебной лампой, ключевым артефактом в моих воображаемых историях, теперь стал просто еще одной вещью на выброс.

Я наполнила целый рулон строительных мешков ее одеждой, сложив все это стопками наверху, чтобы отцу не пришлось заниматься этим длившимся неделю процессом. Один для пожертвований, второй для вещей, которые я могла бы оставить себе, третий для вещей, которые, как я знала, мне нужны. Когда ее одежда была разложена на полу, казалось, что несколько обличий матери сдулись и испарились.

Я примерила все ее пальто, красивые кожаные куртки, но все они оказались душераздирающе велики в плечах сантиметра на три. Туфли, которые мне подходили, я оставила себе, а вот кроссовки на платформе сразу же выбросила. Я разложила на столе ее сумочки. Мягкая оранжевая кожа, блестящая красная змеиная кожа, маленькие драгоценные клатчи, в которых едва помещается сотовый телефон. Идеальный круг из мягкого черного меха с тонкой серебряной застежкой и черной атласной внутренней частью. Все они выглядели первозданно, как будто ими никогда не пользовались. Там была одна высококачественная поддельная сумочка Chanel с классической черной стежкой и одна настоящая, все еще в коробке.

Я пригласила Николь и Кори просмотреть то, что осталось. Предложила примерить несколько ее вещей и взять все, что захотят. Поначалу им было неловко, но после долгих настойчивых уговоров они наконец сдались. После я пригласила нескольких подруг матери сделать то же самое, затем погрузила остальное на машину и съездила в центры пожертвований в городе.

Я чувствовала, как мое сердце твердеет – покрывается коркой, образует оболочку, мозоль. Я удалила фотографии из больницы, где мы с мамой лежим в ее постели в одинаковых пижамах. И фото, которое она прислала в тот день, когда подстриглась как Миа Фэрроу, застенчиво позируя так, будто самое сложное уже позади. Разбирая шкафы возле телефона на кухне, собирая разрозненные батарейки, выбрасывая старые фотографии размытых пейзажей, откладывая непроявленные рулоны пленки, я наткнулась на блокнот на зеленой спирали, где записывала все ее лекарства и вела подсчет калорий. Эти отчаянные суммы, обнадеживающая инвентаризация, запись каждого выклянченного глотка и крошки в какой-то печальной попытке продолжать двигаться вперед. Я вырвала страницы и металлическую спираль, крича, разрывая свои глупые, бесполезные расчеты на бесчисленные клочки.

Возможно, меня преследовало уничтожение стольких страниц блокнота с упоминанием джатчжука, но позднее я почувствовала необъяснимую тягу к этой каше. Это блюдо чаще всего готовила для моей матери Ке, одно из немногих, которые она была в состоянии переваривать.

Я погуглила, чтобы узнать, есть ли у блогера Маангчи, по рецепту которой я готовила соевый суп, рецепт каши из кедровых орехов. Я не слишком-то на это рассчитывала, поскольку это блюдо было гораздо менее популярным, чем твенджан тиге, но конечно же я его нашла.

В описании говорилось: «Могу сказать, что кедровая каша – королева всех каш!.. Она выглядит жидкой, но я рекомендую есть ее ложкой, а не пить, поскольку хочу, чтобы вы насладились послевкусием. Одна ложка, пауза! И закройте глаза, как сделала это я на видео, чтобы насладиться вкусом: ой вкуснятина, ой вкуснятина, затем еще ложку! lol».

Стиль ее письма напомнил мне сообщения матери вплоть до того, насколько детально она контролировала каждый этап поглощения пищи.

Я поставила свой ноутбук на кухонный стол и включила видео. На Маангчи была коричневая рубашка с рукавами три четверти с кружевной нашивкой на воротнике. Ее прямые черные волосы длиной ниже плеч были аккуратно уложены. Она стояла перед разделочной доской рядом с блендером. Видео было более свежим, чем предыдущее, и его качество улучшилось. Ее кухня изменилась, стала более современной и ярко освещенной.

«Всем привет! – проворковала она. – Сегодня мы научимся готовить джатчжук!»

Рецепт был прост: кедровые орехи, рис, соль и вода – все ингредиенты, которые у нас уже были под рукой. Согласно инструкциям Маангчи, я замочила треть стакана риса и отложила его на два часа. Затем отмерила две столовые ложки кедровых орехов и начала удалять скорлупу, а после бросила мягкие очищенные ядра в блендер. После того как рис замочился, я прополоскала его под краном и добавила к кедровым орешкам два стакана воды. Я закрыла крышку и включила блендер на максимальную мощность, затем слила жидкость в небольшую кастрюлю на плите.

«Вам не нужно много ингредиентов, но, как видите, приготовление требует времени. Вот почему джатчжук так ценен. Например, если кто-то из членов вашей семьи заболел, вы мало что можете сделать. Посещая больницу, мы обычно готовим джатчжук, потому что больные не могут есть обычную пищу. Кедровые орехи содержат белок и полезные жиры для организма, потому это идеальное блюдо для пациентов, выздоравливающих после болезни», – объясняла Маангчи.

Смесь имела красивый молочно-белый цвет. На среднем огне я помешивала жидкость деревянной ложкой. Сначала мне не терпелось, чтобы она загустела, и я испугалась, что добавила слишком много воды. Затем, когда консистенция с обезжиренного молока изменилась до арахисового масла, я начала переживать, что использовала недостаточно. Я убавила огонь и продолжала помешивать, надеясь, что каша останется жидкой, как у Маангчи. Когда кастрюля начала шипеть, я сняла ее с огня, добавила соль, а затем перелила ее содержимое в небольшую миску.

Нарезав чонгак кимчи[118] на небольшие диски, залила кусочки редьки небольшим количеством рассола. Суп был сливочным и ореховым на вкус, и, когда я его глотала, он казался мягким и успокаивающим. Я съела еще несколько ложек, прежде чем добавить немного кимчи, чтобы разнообразить насыщенный вкус чем-то пряным и терпким. «Не так уж и сложно», – подумала я про себя, радуясь тому, что освоила блюдо, которое хранила в секрете Ке.

Это было именно то, чего мне хотелось, поняла я, после стольких дней декадентского филе и дорогих ракообразных, картофеля, сдобренного множеством великолепных вариаций соотношения масла, сыра и сливок. Эта простая каша была первым блюдом, после которого я почувствовала себя сытой. Маангчи шаг за шагом раскрывала секреты ее композиции. Как цифровой опекун, к которому я всегда могла обратиться, она передавала знания, которые от меня утаили, несмотря на то что они принадлежали мне по праву рождения. Я закрыла глаза и вылила в рот остатки каши, представляя, как мягкая смесь покрывает воспаленный язык матери; теплая жидкость медленно проникала в мой желудок, пока я пыталась насладиться послевкусием.

Глава 17. Топорик

«У нас остались два последних кусочка веганской спирали»[119], – объявила одна из официанток, с важным видом проходя мимо станции приготовления салатов, которая служила своего рода демилитаризованной зоной между передней и задней частью помещения. Она остановилась, чтобы понюхать воздух, и поморщилась: «Что-то горит?»

«От-ва-ли!» – зарычала я. Половина моей головы все еще находилась в духовке для пиццы, пока я отскребала упрямую кучу подгоревшего сыра. Балансируя на табуретке, щурясь сквозь серый дым, поднимавшийся из разорванной середины пирога, над которым я кропотливо трудилась последние десять минут, я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие и выбраться из трясины. Это была моя первая смена на оживленной кухне, и я внезапно поняла, почему все повара, с которыми я когда-либо работала, ненавидели переднюю часть кухни. Мне потребовалось все мое терпение, чтобы, как звезда ниндзя, не швырнуть через кухню нож для пиццы.

После праздников я устроилась на работу поваром в хипстерскую пиццерию, соблазненная размеренностью работы на линии и отсутствием необходимости иметь дело с обслуживанием клиентов. Я полагала, что работа в пиццерии успокаивает, что я буду проводить часы, расслабленно слушая музыку, массируя пальцами мягкое тесто – что по ощущению это будет нечто среднее между дзен черепашек-ниндзя и Джулией Робертс в футболке «кусочек рая»[120]. Как и большинство людей, я полагала, что работа в пиццерии – это спокойный труд, хороший способ вернуться домой с деньгами в кармане в обмен на небольшое пятнышко муки на щеке.

Но у Sizzle Pie были на меня другие планы. Словно соблюдая какой-то садистский ритуал дедовщины, ресторан отправил меня в ночную смену выходного дня, чтобы оперативно ввести в курс дела. Я начинала в десять вечера и заканчивала в шесть утра. В два часа ночи, после того как все бары в центре города закрывались, орда пьяных студентов колледжа наводняла наше заведение, и вся смена превращалась в поле битвы, где летали кусочки пирогов и мелькали большие деревянные лопатки, закладывая пиццы в горячие духовки и вынимая их оттуда, и так до четырех утра, когда ресторан наконец закрывался. Через два часа, лишь после того как я собрала дневной запас муки из всех закоулков кухни, меня выпускали в рассвет.

Затем меня забирал Питер. В мою смену он проводил бессонную ночь дома, переводя документы с французского на английский – внештатную работу, которую он нашел на Craigslist. Я забиралась на пассажирское сиденье, каждая косточка тела болела, руки горели, к контактным линзам прилип сантиметр муки. И, жуя кусок пиццы пепперони, он умолял меня все бросить.

«Эти деньги того не стоят», – говорил он.

Дело было не в деньгах. Я хотела оставаться максимально занятой. По полной нагрузить свое тело, чтобы не было времени себя жалеть. Привязать себя к рутине, которая позволит мне держаться на плаву в оставшиеся месяцы до того момента, как мы с Питером навсегда расстанемся с Юджином. Возможно, таким образом я наказывала себя за неудачи в качестве сиделки или просто боялась того, что произойдет, если я снижу темп.

Если же я не была на работе, не готовила еду или не паковала вещи в доме, я уходила в небольшой коттедж в нижней части участка, чтобы писать песни. Я писала о Джулии и о том, как она была сбита с толку, принюхиваясь и крутясь возле спальни моей матери, о тренировках на беговой дорожке и ночах, проведенных на больничных лавках, о ношении обручального кольца матери и изоляции в лесу. Эти разговоры я хотела вести с людьми, но не имела такой возможности. Это были попытки разобраться в том, что случилось за прошедшие шесть месяцев, когда все, что, как мне когда-то казалось, я знаю о своей жизни наверняка, было уничтожено.

Закончив писать, я спросила Ника, метавшегося между Юджином и Портлендом, не сочинит ли он к ним музыку для гитары. После школы мы остались хорошими друзьями, и он с энтузиазмом отнесся к тому, чтобы помочь мне с альбомом. Ник познакомил меня с Колином, переселенцем с Аляски с собственной коллекцией винтовок. Он играл на барабанах и имел в городе студию, где мы могли записаться. С Питером на басу мы вчетвером записали альбом из девяти треков за две недели. Я назвала его Psychopomp.

К концу февраля большая часть содержимого дома была упакована в коробки. В марте исполнялось десять месяцев плена, и пришло время двигаться по жизни дальше. Мы с Питером нацелились на Нью-Йорк, где планировали обзавестись работой с графиком с 9 до 5 и, наконец, взять на себя обязательство перейти к нормальной взрослой жизни. Но прежде чем обрекать себя на ограниченный отпуск в обмен на корпоративную страховку, нам необходимо было как следует нацеловаться. На наши свадебные деньги мы с Питером решили устроить запоздалый медовый месяц в Корее. Мы посетим Сеул и Пусан и восполним несостоявшуюся поездку моей семьи на остров Чеджу, прежде чем вернуться к поискам работы.

В мессенджере Kakao, во многом благодаря Google Translate, я изо всех сил старалась с помощью коротких английских предложений и лоскутного корейского донести до Нами, что мы с Питером собираемся приехать. Нами написала свои ответы на корейском и отправила их Сон Ёну или Эстер, дочери Имо Бу, чтобы они перевели их на английский, затем скопировала и отправила их обратно мне, настояв, чтобы мы остановились в гостевой комнате в ее квартире.

Я не решалась принять ее предложение. Я желала общаться с Нами с тех пор, как она покинула Юджин, но преодолеть языковой барьер было чрезвычайно сложно. Я отчаянно стремилась, но была неспособна выразить тонкие оттенки своих чувств. А больше всего я боялась врываться в их жизнь. Последние четыре года квартира Нами и Имо Бу служила проходным двором для умирающих близких людей. Теперь, когда моя мать скончалась, последнее, чего бы я хотела, – это служить напоминанием о темных временах, бременем, которое Нами посчитает необходимым на себя взвалить.

Я часто думала о ней, просматривая старые письма и фотографии, найденные среди вещей матери, и изо всех сил пыталась решить, поделиться ли мне ими с ней или оградить ее от них. Эти фотографии помогли мне почувствовать себя ближе к матери. Я прежде не видела те, которые она унаследовала после смерти Ынми. Было волнительно рассматривать фотографии, отпечатанные на фотобумаге, окрашенной в коричневые тона, запечатлевшие мать в детстве, с короткими волосами и в кроссовках, всех трех сестер детьми, а также бабушку и дедушку, молодых и привлекательных.

Но я задавалась вопросом, вдруг Нами воспримет их совершенно иначе. На несрежиссированной цветной фотографии, сделанной в каком-то банкетном зале, можно было видеть трех сестер, выстроившихся в ряд от старшей до младшей и танцующих конгу[121] с родителями. Все были разодеты как на свадьбу. На заднем плане – элегантные узорчатые обои и шторы в тон. Возглавлял линию мой дедушка в белом галстуке и модном рыжевато-коричневом костюме. Халмони в розовом блейзере держалась за его талию сзади. Нами находилась в центре, ее сняли с закрытыми глазами, она смеялась, держась за бедра матери. Она стояла лицом к камере, не подозревая о ее присутствии, в огромных жемчужных серьгах и ярко-бирюзовом платье. Моя мать шла позади Нами, у нее была пышная завивка и короткая челка, и она выглядела очень стильно в своем черном смокинге. Ынми, последний вагон «паровозика», одета в скромное темно-синее платье в цветочек. Все, кроме Нами, смотрели вперед, к зрителю в профиль. Это была единственная из виденных мной фотографий, на которой халмони улыбается.

Теперь они все были призраками. Остался только центр. Я попыталась взглянуть на фотографию глазами Нами, представляя, как их тела медленно исчезают из кадра на этапе монтажа, растворяясь, как в фильмах, где персонаж возвращается в прошлое и меняет обстоятельства своего настоящего.

Однажды мама рассказала мне о том, как Нами пошла к гадалке. Та предсказала, что Нами подобна щедро дающему дереву. Ее судьба – давать приют и пищу, стоять твердо, расти высоко и обеспечивать тенью отдыхающего под нею путника, но у ее основания всегда будет лежать топорик, медленно бьющий по ее стволу, постепенно подтачивающий ее силы.

Все, о чем я могла сейчас думать, это: «А вдруг я – тот самый топорик?» Нами заслуживала личного пространства, уединения и тихой, спокойной семейной жизни. Мне не хотелось вмешиваться в ее жизнь, но одновременно я сознавала, что она – единственный оставшийся на свете человек, способный понять, что я на самом деле чувствую.

В конце марта, всего за несколько дней до моего двадцатишестилетия, папа отвез нас с Питером в аэропорт. Мы обнялись на прощание, переполненные смешанными эмоциями. Наш отъезд завершал первую главу траура по маме, и, хотя мы с отцом беспокоились о том, как сложится дальнейшая жизнь каждого из нас, мы в равной степени испытывали облегчение, что избавляемся друг от друга.

Питер отправлялся в Азию впервые, и я была очень рада, что впереди его ждет паломничество, которое я совершала раз в два года. Мы с мамой всегда летали в Сеул рейсами Korean Air. Перед входом в самолет она выхватывала из стопки аккуратно сложенную корейскую газету и, пристегиваясь, с волнением просматривала знакомые тексты, к которым у нее почти не было доступа дома. Стюардессы, красивые кореянки с длинными черными волосами и идеально гладкой молочного цвета кожей лица, совершали последнее дефиле вдоль проходов. Постепенно, как во время вылазок в H Mart, пространство, через которое мы перемещались, обретало контуры и цвет, а впечатление от пункта назначения возникало задолго до приземления, как если бы рождалось самим салоном самолета.

Мы уже были в Корее. С соседних сидений доносились знакомые мелодии и ритмы ее языка, а мимо с идеально прямыми спинами на черных высоких каблуках маршировали стюардессы в своих отглаженных пудрово-голубых куртках, шейных платках в тон и юбках цвета хаки. Мы с мамой поедали пибимпап с соусом кочудян из миниатюрных тюбиков размером с дорожную зубную пасту, и слышали призывы тех, кто все еще дожидался своей порции лапши в стаканчике Шин.

Когда мы с Питером заняли свои места, первые признаки иллюзии вспыхнули снова, и сквозь гул турбины на меня хлынули знакомые звуки корейского языка. В отличие от других языков, которые я пыталась выучить в старшей школе, отдельные корейские слова я понимаю изначально. Не существует однозначного перевода, который бы связывал один язык с другим. Обрывки корейского просто существуют где-то в глубине моей души – слова, наполненные собственным чистым смыслом, а не их английскими заменителями.

В первый год жизни я, должно быть, слышала гораздо больше корейского, чем английского. Пока отец был на работе, дом был полон женщин, укладывавших меня спать под колыбельную «джаджанг-джаджанг» («Баю-бай») и праздничное воркование на хангыль-фразах, таких как «Мишель-а»[122] и «айго чакхэ» («Какая хорошая»). Телевизор работал в фоновом режиме – корейские новости, мультфильмы и дорамы наполняли комнаты изобилием корейской лексики. А над всем этим ревели громовые раскаты голоса моей бабушки, акцентирующего каждую долгую гласную и певучий ритм отчетливым корейским рычанием, выходившим из глубин горла, как шипение кошки или звук отхаркивания мокроты.

Мое первое слово было корейским: «омма». Еще будучи младенцем, я чувствовала важность своей матери. Именно ее я видела чаще всего, и на темном краю зарождающегося сознания уже понимала, что она моя. Фактически она была моим первым и вторым словом: омма, потом мама. Я звала ее на двух языках. Уже тогда я, должно быть, знала, что никто никогда не будет любить меня так же сильно, как она.

Путешествие, когда-то будоражившее меня приятным волнением, теперь наполняло страхом, поскольку я сознавала, что в первый раз мы с Нами будем говорить без Ынми, моей матери или Сон Ёна, которые могли бы переводить. Нам придется придумывать, как общаться без посредника.

Как я могу рассчитывать на поддержание отношений с Нами, используя словарный запас трехлетнего ребенка? Как мне найти слова, чтобы в достаточной степени выразить внутренний конфликт, который я переживаю? Теперь, когда нет матери, осталось ли нечто, что связывает меня с Кореей или ее семьей? И как сказать по-корейски «топорик»?

В детстве мои тети часто меня дразнили, спрашивая, кролик я или лиса.

Я отвечала: «Я кролик! Токки!»

А они возражали: «А нет, Мишель, ты ёу!» Нет, Мишель – лиса!

Нет-нет, настаивала я, я кролик!

Мы бесконечно спорили, пока наконец они ни уступали. Я была умной и доброй, как кролик, а не озорной и коварной, как лиса.

Неужели Нами до сих пор видит во мне ту избалованную, дующуюся на всех маленькую девочку, которую ее сестра привозила раз в два лета? Ту, которая, сидя в модном барбекю-ресторане, жаловалась на то, что дым разъедает ей глаза и горло. Ту, что заставляла ее сына, истекая потом, гнаться за ней вверх по лестнице из опасения, что она заблудится в одиночестве. В конце концов, именно Нами придумала мне прозвище «Известная плохая девочка».

* * *

«Так устал! Должно быть!» – выкрикивала Нами обрывки английских фраз. «Хорошо хорошо! Расслабляться!» «Голодны? Как насчет?»

На ней было длинное свободное домашнее платье. Ее волосы были аккуратно подстрижены и выкрашены в темно-коричневый цвет с оттенком каштанового. Леон, осиротевший карликовый пудель Ынми, тявкая, суетился вокруг наших лодыжек, пока мы выходили из лифта и входили в квартиру. Нами провела нас в комнату для гостей и показала, где оставить багаж. Она вывела Питера на один из балконов, где поставила пепельницу на влажную салфетку, хотя бросила курить более двадцати лет назад.

«Здесь курить, – сказала она. – Без проблем!»

Она гостеприимно положила руку Питеру на спину и повела его к большому роботизированному массажному креслу в гостиной. Сделанное из глянцевого бежевого пластика с сиденьем, обтянутым гладкой коричневой кожей и меняющей цвет светодиодной лентой по бокам, это кресло выглядело верхом высоких технологий.

«Расслабляться!» – сказала она, нажимая кнопки пульта дистанционного управления. Кресло начало откидываться, а подставка для ног приподняла его ноги. Оно издавало звуки, похожие на тихое чихание, пока сжимало и разжимало руки и ноги Питера, в то время как роликовый механизм под кожей массировал его спину и шею.

«Очень приятно!» – вежливо воскликнул Питер.

Имо Бу, одетый в серый костюм, вернулся домой из больницы восточной медицины. Он быстро подошел, чтобы пожать Питеру руку.

«Рад познакомиться, Питер! – сказал он. Он произносил слова твердо, а его речь прерывалась многозначительными паузами, пока он тратил время на поиск слов и подготовку артикуляционного аппарата. Словно автомобиль, водитель которого быстро переключается между педалями газа и тормоза. – Вам больно? Где… болит? Я врач».

Он скрылся из виду, и Нами расстелила для нас одеяла на полу. Мы с Питером подняли рубашки и легли на живот. Переодевшись в синюю пижаму с маленькими мультяшными лисами, Имо Бу вернулся и прикрепил к нашим спинам присоски, нажимая на спусковой крючок чего-то похожего на небольшой пластиковый пистолет, чтобы удалить воздух. Ловко и проворно он ввел иглы для акупунктуры нам в шею и плечи. Через двадцать минут Нами как медсестра помогла ему собрать банки и иглы, пока он их вынимал.

Выбитая из колеи сменой часовых поясов, я долго валялась на полу в гостиной, то погружаясь в сон, то просыпаясь. Мои веки отяжелели, и я почувствовала, как тетя накрыла меня легким одеялом. Тревога, которую я несла в себе, растаяла в ее материнском присутствии. Было приятно ощущать заботу.

Когда я проснулась утром, Нами уже готовила завтрак.

«Джал джассоё?» – произнесла я, спрашивая, хорошо ли она спала. Нами стояла ко мне спиной, склонившись над плитой. Она повернулась, широко раскрыв глаза, держа в одной руке пару палочек для еды с жирными кончиками, и приложила свободную ладонь к сердцу.

«Ккамтчак ноллассоё![123] Ты говоришь в точности как твоя мама», – воскликнула она.

Нами приготовила западный завтрак для Питера и корейский для меня. Для Питера яичница, тост с маслом, а также салат из половинок черри, красной капусты и салата айсберг. Для меня она достала контейнеры Tupperware и поджарила чон[124]. Я наблюдала через ее плечо, как под оладьями пузырится жир. Устрицы, рыбное филе, колбаски, все обваленные в кляре из муки и яиц, обжаренные с соевым соусом. Нами подала их вместе с дымящимся горшочком с кимчи тиге. Она открыла пластиковый пакетик с морскими водорослями и поставила его рядом с моей миской с рисом, как это делала моя мама.

Мой день рождения наступил через четыре дня после нашего прибытия. По этому случаю Нами приготовила миёккук. Традиционно его едят в день рождения, чтобы почтить свою мать. И теперь оно казалось мне священным, наполненным новым смыслом. Я с благодарностью выпила бульон, пережевывая кусочки мягких, скользких водорослей. Их вкус вызывал в воображении образ древнего морского божества, выброшенного на берег и пирующего обнаженным среди морской пены. Это блюдо меня успокоило, как будто я снова оказалась в утробе матери и свободно плавала в полной безопасности.

Мне очень хотелось поговорить с Нами, но у меня не хватало слов. Мы общались как могли, наш разговор прерывался длинными паузами, пока мы рылись в телефонах в поисках перевода.

«Правда, огромное спасибо, тетя», – сказала я по-корейски однажды вечером, сидя за ее кухонным столом, уставленным пивом и пирожными. Затем я набрала в Google Translate: «Я не хочу быть обузой». Я дала ей свой телефон, чтобы она прочитала, и она покачала головой.

«Нет! Нет!» – возразила она по-английски. Затем заговорила по-корейски в своем приложении-переводчике. Она протянула мне телефон, чтобы я могла прочитать. Большими буквами было написано: «Это кровные узы», а над ними – корейский текст. «Это кровные узы», – прочитал вслух робот. Темп голоса был совершенно неправильный: медленный, чтобы справиться с узкими звуками, и быстрый между словами «кровь» и «узы», слоги произносились без учета друг друга. Мне так много хотелось сказать Нами. Я вспоминала те годы, когда мама водила меня в корейскую школу, и то, как я каждую неделю умоляла ее позволить мне пропустить занятие и насладиться пятничным вечером с друзьями. Сколько денег и времени было потрачено зря. Она все время твердила мне, что однажды я пожалею, что отношусь к урокам как к обременению.

Она была права во всем. Сидя напротив Нами, я чувствовала себя настолько глупо, что мне хотелось пробить лбом стену.

«Ульджима, Мишель, – сказала она, увидев, что слезы начали катиться по моим щекам. – Не плачь».

Я вытерла глаза основаниями ладоней.

«Омма всегда говорила: прибереги свои слезы до той поры, когда умрет твоя мать», – сказала я со смехом.

«Халмони тоже так говорила, – ответила она. – Ты очень похожа на свою мать».

Я оторопела. Всю свою жизнь я считала, что это особенно жестокий девиз, рожденный уникальным стилем воспитания моей матери, пословица на случай каждой истерики, которую я закатывала, будь то поцарапанное колено или вывихнутая лодыжка, тяжелое расставание или упущенная возможность, противостояние посредственности, переживания по поводу собственных недостатков и неудач. Я слышала эту фразу, когда Райан Уолш ударил меня по глазу пластиковым молотком. Когда мой бывший бросил меня первым. Когда моя группа играла в совершенно пустом зале. Мне хотелось кричать: «Дай мне почувствовать это! Обними меня и дай ощутить свою любовь!» Я думала, что никогда не скажу ничего подобного своим детям. Ведь любой, кого ожесточили эти слова, возненавидит их так же сильно, как и я. А теперь я обнаруживаю, что мою бунтующую мать все время одергивали той же самой фразой.

«Когда я была маленькой, она рассказала, что выбросила ребенка, – сказала я по-корейски, не зная слова, обозначающего аборт. – У нее было так много секретов».

«Я знаю, – сказала Нами по-английски. – Я думаю… Твоя мама думала… Слишком тяжело приезжать в Корею с двумя детьми».

Нами изобразила пантомиму, как держит на руках двух младенцев, по одному с каждой стороны. Я никогда по-настоящему не верила, что стала причиной аборта матери, но я также не находила ни малейшего объяснения обратному. Маленькая девочка, погруженная в собственный блаженный мир фантазий, я так и не осознала, насколько важными были для нее эти поездки, насколько эта страна была ее частью.

Я задалась вопросом, а вдруг эти 10 процентов, которые она от нас троих – моего отца, Нами и меня, – знавших ее лучше всего, утаивала, в каждом случае разные? А может, объединившись, у нас получится открыть ее тайны? Интересно, смогу ли я когда-нибудь узнать всю ее подноготную, какие еще секреты она после себя оставила?

* * *

В наш последний вечер в Сеуле Нами и Имо Бу отвезли нас в ресторан Samwon Garden, модное место для барбекю в Апкучжоне, соседнем районе, который мама когда-то называла Беверли-Хиллз в Сеуле. Мы вошли через красивый внутренний двор с садом, где под сельскими каменными мостами струились два искусственных водопада, питавших пруд с карпами кои[125]. В зале стояли тяжелые столы с каменными столешницами, каждый из которых был оборудован угольным грилем из твердых пород древесины. Нами сунула официантке двадцать тысяч вон, и наш стол быстро заполнился изысканнейшим банчаном. Сладкий салат из тыквы, студенистое желе из маша с кунжутом и зеленым луком, заварной яичный крем, приготовленный на пару, нежное блюдо набак кимчи – кимчи из пекинской капусты и дайкона в рассоле розоватого цвета. Мы закончили трапезу нэнмёном, холодной лапшой, которую можно заказать пибим, то есть с соусом кочудян, или муль в холодном говяжьем бульоне. Я выбрала последнее.

«Мне тоже! Мне нравится муль нэнмён, – сказала Нами. – Твоей омме тоже. Это наш семейный стиль. Ему – пибим». Она указала на Имо Бу. Когда принесли лапшу, она постучала ложкой по металлической миске. «Это по-пхеньянски». Она указала на миску Имо Бу. «А это стиль Хамхын».

Нэнмён – это традиционное блюдо кухни Северной Кореи, где холодный климат и гористая местность лучше всего подходят для выращивания гречихи и корнеплодов, рисовые же поля простираются по долинам рек дальше по полуострову. Нами имела в виду два ее крупнейших города – Пхеньян, столицу Северной Кореи, расположенную менее чем в трехстах километрах от Сеула, и Хамхын, находящийся на северо-восточном побережье. Обе разновидности холодной лапши стали популярными в Южной Корее благодаря северянам, бежавшим на юг во время Корейской войны и обогатившим южнокорейскую кухню своими региональными предпочтениями. Главы двух Корей, Ким Чен Ын и Мун Чжэ Ин, позднее ели муль нэнмён на межкорейском саммите. Это было первый раз с момента окончания войны более шестидесяти лет назад, когда северокорейский лидер пересек тридцать восьмую параллель. Это историческое событие привело к появлению длинных очередей в ресторанах, специализирующихся на нэнмён, по всей стране, вызвав коллективный аппетит к блюду, которое стало считаться многообещающим символом мира.

Я попыталась объяснить Нами, как много для меня значит сидеть с ней за одним столом и слушать эти истории. Как я пыталась сблизиться с матерью посредством приготовления корейских блюд. Как Ке заставила меня почувствовать, что я не настоящая кореянка. Когда я самостоятельно готовила твенджан тиге и джатчжук, я стремилась перечеркнуть свои неудачи в качестве сиделки, сохранить культуру, глубоко укоренившуюся во мне, но теперь оказавшуюся под угрозой. Но я не могла найти нужных слов, а предложения получались слишком длинными и сложными для любого приложения-переводчика. Так что я бросила на полпути и просто потянулась к ее руке, и мы вдвоем продолжали прихлебывать холодную лапшу из терпкого ледяного говяжьего бульона.

Мы с Питером продолжили наш медовый месяц. Мы посетили рынок Кванчжан в одном из старейших районов Сеула, протискиваясь мимо толп людей по его крытым переулкам – естественному лабиринту, спонтанно растущему и распадающемуся на протяжении столетия. Проходили мимо вечно занятых аджумм (тетушек) в фартуках и резиновых кухонных перчатках, которые бросали нарезанную ножом лапшу в огромные, кипящие кастрюли для калгуксу[126], и хватали пригоршнями разноцветный намуль[127] из переполненных мисок для пибимпаба. Они стояли над булькающими лужами горячего масла, вооружившись металлическими лопаточками, переворачивали хрустящие блинчики из соевой муки. Мимо металлических контейнеров, наполненных чоткалем, засоленным банчаном из морепродуктов, ласково называемым «рисовыми ворами», поскольку их интенсивный соленый вкус требует крахмалистого, нейтрального баланса. Проходили мимо сырых беременных крабов, плавающих брюшком вверх в соевом соусе, обнажая маслянистую икру, торчащую из-под панциря; несметного количества крохотных рачков персикового цвета, используемых для приготовления кимчи или горячего супа с рисом; и любимых моей семьей малиновых мешков с икрой минтая с перцем кочукару, или мённанчот.

Этот резкий аромат напомнил мне о походах с мамой и ее сестрами в дорогой продуктовый магазин на цокольном этаже универмага в Мёндоне. Аджумма в тканевой повязке для волос и фартуке в тон кричала «Осо осеё»[128] и протягивала на пробу шпажки с разными видами чоткаля. Сестры пробовали каждый и обсуждали свои впечатления, а затем заворачивали победителя в пятьдесят слоев пленки, пока он не становился размером с футбольный мяч, чтобы донести его до дома. Иногда мама покупала дополнительный чемодан лишь для того, чтобы доставить чоткаль в Юджин. И каждый раз, когда она подавала дома икру минтая с рисом, а сверху капала крошечная лужица кунжутного масла, я закрывала глаза и слышала, как тети подробно анализируют каждый продукт.

Из Сеула мы с Питером сели на поезд в Пусан, второй по величине город Южной Кореи. На кровати в отеле стояла бутылка шампанского с запиской: «Мистер и миссис Мишель, поздравляем со свадьбой». Все три дня шел дождь, но мы бесстрашно купались в бассейнах на крыше роскошного отеля, который Нами забронировала для нас в качестве свадебного подарка. Холодный дождь создавал рябь на воде, пока мы любовались Восточным морем.

Посетили мы и рыбный рынок Чагальчхи. Дождь все так же барабанил по пляжным зонтикам и брезентовым навесам, составлявшим его лоскутную крышу. Он капал на красные пластиковые тазы и ярко-бирюзовые дуршлаги, наполненные дарами моря – грудами моллюсков и гребешков, все еще заключенных в ребристые раковины, и длинную серебристую ленточную рыбу, безвольно свисающую, как галстуки, над деревянным поддоном, установленным на мокром тротуаре.

С рынка мы принесли хе[129] и поставили контейнеры с едой на белое покрывало в отеле. Ели ломтики сашими[130] из сига, только что выловленного, все еще жесткого, завернутого в красный листовой салат и вымоченного в самджане и кочудяне с уксусом.

Потом прилетели на остров Чеджу и отправились к водопаду Чхонджиён, долго наблюдая, как вода льется в чистый каменистый бассейн внизу. Побродили крутыми дорогами вдоль стен из черного базальта, поедая мешок свежих мандаринов, затем вдоль пляжей, где вода была еще слишком холодной, чтобы купаться. И везде мы ели свежие морепродукты: накчи боккым[131], мэунтан (острый рыбный суп) и фирменное блюдо в Чеджу – барбекю из черной свинины, завернутое в листья кунжута.

Толстые полоски самгепсаля[132] шипели над раскаленными углями, упрямо прилипая к решетке гриля, когда пришла аджумма и разрезала его кухонными ножницами на небольшие кусочки. Я подумала о матери и ее бутановой горелке. Мама в синем летнем сарафане готовит свиную грудинку или жарит на гриле стейки и кукурузу на деревянной террасе с видом на участок. Когда мы заканчивали, отец собирал листья кукурузных початков и, по своей привычке, радостно швырял их через перила на лужайку, а мать громко стонала, оплакивая месяц, в течение которого ей придется наблюдать, как они медленно преют внизу. «Они биоразлагаемые!» – кричал папа, защищаясь, оглядывая горизонт, ели и сосны, возвышающиеся над побуревшей, выжженной солнцем травой.

Именно эти места мама стремилась показать мне перед смертью. К несчастью, наша последняя совместная поездка в Корею обернулась прозябанием в больничной палате. Именно эти края должны были стать нашими последними общими воспоминаниями, этот источник красоты она всю жизнь учила меня ценить. Именно эти вкусы и ощущения она хотела, чтобы я навсегда запомнила.

Глава 18. Маангчи и я

Всякий раз, когда маме снились экскременты, она покупала лотерейные билеты.

Утром по дороге в школу она молча заезжала на парковку магазинчика 7-Eleven и просила меня подождать в машине с работающим двигателем.

«Что ты делаешь?»

«Не волнуйся об этом», – говорила она, хватая сумочку с заднего сиденья.

«Что ты собираешься купить в 7-Eleven?»

«Я скажу тебе позднее».

Затем она возвращалась с пачкой билетов. Мы проезжали последние несколько кварталов до школы, и она стирала липкую пленку монетой на приборной панели.

«Тебе приснились какашки, да?»

«Омма выиграла десять долларов! – восклицала она. – Я не могла тебе сказать, потому что тогда бы это не сработало!»

Сны о свиньях, президенте или рукопожатии знаменитости приносили удачу, но на первом месте всегда стояло дерьмо – особенно если во сне к нему прикоснуться, – это была лицензия на азартные игры.

Каждый раз, когда мне снились какашки, мне не терпелось попросить маму купить мне лотерейный билетик. Если я видела во сне, что случайно наложила в штанишки или зашла в общественную уборную и увидела в унитазе необычайно длинную коричневую загогулину, я тихо сидела на пассажирском сиденье по дороге в школу, сдерживаясь из последних сил, пока мы не оказывались в квартале от 7-Eleven на Уилламетт-стрит.

«Мама, остановись, – говорила я. – Я все объясню позднее».

Вскоре после того как мы вернулись в Штаты, мне начали сниться повторяющиеся сны о матери. У меня уже был один подобный эпизод прежде, когда я была ребенком-параноиком, болезненно одержимым смертью своих родителей. Отец везет нас через мост на Ферри-стрит и, чтобы объехать пробку, выводит машину на обочину, пересекая строящийся участок дороги и стремясь перепрыгнуть с моста на платформу внизу. Его взгляд прикован к цели, он наклоняется к рулю и ускоряется, но мы на несколько сантиметров промахиваемся. Машина падает в стремительное течение реки Уилламетт, и я просыпаюсь в холодном поту.

Позднее, уже в подростковом возрасте, Николь рассказала мне историю, услышанную от своей матери, о женщине, страдавшей от повторяющихся кошмаров, связанных с одной и той же автомобильной аварией. Сны были настолько яркими и травматичными, что она обратилась к психотерапевту, чтобы тот помог ей от них избавиться. «А что, если после аварии вы попытаетесь куда-нибудь добраться», – предложил психотерапевт. «Возможно, если вы доберетесь до больницы или какого-нибудь безопасного места, сон достигнет естественного завершения». Поэтому каждую ночь женщина начала вылезать из машины и ползти все дальше и дальше по обочине шоссе. Но сон постоянно возвращался. Однажды женщина действительно попала в автокатастрофу и была найдена ползущей по асфальту, пытаясь добраться до какого-то призрачного места, не в силах отличить реальность от своего яркого сновидения.

Сны о маме имели небольшие вариации, но в конечном итоге всегда были одинаковыми. Появлялась мать, все еще живая, но недееспособная, брошенная и всеми забытая.

В одном из снов я сижу одна на ухоженной лужайке в теплый солнечный день. Вдали я вижу темный и зловещий стеклянный дом. Он выглядит современно: по всей его площади фасад закрывают панели из черного стекла, соединенные серебристыми стальными рамами. Здание занимает большую площадь и похоже на особняк. Оно разделено на квадраты, словно несколько монохромных кубиков Рубика, сложенных рядом и друг на друга. Я встаю с травы и направляюсь к странному дому. Открываю тяжелую дверь. Внутри темно и пусто. Я брожу вокруг и в конце концов направляюсь в подвал. Провожу рукой по стене, спускаясь по лестнице. Здесь чисто и тихо. Я вижу свою мать лежащей в центре помещения. Глаза ее закрыты, и она покоится на какой-то платформе, это не то чтобы стол, но и не кровать, что-то вроде низкого постамента, похожего на тот, где спит Белоснежка, отравленная яблоком. После того как я к ней подхожу, мать открывает глаза и улыбается, будто ждала, что я ее найду. Она хрупкая и лысая, все еще больная, но живая. Сначала меня охватывает чувство вины – за то, что мы слишком рано потеряли надежду на ее выздоровление, что она все это время находилась здесь одна. Как могло случиться, что мы так запутались? Затем я испытываю огромное облегчение.

«Мы думали, ты умерла!» – говорю я.

«Я просто была здесь все это время», – отвечает она.

Я опускаю голову ей на грудь, а она кладет руку мне на голову. Я ощущаю ее запах, чувствую ее, и все кажется таким реальным. Несмотря на то что я знаю, что она больна и нам придется вновь ее потерять, я так рада, что она жива. Я прошу ее ждать меня здесь. Мне нужно бежать и привести папу! Затем, когда я начинаю подниматься по лестнице, чтобы его найти, просыпаюсь.

В другом сне она приходит на званый обед на крыше и рассказывает, что все это время жила в соседнем доме. Еще в одном сне я гуляю по участку своих родителей. Спускаюсь с холма, скользя по густой глине к искусственному пруду. Внизу в поле я обнаруживаю мать, она лежит одна в ночной рубашке в окружении сочной травы и полевых цветов. И снова облегчение. Как глупо было думать, что тебя больше нет! Как, черт возьми, нам удалось совершить такую чудовищную ошибку? Когда ты здесь, ты здесь, ты здесь!

Мама всегда лысая, худая и слабая, и я должна ее поднять, чтобы принести домой и показать отцу. Но как только наклоняюсь, чтобы подхватить ее на руки, просыпаюсь совершенно опустошенная. Я немедленно закрываю глаза и пытаюсь вернуться обратно к ней. Снова заснуть и вернуться в сон, еще немного насладиться ее присутствием. Но либо совсем не получается заснуть, либо я проваливаюсь в другой сон.

А вдруг таким образом мама меня навещает? Пытается мне что-то сказать? Я чувствовала себя глупо, увлекаясь мистикой, и поэтому держала эти сны в тайне, наедине с собой анализируя их возможные значения. Если сновидения – это скрытые желания, почему я не могу видеть во сне мать такой, как мне бы того хотелось? Почему всякий раз, когда она появлялась, была по-прежнему больна, как будто я не способна вспомнить ее такой, какой она была раньше? Я задавалась вопросом, что стало с моей памятью, почему все мои сны о матери относятся к эпохе травмы, не привязан ли образ моей матери к тому моменту, где мы с ней навсегда расстались? Неужели я забыла, какой она была красивой?

После медового месяца мы с Питером остановились у его родителей в округе Бакс. Несколько дней мы обновляли свои резюме, рассылали их и просматривали квартиры в интернете. Я с азартом взялась за все эти задачи. По сути, последний год я проработала бесплатной медсестрой и уборщицей, а пять лет до этого не смогла добиться успеха в качестве музыканта. Мне нужно было как можно скорее определиться с карьерой.

Я без разбора подавала заявки на все доступные офисные вакансии в Нью-Йорке и отправляла сообщения всем, кого знала, в поисках потенциальных наводок. К концу первой недели меня наняли в отдел продаж рекламной компании в Вильямсбурге. У них была долгосрочная аренда почти сотни стен в Бруклине и Манхэттене, а также собственный художественный отдел, который вручную расписывал стены рекламными объявлениями, как это делали в 50‑е годы. Моя работа заключалась в том, чтобы помогать двум основным менеджерам продавать стены потенциальным клиентам. Если бы мы работали с компанией по производству одежды для йоги, я создавала карты, на которых были указаны все студии Виньясы и магазины органических продуктов здорового питания в радиусе пяти кварталов. Если же мы пытались договориться с компанией, производящей обувь для скейтбординга, я наносила на карту скейт-парки и концертные площадки, чтобы определить, мимо каких из наших стен в Бруклине с наибольшей вероятностью пройдут мужчины в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Моя зарплата составляла сорок пять тысяч в год плюс льготы. Я чувствовала себя миллионером.

Мы сняли квартиру в Гринпойнте рядом с железной дорогой у пожилой польки, которая при разводе получила половину недвижимости своего мужа. Кухня была маленькой, с небольшим рабочим столом, а пол был покрыт самоклеющимися плитками ПВХ, уложенными в шахматном порядке. В ванной не было раковины, большая раковина в деревенском стиле располагалась на кухне и выполняла двойную функцию.

По большей части я чувствовала себя очень уравновешенной. Все было таким незнакомым – новый большой город для жизни, настоящая взрослая работа. Я изо всех сил старалась не зацикливаться на том, что нельзя изменить, и погрузиться в продуктивную деятельность, но время от времени меня мучили воспоминания. В голове как будто вспыхивали болезненные кадры старой кинопленки, вынося на первый план каждую картину, которую я так надеялась подавить. Образы белого молочного языка матери, фиолетовых пролежней, тяжелой головы, выскальзывающей из моих рук, открытых мертвых глаз. Внутренний крик, рикошетом отскакивающий от стенок моей грудной клетки, рвущийся сквозь мое тело, не приносящий освобождения.

Я попробовала психотерапию. Раз в неделю после работы садилась на поезд L до Юнион-сквер и пыталась объяснить, что чувствую, хотя обычно была не в состоянии отвлечься от звука тикающих часов до тех пор, пока не проходило полчаса и время сеанса уже заканчивалось. Затем я возвращалась на поезде до Бедфорд-авеню и полчаса шла пешком до нашей квартиры. Это вряд ли имело лечебный эффект и, казалось, утомляло меня еще больше. В любом случае, не было ничего из того, что говорил мой психотерапевт, что бы я не подвергала анализу в себе уже миллион раз. Я платила по сто долларов доплаты[133] за сеанс и начала задумываться над тем, что было бы гораздо приятнее просто пригласить себя на обед за пятьдесят долларов два раза в неделю. Отменила оставшиеся сеансы и посвятила себя изучению альтернативных форм самопомощи.

Я решила обратиться к старой знакомой – Маангчи, YouTube-блогеру, в трудную минуту научившей меня готовить твенджан тиге и джачжук. Каждый день после работы я готовила новое блюдо из ее каталога. Иногда я следовала за ней шаг за шагом, тщательно измеряя ингредиенты, делая паузы и перематывая запись назад, чтобы сделать все в точном соответствии с ее инструкциями. В других случаях я выбирала рецепт, знакомилась с ингредиентами и позволяла видео воспроизводиться в фоновом режиме, пока мои руки и вкусовые рецепторы руководствовались собственной памятью.

Каждое блюдо вызывало воспоминания. Каждый запах и вкус на мгновение возвращали меня в еще не разоренный дом. Домашняя лапша в курином бульоне вновь приводила меня на ужин в сеульский ресторан Myeongdong Kyoja после дня, проведенного за покупками. Очередь была настолько длинной, что заполнила лестницу, вытянулась за дверь и обернулась вокруг здания. Кхальгуксу было настолько плотным благодаря наваристому говяжьему бульону и крахмалистой лапше, что казалось почти желеобразным. Мама заказывает все новые и новые порции их знаменитого чесночного кимчи. Тетя ругает ее за то, что она сморкается на публике.

Жареная курица по-корейски стала настоящим украшением холостяцких вечеров с Ынми. Мы жевали хрустящую кожу, слизывая масло с пальцев и очищая нёбо разливным пивом и кубиками белой редьки, пока она помогала мне с домашним заданием по корейскому языку. Лапша с черной фасолью вызывала в памяти образ халмони, прихлебывающей чачжанмён навынос, сидящей у низкого столика в гостиной вместе с остальными членами моей корейской семьи.

Я вылила целую бутылку масла в чугунную жаровню и обжарила во фритюре свиные котлеты тонкасы[134], обвалянные в муке, яйце и сухарях панко. Это японское блюдо мама упаковывала в мои коробки для завтрака. Я часами выжимала воду из вареных ростков фасоли и тофу, выкладывала начинку в мягкие, тонкие блинчики для пельменей и скрепляла края, каждый следующий был немного ближе к идеально одинаковым манду Маангчи.

Вот Маангчи снимает кожицу с азиатской груши гигантским ножом, развернутым лезвием к себе, точно так же, как это делала мама, когда после школы разрезала для меня яблоки «фуджи» на маленькой красной разделочной доске, прежде чем съесть остатки плода у сердцевины. Прямо как мама, палочки для еды в одной руке, ножницы в другой, она режет кальби и холодную лапшу нэнмён со свойственным корейцам одинаково успешным владением обеими руками. Умело растягивает мясо правой рукой и разрезает его на небольшие кусочки левой с помощью кухонных ножниц, как воин, мастерски обращающийся с оружием.

Вскоре я отправилась во Флашинг[135], чтобы запастись солеными креветками, хлопьями красного перца и соевой пастой. После часа, проведенного в пробке, нашла на выбор пять разных магазинов сети H Mart. Заехала в тот, что на Юнион-стрит. На парковке была оборудована большая открытая площадка с различными растениями и тяжелыми коричневыми глиняными кувшинами. Я узнала онги, традиционные сосуды для хранения кимчи и ферментированных паст, хотя у моей матери никогда не было таких кувшинов дома. Нами рассказывала, что в былые времена у каждой семьи на заднем дворе их было как минимум три. Старинный прочный сосуд среднего размера оказался тяжелым. Мне пришлось держать его обеими руками. Было решено его купить и попробовать свои силы в самом популярном блюде Маангчи – кимчи. Я задумала приготовить два вида: чонгак и тонбэчу[136]. Гигантский кочан пекинской капусты стоил всего доллар и был размером практически с онги. Три редьки чонгак, перевязанные синими резинками, стоили семьдесят девять центов за штуку. Я купила шесть штук, их зеленые хвостики торчали из моей большой хозяйственной сумки. Затем докупила остальные ингредиенты – сладкую рисовую муку, перец кочукару, рыбный соус, лук, имбирь, зеленый лук, ферментированные соленые креветки и огромную упаковку чеснока – и отправилась домой.

Компьютер на кухонный стол, кнопка Play. Разрезала капусту пополам. В тот момент, когда нож прорезал ее восковое и твердое основание, она издала очаровательный писк. Я раздвинула его «нежно и вежливо», как велела Маангчи, и листья легко отделились, как листы сморщенной папиросной бумаги. Разрезанная пополам капуста обнажила красивое внутреннее деграде[137]. Ее сердцевина и внешняя оболочка сияли девственно-белым цветом, а светло-зеленые листья ближе к центру желтели. Самой большой посудиной был сотейник для запекания индейки, который Фрэн купила в качестве свадебного подарка. Я наполнила его холодной водой и замочила половинки, чтобы их промыть. Затем вылила воду, пересыпала листья четвертью стакана соли, поставила сотейник с капустой на кухонный стол и установила таймер на полчаса, чтобы затем перевернуть капусту.

Единственным незнакомым мне ингредиентом была сладкая рисовая мука. Ее необходимо превратить в жидкую кашицу и использовать в качестве связующего вещества. В небольшой кастрюле я смешала две столовые ложки муки с двумя стаканами воды, а затем, после того как смесь начала пузыриться и загустевать, добавила две столовые ложки сахара. Моя выглядела более густой, чем у Маангчи. Это была молочного цвета студенистая жидкость, по консистенции напоминающая сперму.

Возможно, было слишком амбициозно браться за два вида кимчи одновременно, но можно же использовать один и тот же маринад для обоих. Так что я принялась мыть редьку. Грязная белая редька после щетки так и не очистилась. Тогда я решила ее очистить ножом, потеряв добрый сантиметр ширины и без того маленькой редьки, но обнажив наконец яркий белый цвет. Прозвенел таймер, я перевернула половинки капусты, чтобы они и с другой стороны пропитались появляющейся на дне кастрюли соленой жидкостью. Листья уже начали вянуть.

В блендере я измельчила лук, чеснок и имбирь так же, как делала это ЛА Ким для маринада гальби, и переложила редьку в самую большую кастрюлю, которая у меня была. Ополоснув вторую половину сотейника, смешала измельченные душистые ингредиенты с рыбным соусом, солеными креветками, хлопьями красного перца, нарезанным зеленым луком и приготовленной ранее кашицей, которая наконец остыла. Смесь получилась ярко-красной и ароматной, так что у меня сразу же потекли слюнки. После того как сработал последний таймер, я тщательно вымыла все овощи, благодарная за свою большую, хоть и единственную раковину.

В квартире было жарко, все окна были распахнуты настежь. Я вспотела и разделась до спортивного лифчика, чтобы не испачкаться в кимчи. На столешницах не хватило места, и все миски переместились на пол кухни. Поместив красную пасту в сотейник между ног, я положила в смесь свежевымытую капусту. По совету Маангчи промазала пастой каждый капустный лист, глубоко вдыхая, чтобы осознать этот опыт. Видео пришлось останавливать подбородком, поскольку руки были покрыты ярко-красным слоем маринада. Я сложила кимчи в аккуратный комок, уложила на дно онги, а сверху добавила редьку.

У нас не было посудомоечной машины, поэтому следующие полчаса были посвящены мытью сотейника и блендера и оттиранию с пола стойких пятен пасты кимчи. Весь процесс занял чуть больше трех часов, но все эти действия оказались успокаивающими и более простыми, чем я предполагала.

После двух недель брожения блюдо стало идеальным. Отличное дополнение к каждому приему пищи и ежедневное напоминание о моей компетентности и упорном труде. Весь этот процесс заставил меня еще больше оценить кимчи. В прежние годы, если после еды на тарелке оставалась пара кусочков кимчи, я небрежно их выбрасывала. Но теперь, после того как сделала это блюдо с нуля, я добросовестно возвращала несъеденное обратно в онги.

Я начала готовить кимчи раз в месяц – это была новая терапия. Старую партию я использовала для приготовления рагу, блинов и жареного риса, а новую – для закусок. Если делала более чем нам необходимо, то сбывала лишнее друзьям. Моя кухня постепенно заполнялась сосудами для консервирования, каждый из которых был наполнен разными видами кимчи на разных стадиях ферментации. Вот на столе четвертый день стоит молодая редька, пока еще не кислая. В холодильнике – дайкон на первых стадиях выпаривания влаги. На разделочной доске лежит огромный кочан пекинской капусты, разрезанный пополам и готовый к соляной ванне. Запах овощей, бродящих в ароматном букете рыбного соуса, чеснока, имбиря и перца кочукару, разносился по моей маленькой кухне в Гринпойнте, и я вспомнила о том, как мама всегда говорила мне никогда не влюбляться в человека, который не любит кимчи. «Он всегда будет чувствовать его запах, просачивающийся сквозь твои поры». Это был ее собственный способ сказать: «Ты то, что ты ешь».

Глава 19. Холодильник для кимчи

В октябре, через год после смерти матери, отец выставил наш дом на продажу. Он прислал мне рекламное объявление. В верхнем углу располагалась фотография агентов по недвижимости, мужчин и женщин, стоящих спиной к спине перед зеленым экраном, замененным стандартным изображением долины Уилламетт. Фотография была размером с марку, поэтому их маленькие зубы выглядели мультяшно, как две сплошные белые линии. На мужчине была розовая рубашка с красным галстуком, а на женщине – фиолетовая футболка в обтяжку с изящным вырезом чуть выше линии декольте. Эти люди продавали дом моего детства.

Сопровождающие фотографии приводили в замешательство, все предметы выглядели такими знакомыми и в то же время странными в новом контексте. Агенты посоветовали отцу оставить большую часть мебели до тех пор, пока дом не будет продан, и сделали перестановку, чтобы попытаться привлечь покупателей.

Оранжевые и зеленые стены моей спальни обрели первозданный цвет яичной скорлупы. Подпись гласила: «Спальня № 3». Здесь оказался приставной столик, обычно находившийся в комнате для гостей, видимо для того, чтобы комната не выглядела слишком пустой. На нем стоял будильник, а рядом лежала одинокая шапочка бини, чудесным образом не попавшая в кучу для пожертвований.

Подушки на всех кроватях все еще лежали в маминых хлопчатобумажных чехлах. Скатерть на кухонном столе со стеклянной столешницей была все той же, что выбрала мама, и угол стола был именно тем, который в пять лет разбил мне череп. Ванна родителей, где мать теряла волосы, осталась, но зеркало в полный рост, перед которым она столько лет красовалась и где впервые увидела свою лысину, исчезло. Все полки были очищены от ее солнцезащитных и увлажняющих кремов, на их месте появилась одинокая бутылочка жидкого мыла Dial. Кровать, на которой она умерла, все еще стояла в главной спальне. Фотография нашего заднего двора, где мы с Питером поженились, была отредактирована с таким высоким контрастом, что лужайка выглядела практически неоновой. «Живите здесь», – гласила надпись, приглашавшая некую новую, анонимную, семью.

Мне было десять лет, когда мы переехали в этот дом. Я помню, как в первые дни была шокирована, столкнувшись со следами жившей здесь до нас семьи. Нелакированная книжная полка с названиями спортивных команд, выгравированными синей шариковой ручкой, в чулане гостевой комнаты. Миниатюрная деревянная монахиня, стоящая у большого дерева в дальнем конце участка, от которой мама отказалась избавиться, даже несмотря на то, что мы с друзьями ее об этом умоляли, утверждая со всем энтузиазмом юности, что в ней обитают привидения.

Мне было интересно, что узнают новые жильцы о нас. Что случайно мы забыли за собой подчистить? Будут ли агенты утаивать тот факт, что в одной из комнат умерла моя мать? А вдруг там все еще живет какая-то часть духа моей матери? Почувствует ли новая семья, что их преследуют призраки?

Последние несколько месяцев отец провел в Таиланде и планировал перебраться туда навсегда, как только дом будет продан. Поскольку его не было в стране, его друг Джим Бэйли организовал доставку кое-какой мебели из Юджина в Филадельфию. Там было три больших предмета: двуспальная кровать-сани, пианино Yamaha и мамин холодильник для кимчи, для которого в нашей квартире места не нашлось, так что он временно переехал в дом родителей Питера в пригороде.

Прошли недели, прежде чем я увидела холодильник лично. Это был День благодарения, уже второй без мамы. Я приготовила темпуру из сладкого картофеля, которую мать всегда приносила на День благодарения в дом дяди Рона. Помню, как я держала на коленях тяжелую сервировочную тарелку с горкой сладкого картофеля в кляре, завернутой в пищевую пленку. По дороге домой тарелка была пуста, и мать хвасталась тем, как сильно мои американские кузены любят ее темпуру.

Я купила муку темпура, огромную банку канолы (масла из канадского рапса) и шесть японских бататов темно-фиолетового цвета. Они были белые внутри, тоньше и длиннее, чем бататы, продаваемые в большинстве продуктовых магазинов. Я промыла их и нарезала кружочками толщиной в полсантиметра. Затем смешала муку с ледяной водой и замесила жидкое тесто. Обмакнув каждый кружок в тесто, обжаривала их в раскаленном масле, работая партиями, стараясь не перегружать сковороду. После того как они приобретали золотистый оттенок, вытаскивала их палочками для еды и раскладывала на бумажном полотенце, чтобы оно впитало лишний жир. Я с удовольствием съела горячую хрустящую жареную картошку и слизнула масло с губ. Промокнула пухлые крошки кляра, упавшие с кончика указательного пальца. Каким-то образом темпура моей матери всегда получалась с идеальной хрустящей корочкой. Моя же выглядела неравномерно покрытой кляром, но все же была достаточно похожа, так что я была счастлива, что сохраняю маленькую традицию нашей семьи.

В округе Бакс моя темпура осталась практически нетронутой и медленно превращалась в стопку остывших, бесформенных кружочков. Я попыталась придать этому блюду изюминку, разложив картофель в маленькие конусы, которые смастерила из пергаментной бумаги, чтобы было удобнее есть, но семья Питера придерживалась собственных традиций, вместо этого наполняя тарелки котлетами и запеканкой из зеленой фасоли. Лишь Питер и его мать делали вид, что наслаждаются моим подношением.

«Попробуйте это блюдо, оно напоминает жареный сладкий картофель!» – к моему ужасу, подбадривал Питер своих родственников.

«Это печенье?» – спросил дядя Питера.

После ужина я спустилась на женскую половину дома, чтобы вернуть несколько жаровен. В дальнем углу кухни стоял мамин холодильник для кимчи. Он выглядел комично не к месту среди моделей парусников и реликвий угольного края Пенсильвании. Я почти забыла, что родители Питера хранили его здесь.

Он был большой и серый, с корпусом из гладкого пластика и напоминал обычный холодильник, только положенный на бок. В высоту он был чуть выше бедра, а двери открывались вверх, так что в него можно было заглянуть сверху. В Юджине он стоял возле стиральной машины, и матери приходилось каждый раз вокруг него крутиться, когда она выгружала белье.

В каждом отделении стояли квадратные коричневые пластиковые контейнеры для хранения разных видов кимчи. Я глубоко вдохнула, то ли втайне надеясь ощутить аромат банчана, который мать хранила в нем все эти годы, то ли опасаясь, что резкий запах разнесется по квартире бабушки Питера. Могу поклясться, что уловила слабый запах красного перца и лука, хотя в основном холодильник пах чистым пластиком. Я заглянула внутрь. Контейнеры были чем-то наполнены, но это никак не могли быть остатки кимчи. Холодильник простоял на складе несколько месяцев, и кимчи наверняка бы уже страшно воняло гнилью. Я схватила один из контейнеров и вытащила за коричневые ручки, удивившись его весу. Поставила контейнер на кухонный стол и отстегнула пластиковую крышку с боков.

Вместо чонгака и тонбэчу, бурно выделяющего газ дончими[138], и землистого живительного намуля[139] в сосуде, в котором мать хранила и лелеяла все свои банчаны и ферментированные пасты, находились сотни старых семейных фотографий.

Они не были разложены по порядку, в соответствии с определенным периодом времени или местом. Фотографии родителей до моего рождения: отец перед снежной скульптурой, сгорбленный на морозе, руки в карманах. Он худой, с густыми черными волосами и усами, в синих джинсах и коричневом пуховике. Это пленка Fujicolor HR, цвета которой обладают волшебным, ностальгическим качеством.

Мои детские фотографии, на многих я голышом – на сиденье красного трехколесного велосипеда на лужайке перед домом; на кухонном табурете у стола; прислонясь к дверному косяку с коробкой цветных карандашей и молотком для ксилофона, разложенными передо мной на ковре. На корточках на траве с рукой, погруженной в пластиковую банку с кукурузными палочками, глядя в камеру, как дикая собака.

Я знала, что за объективом была мать. Запечатлевала и сохраняла мгновения моей жизни. Мои простые радости. Мой внутренний мир. На одной фотографии я лежу на маленьком лоскутном одеяле на полу в гостиной, залитой бликами света, льющимися из выходящего на север окна. Помню, что притворялась, будто плыву по широкой реке, и все мои пожитки собраны здесь на этом импровизированном плоту. А вот еще одна фотография, сделанная издалека. И, хотя на снимке изображена лишь одинокая малышка, сидящая на полотенце, разложенном на подъездной дорожке, – и трудно догадаться, что это ковер-самолет, дрейфующий в порывах бокового ветра, – я вижу на нем и маму. Я вижу ее, хотя она вне кадра, стоит на крыльце с одноразовой камерой, прижатой к одному глазу, и все время наблюдает за мной из дверного проема. Я слышу, как она велит мне наклонить голову, стоя перед детским креслом-качалкой и облачая меня в новое желтое платье. «Ман се», – инструктирует мать, пока я просовываю голову в ворот платья и продеваю руки в рукава. А затем она собирает гольфы с Микки Маусом в гармошку, прежде чем натянуть их мне на ноги. Я ищу ее в окружающей обстановке, в расписных голландских домиках, в фарфоровых балеринах и хрустальных фигурках животных. И вижу ее отражение в каждом выражении своего лица: вот я ищу ее одобрения, застигнута врасплох, блаженно поглощена безделушкой, которую она мне подарила.

Питер пришел посмотреть на фотографии. Я плакала, роясь в огромной куче. Его бабушка и мать тоже рассмотрели детские фото.

«Какая очаровательная маленькая кореянка», – воскликнула его бабушка, щурясь и поднося фотографию близко к лицу.

«Ах, боже, это платье, – взвизгнула Фрэн, указав на фотографию из небольшой стопки, образовавшейся у нее на коленях. – Сразу видно, что мама просто обожала тебя наряжать».

В старой игровой комнате, куда родители Питера устроили нас ночевать, пока Питер спал, я снова просмотрела фотографии. Больше всего мне нравились испорченные, объективно плохие снимки с мамой. Вот она случайно моргнула, да так и вышла с закрытыми глазами. Импровизированная фотосессия в местной аптеке Rite Aid. Мать улыбается и позирует перед картонной декорацией ко Дню святого Валентина. Стоит рядом с детским аттракционом, работающим от монет, у прохода с винными бутылками, у витрины с шезлонгами. Неожиданный снимок у двери гаража, когда она наполовину закрыла багажник своего белого «Исузу Трупер». Я снова там, наблюдаю, как она проходит вдоль водительской стороны и обходит машину, чтобы выгрузить продукты, как всегда, в больших солнцезащитных очках, с полуоткрытым ртом, будто пойманном на полуслове, и я слышу ее просьбу убрать камеру.

Естественные фотографии, где она не позирует. Вот она сидит на диване, и я вижу, как ее любовь изливается мне навстречу, сама того не осознавая, я поворачиваюсь спиной, открывая подарок от Ынми. Откинувшись на спинку стула, она собирается сделать глоток пива. Сидит на ковре в гостиной нашего старого дома и смотрит на что-то за кадром, ночная рубашка спадает с одного плеча. Я вижу шрам от прививки на ее плече, тот, который выглядел так, будто она обожглась об автомобильную зажигалку. И вспоминаю, как он разжигал все ее страхи, что у меня тоже когда-нибудь появятся шрамы. Ведь ее долг – защищать меня от всего, о чем я могу позднее пожалеть.

Она была моей защитницей, моим хранилищем. Она приложила все усилия, чтобы сохранить свидетельства моего существования и развития, запечатлевая меня в образах, сохраняя все мои документы и вещи. Она владела всем объемом знаний о том, какой я останусь в памяти. Время моего рождения, мои невысказанные желания, первая прочитанная книга. Формирование каждой черты характера. Каждая хворь и маленькая победа. Она наблюдала за мной с беспримерным интересом, неиссякаемой преданностью.

Теперь, когда ее не стало, некому было всем этим интересоваться. Знания, будучи незаписанными, умерли вместе с ней. Остались лишь документы и мои воспоминания, и теперь мне самой предстояло разбираться в себе, опираясь на знаки, которые она оставила после себя. Как горько для ребенка восстанавливать в памяти образ своей матери.

Раньше я думала, что ферментация – это контролируемая смерть. Предоставленный сам себе, кочан плесневеет и разлагается. Становится гнилым, несъедобным. Но если его подвергнуть брожению и правильно хранить, ход его распада меняется. В процессе расщепления сахаров образуется молочная кислота, защищающая его от порчи. Выделяется углекислый газ, и рассол окисляется. Кочан стареет. Его цвет и текстура изменяются. Вкус становится более терпким и острым. Он существует во времени и трансформируется. Так что это не совсем контролируемая смерть, потому что он наслаждается совершенно новой жизнью.

Воспоминаниям, хранящимся в моей душе, я не могла позволить разложиться. Нельзя было допустить проникновения травмы, способной их испортить и обесценить. Об этих моментах требовалось позаботиться. Культура, которую мы разделяли, была активна, кипела в моей душе и генах, и мне необходимо было ее впитывать и взращивать, чтобы она во мне не умерла. Чтобы иметь возможность однажды ее передать. Уроки матери, свидетельства ее жизни жили во мне, в каждом моем движении и поступке. Я была тем, что она оставила после себя. Если я не могла быть с матерью, я буду ею.

Прежде чем отправиться обратно в Нью-Йорк, я поехала в Элкинс-Парк. Хотелось помыться в корейской бане, куда я привезла родителей и Питера на следующий день после их первой встречи. Прежде чем войти в женскую раздевалку, поставила туфли в небольшой ящик. Затем нашла свой шкафчик и разделась. Я старалась не торопиться и аккуратно сложила одежду в компактную стопку, мое тело естественным образом сгорбилось в попытке прикрыться.

Когда я была ребенком, рядом с квартирой халмони был тимчжильбан, куда приходили корейские женщины всех поколений, чтобы понежиться обнаженными в ваннах с разной температурой и вместе попотеть в парных и саунах. Каждый год мать доплачивала за скраб всего тела, так что после получасового отмокания мы вдвоем лежали рядом на покрытых винилом массажных столах, а две банные аджуммы в бюстгальтерах на косточках и мешковатых трусах методично нас терли, имея в своем распоряжении лишь кусок мыла и пару грубых варежек из люфы, пока мы не становились розовыми, как новорожденные мышата. Процесс занимает чуть меньше часа и завершается тем, что вы с отвращением замечаете собственную грязь в виде отталкивающих клочьев скрученных серых ниток, прилипших к поверхности стола. Затем аджумма выливает огромный пластиковый таз с теплой водой, чтобы ополоснуть стол, приказывает вам перевернуться и все повторяется сначала. К тому времени, как вы сделаете полный оборот вокруг себя, вы почувствуете, будто потеряли два фунта омертвевшей кожи.

Внутри в ваннах находились несколько пожилых женщин с дряблой кожей и обвисшими животами. Я старалась вежливо отводить взгляд, хотя иногда ловила их периферическим зрением, любопытствуя, как стареет тело, и думая о том, что мне никогда не придется увидеть, как покрывается морщинами мать.

После того как я полчаса попарилась, аджумма, одетая в белый бюстгальтер и трусы в тон, позвала меня лечь на виниловый стол. Она посмотрела на меня так, будто не понимая, как я здесь оказалась.

Она молчала, пока занималась моим телом, произнося лишь дежурные фразы:

«Повернитесь».

«На бок».

«Лицом вниз».

Я смотрела, как серые нити сползают с моего тела и скапливаются на столе, и мне было любопытно, больше или меньше старой кожи у меня, чем у других ее клиентов. Когда я лежала на левом боку, как раз перед последним поворотом, она остановилась, как будто только что заметила.

«Вы кореянка?»

«Нэ, Соул-эсо тэонассоё»[140], – сказала я так быстро и плавно, как только могла. Мой рот свободно и комфортно выговаривал знакомые слова, и я произносила их так, будто старалась произвести на нее впечатление или, что ближе к правде, пыталась замаскировать прорехи в знании языка. Корейский звуковой ландшафт младенчества и долгие годы занятий хангыль хаккё способствовали грамотной имитации, и слова, которые я знала, вылетали из меня точной копией тональности женщин, окружавших меня в детстве. Но хорошее произношение помогало мне лишь до тех пор, пока я не превращалась в озадаченную немую, ломая голову над основой глагола.

Она заглянула мне в лицо, как будто пытаясь что-то найти. Я знала, что она ищет. Точно так же смотрели на меня в школе дети, прежде чем спросить, кто я такая, но с противоположного ракурса. Она искала в моем лице намек на корейскость, что-то близкое, но не находила.

«Ури омма хангук сарам, аппа мигук сарам», – сказала я. (Моя мама кореянка, папа американец).

Она закрыла глаза, открыла рот: «Ааа», – и кивнула. Она посмотрела на меня снова изучающим взглядом, как будто отсеивая корейские черты.

Как ни парадоксально, но я, когда-то отчаянно стремившаяся походить на своих белых сверстников и отчаянно надеявшаяся, что мое корейское происхождение останется незамеченным, теперь была в полном ужасе от того, что эта незнакомка в бане не способна увидеть во мне кореянку.

«Твоя мама кореянка, а папа американец», – повторила она по-корейски. Она начала говорить быстро, и я уже не могла за ней поспевать. Я поддакивала по-корейски, мне страстно хотелось продолжать этот фарс, я притворялась достаточно долго для того, чтобы мельком уловить хоть одно известное мне слово. Но в конце концов она задала вопрос, который я не смогла понять, и тогда до нее дошло, что нас мало что связывает. Нам особо нечем поделиться.

«Еппыда, – сказала она. – Симпатичная. Узкое лицо».

Это было то же самое слово, которое я слышала в детстве, но теперь оно воспринималось иначе. Впервые мне пришло в голову, что то, что она искала в моем лице, возможно, исчезает. Рядом со мной больше не было цельного человека, способного наполнить меня смыслом. Я испугалась того, что драгоценная половина меня (в чем бы она ни выражалась – в цвете или контурах лица) начала смываться, как будто без матери я потеряла право на эти свои отличительные особенности.

Аджумма взяла большой таз, подняла его на уровень груди и вылила теплую воду на мое тело. Она вымыла мне волосы и помассировала кожу головы, а затем аккуратно обернула мою голову полотенцем, как у меня не получалось сделать раньше в попытке подражать пожилым женщинам в раздевалке. Усадила меня, постучала по спине кулаками и в последний раз убедительно меня шлепнула. «Да! Конец!»

Я сполоснулась на пластиковом табурете, вытерлась полотенцем и вернулась в раздевалку. Там я переоделась в свободную спа-одежду – огромную неоновую футболку и развевающиеся розовые шорты с эластичным поясом. Затем отправилась в теплую нефритовую комнату, якобы приносящую ощутимую пользу для здоровья.

Внутри никого не было, только две деревянные подушки, похожие на миниатюрные позорные столбы, без верхних половин. Улегшись возле одной из стен, я положила шею в выемку. Свет был тусклым, с мягким оранжевым оттенком. Я чувствовала себя расслабленной, чистой и новой, будто сбросила бесполезную старую кожу, будто только что приняла крещение. Пол был с подогревом, и температура в комнате идеально комфортна, как внутри здорового человеческого тела, как в матке. Я закрыла глаза, и по щекам потекли слезы, но я не издала ни звука.

Глава 20. Кофе ханджан

Примерно через год после того как мы с Питером переехали в Бруклин, небольшой альбом, который я сочинила в коттедже на окраине участка моих родителей, начал привлекать на удивление много внимания. Забавно то, что творческий псевдоним для этого альбома – «Японский завтрак» – я придумала много лет назад, когда однажды поздно вечером просматривала фотографии аккуратных деревянных подносов с идеально приготовленным на гриле филе лосося, мисо и белым рисом. Небольшая студия звукозаписи из Фростбурга, штат Мэриленд, предложила выпустить его на виниле. На обложке красовалось изображение моей матери: старая фотография примерно двадцатилетней давности, сделанная в Сеуле, где мама в белом пиджаке и рубашке с рюшами позирует со старым другом. На бумажных центрах винилового диска были напечатаны две ее акварели, а вокруг их полюсов вращались песни, которые я посвятила ее памяти.

Диск вышел в апреле, а тем же летом мне предложили пятинедельный тур по Соединенным Штатам на разогреве у Мицки[141]. В то же самое время эссе под названием Love, Loss, and Kimchi («Любовь, потеря и кимчи»), которое я в течение нескольких недель писала по вечерам после работы, было выбрано эссе года по версии журнала Glamour. Премия включала в себя публикацию в журнале, встречу с литературным агентом и пять тысяч долларов. Я переехала в Нью-Йорк, чтобы отложить в долгий ящик свои артистические амбиции и сосредоточить энергию на восхождении по корпоративной лестнице, но все признаки указывали на то, что еще не время ставить на творчестве крест.

Я оставила работу в рекламной компании, а шум вокруг Psychopomp продолжал нарастать, что позволило мне впервые в своей взрослой жизни полностью посвятить себя музыке. Я собрала группу, и мы отправились в турне по шоссе I‑95 вдоль Восточного побережья, пересекли длинный участок I‑10 от болот Луизианы через пустыни Западного Техаса и Аризоны, вверх по I‑5 мимо величественных скал и гор Тихоокеанского побережья и обратно сквозь туманные долины Орегона, где я оставила цветы на могиле матери. Надпись на надгробье исправили – и мама вместо «любящей» стала, наконец, «прекрасной». Мы выступали при полном зале в WOW Hall, а позднее в том же году – в легендарном Crystal Ballroom, где шестнадцатилетние девчонки сияли от счастья, глядя на меня точно так же, как я на музыкантов, которых боготворила. Мы начали выступать на крупных концертных площадках, а затем и в качестве хедлайнеров, большую часть года путешествуя по стране.

После концертов я продавала футболки и копии пластинок часто другим детям смешанного происхождения и американцам азиатского происхождения, которые, как и я, изо всех сил пытались найти артистов, похожих на них самих, или детям, потерявшим родителей, которые рассказывали мне, как мои песни им помогают и что моя история для них значит.

После того как группа достаточно окрепла в финансовом смысле, к нам присоединился Питер на соло-гитаре, с Крейгом на барабанах и Девеном на бас-гитаре. Мы выступали на фестивале музыки и искусств в долине Коачелла в Калифорнии. Играли и на музыкальном фестивале Bonnaroo в Теннесси. Побывали в Лондоне, Париже, Берлине и Глазго. Согласно нашему бытовому райдеру, мы останавливались в гостиницах Holiday Inn. После года выступлений в Северной Америке и трех туров по Европе наш коммерческий агент позвонил мне и предложил двухнедельный тур по Азии. Естественно, финишировать мы будем в Сеуле.

Я написала Нами в Kakao, чтобы сообщить ей, что мы приедем в конце декабря.

Мы поддерживали связь в течение прошлого года, но из-за языкового барьера было трудно вдаваться в детали. Большую часть времени мы просто писали друг другу «Я тебя люблю» и «Я по тебе скучаю», сопровождая эти фразы различными смайликами и фотографиями моих корейских кулинарных потуг. Я пыталась объяснить, что у меня все прекрасно, и моя группа добилась определенного успеха, но я не была уверена, что она действительно поняла или поверила мне, пока я не сообщила тете о запланированном концерте в Сеуле на вторую неделю декабря.

Через мгновение мне позвонили.

«Привет, Мишель, как дела? Это Эстер».

Эстер была дочерью Имо Бу от первого брака. Она на пять лет старше меня и училась на юридическом факультете Нью-Йоркского университета. Она приехала из Китая, где сейчас жила с мужем и годовалой дочерью.

«Нами только что сказала мне, что через несколько недель ты собираешься выступить здесь с концертом. Это правда?»

«Все верно! У нас двухнедельный тур по Азии, и наш последний концерт состоится в Сеуле. А после этого мы с Питером планируем на несколько недель снять квартиру. Возможно, в Хондэ».

«О, Хондэ – веселое место. Там живет много молодых художников, как например, в Бруклине». Она остановилась, и я услышала, как Нами что-то говорит на заднем плане. «Мы… мы просто в замешательстве. Есть ли какой-нибудь офис?»

«Офис?»

«Ну… Нам просто интересно, кто вам платит?»

Я рассмеялась. Конечно, не в первый раз меня просили это объяснить, и после многих лет туров, во время которых нам приходилось оплачивать собственные выступления, мне самой часто было трудно в это поверить. «Ну, есть промоутер, который заказывает шоу, а потом нам платят люди, покупающие билеты».

«А… Понятно, – сказала она, хотя у меня возникло ощущение, что это не так. – Ну, мне бы очень хотелось увидеть твой концерт, но я возвращаюсь в Китай гораздо раньше. Нами говорит, что она и мой отец очень взволнованы этой новостью».

Тур начинался в Гонконге, затем мы выступали в Тайбэе, Бангкоке, Пекине, Шанхае, Токио и Осаке, а завершался в Сеуле. Каждый вечер мы играли для трехсот-пятисот человек. Промоутеры каждого шоу забирали нас из аэропорта и провозили по своим городам, показывали достопримечательности по пути в клуб и переводили вводные местному техническому персоналу сцены. Самое главное, они показывали нам, где лучше всего поесть.

Это резко контрастировало с тем, что мы обычно ели во время турне по Северной Америке – долгих поездок с перекусами на заправочных станциях и в сетях ресторанов быстрого питания. В Тайбэе мы ели устричные омлеты и вонючий тофу на ночном рынке Шилинь и открыли для себя, возможно, лучший в мире суп с лапшой – тайваньскую лапшу с говядиной. Это лапша из твердых сортов пшеницы, подаваемая с увесистыми кусками тушеной рульки, и мясной бульон, настолько насыщенный, что это практически подливка. В Пекине мы прошли полтора километра по заснеженной улице, чтобы съесть острое горячее в горшочке, макая тонкие ломтики ягненка, пористые кружки хрустящего корня лотоса и землистые стебли кресс-салата в крепкий кипящий бульон с перцем чили и зернышками сычуаньского перца. В Шанхае мы опустошали бесконечное множество бамбуковых пароварок с пельменями, пристрастившись к вкусу пикантного бульона, льющегося из мягкого студенистого мешочка. В Японии мы хлебали декадентский тонкоцу рамэн, осторожно откусывали дымящиеся такояки, покрытые рыбной стружкой, и упивались коктейлями «Хайбол».

Турне подходило к концу. Мы прилетели в Инчхон и разыскали наши гитары в пункте выдачи негабаритного багажа. В зале прилета нас встретил местный представитель Джон. Джон организовал наше выступление в Сеуле, в клубе Хондэ, в том же районе, где он владел небольшим магазином пластинок под названием Gimbab Records. Магазинчик носил имя его кота, названного в свою очередь в честь корейских роллов из риса, которые готовила моя мать, когда приходила ее очередь кормить учебную группу хангыль хаккё. Джон был высоким и стройным, одевался просто и консервативно: в черные брюки и темно-синий пиджак. Он больше походил на служащего, чем на промоутера и владельца крутого магазина винила.

Джон пригласил всех на поздний ужин, где мы встретили его коллегу Коки, милого японца с простецкой улыбкой, который бегло говорил на корейском и английском. Коки был общительным и искренним, чем идеально дополнял Джона, которого мы так и не смогли «прочитать», сидя за блинчиками с кимчи и звоном множества кружек пива Kloud в честь моего возвращения на родину.

На следующий день мы отправились на концерт в V Hall, клуб, вмещающий чуть больше четырехсот зрителей. Наша гримерка ломилась от корейских закусок из моего детства – здесь были чипсы из креветок и медовые крекеры Chang Gu, веточки сладкого картофеля и банановые слойки, кусочки дыни чамуэ и даже небольшая коробка жареной курицы по-корейски. Джон позаботился о том, чтобы для Нами и Имо Бу было зарезервировано место на балконе с видом на сцену. Они оба прибыли рано с цветами. Мы обнялись и сфотографировались вместе. Нами научила нас позировать по последней моде, скрещивая указательный и большой пальцы по диагонали в форме сердца.

На сцене мне потребовалось время, чтобы осмотреть зал. Даже на пике своих амбиций я никогда не предполагала, что буду выступать на родине матери, в городе, где родилась. Как бы мне хотелось, чтобы мама могла сейчас меня видеть и гордиться тем, чего мне удалось достичь. Ведь я смогла реализовать то, чего, как она всегда опасалась, никогда не произойдет. Сознавая, что успех, которого мы добились, связан с ее смертью, а исполняемые мною песни увековечивали ее память, я больше всего на свете желала, чтобы она была рядом.

Я сделала глубокий вдох. «Аннёнхасеё!»[142] – крикнула я в микрофон, и мы начали свое выступление.

Я не верила в Бога с десяти лет и до сих пор, молясь, представляла мистера Роджерса[143], но годы, последовавшие за смертью матери, были подозрительно похожи на чудо. Я играла в группах с шестнадцати лет, мечтала об успехе практически всю свою жизнь и как американка чувствовала, что имею на это право, несмотря на обидные предостережения матери. Я безрезультатно боролась за свою мечту восемь долгих лет, и лишь после ее смерти все, как по волшебству, начало меняться к лучшему.

Если Бог и существовал, то моя мама, должно быть, уперлась ему ногой в горло, требуя, чтобы на пути меня поджидали только прекрасные сюрпризы. И, если впереди нас ожидает крупный провал в самый решающий момент, меньшее, что мог сделать Бог, – это воплотить в реальность несколько несбыточных мечтаний ее дочери.

Она была бы так рада видеть то, что происходит последние несколько лет, как меня одевают и снимают для модного журнала, как первый южнокорейский режиссер получает премию «Оскар». А все эти каналы YouTube с миллионами просмотров, посвященные пятнадцатиэтапным режимам ухода за кожей! И хотя это противоречило моим убеждениям, мне необходимо было верить, что она все это наблюдает. И гордится тем, что я наконец нашла свое место под солнцем.

Перед последней песней я поблагодарила тетю и дядю за то, что они пришли, и посмотрела на них на балконе. «Имо, добро пожаловать в мой хвэса, – сказала я, вытягивая руку навстречу толпе. – Добро пожаловать в мой офис». Группа позировала для фотографии, сложив пальцы в форме сердца на фоне толпы поклонников. Десятки детей покинули зал с виниловыми пластинками под мышкой и разбрелись по улицам города. На обложке – лицо моей матери, ее рука тянется к камере, как будто она только что отпустила чью-то руку внизу.

После концерта Джон и Коки пригласили нас всех в виниловый бар под названием Gopchang Jeongol, чтобы отпраздновать это событие. Название бара переводится как «Тушеное мясо из субпродуктов», но в меню ничего подобного не было. Вместо этого мы заказали разнообразные анджу[144]. Безупречные гольбени мучим – морские улитки с соусом из красного перца и уксуса – подавались поверх холодной лапши сомен, тофу с кимчи и вяленой рыбы с арахисом.

Бар был тускло освещен рождественскими гирляндами и голубыми светодиодами, плясавшими по стенам. Сводчатые потолки и кирпичная кладка делали его похожим на подземелье. Впереди была сцена с двумя проигрывателями и диджеем, крутившим корейский рок, поп и фолк 60-х годов, стоя перед полками высотой три метра, заполненными пластинками. Сидя за деревянными столами, наши коллеги-организаторы каждый раз при звуке знакомого трека начинали петь.

Крейг и Девен усвоили уважительные питейные обычаи – никогда не наливать напиток самому себе, наливать старшим обеими руками. А Джон научил нас таким играм, как «Титаник». Это когда пустая рюмка балансирует в кружке с пивом и вы по очереди наливаете туда небольшое количество соджу (корейской водки), пока она не утонет, а проигравшему приходится опрокидывать ее в себя. Смертоносное сочетание соджу и мэкджу (корейское слово, обозначающее пиво) называется сомэк и является частым виновником корейского похмелья.

Мы пили холодное пиво Cass из миниатюрных стаканчиков и разливали одну зеленую бутылку соджу за другой, подливая друг другу, а особенно Джону в попытке выманить его из скорлупы. Поздно вечером мы наконец добились некоторого прогресса, и он начал говорить о музыке.

После того как Джон перешел к корейской рок-музыке 60-х годов, я вся обратилась в слух. Мама никогда не рассказывала о музыке, которую слушала в детстве. По правде говоря, я вообще мало что знала о корейской музыке, за исключением нескольких K-pop групп, набиравших популярность в Соединенных Штатах, и женской группы Fin.K.L, с которой Сон Ён познакомил меня в конце 90-х годов.

Когда в баре стало тихо, Джон включил нам песню Шин Джун Хёна, своего рода корейского Фила Спектора, который писал слащавые песенки и психоделические риффы для женских групп того времени. Песня называлась «Хэнним»[145] и была написана для певицы Ким Чон Ми. Это была пространная шестиминутная песня в жанре фолк-рока, которая начиналась с игры на акустической гитаре и далее разрасталась меланхолическими струнными. Мы слушали молча. Никто из нас не мог понять текст, но ее звучание было захватывающим и вечным, и мы были пьяны, мрачны и растроганы.

На следующий день мы с Питером проснулись с дикой головной болью, чтобы попрощаться с коллегами по группе и переехать из отеля в квартиру, где собирались провести следующие несколько недель. Будем общаться с моими тетей и дядей, а я напишу о корейской культуре и блюдах корейской кухни и о том, что они пробуждают воспоминания о моей матери, которые я хотела навсегда сохранить в своей душе.

Нами баловала нас так, как умела только она. Она знала, где взять все самое лучшее – самые свежие морепродукты, мясо высочайшего качества, самую быструю доставку курицы, самое холодное разливное пиво, самое острое рагу из тофу, лучшего дантиста, оптометриста, акупунктуриста. Для любой проблемы у нее было решение. Будь то димсамы (китайские пельмешки) на верхнем этаже роскошного небоскреба или нэнмён в глухом переулке, в каком-нибудь влажном патио, где сидящая на корточках аджумма полоскает лапшу над водостоком. Она всегда давала чаевые заранее и старалась, чтобы мы получили лучшие продукты и обслуживание.

В Мёндоне тетя отвезла нас в любимый ресторан моей матери, где подавали домашнюю лапшу в говяжьем бульоне, приготовленные на пару пельмени со свининой и овощами, и пикантное кимчи, известное обилием чеснока. После чего запах вашего дыхания распространяется в радиусе метра.

В Gangnam Terminal, подземном торговом центре, соединенном с одной из главных станций сеульского метро, мы вместе рассматривали товары. Я вспомнила все моменты, когда мы ходили по магазинам с мамой, и ту уникальную поддержку, которую она мне оказывала – мне ее так не хватало, если я ходила по магазинам одна. Интересно, считают ли продавцы, что Нами – моя мать. И думает ли она о том же. Каждая из нас в каком-то смысле играла роль, мягко заменяя собой мертвых, которых мы так отчаянно хотели воскресить. На чем бы ни задерживался мой взгляд, Нами тут же настаивала на том, чтобы я позволила ей приобрести это для меня. Фартук с цветочным узором и красными лямками, домашние тапочки с мордашками. Она окликнула Питера, чтобы тот помог нести сумки.

«Портье!» – сказала она. Мы разразились смехом. Время от времени Нами удивляла нас, используя слова, которые можно услышать лишь в историческом мини-сериале на BBC. Устаревшие слова вроде «свита» или «варвар», которые она, вероятно, извлекла из обязательного списка английских слов несколько десятилетий назад, таились где-то в уголках ее сознания.

«Нами, вы слышали о Шин Джун Хёне?» – спросил Питер, забирая наши сумки с покупками.

«Шин Джон Хён? Откуда ты знаешь о Шин Джун Хёне?» – недоверчиво спросила Нами. Питер объяснил, что Джон рассказал нам о нем в баре Gopchang Jeongol.

«Твоя мама и я, мы обожаем Pearl Sisters. Это Шин Джун Хён! „Кофе ханджан“[146]!».

Нами нашла и включила в телефоне видео этого трека на YouTube. Обложка альбома была ярко-желтой, а на ней две сестры позировали в одинаковых зеленых мини-платьях в горошек. Шин Джун Хён написал эту песню в конце 60-х для сестринского дуэта Pearl Sisters. «Это была наша любимая песня в детстве», – объяснила Нами. Когда они были детьми, тетя и моя мама исполняли ее на вечеринках у моего дедушки. Девочки надевали одинаковые наряды и, поскольку у них не было модных сапожек, то они импровизировали в резиновых галошах.

В наш последний день в Сеуле Имо Бу отвез всех в Инчхон на ужин у моря. Нами сунула аджумме десять тысяч вон и заказала домашнюю лапшу с морепродуктами в пикантном бульоне, полном морских гребешков, двухстворчатых моллюсков и мидий. Тарелка свежей хе, светло-розового и белого цвета, нарезанной одинаковыми ломтиками, которую можно есть с домашним самдяном (острой пастой), маринованным чесноком, красным салатом и листьями кунжута. Крепкие соленые морские ушки, похожие на маленькие нарезанные грибы в красивых голографических панцирях. Живые ложечные черви, напоминающие сдутые, извивающиеся пенисы.

«Это еда для выносливости! – сказал Имо Бу. – Хорошо для мужчины – сила!»

«А что это?» – спросил Питер, готовый к любым экспериментам. Он держал между палочками для еды кусочек вареного картофеля, смешанного с кукурузой и майонезом.

«Это картофельный салат», – рассмеялась я.

После того как мы покончили с нашим пиршеством, Питер и Имо Бу нырнули в магазин по соседству и вышли оттуда с фейерверками, которые тут же запустили на пляже. Мы с Нами наблюдали из ресторана, как ветер трепал их куртки. Последние пару недель было ужасно холодно, даже несмотря на то что я была завернута в купленный длинный пуховик, который легко мог сойти за спальный мешок.

Имо Бу и Питер дожгли остаток фейерверков и вернулись с мокрыми красными лицами, чтобы выпить последний бокал пива, прежде чем отправиться домой. Солнце опустилось над Желтым морем. Серое небо расцветилось желто-оранжевой полосой, она становилась все тоньше, а затем вообще исчезла.

«Я думаю, халмони, Ынми и твоя мама очень счастливы», – сказала Нами. Она перевернула амулет в форме сердца на ожерелье, которое я ей подарила, так, чтобы оно было обращено вперед. «Они все вместе на небесах, играют в хватху и пьют соджу, счастливы, что мы здесь вместе».

Мы свернули на Мапо-Гу, обратно к нашей квартире. Имо Бу начал вспоминать былые дни, когда был студентом Университета Хоник, расположенного неподалеку. Он хотел стать архитектором, но, будучи старшим сыном, был обязан продолжить практику отца. С тех пор район сильно изменился: его улицы теперь наводнили магазины косметики и бутики одежды, тележки с едой, предлагающие рыбные котлеты и токпокки (острые рисовые клецки), сладкие корн-доги и жареные креветки. Уличные музыканты с портативными усилителями пели на оживленных улицах, заполненных молодыми артистами, студентами и туристами.

Под влиянием момента Имо Бу предложил закончить вечер караоке. Он свернул в переулок, над которым светилась надпись «норэбан». Внутри вращался диско-шар, квадратики света кружились по тускло освещенной пурпурной комнате.

Нами пролистала опции на сенсорном экране и нашла «Кофе ханджан». Песня открывалась медленным, протяжным звуком тарелок, постепенно вступала и набирала силу гитара. А когда наконец прозвучала главная тема, я была готова поклясться, что слышала эту песню раньше. Возможно, ее пели в норэбанах, куда мы ходили в детстве. Текст медленно исчезал на экране, когда длинное инструментальное вступление подошло к концу. Нами передала мне второй беспроводной микрофон. Она взяла меня за руку и потянула к экрану, затем встала лицом ко мне, и начала петь. Я раскачивалась вместе с ней взад и вперед, косясь на экран в попытке озвучить гласные и уследить за мелодией, той, что я искала глубоко в своей памяти, воспоминание, которого там, возможно, не было или оно принадлежало моей матери, а я таинственным образом получила к нему доступ. Я чувствовала, что Нами ищет нечто во мне, то, что я искала в ней всю прошлую неделю. Не совсем моя мать и не совсем ее сестра, мы существовали в тот момент друг для друга как лучшая замена из всех возможных.

Питер и Имо Бу хлопали в такт тарелкам, при каждом ударе которых загорались разноцветные светодиоды. Я изо всех сил старалась подпевать. Я хотела сделать все, что от меня зависит, чтобы помочь ей воскресить воспоминания. Я гонялась за корейскими буквами, которые, казалось, появлялись и исчезали с головокружительной скоростью пинбола[147]. Я позволила словам песни вылетать из моего рта с небольшим опозданием, надеясь, что родной язык меня направит.

Благодарности

Прежде всего я должна поблагодарить Дэниела Тордея, жизненно важного наставника, которому, пока я училась в колледже, пришлось прочитать много действительно ужасных моих сочинений и тем не менее после всего этого сумевшего в меня поверить. Кажется, всем, что я знаю о писательстве, я обязана вашему преподаванию.

Спасибо Бреттни Блум, самому замечательному агенту и другу. Ты действительно изменила всю мою жизнь и привнесла в нее столько веселья.

Спасибо моему редактору Джордану Павлину, чьи талантливые советы и вдумчивая поддержка помогли довести эту книгу до конца.

Спасибо Робину Дессеру за то, что эта история вышла в издательстве Knopf. Ваша великая мудрость и проницательность превратили ее в гораздо лучшую книгу, чем у меня бы получилось самостоятельно.

Спасибо всем тем в издательстве, благодаря кому я почувствовала себя желанным гостем в доме с такими престижными жильцами. Я тронута вашей страстью и поддержкой.

Спасибо Майклу Эггеру и еженедельнику The New Yorker за потрясающую возможность, которая положила начало книге Crying in H Mart («Плач в корейском супермаркете»).

Спасибо Райану Мэттисону за неутомимую веру в то, что у меня все получится.

Спасибо Маангчи за то, что делитесь своими знаниями с миром. Вы – свет, направляющий столь многих людей в поисках связи и смысла. Я благодарна за ваше тепло и душевную щедрость.

Спасибо Адаму Шацу и Ноа Ю за ваше драгоценное время и ценные отзывы.

Спасибо Нами Имо за то, что Вы открыли мне свои объятия, даже несмотря на то, что Вашему сердцу, возможно, было бы легче закрыться. То, что за последние несколько лет мы стали гораздо ближе, явилось для нас обеих подарком, несмотря на то, что причина этого кроется в нашем общем горе. Для меня не осталось незамеченным то, как много Вы отдаете, и я всегда буду дорожить воспоминаниями, которыми Вы со мной делитесь. Это кровные узы.

Благодарю Имо Бу, Эстер и Сон Ёна, остатки моей корейской семьи. Спасибо Фрэн и Джо Брэдли, моей новой семье.

А больше всего я благодарна Питеру Брэдли, который в ходе написания этой книги пережил столько перепадов моего настроения, а также усмирял и терпел многочисленные приступы мании величия и крайнего отчаяния, сопровождавшие ее написание. Что за редкая привилегия иметь тебя в качестве первого читателя, редактора и самого идеального компаньона. Как же невероятно мне повезло женить тебя на себе! Я люблю в тебе все. Спасибо тебе.

Об авторе

Мишель Заунер наиболее известна как певица и гитаристка, создающая мечтательный, вдохновленный шугейзом инди-поп в группе под названием Japanese Breakfast. Она получила признание крупнейших музыкальных изданий по всему миру благодаря таким альбомам, как Psychopomp (2016) и Soft Sounds from Another Planet (2017).

День рождения

Китайский ресторан

Тольджанчхи[148] с мамой и папой

Лотте Ворлд (тематический парк в Сеуле)

Каннам (элитный район в Сеуле)

Мишель Заунер (предоставлено Барборой Мразковой)

Примечания

1

«Дети-парашютисты» – самоназвание детей в основном азиатского происхождения, обучающихся за границей со школьного возраста, в то время как их родители остаются в родной стране. Здесь и далее – примечания переводчика, кроме отдельных случаев.

2

Банчан – общее название различных закусок и салатов в Корее, которые подаются к основному блюду и рису.

3

Ким – корейское название водорослей нори. – Прим. науч. ред.

4

Самгепсаль – жареная свиная грудинка, очень популярное корейское блюдо для барбекю.

5

Кимчи тиге – суп из кимчи. – Прим. науч. ред.

6

Пвонгтвиги – хлебцы из воздушного риса. – Прим. науч. ред.

7

Итхэвон – одна из центральных улиц Сеула, популярное место для покупок среди иностранцев, посещающих Корею.

8

Настольная игра «Дженга» представляет собой порядка 60 деревянных брусков, которые постоянно перекладываются.

9

Пибимпаб – одно из самых популярных блюд корейской кухни с обязательным наличием риса, мяса, разноцветных, не перемешанных овощей и яичницы.

10

«К Элизе» – небольшая фортепианная пьеса Людвига ван Бетховена.

11

Калган – корень одного из трёх видов многолетних травянистых растений семейства Имбирные.

12

Чеса – традиционная церемония почтения памяти предков или ушедших старших родственников. – Прим. науч. ред.

13

Мёндон – торговый район в Сеуле.

14

Trader Joe's – популярные в США и Западной Европе сетевые заведения с «экзотической» кухней.

15

Минестроне – блюдо итальянской кухни, легкий суп из сезонных овощей, иногда с добавлением макарон или риса.

16

Сhampagne mignonette – соус для устриц на основе шампанского.

17

В Мисаве, Япония, размещены три военные базы США.

18

Тихоокеанский Северо-Запад – географический регион в северо-западной части Северной Америки. Западная граница региона – северо-восточная часть Тихого океана, восточная граница (частично) – Скалистые горы.

19

Омма – «мама» по-корейски. – Прим. науч. ред.

20

Айго – возглас, причитание. Выражение радости, сожаления, злости. – Прим. науч. ред.

21

Амберджек – популярная промысловая рыба.

22

Японский майонез – известный японский соус на основе пасты мисо с добавлением яиц, рисового уксуса, специй и соевого масла.

23

Имо – дословно: тетя (сестра матери). – Прим. науч. ред.

24

Имо Бу – дословно: «муж тети, маминой сестры». – Прим. науч. ред.

25

Халмони, хальэмэни – бабушка. – Прим. науч. ред.

26

Конгбап – рис, сваренный с добавлением фасоли или других бобов. – Прим. науч. ред.

27

Ганджанг геджанг – сырые крабы, маринованные в соевом соусе.

28

Соджу – традиционный корейский алкогольный напиток. Объемная доля спирта может составлять от 13 до 45 %.

29

Ли Сун Син – корейский флотоводец, знаменитый своими победами над морским флотом Японии в Имдинской войне во время правления династии Чосон.

30

Седжон – 4-й правитель корейского государства Чосон, правивший в 1418–1450 годах.

31

Ленивая Сьюзен – вертящийся круглый настольный поднос, обычно устанавливаемый на столе в китайских ресторанах.

32

Под маленьким лицом корейцы обычно подразумевают узкое лицо. – Прим. науч. ред.

33

Аджумма – так в Корее обращаются к женщинам за 50.

34

Подразумевается LA, Лос-Анджелес.

35

Ханари – традиционные глиняные горшки. – Прим. науч. ред.

36

Дорама – так принято называть телесериалы из Юго- Восточной Азии.

37

Корейский поп-айдол, или «айдол» – южнокорейский музыкант, подписавший контракт с одним из крупнейших агентств талантов.

38

Ханбок – традиционный корейский костюм.

39

Колледж Брин-Мор – частный женский гуманитарный университет в г. Брин-Мор, Пенсильвания, США. Входит в ассоциацию семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на Восточном побережье США.

40

The Fader – американский журнал, специализирующийся на обзоре культурных событий и явлений.

41

Отсылка к популярному «Вечернему шоу с участием Джимми Фэллона».

42

Хаверфордский колледж – престижный частный колледж гуманитарных наук в Хаверфорде, штат Пенсильвания.

43

Лана Дель Рей – популярная американская певица, автор песен и поэтесса.

44

Хэмуль паджон – блинчики с зеленым луком, морепродуктами и овощной соломкой.

45

Скраб – в данном случае подразумевается сотрудник корейской бани, который специальной мочалкой скрабирует и очищает кожу.

46

Тимчжильбан – корейская традиционная сауна.

47

Боджи-тхоль – дословно: «лобковые волосы». – Прим. науч. ред.

48

Шоу DIY, Do It Yourself – выступления непрофессионалов, конкурсы художественной самодеятельности.

49

Рефритос – блюдо из приготовленных и размятых бобов, традиционный массовый продукт питания мексиканской кухни.

50

LimeWire – клиентский сервис для обмена файлами.

51

AIM – AOL Instant Messenger – программа мгновенного обмена сообщениями.

52

Инди-рок – обобщающий термин для широкого диапазона музыкантов и стилей, объединенных причастностью к контркультуре и имеющих отношение к рок-музыке.

53

Verizon Wireless – оператор мобильной связи в США.

54

Айзек Брок – рок-музыкант, основатель группы Modest Mouse.

55

Сайд-проект – музыкальный проект, в котором участвует один или несколько музыкантов, известных по другим группам.

56

Термин «би-сайд» используется для обозначения записи, не включенной в готовый сборник или альбом.

57

Дефицитное мышление – установка, из-за которой нам кажется, что ресурсы в мире строго ограничены и достанутся не всем.

58

Walmart – крупнейшая в мире розничная сеть с гипермаркетами и универсамами.

59

Craigslist – сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей интернета.

60

Stairway to Heaven – знаменитый хит британской рок-группы Led Zeppelin.

61

Кавер-версия, в популярной музыке – новое исполнение существующей песни кем-то другим, кроме изначального исполнителя.

62

Поджемовать – от англ. Jam session – совместная импровизация нескольких музыкантов в свободном стиле.

63

Myspace – протосоциальная сеть, сайт сетевых сообществ и блог-платформа с возможностью создания сообществ по интересам, персональных профилей, ведения блогов и т. д.

64

Garage Band – это полноценная виртуальная музыкальная студия, позволяющая создавать собственную музыку и делиться своими творениями.

65

Мария Диана Тейлор – американская певица и автор песен из Бирмингема, штат Алабама.

66

Forever 21 – американский бренд одежды для молодой аудитории.

67

С помощью каподастра можно быстро и легко менять тональность песни.

68

Аджосси – дословно: «дядя, дядюшка» – уважительное обращение к мужчине, как правило, старше говорящего.

69

Mad Libs – фразовая игра в слова, созданная в 1953 году Леонардом Стерном и Роджером Прайсом.

70

Тямпон – острый суп с лапшой и морепродуктами.

71

Долсот – керамическая чашка.

72

Кочукару, или кочутгару, – корейский перец чили.

73

Сквоттинг – самовольное заселение пустующего жилья.

74

Мария де Лурдес (Миа) Фэрроу – американская актриса, активистка и бывшая модель.

75

BB-крем – это универсальное средство, которое скрывает недостатки кожи и ухаживает за ней.

76

T. J. Maxx – один из самых популярных ритейлеров модной одежды в США.

77

Твенджан тиге – нечто среднее между супом и рагу на основе соевой пасты со свежими овощами, мясом или морепродуктами.

78

Гальби – блюдо корейской кухни, приготовленное из ребрышек говядины, свинины, с использованием маринада из соевого соуса, чеснока и сахара.

79

Соус самджан – смесь красной перцовой и соевой пасты. Традиционно подается к мясу. – Прим. науч. ред.

80

Oregon Ducks – название футбольной команды Орегонского университета.

81

Рейв – организованная танцевальная вечеринка с привлечением диджеев.

82

Мотти – небольшие сладкие японские рисовые кексы.

83

Чапагетти – это азиатская версия спагетти с мясным соусом и черными бобами.

84

Грейс омма – дословно: «мама Грейс».

85

Битва за Гуам – сражение между подразделениями ВМС США и императорской армией и флотом Японии на тихоокеанском театре военных действий Второй мировой войны.

86

«Ярлсберг» – норвежский полумягкий сыр.

87

Мансэ – дословно: «ура» – говорят маленьким детям, чтобы они подняли обе руки вверх. – Прим. науч. ред.

88

Онни – старшая сестра. – Прим. науч. ред.

89

Ссам – традиция заворачивать рис, мясо и разные закуски в молодые листья салата.

90

Приветственный жест двумя поднятыми пальцами в виде буквы V.

91

Конггуксу – дословно: «бобовая лапша». – Прим. науч. ред.

92

Патбинсу – популярный корейский десерт из стружки льда и пасты из красных бобов.

93

Викодин – сильнодействующее обезболивающее.

94

В Корее, как и в английском языке, про животных, которых не купили, но взяли из приюта или с улицы, говорят «adopt», т. е. усыновить. – Прим. науч. ред.

95

Каросу-гиль – известная в Сеуле улица, часто называемая «улицей художников».

96

Адъюнкт-профессор – это академическое назначение на неполный рабочий день без срока пребывания в должности.

97

Такитос – это хрустящие трубочки из тортильи с мясной начинкой.

98

Мартас-Винъярд, что переводится как «виноградник Марты» – небольшой остров на юго-востоке штата Массачусетс, «райский уголок для первых лиц Америки».

99

12 Steps Down – двенадцать ступенек вниз.

100

Weezer и Blink‑182 – американские рок-группы, образованные в 1992 году.

101

Севиче – закуска из мелко нарезанной сырой рыбы, маринованной в соке лайма.

102

Тамале – толченая кукуруза с мясом и красным перцем.

103

TSA – Transportation Security Administration – Администрация транспортной безопасности США.

104

Muddy Buddies – популярная закуска для вечеринок, приготовленная из хлопьев Chex, покрытых шоколадом, арахисовым маслом и сахарной пудрой.

105

Ханбок – традиционный корейский наряд. – Прим. науч. ред.

106

Чогори – кофта, верхняя часть ханбока. – Прим. науч. ред.

107

Горым – длинная лента на груди на кофте чогори, завязывалась полубантом. – Прим. науч. ред.

108

«Негрони» – итальянский коктейль-аперитив из ликера «Кампари», вермута и шампанского.

109

Напа – столица одного из самых известных винных округов Калифорнии.

110

День благодарения Чарли Брауна – американский мультфильм 1973 года, созданный по одному из многочисленных комиксов Чарльза М. Шульца.

111

Маангчи – «Молоточек». – Прим. науч. ред.

112

Кимчи из пекинской капусты. – Прим. науч. ред.

113

Хмонги – этническая группа родом из горных областей современных КНР, Вьетнама, Лаоса и Таиланда.

114

Севиче – популярный вид латиноамериканской закуски родом из Перу, распространенный на всем континенте.

115

Сервис, предлагающий купоны и ваучеры на скидку.

116

Большая реверберация называется мокрой – обработанной.

117

«Сияние» – роман американского писателя Стивена Кинга.

118

Кимчи из редиса чонга, или «конского хвоста». – Прим. науч. ред.

119

Овощной пирог по спирали – блюдо, выполненное в виде розы.

120

Речь идет о футболке работницы пиццерии с надписью «кусочек рая» из фильма «Мистическая пицца», 1988, режиссера Дональда Питри.

121

Конга – танец, зародившийся на Кубе, в котором участники формируют извилистую линию.

122

Частица «а» после имени добавляется при обращении. – Прим. науч. ред.

123

Я так удивлена! – Прим. науч. ред.

124

Корейский блинчик. – Прим. науч. ред.

125

Карпы кои – декоративная форма одомашненного карпа.

126

Калгуксу – домашняя лапша. – Прим. науч. ред.

127

Намуль – травы. – Прим. науч. ред.

128

Добро пожаловать. – Прим. науч. ред.

129

Нарезанная сырая рыба, сашими.

130

Сашими – нарезанная сырая рыба. – Прим. науч. ред.

131

Накчи боккым – жареные осьминожки. – Прим. науч. ред.

132

Самгепсаль – грудинка. – Прим. науч. ред.

133

Дополнительная плата врачу в соответствии с условиями страховой компании.

134

То же самое, что японский шницель из свинины «тонкацу», но на корейский манер произносится «тонкасы». – Прим. науч. ред.

135

Флашинг – корейский район в Нью-Йорке. – Прим. науч. ред.

136

Тонбэчу – кимчи из цельной пекинской капусты. – Прим. науч. ред.

137

Деграде – плавный переход одного цвета или оттенка в другой.

138

Дончими – кимчи из редьки, засоленной в остуженной после кипячения соленой воде. – Прим. науч. ред.

139

Намуль – закуска, приготовленная из сваренных, пожаренных или заправленных специями в свежем виде листьев, побегов или корений съедобных растений. – Прим. науч. ред.

140

«Да, я родилась в Сеуле». – Прим. науч. ред.

141

Мицки Мияваки – японско-американская исполнительница и автор песен.

142

«Здравствуйте!» – Прим. науч. ред.

143

Фред Роджерс – американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник.

144

Анджу – закуски к алкоголю. – Прим. науч. ред.

145

«Солнце». – Прим. науч. ред.

146

Кофе ханджан – кружка кофе. – Прим. науч. ред.

147

Пинбол – это игра, в которой игрок манипулирует небольшим металлическим шариком, стараясь как можно дольше удержать его на игровом поле.

148

Тольджанчхи – важная корейская традиция отмечать первый день рождения ребенка, в этот день ему желают благополучного будущего. Ребенка одевают в особый ханбок и головной убор: девочек в чобави или кулле, а мальчиков – в поккон или хогон.

Content

Мишель Заунер
Мишель плачет в супермаркете

Глава 1. Плач в H Mart

Глава 2. Прибереги свои слезы

Глава 3. Двойное веко

Глава 4. Нью-йоркский стиль

Глава 5. Где вино?

Глава 6. Тьма

Глава 7. Лекарства

Глава 8. Онни

Глава 9. Куда мы идем?

Глава 10. Жизнь и смерть

Глава 11. Верх совершенства

Глава 12. Закон и порядок

Глава 13. Тяжелая рука

Глава 14. Прекрасная

Глава 15. Мое сердце не остановится

Глава 16. Джатчжук

Глава 17. Топорик

Глава 18. Маангчи и я

Глава 19. Холодильник для кимчи

Глава 20. Кофе ханджан

Благодарности

Об авторе

Примечания