Аттестат зрелости-2

Глава 1

Копирование и размещение материала без моего согласия, как правообладателя, запрещено Согласно закону об авторском праве, согласно Федеральному закону от 24 ноября 2014 г. N 364-ФЗ наименование статьи 15.2 настоящего Федерального закона.

Все события, лица, организации —

исключительно плод воображения автора.

Любые совпадения случайны.

Наследник чародея.

Книга шестая.

Аттестат зрелости-2

Глава 1.

Похищение

«Уазик» скакал по зимней, едва заметной в темноте, дороге, как мячик. Казалось, еще немного, и на очередной кочке или ямке он подскочит и выпрыгнет в кювет. Тем более, что снаружи кружило, вьюжило. Поднялась метель. Несмотря на это водитель, словно фокусник-жонглёр, крутил рулём то влево, то вправо, реагируя на заметные только ему препятствия и ямы, мгновенно переключая рычаг передач, сбавляя или, наоборот, повышая скорость. «Уазик» подскакивал, подпрыгивал, но неизменно вставал на все четыре колеса и пёр дальше, сохраняя темп езды практически неизменным.

— Ты задолбал, Грач! — в который раз опасливо повторил рядом сидящий пассажир, длинный нескладный парень лет 25-ти с узким костистым лицом. — Сбавь обороты!

— Не ссы, Котяра, — отозвался водитель. — Чуток осталось, скоро дома будем. Батон глянь, как там мамзелька, не развязалась?

— Что ей будет? — с заднего сиденья отозвался третий член «экипажа», плотный, скорее даже пухлый, парень того же возраста. — В отключке до сих пор лежит! Мы ей матрас кинули. Лишь бы не обделалась.

Сзади в багажнике полулежал длинный сверток-мешок, стянутый веревкой, из которого торчали ноги в женских сапогах. Свёрток на кочках и ямах нещадно било об пол и стенки багажника. Тело в нём никаких признаков жизни не подавало.

— Да и хрен с ней! — буркнул в ответ Котяра. — Сдохнет, туда ей и дорога!

— Э, нет! — водитель по прозвищу Грач сбавил скорость, обернулся назад. — Сдохнет, нам тогда Оскар яйца оторвёт с корнем. Батон, глянь!

Толстяк по прозвищу Батон, сидящий на заднем сиденье, смачно выругался, обернулся и полез через сиденье в багажник, тронул сверток-мешок рукой, сел обратно:

— Вроде дышит!

— Гут, — водитель снова прибавил скорости.

«Уазик» впотьмах проскочил одну деревеньку, другую.

— Поворот не проворонь! — заметил Кот.

— За собой смотри! — не поворачиваясь, огрызнулся Грач. Он вдруг резко затормозил и повернул. Кот завопил, едва не врезавшись головой в лобовое стекло:

— Ты что, сука творишь?

— Не видишь, поворот! — ухмыляясь, отозвался водитель. Сзади флегматично хихикнул Батон.

— Новый год скоро, — совершенно не в тему заметил он. — Нажрёмся…

— Всё б тебе нажраться, — злобно ответил Кот. — Рожа уже в дверь не вписывается.

— А в табло? — равнодушно хмыкнул Батон. Кот моментально заткнулся. Рука у Батона была тяжелая, да и Грач был приятелем скорее толстяку, чем Коту, поэтому в случае размолвки на чьей он стороне окажется, догадаться было нетрудно.

Машина проехала еще с пару километров. По бокам стали появляться силуэты домов, едва различимые в темноте зимней ночи. Уличных фонарей, увы, в селе отродясь не водилось.

«Уазик» проехал еще немного, повернул к воротам одного из домов.

— Не вздумай бибикать! — предупредил Кот. — Всю деревню перебудишь!

— Не учи отца и баста! — ответил Грач. — Иди, стучи да ворота открывай.

Кот поморщился, выскочил на улицу, поёжился, подбежал к калитке, нажал на кнопку звонка. В окне дома вспыхнул свет. Хлопнула дверь. Кто-то подошел к воротам, вполголоса спросил:

— Это вы?

— Мы, мы! — торопливо ответил Кот. — Открывай, Валёк! Приехали.

Ворота стали открываться. Сначала одна створка. Кот помог открыть вторую, встал под свет фары машины, махнул рукой, приглашая заезжать во двор.

«Уазик» рыкнул, чихнул и, выпустив клуб сизого дыма, въехал во двор. С водительского сиденья вывалился Грач.

— Бензин кавно! — громко заявил он. С водой что ли бодяжат?

Валёк, плечистый парень одного возраста с ними, только выше всех ростом, с огромными пудовыми кулаками, подошел к нему, протянул для рукопожатия руку, спросил:

— Привезли?

— Ага, — Грач махнул в сторону машины. — В багажнике в мешке.

— Да ну на! — восхитился Валёк. — Нашли сразу? Люкс!

— Оскар где? — лениво поинтересовался Грач. — Он поляну обещал.

Тем временем Кот с Батоном закрыли ворота, подошли к ним.

— Бабу оттащите в баню, — приказал Валёк. — И заприте там!

— Она там кони не двинет? — задумчиво сказал Грач.

— Вроде не должна, — отмахнулся Валёк. — Оскар сказал, в бане запереть до утра. Там тепло еще. Давайте, тащите её, запирайте да в дом. Поляна накрыта! Водка греется!

Грач открыл багажник. Батон вытащил сверток-мешок, из которого торчали ноги, попытался поставить. Бесполезно. Ноги девушки подкосились, она повалилась на землю. Батон успел её подхватить.

— Всё еще под кайфом! — гыгыкнул Кот. — Два часа гнали, так и не очухалась.

— Тащите её! — рявкнул Валёк. — Что встали?

Кот и Батон подхватили сверток-мешок и потащили его в баню — бревенчатый сруб в глубине двора. Вспыхнул свет над дверью.

— Догадались включить, — ухмыльнулся Грач. — Пошли в дом, холодно. Эти догонят.

Дом даже во тьме ощутимо отличался от соседских приземистых, в основном, бревенчатых избушек. Он был непривычно большим, двухэтажным из белого кирпича, высокой мансардой и четырехскатной крышей. От посторонних глаз и дом, и двор были отгорожены двухметровым забором из плотно подогнанных досок. Да и само домовладение находилось на значительном удалении от соседских строений.

Валёк и Грач поднялись по высокому крыльцу, вошли в террасу, разулись.

— На кухню, — скомандовал Валёк.

— А Оскар где?

— Спит, — отмахнулся тот. — Усугубил, так сказать, немного, пока вас ждал.

— Блин, Валёк! — возмутился Грач. — 150 кэмэ до города, 150 обратно, да по такой дороге. Я думал вообще к утру только приедем. Метель на улице!

Следом за ними в дом вошли Кот с Батоном, разулись, разделись, прошли на кухню и сели за огромный дубовый стол. Валёк вытащил из холодильника и водрузил на стол три бутылки «Пшеничной», выставил три гранёных стакана.

— А хрусталь для братвы пожалел? — осклабился Кот, намекая на красивые хрустальные стопочки в серванте. Валёк ловко отвесил ему затрещину, разлил каждому по полстакана водки.

— А ты? — поднял брови Грач. В ответ Валёк только поморщился:

— Глядеть на неё, проклятую, уже не могу.

Грач, Кот и Батон чокнулись, выпили, принялись жадно закусывать, благо еды на столе хватало: и варёная говядина, и сало, и колбаса с сыром, квашеная капуста, соленые огурцы, маринованные грибы.

— Рассказывайте! — потребовал Валёк, наливая себе в граненый стакан самодельного томатного сока из трехлитровой банки.

— Ого! — воскликнул Грач, забирая у него банку. — Сделать водку ароматной может только сок томатный!

После чего тоже налил себе полный стакан сока.

— Ну, вздрогнули!

— Значит, выцепили мы её на остановке у завода, как он и сказал, — начал Грач, махнув рукой в сторону Батона. Тот согласно кивнул и добавил:

— Я ж говорил, батька врать не будет!

— Еле её узнали, — добавил Кот. — Раньше Алька-глиста была, а сейчас такая фифа стала. Охренеешь!

— Батон её зажал, Котяра марлю с хлороформом ей под нос и готово! — продолжил Грач, прожевывая солёный огурец. — Два часа везли, так и не очнулась.

— Вы её по дороге, — с подозрением посмотрел на них Валёк, — не того?.. Не чпокнули?

— Обижаешь! — осклабился Кот. — Ищи дурака. Оскар, вон, хотел её трахнуть… А сейчас что? Ну её нафиг!

— Смотрите, — предупредил Валёк. — Не дай бог… Она ему целой нужна. Вы её развязали?

Батон согласно промычал. Он старательно пережевывал кусок мяса — остывший шашлык. За него ответил Кот:

— Развязали, мешок с головы сняли. Спички из бани тоже убрали, мало ли что? До утра не замёрзнет.

Валёк удовлетворенно кивнул головой.

— А зачем она ему нужна? — веселым пьяным голосом поинтересовался Кот. — Жениться что ли всё хочет? Или так, повеселиться? Может, и нам обломится?

— Не твоё дело, — нахмурился Валёк. — Может, и обломится. Но не тебе.

— Говорят, если ведьму сжечь, то все её сглазы проходят, — вполголоса объяснил Батону Грач. Кот услышал, пьяно заржал:

— Езуиты поймали ведьму, привели к своему пастору, говорят: «Мы ведьму поймали!» Пастор им в ответ: «Сжечь её!». Они: «Она же молодая, красивая!» Пастор подумал, подумал, а потом и говорит: «Ладно. Но потом всё равно сжечь!»

Валёк поморщился:

— Во-первых, не езуиты, а иезуиты. Во-вторых, ловлей ведьм и колдунов занималась инквизиция, но никак не пасторы. Дурак ты, Котяра.

— Подумаешь, — усмехнулся Кот. — Главное, смысл понятен!

Глава 2

Глава 2.

Погоня в метельной ночи.

Почти как в песне.

Maman достала из сумки норковую шапку-кубанку.

— Вот, — сказала она. — Когда её в машину затащили, у неё с головы слетела. И сумочка…

Она достала маленькую черную сумочку. Верно, сумка была алькина. Альбина большие сумки ненавидела, называя их «домохозяйскими», «старушачьими». Я вздохнул.

— Надо милицию вызывать, — сказала maman.

— Надо! — согласился я, снимая трубку телефона, по памяти набрал номер рабочего телефона Дениса. Бесполезно, длинные гудки. Никто трубку не берет. Набрал еще раз, потом еще и еще. Понятно, рабочий день закончился. Номера домашнего телефона у меня не было. Набрал номер рабочего телефона Шишкина. Тот же результат — длинные гудки, трубку никто не снимает. Да и какая работа, если до Нового года осталось три дня?

— Звони в милицию, — я передал трубку maman. — А я подумаю…

Думать было нечего. У меня был носовой платок с кровью Альбины. Достаточно, чтобы определить её местонахождение через заклятие поиска. Я вышел в зал, закрыл за собой дверь, вытащил из-под дивана свой чемоданчик с «сокровищами». Платки (а также просто клочки материи, листочки бумаги и т.д.) с пятнами засохшей крови лежали у меня в общей тетради между страниц. Носовой платок (целый носовой платок! Кровь других у меня порой была на клочках бумаги) с бурыми пятнами и подписью «Алька» лежал самым первым.

Я вытащил его, потом вытащил из чемодана нож колдуна, повесил себе на пояс. На всякий случай кинул в карман пачку карандашей с конструктами лечения и регенерации, а также вытащил все деньги, которые у меня имелись, и тоже рассовал по карманам.

— Ну что, ма? — я вышел в прихожую. — Дозвонилась?

— Сейчас приедут! — maman облегченно вздохнула.

— Думаешь, если они приедут, то сразу бросятся на поиски и тут же найдут? — скептически усмехнулся я. — Как бы нафиг не послали. Кто мы ей?

Я развел руками.

— Только лишь соседи…

— Антон! — сердито сказала maman. — Почему у тебя такие дурацкие мысли? Как ты можешь такое думать?

— Мэм, не будь наивной! — усмехнулся я. — Вспомни хотя бы ситуацию с цыганвой! Ладно…

Я махнул рукой.

— Не буду спорить, сама увидишь!

Наряд приехал достаточно быстро, минут через 15 после звонка: возрастной толстый капитан с замученным взглядом (типа, век бы вас не видеть заявителей!) и не застегивающимся на пузе кителем и молоденький, не старше 25 лет, улыбчивый сержант. Они, не разуваясь, попёрлись было в зал, но я упрямо, едва не хватая их за рукава шинелей, которые они снимать не пожелали, потащил их на кухню.

Как я и предполагал, капитан, по-хозяйски усевшийся за обеденный стол, выслушал maman, делая вид, что что-то записывает в блокнот, поинтересовался:

— А кем она вам приходится?

Узнав, что никем, просто соседкой и подругой, едва скрывая радость от этой новости, развел руками:

— Мы заявления о пропаже людей принимаем только от близких, родственников или от руководителей предприятия, где они работают.

Maman попыталась возмутиться, но он её оборвал:

— Вы ей никто. Это, во-первых. Во-вторых, работа по заявлениям о пропавшем лице начинается только по истечении трех суток. Это установлено законом. Вам ясно?

Maman что-то хотела сказать, но тут вступил в разговор сержант:

— Будете возмущаться, составим протокол о ложном вызове. Привлечем вас к административной ответственности.

Maman ошеломленно замолчала.

— Заявление вы обязаны принять в любом случае, — влез в разговор я. — Здесь речь идёт не о пропаже, а о похищении человека.

— Ты кто такой, малец? — презрительно спросил, словно сплюнул, капитан.

— Я её друг, — ответил я. — Если не верите, давайте спросим у полковника Воронцова Ивана Георгиевича. Сейчас ему позвоним на работу или домой и спросим.

Я сходил в прихожую, взял аппарат, принес его на кухню, благо позволяла длина шнура, снял трубку телефона, поднес палец к наборному диску.

— Ладно, — поспешно махнул рукой капитан. — Пишите!

Maman взяла ручку, лист бумаги. Пока она писала, капитан повернулся ко мне:

— Вы откуда Ивана Георгиевича знаете?

Он уже стал называть меня на «вы»! А то — «малец»…

— Да дружим мы с ним, — отмахнулся я и, наклонившись к уху милиционера, шепнул:

— Альбина Федоровна — племянница Воронцова…

— Ё-моё! — так же шепотом отозвался капитан. — Правда, что ли?

— Точно! — подтвердил я. — Калугин в курсе.

Капитан нахмурился, переглянулся с сержантом.

— М-да… Дела… Ему ж доложить надо… Воронцову.

— Обязательно, — кивнул я. — И немедленно принять меры к розыску.

Капитан вздохнул, опять скривился, сложил папку, встал.

— А расписку? — словно невзначай поинтересовался я.

— Какую расписку?

— О приеме заявления.

Капитан снова разложил папку, вытащил какую-то книжку с отрывными листочками, похожую на гаишную книжку с квитанциями штрафов, написал на ней несколько строчек, расписался, оторвал и выдал — мне. Мне, а не maman!

— Спасибо! — поблагодарил я.

Милиционеры ушли. Мы проводили их до лестничной площадки. Maman хотела что-то у них спросить, но не успела — слишком уж быстро они выскочили на улицу. Вполне возможно, чтобы как раз избежать лишних расспросов.

— Ну, и что, мэм? — удрученно хмыкнул я. — Думаешь, они прямо сейчас бросятся на её поиски?

Maman смолчала, смахнула слезу с глаз и ушла на кухню. Я направился вслед за ней, но догонять и утешать не стал, а стоя в дверях, попросил:

— Мамуль, ко мне в зал 15 минут не входи и меня не беспокой не под каким предлогом. Ладно?

Она повернулась ко мне, испуганно посмотрела мне в лицо:

— Почему?

— Буду Альку искать…

Я заперся в зале, на всякий случай защелкнув щеколду. Как заселился, так сразу и прикрутил шурупами с внутренней стороны небольшой засовчик-щеколду. Особой преградой для вхождения в зал она отнюдь не была, а служила скорее предупреждением, что меня не стоит сейчас беспокоить.

Наложение конструкта поиска по крови требовало погружения в Астрал. Сначала я уколол себе палец иглой, выдавил капельку крови на засохшую кровь Альбины, наложил на платок заклинание поиска, зажал его в руке и скользнул в Астрал.

Сидя за воображаемым столом, я представил себе карту города. Красной точки — разыскиваемого носителя крови — на карте не нашлось. Я удивился. Даже если объект был мёртв, он всё равно был бы. Я вздохнул и мысленно стукнул себя по лбу за недогадливость — её в городе просто не было. Я представил себе карту области. Вот теперь красная точка светилась где-то на окраине области, километрах в ста пятидесяти. Я увеличил карту в районе место нахождения. Какая-то деревня непонятная, строения. В одном из них и находилась моя Алька.

Я снова уменьшил карту, запоминая населенный пункт и дорогу к нему. Попутно, ну раз уж зашел помедитировать, прогнал несколько раз силу по каналам организма. Всё. Теперь можно за ней ехать. Только кто мне составит компанию, кто отвезет до этой деревушки и привезет обратно? То, что я смогу забрать Альку оттуда, я даже и не сомневался.

Я вышел из Астрала, по привычке взглянул на часы. Прошло меньше пяти минут.

До Устинова снова дозвониться оказалось невозможно. Позвонил еще раз Шишкину. Увы, того тоже не оказалось на рабочем месте. Оставалось два варианта — Степан и Зинаида Павловна. Почему-то я даже не сомневался, что старушка с удовольствием составит мне компанию.

Я набрал номер Степана. Трубку сняли.

— Степан Никифорович? Здравствуйте, Антон Ковалёв беспокоит.

— Добрый вечер Антон, — отозвался тот. — У тебя что-то случилось?

Я с облегчением выдохнул:

— Нужна ваша помощь, Степан Никифорович. Очень сильно нужна.

— Сейчас подъеду, — ответил он. — Ты ж теперь в центре живёшь? На Кропоткина?

— Ага, — подтвердил я. — Кропоткина, дом 7.

— Минут пятнадцать-двадцать.

— Спасибо, жду.

Я поднял глаза и увидел maman, которая с кухни, стоя в дверях, смотрела на меня.

— Ты что собираешься делать?

Она подошла ко мне, схватила меня за плечи.

— Ты…

— Хочу вот Альбину домой привезти, — ответил я, растягивая губы в резиновой улыбке.

— Не смей! Ты…

— Я справлюсь, мэм, — я обнял её за плечи. — Алька моя девушка. И кто, как не я, ей поможет?

— Не пущу! — maman вцепилась мне в руку. — Нет! Не смей!

Я тут же выпустил в неё конструкт сна. Maman стала оседать. Я подхватил её на руки, отнес в комнату, положил на кровать. Конструкт был уже готов заранее — я всё-таки предполагал такую реакцию.

Взглянул на часы. До расчетного времени — до приезда Степана оставалось несколько минут. Я поспешно оделся-обулся и вышел из квартиры.

Степан подъехал буквально через минуту. Я увидел фары въезжающей во двор машины, пошел навстречу. Степан приехал на своей «шестерке».

Я уселся рядом с ним, поздоровался, пожал руку и, предупреждая его расспросы, сообщил:

— Соседку кто-то похитил, мою девушку. Поедем, заберем?

— Так просто? — иронично хмыкнул он. — Ты знаешь, где она?

— Знаю, — кивнул я. — Мне обратиться не к кому. Я бы один доехал, да транспорта нет. Бензин оплачу без проблем.

Я попытался вытащить из кармана купюры. Степан пресек мою попытку, хлопнув по руке.

— Прекрати!

— Ладно, — кивнул я. — Сочтёмся.

Степан вздохнул, взглянул на часы. Ехать в ночь ему не хотелось. Да и погода отнюдь не благоприятствовала. Начинался снегопад, метель.

— До завтра не терпит? — буркнул он. — Хотя бы до утра?

— Вряд ли, — отозвался я. — Уж очень всё нехорошо получилось.

— По дороге расскажешь, — наконец принял окончательное решение Степан. — Надеюсь, никого убивать не будем?

Мне понравилось его это «не будем». То есть он уже посчитал себя и меня одной командой.

— Не будем, — согласился я, а сам подумал: «В крайнем случае, проклянём»…

Сами тогда умрут и очень мучительно.

Пока Степан выруливал со двора, я объяснил, куда надо ехать. Он присвистнул:

— Да это чёрт-те куда!

И снова вздохнул.

— Хорошо, хоть резина зимняя.

Из города на трассу мы выбрались достаточно быстро — на улицах встречались только одиночные автобусы-троллейбусы и больше никого, ни одной машины. Даже таксисты куда-то исчезли.

— В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, — заметил Степан.

— Поэтому едем без собаки, — немедленно отреагировал я. Степан тут же хохотнул. По мере того, как мы ехали, я рассказал ему, что случилось, в том числе и про вызов милиции. Умолчал про звонки Устинову и Шишкину да про то, как узнал местоположение Альбины. Впрочем, про последнее Степан спросил сам:

— А как ты узнал, где её держат?

Вопрос о том, что похитили её или она уехала сама, уже не стоял. Я ответил уклончиво:

— Степан Никифорович, у каждого свои способы…

Степан ухмыльнулся, но смолчал. Машину он вёл уверенно, скорость держал относительно приличную для таких погодных условий, не меньше 60–70 километров в час, хотя дорога едва угадывалась в свете фар. Неожиданно буквально, как говорится, «в миллиметре», разминулись с какой-то встречной грузовой машиной, неопределенной в темноте марки. У меня мурашки табуном от страха пробежались вверх-вниз, а Степан лишь невозмутимо хмыкнул.

Он даже ухитрился повернуть на просёлок в нужный момент.

— Ты здесь был? — спросил я. — Знакомые места?

Степан неопределенно хмыкнул, усмехнулся и бросил:

— Довелось как-то прокатиться.

И добавил:

— Исключительно по работе. Летом здесь замечательно. Лес, речка, грибы, рыбалка.

Он поморщился и, словно нехотя, сообщил:

— Храм здесь был. Старый настоятель умер. А новый батюшка председателю колхоза не понравился. Ну, и закрыли храм.

— А поп что? — спросил я.

— Батюшка, — мягко поправил меня Степан. — Я понимаю, что ты атеист, к религии относишься, может, даже свысока…

— Не просто свысока, — перебил его я. — А вообще отрицательно. Из-за одного попа я теперь бабушку свою навестить не могу. Она меня за сына дьявола считать стала!

Я замолк. Я знал, кем и где работает мой знакомец Коломойцев Степан Никифорович. А знает ли он, что я это знаю, я не знал. Вот такая тУфтология.

— Это частности, — отмахнулся он. — Исключение, которое как раз подчеркивает правило. Наличие одного дурака…

— Фанатика, — снова перебил я.

— Фанатика, — согласился Степан. — Совсем не означает, что все священнослужители негодяи, а Церковь всего лишь культовая община для отправления религиозных обрядов… Совсем наоборот…

Он не договорил. Вдоль дороги показались тёмные силуэты домов. Машина остановилась.

— Ну, — спросил он. — Куда дальше?

— До конца, — ответил я, воссоздавая в памяти отрезок карты. — Я скажу…

Степан рассмеялся, выжал сцепление, нажал педаль газа. Машина, тихо урча мотором, покатила вдоль темной улицы.

— Ты что? — спросил я.

— Нет, нет, ничего… Даже интересно… — он не договорил.

— Стой, вот здесь! — я показал нужный дом — целая усадьба за высоким забором. Причем от остальных домов в этом то ли селе, то ли деревне (пожалуй, всё-таки селе — если со слов Степана здесь была церковь) усадьба находилась на отдалении, словно какая-нибудь крепость.

— Однако… — задумчиво проговорил Степан, глядя на железные ворота. — И что ты собираешься делать?

Я вышел из машины. Степан вылез вслед за мной, встал рядом.

— Может, позвонить? — предложил я, указывая на кнопку звонка. — Хозяева возьмут, да и откроют.

— Здесь живёт тот самый председатель колхоза, — заметил Степан. — Который нашего батюшку избил, а потом во все инстанции писал, что здесь, дескать, ведется антисоветская пропаганда и укрываются диссиденты. Вот и закрыли приход.

— Понятно.

Я переключился на магическое зрение, подошел к воротам. Внимательно осмотрел их. Без шума не обойтись. Ворота были добротные, металлические, как в гаражах. И калитка тоже основательная.

Я снова осмотрелся и хохотнул.

— Ты что? — напрягся Степан.

— Ворота железные, калитка тоже, — ответил я. — А забор из двухсантиметровых досок.

— Действительно, — усмехнулся Степан. — У меня, кстати, в машине топор есть. Только не убивай никого.

Я повернулся к нему. Степан не шутил.

— Не буду, — тоже вполне серьезно ответил я.

Первым делом я наложил конструкты «каменной кожи» на себя и, на всякий случай, на Степана. Пару раз пропустил «живую силу» по каналам, сконцентрировав её сгусток в правой руке. На секунду замер, окинув через деревянный забор магическим взглядом двор. Два сантиметра древесины для меня не оказались непреодолимой преградой. Недалеко, метрах в пяти справа обнаружилась собачья будка. Я выпустил в неё конструкт сна, благо расстояние позволяло. Пес шевельнулся и замер. Мне показалось, что он даже всхрапнул. Я хихикнул. Степан стоял рядом.

— Может, всё-таки топор принести? Или лом?

— Не надо.

Я глубоко вздохнул и ударил кулаком в середину доски. Громкий треск ударил по ушам. Доска проломилась внутрь. Я ухватил её обломки, потянул на себя, вырывая их вместе с гвоздями. Ухватил вторую доску, которая рядом была прибита, потянул на себя. Мне показалось, что треск должен был разбудить всех в округе. Оказалось, что я ошибся. Окна дома оставались темными. Никто не выскакивал из дверей, не бросался на нас с дикими воплями. Всё было тихо.

Я полез через дыру во двор. Степан сунулся за мной, но я его одёрнул.

— Я сам. Лучше машину разверни!

— Понял!

Я огляделся, осторожно ступая, направился в глубь двора, где стояла отдельно от всех строений квадратная избушка с высокой шиферной крышей. Замков снаружи на двери не наблюдалось. Зато сама дверь оказалась припертой под ручку массивным колом. Я раздраженно врезал по деревяшке ребром ладони, легко разломив ее. Боли не почувствовал, чему даже ничуть не удивился. «Каменная кожа» защищала даже в том случае, если наносил удар сам.

Распахнул дверь.

— Ну, наконец-то!

Альбина бросилась мне на шею.

— Я уже вся замёрзла!

Я отстранил её от себя, окинул взглядом.

— Ты цела?

— Да всё нормально! — сердито ответила она. — В целом. Только шапку и сумочку потеряла. Может, у них в машине лежат?

— Твою шапку и сумку maman подобрала, — отмахнулся я. — Тебе они ничего не сделали?

— Не успели! Бежим отсюда!

— Тихо! — я ухватил её за рукав. — Осторожней!

Мы дошли до пролома, кое-как вылезли на улицу, сели в машину. Я на переднее сиденье рядом с водителем, девушка сзади.

— Стой! — остановил я Степана. — Подожди!

Повернулся к Альбине. Её трясло, но скорее от холода.

— Кто это был? Что за люди?

— Уроды, — буркнула она. — Мой жених. Якобы жених, — тут же поправилась она, заметив мою гримасу. — Точнее, его дружки. Выследили меня. Я тебе рассказывала. Забыл? Когда школу закончила, поступила в институт. На каникулах приехала к родным. А он заявился свататься. Дал моим родителям денег, они и согласились. Я сбежала. Он меня там нашел. В общем, я милицию вызвала, их забрали и всё такое. Теперь вот опять нашли!

Она сжалась, заплакала.

— Вон там мои мать с отцом живут, — она махнула рукой. — А я видеть их не хочу. Продали меня как проститутку какую…

— Они ж опять приедут, — задумчиво сказал Степан. — Дорожку протоптали… Не скроешься.

— Может, грохнуть их? — ухмыльнулся я. — А дом сжечь нафиг!

— Нет! — категорично отозвался Степан. — Заявление в милицию писать надо.

— Опять? — засмеялся я. — Ладно. Сидите, я сейчас.

У меня родилась озорная идея.

— Куда? — крикнул мне вслед Степан.

— Сейчас приду! — отозвался я.

Я пролез в дырку, подошел вплотную к крыльцу, оглядел фасад дома. Сквозь кирпичную стену магическое зрение почти не «пробивало». Но, тем не менее, я смог различить несколько светящихся розовым светом силуэтов: четыре на первом этаже, один на втором. Они не двигались. Спали.

Теоретически конструкты должны были «добить». Всё-таки объекты воздействия были недалеко.

Пять заклинаний магии Разума, пять конструктов «ночной кошмар», по одному на каждого, обильно напитанных магической энергией, «ушли» по назначению.

Я рванулся обратно, к машине. Проскочил через дырку, плюхнулся на переднее сиденье.

— Погнали!

— Что ты сделал? — спросил Степан, нажимая газ.

— Ничего особенного, сон им испортил.

Мы успели услышать звон разбитого стекла и нечеловеческий, полный кошмарного ужаса душераздирающий вопль. Степан резко вжал тормозную педаль до упора. «Шестерку» развернуло, крутануло полтора раза вокруг своей оси. Алька сзади завизжала.

— Ты что натворил? — Степан попытался схватить меня за грудки. У него это получилось плохо, слишком уж плотная ткань была у зимней куртки. Сзади донёсся еще один вопль, мало похожий на человеческий.

Я засмеялся, стукнул его по рукам:

— Сон им немного подпортил. Тебе какая разница?

Его вопросы меня начали раздражать.

— Ты ж их запретил убивать, — добавил я. — Поехали. Мне еще в школу надо успеть.

Степан посмотрел на меня словно на сумасшедшего. Сзади подала голос Альбина:

— Я на работу не пойду. Мне выспаться надо!

«Шестерка» рванула вперёд.

Во двор родного дома мы зарулили ближе к пяти утра. Всю дорогу Степан мрачно молчал. Альбина дремала. Я бодрствовал, держа наготове конструкт подчинения. На всякий случай.

Я предложил уже у подъезда:

— Давай я тебе хоть за бензин денег дам?

И достал «четвертной» — 25 рублей. Степан скривился, потом вдруг неожиданно выдал:

— У тебя карандаши есть?

Я оторопел и переспросил, не сообразив, что он имеет ввиду:

— Какие карандаши?

Степан смутился, стушевался, промямлил:

— Ну, эти… Которыми лечить можно. Которые ты сам делаешь…

Я молчал, не зная, что и сказать в ответ. Получается, что церковь знает про мои амулеты. Интересно, откуда?

Степан тоже молчал. Сзади сопела Альбина. Я решился. Сунул руку во внутренний карман, вытащил коробку с десятью карандашами:

— Держи. Здесь пять лечебных, пять восстанавливающих. На лечебных один ободок вырезан. На восстанавливающих два.

— Спасибо, — удивлённый Степан бережно сунул коробочку в карман, смущенно поинтересовался. — Сколько я тебе должен?

— Нисколько, — махнул рукой я и тронул Альбину. — Алечка, вставай, солнце. Мы приехали!

— Спасибо! — я пожал ему руку. — Выручил.

В ответ Степан сжал мою руку и тихо спросил:

— Всё-таки, а что ты с ними сделал?

— Напугал до усрачки, — ответил я. — Надеюсь, после этого они забудут сюда дорогу. Ты только никому не рассказывай, что мы сегодня ночью делали. Ладно?

— Хорошо! — кивнул Степан.

— Думаешь, не расскажет? — бросила Альбина, поднимаясь по ступеням.

— Не расскажет, — ответил я. — Будет молчать как партизан.

Ведь я, прежде чем высказать эту просьбу, наложил конструкт подчинения.

* * *

— Товарищ полковник, разрешите? — в кабинет начальника районного ОВД полковника милиции Булкина заглянул начальник отделения уголовного розыска капитан Лысков.

— Заходи! — буркнул Булкин. — Что скажешь?

— Ваш сын Егор вместе с друзьями Скориком Олегом, сыном председателя колхоза «Заветы Ильича», Грачевым Русланом, водителем председателя колхоза, и Кошкиным Ильей помещены в изолятор районной больницы.

Капитан пожал плечами и виновато добавил:

— Уж очень они себя неадекватно ведут. Им поначалу ввели транквилизаторы, потом добавили снотворное. Сейчас они все спят. Но главврач «районки» настаивает, чтобы их отвезли на обследование в областной психоневрологический диспансер.

— Какого хрена⁈ — взорвался полковник. — Моего сына в психушку⁈ Да что ж такое-то⁈

Он вскочил, в сердцах швырнул на пол карандаш, заходил по кабинету. Капитан развел руками.

— Моя жена там?

— Так точно! Ваша супруга Елена Юрьевна в настоящее время находится в больнице.

— Ладно, — вздохнул полковник. — А этот, оставшийся что говорит?

— Валентин Самарин рассказывает всякую ерунду, — вздохнув, ответил Лысков. — Про каких-то мертвецов, чертей, ведьму, которая их всех прокляла. Внятного ничего не сказал. Дескать, вчера попарились в бане, потом вечером выпили. А вот дальше непонятки сплошные, товарищ полковник. Ведьма у них появилась и прокляла их.

— Что они хоть пили? — скривился полковник.

— Водку, товарищ полковник, — ответил капитан. — Мы проверили. Только водку.

— И «белочку поймали», — со злостью закончил Булкин. — А сам-то председатель где?

— Председатель колхоза вместе с женой уехали в дом отдыха на три недели, — доложил капитан. — Приедут только после 10 января.

— А вот хрен им! — злобно заявил Булкин. — Узнай в правлении колхоза, куда они поехали, и дай команду отправить телеграмму. Сильный бардак в доме?

— Окна в трех комнатах выбиты, мебель раскурочена, — ответил капитан. — Посуда вся побита. Телевизор разбит. Кто это сделал, даже экспертиза не нужна. Только в одном месте забор разломан, будто кто-то залез к ним. Но если кто-то и был, то всё равно следов нет, — капитан развел руками, — снегопад всю ночь шел.

— Ладно, иди! — полковник махнул рукой, показывая, что разговор окончен. Капитан кивнул и вышел. Он прошел по коридору, спустился на этаж ниже, зашел в свой кабинет. При дефиците помещений в здании РОВД у начальника уголовного розыска района имелся свой, пусть небольшой, но отдельный кабинетик. Сел за стол. Тут же к нему ввалился участковый, пожилой старший лейтенант Гущенко, на подотчетной территории которого и произошло данное ЧП.

— Ну, что тебе, Степаныч? — Лысков устало взглянул на участкового. Они с давних пор были в приятельских отношениях.

— Вот что я тебе скажу, Дим Димыч, — ухмыльнулся участковый. — Есть бог на небе! Получила шпана по заслугам! И папы с мамами их не спасли! Сколько они кавна людям сделали! Салюков, которого Грач по пьяни на машине сшиб, так инвалидом и остался. Клавка Зорина, которую они ссильничали все вместе, повесилась, её мать с ума сошла. А им как с гуся вода. Булкин всех прикрывал. Есть бог на небе! Он им амнистию не подпишет.

— И не говори, Степаныч, — засмеялся Лысков. — Батон-старший сидит, икру мечет. А младшенький в психушку поедет!

— Это точно!

Глава 3

Глава 3

Школьные будни

После ночных приключений я даже полтора часа поспал. Maman разбудила меня:

— Когда вернулся? Как себя чувствуешь? В школу пойдешь? Что с Альбиной?

Я открыл глаза, сфокусировал взгляд:

— Всё нормально, мэм. Вернулись в пять. Алька спать легла, сказала на работу не пойдёт. Всё у неё хорошо.

Я сел, спустив ноги на пол, широко зевнул, потянулся. Maman стояла рядом, видимо ожидая подробностей.

— Это её бывший жених был, — сообщил я тогда. — Ребятишки берега попутали. Мэм! Всё хорошо! — повысил я голос, успокаивая maman. — Мы всех победили. Жертв и разрушений нет. С нашей стороны потерь не было.

Кажется, я немного переборщил. Maman фыркнула, нахмурилась, бросила:

— Балабол!

И вышла. Я кое-как встал, сходил в ванную, умылся. Поплелся на кухню. Maman как раз наливала себе кофе. Я подошел к ней со спины, обнял, чмокнул в шею пониже уха:

— Ма, извини… Ну, прости нас, Леопольд! Устал как собака. Сама понимаешь, всего полтора часа спал.

Maman развернулась, выдала мне символический подзатыльник:

— Не ходи на занятия! Я разрешаю.

— Ерунда, мэм! — отмахнулся я. — Переживу как-нибудь.

Как только maman ушла на работу, я сразу вошел в Астрал, несколько раз прогнал по каналам «живую силу». Сделал пару записей в «дневник наблюдений» о событиях прошедшей ночи и вышел в реал — отдохнувший и посвежевший.

Даже на автобус успел. На «Космонавтов» ко мне привычно подсела Ленка (я, конечно же, ей место занял заранее, нагло положив на сиденье свой дипломат), весело поздоровалась, поинтересовалась, как мне спалось.

Я с подозрением посмотрел на неё.

— Ты что? — удивилась она.

— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего… Не выспался просто.

И пошутил, сглаживая ситуацию:

— Ты мне всю ночь снилась в весьма фривольных нарядах.

— Тьфу, дурачок! — Ленка весело пихнула меня локотком в бок. Мир был восстановлен. А я подумал, что нельзя быть таким параноиком.

Мы с Ленкой ехали, болтали ни о чём. Время пролетело незаметно.

— Ты, как всегда, к Сове? — мило улыбнулась Жазиль, едва касаясь своей рукой моей руки. Её руки были в мягких пушистых варежках, а я не успел надеть перчатки. Не скрою, её прикосновение вдруг оказалось мне приятным. Я даже поймал себя на мысли, что общение с ней мне доставляет удовольствие. Интересно…

— Ага, — согласился я. — Не бросать же его!

Поход до школы прошел без особых приключений. Сначала я «подобрал» Мишку, потом мы «подобрали» Андрея.

Андрюха направился на урок, мы с Мишкой в кабинет директора для проведения ежедневной радиопередачи.

— Что-то, кажется, выходной усилитель хреновато работает, — задумчиво сказал Мишаня после того, как радиопередача закончилась, а диктор Валера Лыгин из 8-го «А» класса ушел на урок. — Надо проверить. Бери микрофон.

Я взял микрофон. Мишка отключил динамики во всех помещениях школы, оставив лишь контрольный, размещенный на панели усилителя.

— Говори, — приказал он.

— Что говорить? — не понял я.

— Считай вслух в микрофон!

Я стал считать:

— Раз, два, три. Три, два, раз. Раз, раз, раз…

Мишка сделал звук потише, прислонился ухом к динамику, стал щелкать тумблерами и крутить ручки настройки.

— Говори, говори! — повторил он и с досадой заметил. — Наверное, разбирать придётся. Кажется, резистор погорел или кондёр (конденсатор — прим. авт.) накрылся.

Разумеется, устранять поломку директор бесспорно поручил Мишке.

— Тут главное, полюса у кондёра не перепутать, — ухмыльнулся я, намекая на случай годичной давности, когда я дал Андрэ схему одного из видов цветомузыки «мерцающего света». Даже дал детали — диоды, электролитический конденсатор. Андрей ухитрился перепутать полярность у конденсатора при сборе схемы. В результате, когда он включил схему в розетку, конденсатор взорвался, разбрызгав электролит по комнате. Андрюха долго на меня обижался. Влетело ему тогда от родаков сильно.

Мишка даже не улыбнулся. Я продолжал повторять в микрофон:

— Раз, раз, раз. Раз, раз, раз…

И пошутил:

— Раз, раз, раз. Мишка — прендергаст!

Мишаня развернулся, чтобы выдать мне подзатыльник, но в этот момент зазвенел звонок вызова. Система школьного радио использовалась еще и как система двусторонней связи. Из каждого помещения школы, исключая, конечно, всякие подвалы да туалеты, можно было связаться с директором напрямую. Вот и сейчас откуда-то шел вызов. Мишка пригляделся. Вызов шел с учительской.

— Блин! — в сердцах выругался он. — Единственный динамик не отключили, и тот в учительской!

— Валим! — предложил я. Мишка одним махом обесточил аппаратуру. Мы выскочили из кабинета директора, пробежали через канцелярию, благо секретарь приходила только после первого урока, и бегом рванули на занятия.

Первым уроком была «алгеброметрия». Наташки, к моему удивлению, еще не было. Мы проскочили на свои места: Мишка — к Андрею, я — к Юрке Никитину. Только я вытащил учебник с тетрадью из дипломата, как в класс зашла улыбающаяся Наталья Михайловна. Она с ходу поздоровалась с классом, махнула рукой, сидите, мол, и с усмешкой взглянула в мою сторону. Я почему-то покраснел. Наталья Михайловна засмеялась.

На этом уроке вообще не было ни проверки домашнего задания, ни вызовов к доске. Видимо, предновогоднее настроение охватило и математичку.

Что нельзя было сказать о Молекуле. Сразу после начала урока химичка вызвала меня к доске и гоняла по всем темам, а «на закуску» дала еще и задачу. Конечно, я справился со всем (в очередной раз спасибо Герису!), но настроение упало в район плинтусов. Плюс еще и оценка — «четыре с минусом» — за все практически правильные ответы и решение задачи.

— Ответы неполные, — пожевав губами, ответила Молекула на мой возмущенный вопрос «за что⁈».

Хорошо, хоть из учителей в этот день она одна была такой злобной и недовольной.

На уроке литературы Нина Терентьевна решила нам почитать отрывок из «Четыре урока у Ленина» Мариэтты Шагинян. Поначалу нас это было устроило. Домашнее задание Лавруха спрашивать не стала, к доске никого не вызвала.

Но, как назло, после пяти минут меня начала разбирать зевота. Да такая, что потекли слёзы. Наверное, всё-таки сказалась беспокойная ночь. Нина Терентьевна стояла передо мной, держа в руках красную книжицу, и с выражением, старательно декламируя каждую фразу, читала.

На Сен-Катаяме и его мнении об ораторском искусстве Ленина мне стало особенно тяжко. Я едва держался, чтобы не раскрыть рот, не обращая внимания на текущие по щекам ручьём слёзы.

Вдохновленная Нина Терентьевна замолчала, бросила на меня взгляд, улыбнулась чему-то и принялась читать опять с еще большим рвением.

Надо сказать, когда Лавруха что-то читала сама, особенно наизусть, в классе можно было услышать, как топают по стеклу мухи. Даже отъявленные хулиганы и двоечники, которые покинули школу после 8-го класса, сидели в это время как мыши под веником, потому что гнев прерванного учителя литературы с незаконченным высшим образованием да еще и классного руководителя был страшен. Год назад такой пассаж закончился домашним заданием выучить наизусть 2 страницы прозы из рассказа Чехова. А на следующем уроке, в качестве проверки, Нина Терентьевна раздала всем листочки и предложила написать выученный текст слово в слово. Не справился никто, даже отличница Ленка-Жазиль, у которой по литературе были одни «пятёрки». На следующем уроке «контрольная» повторилась. И опять весь класс получил «двойки». Лавруха ставить «пары» совсем не стеснялась.

Поэтому в течение всего урока весь класс слушал вдохновенное выступление Нины Терентьевны, опасаясь лишний раз вздохнуть.

После урока ко мне подошел разозлённый до белого каления Мишка. Хорошо, что только он единственный, кто понял причину лаврухиного вдохновения.

— Ты что, Тоха, совсем сбрендил? Чего это тебя на слезу пробило?

— Майк, веришь, нет? — зевнул я. — Спать хочу, сил нет. Аж слезу вышибает…

— Мля… — Мишка озадаченно почесал затылок и заржал. — А весь класс страдал! Пошли курить.

Максима Ивановича мы застали в его кабинете. Максим Иванович болел и страдал — от похмелья. Он сидел за столом, положив голову на руки и тихонько постанывал.

— Максим Иванович! — позвал Мишка. — Дайте заветный ключик, а?

Максим Иванович поднял голову, взглянул на нас. Мрачная картина. Он был то ли болгарин, то ли румын. Мелкий, но жилистый, смуглый, кучерявенький, черноволосый, с бакенбардами и красными глазами, он сейчас один-в-один выглядел, как граф Дракула, только с похмелья (шутка).

— Савин, Ковалёв! — выдохнул он в нашу сторону густым перегаром. — Дайте умереть спокойно. Подите вон!

— О, как церемонно-то, — качнул головой Мишка. — Максим Иванович, когда с перепою, такой куртуазный…

Я не стал любоваться состоянием учителя истории, кинул в него сразу два конструкта — «айболит» и «хвост ящерицы». Для окружающих это всё равно было незаметно — я ж не щелкал пальцами, не махал мифической волшебной палочкой или посохом. Мне достаточно было взглянуть, чтобы определить цель, объект воздействия.

Максим Иванович мотнул головой, неверяще пожал плечами, глубоко вздохнул.

— Хм, — заметил он. — И голова прояснилась. Пошли вместе покурим.

Он пошел впереди нас. По дороге пожимал плечами, крутил головой. Мишка ткнул меня в бок кулаком.

— Твоя работа? — шепнул он.

Я кивнул. Карабалак достал ключ, огляделся по сторонам, не обнаружив в прямой видимости своих коллег, открыл замок, дверь:

— Давайте, заходите быстрей!

И, войдя, закрыл за собой дверь на замок.

— Мало ли кто еще припрётся, — пояснил он. Мишка открыл окно, отошел подальше (всё-таки на улице было градусов 15 мороза!), прикурил сигарету. Странно, на этот раз мне он предлагать не стал.

Максим Иванович тоже закурил. Он задумчиво постоял, вдыхая табачный дым, несильно стукнул себя пару раз по темечку ладонью.

— Что-то как-то не так, — буркнул он. — Голова просто раскалывалась, желудок выворачивало, трясло всего. И вдруг — раз! И всё прошло. Сразу прошло. За один миг. Чудеса да и только!

— Бывает, — глубокомысленно заметил Мишка, едва сдерживая улыбку. У Максима Ивановича даже белки глаз приобрели свой первоначальный вид. А то действительно были красными, как у вампира. Учитель еще раз замер, прислушиваясь к своему организму.

— Аппетит что-то разыгрался, — заметил он. — Прямо аж пузо сводит. Пойду в столовую схожу, может, успею что-нибудь перехватить. Давай, заканчивай дымить.

Мишка затушил сигарету.

— Вот и делай людям добро, — укоризненно сказал он. — Пришел посочувствовать. Человеку, любимому, так сказать, учителю, сразу легче стало! А он… Нет в жизни благолепия.

— Чего? — не понял Карабалак.

Но мы с Мишкой уже вышли в коридор.

— Натальи Михайловны брат-то поправился, — сказал нам в спину Карабалак.

— Еще бы не поправился, — усмехнулся вполголоса Мишка.

Глава 4

Глава 4

Неудачный гешефт

После школы я забежал домой, переоделся, перехватил пару котлет с хлебом в виде обеда, ухватил трубку телефона. По плану у меня сегодня был визит к еврею-фарцовщику. Кого-то он мне нашел в качестве пациента. Будет, на что порадовать maman, Альку и друзей-приятелей на новый год. Поначалу хотел зайти к Альбине, но, немного подумав, решил отложить визит на вечер. А то, честно говоря, времени не было.

Гершон Самуэльевич поднял трубку сразу, после первого гудка. Такое ощущение, что он стоял возле телефона, ожидая моего звонка.

— Где же вы, Антон? — в его голосе четко слышались сварливые нотки. — Евгений Евгеньевич будет с минуты на минуту!

— Гершон Самуэльевич, — укоризненно ответил я. — Во-первых, здравствуйте! Во-вторых, мы договаривались на 16.00. У меня сегодня 6 уроков, я освободился только в 14.15. Пока доехал, уже три. Выезжаю к вам.

— Да-да, конечно, Антон! — голос еврея помягчел. — Жду вас. И — здравствуйте, конечно! Извините, весь на нервах…

Я задумался. Кто ж такой загадочный Евгений Евгеньевич, из-за которого перенервничал старый еврей?

Сидя в холодном троллейбусе, я мечтал, как хорошо быть автолюбителем с собственным автомобилем, и когда ж я получу права? Наверное, после новогодних праздников, до которых осталось всего три дня. Кстати, ёлки у нас не было. Игрушки были, а ёлки нет. Обычно её приносил отец. Даже после развода он приносил её и оставлял у тёти Маши. Наверное, придётся озаботиться этим вопросом теперь мне самому.

За этими мыслями я чуть не проехал нужную остановку. Хорошо, хоть салон оказался почти пустой. Я вскочил с сиденья, рванулся к двери и успел выскочить прежде, чем водитель закрыл двери.

Фарцовщик открыл сразу, как только я подошел к квартире.

— Я вас в окно увидел, — пояснил он. Мы поздоровались. В прихожую вышел его гость, мой пациент, загадочный Евгений Евгеньевич — пожилой, примерно 60–65 лет, дед, но метра под два ростом, не меньше. И в плечах тоже, как говорится, косая сажень. Одетый, как-будто на парад — косстюм-тройка, белая рубашка, галстук. Протянул мне руку (ладонь с лопату!) и, глядя сверху вниз, поздоровался и представился:

— Евгений Евгеньевич!

— Антон, — я пожал ему руку, предварительно пустив в неё силу. И ведь как знал! Старикан попытался показать, что он сильнее. Типа, альфа-самец. И тут же взвыл, когда я сжал его ладонь-лопату своей рукой. Он сразу ослабил хватку, скривился, вырвал руку и помотал ею. Ого! У него на рукавах запонки! И, кажется, золотые.

— Антон! — ко мне подскочил хозяин. — Ну, так же нельзя! Вы же молодой человек, у вас силы ого-го сколько! Зачем вы так?

Евгений Евгеньевич усмехнулся, буркнув:

— Здоров, здоров!

Размял ладонь и молча, без разговоров направился в комнату. Я снял куртку, разулся, но пошел на кухню, потянув за собой хозяина.

— Чай есть?

— Конечно, конечно! — засуетился еврей. Налил мне в бокал чаю, придвинул сахарницу, розетку с вареньем, тарелку с нарезанным белым хлебом.

— Масло?

— Нет, пока не надо, — ответил я. — Спасибо. Рассказывайте…

— Что рассказывать? — удивился Гершон Самуэльевич.

— Ну, что за фрукт этот ваш Евгений Евгеньевич? — я сделал глоток, другой. — Что у него за болячки? И какую сумму вы ему озвучили?

Фарцовщик выглянул за дверь и прошептал, наклонившись ко мне:

— Он очень большой человек! Очень влиятельный!

Кивнул со значительным видом и вполголоса продолжил:

— У него диабет и сердце болит. И я бы вам посоветовал денег с него не брать. Хорошие взаимоотношения тоже очень много значат. Особенно с такими людьми.

Я со спокойным видом кивнул, стараясь не показывать своё негодование, допил чай, встал и ответил:

— Извините, Гершон Самуэльевич. Очевидно, не получится у нас с вами гешефта. Ошибся я. Спасибо за чай!

На глазах ошеломленного еврея я надел куртку, обулся.

— Стойте! — еврей ухватил меня за рукав. — Так нельзя, Антон!

Я замер, медленно отцепил его руку, улыбнулся, хотя на душе у меня скребли кошки — мне крайне возмутило поведение еврея.

— Гершон Самуэльевич, — ответил я. — Вы меня разочаровали, честное слово.

— Что такое? — басом прогудел заглянувший в прихожую Евгений Евгеньевич. — Что за шум, а драки нет?

— У него спросите, — я показал рукой на хозяина квартиры. — Он вам расскажет. А я, извините, пойду. У меня дел невпроворот.

Мысленно я принял решение больше этому фарцовщику не звонить и попросить Дениса найти другую «нычку».

— Подождите, Антон! Прошу Вас!

Гершон Самуэльевич схватил меня за плечо, погрозил пальцем.

— Секундочку!

Он суетливо увлек за собой в комнату Евгения Евгеньевича, закрыл за собой дверь, оставив меня одного. Я криво улыбнулся. Несмотря ни на что бесплатно лечить этого «влиятельного» товарища я всё равно не собирался. Хотя бы потому, что он «большой» и «очень влиятельный».

Через пару минут Гершон Самуэльевич вышел в прихожую, растерянно улыбнулся и сказал:

— Антон! Ну, зачем же вы так? Раздевайтесь, разувайтесь, проходите в залу. Давайте будем его лечить. А я потом с вами рассчитаюсь.

Он наклонился ко мне и проговорил:

— Три тысячи рублей.

— Нет, — отказался я. — Пять тысяч рублей, Гершон Самуэльевич, и деньги прямо сейчас, из рук в руки.

И пояснил:

— Вы ж прекрасно понимаете, что оказанная услуга ничего не стоит.

— А не дорого ли ты берешь? — в прихожую вышел Евгений Евгеньевич. — Пять тысяч? Не много ли для пацана, а?

— В самый раз! — я едва унял подкатившую волну гнева. — Даже, пожалуй, маловато будет. Семь тысяч, Гершон Самуэльевич.

И засмеялся, глядя на оторопевшего еврея.

— Еще слово и будет десять! — весело добавил я. — Идёт?

— Пацан, ты охренел! — завёлся старикан.

— Десять! — хохотнул я, обвёл их взглядом, махнул рукой. — Ладно, пока!

Но, прежде чем выйти, четко сказал:

— Как только я выйду из квартиры, вы забудете про меня!

Разумеется, перед этим наложил конструкт подчинения.

* * *

Евгений Евгеньевич Агафонкин работал в областном управлении торговли больше 30 лет, из них руководителем — 17. В институте он удачно женился на однокурснице — дочери второго секретаря обкома партии. В результате карьера ему была обеспечена. По партийной линии Евгений Евгеньевич идти сам не захотел (тесть, кстати, его в этом поддержал), пристроив сразу после окончания института на административно-хозяйственную работу в управление торговли облисполкома.

Со временем брак превратился в формальность. Каждый из супругов жил своей жизнью. Но из семьи это не выносилось, и поддержка тестя в движении по карьерной лестнице не прекращалась. Когда тесть ушел на пенсию, Агафонкин легко нашел общий язык с новым руководителем и остался на своём посту.

Только вот возраст давал о себе знать. Полгода назад ему исполнилось 64 года, и нынешний начальник облисполкома в приватной беседе намекнул, что пора ему подыскивать преемника, так как следующий юбилей станет для Евгения Евгеньевича последним на этом посту.

Здоровье тоже стало сбоить. Замучили диабет, постоянные скачки давления, ноющие от ненастной погоды суставы. Он уже года три не ходил на работу без дефицитного инсулина, нитроглицерина и валидола.

Лет десять Евгений Евгеньевич, ранее имевший репутацию «ходока» (ну, а как же: жена, любовницы, которых он менял примерно раз в два года, да плюс постоянные интрижки на работе, особенно в командировках), совсем перестал смотреть на противоположный пол. Он даже порой ловил себя на мысли, что женщины, как объекты вожделения, начинают его раздражать. Врач, к которому он периодически наносил визиты, разводил руками и говорил:

— Возраст. Увы, все мы не молодеем…

А тут еще и Гера — еврей, фарцовщик Гершон Самуэльевич, которому он периодически «сбрасывал» кое-какой дефицитный товар. Старик-еврей внезапно помолодел, нарушая все мыслимые и немыслимые законы природы. Более того, он даже избавился от своих застарелых болячек и даже вновь завёл себе подружку.

Не то, чтобы они были друзьями. Скорее, их связывал бизнес. В своё время органы безопасности в городе арестовали группу валютчиков, одним из которых был Гершон Самуэльевич, который тогда в силу возраста назывался просто Гера. Удивительно, но тогда посадили, а кого и «прислонили к стенке» всех. Всех, кроме Геры. Ему было сделано предложение, от которого трудно, практически невозможно, отказаться. В результате чего Гера, а по документам, предназначенных для очень ограниченного круга лиц, агент органов госбезопасности «Агасфер», мало того, что вышел из СИЗО до суда, но и все упоминания о нём в материалах уголовных дел исчезли начисто. В общем, Гера-Агасфер отделался легким испугом, более того, продолжал фарцевать, ну и, конечно, своевременно информировать «куратора» по интересующим органы безопасности вопросам.

Евгений Евгеньевич об этом догадывался. Уж слишком свободно Гера занимался тем, что подпадало под некоторые статьи УК РСФСР, и при этом совершенно не боялся ни милиции, ни КГБ.

Тем не менее Евгений Евгеньевич, которому на тот момент позарез был нужен сбытчик дефицитного товара, с Герой познакомился, сошелся, но на первую встречу предусмотрительно привел с собой Владимира Мартыновича, водителя с облисполкома, которого свои звали попросту Мартынычем, имевшего насквозь бандитский вид. Агафонкин выдал его за уголовного авторитета, и Гера поверил.

Мартыныч был огромен, больше двух метров роста, 110 килограммов веса, причем эти килограммы были отнюдь не бесполезным жиром, а самыми натуральными мышцами. Стригся наголо под бритву. А лицо его было изуродовано шрамами — результат ДТП десятилетней давности.

— Мы с тобой, Гера, под вышкой ходим, — сказал Евгений Евгеньевич. — Если ты меня сдашь, то ведь и я молчать не буду. Сам понимаешь. Сядем оба. Только вряд ли сядем. Скорее, к стенке прислонимся. А если ты соскочишь, то вот он, — Евгений Евгеньевич показал на Мартыныча, — или его подручные тебя найдут. И умирать ты тогда будешь страшно… Это я так, на всякий случай.

Гера проникся. С тех пор прошло почти двадцать лет. У Геры сменился не один и даже не два «куратора». Но ни один из них так про Евгения Евгеньевича не узнал.

Заметив страдания своего поставщика, Гера, точнее уже Гершон Самуэльевич, предложил ему «подлечиться», но предупредил насчет высоких расценок. Глядя на Геру, Евгений Евгеньевич согласился, но заявил:

— Гера! Ты охренел! Никаких денег я не дам. Категорически. Забываться начинаешь. Забыл, кто тебя… того, и кормит?

Он подумал и сказал:

— Я тебе могу очередь на машину подогнать. Понял? У нас перед новым годом кинут на реализацию с десяток «жигулей». Талончик на одну «жигу» могу устроить.

Стоило Антону закрыть дверь, как Гершон Самуэльевич и Евгений Евгеньевич словно очнулись. Переглянулись. Оба непонимающе пожали плечами.

— Ты зачем меня звал? — хмуро поинтересовался Евгений Евгеньевич. — Лечить собрался? Вот и лечи!

Гершон Самуэльевич озадаченно пожал плечами, ответил:

— Да я помню. Только вот из головы вылетело, как! Помню, что что-то надо сделать…

— Там помню, тут не помню! — взорвался Евгений Евгеньевич. — Что ты заладил! Какого хрена меня от дела отрываешь? Думаешь, у меня времени вагон?

И уже успокоившись, спросил:

— На базу спортивные костюмы привезли. «Адидасовские». Брать будешь?

* * *

Несмотря на случившееся, возвращался я домой с хорошим настроением. Меня даже не огорчил разрыв отношений с фарцовщиком. Будут деньги, схожу в ЦУМ, благо Воронцов сказал «заветное слово». Или найдём другого фарцовщика.

Перескакивая через ступеньку, вбежал на свою площадку, но направился не к себе, а к двери напротив, к Альбине. Нажал кнопку звонка. Ещё и ещё, ожидая, когда она откроет. Странно, но её не было дома. Во всяком случае, дверь была заперта, на звонок, достаточно неприятный, никто не прореагировал, кроме соседки. Соседка, мелкая старушонка лет за 70, услышав, как я настойчиво насилую звонок, приоткрыла дверь, оглядела меня подозрительным взглядом и толи вякнула, толи гавкнула на меня:

— Что трезвонишь? Не видишь, что ли, нет никого?

И тут же захлопнула дверь. Я разочарованно направился к себе.

Альбина пришла в гости сама, когда уже на часах было одиннадцать вечера. Maman легла спать. Я промедитировал и занимался своими растениями, накладывая очередные заклятья на ростки дубков. Мои четыре дубка уже имели в рост по десять сантиметров. Их я перестал подпитывать, опасаясь, что они вымахают в саженцы раньше времени. Были все предпосылки к этому.

С весны я также планировал заняться опытами над другими растениями: с саженцами осины — деревом, защищающим от всякой вредной нечисти и нежити, плодово-ягодными деревьями и кустарниками. Всё это я хотел высадить возле своей будущей усадьбы.

Звонок раздался совсем неожиданно. Maman из своей комнаты недовольно крикнула:

— Кто там припёрся? Антон, посмотри!

Время было одиннадцать вечера. Я едва открыл замок, как дверь распахнулась, мне на шею бросилась Альбина. Она обняла меня, принялась целовать — в губы, щеки, даже в нос попала. И от неё ощутимо пахло вином, и мне это было неприятно. Я терпеливо выждал, когда она закончит, чуть отстранил её от себя и ехидно спросил:

— Ну и где мы были? Где шлялись?

Альбина обиженно поджала губы, толкнула меня в грудь.

— Что, мне теперь с девчонками и посидеть нельзя?

— Я к тебе заходил после школы, — сообщил я. — Тебя уже не было.

— Ну и что? Я ж говорю, как проснулась, поехала к подружке. В кафешке посидели, потом домой поехали. А ты что, ревнуешь? — она игриво улыбнулась и снова быстрым поцелуем чмокнула меня в губы.

— Поздно уже, — я устало отстранился. — Ты-то выспалась, а я ухитрился в школу сходить, да еще и по делам помотаться.

— Я тебя поблагодарить зашла, — обиженно заявила Альбина, — а ты…

Она толкнула меня ладонями в грудь, развернулась и вышла, хлопнув дверью.

— Я ещё и виноват! — я пожал плечами, зевнул. Действительно, жутко хотелось спать. Я направился в свою комнату.

Глава 5

Глава 5

Возвращение в ЦУМ

Следующие дни были заполнены предновогодней суетой. В школе занятия заканчивались третьим уроком, после которого нас, десятиклассников, распускали по домам.

Недолго думая, я в качестве новогодних подарков решил приобрести для отца, maman, Альбины и Мишки с Андрюхой дефицитные кожаные перчатки, которые крайне редко появлялись на прилавках магазинов. Да и стоили они не так уж дорого — от восьми до пятнадцати рублей. Размеры я примерно знал.

С этой целью я сразу после уроков на следующий день поехал в ЦУМ «Весна» к Зинаиде Михайловне. Увидев меня, директор, не вставая из-за стола, махнула рукой в сторону двери, рявкнув:

— Я занята!

— Добрый день, Зинаида Михайловна! — поздоровался я. — Вы меня забыли?

— Не забыла, — по-прежнему сурово ответила она. — Только у вас, молодой человек, лимит на посещение закончился.

Дистанцируясь, она назвала меня на «вы», несмотря на мой юный возраст.

— Вам привет от Воронцова, — сказал я. — Иван Георгиевич просил вас меня обмундировать.

Этой фразой я вверг её в немалое удивление.

— Далеко пойдёте, молодой человек! — заметила она. — Не ожидала, что у вас такой уровень связей. Интересно, с кем вы еще добрососедские взаимоотношения поддерживаете?

— Я, пожалуй, промолчу, Зинаида Михайловна, — улыбнулся я. — Пусть сюрпризом будет.

— Надеюсь, приятным? — спросила она без улыбки.

— Обещаю, — ответил я.

— Ладно, что вы хотели? — отрезала она, продолжая сохранять дистанцию.

— Зинаида Михайловна, я хотел бы приобрести шесть пар кожаных перчаток для подарков на новый год, — сказал я. — Три пары женских, три мужских. Женские размеры: 6,5 и две пары по 7,5. Мужские две пары 9-го размера, одна пара 10-го.

Женские предназначались Альбине, maman и нынешней жене отца Катерине. Мужские — отцу, Мишке и Андрюхе. Думаю, это будет отличным подарком.

Зинаида Михайловна подняла трубку телефона, набрала три цифры («внутренний!» — догадался я), скомандовала:

— Клава, зайди!

Зашла сотрудница в форменном халате с вышивкой на груди «ЦУМ ВЕСНА», поздоровалась со мной.

— Принеси шесть пар перчаток кожаных, — попросила директор. — Женские 6,5 размер и две 7,5. Мужские две «девятки», одну «десятку». Всё?

Она посмотрела на меня.

— А можно мне нормальные зимние сапоги? — попросил я. — 43-й размер.

— Принеси немецкие, — улыбнулась Зинаида Михайловна. — Из спецсекции коричневые «Кэмэл».

Я промолчал. А что сказать? Немецкие сапоги «Кэмэл»! Я про такие даже не слышал. Должно быть круто. И тут же подумал, что если в школе не утащат.

Клава принесла две коробки: обувную и простую картонную. Первым делом я посмотрел перчатки. Класс! Тонкая черная кожа, аккуратные швы. С удивлением обнаружил этикетки-лейблы, на которых прочел «made in Italy». Потом потянулся к сапогам.

— Маломерки, — предупредила Клава. — Я 44-й принесла.

44-й размер мне оказался впору. И сапоги сами по себе понравились. Зинаида Михайловна незаметно кивнула Клаве, та тихонько выскользнула из кабинета.

— Берешь? — усмехнулась Зинаида Михайловна.

— Беру, — решительно ответил я.

— Считаем!

Сумма неожиданно оказалась небольшой — всего 120 рублей. Я вопросительно взглянул на директора. Она улыбнулась и ответила:

— Когда за тебя просил Гера, это одна цена. А когда просит полковник милиции, да еще и заместитель начальника УВД — совсем другое дело. Тогда вещи идут по номиналу.

— Спасибо! — поблагодарил я, отсчитывая нужную сумму, подумал и решился. — Так вы с Герой разговаривали насчет своего диабета?

Дополнительный заработок мне сейчас бы совсем не помешал. Если уж с Гершелем Самуэльевичем гешефт не получился.

— Я тебя не понимаю, — нахмурилась Зинаида Михайловна. — С чего это я должна с ним свои болячки обсуждать? Ты своей головой думаешь?

— И не надо, — кивнул я. — С ним теперь это бесполезно.

— Я тебя не понимаю, — повторила она. Она уже перешла со мной на «ты».

— Я могу вам помочь, — сказал я. — Навсегда избавиться от диабета, от других болезней плюс еще лет на десять омолодить организм. У вас даже зубы вырастут опять свои.

Тетка замерла, помолчала, рывком встала из-за стола во весь свой гренадёрский рост и, четко выговаривая каждое слово, сказала:

— Хватит фантазировать и вешать мне лапшу на уши!

— Как хотите, — я тоже поднялся со стула. — Большое вам спасибо за помощь.

У самой двери обернулся и проговорил:

— Я могу сказать, что у вас диабет. Это раз. Второе, — я показал ей пальцем ниже пояса, — у вас там что-то болит. И третье, сердце у вас иногда тоже побаливает. И я всё это могу вылечить без каких-либо лекарств за час-полтора. Но вы обо мне никому не расскажете.

Последнюю фразу я добавил, предварительно наложив конструкт подчинения, и тут же, после своей фразы-команды, отменил его.

Хорошо, что дверь кабинета у Зинаиды Михайловны открывается наружу. В кабинет стремительно вошел, чуть меня не сбив с ног, мой давешний знакомец Евгений Евгеньевич. Я стоял прямо в дверях. Если б дверь открывалась вовнутрь, не избежать бы мне удара. Кстати, едва он не столкнулся со мной, я автоматически наложил на себя «каменную кожу». И порадовался, что это становится условным рефлексом.

Разумеется, я с ним поздоровался:

— Здравствуйте, Евгений Евгеньевич! Как поживаете?

Старикан-здоровяк посмотрел на меня таким взглядом, словно увидел говорящий табурет. Но надо было как-то отвечать, и он выдал:

— Здравствуй. Нормально. Твоими молитвами.

Я понял, что меня он забыл. Отлично! Уже закрывая дверь, я услышал голос Зинаиды Михайловны:

— Постойте, молодой человек! Подождите!

Клюнула рыбка!

Директор догнала меня, показала на дверь, где в прошлый раз мы с Альбиной мерили обновки:

— Подождите, пожалуйста, здесь. Хотите чай, кофе? Вам сейчас Клава принесет.

Я отрицательно мотнул головой и зашел в комнату.

* * *

— Кто это? — Евгений Евгеньевич задумчиво посмотрел на дверь, за которой скрылся юноша. Зинаида Михайловна хотела ответить, но вдруг застыла, не в силах сказать даже слова. Она попыталась, но безуспешно, словно ею овладела немота. Наконец она выдавила:

— Не знаю…

— Странно, — продолжил Евгений Евгеньевич. — Такое чувство, что я его где-то видел.

— Ладно, — он махнул рукой и присел за стол. — Вернемся к нашим делам. К 10-му января надо будет подать заявку в управление торговли от твоего магазина. В заявке должны быть…

* * *

Я прождал минут пятнадцать и уже, честно говоря, устал. Посмотрел на часы и решил, что если в течение пяти минут, директор не придёт, то дальше ждать не буду, уйду. Только я об этом подумал, как Зинаида Михайловна приоткрыла дверь и поманила меня рукой, мол, пошли в кабинет.

Гость ушел. От него на столе остались несколько листов бумаги, заполненных аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Я успел заметить несколько наименований по строкам, вроде «дубленка мужская 10 штук размеры 48–50», «джинсы 100 штук разм. 48–52», «магнитофон кассетный имп. 20 шт.». Зинаида Михайловна поспешно собрала листочки и сунула в ящик стола.

— Объясни мне… Кстати, как тебя зовут? — начала она.

— Антон, — сообщил я.

— Так вот, Антон, сейчас товарищ Агафонкин у меня спросил про тебя, а я не смогла ответить ничего, — сказала она. — И не потому, что тебя не знаю, а потому что язык как будто окаменел. Это твои проделки?

— Ага! — улыбнулся я.

— Я так и поняла, — она мою улыбку не поддержала. — Про мою болячку по женской линии никто не знает. Я даже к врачу еще не ходила. Никак не решусь. А ты сразу выдал… И что у меня там?

Она посмотрела мне в глаза с какой-то мрачной решимостью.

— Рак?

Я пожал плечами:

— Я не знаю. Я ж не врач. Я — целитель.

Она поникла, сдулась, напоминая шарик, из которого выпустили воздух.

— Я могу вас исцелить, — продолжил я. — Даже если это рак.

Зинаида Михайловна глубоко вздохнула-выдохнула несколько раз, как мне показалось, с облегчением.

— Остальные болезни тоже, — продолжил я. — Только хочу предупредить, что стоит это немало. Я за полное исцеление организма беру пять тысяч рублей.

Зинаида Михайловна широко открыла глаза, хотела что-то сказать, но я её опередил:

— За абсолютно здоровый организм, да еще помолодевший лет эдак на 15 — разве это много? — дальше, разумеется, я приврал. — Тем более, что после процедур мне приходится очень долго восстанавливаться самому.

— Всё равно это очень дорого, — жалобно вздохнула она. — У меня нет таких денег.

Она сжала губы, готовая заплакать.

— Я никогда не занималась накопительством, — пробурчала она, а потом подозрительно посмотрела мне в глаза. — А ты не обманщик? Если я сейчас Воронцову позвоню?

— Звоните, — улыбнулся я. — Я вам разрешаю обсудить мою персону, но без упоминания моих способностей целителя и высказанного вам предложения.

Перед этой фразой я кинул в неё конструкт подчинения, который тут же снял. Конструкт подчинения, если его особо не регламентировать по времени, действовал минут 10–15. Мало ли, что я мог случайно сказать в оставшееся время? Лучше снять, отменить.

Директор подняла трубку, набрала номер.

— Иван Георгиевич! Здравствуйте! Зинаида Михайловна беспокоит. От вас пришел молодой человек по имени Антон… Ковалев? Возможно. Просто уж очень молодой, я на всякий случай позвонила убедиться. Да? Спасибо большое. Буду рада видеть вас у себя в гостях. До свидания.

Директор повернулась ко мне. Вид у неё был, как у гренадёра перед штыковой атакой на пулемёты.

— Лечи! — решительно сказала она. — Три тысячи я сейчас возьму из кассы. А вместо двух тысяч я предлагаю тебе возможность приобретать дефицит по госцене.

— Ну, нет у меня пяти тысяч! — взмолилась она. — Нету, понимаешь?

И тихо добавила:

— Мне и эти три тысячи придется одалживать…

Я махнул рукой:

— Хорошо. Мне нужно полстакана воды…

Я решил провернуть с ней тот же фокус, что и с евреем-фарцовщиком.

— Кружку крепкого черного сладкого чая и шоколад.

— И всё?

Зинаида Михайловна по телефону вызвала Клаву, отдала ей распоряжения по всем затребованным мной вещам, включая деньги.

— Что дальше?

— Сейчас она всё это принесет, — сказал я. — Вы ляжете на диван, и я буду колдовать…

Я указал на кожаный диван, стоящий у стены.

— Мне раздеться? — растерянно спросила Зинаида Михайловна.

Я было засмеялся, но, увидев её обиженное лицо, немедленно прекратил.

— Нет, раздеваться не надо…

Исцеление Зинаиды Михайловны прошло неожиданно легко. Она выпила полстакана воды во время наложения на неё «айболита», послушно легла на диван. Я погрузил её в сон и приступил к «процедурам». Оказалось, что еще одного «айболита», правда, с увеличенным объемом «живой силы» и «хвоста ящерицы» ей вполне хватает. Заклинания энергично принялись за работу без моего участия. Краснота в районе сердца и в области паха быстро сошли на нет. Ну, а эффект от регенерации она почувствует в ближайшие дни.

Я разбудил её. Зинаида Михайловна тут же села, одёрнула юбку, схватилась рукой за пах, поспешно отдёрнула руку и покраснела.

— Есть хочется, — жалобно сказала она.

— Организм потратил много сил на выздоровление, — пояснил я. — Вот и стремится восстановить. Не вздумайте сдерживать себя. Всё «сгорит». Лишний вес не наберёте.

Я выпил чай, хотя на этот раз в необходимости в восстановлении сил не ощущал. Шоколад сунул в карман.

— Съем по дороге, — сказал я.

— И это всё? — прислушиваясь к своим ощущениям спросила Зинаида Михайловна.

— Я вам завтра позвоню, — ответил я. — Расскажете, как будете себя чувствовать. Только предупреждаю. У вас вставные и запломбированные зубы начнут выпадать. Не беспокойтесь. Будут расти новые, свои.

— Да ладно? — не поверила она.

— Завтра позвоню, расскажете тогда, — засмеялся я.

Глава 6

Глава 6.

Предновогодняя суета

За эти три предновогодних дня я Альбину видел всего один раз. Да и то, это я к ней зашел вечером после похода в ЦУМ, в районе восьми часов, а не она ко мне, как обычно.

Алька была в плохом настроении, мрачной, невеселой. Дала себя чмокнуть в щечку, но отвечать не стала, отмахнулась.

— Ты чего такая скучная? — я обнял её за талию, попытался привлечь к себе. Она упёрлась мне ладошками в грудь.

— Что-то случилось? — обеспокоился я. Она отмахнулась, пошла на кухню, спросив оттуда:

— Чай будешь?

— Буду, — ответил я.

Моими стараниями объем посуды у неё значительно увеличился. Алька где-то раздобыла обеденный сервиз на 12 персон, потом чайный сервиз. Теперь она заваривала чай в красивом фарфоровом чайнике ленинградской фабрики. Для кофе я ей подарил настоящую старинную медную турку, купленную мной на толкучке.

— Ты можешь мне сказать, что стряслось, а? — продолжал я её пытать.

Альбина села напротив меня, подпёрла подбородок руками. Её глаза были полны слёз. Казалось, ещё мгновение, и она разревется.

— Давай, колись, принцесса! — немного грубовато приказал я. — Если у тебя проблема, будем её решать.

— Мы вчера с Ириной в кафе ходили, — начала она. — Я хотела отметить… Ну, что ты меня выручил. Вот!

Я напрягся. Начало прозвучало достаточно многозначительно.

— Посидели в кафе, — плаксиво продолжила Альбина. — Выпили. Ирка вся никакая, вся в соплях. И молчит, ничего не говорит, не объясняет. Поехали к ней домой. Она там и рассказала. В общем…

Альбина вдруг заревела. От неожиданности я поперхнулся чаем, пролил горячий напиток на грудь, посадив пятна на свитер.

— Блин! Блин! Блин!

Я быстро сорвал свитер с себя.

— Чуть не обжёгся!

— Прости! — Альбина заревела еще громче, вскочила и бросилась мне на спину.

— Ладно, постираешь, — улыбнулся я. — Я-то не умею. Придётся тебе.

Усадил её на колени, прижал к себе.

— Давай дальше, плакса!

— У Ирки жених был с Кавказа, — Альбина вытерла слёзы. — Он здесь розами торговал. Она говорила, замуж её возьмет. Так ухаживал красиво. А потом вдруг бросил её, уехал к себе. А Иринка…

— Беременная что ли? — перебил я.

— Хуже! — всхлипнула Альбина. — У неё сифилис! По всем признакам сифилис.

— И что? — не понял я.

— Как ты не понимаешь? — взвилась она. — Это всё, это клеймо на всю жизнь! Поставят на учёт, в милицию вызовут, на работу сообщат. Замуж не выйдешь! Да еще две недели минимум лежать, лечиться в кожвендиспансере. Ирка чуть не повесилась, когда узнала…

— Откуда она узнала? — удивился я.

— Да в нашей заводской поликлинике первичные анализы сделали, за голову схватились. Теперь ей направление выдали в кожвендиспансер. Идти в обязательном порядке. Иначе сообщают в милицию. Впрочем, в милицию так или иначе сообщат всё равно.

— И всё? — я невольно улыбнулся.

— Что ты смеешься? — взвилась Альбина. — У людей горе…

— Какое, нафиг, горе? — засмеялся я. — Мелкая неприятность, решаемая за пять минут.

Альбина замерла, посмотрела мне в глаза и с робкой надеждой спросила:

— Ты сможешь ей помочь?

— Запросто.

Я не успел ответить, как Альбина вскочила с моих колен, наклонилась, чмокнула меня в губы и закружилась по кухне, благо площадь позволяла.

— Едем к ней! Немедленно!

— С ума сошла, — буркнул я. — Восемь вечера. Она спать ложится. Завтра увидишь её на работе…

— Нет! Она отгулы взяла.

— Ну, домой к ней заедешь…

— Нет! Сейчас. И почему заедешь? Разве ты не будешь её лечить?

— Ладно, — сдался я. — Есть простые карандаши? Неси!

У неё нашлось всего два карандаша. На один я наложил конструкт «айболит», на другой — «хвост ящерицы».

— Отдашь ей, — проинструктировал я. — Пусть сломает у тебя на глазах. Сама. По очереди. С какого начинать — без разницы. Понятно?

— И всё? — недоверчиво спросила Альбина. — Ой, прости, прости!

Она прижала ладошки друг к другу, поднесла их к губам.

— Знаешь, Тошенька, я ведь забыла, что ты лечить можешь… Представляешь? Вот дурочка-то из переулочка!

— Бери такси, езжай к ней! — посоветовал я. — И сразу обратно. Тоже на такси. Поняла? Деньги есть? Ко мне только зайди, расскажешь, что и как. Хорошо?

Она кивнула, прижимая к груди кулачок с карандашами.

— Только предупреди, пусть сразу не отмечает, — заметил я вдогонку. — Сначала пусть поправится.

Дома maman кругами крутилась вокруг картонных коробок, которые я свалил в своей комнате. Когда пошел к Альбине, я ее предупредил, чтобы не вскрывала, дескать, сюрприз. В одном подарки к новому году лежали, в другом моя новая «обувка».

— Может, покажешь? — наконец не выдержала она. Я раскрыл коробку с обувью.

— Какие классные! — maman ухватила один «Кэмэл», покрутила, разглядывая со всех сторон, восторженно цокнула языком. — Где такие раздобыл?

— Сегодня в «ЦУМе» выкинули, — соврал я. — К новому году…

— А здесь что? — maman схватила другую коробку. Я едва успел её выхватить.

— Мэм, не трогать! Это вам подарки на новый год. Сюрприз будет.

— Ну, ладно, ладно, — maman отошла в сторону, вроде успокоилась, но было видно, как её разбирает любопытство.

— Как твоя подружка? — переключилась maman на Альбину. — Видела её сегодня на работе. Печальная какая-то. У вас всё нормально получилось?

Maman намекнула на моё ночное приключение.

— Да, ма, всё получилось отлично. Это её бывший ухажер со своими друзьями-собутыльниками был. Приехал, забрал её, привёз. Всё великолепно.

— Просто у моей подружки проблемы со своей подружкой, — скаламбурил я. — Небольшие, но неприятные. Давай лучше поговорим, как новый год отмечать будем!

На следующий день я дождался окончания уроков — опять было всего три урока. Накинул куртку, обул сапоги (все пацаны в классе обзавидовались!) и выскочил к телефону-автомату. Опустил «двушку», набрал номер:

— Зинаида Михайловна! Добрый день! Как вы себя чувствуете?

В трубке раздалось гневно-веселое:

— Сволочь! Гад! Я чуть своими золотыми зубами утром не подавилась!

И довольный смех, а потом:

— Спасибо, Антон! Ты сегодня сможешь приехать к нам? Хочу тебе подарок сделать.

— Хорошо, только где-нибудь к часу — половине второго.

— Приезжай, — директор положила трубку.

Я вернулся в школу на классный час. Нина Терентьевна обещала нам сообщить оценки за полугодие и сделать пару объявлений. Сначала, конечно, пошли оценки. Большинство знало их и так. У меня ожидаемо был’трояк' по химии и еще один — совсем неожиданно — по астрономии. Спорить было бесполезно, я мысленно махнул рукой.

«Пятёрки» ожидаемо были по русскому, литературе, немецкому, биологии и, разумеется, истории и обществоведению. И всем неожиданно, даже Лавруха этому удивилась, сделав акцент, какой, дескать, я молодец, по алгебре и геометрии!

Остальные были «четверки» — НВП, география, физика и физкультура (вот тут было обидно! Лавруха тоже обиделась за меня).

Объявления касались новогодних каникул и (весь класс взревел от восторга и захлопал в ладоши) школьной новогодней завтрашней дискотеки.

— Малевская настаивает, чтобы все были в школьной форме, но я думаю, — сказала Нина Терентьевна, — что на новый год должны все придти нарядными. Ясно?

Она многозначительно оглядела класс. Всем было ясно.

— И не дай бог кто-то принесет спиртное, — строго предупредила Лавруха.

Зинаида Михайловна была у себя. Я уже привычно почти бегом через ступеньку поднялся на третий этаж, постучал в дверь, приоткрыл:

— Разрешите?

И тут же был сграбастан в тесные объятия директора-гренадёра.

— Вы меня поломаете, — демонстративно закатив глаза, прохрипел я.- И буду я ходить поломатый, но не сломленный.

Зинаида Михайловна выпустила меня, предварительно расцеловав в обе щеки, усадила за стол, села рядом:

— Представляешь, просыпаюсь утром, а во рту непонятные камешки. Я их в руку выплюнула — зубы!

Она улыбнулась, демонстрируя свои щербины с пробивающимися кончиками новых зубов.

— Гляди! — она счастливо засмеялась. — Сначала я напугалась. Потом вспомнила про твои предупреждения. Встала, а ничего не болит! И похудела на пять килограммов.

— Ну, это только начало, Зинаида Михайловна! — заметил я. — Дальше будет еще интересней. Когда у вас кожа на лице станет гладенькой, как у двадцатилетней девушки.

И незаметно наложил на неё еще «хвост ящерицы».

Зинаида Михайловна сразу посерьезнела:

— Значит, ты, правда, не соврал. Даже не верится.

Она улыбнулась.

— Хорошо, наш уговор остаётся в силе. Если тебе что-то нужно, приходишь ко мне, и я тебе помогаю. Второй вопрос: если вдруг кому-то нужна будет помощь, ты как, сможешь?..

— Зинаида Михайловна, — я взвешивал каждое слово. — Про меня не стоит никому говорить. Если помощь потребуется близким и проверенным людям, которым можно доверять, то я помогу. Но опять же, цену моей помощи вы знаете.

Она хитро улыбнулась:

— У моей сотрудницы в начале лета в детской травматологии в БСМП дочка лежала со сломанной ногой. Потом вдруг резко, всего за пару дней поправилась, нога зажила за считанные дни. А ей прогнозировали инвалидность на всю жизнь. Не твоих рук дело?

Я развёл руками, улыбнулся:

— Какая разница?

— А Валя Клюквина, мама этой девочки, говорила, что с неё никто денег не брал! — усмехнулась Зинаида Михайловна.

В ответ я пожал плечами.

— Ладно! — она махнула рукой. — Вот!

Вытащила из-под стола два объемных пакета.

— Это тебе вкусняшки на новогодний стол! Держи.

Я ошарашенно посмотрел на пакеты:

— Спасибо, конечно… Очень кстати, но…

Про новогодний стол я вообще как-то даже и не задумывался.

— Что такое? — удивилась директор.

— У вас нет никакой тары? — робко спросил я. — У меня с собой ни сумки, ни авоськи…

Зинаида Михайловна нахмурилась, почесала правую щеку.

— Сейчас!

Она вышла из кабинета и через пару минут принесла объемную старую хозяйственную сумку.

— Держи. Можешь не возвращать. Выкинешь потом.

Сумка была старой, невзрачной, но чистой. Оба пакета уместились в ней.

— Такси вызвать? Хотя… Пойдём!

Зинаида Михайловна проводила меня до первого этажа, ухватила за плечо, перенаправив не на центральный вход-выход, через который я зашел, а к служебному выходу, который вел во двор универмага. У крыльца стоял «Москвич-пирожок». Директор заглянула в кабину, скомандовала:

— Садись!

И добавила водителю:

— Отвезешь, куда скажет, потом возвращайся.

После этого она опять чмокнула меня в обе щеки.

Пока maman не вернулась с работы, я распаковал оба пакета. В каждом было по бутылке коньяка «Белый аист», бутылке шампанского, бутылке венгерского вина, две банки зеленого горошка, по две палки сухой колбасы, банка шпрот, баночка красной икры, банка консервированных крабов, по коробке импортных конфет и большой, тоже импортной шоколадке (я таких даже не видел). И всё это в двух экземплярах. Видимо, директор считала, что один пакет пойдет на стол моей «принцессе». Кстати, вчера она вечером так и не зашла после визита к подружке.

Глава 7

Глава 7

Сегодня в школе будут танцы, кино, буфет и дискотека.

Утром maman, перед тем, как уйти на работу, объявила, что новый год она собирается отмечать не дома, а у Юр Юрича, причем, в компании с его друзьями и подругами.

— Не переживай, я тебе всё приготовлю, сможешь нормально встретить новый год со своей Снегурочкой! — пошутила maman, подмигивая. — Думаю, и тебе, и твоей Альке понравится!

Это было не то, чтобы огорчительно, но неожиданно. Кстати, Алька вчера так и не появилась дома. Maman на работу вышла из дома одна. Я прождал Альбину до одиннадцати вечера. Честно говоря, просто соскучился. Хотя своих дел, как всегда, было предостаточно.

Я вздохнул, но особо не переживал — некогда, в школу надо собираться, а Альбинка уже имеет «опыт», не пропадёт, тем более, что постоянно с амулетом.

Сегодня, в соответствии со вчерашними новостями, я не стал трогать школьную форму, оставив её в шкафу, надел джинсовый костюм и «вранглеровскую» полосатую футболку.

Позже оказалось, что Мишка с Андреем тоже нарядились в джинсу. Причем, Андрюха в свой собственноручный «сампошив», который практически ничем не отличался от «фирмЫ».

Выглядели мы втроём не как близнецы, но почти одинаково. А с другой стороны нашу компашку уже года два звали «три мушкетера».

Другие парни из класса оделись попроще — брюки, рубашки, свитеры.

Девчонки нас, конечно, переплюнули, нарядились в вечерние платья, даже чуть-чуть подкрасились.

Малевская «срисовала» нас после первого урока возле нашего родного кабинета русского языка и литературы. Она замерла, с открытым ртом осмотрела всех нас, и ребят, и девчонок, и, слегка заикаясь, поинтересовалась:

— Почему не в форме? Без комсомольских значков?

— Так праздник сегодня, танцы, — пожал плечами Севка Щеглов. — Нина Терентьевна разрешила…

Малевская постояла, молча открывая-закрывая рот, как рыба на воздухе, потом нашла в себе силы рявкнуть:

— Развели бардак!

И пулей влетела в наш класс, не забыв прикрыть за собой поплотнее дверь. По крикам внутри, мы поняли, что у завуча при выяснении отношений с нашей уравновешенной и невозмутимой Лаврухой началась истерика. Потом дверь распахнулась, из класса бегом выскочила Малевская, за ней не спеша, совершенно спокойно наша «класснуха».

— Сейчас Иван Степанович нас рассудит! — не оборачиваясь заявила завуч.

Уходя, Лавруха обернулась и весело нам подмигнула, чем вызвала новый всплеск гневных воплей со стороны Малевской.

Вообще завуч, после того, как заняла должность парторга школы, стала какой-то дерганой, агрессивной, причем с политическим уклоном. Отсутствие комсомольского значка она рассматривала чуть ли не как преступление, а джинсы так вообще у неё стали элементом пропаганды западного образа жизни.

— Лавруха у нас молодец! — заметила Жазиль.

— Сколько её помню, всегда нас отмазывала, — подтвердил Димка Зеленчук. — Никогда не сдавала.

Странно, но на урок она появилась вовремя.

— Что заскучали? — весело спросила она. — Берите учебники и читайте…

Начало дискотеки запланировано на 15.00. Неизменным местом проведения был спортзал, где уже стояла огромная под самый потолок (два этажа!) настоящая живая ель. Когда и кто её успели привезти и установить, никто из нас даже не заметил. Поговаривали, что постарались шефы — руководство завода «Химик».

Мишку сразу запрягли устанавливать аппаратуру. Впрочем, это было вполне ожидаемо. Только на этот раз он уже был не один. Ему выделили двух помощников, учеников 8-х классов.

— Смена, однако, — заметил Мишка. — После 23-го февраля — всё, совсем, всё… Сдаём дела, аппаратуру.

Он демонстративно всхлипнул.

Ребята с девчонками разбрелись после третьего урока кто куда. Мы же с Андреем сначала решили помочь Мишке, всё равно делать нечего. А тут оказалось, что и помогать ему совсем не надо.

— Перекусить бы надо, — намекнул Андрей.

— Не мешало бы, — согласился я.

Увы, но в нашей школьной столовой обнаглевшие повара решили устроить себе выходные накануне нового года.

— Хляпика на них нет! — буркнул я, вспоминая скелет морской свинки, подброшенный им в кастрюлю с компотом.

— Пойдём за пирожками? — предложил Андрей.

— На меня возьмите! — вслед крикнул Мишка.

— Ты почему домой обедать не пошёл? — спросил я у Андрея. — Времени еще вагон!

Андрей скривился, махнул рукой и не ответил. В столовой я заметил, как собирал по карманам мелочь — 5 копеек там, 2 копейки здесь, 3 копейки в джинсах. Набрал, пересчитал, буркнул:

— На три пирожка хватит.

— Оставь! — я вытащил заблаговременно приготовленный рубль. — Я нынче богат! Относительно.

На рубль вышло 20 пирожков. 19 нам завернули в кулёк из серой обёрточной бумаги, а один ухватил и сразу стал жевать Андрей.

— У тебя деньги всегда есть, — хмуро и, как мне показалось, немного завистливо заметил он.

— Сегодня есть, завтра нет! — отмахнулся я и соврал. — Батя периодически подкидывает.

— А кем он у тебя? — поинтересовался Андрей, на ходу жуя жареный пирог.

— Какой-то начальник…

На самом деле батя работал старшим мастером. Алиментов не платил с полгода, поскольку я ему объяснил, что нам с maman денег хватает. Он мялся недолго. Всё-таки его новая жена Катерина должна родить со дня на день, деньги им самим нужны…

— А у моих 20 копеек не выпросишь, — скорчил рожу Андрей.

У Андрюхи отец работал инженером-электронщиком на заводе электронных приборов, мать нянечкой в детском саду. А еще у него были брат и сестра. Оба сильно младше его. Разумеется, денег в семье постоянно не хватало. Об этом мне как-то по секрету поведал Мишка. Андрюха постоянно стремился где-то как-то заработать. Собственно, шитье джинсы было его идеей.

Мишка нам обрадовался, сразу выхватил кулёк, ухватил себе два пирожка. Потом вытащил еще два и предложил своим «сменщикам». Ребята тоже не завтракали и не обедали, поэтому были несказанно рады внезапному перекусу. Андрей присоединился к нему.

— Так, вы здесь продолжайте, а я отойду, — сказал им Мишка. — Если что, пошёл пожрать.

Мы, не одеваясь, вышли на улицу. Мороз был несильный, градусов 10 максимум. Я скомкал и бросил пустой кулёк, попав точнёхонько в урну, стоявшую в шагах десяти. Андрюха показал мне большой палец. Мишка кивнул, подтвердил, дескать, и оценил моё мастерство.

Зашли за угол здания. Мишка достал сигареты, традиционно предложил мне. Я так же традиционно отказался.

— Прикольная будет дискотека, — заметил он, пуская колечко дыма. — Записи Малевская притащила. Строго-настрого наказала крутить только их.

— А что там?

— Сенчина, Ротару, Анна Герман, «Красные маки», «Самоцветы», «Сябры», «Песняры», «Веселые ребята», — осклабился Мишка. — Из иностранной эстрады «Дин Рид».

И с веселой тоской добавил:

— Три катушки-«пятисотки» советской эстрадной песни.

— Думаю, народ разбежится через полчаса после начала, — сказал я.

— Не разбежится, — махнул головой Мишка. — Школу закроют, дежурить будут учителя. Кстати, — он понизил голос, как-будто здесь нас мог кто-то услышать, — учителя тоже собираются бухнуть. Знаете, где?

— В учительской? — предположил Андрей.

— В мастерских! — засмеялся Мишка. — У Михеича. Хотели в столовой, но там всё закрыли. Михеич порядок навёл, столы расставил. Уже накрывают, наверное.

— Вы где собираетесь Новый год встречать? — спросил я.

— Дома, с родителями, — ответил Андрей.

— Дома, — подтвердил Мишка. — Может, после часу пойдём к клубу. А ты?

Я вздохнул:

— Пока непонятно. Вроде с Альбиной собирались…

Мишка улыбнулся:

— Везёт тебе! Такая подруга…

— А у тебя-то есть катушки с нормальной музыкой? — спросил я.

— Ну, а как же! — кивнул Мишка. — Я же готовился, не знал, что Малевская притащит своё «творчество».

— От слова «тварь», — вставил Андрей. — Пошли, я уже замёрз!

— Почему ты насчет записей спросил? — вполголоса поинтересовался Мишка.

— Ну, мало ли?.. — уклончиво ответил я. Родилась у меня одна идейка…

Ближе к трем спортзал стал заполняться. Сначала потянулись так называемые «пионеры», учащиеся помладше, 4–7 классов, затем постарше, и, наконец, когда уже музыка грохотала, что аж уши закладывало, в зале показались наши одноклассники — и все с удивленными физиономиями. Удивляться было чему.

Дискотека началась песнями Людмилы Сенчиной про оленя, про аиста на крыше и мир на земле. Разумеется, танцевать под эти мелодии никто не рискнул. Малевская с каменным выражением лица стояла возле дверей. После Сенчиной пошла Ротару, затем Алла Пугачева со своим «Арлекином».

Народ, «пионеры», стесняясь друг друга, стали что-то изображать вроде танцев — притоптывать ногами, руками слегка размахивать. При этом и мальчишки, и девчонки явно друг друга стеснялись и больше кривлялись, чем действительно танцевали.

Потом пошли «Песняры» с их «Вологдой», «Красные маки» с «Остановите музыку», «Веселые ребята» («Ни минуты покоя»)…

Наши 10-й «А» и 10-й «Б» не танцевали. Просто ушли за елку подальше от входа, стояли и угрюмо переговаривались. Недоумевали и педагоги. Первым подал голос Гера Енкелевич. Он прошел через зал, подошел к Мишке, толкнул его в плечо:

— Эй, лабух, смени пластинку!

Мишка сбил его руку блоком, криво усмехнулся. Тут влез я:

— Гера! Не стреляй в пианиста. Играет, как умеет!

И знаком показал на Малевскую:

— Это её репертуар.

— Извини, братан! — Гера, извиняясь, сжал Мишке плечо. — Блин буду, не знал.

Он направился к завучу, что-то ей сказал. Малевская едва заметно отрицательно качнула головой из стороны в сторону. Гера попытался выйти из зала, но Малевская не пустила.

— Я в туалет! — крикнул он.

— Потерпишь немножко! — ответила она и улыбнулась ему змеиной улыбкой.

Чуть позже в спортзал дверь открылась, вошел директор школы Матвеев Иван Степанович в наряде Деда Мороза. Малевская подала знак. Мишка мгновенно выключил магнитофон.

Директор взял в руки микрофон:

— Дорогие друзья! Учащиеся нашей школы, педагоги! Поздравляю Вас с наступающим Новым 1981-м годом!

Он говорил недолго, минут пять. Потом микрофон взяла Малевская и тоже стала поздравлять. Она «поздравляла» дольше, нудно рассказывая про успехи школы в построении социализма в прошедшем году.

— А где мешок с подарками? — ехидно прошептал Андрей. Завуч услышала, едва заметно дёрнулась, дрогнула, но говорить не перестала. Она как раз перешла на Олимпиаду-80 и происки империалистов. Вспомнила про двоечников, которые, с её слов, являются потенциальными союзниками этих самых империалистов, потому что своими оценками и поведением не способствуют укреплению советского строя. Минут через пятнадцать её речь, видимо, утомила и директора. Он подошел к ней и потянул за рукав.

— Водка греется, — предположил Андрей. Завуч услышал, замолчала, резко обернулась, выдернула рукав из руки директора, хотела что-то сказать, но не получилось. Иван Степанович наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Она кивнула, натянуто улыбнулась и послушно пошла за ним на выход из зала. У самой двери директор обернулся и на весь зал скомандовал:

— С Новым годом! Ура!

Они закрыли дверь. Скрежетнул в замке ключ, подтверждая, что нас заперли.

— Врубай шарманку! — сказал Андрей. — Только нашу…

Мишка хитро улыбнулся, вытащил из дипломата бобину, быстро поставил ее на магнитофон, сменив старую, нажал клавишу. Из динамиков рявкнул знакомый, любимый мишкин «Бони-М». Сразу же погас основной свет. Включились и заморгали в такт музыке разноцветные прожектора (Мишка неделю убил на эту цветомузыку!). Пошла массовка!

В танцевальный круг встали даже молоденькие учительницы, которых оставили в спортзале наблюдать за порядком. В их числе была и Марина, та самая учительница начальных классов, с которой я «зажигал» (ну, честно говоря, пару раз станцевал «медляк») на прошлой дискотеке. А тут еще и очередь «Аббы» подошла с отличной медленной композицией «Игл». Я, конечно, предпочёл бы станцевать с Натальей Михайловной, но она, очевидно, была у Михеича. Поэтому решительно направился к Марине. Она меня узнала и пошутила, вспомнив анекдот, который я ей рассказал:

— Трактор толкать не буду!

— Значит, танцуем!

Я положил ей руки на талию, слегка прижал к себе. Она испуганно попыталась отстраниться. Я не дал. Через полминуты она смирилась, обмякла и перестала меня отталкивать.

— На нас смотрят! — тем не менее яростно прошептала она. Ну, кроме Мишки, который мне восхищенно улыбнулся и показал большой палец, на нас никто внимания не обращал.

— Пусть смотрят! — ответил я. — Они нашему счастью завидуют. Вот закончу школу, сделаю Вам предложение. А они пусть слюни пускают!

Марина прыснула. Мелодия закончилась. Я отшагнул от партнерши, манерно изобразил короткий поклон головой. Ручку целовать было бы чересчур.

— Альбина твоя узнает, она тебе задаст! — задумчиво заметил Мишка, когда я подошёл к нему.

— Ну, ты ж ей не расскажешь, — ответил я. — Ты ж друга не предашь, правда?

— Ну, если только за очень свежие плюшки…

Всё это мы практически орали друг другу на ухо, пытаясь перекричать композицию «Qween».

Дверь в спортзал распахнулась.

— Немедленно выключить! — к нам быстрой, но слегка нетвердой походкой подошла Малевская. Она дотянулась рукой до клавиши «выкл.». Сразу стало тихо. Цветные прожектора погасли. Остались гореть два — белых.

— Включите свет! — потребовала завуч. Вместе с ней вошли в зал и другие педагоги. Веселей всех выглядел Карабалак. Он подошел к нам и, не обращая внимания ни на Малевскую, ни на других учителей, громко, на весь зал попросил:

— Ну-ка, Миша, сбацай нам «Мурку»!

Малевская гневно посмотрела на него:

— Максим Иванович! Как вам не стыдно⁈

И прошипела уже в сторону Мишки:

— Где мои катушки? Ставь немедленно то, что я принесла!

— Перематывать надо, — попробовал возразить Мишка.

— Мотай! — приказала она.

— Людмила Николаевна! — к Малевской подошел директор школы. Красную шапку и белую бороду Деда Мороза он снял, но остался в красной шубе-халате.

— Людмила Николаевна! — громче повторил он, трогая её за плечо.

Малевская обернулась. Директор усмехнулся и сказал:

— Идёмте со мной.

Завуч послушно пошла за ним. Мишка тут же остановил перемотку, огляделся. Дверь в спортзал за директором и завучем уже кто-то прикрыл. Мишка нажал клавишу. Зал снова наполнила «иностранщина», на этот раз играл «Scorpions».

— Пойдем подышим свежим воздухом? — на ухо предложила-крикнула мне Наталья Михайловна. Я давно заметил, как она крутится рядом со мной, не решаясь подойти. Быстрые танцы я не танцевал, предпочитая стоять в компании Мишки и Андрея рядом с аппаратурой — магнитофоном «Ростов», усилителем и деревянным ящиком, в который мой приятель запихал блок цветомузыки, выведя наружу провода к прожекторам и шнур с вилкой.

«Медляк» я станцевал с Мариной, после чего она ушла за ёлку к «пионерам», скрываясь от меня. На второй меня неожиданно ангажировала Ленка-Жазиль, которая весь танец то ли глумилась, то ли подрунивала, то ли ещё что, надо мной, допытываясь, почему мне нравятся «старушки», то есть женщины постарше, а не некоторые одноклассницы. Может быть я и приударил бы за ней в этот вечер, но я вдруг вспомнил эпизод с Капаницей у неё на дне рождения. И следующие «медляки» пропустил, хотя Ленка прямо-таки не отходила от нашей компашки. А тут ещё и Наталья Михайловна… И Мишка включил медленную композицию.

Я решительно ухватил Гревцову за руку:

— Идёмте, Наталья Михайловна! Пожалуйста!

К моему удивлению, Наталья Михайловна ответила на моё предложение с энтузиазмом:

— А пошли!

И сама меня потащила ближе к ёлке. Я был уверен на все сто процентов, что рты раскрылись у всех присутствующих в зале, включая преподавательский состав. Эпатировать дальше мы никого не стали, протанцевав «по-пионерски», почти на вытянутых руках. Но тем не менее, Карабалак мне подмигнул, а Мишка восхищенно показал большой палец. Весь танец мы молчали. А когда он кончился, одновременно направились на выход. Хорошо, хоть за руки не взялись.

— Идём ко мне в кабинет, — предложила она. — Там нам никто не помешает.

Я пожал плечами, молча соглашаясь. Она пошла впереди изящной походкой молодой женщины, знающей себе цену. Я шёл сзади и любовался её округлостями в нужных местах, выпуклостями и прочими достоинствами, включая копну шикарных золотистых волос. Узкая серая юбка до колен, тесно облегающая бедра, белая блуза, через ткань которой просвечивался узкий лифчик — этот наряд ей был очень к лицу.

Она открыла класс своим ключом (казённые ключи от кабинетов были с бирками, этот же был просто на связке).

— Проходи! Садись.

— Может, стоило к вам домой? — нагло улыбаясь, спросил я. — Там бы тоже никто не помешал.

— Не хами! — Наталья Михайловна села за учительский стол, показала рукой напротив себя. Мне ничего не оставалось, кроме как сесть за первый ученический стол, стоящий вплотную к учительскому.

— А не хамлю, — нашёлся я. — Я бы с удовольствием выпил бы чаю.

— Перебьёшься!

Я не ответил, замолчал, ожидая, когда она заговорит сама. Наталья Михайловна некоторое время сидела, хрустя тонкими длинными пальцами.

— У вас прямо-таки аристократические руки, — заметил я исключительно, чтобы подстегнуть её. Она вздохнула и, не глядя на меня, сказала:

— Я не знаю, кто ты. Благодаря тебе я сохранила работу, жилье, а главное, ты каким-то образом, спас моего брата.Наталья Михайловна посмотрела мне в глаза. В её голубых глазах можно было утонуть. А золотистые волосы… Я замер, восхищаясь её красотой.

— Хочешь, я помирю тебя со Светланой? — вдруг предложила она. — Она хорошая девочка, зря вы поссорились. Света приедет на зимние каникулы.

Предложение помириться со Светланой вывело меня из ступора. Я ухмыльнулся:

— Спасибо за предложение, Светлана Михайловна, но я, пожалуй, воздержусь. Мы оба приняли решение: каждый идти своею дорогой. Ей нужен спорт, большой спорт. А мне — тихая, спокойная жизнь…

— Ты же тоже чемпион! — удивилась Наталья Михайловна. Я пожал плечами:

— Я не первый и не последний, который преуспел в том, что ему не нравится.

— Тебе не нравится борьба? — удивилась Наталья Михайловна.

— Нет, — улыбнулся я.- А зачем же ты тогда занимался? В соревнованиях участвовал?

— Наверное, хотел доказать себе, что смогу… — я замолчал. Наташка тоже молчала, ожидая продолжения. Я же продолжал молчать. В конце концов, она меня затащила в класс, не я её. Значит, продолжаем ждать, пока она сама не скажет, что ей нужно от меня. Наконец она не выдержала:

— Ковалёв, кто ты такой?

— В смысле? — я сделал вид, что не понял. Она встала из-за стола, подошла ко мне, присела на край моего стола, наклонилась:

— В прямом! Кто? Ты? Такой?

А я взял и вместо ответа положил ей руку на её упругое бедро, которое было в непосредственной близости от меня. Положил и едва касаясь, погладил. Я бы не удивился, если бы Наташка врезала мне по «морде лица». И даже бы не возражал. Более того, я этого хотел. Потому как этот неприятный разговор сразу бы прекратился. Наталья Михайловна не врезала. Она положила свою ладонь на мою, прижала её к бедру и тихо сказала:

— Не надо.

Я вздохнул и предложил:

— Идёмте танцевать, Наталья Михайловна?

— Ты не ответил.

— Ну, вам-то что? — взмолился я. — Вам-то зачем это?

— Я должна знать, чего от тебя ждать! — заявила она. Это прозвучало для меня неожиданно, крайне неприятно и, пожалуй, обидно. Я встал, не желая продолжать разговор дальше, улыбнулся ей «резиновой улыбкой» и направился к двери.

— Я тебе «пятёрки» поставила за полугодие! — крикнула она мне в спину.

— Я не заслужил? — обернулся я. — Если нет, то возьмите, исправьте. Я возражать не стану.

— Я не хотела тебя обидеть! — снова крикнула Наталья Михайловна. — Прости! Я, я… Я не понимаю…

Она вдруг закрыла лицо ладонями и зарыдала. Не заплакала, а именно зарыдала. Громко, навзрыд. Я вернулся к ней, обнял, прижал к себе. Ненавижу, когда женщины плачут. Она обняла меня, уткнулась лицом в плечо, сказала сквозь всхлипывания:

— Я тебя ненавидела, а ты… Ты меня спас. Брата моего спас… А я к тебе… Я тебя раньше вообще за человека не считала. Ты с сентября совсем другим стал… А когда ты меня просто касался, мне так хорошо ни с одним мужчиной не было!

Она оттолкнула меня, шагнула к столу, вытащила из сумочки платок:

— Уходи, Ковалёв! Иди, танцуй! Забудь, что я тебе сказала. Понял?

Я молча кивнул и направился в спортзал. Моё отсутствие осталось незамеченным. Разве что Мишка с Андрюхой отметили, что я уходил с Наташкой, а вернулся один.

— Предложила меня с Быковой помирить, — сообщил я.

— О, как! — осклабился Андрюха. Мишка скорчил презрительную гримасу.

— Помалкивай смотри! — пригрозил я Андрею.

— В чем вопрос? — ответил он.

Дискотека закончилась в восемь вечера. Малевская больше не появлялась, поэтому Мишка крутил свои записи совершенно спокойно и безнаказанно. Без десяти восемь в спортзал зашел директор, уже в своем обычном костюме, а не в наряде Деда Мороза, и вполне трезвый, огляделся и скомандовал:

— Заканчивай. Вырубай шарманку.

Как только доиграла музыкальная композиция, Мишка выключил магнитофон и включил свет. Обнаружилось, что наших одноклассников осталось четверо: я, Мишка, Андрей и Жазиль. Остальные потихоньку разошлись пораньше. «Пионеров» тоже оказалось маловато. А вот учителя остались, включая Карабалака, который со всем старанием и напористостью «клеился» к Марине. Марина, обрадованная окончанием дискотеки, сразу же рванула на выход, оттолкнув новоявленного ухажёра.

Максим Иванович разочарованно подошёл к нам, вздохнул и сообщил:

— Есть такая коварная птица. Обломинго называется.

— От вас дурно пахнет перегаром, сэр! — отозвался Мишка. Он повернулся к своим помощникам и скомандовал:

— Убирайте, отключайте аппаратуру, закрывайте всё. Теперь это всё, — он обвел рукой вокруг, — за вами!

Мишка сунул пару бобин в дипломат, пояснив, что это записи его личные и весело предложил:

— Погнали домой?

— Ребята, я с вами! — объявила Ленка и повернулась ко мне. — Ты ж потом на остановку?

— На остановку, — согласился я.

На улице нас догнал Карабалак. Он с опаской посмотрел на Ленку, потом всё-таки решился:

— Трояк есть? После каникул отдам.

Трояк ему нужен был на «чекушку». Уж очень хотелось Максиму Ивановичу «догнаться». Деньги у меня были, но одалживать их я не спешил. Во-первых, не хотелось, чтобы он «догонялся», продолжал пить дальше. Была вероятность того, что он может просто-напросто заснуть на улице. А мороз уже был неслабый. Во-вторых, возвращать, несмотря на обещания, он долг не собирался. В прошлом году Карабалак занял 50 рублей у Мишкиной матери с обещанием вернуть через две недели. Но не отдал и спустя два месяца. Мишкина maman, недолго думая, пошла в школу разбираться. Карабалак долг вернул моментально, но тоже перезаняв эту сумму у кого-то другого.

Поэтому мы дружно отрицательно покрутили головами, лишь Ленка полезла в сумку, но я успел её одернуть. Тут же Мишка состроил ей страшные глаза, что Ленка сразу всё поняла.

— Извините, Максим Иванович, — она развела руками. — Забыла совсем. Мы ж сегодня деньги на подарки сдавали… Совсем забыла.

Максим Иванович разочарованно махнул рукой, как шашкой рубанул:

— Эх! Ну, хоть закурить дайте.

Мишка вытащил пачку «Родопи». Карабалак вытащил одну сигарету, протянул её Мишке, а сам забрал всю пачку.

— Ты уже домой пришёл, а мне еще в город ехать!

Мой приятель только вздохнул. Я придержал Ленку за рукав.

— Давай задержимся чуть-чуть, — предложил я. — Или придется с ним вместе в автобусе ехать. Оно тебе надо?

Домой я приехал уже в половине десятого. Мне повезло: сначала уехал один автобус, которым убыл наш неугомонный учитель истории (кстати, получивший напоследок конструкт «исцеления» в спину). Потом, через пять минут поехал второй, на который сели я с Ленкой.

Автобус был почти пустой. Свободных мест хватало. Ленка села рядом, прижалась ко мне, жалуясь на холод.

— Почему вы со Светкой разругались? — поинтересовалась вдруг она.

«Вот сволочи, неужели сдали?» — подумал я, имея ввиду нынешнее предложение от Натальи Михайловны, озвученное мной моим друзьям.

— Да потому, что и ты с Димкой, — ответил я. — Ей нужен большой спорт, олимпиады, соревнования, призы. А мне — тихая спокойная жизнь. Ленка вздохнула и задумчиво заметила:

— Повезет же кому-то…

Глава 8

Глава 8

Разочарование

Первым делом, даже не заходя к себе домой, я позвонил в квартиру Альбине. Она долго не открывала, я успел немного разозлиться. Когда я разочаровался, хотел было даже стукнуть по ни в чём неповинной двери ногой, замок щелкнул. Дверь чуть приоткрылась. В щель выглянула сонная Алька.

— Привет! — сказал я. — Спишь?

— Ага, — кивнула она, но дверь открыла, пропуская меня внутрь квартиры. — Заходи!

Я зашел. Она была в черной короткой ночной кружевной сорочке-комбинации без нижнего белья. У меня дух захватило. Я смог только выдать:

— Какая ты красивая, Алька!

Она подошла ко мне, обняла, чмокнула в губы. Я прижал её к себе. Теплое тело было таким упругим, желанным. У меня закружилась голова от желания немедленного обладания ею.

— Новый год у меня или у тебя? — спросил я. Она вдруг смутилась, замялась, отстранилась.

— Я соскучился по тебе, любовь моя, — я ей шепнул на ушко и попытался прижать к себе снова. Она жалобно взглянула на меня:

— Ой! Я уже с Иринкой договорилась… Я подумала, ты с мамой будешь новый год встречать…

— Maman встречает с дядей Юрой. А я планировал с тобой! — отрезал я. — Давай втроём встретим, в конце концов — ты, я и Ирина твоя!

— Понимаешь, — смущенно ответила Альбина. — Там еще две девчонки будут. У нас вроде как девичник намечается. Но первого утром я вернусь, и мы с тобой посидим, отметим! А потом у тебя каникулы, я отгулы возьму. А?

Она вопросительно взглянула на меня.

— Можешь не спешить! — бросил я. — Спокойной ночи.

Я развернулся и ушел. Я был сердит. Я был очень зол.

Догонять она меня не стала. Я почему-то так и подумал.

— Антоша! — maman разбудила меня утром как обычно.

— Мэм, я в школу не иду! — спросонья отозвался я.

— Зато я иду на работу, — сварливо отозвалась maman. — Мы сегодня работаем до обеда. Я вернусь часам к двум, приготовлю тебе всё, а потом поеду к Юрию Юрьевичу.

— Хорошо, — я перевернулся на другой бок.

Maman ушла, а я мне удалось заснуть.

Проснулся я в половине одиннадцатого. Встал в хорошем настроении. Если maman уезжает праздновать к Юр Юричу, Альбина — к Ирине, то мне только что остается встретить новый год с друзьями! Сценарий праздника нарисовался моментально.

Полдня до прихода maman я занимался своими традиционными делами — медитировал, изучая в этот раз очередной параграф (или раздел) учебника по построению заклинаний. «Подлил» жизненной магии в саженцы и «вяленький цветочек», вымахавший на метровую высоту и выпустивший аж шесть твердых бутонов с кулачок величиной.

Потом позвонил Наумовой Зинаиде Павловне, поздравил ее с наступающим Новым годом и был огорошен её напористостью.

— Антон! — заявила она. — Сегодня — ладно, новый год в семье, это понятно. Но, завтра вы обязаны явиться ко мне к двум часам на обед. Это не обсуждается. Мы должны встретиться.

— Что-то случилось, Зинаида Павловна? — обеспокоился я.

— Случилось! — заявила она. — Новый год!

— Есть явиться к двум часам, — согласился я и задумался. Для Зинаиды Павловны у меня подарка не было.

Так же не было подарка и для тёти Маши, к которой я тоже намеревался заглянуть сегодня вечером. Но здесь было проще. Я решил сварганить ей что-нибудь из продуктового набора — палку колбасы, бутылку вина, банки шпрот и икры, конфеты там…

Забегу вечерком перед самым новым годом и к отцу с Катериной — тоже вручу подарки — кожаные перчатки. А потом к ребятам.

Следующий звонок был Денису. Поздравить с наступающим он не дал. Сразу заявил:

— Здорово, что ты позвонил! Короче, сразу после нового года я к тебе приеду по твоему вопросу. Не первого января, конечно, а второго или третьего. Понял? Права тебе просто так никто не даст, и мы в том числе. Но я тебе привезу товарища, который тебя недельки две-три поднатаскает тебя ездить, поучит правилам на ходу, так сказать. Потом получишь права. Уяснил?

Я поздравил его с новым годом. Он вздохнул:

— Вот ведь, так ты ко мне на пироги и не зашёл…

— А давай зайду? — предложил я. — Как раз второго или третьего?

— Договорились!

Я ему продиктовал свой телефон.

Третий звонок был Шишкину. Вениамин Вениаминович тоже оказался на месте — на работе. Моему поздравлению он, кажется, обрадовался.

Четвертый — Степану Никифоровичу Коломойцеву. Всё-таки он не раз помогал мне. Моему звонку он удивился и обрадовался. Поздравил в ответ меня, мою maman.

— Карандаши пригодились? — спросил я. Он замолчал, потом, видимо, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, ответил:

— Да. Ты меня выручил. Антон, если тебе не трудно, выбери, пожалуйста, время. Мне с тобой поговорить бы надо, обсудить кое-что.

— Без проблем! — преувеличенно радостным голосом отозвался я. — Числа третьего-четвертого я позвоню и договоримся.

— Хорошо, — осторожно сказал Степан Никифорович.

Maman приехала не одна, а с Юр Юричем. Толстячок-живчик, как с равным, поздоровался за руку со мной. И направился мимо меня в мою комнату. Я хмыкнул и пошел вслед за ним.

— Давай здесь у тебя пока посидим, пока мать суетится, — предложил он, развалившись на моем диванчике. Я не стал возражать. Диван я всегда заправлял, убирая каждое утро постельное белье.

— С Альбиной будешь новый год встречать? — спросил он и хитро улыбнулся. Дверь в комнату я прикрыл на всякий случай. Я неопределенно пожал плечами, чтобы ответ можно было трактовать, как угодно.

— Молодец! — кивнул он, додумывая ответ за меня.

— А завтра как? Посидим по-семейному?

— На завтра меня уже в гости позвали, — ответил я.

— Ничего, отменишь, — беспардонно заявил он. — В другой раз сходишь!

— В другой раз могут не пригласить, — усмехнулся я.

— Вон оно как! — удивился он. — И кто, если не секрет?

— Секрет, — развел руками я. Он замолчал и, кажется, обиделся. В комнату заглянула maman — веселая, радостная, улыбающаяся — давно её такой счастливой не видел. В цветастом кухонном переднике — где она его откопала?

— Ну, как, не скучаете без меня? Может, чаю попьем, а?

— Лучше кофе! — отозвался я.

— Ого! — обрадовался и оживился сразу Юр Юрич. — А есть?

— Есть!

Я прошёл на кухню, достал кофемолку (интересно, как там Кеша?), насыпал зерен, включил. Высыпал порошок в турку, залил холодной водой, поставил на огонь.

— Какой запах! — восхитился Юр Юрич и повернулся к maman. — А ты никогда не говорила, что у тебя кофе есть! Всё чаем да чаем меня угощаешь.

Кофе вскипел. Я разлил пахучий напиток через мелкое ситечко по чашкам. Себе и maman с молоком и сахаром, Юр Юрич схватил себе чашку сразу, я туда не успел ничего добавить.

— Высоконравственные люди пьют кофе чистым, — заявил он. — Без молока, без сахара…

— И без кофе, — успела вставить maman.

— … чтобы почувствовать настоящий вкус напитка! — не обращая внимания на её реплику, закончил он.

Мы выпили кофе. Maman ушла к себе переодеваться, а Юр Юрич снова попёрся ко мне в комнату. Я поплёлся за ним.

На моё счастье maman переодевалась не очень долго, минут 40. Она вышла в вечернем платье, которого я раньше не видел, накрашенная, благоухающая знакомыми духами.

— Я готова! — заявила она Юр Юричу, буквально пускающему на неё слюнки. Еще бы! В результате моей «терапии» maman выглядела максимум на 30 лет, обладала стройной фигуркой со всеми соблазнительными для мужчин элементами — узкой талией, высокой грудью, упругими бёдрами, а также гривой густых русых волос. Сказка, а не женщина! Для неказистого Юр Юрича это была находка.

— Салаты в холодильнике, — maman повернулась ко мне. — Колбасу, сыр нарежешь сам. Много не пейте. Бутылочку шампанского и хватит. Понятно? Утром буду.

— Смотри у меня! — шутливо поддержал maman Юр Юрич, пригрозив мне пальцем. Его жест вызвал у меня раздражение. На замечание захотелось ответить чем-то грубым, но я сдержался.

— Идите уже… — махнул я рукой.

Как только они ушли, я набрал номер рабочего телефона Альбины. Никто трубку не взял. Я вышел на лестничную площадку, позвонил ей в квартиру. Постоял, подождал. Увы, Альбина отсутствовала. К горлу подступил комок.

Прежде чем уехать в «Химик», я еще пару раз подходил к двери. Бесполезно, моей девушки не было.

Я собрался. Положил в пакет продукты и вино для подарка тёте Маше, сунул пакет в старую хозяйственную сумку, которую мне презентовала Зинаида Михайловна. Туда же положил бутылку шампанского и, на всякий случай, коньяк. Ну, и конечно, подарки для отца, его жены, для Мишки и Андрюхи.

В половине десятого я вышел из дома. Но, прежде чем уйти, еще раз позвонил в дверь Альбины, лелея в душе надежду, что, может быть, она придёт.

Конечно, платок с её кровью у меня был. Можно было бы через заклинание поиска найти, где она сейчас. Но стоит ли? Чтобы это дало? Испорченный праздник и ей, и мне? Я завтра её расспрошу. Авось, не соврёт.

Глава 9

Глава 9

Новогодние приключения

В половине десятого вечера я вышел из дома. Автобус подошел минут через десять, я успел чуть-чуть замёрзнуть. Зашел в полупустой салон, прокомпостировал талончик и уселся поближе к кабине.

При подъезде к «Химику» в салоне «Икаруса» пассажиров, кроме меня не осталось.

Водитель высадил меня, развернул автобус и газанул в город, установив на лобовом стекле табличку «в гараж». На остановке пассажиров, желающих попасть в город, не было.

Первым делом я направился к отцу. Отряхнул ноги от пушистого снега об решетку перед подъездом. Поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка. Мне открыла Катерина. Едва двигаясь с тяжелым большим животом (не иначе, скоро родит!), она отошла в сторону, тепло улыбнулась мне:

— Заходи, заходи скорей!

Чмокнула меня в щеку, смутив этим окончательно. Я поздоровался, спросил:

— А где батя?

— Здесь я! — отец вышел из комнаты, подошел ко мне, сжал меня в объятиях. — Молодец, что пришёл. У тебя всё нормально? Что-нибудь случилось?

Он вдруг с тревогой посмотрел на меня.

— Нормально, пап! — улыбнулся я. — Я пришел с новым годом поздравить!

— Ну, раздевайся! — отец потянул меня к вешалке. — Пойдем, хоть за старый год по рюмке поднимем!

— Ты что? — возмутился я. — Во-первых, я не пью. Во-вторых, мне еще друзей поздравлять. Так что, с новым годом вас!

Я вытащил из сумки кожаные перчатки, протянул Катерине, отцу:

— С новым годом, с новым счастьем!

— Спасибо!

Катерина робко чмокнула меня в щеку, отец смущенно пожал руку. По выражению лиц я понял, что подарки им понравились.

Я огляделся вокруг, хмыкнул. Небогато жил батя с молодой женой. И это с учетом того, что алименты на меня перестал отдавать. Я ведь сам возмутился, даже с maman на эту тему поссорился.

До сих пор прихожая пустовала. Краем глаза рассмотрел, что в одной комнате вообще мебели не наблюдалось. А во второй — диван, шкаф и письменный стол — всё из гостинки перетащили.

— Подожди, сынок, я тебя провожу! — отец скрылся в комнате. Я вытащил и сунул Катерине «стольник»:

— Это вам на новоселье. Никак не отдам. Не возражай!

Я повысил на неё голос и шутливо нахмурил брови. Она засмеялась, сунула деньги в карман халата, обняла меня:

— Спасибо, Тошка!

Я осторожно коснулся пальцем её живота:

— Мальчик или девочка?

Она весело пожала плечами:

— Это уж как получится!

Из комнаты вышел одетый отец, в прихожей обулся в страшненькие зимние сапоги (я мысленно поморщился — надо к Зинаиде Михайловне зайти!):

— Пошли я тебя провожу!

Мы вышли из подъезда. Отец быстро огляделся по сторонам и сунул мне в карман куртку купюру.

— Держи, это тебе на новый год! Купи себе что-нибудь. Я вот как-то не догадался. Извини уж. А может, действительно, останешься у нас? Правда, у нас шампанского нет — Катерине нельзя, а я не люблю эту газировку. Но поужинаешь нормально. У меня Катерина знаешь, какая рукодельница?

— Не, пап! — я улыбнулся. — Я к тете Маше сейчас, а потом к ребятам. Мы уж договорились. Извини, сам понимаешь… Когда у неё срок-то?

— Со дня на день, — ответил отец почему-то шепотом. — Вот и поэтому как на иголках.

Вообще-то мой отказ отца удовлетворил. Нежданный гость, даже если это и родной сын, хуже татарина. Особенно, когда жена на сносях.

— Ты это, — сказал я. — Как родит, меня зови. На всякий случай. Обязательно.

Отец кивнул.

Тётя Маша оказалась дома. Мало того, у неё за накрытым столом сидели и дед Пахом с женой Клавдией Никитичной, и их соседка бабка Таня, которым сейчас — и деду, и всем трём бабкам — можно было дать по полтиннику, не больше. А бабки-то еще и накрасились! Губы намазали помадой, глазки подвели… Так и замуж выйдут. Ну, кроме Клавдии Никитичны. У неё муж еще молодой. Сравнительно. Дед Пахом который.

— С новым годом! С новым счастьем! — провозгласил я с порога. Тётя Маша обняла меня, хлопнула по спине.

— Молодец, что зашел! Давай к столу.

Я церемонится не стал. По моему сценарию визит к Мишке и Андрюхе был запланирован не раньше половины первого.

Поэтому я спокойно разделся, разулся, протянул Тёте Маше пакет:

— Это вместо подарка от Деда Мороза.

— Спасибо! — тётя Маша взяла пакет, заглянула туда, удивленно хмыкнула. — Однако… Решил нас, стариков, деликатесами побаловать?

— Ага, — кивнул я. — Нашла стариков. Да на вас пахать надо!

Тётя Маша без улыбки посмотрела на меня и ответила:

— Благодаря тебе, Антон… Благодаря тебе! Иди, мой руки и за стол!

— Есть! — я шутливо отдал честь.

Со своими бывшими соседями я почему-то чувствовал себя легко и свободно. Мог разговаривать открыто, не опасаясь никаких подвохов. Я даже с maman так себя открыто никогда не вёл.

Мы проводили старый год, а когда куранты в телевизоре пробили двенадцать выпили за новый.

— Ура! — закричал дед Пахом. Его поддержали все — и тётя Маша, и жена его Клавдия Никитична, и я, и тётя Таня.

— А мать-то где? — поинтересовалась между вторым и третьим бокалом спросила тётя Маша.

— У неё мужчина появился, — многозначительно и при этом шутливо улыбаясь, сообщил я. — Она женщина свободная, молодая. Вот с ним и с его друзьями празднует где-то в городе.

— И как он? — подал голос захмелевший дед Пахом. Он шампанское не пил, предпочитая водку.

— Кто? — не понял я.

— Новый хахаль, — пояснил он. — Не обижает тебя?

В ответ я засмеялся.

— Его обидишь, — поддержала меня тётя Маша. — Чемпион по самбо. Цыган вон у нас в поселке разогнал. Такой сам кого хочешь обидит!

В половине первого я стал собираться.

— Подожди! — одёрнула меня тётя Маша. — Я тут насчет подарка…

— Тёть Маш, — перебил я её. — Пусть у вас останется. На время. Повод будет, чтоб зайти.

Я попрощался со соседями. Дед Пахом меня хлопнул по плечу. Рука у него была тяжелая…

Напоследок незаметно я каждого наградил конструктом регенерации. И поправятся, если что, и утром голова болеть не будет.

Сначала я направился к Мишке. Нажал кнопку звонка, как дверь тут же открылась.

— Пришёл? — ничуть не удивился Мишка. Он был уже одет, обут и готов к приключениям.

— С новым годом! — я протянул ему перчатки. — Презент от Деда Мороза.

— Спасибо! — он обрадованно натянул перчатки на руки. — То, что доктор прописал.

Мы направились к Андрею. Тот уже ждал нас на улице возле подъезда. Он был в лёгкой болоньевой курточке и шапочке-петушке.

— Сколько вас ждать? — возмутился он. — Я уже замёрз как пингвин!

Я протянул ему перчатки.

— От Деда Мороза. С новым годом.

Кожаные перчатки Андрэ понравились.

— А что ты так нарядился-то? — поинтересовался я. — Зима однако, не лето, и даже не осень.

Мишка пнул меня локтем в бок. Видимо, для Комара эта тема была болезненной. Но Андрюха ответил:

— Родаки гулять не пускали, спрятали пальто. А тут Лариска обещала подойти.

Он развел руками.

— Они спать уже легли. Вот и пришлось рвать когти в чем было.

— Погнали в клуб! — заявил Мишка. — Там не только Лариска, там и Алёнка должна быть!

Возле клуба на малом футбольном поле толпился народ. Посреди поля поставили большую елку. Вокруг неё кружился хоровод. В толпе крутились штук пять Дедов Морозов и две Снегурочки. Кто-то «стрелял» шампанским и тут же пил из горла, передавая потом другим. Хлопали хлопушки, выстреливая конфетти. Громко играла музыка из радиоприёмников.

Мы протиснулись через толпу, с кем-то поздоровались, кто-то хлопнул меня по плечу. Какая-то девушка прижалась губами к моей щеке, пачкая губной помадой. Я в ответ озорно ухватил её за ягодицу. После этого она возмущенно оттолкнула меня и затерялась в толпе.

Наконец мы обнаружили своих — Алёнку Крылову и Лариску Рысакову, а поодаль еще и других одноклассников — Юрку Никитина, близняшек Ольку-Гальку Селезневых, Майку Федоровскую и Севку Щеглова.

— О, гля, и Хляпик здесь! — сообщил Мишка. — Что-то не подходит, опасается тебя.

Он ткнул меня кулаком в плечо.

— И Родик тоже здесь, — подтвердил Андрэ. — Вон тусуется.

— С новым годом! — заорал кто-то рядом. — Ура!

Недалеко хлопнуло шампанское. Восторженно завизжали девчонки.

— Эх, не взяли ничего, — огорчённо сказал Юрка.

— Девчонки, а у вас в заначке ничего нет? — с надеждой спросил Андрэ.

— Так мы на вас понадеялись, — ответил Алёнка. — Кто у нас мужчины?

Я хмыкнул и вытащил из-за пазухи, из внутреннего кармана своей объемной куртки бутылку шампанского.

— Ого! — воскликнул рядом какой-то мужик. — Шампусик! Дай, открою.

И потянулся ко мне. Я его отпихнул.

— Не лезь! Сам открою. Халявы не будет!

— Что хамишь? — моментально вызверился мужик. От него ощутимо пахнуло перегаром. Тут же после этих слов, он моментально скрючился, ухватившись руками за пах и со страдальческим выражением на лице стал протискиваться прочь из толпы — конструкт поноса действовал безотказно.

— Что это он? — удивилась Лариска.

— Съел что-нибудь нехорошее, — ухмыльнулся Мишка. — Селедка под шубой была явно прошлогодней.

Андрюха откуда-то вытащил складной пластмассовый стаканчик, разложил его:

— Давай, открывай быстрее!

Тут же ко мне из толпы протянулись две руки с почти такими же стаканчиками:

— И мне!

— И мне!

— Ага, щазз! — хмыкнул я. Но потом увидел, что руки протягивали «свои» — одноклассники Севка и Юрка. Я хлопнул пробкой. Шампанское хлынуло фонтаном, который мы быстро оприходовали в стаканчики. Сначала выпили девчонки — Алинка и Лариска. С ними опустошил стаканчик Андрэ.

— С новым годом, мальчики!

Потом налили близняшкам и Майке.

— С новым годом, с новым счастьем!

Очередь, наконец, дошла и до нас. Я наполнил мишкин стакан, юркин и севкин. Сам допил остатки из бутылки.

— Ура!

Толпа стала скандировать «с новым годом!». Получалось плохо, вразнобой. Уж слишком много было людей в третьей стадии опьянения. Потихоньку мы выбрались из толпы.

— А где твоя подружка? — с ехидцей в голосе поинтересовалась Майка.

— С режиссером Якиным в Гагры поехала, — хмуро ответил я, вспомнив бессмертную комедию Гайдая.

— С режиссёром? — ахнула легковерная Майка. — Вот это да! А как же ты?

— А я Родину люблю!

Рядом прыснули от смеха Аленка и Лариска. Захохотал во весь голос, не стесняясь никого, Мишка. Хихикнул Андрэ.

— Да ну вас! — обиделась Майка. Но через минуту уже смеялась вместе со всеми.

— Пойдём гулять?

— Пошли!

Мы пошли от клуба по заснеженной ночной улице. Улица называлась Дружная. И мы шли по ней — в обнимку, держа друг друга за талию (Мишка-Аленка, Андрей-Лариска), за руки (я-Майка, Юрка-Олька-Севка-Галька). Андрюха с Лариской шли впереди меня. Я на всякий случай «выстрелил» в него «айболитом», помня про его осеннюю курточку. Но, мне кажется, ему было совсем не холодно — Лариска так тесно к нему прижималась, щедро делясь своим теплом.

Улица упиралась перпендикуляром в Дачную. Мы вышли как раз к дачным домикам за невысокими заборчиками, стоящим на крохотных участках в шесть соток.

— Пошли обратно? — предложила Майка, перехватывая меня в положение «под руку».

— Ой! — вскрикнула Алёнка. — Там кто-то есть!

Мы пригляделись. В ночной темноте практически ничего не было видно всем, кроме меня. Я включил магическое зрение. По темному проулочку мимо дач два мужика вели женщину, которая еле переставляла ноги.

— Нет там никого! — отмахнулся Мишка.

— Нет, были! Были! — повторила Алёнка. — Я четко видела три силуэта.

— Кто-то на дачи пошел, — предположил Андрэ, — догоняться.

— Как раз на троих! — ухмыльнулся Севка.

— Я пойду, гляну! — заявил я. В женщине я разглядел Наташку, нашу учительницу Наталью Михайловну. Только у неё был такой яркий зеленый узел «живой» магической силы. Даже у Альбины магическое ядро выглядело потускнее.

— Да нет там никого! — отмахнулся Юрка. — Что зря ноги топтать? Пошли обратно!

— Я вас догоню, — сказал я. — Я быстро!

И припустил бегом за троицей, не выходя из режима магического зрения. На ходу накинул на себя «каменную кожу» — лишней не будет.

Метров через пятьдесят я их нагнал:

— Э, орлы, куда полёт держим?

Мужики обернулись. Один, слева сразу отскочил вбок. Второй продолжал держать Наташку под руку.

— Ого! — воскликнул я. — Виталик! Родик! Сколько лет, сколько зим!

Конечно же, я узнал братьев Хляпиковых. После моего возгласа они меня признали тоже. Но, если Виталий сразу отошел в сторону, то Родик, бросив поддерживать Наталью Михайловну, сжав кулаки, пошел на меня.

— Как ты затрахал, Ковалёв! — заявил он. — Везде лезешь, всё тебе надо…

Конструкт поноса воткнулся в Родика легко и ненавязчиво. Вполне ожидаемо Родик присел, ухватился руками за пах, скрежетнул зубами, и, переминаясь, бочком-бочком, отошел в сторонку, стянул брюки и, не стесняясь ни нас, ни Наташки, присел у заборчика.

Я подошел к Наталье Михайловне, подхватил её. Она, пьяненькая, едва стояла на ногах.

— Что с ней? — спросил я у Хляпика. Тот виновато развел руками:

— Северное сияние!

Северное сияние — шампанское и водка — была гремучей смесью.

— Тоха! Сзади! — вдруг заорал он.

Я почувствовал, как мне в спину, в район поясницы, прорезая обе куртки: джинсовую и зимнюю синтепоновую — воткнулся нож.

— Млиат! — заорал я, разворачиваясь. Передо мной со спущенными штанами, зато с ножом в руках стоял Родион и удивленно таращился на меня. Потом сомнабулически попробовал еще раз воткнуть меня нож, на этот раз в живот. Второй раз порезать одежду я ему не дал.

С размаху боковым, совершенно по-деревенски, я вломил ему правой рукой в челюсть. Родик отлетел, заорал, держась за лицо. Я подошел к нему и подошвой своего нового «кэмэла» наступил ему прямо на лицо. Может, мне показалось, может, нет, но под подошвой что-то хрустнуло. Родик утробно завизжал, скрючился в позе эмбриона, зажимая лицо руками и не обращая внимание на отсутствие штанов. Я не удержался и дал ему еще пинка, целясь по причиндалам. Судя по тому, как он резко выпрямился и взвизгнул, я попал.

Я вновь вернулся к Наташке. Пока я занимался Родиком, она бессильно осела на снег. Я поднял её и повернулся к Хляпику:

— Что вы с ней сделали, уроды?

— Мы её встретили на улице перед клубом, — виновато ответил он. — Она, веселая, вдетая, из гостей шла. Сама сказала. Родик её уговорил с нами выпить шампанского. А сам отвернулся, когда разливал, и водки ей плеснул. Я не хотел. Это всё он!

Хляпик ткнул в Родика.

— Потом говорит, повели её на дачу, мол, на двоих распишем… — продолжил Хляпик и воскликнул. — Как он меня задолбал! Не учится, не работает, делать ничего не дает! Только ворует да по ночам пьяных потрошит! Когда ж его обратно в тюрьму посадят⁈

И обратился ко мне:

— Тох! Помоги, будь человеком, а? Жизни нет совсем!

Я размышлял не долго.

— Подержи её!

Хляпик перехватил у меня учительницу. Я склонился над Родиком, бросил в него конструкт подчинения, добавив силы чуть больше обычного:

— Завтра же пойдешь в милицию и напишешь явку с повинной! Расскажешь обо всех своих преступлениях. Обо всех!

— По всей видимости, он не пойдет завтра в милицию, — заметил Виталий. — Ему прямая дорога в больницу.

— Вызовешь из больницы милиционеров и расскажешь им обо всех своих преступлениях! — добавил я. — А про меня забудь!

Поддерживая учительницу, я направился к цыганским домам, где ей дали квартиру.

— Антон! — в спину мне крикнул Виталий. — Спасибо! И, это… Извини, в общем.

Глава 10

Глава 10.

Пробуждение.

Я проснулся от достаточно болезненных тычков в бок. Открыл глаза, потянулся и обнаружил рядом Наталью Михайловну, которая испуганно таращилась на меня своими небесно-голубыми глазищами.

— Антон! — возопила она, заметив, что я наконец проснулся. — Антон! Ты как здесь очутился⁈

Она откинула одеяло, села на кровати и схватилась за голову:

— Ой, как плохо!

И она, и я были почти голыми. Ну, совсем не голыми: я — в широких семейных трусах, она в прозрачной сорочке, через которую просвечивали узкие беленькие трусики. Она в ужасе огляделась, окинув взглядом, наверное, в первую очередь меня, вскочила и закричала:

— Отвернись! Отвернись, я сказала!

Разумеется, я не отвернулся. Она была очаровательно красива: через сорочку просвечивала точёная девичья фигурка, небольшая упругая грудь, круглая небольшая попка, обтянутая тонкой почти прозрачной материей, высокие узкие бедра и плюс ко всему густые золотые волосы аж до середины спины… Я ей откровенно залюбовался.

Наталья Михайловна вытащила из шкафа халат, накинула на себя, бросила взгляд в мою сторону:

— Одевайся!

И очаровательно покраснела. Я встал, абсолютно не стесняясь её, потянулся. Она ойкнула и выскочила из комнаты.

— Наташа, после всего, что произошло между нами ночью, я готов на тебе жениться! — громко заявил я.

— Ковалёв, ты — дурак! — ответила она так же громко из кухни. — Немедленно одевайся и уходи!

Я оделся, вышел в прихожую, взял было куртку, но, увидев разрез в районе поясницы, попросил:

— Наташ, у тебя есть иголка и зеленая нитка?

Наталья Михайловна вышла в прихожую и, грозно, как ей казалось, прищурив глаза, заявила:

— Я для тебя Наталья Михайловна! Понял? И обращайся ко мне на «вы»!

— Наташа! — возразил я, продолжая дурачиться. — После этой безумной ночи…

— Хватит, Ковалёв! — Наталья Михайловна села рядом на табурет. — Между нами ничего не было. Между нами ничего не было!

И тут же схватилась обеими руками за голову:

— Как голова раскалывается! И ни одной таблетки дома нет…

— А сейчас? — я выпустил в неё «излечение». Она замерла, закрыла глаза, с подозрением посмотрела на меня и потребовала:

— Рассказывай!

— Что? — спросил я.

— Всё рассказывай!

— Я гулял по Дачной улице, — начал я. — Увидел, как тебя… (Наталья Михайловна нахмурилась)… как тебя тащат два мужика. Ты была, мягко говоря, пьяная (Наталья Михайловна густо покраснела), поэтому не сопротивлялась. Я вступился за тебя, победил их всех. Вот!

Я продемонстрировал разрез на зимней куртке и на джинсовке и патетично, практически театрально продолжил:

— Меня пырнули ножом! Видишь, какой я героический!

— Да, да, припоминаю, — тихо вздохнула Наталья Михайловна. — Помню. Ты меня поддерживал, а сзади подошел мужик, почему-то без штанов и ткнул в тебя ножом. Как же ты уцелел? Ведь даже крови не было.

— Нож в брючный ремень попал, — отмахнулся я и улыбнулся.

— Антон! — тихо сказала Наталья Михайловна. — Спасибо тебе… Ты опять меня спас! Но здесь-то ты как очутился?

— Я вас довел до дома, — ответил я. — Выпил с вами чаю. А вы разделись и в качестве благодарности потащили меня в кровать!

— Врёшь! Ну, скажи, что врёшь! — взмолилась Наталья Михайловна. — Но ведь между нами ничего не было, правда?

— Конечно, нет! — смилостивился я. — Ты сразу уснула, только попросила, чтобы я тебе спинку погладил!

Наталья Михайловна опять покраснела.

— Ты об этом никому не должен рассказывать! Понял?

— И Савину? — продолжал дурачиться я.

— Ковалёв! — вскрикнула Наталья Михайловна.

— Да шучу я, шучу! — поднял я руки в знак примирения. — У тебя иголка с ниткой есть?

— Дай сюда свою куртку, — сказала Наталья Михайловна. — И джинсовую тоже. Я сама зашью…

Пока она возилась с моей одеждой, я успел заварить чай, попить, убрать со стола в холодильник полбутылки коньяку, оставшегося после нашей ночи.

На самом деле Наталья Михайловна, когда я её привел домой, решила попить чаю, посетовала, что в доме нет ни грамма спиртного, чтобы отметить наступление нового года. На что я вытащил бутылку коньяка. Мы с ней выпили по стопочке, потом еще по стопочке. А потом её сморило, да так, что она, совсем без стеснения, сомнабулически разделась до трусиков, накинула на себя сорочку и легла спать. На мой вопрос, где мне приткнуться, она махнула рукой и буркнула, мол, где хочешь.

Другого спального места в её квартире не обнаружилось. Не на полу же мне было ложиться? И куда идти в три часа ночи? Вот я, учитывая еще воздействие алкоголя, разделся и лег с ней рядом. Разумеется, у нас ничего не было, кроме того, что она действительно попросила меня погладить ей спину и тихо, как кошка мурчала, когда я едва ощутимыми прикосновениями кончиками пальцев водил ей вдоль позвоночника, по лопаткам, по шее…

А позже прижалась ко мне, положила мне на плечо голову, и я больше часа не шевелился, боясь её побеспокоить.

Она принесла мне куртки, протянула, улыбнулась:

— Тем не менее, для тебя я Наталья Михайловна. И на «вы».

Я улыбнулся, встал, кивнул, привлёк её к себе. Она не сопротивлялась, только едва заметно улыбнулась.

— Ты самая удивительная и очаровательная девочка, Наташ! — сказал я.

— Нежная и удивительная? — скептически улыбнулась она и заметила. — Я читала «Золотого теленка».

Я целомудренно, практически по-братски чмокнул её в щеку. Она не оттолкнула, только, как мне показалось, была немного разочарована.

Глава 11

Глава 11

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро.

То там сто грамм, то тут сто грамм, на то оно и утро!

Домой я прибыл к полудню, открыл дверь своим ключом, тихо вошел. Maman яростно гремела посудой на кухне. Признаков присутствия Юр Юрича, Альбины или еще кого-нибудь не наблюдалось.

— Привет, ма! — я прошел на кухню, обнял maman сзади, поцеловал в шею. — С новым годом!

Я протянул её перчатки. Она развернулась, чтобы что-то мне сказать, но, видя мою счастливую физиономию, только улыбнулась и ответила:

— С Новым годом, Антошка! Где шлялся?

Потом разглядела перчатки, восхищенно натянула, покрутила перед своим лицом, вытянув руки:

— Как здорово! И сидят как влитые! Спасибо, Тошка! Ты прелесть!

Она чмокнула меня в щеку.

— В Химике, мэм! Зашел к бате, к теть Маше, деду Пахому, поздравил всех. Тёть Маша с тёть Клавой тебе привет передавали, в гости звали. Потом с ребятами ходили на ёлку в клуб. Гуляли.

Maman, когда я упомянул про отца, нахмурилась, потом, когда речь зашла о соседях, про их приветы, разулыбалась.

— Может, доехать к ним как-нибудь в гости? — задумчиво сказала она.

— Обязательно! — поддержал я. — Тем более, что есть повод. Я у тёть Маши подарок свой оставил. А то неудобно гулять с ребятами было. А ты как встретила?

Maman уныло отмахнулась. Видимо, не очень ей понравилось встречать новый год в компании Юр Юрича и его друзей. Я допытываться не стал.

— Альбина заходила, — сообщила она. — Интересовалась, где ты.

— Она, наверное, подумала, что я сижу в уголке комнаты и тихо плачу, — пошутил я.

— Значит, новый год без неё встречал, — заключила maman. — Если б я знала…

Я направился в комнату переодеваться. Наталья Михайловна зашила обе куртки так, что было совсем незаметно, что одежду резали. Maman встала в дверях, наблюдая за мной. Я снял футболку, джинсы, повернувшись к ней спиной. Честно говоря, я её не заметил.

— Если не с Альбиной, то с кем? — повторила maman. — А, Антон?

— Что? — я повернулся к ней.

— Знаешь, как мужья, приходя домой, прокалываются перед своими жёнами?

— Как, мэм? — улыбнулся я.

— У тебя трусы наизнанку надеты! — засмеялась она и быстро вышла из комнаты, чтоб не видеть моего смущения.

— Блин!

Я поспешно осмотрел себя. Трусы были надеты нормально!

— Развела! — крикнул я в уже закрывшуюся дверь. — Всё нормально у меня!

— Я в гости собираюсь! — сообщил я чуть позже за чашкой чая на кухне. Maman хмуро посмотрела на меня, скривилась:

— Не к новой ли своей пассии?

— Нет, мэм, это к моим новым знакомым, очень уважаемым людям, — ответил я и ехидно заметил. — Директор химзавода с ними рядом не стоял!

Maman мгновенно посерьезнела:

— В чём собираешься пойти?

Я пожал плечами, мол, в джинсах, в чём же еще?

— Надень костюм! — сказала maman.

— Времени нет, — попытался отговориться я. — Его гладить надо. Рубашку тоже…

Я сейчас всё тебе поглажу!

Maman сорвалась с места.

— Мне через полчаса выходить! — попытался я урезонить её.

— Успею!

В этот момент в дверь позвонили.

— Открой! — крикнула maman. Я открыл. На пороге стояла с виноватым лицом Альбина.

— Здравствуй, — сказала она. — С новым годом. Можно зайти?

Я окинул её демонстративно суровым взглядом, отчего она еще больше смутилась, покраснела, но не ушла, а продолжала стоять на пороге.

— Ну, и как праздник встретила? — хмыкнул я и язвительно добавил. — На девичнике…

Она потупилась, молчала. У меня стали закрадываться подозрения, что не я один встретил новый год в тесной компании с противоположным полом.

— Понимаешь, — вяло начала она. — Я, честное слово, не знала, что так получится…

— Что получится? — язвительно усмехнулся я.

— Это всё Ирка! — почти выкрикнула она. — Она всё затеяла! Притащила парня, чтобы меня с ним познакомить!

Из комнаты вышла maman, окинула взглядом Альбину, бросила:

— Ну, и как, познакомила?

Повернулась ко мне, скомандовала:

— Антон! Иди, одевайся. А то опоздаешь!

Альбина поникла совсем.

— Мне сейчас некогда, — развел руками я. — Честно слово, некогда. Давай вечером поговорим. Я зайду.

Девушка уныло кивнула и направилась к себе. Дождавшись, когда она захлопнет за собой дверь своей квартиры (maman даже в коридор выглянула убедиться), мэм закрыла дверь нашей квартиры и вполголоса сказала:

— Поговори с ней серьезно, Антон! Если ты с ней собираешься жить, то вам и вести себя надо соответственно! А не развлекаться в разных компаниях, да еще и…

Она посмотрела на меня, прищурив глаза, и мне стало очень стыдно за мой розыгрыш.

Стоило мне выйти из квартиры, как альбинкина дверь открылась, в проеме показалась её голова. Алька выкрикнула:

— Я тебе не изменила! Даже не смей так думать!

«Я тебе тоже!» — подумал я, но промолчал. Мне было некогда.

К Зинаиде Павловне я приехал почти впритык. На часах было без пяти два. Вручил пакет с бутылкой венгерского вина и коробкой импортных конфет, семь белых пушистых гвоздичек, которые я привёз за пазухой, боясь их подморозить. Других цветов на рынке не оказалось. Да и вообще центральный рынок 1-го января оказался непривычно пустым.

Зинаида Павловна очень обрадовалась цветам, прижала букет к груди и сообщила:

— Уже совсем не думала, что буду получать цветы в подарок. Разве что на могилку.

И хихикнула.

— Так уж и на могилку, — усмехнулся я. — Вам еще жить да жить!

— Благодаря тебе, Антон, — заметила она. — Раздевайся, разувайся, проходи в зал.

В это время из зала вышла невысокая темноволосая симпатичная девушка моего возраста в длинном, в пол, темно-зеленом платье. Зинаида Павловна показала на меня рукой, произнесла:

— Это Антон, он заканчивает школу. Помимо того, что достаточно хорошо учится, еще и спортсмен. Чемпион города по борьбе самбо.

Повернулась ко мне и сообщила:

— А это Анжелика, моя внучка. Она живет в Ленинграде, учится на первом курсе университета. Приехала ко мне на новый год.

Анжелика жеманно протянула мне руку, сказала:

— Анжелика. Можно Анжела.

Я осторожно пожал её пальчики, совершенно не желая целовать, ответил:

— Антон. Можно Тоша.

Мне показалось, что я её не разочаровал тем, что не поцеловал руку, даже порадовал. Во всяком случае, после рукопожатия она мне вроде как улыбнулась, а не оскалилась.

«Ну, вот еще одна подружка на новый год!» — мелькнула мысль.

Я снял куртку, ненароком провел по спине сзади, пытаясь нащупать шов. Слава богу, Наталья Михайловна оказалась мастерицей… Разулся, надел предложенные тапочки.

Сходил в ванную, вымыл после улицы руки, прошел в зал, где уже был накрыт большой стол. Правда, накрыт всего на троих — на столе стояли три прибора.

Во главе стола, на торце, села Зинаида Павловна, по правую руку — её внучка, слева я.

— Антон! Открывайте вино, наливайте нам, — скомандовала Зинаида Павловна.

— Вообще-то вино должно немного «подышать», — заметил я, вытаскивая пробку замысловатым штопором.

— Ой, так это про вино, — усмехнулась Анжела. — А это подобие вина. Извини, ба.

Она улыбнулась Зинаиде Павловне, которая укоризненно посмотрела на неё.

— А вы что предпочитаете? — спросила девушка у меня. Я закашлялся. Как-то не привык, чтобы меня на «вы» называли.

— Если можно, зовите меня на «ты», — попросил я. — Я как-то с алкоголем не особо. Иногда шампанского бокал, иногда коньяку… А так пристрастий к нему не имею.

Девушка засмеялась:

— Даже коньяку? А сколько же вам лет?

Мою просьбу насчет «ты» она проигнорировала.

— 16 лет, Анжелика, 16 лет! — ответил я, разливая белое вино по фужерам. — Я совсем недавно стал совершеннолетним и даже паспорт получил! Представляете?

Зинаида Павловна, едва заметно улыбаясь, следила за нашей пикировкой.

— Да вы что? — воскликнула Анжела, пока я наливал себе морс из кувшина. — А чем же вы занимаетесь?

Она покрутила в воздухе рукой на уровне груди.

— Ну, когда в школу не ходите.

— Давайте поднимем бокалы за Новый год! — оборвала её Зинаида Павловна. Мы подняли бокалы, выпили.

— Поухаживай за дамами, — попросила Зинаида Павловна. — Мы с внучкой сегодня всё утро провели на кухне. Теперь твоя очередь, Антон!

Я открыл одну керамическую то ли кастрюлю, то ли судок, большой ложкой наложил Зинаиде Павловне (первой, по старшинству) и Анжелике тушеных овощей. Во второй посудине, эдакой красивой сковородке с керамической крышкой под гжель, оказалась жареная в кляре рыба. Да не какая-нибудь, а красная. Я положил по стейку Зинаиде Павловне, затем Анжеле, потом себе.

— Осторожнее, Антон, — капризно заметила девушка. — Не царапайте сковороду. Там антипригарное покрытие.

— Я постараюсь, — ответил я. Опять Зинаида Павловна незаметно улыбнулась краешками губ.

— Так что, — я проглотил кусочек рыбы, — я сейчас занимаюсь…

Я выждал паузу и продолжил:

— … ничем! Выиграл первенство города. Бросил.

— Почему? — тут же заинтересовалась Анжелика.

— Неинтересно, — честно ответил я. — Самбо мне даётся очень легко. А какой смысл соревноваться, если нет соперников?

— Да вы хвастун! — презрительно сморщила носик девушка.

— Какой есть, — улыбнулся я. — Я не проиграл ни одной схватки. Совсем. Причём все схватки выигрывал в течение первых двух минут. Это как, по-вашему?

— А как же слава? Известность? — продолжала допытываться она.

— Не интересно, — отрезал я. Девушка пожала плечами.

— А сейчас вы…

— Готовлюсь к поступлению в институт, — сухо ответил я.

— Какой же? — Анжелика не унималась.

— Политехнический.

Я снова наполнил фужеры дам вином, свой — морсом.

После горячего я (по просьбе Зинаиды Павловны, разумеется) принес с кухни десерт — мороженое с фруктами из холодильника, поставил чайник.

После обеда Зинаида Павловна потянула меня в комнату, закрыв за собой дверь. Ну, хорошо, хоть посуду не заставила мыть! Не понравился мне у неё обед. Весь обед был фактически прислугой.

— Вижу, что внучка моя тебе не приглянулась, — заключила Зинаида Павловна, усаживаясь в глубокое кресло.

— Не приглянулась, — согласился я, усаживаясь в кресло напротив.

— У неё проблемы с плечом, — сообщила Зинаида Павловна. — Проблемы со связками.

— Я заметил, — кивнул я. Магическим зрением я обнаружил у девушки «красную зону» в районе плеча и сначала «плеснул» в неё импульс живой силы, а потом конструкт регенерации.

— А у вас желудок болел! — сообщил я.

— Да, — улыбнулась Зинаида Павловна. — Но уже не болит. Твоя работа?

Я опять кивнул. Она задумалась, помолчала, потом сказала:

— Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Не представляю. Денег дать? Это как-то мелко, даже, по-моему, унизительно. Книжку? Не то…

— Вы меня уже отблагодарили, Зинаида Павловна! — ответил я. — Хватит уж. А то мне, право слово, неудобно!

— Подожди!

Она встала, подошла к секретеру, открыла его, достала коробочку, протянула мне:

— Держи! Это мой подарок тебе на новый год!

Я открыл коробочку.

— Спасибо!

Внутри лежали две ручки: шариковая и перьевая — настоящие «паркеровские» ручки. Я про такие только слышал. Класс!

— У перьевой золотое перо, — добавила Зинаида Павловна. — Смотри внимательней, чтоб не стащили!

Я сунул коробку во внутренний карман пиджака. Мы вышли в прихожую.

— Я пойду, Зинаида Павловна, — сказал я. — Большое спасибо за обед, за подарок! Вообще за всё!

— Глупыш ты, — ответила она. — Тебе спасибо!

В прихожую вышла девушка.

— Ба! — сказала она, потирая левое плечо. — Не болит совсем. Совсем!

Глава 12

Глава 12

Вечерние споры почти что раздоры.

Дома у нас, когда я вернулся, обнаружился Юр Юрич собственной персоной. Причем он сидел не на кухне, где maman что-то готовила, не в её комнате, а у меня, по-хозяйски развалившись на моём диване.

Я поздоровался, пожал его вялую руку (Юр Юрич даже не соизволил встать), стал переодеваться. Выложил на письменный стол коробку с ручками.

— Ого! — гость сразу вскочил, схватил коробку, открыл и восторженно вскрикнул. — Ну, ни хрена себе!

Пока я приходил в себя от его беспардонности, он вытащил одну ручку, вторую, приговаривая:

— Класс! Настоящий «Паркер»! Да еще с золотым пером! Я их заберу. Ты мне их подаришь?

— Дай сюда, — я отошел от шока, попытался отобрать. Юр Юрич не дал, увернулся, возмущенно бросив:

— Не лезь, пацан! Я тебе другие куплю. Не слишком жирно тебе «Паркер» в школу таскать?

Я ударил его кулаком в бок. Юр Юрич сразу скорчился, задохнулся, ойкнул. Я без труда разжал его кулак, вытащил мои ручки, уложил в коробку и сказал:

— Никогда не трогай мои вещи! Понял?

И показал ему кулак. Толстяк отдышался, выпрямился и взорвался:

— Ты щенок ещё сопливый! Твоих вещей здесь нет! Не заработал! Здесь все шмотки от твоих вонючих носков до последней кружки — её!

Он показал в сторону кухни. Я стоял, удивлённый его наглостью. Внутри меня всё кипело, но внешне я был невозмутимо сдержан, даже безмятежен. Я вообще недоумевал, как из веселого толстячка Юр Юрич превратился вдруг в оборзевшего тирана?

— А ты должен молчать, сопеть в две дырки и радоваться, что тебя одевают в модные шмотки, — он пнул ногой мои джинсы, упавшие на пол, да так, что они взлетели. — Вкусно кормят, дали возможность учиться!

На его вопли в комнату заглянула maman. Она посмотрела круглыми глазами на Юр Юрича, перевела взгляд на меня, спокойного, как бабушка удава из мультика про 38 попугаев или что-то вроде этого.

— Где твоя благодарность? — продолжал орать на меня он. — У тебя сейчас только одно право — учиться и слушаться родителей! Ты еще ни копейки в дом не принёс!..

Maman недоумённо поинтересовалась:

— Вы что здесь устроили? Что случилось-то?

— Он… — толстяк повернулся к maman.

— Мэм, — я поднял джинсы с пола. — Если вы с ним решили создать ячейку общества, то я всё равно настаиваю, что пока я здесь живу, я хочу, чтобы этот гражданин не входил ко мне в комнату. Чтобы не трогал мои вещи, не лез в мой письменный стол. Или он пожалеет.

Maman даже рот открыла от моей эскапады.

— А вообще лучше бы я его совсем не видел.

— Да ты… — толстяк даже задохнулся от моей реплики, потянулся ко мне с намерением схватить за ухо. — Ты кто такой, пацан? У тебя голос будет, когда зарабатывать начнёшь. А пока ты сидишь у мамочки на шее, помалкивай лучше!

Он почти ухватил меня за ухо. Я перехватил его руку, потянул на себя, легко выгнул и завернул за спину. Чуть поддернул вверх. Юр Юрич заорал и встал на носочки.

— Ма, он мои вещи без разрешения берет, — я изобразил жалобный тон. — Орёт на меня… Сама видишь.

Maman нахмурилась, впрочем, едва сдерживая улыбку от моих выкрутасов, потом сказала:

— Юра, тебе лучше уйти!

Я вывел его в прихожую и отпустил. Maman вздохнула и повторила:

— Юра, уходи. Потом встретимся и поговорим.

Взбешенный Юр Юрич бросил шальной взгляд на maman, перевел на меня, потом опять на maman, хотел что-то сказать, но просто махнул рукой и стал собираться. Он надел пальто, замотал шею шарфом, сунул ноги в сапоги, которые даже застёгивать не стал. Увидел под вешалкой мои коричневые «Кэмэлы», пнул их ногой, зло буркнув:

— Его мать одевает, вон какую фильдеперсовую обужу покупает, а он еще гавкает.

— Он не на мать гавкает, — тут возмутилась уже maman, — а на того, кто вообще здесь лишний на празднике жизни! И если уж на то пошло, он сам уже зарабатывает! Да еще и побольше тебя! Понял?

Последние слова она уже практически выкрикнула ухажёру в спину. Юр Юрич втянул голову в плечи, словно опасаясь, что кто-нибудь ему врежет по затылку, выскочил на лестничную площадку и крикнул на прощанье:

— Да пошли вы! Кому ты нужна, разведенка с прицепом⁈

И ринулся вниз по лестнице.

На лестничную площадку привлеченные шумом стали выглядывать соседи. Я, из одежды облаченный в одни лишь трусы, поспешно скрылся в глубине квартире. Maman заперла дверь. Тут же нам позвонили. Maman открыла. На пороге стояла Альбина.

— Антон вернулся?

— Заходи! — maman пропустила девушку внутрь. Я вздохнул и крикнул через дверь:

— Сейчас оденусь, выйду.

— Да что я там не видела? — Альбина бесцеремонно зашла в комнату. Сзади ошеломленно хихикнула maman. Девушка уселась на диван, с которого я только что согнал Юр Юрича и, сложив руки на груди, стала наблюдать за мной. Я разозлился, но вида не показал, и назло ей стал одеваться совсем уж не спеша, но молча.

— Как встретил новый год? — первой не выдержала Альбина.

— Весело, — ответил я. — А ты?

Алька потупилась и буркнула:

— Я извиниться пришла, Антон!

— Ну, давай, колись, подруга! — я рассмеялся и сел рядом, умышленно не предпринимая никаких попыток сблизиться и уж тем более обнять. — Рассказывай, как мне изменяла, с кем, сколько раз и в каких позах?

Альбина вспыхнула, вскочила:

— Ты гад, сволочь и….

И она разревелась. Я вытерпел с минуты две, не выдержал, усадил рядом, прижал к себе. Она уткнулась лицом мне куда-то в район ключицы. Футболка моментально стала сырой.

— Ну, ты что? — я успокаивал её, гладил по затылку. — Что случилось-то, Алька?

— Ирка сучка! — выдавила из себя сквозь рыдания Алька. — Она сказала…

Еще с минуту она всхлипывала, пыталась что-то сказать, но захлебывалась рыданиями. Дверь приоткрылась. В комнату заглянула maman, на цыпочках подошла к нам и протянула стакан воды.

— Дай ей! — прошептала она. Альбина мелкими глоточками, стуча зубами об стекло, выпила половину стакана, глубоко вздохнула.

— Ну, что случилось, беляночка моя? — я погладил её по голове.

— Ирка выздоровела, — сообщила девушка. — Практически сразу. На следующий день ходила к врачу в кожвен, на всякий случай сдала анализы. Хотя врач ей сразу сказал, что никаких признаков болезни не видит.

— Ну, и отлично! — улыбнулся я.

— Ирка захотела сразу устроить девичник на новый год, как она сказала, — продолжила Алька. — И сказала, что я, её лучшая подруга, буду там почётным и самым главным гостем. И что она не простит, если я не приду. Поэтому я и пришла к ней!

Альбина снова всхлипнула. Я тут же сунул ей стакан воды. Она сделала пару глотков и вроде успокоилась.

— А там ребята пришли!

— К ней в квартиру? — удивился я. — Она ж маленькая!

— Нет, — покачала головой Альбина. — Мы поехали за город, на дачу к её знакомой. А оказалось, знакомому!

Девушка глубоко вздохнула.

— В общем, Ирка специально хотела меня познакомить с парнем, чтобы я с тобой больше не ходила, — немного несуразно продолжила она. — Завидно ей стало, что у меня такой, как ты есть! Нас было три девчонки. И как раз три парня пришли. Я хотела уехать, но уже поздно было, транспорт не ходил. А потом…

Она опять заревела.

— Он тебя… — я не договорил.

— Он приставал! — сообщила она. — Хотел, а я не позволила. Даже поцеловать не дала! Он меня ударил…

— Что? — возмутился я.

В ответ Альбина засмеялась сквозь слёзы.

— Он мне по лицу врезал, — сказала она. — Сначала пощечину, а я ему всю морду расцарапала. Он меня кулаком. Потом его оттащили, а я сказала, буду милицию вызывать.

— Так вот, он меня бил, а мне не больно! Он рукой трясет, а мне хоть бы что.

— Из-за чего он тебя ударил? — недоверчиво хмыкнул я.

— Он ко мне в брюки залезть попытался, — скривилась Альбина. — Я ему по рукам, потом по морде…

— А Ирка что? А остальные? — удивился я.

— Так они все разбежались к тому времени по дому кто куда, — пожала плечами она. — Одни мы за столом остались. А когда он меня ударил, я как заору! Там весь дачный поселок, наверное, сбежался. Правда, Ирка потом сказала, что знать не знает этого урода. Первый раз увидела. Дескать, дружок чей-то непонятный. Всё равно, она еще та коза!

— А знаешь, Аль, позвони Ирке, — сказал я. — Прямо сейчас и позвони. Скажи, что ходила в травмпункт, сняла побои и собираешься писать заявление в милицию о попытке изнасилования.

— Зачем? — удивилась Альбина.

— Скажи, что тебе этот козёл порвал брюки от дорогого костюма, белье, в смысле, трусики, — продолжил я. — А потом увидишь, что будет. Если Ирина его знать не знает, она и ухом не поведет. А если знает, и уж тем более, сама его к тебе подвела, то будет уговаривать забрать заявление, или он сам к тебе прибежит прощенья просить.

— Нафиг он мне нужен! — возмутилась Альбина.

— Прибежит, я ему здесь морду набью, — улыбнулся я. — А то ищи его по всему городу? И узнаем, при делах ли Ирка или реально знать не знала этого твоего ухажёра.

— Ну, давай позвоню, — задумчиво согласилась девушка. — С твоего номера.

Мы вышли в прихожую. Maman ушла к себе в комнату, так что свою авантюру мы осуществили в лучшем виде. Альбина в красках описала Ирке, как она ходила в травмпункт, какие у неё оказались серьезные повреждения: и щека разбита, и трещина в ребре, когда она ударилась об угол стола, когда её ударил «этот козёл», и расцарапан весь живот его ногтями…

Как я и думал, Ирина стала советовать не горячиться, дескать, надо всё обдумать, обговорить, а для этого встретиться и всё такое.

На это Альбина заявила, что её парень (который я) водит дружбу аж с самим замначальника УВД, что они уже поговорили с ним по телефону и тот обещал упечь «этого козла» на всю катушку, то есть минимум лет на восемь.

В ответ Ирка повесила трубку. Альбина задумчиво сказала, что перед тем, как пошли короткие гудки, она как слышала, как Ирка вроде икнула, а потом звук то ли падения, то ли удара.

— М-да, — Альбина вопросительно взглянула на меня. — Что теперь?

— Да ничего! — отмахнулся я. — Ехать в Кутятино надо к директору лесхоза, а заодно и в Кочары не мешало бы наведаться. А там разберемся. Но, знаешь, Алька, с такими подругами и враги не нужны!

— Да фиг с ней! Дура она, — согласилась она и покрутила передо мной рукой, демонстрируя перстенек на пальчике. — А это отличная штука, оказывается…

Глава 13

Глава 13.

Вечеряем дальше

— Мамуль! — позвал я с кухни. — Шампанское будешь с нами? Мы с Алькой Новый год отмечать собрались.

— Буду! — сердито ответила из-за двери maman. Я поставил на стол еще один фужер. Бутылка шампанского на троих было, конечно, маловато, но здесь был важен сам факт — встретить новый год вместе, семьей.

Maman села вместе с нами. На закуску я приготовил бутерброды с икрой, сыр и колбасу. Ну, еще шоколадку достал на всякий случай. Я открыл бутылку шампанского — тихо, без хлопка, чем заслужил уважительный взгляд со стороны maman.

— Ты где так научился? — хитро улыбаясь, поинтересовалась она.

— С тобой на кухне, — ответил я. — Забывать стала? Стареешь?

Maman отвесила мне символическую оплеуху:

— Я тебе дам «стареешь»! Нашел старушку…

Я поднял тост:

— С Новым годом!..

Шампанское закончилось быстро. Зато настроение поднялось. Maman перестала хмуриться. У Альбины высохли слёзы, на лице появилась улыбка.

— Что Юрок ни с того, ни с сего к тебе привязался? — спросила maman.

— Ща!

Я выскочил из-за стола, сбегал в комнату, принес перчатки для Альбины и коробочку с «Паркерами».

— Алечка! С Новым годом тебя! А это от Деда Мороза.

Алька восторженно взвизгнула. Перчатки ей понравились. Я протянул «Паркеры» maman.

— В гости сегодня ходил. Вот подарок сделали, набор этот. А Юр Юрич как увидел, так сразу захотел его забрать себе.

— Ого!

Maman открыла коробочку.

— Перьевушка с золотым пером? Это тебе те самые твои «уважаемые люди» подарили, да? Очень дорогой подарок.

Она вздохнула, протянула набор мне обратно и вроде как даже с сожалением.

— Нравится, мэм? Забери себе!

Maman чуть не поперхнулась.

— Конечно, нравится. Только вот где я этими ручками писать буду? На химзаводе? В своей лаборатории? Пусть уж у тебя лежат. Вдруг пригодятся.

— Я, пожалуй, пойду, — Альбина встала из-за стола. — Поздно уже.

— Я тебя провожу, — вызвался я, вставая следом.

— Я дверь закрою на ключ, — шепнула maman. — Сам откроешь…

Надо ли упоминать, что я вернулся только под утро?

Глава 14

Глава 14

Когда кончаются праздники

Я вернулся домой около шести утра и сразу лёг спать. Но выспаться мне, увы, не удалось. Около десяти меня подняла maman:

— Тебе звонят!

— Пошли их нафиг! — простонал я, едва отрывая голову от подушки.

— Сам посылай! — отозвалась maman.

Я, продирая на ходу глаза, поплелся в прихожую. По дороге чуть не сшиб дверной косяк. Взял трубку:

— Алло?

— С новым годом! — послышался жизнерадостный голос Дениса. — Ты дома? Буду через полчаса!

В трубке пошли короткие гудки. Я озадаченно положил трубку на рычаги, уныло взглянул на maman, спросил:

— А ты почему не на работе?

— У меня отгул, — ответила она. — А почему вдруг такой интерес?

— Была б ты на работе, я б еще поспал! — буркнул я и добавил. — Ко мне сейчас один товарищ подъедет. Поставь, плиз, чайник, а?

Я направился приводить себя в порядок и одеваться.

Денис приехал чуть позже и не один, а с каким-то пожилым мужиком. Я их сразу потащил на кухню, налил каждому, включая себя, по кружке чаю.

— Химчук Виктор Валерьевич, — представил Денис мужика. — А это Антон.

— Я буду приезжать к тебе каждый день в 16.00, — хриплым голосом сообщил Химчук. — Каждый день, кроме выходных, буду учить тебя вождению и одновременно правилам дорожного движения. С четырех до шести. Два часа в день. Понял?

Он размешал сахар в бокале, сделал глоток.

— А можно, пока я на каникулах, прямо с утра позаниматься? И подольше? — спросил я.

Химчук задумался.

— Хорошо, в понедельник будь готов к 9.00. Я сам за тобой приеду.

Собственно этим встреча и закончилась. В гости к Устинову я не поехал. Денис этот вопрос не поднимал, а я желанием особо не горел, тем более сейчас, спросонья, в устойчивом состоянии нестояния.

Только они ушли, на кухне сразу «нарисовалась» maman.

— Ты будешь учиться вождению? Зачем? Почему ты мне ничего об том не сказал?

Мне показалось, что её интересовал более всего последний вопрос. Я вылил чай в раковину, взял кофемолку, насыпал зернового кофе, включил.

— На тебя кофе варить?

— Вари! — огрызнулась maman. — Я жду ответа!

Кофе вскипел. Я разлил его по чашкам, добавил молока и сахару. Размешал, сделал глоток и зажмурился от удовольствия.

Разумеется, можно было поступить проще — прогнать «живую» силу по энергоканалам и «освежиться» таким образом. Только, увы, заряд бодрости от таких действий держится недолго, часа три-четыре. А потом настигает такой «откат», что буквально начинаешь засыпать на ходу.

Поэтому я предпочитал бороться с усталостью и недосыпом нормальными «человеческими» способами.

— Мамуль, — улыбнулся я. — Всё дело в том, что у меня есть автомобиль.

— Что? — maman вскочила, чуть не опрокинув на себя кофе. — Автомобиль?

— И гараж, — добавил я.

Maman откинулась на спинку стула, жалобно посмотрела на меня и спросила:

— Ну, и что ещё я о тебе не знаю?

Я развел руками. На душе стало необычайно тепло — люблю радовать maman!

— Хочешь, машину покажу? — предложил я. — Здесь недалеко.

Никогда maman так быстро не собиралась на выход. Уже через полчаса мы были на улице.

— Пойдём пешком? — предложил я. Погода была прекрасной, точно по Пушкину — мороз и солнце. Maman в дубленке и зимних импортных сапогах, я в зашитой куртке и «кэмэлах».

— Далеко?

— Две остановки.

— Идём пешком. Заодно прогуляемся.

И капитальный гараж во дворе, и автомобиль ей понравился. Её восторгу не было предела. Maman вела себя, как маленькая девочка, разве что не скакала от восторга. Ну, почти не скакала. В гараже, когда она увидела «Москвич», она даже захлопала в ладоши, подскочила ко мне и расцеловала в обе щеки.

— Тошка! Это так здорово! — восхищенно прошептала она. Maman обошла автомобиль вокруг, забралась в салон на водительское сиденье, смешно, как ребенок, нажала на клаксон, погудела, покрутив руль. Вылезла, зашла с другой стороны, села на пассажирское сиденье. Снова вылезла. Осмотрела багажник. Горделиво-радостно пнула ногой по колесу.

Я стоял молча, наблюдая за счастливой maman. Она посмотрела на меня, смущенно улыбнулась и спросила:

— Когда поедем кататься?

— Через месяц, — ответил я. — Я на это надеюсь.

— Ура! Ура! Ура! — maman опять захлопала в ладоши.

— Ну, пойдём! — сказал я, заметив, что энтузиазм и восторг чуточку поугасли. — Дома всё обсудим.

Закрывая гараж, я бросил взгляд на окна квартиры Зинаиды Павловны. Мне показалось, что в одном из окон шевельнулась штора. На всякий случай я помахал рукой.

По дороге домой я рассказал maman, от кого и за что получил этот подарок, а также объяснил о нежелательности, чтобы кто-либо другой об этом знал, включая даже самых близких друзей. По крайней мере, пока. Maman согласилась и сообщила:

— Я с тобой полностью согласна. Знаешь, этот Юра уже всякие планы строил. Мне даже стало не по себе. Тебя после школы в институт и отправить жить в общагу, чтобы в полной мере, как он говорил, жизнь узнал. Комнату, где он живет, сдавать. Такой «хват», если бы узнал про машину, обязательно бы её к рукам прибрал!

— Именно! — усмехнулся я. — Ма, я это как раз имел ввиду.

— Нет, Антошка, — печально ответила maman. — Увы, но он оказался герой не моего романа. А ведь я ему даже запасные ключи от квартиры хотела дать…

Дома нас ожидал неприятный сюрприз. Какой-то пьяненький тип лет 30-ти, в широченных брюках-клешах, коротком пальто и шапке-петушке долбился в дверь квартиры Альбины и орал во весь голос:

— Открывай! Открывай, сука! Я знаю, что ты дома, коза грёбаная!

На вид ему было около тридцати, не больше. С меня ростом, а вот в плечах поуже. Грива длинных темно-русых волос под шапкой не помещалась, спускаясь на воротник.

Maman остановилась, испуганно посмотрела на меня, потом на него. Парень обернулся, окинул нас мутным взглядом, рыкнул:

— Что встали? Дуйте отсюда!

Конечно, он сказал по-другому, используя идиоматическую лексику. Maman аж взвилась от его слов:

— Хам! Пьяное быдло!

Из-за двери послышался голос Альбины:

— Нин Пална! Вызывайте милицию! Этот хулиган меня чуть не убил!

Мне стало смешно.

— Алька! — крикнул я. — Не переживай, сейчас всё уладим.

Мужик, точнее парень, шагнул ко мне.

— Ты кто такой? — прорычал он и размахнулся. Ударить ему не удалось. Конструкт паралича плюс конструкт поноса — и он уже валяется на лестничной площадке и воняет.

— Фу! — maman скривила носик.

— Ща я его на улицу оттащу, — сказал я, взял алкаша за воротник и поволок вниз по лестнице. На площадку выскочила Альбина.

— Одевайся, выходи! — предложил я. — Сейчас с ним на улице поговорим.

Альбина скрылась. Я поволок парня вниз. Ему этот процесс явно не понравился.

— Отпусти! — начал орать он. — Отпусти, сволочь! Мне больно!

— Больно? — удивился я и философски заметил. — Вся жизнь — боль…

Из квартир стали выглядывать растревоженные соседи.

— Сейчас милицию вызову! — пригрозил кто-то.

— Сама его тогда на улицу потащишь! — ответил я. — Он на площадке обосрался. Не чуете что ли?

Парень продолжил орать. Но на это уже внимания никто не обращал. Народ, наоборот, стал ругаться на него, предлагая более действенные меры воспитания, самая гуманная из которых была выпороть ремнем, чтоб неповадно было.

Я вытащил его на улицу, бросил на снег. Он попытался подняться, не получилось.

— Мама! — заплакал он. — Мамочка! Что со мной? Я ног не чую…

Из подъезда вышла Альбина, повела носом.

— Фу!

— Ага, — согласился я. — Это кто?

— Кто, кто? — передразнила меня Алька. — Это Рудольф. Рудик, который на новый год меня хотел изнасиловать. Видишь, у него морда еще не зажила? Я постаралась!

Она гордо подбоченилась, демонстрируя мне, какая она молодец.

— Блин! — иронично хмыкнул я. — У Хляпика брат-насильник Родик, у тебя ухажёр-насильник Рудик. Они что, сговорились что ли?

— Что, что? — не поняла Альбина. Я хихикнул и отмахнулся.

— Мамочка! — Рудик продолжал стонать и портить воздух. — Как мне больно!

— Не ври! — строго сказал я. — Не больно тебе. Тебя просто парализовало.

Я выпустил в него конструкт правды. От конструкта подчинения он отличался тем, что объект во время действия заклинания только правдиво отвечал на все вопросы, но при этом оставался в памяти и мог мне не подчиниться, если бы я захотел его заставить что-то сделать.

— Зачем к Альбине приставал? — спросил я.

— Ирка-зубатка попросила! — ответил он.

Альбина поднесла ко рту кулачок, прижала к губам.

— У Ирины передние зубы вперед выступают, её парни за глаза Зубаткой зовут, — прошептала она.

— Что Ирина тебе сказала про Альбину? — спросил я. — Что ты должен был сделать?

— За Альбиной школьник ухаживает, а ей трахаться хочется, — сказал Рудик. — Я должен был с ней познакомиться и соблазнить. А Зубатка потом его матери бы всё рассказала. Она знает, где мать этого школьника работает.

Речь у Рудика стала связной. Похоже, парень протрезвел.

— А сейчас ты зачем пришел?

— Ирка-Зубатка позвонила и сказала, что белобрысая заяву за износ в ментовку накатала. Говорит, иди, уговори или запугай её, чтоб забрала обратно. А то все сядем и я, и она, и все остальные.

Альбина рядом тихонько заныла, прижимая кулачки ко рту.

— Я думаю, комментарии излишни, — буркнул я и спросил у девушки. — Булавка или заколка есть?

Альбина расстегнула дубленку, сняла с халата булавку, протянула мне. Я нагнулся уколол парню палец, выдавил капельку крови на бумажку, которую я вытащил из кармана (бумажкой оказался прокомпостированный талончик). Потом бросил в него заклинание отмены. Паралич у Рудика пропал. Он встал на четвереньки, снизу вверх взглянул на меня, на Альку, осторожно и медленно встал на ноги.

— Подойдёшь к ней, — я показал на Альку. — Сдохнешь. Понял? Сдохнешь!

По выражению его лица я понял, что он проникся моими словами. Он закивал, робко поинтересовался:

— Я пойду?

— Иди!

Он побрел на выход из двора, под арку. Алька бросилась мне на шею:

— Антошка!

— Идём домой! — я повлёк её в сторону подъезда. — Холодно всё-таки…

Глава 15

Глава 15.

33 чугунных утюга на подоконнике

или проданный славянский шкаф

На этот раз Степан Никифорович ехал в Москву на поезде в купейном вагоне без всяких пересадок, проверок, абсолютно наплевав на все требования конспирации.

С телефона-автомата Казанского вокзала он сделал звонок куратору, сообщив:

— Я в Москве. Еду на старое место.

И положил трубку. Старым местом была всё та же съемная квартира на площади Ногина.

Он вышел из метро и, снова наплевав на все правила конспирации двинулся прямиком к дому, поднялся на нужный этаж, приподнял половичок перед дверью, поднял ключ.

В прихожей Степан Никифорович разделся, аккуратно повесив на плечиках в шкаф старомодное драповое пальто, разулся, поставив ботинки на резиновый коврик-подставку под вешалку. Обул тапочки и направился на кухню.

Вскоре на плите зашумел чайник. Степан Никифорович вытащил из холодильника сыр, колбасу, банку шпрот. Хлеб он купил по дороге.

Чайник вскипел. Степан Никифорович перекусил, попил чаю. Вышел в комнату, прилег на диван и задремал. Дорога была шебутной. Он рассчитывал, что в купе ехать будет поспокойней. Оказалось, что ошибся. Его соседями оказалась молодая семейная пара с грудным ребенком, который почти всю ночь не давал спать. Молодая мамочка с виноватой улыбкой сообщила, что у малыша режутся зубки…

Его куратор Кирилл разбудил его через час.

— Ну, и нервы у тебя! — восхищенно заметил он.

— Какие нервы? — усмехнулся Степан Никифорович. — Устал я от этих шпионских игрищ. Помнишь анекдот про неуловимого Джо?

Кирилл скривился.

— Вот мы сейчас как раз в роли этого самого неуловимого Джо. Нас никто не ловит, потому что мы никому не нужны.

— Зря ты так считаешь, — покачал головой Кирилл. — За нами присматривают…

— Присматривают за всеми! — отрезал Степан Никифорович. — Абсолютно за всеми. Работа у «них» такая. Но это совсем не значит, что мы должны вести себя как шпионы какие. От этого у «них» только больше к нам вопросов возникает.

— Перегорел ты, — заметил Кирилл. — Устал. Может, тебе стоит отдохнуть?

— Не думаю, — ответил Степан Никифорович и вытащил из кармана коробочку с карандашами. — Держи!

Кирилл вскочил, выхватил из рук собеседника коробку, зачем-то поднес к носу, вдохнул…

— Это то, что я думаю? — воскликнул он. — Они?

— Они, — равнодушно подтвердил Степан Никифорович. — Из первых рук. Восемь штук. Четыре омолаживающих, четыре лечебных.

— Почему восемь? — с подозрением спросил Кирилл и пригляделся к собеседнику. — Ого! А я всё не могу никак понять, что с тобой! То ли постригся, то ли покрасился. А ты помолодел! Реально помолодел лет на 10 точно! Попробовал, да?

Степан Никифорович кивнул:

— Попробовал. И один лечебный себе забрал. Только у них срок действия не больше месяца. Имей ввиду. И неделя уже прошла.

— Боже мой! — Кирилл бережно закрыл коробку, спрятал карандаши во внутренний карман пиджака. — Может, по глоточку коньяка ради такого случая?

— Можно и коньяка, — согласился Степан Никифорович.

— Ты реально стал выглядеть лет на 25, не больше, — сидя за столом, заметил Кирилл. — Как тебе удалось?

— Что? — не понял Степан Никифорович.

— Получить артефакты.

— Так получилось, что парню потребовалась моя помощь, — сообщил он. — У него шпана подружку похитили, увезли в глухомань. Он попросил о помощи.

— Просто подвезти его туда и привезти обратно, — уточнил Степан Никифорович и усмехнулся, глядя на куратора. — А ты про что подумал?

— Да ты знаешь, я бы ему помог во всём в данном случае, — осторожно заметил Кирилл. — В том числе и… Сам понимаешь.

— Ничего этого не потребовалось, — Степан Никифорович развел руками. — Юноша просто сходил к ним в дом, привел свою даму и всё. Никаких жертв, никаких разрушений. Правда…

Он замялся.

— Что? — Кирилл пытливо посмотрел ему в глаза.

Степан Никифорович вздохнул, скривился:

— По своим каналам я «пробил», кто эти нехорошие ребята. Двое из них оказались детьми председателя колхоза и начальника районной милиции. Остальные дружки их подельники. Хулиганят по району всю жизнь. Точнее, хулиганили. Теперь все они разумом стали скорбные. В психбольницу отвезли всех четверых.

Кирилл задумался, потеребил подбородок, налил еще. Коньяк был хороший, армянский 15-летней выдержки. И бокалы из шкафа куратор выставил ему под стать — пузатые, на короткой ножке, с чуть зауженным верхом. Он поднял свой бокал, отсалютовал, но чокаться не стал, сделал глоток, посмаковал во рту, проглотил.

— Это очень хорошо, что обошлось без крови.

— Хорошо-то хорошо, — хмыкнул Степан Никифорович, выпивая свою порцию ароматного напитка. — Только начальник милиции землю роет, хочет выяснить, что там произошло. Все грешат на алкоголь. Правда, остался там один из их дружков. Так вот он рассказывает с его точки зрения страшные вещи: и про демонов, и про оживших мертвецов, про всякую чертовщину, одним словом. В общую канву укладывается. Только вот главный районный мент всё равно успокоиться не может.

Он взял с блюдечка дольку лимона, положил на язык.

— А наш друг?

— Не знаю. После этого мы с ним не встречались.

Куратор задумался.

— Его надо привезти в Москву! — решил он. — Предложи ему встретиться со мной или со святейшим руководством!

Степан Никифорович скривился:

— И не подумаю. Я только начал с ним выстраивать доверительные отношения, и если он меня пошлёт, то я к нему больше никогда не смогу подойти. Хватит с меня одного Спиридонова.

— И, тем не менее, попробуй, предложи, — продолжал настаивать Кирилл. — Может, ему денег надо? Двухкассетник? Джинсы? Заинтересуй его!

— Не буду! — отрезал Степан Никифорович. — Я подозреваю, у него всё это есть. Да и мне кажется, что к деньгам он тоже равнодушен.

— Попробуй воздействовать на него через его подружку…

— Нет! Это может кончиться еще печальней! Вы, наверное, запамятовали, как отец Алексий объявил его перед родными исчадием ада и врагом человеческим? Парень до сих пор не смог помириться с бабкой и дедом. Носа в деревню не кажет.

Степан Никифорович перевел дух и продолжил:

— А этот тупой поп-инициативник, по чьей вине он с церковью вошел в конфронтацию, так и не извинился перед ними. Проклинать мастер, а вот ошибки свои признавать не научился!

Кирилл вздохнул, развел руками.

— Ну, я не знаю. Этот чудесник нам нужен здесь. Хотя бы на неделю…

Степан Никифорович скривился.

Глава 16

Глава 16

Частный дом на окраине Переславля.

Директор магазина «Океан» Владлен Георгиевич Амельченко уже целый час сидел в гостях у нового так называемого «смотрящего за городом» вора в законе Григория Ботковели по кличке Гриша Фартовый или Гриша Фарт, занявшего место Хромого Шалвы. Гриша прибыл в город месяца два назад. Его подельники по прозвищам Кузьма Строгий и Дима Молдаван прибыли в город пораньше, присмотрели и купили на подставное лицо неприметный дом на окраине, в противоположной стороне от бывшего места жительства Хромого Шалвы.

Гриша Фарт был относительно молод. Ему не было еще и сорока лет, но из них на зоне он провёл без малого пятнадцать лет, отсидев один за другим три срока — за «хулиганку» в молодости, потом за кражу и последний срок за вооруженный разбой. Своё прозвище «Фартовый» или «Фарт» он получил за необычное везение: при задержании милиционеры его буквально нашпиговали пулями. Хирург в тюремной больнице вытащил из него 11 пуль. Григорий выжил. Более того, ранения почти не сказались на его здоровье.

В определенных кругах весть о приезде нового уголовного авторитета разнеслась достаточно быстро. Амельченко узнал об этом одним из первых. Его водитель был из «бывших», из «сидельцев», и, хоть и утверждал, что в завязке, в уголовной среде явно пользовался авторитетом. Он, собственно, и сообщил, что в городе появился «новый хозяин», и свёл директора «Океана» с Гришей Фартовым.

Гриша потащил гостя сразу за стол, разлил по граненым стаканам водку. Амельченко отказался, сославшись на больной желудок.

— Хозяин барин! — пожал плечами Гриша Фарт и двумя глотками опорожнил содержимое полного стакана.

— Хоть закуси тогда! — пригласил он директора, позиционируя себя хлебосольным хозяином. — Пока не покушаем, разговор вести не будем.

Амельченко положил себе с общей тарелки вареной целиковой картошки, из железной кастрюльки-чугунка половником зачерпнул подливы. Взял с большой тарелки толстый ломоть хлеба.

Они обедали вдвоем. Гриша не любил вести переговоры в присутствии кого-либо, даже при своих «ближниках», как он их называл. Только один-на-один.

— Видишь, Владлен, как хорошо, что ты ко мне приехал, — заметил уголовник. — Покушал на халяву по-простецки. Когда б ты еще так вот поел бы, а? Жаль, что водки со мной не выпил.

Он засмеялся. Владлен Георгиевич мысленно скривился, внешне оставаясь спокойным и невозмутимым.

— Ну, давай, рассказывай, Владлен, зачем я тебе понадобился? — спросил Гриша Фарт. — Да не кривись ты! Все мы люди, все мы человеки! Голыми в мир пришли, голыми уйдём.

Владлен Георгиевич вздохнул, вытащил из портфеля конверт, протянул уголовнику:

— Я хочу, чтобы он умер! И еще помучился перед этим!

— Вот даже как!

Гриша Фарт взял в руки конверт, вытащил из него несколько фотографий, лист бумаги с текстом, отпечатанным на пишущей машинке. По очереди рассмотрел фотографии, заржал во весь голос:

— Да ты, мужик, из меня дурака лепишь? Ты сам с этим школяром справиться не можешь? Кирпичом по затылку…

Владлен Георгиевич покраснел от злости, но промолчал.

— Кто хоть он такой? — резко перестав хохотать, поинтересовался Гриша.

Владлен Георгиевич хотел ответить, но не получилось. Он беспомощно открывал рот, но не смог выдавить ни звука. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул-выдохнул несколько раз.

— Ты чего? — удивился Фартовый. — Тремор словил что ли?

Владлен Георгиевич открыл глаза и выдавил:

— Там всё написано. Я не могу говорить. Так получается.

— Хренасе… — снова удивился Гриша Фарт. — Ладно. Не скажу я тебе ни да, ни нет. Думать буду. Не хочется мне с мокрухи жизнь здесь начинать. Как придумаю, скажу.

Они распрощались. Гриша даже встал, чтобы проводить директора до выхода. У двери он придержал его за плечо и сказал:

— Сам должен понимать, цена, если что, будет не простой.

Владлен Георгиевич кивнул:

— Я согласен.

— Ого! — восхитился уголовник. — Прямо-таки уже и согласен?

Директор снова согласно кивнул.

Амельченко вышел из дома, прошел к калитке. Дима Молдаван открыл ему калитку, улыбнулся на прощание, церемонно поклонился. Гриша Фарт засмеялся, глядя на это.

Как только Молдаван зашел в дом, он протянул ему конверт:

— Узнай про него всё! Понял?

Дима Молдаван ощерился, демонстрируя золотые зубы:

— Сделаем, Гриша!

— Осторожней только, — предупредил Гриша. — Вроде как чекисты за ним присматривают и зам главного мента у него в корефанах. А еще мне надо узнать, что это за фраер такой, что к нам в гости заходил. Водила у него Мишка Глобус. Вот с ним поговори. Он трындит, что в завязке. Ничего, от него нам много не надо. Пущай поведает, что за фраера возит.

Дима Молдаван угукнул. Этот любитель театральных жестов по жизни был немногословен, зато, если надо, мог воткнуть перо в бок без лишних вопросов и рассуждений.

— Скажи Кузьме, пусть съездит в город, баб привезет и чтоб помоложе! А то скоро яйца закипят!

Дима Молдаван довольно осклабился.

— И надо еще хату приглядеть, — добавил Фарт. — Через недельку Студент с Барбосом подвалят. Им первое время надо где-то будет перекантоваться. И по братве весточку пустить. Дескать, хозяин пришел.

Глава 17

Глава 17

Кутятинские приключения

На следующий день выспаться не удалось опять. Кто-то спозаранку позвонил в дверь, а потом стал настойчиво долбить кулаком.

Я встал, вышел, увидел растревоженную maman в прихожей, которая хотела уже открывать, даже не надев халат, в одной ночной сорочке.

— Мэм! — сказал я. — Оденься, плиз!

Maman ойкнула и убежала в комнату.

— Сейчас открою! — крикнул я, натягивая трико.

На пороге стоял Василий Макарович. Он поздоровался со мной и сходу заявил:

— Поехали! Карета подана!

— Куда? — не понял я.

— В Кутятино, к Димитрию Михайловичу, — удивленно ответил лесник. — Директору лесхоза. Вы ж договорились!

— Точно! — вчера утром я позвонил директору лесхоза и сообщил, что готов подлечить его супругу. Он обрадовался и обещал завтра же прислать машину. Но не к семи же утра!

— Заходи, — пригласил я лесника. — Кофе попьем и поедем.

— Не, — он отрицательно мотнул головой. — Я в машине посижу.

И пояснил:

— Директор свою «волгу» прислал с водителем. Водитель в ней сидит. Нехорошо будет. А к тебе его тащить я тоже не хочу. Мутный он.

— Ладно, — согласился я. — Но всё равно, я сначала кофе выпью!

Легкий завтрак с кофе и сборы в дорогу у меня заняли немногим более 20 минут. Я предупредил maman, что отъезжаю по делам ориентировочно до вечера. Альбину решил с собой не брать, так как в Кочары заезжать не собирался. Захватил пачку карандашей, над которыми я потрудился вечером: пять штук «целительских», с «айболитом», и пять штук «хвост ящерицы», восстанавливающих, регенерационных.

Лесник сел впереди рядом с водителем. Я разместился на заднем сиденье, благо салон «волги» позволял с комфортом разместиться и сзади.

Мы с Василием Макаровичем всю дорогу старались помалкивать, в отличие от водителя, Паши Пучкова, как он сразу мне представился.

Как только мы выехали на трассу, Паша не замолкал ни на минуту. Я узнал, что он увлекается рыбалкой, что у него есть две подружки в двух деревнях района, и он по очереди с ними весело проводит время.

Первое время я не обращал на его трёп никакого внимания. Затем вдруг уловил, что в ходе своего повествования он ненавязчивыми вопросикам, как бы между делом, пытается выяснить причину моего визита к директору лесхоза. Я на это не реагировал, а вот Василий Макарович сначала пытался отвечать односложными «да», «нет», «не знаю», а затем, уже на подъезде к Кутятино взорвался:

— Паша! Какое твоё дело, зачем юноша едет в гости к Димитрию Михайловичу? Твоё дело баранку крутить! Вот и крути!

— Тут другой вопрос, — буркнул я. — Для кого он всё это выпытывает? Сдаётся, мил человек, стукачок ты…

Я вспомнил эту реплику Горбатого из недавнего фильма «Место встречи изменить нельзя». Паша Пучков мгновенно заткнулся и всю оставшуюся дорогу обиженно молчал. Только вот аура у него пылала красным гневным цветом. А ведь когда он болтовней занимался, цвет ауры был желтый, лживый.

Об этом я потихоньку сообщил леснику, когда мы по приезду достаточно далеко отошли от машины. Василий Макарович задумчиво кивнул.

— Если надо, я могу его расспросить, откуда у него такой интерес, — сказал я. — И он ничего об этом помнить не будет.

— Я поговорю с Димитрием Михайловичем, — ответил лесник. — Там видно будет.

А дома у директора лесхоза нас ждал накрытый стол. Нас сразу загнали мыть руки с дороги, потом чуть ли не за шиворот (меня) усадили на почетное место в угол под полочку, где под занавеской (от лишних глаз) были иконы. Мне по правую руку сел хозяин, по левую — хозяйка, его жена в нарядном цветном платье. Да и хозяин, видимо, из-за меня, надел костюм и повязал галстук. Разумеется, за стол усадили и Василия Макаровича. Без него бы я не сел.

Я тщетно пытался отказаться, но мне налили полную тарелку борща.

— Может, стопочку? — вопросительно посмотрел на меня Димитрий Михайлович.

— Не надо, — я отрицательно качнул головой. — И ей, — я показал на его супругу, — тоже лучше воздержаться. Потом, после, пожалуйста. А сейчас не стоит.

— Хорошо! — Димитрий Михайлович плеснул себе и леснику.

Однако Василий Макарович накрыл стопку рукой:

— Я не буду, Димитрий Михайлович. Я его обратно повезу.

— А Пашка на что? — удивился директор лесхоза.

— Да что-то он слишком любопытный, — ответил я. — Всю дорогу нас пытал, зачем я в гости к вам еду.

— Ладно, разберемся, — директор сразу посмурнел лицом и добавил. — Давно он мне не нравится. Всё вынюхивает, лезет, куда не просят.

Потом махнул рукой:

— Переведу его на трактор, а ездить буду сам!

После борща была картошка с мясом. И порция оказалась тоже очень обильная. Зимний салат. Это не считая разного рода колбас, сала, сыра и прочих закусок в виде соленых огурцов и помидоров, маринованного чеснока, лечо и прочих.

За обедом Димитрий Михайлович опрокинул еще пару рюмок (бог любит троицу!). От четвертой под хмурым взглядом супруги он отказался, хотя рука-то поначалу потянулась к запотевшему графинчику…

— А дочка где? — спросил я.

— У бабушки, — ответил Димитрий Михайлович. — Каникулы…

— Как она? — поинтересовался я.

— Отлично! — улыбнулась супруга. — Просто здорово!

— Тут Семен Игнатьевич прощенья у вас просил, — вздохнул директор лесхоза. — За тот случай. Но очень хотел, чтобы вы к нему доехали, если будет возможность.

— Я подумаю, — нехотя ответил я. Совершенно не хотелось куда-то ехать.

— Пойдёмте, — предложил я хозяйке. Димитрий Михайлович встал, но замер и спросил:

— А мне можно с вами?

— Почему нет? — удивился я. — Конечно, можно.

Мы зашли в комнату. Хозяйка села на диван, положив руки на колени.

— Надо лечь, — сказал я. Она послушно легла на спину, стыдливо одернув платье, закрывая ноги. Я взял табурет, сел рядом, окинул женщину магическим зрением. Платье у неё было синтетическим, из искусственного шелка, который не являлся препятствием в изучении аномалий и болезней в организме. Вот шерстяные вещи пришлось бы снять. Чрез них магический взгляд «не пробивал», хотя конструкты воздействовали на любой объект беспрепятственно. Хотя, по большому счету, как я уже понял, всё зависело от силы чародея. У меня сейчас она была, судя по тем учебникам, произвольно появляющимся в библиотеке в Астрале, уровня адепта пятого года обучения в Академии, практически полноценного чародея.

У хозяйки чуть выше паха алело круглое пятно величиной с пятак. Пятно было тусклым, розовым, не ярким. Видимо, болячка особо не беспокоила, хлопот не приносила, но, своё влияние на организм оказывала, если с зачатием были проблемы. Других отклонений я не увидел.

Поэтому запустил поток живой силы в это пятно, добился, что оно пропадет совсем, а потом выпустил конструкт регенерации. Если там какая-то патология, «хвост ящерицы» по генетической памяти восстановит орган до здорового состояния.

— Всё, кажется, — сообщил я, вставая с табурета. Вроде процесс исцеления занял совсем немного времени, а мышцы затекли. Я чуть даже не упал. Василий Макарович, так вовремя оказавшийся позади меня, подхватил меня подмышки, помог встать, повел меня к двери.

Следом за нами бросился хозяин.

— Что, правда, всё? — заглядывая мне в глаза, спросил он. Его жена села на диване, сдвинув колени, и нервно мяла пальцы в замке.

— Всё, всё! — подтвердил я, усаживаясь за стол. Я ухватил предусмотрительно поставленную передо мной кем-то кружку с чаем, схватил с тарелки кусок колбасы. Дрожь постепенно отступила. Наверное, я слишком много вложил силы, когда «обесцвечивал» пятно.

После еще одного куска колбасы я пришел в себя окончательно.

— Что там было? — робко спросила хозяйка. Я огляделся и обнаружил, что и директор лесхоза, и его жена, и Василий Макарович сидят за столом и выжидающе смотрят на меня. Я смутился.

— Ну, что? Всё нормально, — заявил я. — Можете дальше… — я замялся, — детей заводить!

Хозяйка засмеялась. Димитрий Михайлович хлопнул меня по плечу:

— Спасибо!

Василий Макарович вздохнул, с намёком посмотрел на директора. Тот кивнул жене. Хозяйка понятливо вышла из кухни.

— Сколько я тебе должен? — в лоб спросил Мамаев. — Если всё нормально.

— Должно быть всё отлично, — весело повторил я. — Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы!

Ладно, ладно, — махнул рукой директор. — Василь Макарыч тогда подскажет, что тебе надо. Сделаем в лучшем виде!

— Я сам его отвезу, — напомнил лесник. — На своём.

Директор кивнул.

— Антон, подожди на улице, — попросил меня лесник.

— Без проблем!

Я оделся, обулся, вышел на улицу. Когда я выходил в сени, откуда-то из угла ко мне прямо под ноги выскочил маленький мохнатенький человечек, похожий на домового Трифона, что жил с дедом и бабкой в Бахмачеевке. Только этот был одет немного по-другому: в серое платьице и голубенький в белый горошек платочек.

— Ты кто? — замер я от неожиданности.

— Я домовушка Феня, — сообщил человечек. — Живу здесь. Благодарствую тебе, чародей, за твою помощь хозяевам!

Домовушка поклонилась в ноги, выпрямилась.

— Дочку нашу не отдал Моране, хозяйку от недуга излечил.

Домовушка снова поклонилась.

— Чародей, — попросила она, — сходи к доктору Семену. Очень тебя прошу. Девонька у него в больнице лежит. Со спиной у неё плохо. Только ты и поможешь!

Скрипнула дверь. В сени вышел лесник с большой хозяйственной сумкой в руках. Я моргнул, домовушки как ни бывало.

— Что на улицу не идёшь? — поинтересовался Василий Макарович. — Холодно, что ли?

Я пожал плечами. Если раньше я не собирался никуда ехать, несмотря на просьбу того врача, то теперь… Теперь я передумал.

— Едем к Семену Игнатьевичу! — решил я, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье «Уазика».

— Всё-таки решил доехать?

Я развел руками:

— Попросили!

— Фенька что ли? — усмехнулся Василий Макарович. — Фенька добрая.

На мой молчаливый удивленный взгляд пояснил:

— Домовушка она местная. Я её сам сюда в лапотке с Коршево привёз.

Я молчал, не зная, что сказать. Видимо, почувствовав моё состояние, лесник продолжил рассказ:

— Лет пять назад Мамаев построил себе этот дом. А до этого они жили у одной бабки на квартире. Поселились, а уюта в доме нет. И пусто как-то. А в Коршево как раз дом брошенный был. Старики умерли, а детишки их в город съехали. Я оттуда Феню и вывез.

Он хмыкнул:

— Подарок вот такой на новоселье сделал.

Семен Игнатьевич жил в своём доме километрах в пяти от дома Мамаева, но рядом с больницей. Вообще районный центр области село Кутятино растянулось вдоль федеральной трассы, как змея. Центром считался перекресток, откуда от трассы отходили дороги на Коршево и в другую сторону на Силантьевские выселки — тоже старинное село, получившее своё название от купца Силантьева, проживавшего здесь до революции.

Большинство домов в Кутятино были частными, одноэтажными, с земельными участками в пятнадцать соток, которые, как правило, делили пополам под сад и огород.

Семен Игнатьевич Саврасов жил как раз в таком частном доме. Только в отличие от других его земельный участок представлял собой большой сад, засаженный яблоневыми, грушевыми, вишневыми и сливовыми деревьями.

— Со мной пойдёшь? — спросил я у Василия Макаровича.

— Конечно! А как же иначе?

Доктор открыл дверь сразу. Поначалу подслеповато вглядывался в моё лицо, бросил взгляд на Василия Макаровича. Неожиданно цепко ухватил меня за грудки и потянул в дом.

— Всё-таки приехал! — сказал он вместо приветствия. — Сейчас пойдём!

— Куда? — поинтересовался я.

— У нас в больнице лежит девочка, — сообщил он, переодеваясь на ходу. — 12 лет. Три недели назад каталась с горки, ударилась спиной. Похоже на повреждение позвоночника. Она сейчас лежит в больнице у нас. Из родных у неё только старая бабка, которая сама на ладан дышит. Я не знаю, кто вы, но вы просто обязаны спасти девочку!

Меня его слова «обязаны спасти» снова взбесили, вызвав желание уйти, хлопнув дверью. Доктор уже оделся и встал рядом, у двери.

— Я уже сказал вам еще тогда, — ответил я. — Я никому ничего не обязан! Вам ясно?

— Хорошо, хорошо, — Семен Игнатьевич пошел на попятную. — Помогите, пожалуйста. Если её бабка вдруг помрёт, Варю даже в детдом не возьмут!

— Ладно, едем! — решил я.

— Да куда тут ехать? Больница рядом.

Районная больница представляла собой несколько корпусов: поликлиника, детское отделение, взрослое, инфекционное и роддом. Мы втроём прошли сразу в детское, в кабинет Семена Игнатьевича, который совмещал должности начальника отделения с заместителем главного врача.

— Надевайте халаты! — потребовал он. Мы сняли куртки, надели халаты.

— Разувайтесь! — скомандовал Семен Игнатьевич. — Надевайте тапочки. У нас здесь чистота.

Потом он нам вручил белые шапочки.

— Так положено!

Мы надели и шапочки. Причем Василий Макарович исполнял все команды также послушно, как и я.

Варя лежала в палате одна на такой же кровати-каталке, что и я когда-то. Рядом сидела старушка из категории «божий одуванчик», держала её за руку и что-то рассказывала. Увидев нас, старушка поднялась, поклонилась врачу, чем вызвала моё удивление. Я тут же «выстрелил» в неё заклинанием регенерации. Лишним не будет, а бабка сбросит лет десять.

— Семен Игнатьевич, — сказал я. — Берите старушку и идите к себе. Сделайте мне бокал крепкого сладкого чая и что-нибудь пожевать. Например, бутерброд с маслом. Чтобы потом мне восстановить силы.

— А получится? — спросил тот.

— Идите уже! — повысил голос я. — Не мешайте мне!

Семен Игнатьевич взял под руку старушку, повлек за собой из палаты.

— Дяденька, — подала голос девочка. — А что вы собираетесь делать? Укол, да?

— Какой я тебе дяденька? — возмутился я. — Тебе сколько лет, Варюш? 12? А мне 16! Зовут меня Антон. Я тебя буду сейчас лечить!

— Меня лечить бесполезно, — совершенно спокойно ответила девочка. — Мне тётенька медсестра сказала, что мне спину поломало, а это навсегда. Я сначала плакала, а потом привыкла.

— Значит, отвыкать будешь, — сказал я, едва сдерживая яростные слёзы. Вот же медработнички с детишками работают. Узнал бы, врезал бы по морде и вообще в медицину не допустил бы ни под каким видом! Пусть свинарники чистит да коров доит!

— Сейчас ты уснёшь, — сказал я. — А когда проснёшься, сможешь ходить. Понятно?

И я погрузил девочку в сон.

— Помоги-ка мне! — попросил я Василия Макаровича. — Давай её перевернем на живот!

Девочка оказалась неожиданно легкой. В кровати она лежала в старенькой застиранной больничной пижамке. Мне она не мешала.

Магическое зрение сразу же «выдало» область поражения позвоночника — на пару сантиметров выше поясницы.

— Никого не впускай! — попросил я и приступил к исцелению. «Живой» силы на это ушло немало. Позвоночник срастить удалось быстро. А вот со спинным мозгом, с нервной тканью пришлось повозиться. Но, в конечном счете, мы всё равно опять, конечно, победили.

За это время в палату дважды пытался кто-то ворваться, стучали, но лесник стойко держал оборону и во второй раз, кажется, даже вышел, чтобы объяснить кому-то настырному политику партии и правительства.

Когда я закончил, то даже заклятие сна с девчонки не снял.

— Переверни её, — попросил я. — Накрой одеялом. Помоги до кабинета добраться. Кажется, я — всё, спёкся.

Лесник осторожно взял её на руки, перевернул, укрыл одеялом.

— Будить будешь?

— До утра пусть спит! — махнул рукой я.

Лесник довёл меня до кабинета Семена Игнатьевича, усадил в кресло, стоявшее в углу кабинета рядом с искусственной пальмой. Возле доктора сидела давешняя старушка.

— Где чай? — рявкнул Василий Макарович. Вокруг никаких бокалов с дымящимся тонизирующим напитком и тарелок с бутербродами не наблюдалось. Доктор испуганно развёл руками:

— Сейчас сделаем. Сейчас…

И поспешно выскочил из кабинета. Меня мутило, выворачивало наизнанку. Хотелось закрыть глаза и прилечь. Хотя я прекрасно знал, что лучше от этого не будет.

— Ну, что, милок? — ко мне склонилась бабка. — Как там Варенька?

Я закрыл глаза, передо мной всё кружилось и плыло.

— Как внучка? — словно сквозь вату донесся голос бабки.

— Уйди от него, старая! Не видишь, человеку плохо?

— А внучка?

Василий Макарович протянул мне шоколадную конфету. Я сунул её в рот, проглотил, не разжёвывая. Он развернул и протянул еще одну.

— Спасибо!

Её постигла участь первой. Я не почувствовал даже вкуса.

— Поедем отсюда, — через силу сказал я. — Макарыч, мы лишние на этом празднике жизни!

Я попытался встать. Василий Макарович подхватил меня.

— Может, подождём, а?

— Ну его к чертям собачьим! — в сердцах сказал я. — Пошли!

Меня переполнял гнев. Просил же! Сказал, что нужно мне после исцеления. Бесполезно. Я опасался, что могу сорваться. А тут еще эта бабка.

Василий Макарович помог мне одеться, обуться. Потом оделся-обулся сам. Уже у выхода на улицу я услышал:

— Стойте! Подождите!

Нас догонял доктор с чашкой в руках. Мы не остановились. Лесник довёл меня до машины, помог загрузиться в салон. После этого направился к доктору.

О чём они говорили, что обсуждали, в салоне «уазика» слышно не было. Только уж очень сильно жестикулировали, по крайней мере лесник. Василий Макарович даже чашку из рук доктора выбил.

Сзади меня в спину кто-то толкнул.

— Пей! — я с трудом обернулся. С заднего сиденья шишок мне протягивал термосную крышку с жидкостью.

— Пей!

Я улыбнулся, взял чашку. Шишок привстал, поддержал её, чтобы я не уронил. Я сделал глоток, другой, третьим глотком допил всё. Голова прояснилась. Исчезла тошнота. Осталась только слабость.

На водительское сиденье машины запрыгнул лесник. Меня обдало холодом. Да этого я его не чувствовал, до машины дошел, не застегивая куртку — жарко было.

Василий Макарович одобрительно посмотрел на своего помощника:

— Молодец!

Машина взревела, рванулась на дорогу.

— Что это? — я вернул крышку. Шишок накрутил её обратно на термос, уселся поглубже, свесив короткие ножки.

— Зверобой, мята, тысячелистник, — сказал он. — Ну, и чай с медом и прополисом тоже.

— Вкусно!

— Дурак он, — заметил минут через пятнадцать езды Василий Макарович. — Я про доктора.

Он покрутил пальцем у виска и добавил:

— Загадочный.

— Я больше не поеду к нему, — сказал я. Лесник кивнул головой, соглашаясь со мной.

— Знаешь, о чём мы с ним говорили? — спросил он. — Он просил не уезжать, а других больных посмотреть.

Я вздохнул.

— Я ему говорю, что ты все свои силы потратил, восстанавливаться надо, — продолжал лесник. — А он даже не соблаговолил чаю сделать с бутербродами. А он мне в ответ говорит, что подумал про тебя, мол, тебе выпить и закусить надо. Представляешь?

Начало сереть. Короткий зимний день заканчивался. Лесник вёл машину аккуратно, держа скорость около 60 км/ч, не больше. Уже на подъезде к городу я вспомнил про карандаши. Вытащил пачку из кармана, протянул ему.

— Василий Макарович, держи! Совсем забыл.

Лесник, не глядя, сунул пачку в карман, довольно улыбнулся, поблагодарил.

— Макарыч, вот ты мне скажи, — вдруг у меня мелькнула мысль. — А можно в городе в квартире домового завести?

— Вряд ли, — ответил тот. — Не приживаются они. Камень кругом. А им земля нужна, и чтоб хозяин один был.

— А если попробовать? — продолжал настаивать я.

— Бесполезно, — отмахнулся лесник. — Пробовали. Был у меня знакомец. Взял из деревни домового, привёз в квартиру. Всё, как положено, в лапте. Приехал я к нему через неделю, а домовой почти истаял.

— Как истаял?

— Весь прозрачный, вялый. Вижу, погибает. Я его на веник и обратно в деревню. Как раз у соседки не было домовика. А Лукъян, приятель мой, потом приезжал, прощенья у домового просил за то, что чуть не сгубил его.

— Ого!

— Не приживается нечисть в городе, — заметил лесник. — Да и нам, колдунам, ведьмам, оборотням и прочим, лучше в деревне жить, поближе к земле, к природе, лесу, подальше от камня. Опять же… — он поднял указательный палец вверх, — экология!

Я хихикнул.

— Зря смеешься, — усмехнулся он. — От всяких выхлопов, дыма заводского нам дышать в сто раз тяжелее, чем вам, людям. Чувствительней мы…

Он довёз меня до дома, вышел проводить. Обнял меня на прощанье, сунул в руки сумку.

— Гостинцы от Димитрия Михайловича, — пояснил он. — Насчет дома тоже не беспокойся. К концу мая можешь заезжать и жить. Насчет мебели Димитрий Михалыч поможет, никуда не денется.

— В мае! — саркастически заметил я. — В конце марта будем дубки высаживать. Иначе они мне квартиру в джунгли превратят!

Лесник засмеялся, снова меня обнял.

Глава 18

Глава 18.

У нас каникулы

Следующие дни каникул многообразием особо не отличались. В воскресенье мы с Альбиной устроили себе небольшой отдых, сходили в кино, посидели в кафе. А вечером тайком от maman распили бутылку шампанского, и я остался ночевать в квартире напротив.

Поначалу Алька обиделась, что я не взял её с собой в Кутятино. Я ей объяснил, что в Кочары мы ехать не планировали, так что с Цветаной встреча ей не светила.

Рассказал ей про исцеление девочки в больнице и про казус с доктором. Кстати, поделился «вкусняшками», полученными от директора лесхоза. Димитрий Михайлович Мамаев не пожадничал, наложил в сумку и домашней колбасы, и сала, и говядины, и пару трехлитровых банок мёду.

Особенно Альке понравился мёд.

— Я медоежка! — заявила она. — Нет, медолюбка!

Maman насчет дележа «вкусняшек» не возражала. И к моим периодическим ночёвкам в квартире напротив тоже возражать перестала, хотя иногда и «порыкивала». Да и взаимоотношения с «будущей снохой», как начала поговаривать она, стали насквозь дружескими. Постепенно дошло до того, что Альбина стала у нас ужинать почти каждый день. А в выходные, когда maman выходила в походы по рынкам да магазинам неизменно вместо меня стала брать с собой Альку, причём та была этому только рада.

Ирка, со слов Альки, после того случая с неделю ходила на работу с синяками под глазами. Потом, через неделю, как рассказала Альбина, Ирка пришла мириться, захватив с собой большой торт и пару бутылок шампанского.

— Ну и? — ухмыльнулся я.

— Я ей сказала, что не ем сладкого, потому что мой мужчина предпочитает худеньких блондинок спортивного телосложения, а не разожравшихся коров, — засмеялась Алька. — Ирка-то — дама фигуристая и пожрать любит.

И каждый день каникул у меня начинался с автодрома. Ровно в 9.00 во дворе дома меня ждал дядя Витя — Виктор Валерьевич Химчук, с которым меня познакомил Денис.

В первый же день он приказал звать себя «дядей Витей» и на зеленом новеньком автомобиле «Москвич-412» повез меня куда-то за город. Как оказалось, на автодром ДОСААФ, где обучались вождению на «Камазах» и «уазиках» допризывники.

Сначала я учился трогаться, плавно отпуская сцепление и, одновременно с этим, так же плавно нажимая педаль газа. Змейкой и по кругу ездил на первой передаче, переключался на вторую.

На третьем занятии я уже въезжал на горку, трогался вверх с ручника, заезжал задом в «гараж» — шесть покрышек, обозначавших габариты этого самого «помещения».

После второго занятия Химчук выдал мне тоненькую брошюрку под названием «Правила дорожного движения», наказав за неделю выучить все знаки, обозначения, разметку… Я всё это выучил за один день, точнее, вечер, вогнав его в ступор.

— Так не бывает, — сказал он. — Ты просто раньше это знал.

Тем не менее после четвертого занятия, в пятницу мы поехали в город. Химчук раздобыл где-то знаки «У», который прикрепил на скотч спереди на лобовое стекло и сзади.

Я ехал не спеша и по требованию инструктора вслух комментировал все встречные знаки.

— Ты точно никогда не ездил? — в конце занятия поинтересовался он. — И «ПДД» не учил? Тогда ты просто уникум какой-то! Первый раз встречаю такого ученика.

В субботу дядя Витя, как выразился, «положил болт на 42 на все домашние дела», и мы вместе поехали ко мне в гараж, выгнали мой «Москвич» и направились на нём на автодром.

— Самый лучший вариант — это учиться ездить на своей машине! — заявил Химчук. Мой автомобиль ему понравился. Он залез с фонариком под капот, долго слушал двигатель, потом выдал заключение:

— Ухоженный аппарат. Ему цены нет! Пробег какой?

— 7 тысяч километров, — ответил я.

Химчук залез под шапку, почесал затылок.

— Продавать не собираешься? — наконец задумчиво выдал он.

— Нет!

— Жаль.

Он еще раз вздохнул.

На следующей неделе занятия по вождению продолжились во второй половине дня — у меня началась третья четверть. Мы катались с 16.00 до 19.00 сначала на «Москвиче» дяди Вити, потом на моём. К исходу января дядя Витя махнул рукой и сообщил, что правила я знаю, ездить более-менее умею, для меня хватит. А если захочу учиться ездить как «настоящий профессионал», то только после санкции генерала.

В общем, 3 февраля, во вторник, Денис привез мне серую книжку — водительское удостоверение.

— Ты понимаешь, что в школу тебе на нём лучше не ездить? — на всякий случай поинтересовался он.

— Не буду, — согласился я.

Права мы втроём — я, maman и Альбина — обмыли этим же вечером. Я купил две бутылки шампанского, открыл банку консервированных ананасов, оставшихся от новогодних наборов. Новость, что у меня есть машина, а теперь еще и права Альку просто шокировала.

— Нет, теперь я просто обязана захомутать тебя до записи в паспорте, — сказала она за столом. Мы с maman не поняли, шутка это была или нет? Но на всякий случай посмеялись.

— Ты теперь можешь нас на работу по утрам отвозить! — сказала Альбина.

— Не-а, — я отрицательно мотнул головой. — До окончания школы я в городе ездить не собираюсь. В деревню — может быть. А по городу ни-ни!

Альбина огорчилась, а maman нет.

Глава 19

Глава 19.

Математический романтизм

или последствия новогодней ночи

Начало 3-й четверти ознаменовалось отстранением меня и Мишки от работы в школьном радиоузле.

12-го января в понедельник мы по привычке зашли в кабинет директора и обнаружили там наших сменщиков Гарика и Дэна — тех самых восьмиклассников Игоря Разуваева и Дениса Манухина, которые перед новым годом помогали проводить школьную дискотеку. Игорь-Гарик сообщил, что с сегодняшнего дня школьный радиоузел переходит под его чуткое руководство.

Мишка немного удивился:

— А разве не с 23-го февраля?

— Степан сказал с сегодняшнего дня, — ответил Денис-Дэн.

— Фигасе… — хмыкнул Мишка. — И мне ничего не сказал.

— Завуч напела, — вполголоса пояснил Гарик, с опаской взглянув на входную дверь.

— Отлично! — заключил я. — Флаг в руки вам, ребята, барабан на шею и стройными рядами стройте коммунизм в отдельно взятой школе! А мы пошли.

Мы с Мишкой подхватили дипломаты и поспешили на урок. Первым была алгеброметрия. Новое постоянное расписание еще не вывесили. На доске объявлений возле учительской висела «времянка» — два тетрадных листочка в разворот с однодневным расписанием.

Странно, еще звонок не прозвенел, а весь народ уже сидел на своих местах. Даже Наташка присутствовала. Мы поздоровались. Она только кивнула в ответ.

— Сейчас открытый урок будет! — сообщил мне вполголоса Юрка Никитос. — Наталья Михайловна объявила.

— Хренасе! — удивился я. — В честь чего такое счастье?

— А кто знает? — пожал плечами Юрка.

— Ковалев! Никитин! — нервно повысила голос Наталья Михайловна. — Прекратите разговоры!

А ведь урок еще даже и не начался. Звонка не было.

— Готовимся к уроку, — скомандовала Наталья Михайловна. — У каждого на столе должны быть учебник, тетрадь, дневник, ручка, карандаш, линейка. У каждого, а не один учебник на двоих!

У нас давно в классе была практика таскать один учебник на двоих, чтобы не загружать портфели.

— У кого нет с собой учебника, сразу двойка в журнал!

Это было жёстко. На моё счастье, я взял с собой всё из вышеперечисленного. Юрка-сосед тоже. А вот у Мишки с Андрюхой был один учебник на двоих. Наталья Михайловна криво усмехнулась, подошла к шкафу вытащила несколько старых учебников — в шкафу всегда был запас.

— У кого еще нет?

Подняли руки еще трое. Наташка быстро раздала учебники.

— После урока вернёте!

Всё-таки она была молодец!

Прозвенел звонок. Наташка продолжала молча стоять у доски, не подавая никаких команд, как обычно. Мы тоже сидели и тихо бездельничали в ожидании гостей.

Дверь открылась. Наталья Михайловна подала команду:

— Класс!

Все встали. В класс вошли и замерли у доски завуч Малевская, директор Матвеев, какая-то толстая крашеная пергидролем тётка под 50 и майор милиции.

Я удивился. Впрочем, не только я. Милиционер-то здесь с какого перепугу?

— Здравствуйте, садитесь.

Мы сели.

— Сегодня у нас проводится открытый урок с присутствием директора школы Матвеева Ивана Степановича, — сообщила Малевская. — Меня, завуча и парторга школы, представителя РОНО Кулешовой Марины Юрьевны и начальника инспекции по делам несовершеннолетних Некрасова Геннадия Ивановича.

Вот, оказывается, кто такой этот майор — инспектор по борьбе с несовершеннолетними. Почти что инспектор по борьбе с бездетностью. Я улыбнулся.

— Ковалёв! — тут же повысила голос Малевская. — Что смешного я сказала? Почему ты улыбаешься? Ну-ка, встань, объясни нам!

— Настроение хорошее, Людмила Николаевна, — я встал с места. — Начало учебного года, мне нравится учиться.

— Не юродствуй! — взорвалась Малевская.

— Людмила Николаевна… — подал голос директор. Завуч сразу замолчала. Гости прошли и заняли места за последними столами — на «камчатке». Расселись. Директор кивнул головой, предлагая Наталье Михайловне начинать урок. Наташка начала.

— Мы начинаем урок с повторения пройденного в первом полугодии материала. К доске пойдёт…

Класс замер. Наталья Михайловна провела пальцем по странице журнала, выбирая кандидата на заклание. Я не сомневался, что сейчас она вызовет к доске кого-нибудь из отличников в области алгебры — Зеленчука, Комарова, либо Ленку-Жазиль или Верку Подгорину.

Я не угадал. По классу прошла едва заметная волна удивленно-облегченного вздоха.

— Ковалёв, к доске! Держи задачник, задание номер…

Я встал, обреченно едва заметно пожал плечами и направился к учительскому столу.

— А можно мне выбрать ему задание? — вдруг вылезла Малевская. Она быстрым шагом пересекла класс, выхватила из рук Натальи Михайловны тоненькую брошюрку «Сборник задач по алгебре», открыла его и наугад ткнула пальцем:

— Это, это и это…

Ехидно улыбнулась мне и торжествующе добавила:

— И это!

— Это из нового материала, — подала голос Наталья Михайловна. — Мы еще его не проходили.

— Ну, пусть попробует! — Малевская снова улыбнулась мне, словно кобра раздула капюшон. Меня охватило злое веселье.

— А давайте!

Я вышел к доске, взял в руки мел.

— Остальным решать задачи из учебника номер… — бесстрастным голосом сказала Наталья Михайловна.

Класс зашелестел страницами. Я застучал мелом по доске, выписывая уравнения из задачника. Первое было из темы квадратных уравнений. Второе — из простейших тригонометрических уравнений. Третье — построение графика функции.

Четвертым заданием, что подкинула мне гюрза по имени Малевская, было «доказать возрастание функции на промежутке ×1», да еще найти интервалы возрастания и убывания этой самой функции…

Я решал уравнения молча, безо всяких комментариев. Сначала выписал уравнение. Потом, отложил задачник на первую парту, за которой сидели близняшки Селезневы, быстро написал решение, благо память (спасибо великому Герису! — он бы мне за такое славословие точно подзатыльников надавал бы) подсказала, что мы такое уже решали всем классом в ноябре. Я даже точную дату вспомнил.

Затем пошло решаться второе уравнение и также третье. Четвертый пример из еще неизученного материала я тоже решил. Не так быстро, но я вспомнил, как, изнывая от скуки на одном из уроков от нечего делать стал читать учебник и дошел до теоремы Лагранжа. Совершенно случайно. Я мысленно еще раз поклонился Герису за удачные опыты над моим серым веществом.

— Готово, Наталья Михайловна! — я сделал шаг к двери, давая возможность ознакомиться с решениями на доске.

С места встала дама из РОНО. Она сняла очки, подошла поближе, внимательно изучила все мои каракули и заметила:

— Почерк мог быть и получше. А так всё верно!

Наталья Михайловна усмехнулась, сказала:

— Садись, Антон! Пять баллов. Неси дневник.

Потом окинула взглядом класс, задержав его на Малевской и Матвееве и задумчиво произнесла:

— Может, у кого-то еще вопросы появились, почему у Ковалёва стоит за полугодие «пятёрка»?

Директор поднялся с места:

— Я думаю, не стоит мешать проведению урока. Наталья Михайловна, продолжайте!

— Пойдемте, не будем мешать учителю! — он повернулся к милиционеру и завучу. Вместе с ними из класса вышла и тётка из РОНО.

— Ты что-нибудь понял? — спросил меня вполголоса Юрка.

— Ага! — я осклабился в ответ. — Они, падлы на меня красивого посмотреть приходили. Сто пудов!

— Ковалёв! Никитин! — снова повысила на нас голос Наталья Михайловна. — Давайте этот вопрос обсудим на перемене!

Однако на этом, оказалось, сюрпризы совсем не закончились. Сразу после звонка в класс заглянула секретарша директора Зоя Павловна и сообщила:

— Наталья Михайловна, Ковалёв! Вас к себе вызывает Иван Степанович. Немедленно!

И пошла вперёд словно ледокол, расталкивая льды в виде групп школьников на встречном курсе, виляя «кормой». Наталья Михайловна пошла следом, прихватив сумочку. Я замыкал шествие, тоже прихватив с собой дипломат.

Мы прошли через канцелярию. Зоя Павловна села на своё место, махнув нам в сторону кабинета директора, мол, вас ждут, идите. Наталья Михайловна первой, я вторым вошли в кабинет. Матвеев восседал на своём месте, Малевская вместе представителем РОНО и милицейским майором за приставным столом, с одной стороны. Мне указали место напротив них. Наталью Михайловну посадили в угол кабинета к одежному шкафу на одиноко стоящий табурет.

Наташка села. И я обратил внимание, что села она, как-то неестественно выпрямив спину, плотно сжав колени и положив на них руки, словно примерная ученица. А еще она вдруг почему-то была бледной как мел.

Я уселся напротив майора. Слева от него скалилась Малевская, справа тётка из РОНО.

— Ну-с, Ковалёв, расскажите нам, — начала медовым голосом Малевская. — Как вы отдохнули на новый год?

— Нормально отдохнул, — я пожал плечами. — В деревню съездил. По друзьям походил.

— А в новогоднюю ночь ты что делал? — грозно спросил майор. — Давай, рассказывай!

Единственная мысль у меня была про Хляпика. Неужели заяву на меня накатал? Я ж его тогда… Даже близко подходить не буду. Помрёт, как отец Остапа Бендера, в страшных муках! Всё это у меня промелькнуло в голове за доли секунды, а сам я выдал:

— Можно узнать, чем вызван такой интерес ко мне?

Краем глаза я увидел, как Наталья Михайловна достала из сумочки свернутый лист бумаги, развернула его. Я успел прочитать на нём «заявление об увольнении…», написанное крупными буквами.

— Отвечай, как ты провёл ночь с 31 декабря на 1 января! — повторил майор.

— Тебя видели с твоей учительницей, как ты вошел в её квартиру в обнимку в два часа ночи! — не выдержав, выкрикнула Малевская. — А вышел ты оттуда в полвосьмого утра!

— Можно я поясню… — привстала Наталья Михайловна.

— Молчать! — рявкнул на неё майор. Наталья Михайловна заплакала, достала из сумочки кружевной платочек…

— А, понятно, — я широко улыбнулся. — Вон вы что хотите знать! Сейчас расскажу. Я приехал в поселок Химик из дома к новому году, то есть где-то в районе 11 вечера. Поздравил своего батю с новым годом, потом пошел с друзьями Савиным Михаилом и Комаровым Андреем гулять на стадион на ёлку.

Майор тут же стал записывать мои слова на бланке. Я мысленно оскалился — пиши, пиши! Подробней пиши! Будет, кому почитать, если не успеешь уничтожить!

— Потом мы с одноклассниками пошли гулять, — продолжил я. — Потом я собрался идти в гости. Но встретил Наталью Михайловну, поздравил её с новым годом и пошел её проводить домой.

Наташка сидела ни жива, ни мертва.

— Я проводил её до квартиры и ушел в гости к своим бывшим соседям, — развел руками я. — К тёте Маше, то есть Марии Гавриловне Киселевой, полковнику милиции в отставке, бывшему начальнику отдела борьбы с бандитизмом, если вы не в курсе. Там у неё был дед Пахом… Простите, Герой Советского Союза полковник в отставке Родионов Пахом Дмитриевич с женой Клавдией Никитичной. Они подтвердят, что я всю ночь до самого утра был у них, точнее у тёти Маши. Мы у неё новый год отмечали.

Я был уверен на все 200 процентов, что ни майор, ни Малевская, ни тем более эта тётка из РОНО не сунутся ни к тёте Маше, ни к деду Пахому.

— Тебя видели утром выходящим из её квартиры! — взвизгнула Малевская.

— Так я, когда Наталью Михайловну провожал, ей перчатки свои отдал, — ответил я и посмотрел на учительницу. — Она свои потеряла. У неё замерзли руки. А утром, когда я собрался домой, вспомнил про них и пошел забрать.

Наталья Михайловна бледно улыбнулась.

— Вы в обнимку шли! — сделала последнюю попытку Малевская. Матвеев бесстрастно смотрел перед собой, не вмешиваясь в разговор.

— Какое в обнимку? — возмутился я. — Она меня под руку взяла, чтобы не упасть на гололёде!

Майор сморщил переносицу.

— Вы мне тут дурака не валяйте, — сквозь зубы начал он. — Тебе едва 16 исполнилось, а ты уже со взрослой училкой роман решил закрутить? Говори, как дело было!

Он повысил голос на последней фразе и хлопнул ладонью по столу. Вздрогнули все, даже директор.

— Хорошо, — согласился я, вынашивая мысль, не подпустить ли здесь всем, кроме Наташки, хитрый конструкт, заставляющий бегать народ на перегонки в место, куда «не зарастёт народная тропа» (прости меня, Александр Сергеевич, но эта фраза красовалась в нашем школьном туалете на внутренней стороне дверки кабинки уже несколько лет).

— Вечером, прежде чем ехать отмечать новый год, я позвонил Ивану Георгиевичу Воронцову домой, поздравил его с новым годом, — решил я перейти в наступление. — Дать его домашний телефончик?

Майор нахмурился, но уже иначе.

— Потом я позвонил Зинаиде Павловне Наумовой, — оскалился я в сторону Малевской. — Тоже поздравил с новым годом. А 1-го января я у неё в 14.00 отобедал и получил в подарок «Паркер» с золотым пером.

Я хвастливо улыбнулся, больше оскалился. Малевская глубоко вздохнула.

— Наумова Зинаида Павловна это… — вдруг подала голос тётка из РОНО. — Я правильно поняла?

— Правильно, — согласился я. — Сейчас я отсюда выйду и первым делом выдам звонки и Воронцову, и Наумовой. И даже в Управление КГБ, Иван Степанович не даст соврать, у меня там тоже очень хорошие друзья есть. Пусть мне тогда объяснят, на каких основаниях меня и, — я бросил взгляд в сторону Натальи Михайловны, — учительницу математики здесь допрашивают, словно в гестапо?

— Ну, ты слова-то выбирай! — заметил директор.

— А как это назвать иначе? Извините, Иван Степанович, — ответил я. — Я ученик не из последних, не имею замечаний по поведению, спортсмен, решил поступать на физмат нашего пединститута, попросил Наталью Михайловну меня подтянуть по предмету.

— Я это и хотела сказать! — пискнула со своего места Наталья Михайловна. Я бросил на неё взгляд и пустил широкий импульс теплой «живой» силы её в грудь. Наташка сразу порозовела.

— И тут сразу мне предъявили аморальное поведение! Да еще с учительницей! Целого майора милиции в школу позвали, а родителей на беседу даже не пригласили. Кстати, моя мама тоже Наталью Михайловну просила со мной позаниматься. Она это тоже подтвердит. Извините, Иван Степанович, но я теперь буду жаловаться. Прям вот выйду из школы и сразу буду звонить по всем инстанциям: от обкома партии до УВД и КГБ.

Я опять осклабился. В любом случае я остаюсь в выигрыше. А вот они… Они в любом случае останутся в проигрыше. В большой и грязной… луже.

Кстати, после моих слов Малевская побледнела. Майор, наоборот, побагровел. Тётка из РОНО сохранила каменное выражение лица.

— Подожди, Ковалёв, не горячись! — ответил директор. — Выйди-ка в коридор. Подожди там. Нам кое-что здесь обсудить надо.

— И вы, Наталья Михайловна, тоже в коридоре подождите.

Мы вышли в канцелярию. Я хотел остаться тут, но Наташка потянула меня за рукав дальше, в коридор. Правильно, в канцелярии сидела, «грея уши», ушлая секретарша, которая всё потом донесёт-расскажет директору, ну и приврёт еще, естественно.

В коридоре Наталья Михайловна улыбнулась мне и заявила:

— От тебя, Ковалёв, одни только проблемы! Я ведь заявление на увольнение написала.

— Я тоже вас люблю! — прошептал я одними губами и произнес чуть громче. — Интересно, кто ж такой бдительный нашелся, чтоб пасквиль на вас и на меня сразу накатал?

— А ты не знаешь? — тоже едва слышно удивилась Наталья Михайловна. — Одноклассник твой, Гена Помазков. Он в гостях у своей подружки был, которая на одной площадке со мной живёт.

— Ну, ни фига себе! — воскликнул я. Тогда всё складывалось: и якобы необоснованная «пятерка» за полугодие, и постновогодние разборки. Ну, Генчик, держись!

— Не вздумай с ним драться! — всполошилась Наталья Михайловна.

— Ну, что вы? — успокоил я её. — Конечно, не буду. Я ж не идиот.

Наконец нас снова пригласили к директору. Иван Степанович встал, оглядел нас, задержал взгляд на мне и вдруг неожиданно подмигнул и едва заметно улыбнулся. Но потом опять состроил серьезную мину на лице и сказал:

— Антон! От лица школы прошу принять наши извинения! Мы оказались неправы в отношении тебя и просим нас извинить.

Малевская и милиционер молчали, уставившись в стол. Тётка из РОНО безразлично смотрела куда-то в сторону.

— Мне-то что? — буркнул я. — Вы перед ней извиняйтесь!

Я встал и показал на смущенную от моих слов Наталью Михайловну.

— Такого педагога обидели…

— Я тебя очень прошу, Антон, — директор встал со своего места, вышел из-за стола, подошел ко мне и положил мне руку на плечо. — Пожалуйста, не надо выносить мусор за порог. Людмила Николаевна, — он бросил гневный взгляд в её сторону, — переусердствовала, за что получит взыскание.

Малевская вскинулась, хотела что-то сказать, но не решилась, смолчала.

— Договорились? — он протянул мне руку.

Я её пожал, скрепив, таким образом, наш своеобразный договор.

* * *

— Наталья Михайловна, не уходите, пожалуйста, — попросил директор. Учительница было встала с места и направилась к двери вслед за Ковалёвым, снова села на стул.

— Марина Юрьевна, — директор обратился к тётке из РОНО. — Раз уж мы во всём разобрались, я прошу прощения у вас за беспокойство.

Тётка из РОНО спокойно встала, кашлянула, словно прочищая горло, и ответила:

— Мне, честно говоря, непонятно, Иван Степанович, зачем вы это всё устроили. К чему этот спектакль? Вам нужно уволить учительницу? Или выгнать из школы ученика, которому осталось полгода до выпуска?

— Извините, Марина Юрьевна, — ответил директор. — Вся эта… процедура была организована без моего участия нашим завучем.

Малевская поникла, вжала голову в плечи.

— Я об этом узнал сегодня утром, — он усмехнулся. — Практически с вами вместе.

— Однако, — засмеялась Марина Юрьевна, — инициативные у вас завучи… Ладно, я поеду.

Она встала, кивнула и вышла из кабинета. Вслед за ней встал и майор.

— Постойте, — попросил директор. — Пару слов.

Милиционер повернулся к нему.

— Я понимаю, что у вас работа с неблагополучными детьми, — сказал директор. — Профессиональная, так сказать, деформация и всё такое. Только не надо так себя вести с детьми. Это ваша профессиональная ошибка. Тем более, с нормальными детьми. Он вам не уголовник. С жуликами своими так общайтесь. И чтоб в школе я вас не видел. Совсем!

Матвеев, разговаривая с майором, даже не повысил голос, а милиционер, тем не менее, съёжился.

— Вы свободны.

Майор ушел.

— Я тоже пойду, — поднялась Малевская.

— Сидите! — приказал директор. — Я с вами еще не закончил.

Малевская села.

— Людмила Николаевна, — сказал директор. — Я жду от вас объяснительной о своих действиях и заявления с просьбой об освобождении от должности завуча. Думаю, что у вас нет должного опыта работы на этой должности. Также я поставлю вопрос на партсобрании, стоит ли вам оставаться парторгом.

Малевская сидела, не поднимая глаз.

— И объясните мне, какого чёрта вы всё это затеяли, при этом умудрившись даже не поставить меня в известность?

Глава 20

Глава 20

Жизнь молодая

Происшествие со мной и Натальей Михайловной на моей жизни, что в школе, что дома совсем не отразилось.

Я никому, даже Мишке с Андрюхой, о беседе в директорском кабинете не рассказал. Сочинил, что, мол, уговаривали меня директор вместе с РОНОшницей поступать на физмат в пединститут, дескать, обещали направление дать и всё такое. На что я обещал подумать.

Малевская на следующий день неожиданно ушла на больничный. А я в этот день после уроков перед тем, как ехать домой заскочил к тёте Маше и попросил ей обеспечить мне алиби на новогоднюю ночь. Тётя Маша посмеялась, но обещала в случае чего подтвердить, что всю ночь я спал в её квартире. То есть, сначала отмечал, а потом спал.

А вот в качестве подарка она мне попыталась всучить четырехтомную медицинскую энциклопедию из своей библиотеки. Даже сумку для неё подготовила. Каждый том величиной с энциклопедический словарь. Четыре «кирпича» общим весом килограммов 15, не меньше. Пришлось забрать.

Тётя Маша взглянула на мою разочарованную тяжкой ношей физиономию и не смогла сдержать улыбки.

— Тебе пригодится, — сказала она.

— Не могу не согласиться, — ответил я. — Но уж больно тяжелые эти знания…

Весь январь я прокрутился, как белка в колесе: школа, вождения, занятия, медитация.

В школе дела шли ни шатко, ни валко. Наталья Михайловна меня весь месяц игнорировала, но «домашку» проверяла исправно, как у всех. По остальным предметам особых сдвигов не было. Разве что вдруг Молекула стала мне ставить не «трояки», а «четверки» и даже один раз «пятёрку» — за лабораторную работу.

Вождение у меня занимало ежедневно три часа. Ездил я уже исключительно по городу.

По возвращении ужинал, занимался своими растениями и после того, как maman ложилась спать, медитацией.

Едва удалось пару раз вырваться с Альбиной сходить в кино, а затем в кафе. Как я понял, в кино Альбина меня вытаскивала, в основном, из-за того, чтобы продемонстрировать своего кавалера, то есть, меня, перед то ли знакомыми, то ли подругами, которых мы постоянно встречали то возле касс, то в фойе, то в зрительном зале.

Во время походов в кафе мы почему-то никого из знакомых, кроме разве что директора химзавода, не встречали. Впрочем, ходили мы (инициатором был, конечно, я) исключительно в кафе «Театральное»: там и готовили неплохо, и недорого было, да и потанцевать при желании тоже можно (всего трёшку бармену и он включал магнитофон на весь вечер).

С директором завода Вострецовым Николаем Васильевичем мы столкнулись в наш первый совместный выход, после просмотра кинофильма «Бездна» в кинотеатре «Октябрь».

Оба они — и Николай Васильевич, и Альбина — на секунду замерли, столкнувшись друг с другом в зале, и тут же расслабились после того, как я помахал рукой директору. Николай Васильевич кивнул мне, но подходить не стал. Он тоже был с дамой, и дама была совсем не его жена Валентина Викторовна.

После того, как я сделал заказ, он, поймав мой взгляд, едва заметно кивнул мне в сторону фойе, приглашая на разговор. Я извинился перед Алькой (она сердито поджала губы) и вышел вслед за ним.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Как жизнь, студент? — весело поинтересовался он.

— Нормально, школу заканчиваю, — ответил я. — Хату обживаю. Вон, — я кивнул в сторону Альки, — невесту выхаживаю, в город вывожу, развлекаю, так сказать.

Я поймал себя на мысли, что действительно стал воспринимать Альбину, как будущую жену. И при этом ни она, ни maman не возражали.

— Ого! — восхитился директор. — Весьма ответственное заявление.

И вполголоса поинтересовался:

— Деньги есть? Может, чем-то помочь?

Я улыбнулся:

— Есть.

И тут же придумал:

— Можно матери Почетную грамоту выдать, а?

— Запросто, — согласился директор. — К 8-му марта сделаем!

Мы поговорили еще с минуты три и разошлись, довольные встречей. А я задумался. Как же, сказал, что обживаю квартиру, а нормальной мебелью до сих пор не обзавелся!

Однако этот вопрос пришлось отложить до начала февраля, пока я не обзавёлся водительскими правами. А если быть честным, пока у меня не закончилось обучение с вождением. Уж очень оно занимало много времени.

С мебелью мне помогла директриса ЦУМа Зинаида Михайловна. Правда, взамен она попросила помочь её подруге.

— Со здоровьем у неё вроде всё нормально, — рассказала она. — Но вот насчет помолодеть… Ты ведь поможешь, Антон?

— Давайте встретимся, подумаем, — уклончиво ответил я. — Зинаида Михайловна, тут же всякое может быть. Я ж её не видел. И опять, вы её озвучивали сумму?

Зинаида Михайловна медленно кивнула и вполголоса сообщила:

— Ты знаешь, чья это жена? Директора «Металлита»!

Завод «Металлит» считался одним из градообразующих предприятий в регионе, половина продукции в качестве сырья уходила в оборонку на всякие радио- и приборные заводы, половина продукции поставлялась за границу, причем не в страны СЭВ, а в капстраны. Устроиться на работу туда, даже простым работягой, считалось невероятной удачей.

— А насчет мебели не беспокойся. Румынскую стенку я тебе сделаю через пару дней. Полный гарнитур, включая стенку, мягкую мебель, прихожую будет стоить 4500 рублей.

Я присвистнул и почесал затылок.

— Не свисти, денег не будет, — засмеялась Зинаида Михайловна. — Самый простой вариант стенка в зал 800 рублей. Включает в себя 5 шкафов: 2 одёжных, книжный, зеркальный посудный, секретер.

Я выбрал самый простой вариант. Насчет этой жены директора «Металлита» мы договорились встретиться через неделю.

Однако стоило мне позвонить через день по поводу мебельного гарнитура, как Зинаида Михайловна обозначила:

— Приезжай в среду, 5 февраля после обеда. Тонечка будет ждать тебя в 15.00.

Глава 21

Глава 21

Шпионские страсти

Следующий день после того, как я получил из рук Дениса водительское удостоверение, выдался солнечным и морозным.

Отсидев уроки (даже химия с её Молекулой мне не испортила настроение), я с Мишкой и Андреем в великолепном расположении духа вышел из школы. В отличие от меня у моих друзей настрой был насквозь декадентский, то есть упаднический.

В целях поднятия боевого духа я пообещал проспонсировать приобретение пирожков в «Тошниловке № 7». Андрюха вяло улыбнулся. А Мишка вдруг сообщил:

— Тебе Хляпик привет передаёт. Сказал, что его братик Родион явку с повинной написал. Теперь в КПЗ сидит.

— В смысле, привет? — не понял я.

— В смысле, спасибо сказал, — пояснил Мишка. — Без всяких смыслов. Доволен он. Жизни спокойной радуется.

— Понятно!

Однако пирожками я угостить друзей не смог. Не судьба. У калитки школы стоял, переминаясь с ноги на ногу, в коротком драповом пальто и черной шапке из стриженого кролика товарищ Устинов. Мои друзья его узнали и приуныли.

— Я сейчас, — сказал я им. — Подождите. Две минуты.

Странно, вчера Денис привёз мне права, а сегодня уже подъехал к школе. Он протянул мне руку, весело осклабился:

— Здорово, школьничек!

— Здравствуйте, уважаемый Денис Владимирович! — ответил я, пожимая протянутую руку. — Соскучились никак? Только не говорите, что хотите забрать права обратно. Мы их уже даже обмыли.

Денис рассмеялся, хлопнул меня по плечу.

— Ты как-то говорил, что тебе практика нужна с душами упокойников пообщаться, — опять улыбнулся он. — Поехали?

— Что прям сейчас? — удивился я. — Вот так, прям сейчас?

Денис развел руками, стёр с лица улыбку:

— Помощь твоя нужна, Антон.

Я задумался. По общению с душами умерших опыта у меня почти не было. Разве что с душой Сонечки на еврейском кладбище, да сплошная теория из учебника по некромантии.

Я вытащил из кармана купюру — трояк. Других не оказалось. Протянул Мишке:

— На пирожки. Увы, дела вынуждают меня срочно отбыть в энскую губернию.

Мишка взял трояк, мрачно посмотрел на меня:

— Что за ерунда, Тоха?

— А я знаю? — развел я руками. — Завтра расскажу.

Андрюха в отличие от него, завидев трояк, аж стал подпрыгивать от нетерпения.

— Ладно, до завтра.

— Пока!

Мы распрощались.

— Садись, — Денис показал на серую «волгу».

— А ты не на своей? — удивился я.

— Давай, давай! — поторопил тот. — Некогда, Антон. Честное слово, некогда!

Он сел со мной на заднее сиденье.

— Двигайся! — и предупреждающе приложил палец к губам, ткнув потом пальцем в водителя. Я увидел в зеркале заднего вида на лобовом стекле, что водитель периодически на нас поглядывает и почему-то хмурится. Управление КГБ осталось в стороне. Я вопросительно посмотрел на Дениса, он едва заметно качнул головой, мол, потом объясню.

Мы выехали за город, направились в сторону автоагрегатного завода. Не доезжая до него, свернули в сторону, подъехали к двухэтажному кирпичному зданию.

— Выходим! — скомандовал Денис. — Портфель можешь оставить здесь.

Мы зашли в подъезд, находившийся с торца здания. В холле стояло с десяток старых видавших виды носилок-каталок. За стойкой справа сидел милиционер.

Денис показал удостоверение. Милиционер кивнул и, не рассматривая его, показал рукой в сторону лестницы. Денис направился вверх, я за ним. На втором этаже он уселся на один из стульев, стоящих вдоль стены, приглашая сесть рядом.

— Это морг, — сообщил он вполголоса. Я невольно поёжился. Нет, я, конечно, хотел попрактиковаться, но чтоб вот так, сразу, без предупреждения…

Сразу стали понятными и неприятный тяжелый запах, и гнетущая атмосфера (впрочем, которой в глубине моей души что-то радовалось), и отсутствие людей в коридоре. За всё время, пока мы сюда не поднялись, нам встретились всего два человека — милиционер на вахте внизу да сотрудник в старом когда-то белом халате с непонятными желтыми пятнами, спустившийся по лестнице.

Переключившись на магическое зрение, я замер. В коридоре под потолком крутилась парочка серебристо-белесых сгустков, на стене, что напротив неподвижно торчали еще три сгустка-души, подобно грибам-чагам. Действительно, раздолье для некроманта.

— Посмотри одно тело, — тем временем продолжал Денис. — Попробуй войти в контакт с душой. Попытайся, пожалуйста, узнать всё, что можно. Всё, любую мелочь. Главное, кто его убил, если убил. И, разумеется, причину. Понял?

Я молчал, осмысливая услышанное. А если не получится? У меня ведь, по большому счету, только теоретические познания да занятия на астральном полигоне. Развоплотить, уничтожить — это одно, а вот пообщаться — другое дело. Хоть и душа не может отказаться отвечать некроманту, конструктом это предусмотрено, но всё-таки было чуточку боязно. Первый раз всё же.

— Идём! — решился я. — Попробуем, что там у вас за секреты.

Денис открыл ближайшую дверь с циферкой «18». Я шагнул за ним и чуть не задохнулся от запаха. То, что я нюхал в коридоре, по сравнению с этим, был просто освежителем, духами…

Комната была размером с небольшой актовый зал. Слева от двери стояла напольная вешалка с когда-то белыми халатами. Рядом — шкаф для одежды. Остальное место занимали двухъярусные металлические шкафы-сейфы. Я насчитал их тридцать штук. Посередине комнаты стояли два железных стола с желобками по бокам. Пол в помещении был выложен скользкой кафельной плиткой.

Из дальнего угла комнаты нам навстречу из-за стола поднялся мужчина в возрасте в зеленом халате и клеенчатом клетчатом фартуке.

— Судмедэксперт Вавилов, — представился он. — Слушаю вас внимательно.

— Майор Устинов, КГБ, — представился Денис. — Наш консультант Ковалёв.

Денис указал на меня. Вавилов оглядел меня, скептически усмехнулся.

— Вас предупреждали, — продолжал Денис. — Нам нужен труп Гонтарёва.

— Без проблем, — подал плечами Вавилов. — Экспертизу сделали вчера, результаты вам известны. Обширный инфаркт миокарда.

— Давайте тело! — попросил Денис.

Я огляделся. Серебристых сгустков-душ, в комнате было куда больше, чем в коридоре. Большинство из них прилепились к дверцам металлических шкафов-сейфов, словно указывая, где какое тело находится.

Судмедэксперт подошел к одному из шкафов-сейфов, открыл дверцу. Оттуда вырвался клуб морозного пара. Вытянул выдвижные носилки, ловко выставил их на тележку. На носилках под грязно-белого цвета простыней лежало тело.

— Смотрите! — буркнул он и хотел было стащить простыню.

— Оставьте, — успел сказать я. — Пусть будет накрытым.

Вавилов пожал плечами, дескать, пусть будет, и отшагнул. Я пригляделся. Душа висела над телом, совершенно не делая попытки скрыться. Значит, с момента смерти трех дней еще не прошло. Потом душа еще девять дней будет «висеть» над местом захоронения. А потом… Потом либо развеется, либо отправится на перерождение. Был еще вариант, что душа может остаться в этом мире, если она одержима жаждой мести. Правда, есть один нюанс. Тело при этом не должно быть предано земле, воде или огню в течение 3 дней после смерти.

Впрочем, это всё так, мелочи жизни. Жизни и смерти. А сейчас…

— Мне нужен стул, — сказал я.

— Кресло не подойдёт? — цинично пошутил Вавилов.

— Кресло даже лучше! — согласился я. — Несите!

Вавилов удивленно взглянул на Устинова. Тот кивнул, подтверждая мою просьбу.

— Несите, несите!

Вавилов приволок из своего угла старое зеленое, кое-где протёртое до дыр кресло. Возможно, своё, на котором он сидел за столом, на своём рабочем месте. Скептически усмехаясь, поставил передо мной.

— Денис, — обратился я к Устинову. — Выйдите, пожалуйста, оба. И проконтролируй, чтобы мне 15 минут никто сюда не вошел. Я, конечно, управлюсь и за меньшее время, просто с запасом беру. Иначе для меня это кончится печально.

Я уселся в кресло и замер в ожидании. Вавилов нахмурился, приготовился возмутиться, но Устинов строго посмотрел на него, да так, что тот только кивнул и не сказал ни слова.

Как только за ними закрылась дверь, я обработал душу конструктом захвата, «привязал» к себе и скользнул с ней в Астрал.

Мы очутились в комнате без окон. За столом сидел я, передо мной, на табурете, как какой-нибудь арестант, выпрямившись, сидел в зеленой военной форме, сложив руки на коленях, подполковник КГБ. Слева на кителе алела тонкая планка орденских ленточек. Справа — темно-синий ромбик гражданского вуза.

Некромант для допроса души выбирает в Астрале обстановку по своему усмотрению. А вот облик души уже зависит от самой души. Я прочел в учебнике по некромантии, что душа умершего старика может принимать облик молодого парня. А вот наоборот — нет.

Эта душа приняла наиболее привычный облик тела при жизни.

— Кто ты? — спросил я.

— Подполковник Гонтарёв Илья Владимирович 1938 года рождения, офицер КГБ.

— Кто тебя убил? — спросил я.

— Мирошко Анатолий Викторович, — ответил он.

— Кто это? — спросил я и потребовал. — Расскажи мне про него подробней! Почему он тебя убил?

— Мирошко Анатолий Викторович — инженер отдела внешнего ремонта радиозавода. Я его устроил на работу на радиозавод в июне 1979 года без проведения необходимых проверочных мероприятий. Он попросил меня узнать информацию и смерти вора в законе Шалвы Хромого и его приближенных уголовников летом прошлого года. Я отказал. Он предложил за эту информацию десять тысяч рублей. Я стал расспрашивать его, кому нужна эта информация, кто готов заплатить за неё такие большие деньги. Сославшись на сильную занятость, он предложил встретиться на следующий день. На следующий день он принес коньяк. Мы выпили, и я умер. Коньяк оказался отравленным.

Я задумался. В принципе, для Устинова этой информации было бы достаточно. Но на всякий случай я поинтересовался:

— Почему ты помогал Мирошко? Зачем ты устроил его на радиозавод?

— Он был моим близким другом. Мы с ним вместе пять лет учились в радиоинституте, жили в одной комнате в общежитии. Он был свидетелем у меня на свадьбе. После института он совершил преступление, был осужден и сел в тюрьму на три года. При трудоустройстве на радиозавод, особенно в отдел внешнего ремонта проводится проверка. Из-за судимости, даже 15-летней давности его бы на работу не взяли. Я сделал так, чтобы проверка прошла формально.

Я задумался. Вроде всё, что нужно, я узнал. Если потребуется еще что-то, то в течение девяти дней опрос души можно провести повторно. Пора «закругляться». Я приготовился выйти из Астрала, как вдруг…

— Что меня ждёт? — подал голос подполковник.

— Что? — не понял я. Я был удивлен. Просто шокирован. Душа под влиянием заклинания захвата и привязки проявляет волю, задаёт вопросы. Учебник некромантии такое проявление самостоятельности со стороны души исключал напрочь, категорически. Само заклинание захвата и привязки, то есть подчинения, было сконструировано так, чтобы душа только отвечала на вопросы и, разумеется, исключительно правдиво. Потому что в Астрале душа без привязки может и навредить. А тут налицо проявление воли. Тем не менее, я ответил:

— Скорее всего, тебя ждёт перерождение.

— А что это? — он даже привстал.

Я развёл руками:

— Не знаю…

И вышел из Астрала.

В комнате стояла тишина. Я привычно взглянул на часы. Прошло четыре минуты.

— Всё, — сказал я курившему в коридоре Вавилову. — Я закончил.

Денис рванулся ко мне:

— Ну, как? Удачно?

— Смотря как считать, что удачно? — усмехнулся я и направился к лестнице. Вавилов продолжал стоять в коридоре, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.

На крыльце, где уж точно не наблюдалось никого, и никто не мог подслушать, я в точности передал наш разговор Устинову. Денис внимательно меня выслушал, хмыкнул:

— Пойдём в машину!

Выгнал водителя на мороз:

— Сходи, погуляй, покури!

Водитель скорчил недовольную мину, вышел, запахнув куртку: температура на улице упала до минус 20, о чём свидетельствовал термометр, приклеенный на лобовое стекло.

В салоне Денис достал блокнот, ручку:

— Диктуй!

Я пересказал еще раз то же самое.

— Подумай, может, еще что-нибудь забыл? — попросил Денис.

— Не забыл, — ответил я.

— А ты можешь еще с ним пообщаться? — поинтересовался он. — Ну, вдруг потребуется что-то уточнить, а?

— Вряд ли, — пожал плечами я и соврал ему. — Душа плотно привязана к телу только три дня.

Вообще-то девять дней. Но это так, на всякий случай.

— Сегодня вроде второй день, — задумался Денис. — Или третий? Умер он позавчера… Ладно, едем!

* * *

Днём ранее.

В Управлении КГБ произошло ЧП. На службу утром не пришел подполковник Гонтарёв. Через час к нему домой выехали сотрудник отдела кадров и коллега по отделу. Они-то и обнаружили его труп в его квартире.

Прибывший на место ЧП патологоанатом констатировал смерть от инфаркта. Однако терапевт из ведомственной поликлиники усомнился. Во-первых, Гонтарёву было всего 42 года. Во-вторых, умерший всего месяц назад прошел диспансеризацию, и при этом никаких отклонений у него не выявлено. И, наконец, уж очень чисто было в квартире: посуда вымыта, на кухне никаких отпечатков, даже покойника, абсолютно пустое мусорное ведро.

Начальник подразделения собственной безопасности развел руками: Гонтарёв жил тихо, один, с соседями не конфликтовал, врагов не нажил. После развода и жена, и дочь из квартиры выписались, так что им она после его смерти «не светила» абсолютно. Ни одной зацепки!

Начальник Управления Киструсс, которому накануне нового года присвоили звание генерал-майора, вспомнил про Ковалёва.

— Попробуй, — попросил он Устинова. — Уговори его пообщаться с душой покойного. Если получится, конечно.

* * *

Оперативно-розыскные мероприятия

Мирошко задержали утром следующего дня прямо на проходной радиозавода. Сотрудник отдела вневедомственной охраны (всё-таки оборонное предприятие!), дежуривший у «вертушки», проверяя пропуск у Мирошко, заметил якобы отклеившийся уголок фотографии.

— Зайдите, Анатолий Викторович, в бюро пропусков! — лениво попросил он. — Пусть они вам заменят его или «времянку» выдадут.

Ничего не подозревающий инженер направился в узкий коридорчик, где за углом его скрутили оперативники из группы захвата.

При обыске в квартире Мирошко в тайниках в подоконнике, в вентиляционной шахте и в полу были обнаружены свыше 20 тысяч рублей, пистолет «Вальтер-ППК», несколько обойм, ампулы с сильнодействующим ядом, шифрблокнот, средства для тайнописи, минифотоаппарат «Минолта» и микрофотопленка. В ходе осмотра радиотехники на квартире выяснено, что радиоприемник «Спидола» был дооборудован, причем совсем не кустарным способом, для приёма информации на некоторых диапазонах ультракоротких волн, которые используются иностранными спецслужбами для связи с агентурой.

На допросах Мирошко чистосердечно признался, что более пяти лет назад завербован сотрудником «группы русской орбиты», то есть 3-го отдела Оперативного департамента МИ-6 Хьюго Фареллом, работающим под прикрытием посольства Великобритании в г. Москва.

— Последним полученным от него заданием было, — сообщил Мирошко, — выяснить причины смерти вора в законе Шалва Хромой и его товарищей. Мне рассказали, что якобы Шалва по заданию французской разведки раздобыл образцы биологического оружия, которое разрабатывает Советский Союз. Но передать не успел, так как контейнер был поврежден. В результате все погибли, а местные чекисты, — Мирошко кивнул в сторону следователя, — все сожгли в целях уничтожения улик и предупреждения возможной эпидемии.

Предатель оказался очень разговорчив и абсолютно ничего не скрывал из истории своей жизни — от вербовки до убийства друга.

— Я понял, что он хочет меня сдать, — объяснил Мирошко.

Прибывшие из 2-го Главка КГБ СССР контрразведчики поприсутствовали на допросах предателя и вынесли вердикт:

— Мы его у вас забираем. Слишком он по стране многовато покатался. Во-первых, надо устанавливать, что он передал англичанам, какой ущерб этим нанес. А во-вторых, надо попробовать англичан прищучить, резидента повязать. Они о поимке своего агента пока не знают. Это надо использовать.

Киструсс согласился.

— А вы, товарищ генерал, готовьте представление на отличившихся сотрудников, — дал команду один из контрразведчиков в звании полковника. — Себя не забудьте. Вы это заслужили. Если не ошибаюсь, с 1956 года в вашем управлении это первый пойманный агент иностранной разведки.

Глава 22

Глава 22

Тонечка

Вечером после визита в морг в Астральной библиотеке передо мной вновь появился учебник некромантии. На этот раз у меня открылся раздел о работе с душами. Оказалось, что с ними можно не только общаться, но и управлять, повелевать, вселять в амулеты, вещи и даже другие тела и не только человеческие. Оказалось, что сильному опытному магу вполне по силам вызвать душу из Универсума, куда они после смерти тела отправляются на перерождение.

К сожалению, параграф был только ознакомительный, без всяких конструкций, просто как книга для чтения. Я понял, что мне пока рано заниматься такими вещами.

На следующий день сразу после шестого урока я прямым ходом направился к Зинаиде Михайловне на встречу с Тонечкой.

В кабинете директора ЦУМа я появился минут за десять до обусловленного времени. Зинаида Михайловна по моему внешнему виду — не успел переодеть школьную форму — сразу прочувствовала ситуацию, вызвала свою помощницу (или секретаршу), наказав вскипятить чайник и принести бутерброды. Это, причём, без всяких «лишних» вопросов, типа «Есть хочешь? А будешь?». До прихода Тонечки я успел слопать пару бутербродов с колбасой и сыром, выпить стакан растворимого кофе с молоком и, таким образом, воспрянуть душой.

Пока перекусывал, Зинаида Михайловна объяснила, куда и когда мне надо подъехать насчет стенки.

— Вместе с доставкой и сборкой будет 950 рублей, — сказала она. — Собирают и устанавливают её два дня. Так что позаботься насчет отгулов или возьми больничный. Еще десятку в поликлинике отдашь, ничего страшного.

Я впервые в жизни узнал, что больничный можно взять просто так, заплатив десять рублей.

«Тонечкой» оказалась вполне миловидная приятная в общении дамочка возрастом под 50 лет с лишним весом в пределах нормы и не страдающей какими-нибудь особыми болячками. Всё в пределах возраста: чуточку сердечко, немного диабет. Золотых зубов, опять же, полон рот. Вот сюрприз будет. Ну и, соответственно, лицо и шея не без возрастных морщин. На фоне помолодевшей Зинаиды Михайловны она выглядела не очень презентабельно.

— Мне уйти? — спросила Зинаида Михайловна, после того, как мы все обменялись приветствиями, а дамы еще и демонстративными поцелуями.

Я оглядел Тонечку магическим зрением, ничего особенного не выявил и махнул рукой:

— Оставайтесь, Зинаида Михайловна!

Тонечка непонятно почему жалобно улыбнулась мне и спросила:

— Вы мне поможете, Антон? Правда, ведь поможете?

Полное отсутствие высокомерия, обращение на «вы» сразу завоевали моё расположение.

— Конечно, помогу! — ответил я, улыбаясь. — Только хочу предупредить о некоторых сопутствующих неприятных вещах, которые вы прочувствуете сразу же в ближайшее время.

Тонечка напряглась.

— У вас выпадут все вставные и запломбированные зубы, — продолжил я. — Но! Вырастут новые, свои. Самые настоящие свои зубы.

Дама ахнула, зажала рот ладошкой, оглянулась на Зинаиду Михайловну. Она подтвердила мои слова кивком.

— Эту ночь я рекомендую провести отдельно от мужа, — продолжил я. — Всякая гадость будет выделяться, в том числе в виде пота. В туалет будете часто бегать и по большому, и по маленькому. Организм очищаться будет.

— Знаете, Антон, — смутилась Тонечка. — Я давно уже с мужем не сплю вместе. Это и послужило основной причиной обращения к вам. Ему, — она покраснела, — стали нравиться молодые девушки…

— Лет 15–20 вы скинете точно, — отмахнулся я. — Не переживайте. Зинаида Михайловна, дайте, пожалуйста, команду. Пусть чаю покрепче и послаще заварят для восстановления сил… А мы приступим.

В данному случае я обошелся двумя готовыми конструктами — «айболитом» и «хвостом ящерицы». Разве что в регенерационное заклинание вложил раза в полтора побольше силы. На всё ушло минут 5. Еще минут 15 я старательно изображал «чародейство»: встал, зашел сзади, покружил руками вокруг головы…

И, наконец, объявил:

— Всё. Получите, распишитесь!

— Неужели всё? — удивилась Тонечка. Потом прислушалась к своим ощущениям, заметила:

— Голова не болит. Сердце больше не щемит…

— Поставьте ночью рядом какое-нибудь сладкое питьё. Лучше холодный сладкий крепкий чай, — посоветовал я.

— Лишним точно не будет, Тонь! — опять подтвердила Зинаида Михайловна.

В это время открылась дверь. Помощница (или секретарь) директора занесла заварной чайник, чашки и сахарницу. Я налил себе полную чашку заварки, насыпал сахару, размешал и сделал глоток.

Женщины во все глаза наблюдали за моими действиями.

— Сил много тратится, — пожаловался я. — После этого лучше всего крепкий черный сладкий чай…

Деньги за омоложение в сумме 3 тысячи рублей Зинаида Михайловна, чтобы успокоить приятельницу, оставила у себя. Дескать, если не подействует, верну обратно. Разумеется, рассказывать о себе я Тонечке запретил, используя конструкт подчинения.

Но уже через день, когда я ей позвонил, она засмеялась в трубку:

— Приезжай, забирай! Тонечка довольная, как слониха!

Я снова услышал в трубке взрыв заливистого смеха и сквозь него заикающийся голос:

— Ой, не могу… Ой, надо успокоиться… Ты вот только скажи, Антош, зачем ты её опять девушкой сделал?

Глава 23

Глава 23.

И снова шпионские страсти

С мебелью получилось достаточно просто. На следующий день опять же после уроков, даже не переодеваясь, приехал в мебельный магазин, зашел к директору. Представился, выложил пачку из 38 двадцатипятирублевых купюр, сообщил адрес и время, когда нужно (нужно, а не можно!) привезти стенку и собрать её.

Всё очень просто, если забыть о предварительном звонке Зинаиды Михайловны и то, что этот мебельный магазинчик на окраине города является филиалом ЦУМа. То есть директор — фактически подчиненный Зинаиды Михайловны.

Maman была в шоке, когда я её поставил перед фактом.

— Румынская стенка? — возопила она. — Да ты с ума сошел! Она же бешеных денег стоит! Рублей 500–600, не меньше!

Но, узнав, что я уже оплатил и стенку, и доставку, и даже сборку успокоилась. Правда, окончательную сумму я называть не стал.

Отгулы ей, конечно, дали без лишних разговоров. Особенно, когда она по секрету сообщила, для чего ей это нужно.

Дома maman поделилась со мной:

— Отношение ко мне на работе стало каким-то непонятно доброжелательным. Начальник даже первым здороваться стал. Профсоюзница наша здоровьем интересуется, предложила, если есть желание путевку в дом отдыха на море. Правда, в июне. Но тоже хорошо! Я, пожалуй, возьму. Как ты на это смотришь, Тош?

Я смотрел положительно. Хотя в июне у меня вроде как экзамены выпускные в школе, да и сам выпускной вечер. Да что я, один, что ли не справлюсь?

В школе учёба шла ни шатко, ни валко. Как обычно. Половина времени на уроках литературы, алгеброметрии, истории, иностранному, физики, химии и обществоведения стало уделяться разбору экзаменационных билетов. В среднем, один билет разбирали за два урока — два вопроса плюс задача.

С Карабалаком было проще.

— Ребята, не беспокойтесь! — глумливо успокаивал он нас. — На экзамене по истории получить трояк надо умудриться! А уж на обществоведении тем более! Даже тебе, Елена Васильевна!

Он ткнул пальцем в Аверину Ленку, отчего та мгновенно зарделась. История с её ежедневным опросом на уроках истории вроде как прекратилась сама собой, но могла возобновиться в любое время. Поэтому Ленка на уроках Карабалака вела себя тише воды, ниже травы.

— Ну-ка, Елена Васильевна, — вдруг начал он, строго взглянув на неё. — Ответьте-ка мне на такой вопрос!

Ленка встала с ненавистью глядя на преподавателя.

— От кого у Екатерины Второй был сын?

Ленка опять покраснела, опустила взгляд.

— Ну же! — подбодрил её Карабалак.

— Не знаю, — прошептала она.

— Правильно! — громогласно кивнул Максим Иванович. — Садись, пять. Она и сама не знала.

Класс грохнул смехом.

Наталья Михайловна меня упорно старалась избегать. Здоровалась, как со всеми, но не более того.

Зато за меня взялись Молекула и биологичка Марина Александровна, которые взяли за моду спрашивать меня на каждом уроке. Молекула, правда, перестала ставить привычные мне «трояки» и даже не ограничивалась «четверками».

Марина Александровна ограничивалась вопросами по домашнему заданию. Выяснив, что я тему знаю, прерывала и ставила оценку- конечно, «пятёрку».

Одноклассники недоумевали.

Отношение Степаныча, который вел в нашем классе физику после ухода Серединой, после разборок с Малевской ко мне абсолютно не изменилось. Так же ровно, а иногда и с долей участия продолжала ко мне относится Лавруха.

Малевская «отболела» две недели, вышла, но ни на меня, ни Наталью Михайловну не реагировала вообще. Со мной даже не здоровалась. После пары приветствий я тоже перестал её замечать.

В курилке третьего этажа Максим Иванович по секрету мне, Мишке и Андрюхе сообщил, что третью четверть она завучем доработает, а в весенние каникулы будет решаться вопрос насчет нового завуча и нового парторга. Сама же Малевская после окончания учебного года собралась из школы уходить совсем.

— Накрутил ей хвоста Степаныч! — заключил Карабалак. — Интересно, за что? Все молчат, как партизаны.

Я тоже молчал, опасаясь поделиться информацией о причинах даже с Мишкой.

А дома тем временем развивалась самая натуральная «битва за урожай», только с мебелью. В первый день по возвращению из школы я с тоской узрел в моей комнате несколько лежащих на полу коробок. Перескакивая через них, я кое-как добрёл до дивана, рухнул на него и задумался. Старый одёжный трехстворчатый шкаф придется перетаскивать в прихожую. Письменный стол — тоже. Или выставлять его к окну. Стенка оказалась почему-то слишком длинной, вдоль стены не умещалась.

Maman заглянула в комнату, устало позвала меня:

— Иди ужинать!

За ужином она поведала, что мебель привезли, выгрузили в районе 11 часов. Потом через час пришел сборщик. Один! И возился до трех часов. При этом потребовал за сборку 10 рублей.

Я тут же вскипел:

— Денег не давать ни под каким соусом! За сборку я всё уплатил, мэм! И много.

Я набрал номер Зинаиды Михайловны, пожаловался ей. Она молча выслушала меня, извинилась и обещала эту проблему решить.

Во всяком случае на следующий день, вернувшись с уроков, я обнаружил мебель уже собранной и расставленной по своим местам. Мусора не наблюдалось, а полы чисто подметены. Старый шкаф и письменный стол стояли в прихожей, а maman находилась в веселом расположении духа.

— Представляешь! — заявила она, как только я переступил порог. — В десять часов пришли 3 сборщика. За три с половиной часа собрали всё. Вынесли мусор, попросили веник. Представляешь, подмели за собой! И ни копейки не попросили!

Она рассказывала, пока я переодевался.

— Только не вешай одежду в новые шкафы! — заметила maman. — Внутри пыль. Протру, тогда повесишь. Пока вон на диван положи.

Я улыбнулся. Maman чмокнула меня в щеку и потащила на кухню.

— Я борщ сварила, — заявила она. — Садись скорей.

Пока я поглощал борщ, maman сообщила, что приходил Юр Юрич, осмотрел сборку, поинтересовался, сколько всё это стоит. Ответил ему один из сборщиков, который поведал и про цену, и про доставку, и про стоимость сборки.

Мамин кавалер почесал в затылке, посетовал maman, мол, деньги тратить некуда, что ли? И тут получил от неё отлуп, дескать, всё это приобретено и оплачено не мамой, а сыном.

— Скуксился Юрий Юрьевич, — посетовала maman. — Мириться приходил. А тут такое…

— Мэм, другого себе найдёшь, — отмахнулся я. — Ты у нас девушка видная, молодая, задорная…

* * *

УКГБ СССР по Переславской области

Кабинет начальника Управления

— Я считаю, что Колдуна надо поощрить, — заявил Киструсс Денису. — Подумай, какой мы можем сделать ему подарок. Деньги, я так понимаю, вручать ему не стоит.

— Не стоит, — согласился Устинов. — Сколько мы можем ему дать? Сто рублей? Двести? Для него это смешная сумма. Действительно, лучше сделать какой-нибудь подарок. Только вот какой?

— А с другой стороны, водительские права ему сделали, — заметил Киструсс.

Они сидели на диване в комнате отдыха генеральского кабинета — начальник управления и его помощник. Киструсс налил себе рюмочку коньяка, предложил и Устинову. Денис вежливо отказался. Он, как всегда, был за рулем, а за рулём он не пил принципиально.

Киструсс выслушал причину его отказа, одобрительно хмыкнул, мол, молодец, одобряю.

Мероприятия по выявленному предателю были завершены. Мирошко этапировали в Москву. Осталось «подчистить хвосты». Агент МИ-6 работал на заводе в отделе внешнего ремонта, ездил в командировки по различным воинским частям по всему Союзу. Сейчас основная работа была по выяснению ущерба от его деятельности: что он узнал за время командировок, что передал своим хозяевам. И как этот ущерб локализовать?

— Если б не Колдун, — в который раз сказал Киструсс, — мы бы даже не узнали истинной причины смерти Гонтарёва. Так бы и похоронили «инфарктника». И работал бы этот злодей дальше неизвестно сколько.

— Это еще раз подтверждает принцип, что с агентурой надо уметь работать, — продолжил он. — Их надо обхаживать, буквально облизывать. Тогда получишь реальный результат.

— Колдун не агент, — заметил Устинов, держа в руках чашку с кофе.

— Агент, не агент, — отмахнулся Киструсс. — Важен результат, который ты получил от работы с оперативным источником. А теперь что будем делать дальше.

Устинов поставил пустую чашку на столик. Киструсс отставил рюмку в сторону.

— Легенду насчет образцов бактериологического оружия или неизвестных химикатов, которые якобы получил Хромой Шалва для передачи французской разведке, отдел контрразведки нашего Управления доработал, передал в Центр, в Москву. Москвичи займутся её реализацией. А мы с вами, — Киструсс хищно улыбнулся, — уважаемый Денис Владимирович, будем ждать других гостей.

— Знать бы только, каким путём эти самые гости заявятся, — заметил Денис.

— Наши аналитики отработают все возможные варианты, — ответил Киструсс. — А вам остаётся только внимательней работать с Колдуном. Усилить меры по его негласной охране — в первую очередь. Ясно?

— Есть! — Устинов встал, разве что не щелкнув каблуками.

Глава 24

Глава 24

Хвосты, которые надо обрубать

С некоторых пор я стал ощущать, что за мной словно кто-то наблюдает, следит. Началось это с конца января.

Всё дело в том, что, когда садишься изо дня в день в одно и то же время на один и тот же автобус на одной и той же остановке, невольно фиксируешь и запоминаешь всех своих попутчиков-пассажиров, которые тоже с тобой дожидаются этот самый автобус. Порой даже знакомишься и невольно начинаешь здороваться с некоторыми.

Две полненькие невысокие чем-то похожие друг на друга женщины приходили с разных сторон улицы, но здоровались, хотя и не общались между собой. Выходили всегда на одной и той же остановке «площадь Театральная».

Майор-милиционер, проживающий в соседнем подъезде нашего дома, всегда в шинели и шапке, с портупеей и пустой кобурой, ехал до ул. Дзержинского.

Невысокая молодая симпатичная брюнетка, наверное, студентка, в длинном элегантном сером пальто и белой шапочке с помпончиком выходила на остановке «Педагогический сквер». На одной стороне улице находилось педагогическое училище, на другой стороне, в глубине — пединститут. Девушку звали Машей. Я встретил её в магазине возле дома. Она была с молодым человеком, который назвал её по имени.

Еще одна молодая полненькая девушка с длинными густыми золотистыми волосами, которые она никогда не убирала под шапку, всегда приходила за две-три минуты до автобуса, иногда опаздывала, ехала до остановки «Сквер молодогвардейцев».

Еще одна пожилая скандальная дама, всё время, садясь в автобус, требовала уступить ей место, даже когда были свободные места. Она выходила на «приборном заводе».

Этот подозрительный тип в коротком черном драповом пальто в собачьей мохнатой шапке появился на остановке два дня назад. Из под шапки, надвинутой на глаза, торчал длинный узкий, расплющенный на конце нос — «нос уточкой». Он дважды проехал до конечной, до Химика, вместе со мной. В автобусе старался держаться ко мне поближе. В третью поездку попытался сесть рядом со мной на место, которое я занял для Ленки. А когда я его отфутболил, сообщив, что, мол, занято, попытался силой сесть рядом. Выяснять отношения и, уж тем более, драться я не стал, просто на следующей остановке он выскочил из автобуса и стал искать себе место поукромней.

На следующий день его уже не было. Зато появилась густо накрашенная, прямо-таки, наштукатуренная, особа лет 25–30, которая в первый день просто доехала со мной до Химика, проводила до мишкиного дома, правда, зашла в другой подъезд, когда я обернулся и пристально уставился на неё. На второй день она попыталась сесть рядом, на ленкино место, на которое я поставил свой дипломат. Пришлось уступить. Когда она уселась, я тут же встал и уступил место пожилому дядечке, отойдя на круг «Икаруса». В этот день мы с Ленкой ехали стоя. Особа в этот раз за мной идти не стала, растворилась в толпе на остановке.

И, хотя я больше таких «наблюдателей-шпиЁнов» больше не видел, чувство чужого глаза в спину не пропадало. Даже Ленка заметила, что я стал чаще оглядываться по сторонам.

— Что случилось? — спросила она, когда мы в очередной раз, приехав в Химик, по дороге в школу остановились возле мишкиного дома. — Ты дёрганый какой-то стал.

— Да чувство какое-то нехорошее стало появляться, — ответил я и пошутил. — То ли следит кто-то, то ли Молекула к доске вызовет.

— Сегодня нет химии, — Жазиль на шутку не отреагировала, даже не улыбнулась. — И вообще тебе грех жаловаться. У тебя чуть ли не все «пятёрки». Даже у Молекулы.

* * *

Выписка из сводки по результатам наружного наблюдения

«26.01.1981 г. объект Блондин вышел из дома в 7.40, прибыл на остановку общественного транспорта 'Ул. Кропоткина», сел в автобус маршрута № 5. До остановки «Ул. Космонавтов» ни с кем не контактировал. На остановке «Ул. Космонавтов» в автобус села одноклассница Блондина Елена Крутикова, разместилась рядом с объектом.

Объект проследовал до конца маршрута, вышел на конечной остановке «пос. Химик», направился к дому Савина Михаила (ул. Менделеевская, 19), являющегося одноклассником Блондина. Е. Крутикова проследовала далее в школу одна…

… В ходе наблюдения за Блондином установлено проявление к нему интереса со стороны неустановленного лица (фотографии прилагаются), условно обозначенного как Шкет. Шкет попытался, не входя в контакт, сблизиться с объектом, проследовал до местожительства М. Савина (ул. Менделеевская, 19, после чего наблюдал за Блондином издали вплоть до его захода в здании школы № 26, после чего направился на остановку общественного транспорта и выехал в город'.

Резолюция руководителя:

«Установить объекта „Шкет“, провести в отношении него проверочные мероприятия. При получении оперативно-значимой информации доложить немедленно. Число. Подпись».

* * *

Выписка из сводки по результатам наружного наблюдения

'29.01.1981 г.…выявлен проявление интереса к объекту со стороны неустановленного лица (фотографии прилагаются), условно обозначенного как Мармазетка. Во время поездки в автобусе Мармазетка пыталась сблизиться с Блондином, который избежал контакта, перейдя в середину салона.

Мармазетка пыталась сопроводить Блондина до школы, но, поняв, что расшифрована, скрылась…

Примечание. Установлено, что объектом Мармазетка является Ксения Олеговна Миронова 18.09.1960 г.р., ур. г. Ростов-на-Дону, ранее судимая по п. «а» ст. 146 «Разбой» УК РСФСР. Является близкой связью вора в законе Григория Ботковели по кличке Гриша Фартовый или Гриша Фарт, имеет кличку Ксюха Шило. Место жительства неизвестно'.

Резолюция руководителя:

«Продолжать наблюдение за объектом Блондин. При выявлении угрозы жизни и здоровью немедленно принимать исчерпывающие меры по их нейтрализации. В отношении Мироновой К. О. принять меры по установлению местожительства.Число. Подпись».

* * *

— Пасут его, — повторила Ксюха Шило, наливая себе в вычурный фужер вино. — Там такие топтуны, мама не горюй! Стопудово, меня срисовали.

Они сидели за столом — Гриша Фарт, Студент, Ксюха Шило. Поодаль в старом продавленном кресле дремал Кузьма Строгий, кряжистый мужик возрастом под 50 с вечно мрачным лицом, за что и получившим своё прозвище.

На столе стояла бутылка водки, бутылка вина, лежала разломанная шоколадка. Водка так и стояла непочатой. Ксюха Шило, пользуясь благорасположением своего любовника Гриши Фарта, наплевав на все условности, потягивала вино, заедая шоколадом.

— Я ж говорил, Гриш, — подтвердил Студент, прошедший по оперативной сводке как «Шкет». — Под наблюдением наш пацанчик. И мне кажется, они его не только пасут, но и охраняют.

— И как его валить? — криво усмехнулся Гриша Фарт.

— Никак, — пожал плечами Студент. — Завалить несложно. Подошел, шило в бок и все дела. Только вот потом не уйдешь. Там такие волкодавы ему пятки чешут, не чета ментовским операм.

Гриша Фарт нахмурился, нагнулся к Студенту:

— Ты хочешь сказать?..

— Чекисты это, — безмятежно бросила Ксюха Шило. — Стопудово чекисты. Один садился на остановке вместе с ним, а другой уже в автобусе ехал. Порядок отработан.

Она вздохнула, улыбнулась.

— Нашу лёжку-то не засветила? — поинтересовался Фарт.

— Не, — Ксюха помотала головой. — Ты думаешь, где я весь день шарилась? Пыль с хвоста стряхивала!

— Ой, лиса… — восхищенно засмеялся Фарт.

— Можно его вальнуть, — зевнул, открывая глаза, Кузьма. — У меня мелкашка есть с оптикой. Там рядом с остановкой двухэтажный домишко с чердаком есть. На остановке фонарь яркий. Можно попробовать… Я ж охотник. Там всего метров пятьдесят, не больше!

— Нет! — Фарт мотнул головой. — Нарисовались мы. Теперь выждать надо. Если сейчас его грохнуть, все шишки на нас будут.

Он помолчал и добавил:

— Если это чекисты, конечно.

— А этому что скажем? — спросила Ксюха.

— А ничего, — отмахнулся Фарт. — Он фраер, еще будет с меня спрашивать! Скажем, думаем!

— И вообще, — произнес он вполголоса задумчиво, — мне самому уже стало интересно, что это за фрукт такой…

Глава 25

Глава 25

Знакомство с усадьбой

Холодный февраль пролетел как-то уж очень быстро. Наступил март. Начал подтаивать снег, а я всё больше стал задумываться о поездке в Кочары. Дубовые саженцы вымахали каждый почти по метру. Пришлось их выставить на пол. Maman моя дубовая роща вводила в уныние, несмотря на мои объяснения.

— Когда ты избавишь меня от всех этих зарослей? — периодически восклицала она.

— Мэм, ну потерпи, плиз до каникул, — утешал я её. — Отвезу сразу, как нас распустят. Прям на следующий же день.

Нынешняя супруга отца Катерина в середине января разродилась крепеньким здоровым мальчиком, чуть больше обычных по весу и росту.

— Акселерат! — сразу загордился отец. — Богатырь.

Несмотря на это роды прошли нормально, без каких-либо последствий. По пути из школы я наведался к ним, немного поколдовал, подлечив Катерину. Валера, как они назвали малыша, в лечении не нуждался. Тем не менее, на всякий случай я им написал номер телефона и строго-настрого наказал звонить в любое время, хоть ночью.

Дом в деревне был готов вместе с баней и ждали меня. Даже небольшой сарайчик успели возвести, как рассказал по телефону Василий Макарович. Директор лесхоза со слов лесника тоже не поскупился, обеспечил меня достойной мебелью. Тем более, что его жена, как говорится, «понесла». Впору хоть всё бросай, включая школу, и уходи в отшельники, занимайся магией.

Действительно, в квартире я себя чувствовал стесненно.

Василий Макарович сообщил, что во второй половине марта проснется от спячки Силантий Еремеевич. Неплохо бы с ним согласовать высадку этих самых дубов. А то ну как будет против? Меня этот вопрос не волновал абсолютно. Ну, будет против, ну и что? Я ж не в лесу у него их собираюсь высаживать, а у себя на участке.

23 февраля мои дамы, maman и Альбина, устроили мне праздник живота. Сделали мясо по-французски, испекли торт. Мы дружно втроём распили две бутылки шампанского, после чего я в торжественной обстановке получил подарки: клетчатую рубашку-батник от maman и польский одеколон «Консул» от Альбины. Девчонки в классе отделались, как всегда, открытками, блокнотиками и ручками.

У меня подарки и для maman, и для Альки были давно подготовлены. Через Зинаиду Михайловну я приобрел практически безо всякой наценки двое джинсов по их размерам. А для тёти Маши и Зинаиды Павловны та же Зинаида Михайловна продала по флакону французской туалетной воды.

В ответ я приготовил директорше ЦУМа в качестве подарка два амулета-карандаша с регенерационным, и, как побочным эффектом, омолаживающим заклятьем.

В результате вдохновленная моим презентом Зинаида Михайловна вручила мне еще два пакета деликатесов:

— Один в семью, другой твоей принцессе!

Запомнила она Альбину!

В школе на 8-е марта я Наташке, Лаврухе, Молекуле и биологичке Марине Александровне вручил по коробке конфет «Ассорти», а девчонкам в классе по шоколадке. Кажется, Жазиль была разочарована, хотя мне на 23-е февраля сама ничего не вручила.

А вот maman перед праздником пришла с работы веселая и какая-то окрылённая. Прямо с порога протянула мне картонную папочку:

— Антошка! Мне, как лучшему работнику, Почётную грамоту дали! Представляешь? И премию в размере оклада.

В следующий выходной после 8-го марта я на своём «Москвиче» рванул «на разведку» в Кочары. Зимнюю резину на летнюю я еще не сменил. Снег еще совсем не сошел, несмотря на дневные оттепели, а ночью к тому же и асфальт ледком покрывался — середина марта всё-таки.

Со мной, конечно же, вполне ожидаемо увязались Альбина и maman. Они снова стали не разлей вода: и на работу, и с работы вместе, выходные в город по магазинам — само собой. Maman уже даже и ужин стала готовить на троих. А совсем недавно я обнаружил, что она и «тормозок» на работу стала готовить в двойном размере, дескать, что там Альбинка-то с собой возьмёт? Так, курам на смех.

Накануне я позвонил директору лесхоза, попросил его сообщить Василию Макаровичу о своем приезде. Мамаев сразу всполошился:

— А ко мне что, не заедешь? Как же так?

— Димитрий Михайлович, — открестился я. — Я ж с мамочкой еду. Неудобно, да и некогда будет. Вот через пару недель опять поеду, обязательно загляну!

— Может, к деду с бабкой заскочим? — робко попросила maman. Она была в курсе последствий визита священника. Бабка ей насчет меня «хвоста накрутила» здорово.

— Если хочешь, я тебя могу отвезти, а потом забрать, — предложил я, а сам подумал, что в принципе, ничего страшного. С помощью Еремеичева заклинания и зимой по сугробам можно проехать! Да и неплохо бы с Трифоном и Жихарем пообщаться.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Если только на обратном пути.

До Коршево доехали нормально — не торопясь, долго, но без приключений. Только отъехали от села, я вышел из машины, произнес:

— Откройся мне дорожка-дороженька до деревни Кочары короткая да гладкая!

И, не обращая внимания на распахнутый рот и широко раскрытые глаза maman, свернул на открывшуюся дорогу в лес. Альбина, уже знакомая с этим фокусом, только тихо хихикала, пока maman не ткнула её локтем в бок.

— Это что такое, Антоша?

— Это нам лесной хозяин помогает! — спокойно ответил я. — Мишку помнишь?

— Фу! — сразу сморщилась maman. — Нашёл, что вспомнить…

Пятьдесят метров по лесной просеке практически без снега под колесами и они оказались на окраине деревни. Возле двора Селифана стоял знакомый «уазик» — Василий Макарович уже был тут. Напротив, на другой стороне улицы, в калитке стояла бабка Цветана, приложив козырьком ладонь ко лбу, разглядывая нас. Алька чуть ли взвизгнула от восторга, завидев её, выскочила из машины и сразу бросилась к ведьме.

— Что это с ней? — удивилась maman.

— Родственные души, мэм, — усмехнулся я.

— А где наш домик?

— А вон!

Я подъехал к своему дому, точнее к забору, огораживающему дом.

— Стой здесь пока, я к соседу схожу, — сказал я. — Ключ возьму.

Однако Селифан и Василий Макарович уже вышли мне навстречу. Я поздоровался с ними, обнялся. Селифан был какой-то весь всклокоченный, небритый и даже неприятно пах.

— Я, пожалуй, к вам не пойду, — хмуро буркнул он. — Недосуг мне.

И направился обратно.

— Чего это он? — удивился я.

Василий Макарович вполголоса сообщил:

— Весна. Гон у него. По лесам, по полям бегает по ночам, подругу себе ищет.

Я открыл рот.

— Нифига себе…

— Через пару недель успокоится, — отмахнулся лесник. — Он вообще в таком состоянии ни для кого не опасен. Не беспокойся.

— Ну, пойдём смотреть твои хоромы? — громко спросил он.

Он вошел во двор первым, отомкнув висячий замок на калитке. Maman ахнула.

— Ой, как здорово…

Снег во дворе уже почти сошел, правда, благодаря тому, что его регулярно вычищали.

— Осталось сад вычистить, — заметил лесник. — Через пару недель займемся.

— Через пару недель я приеду саженцы высаживать, — хохотнул я. — Начнем с тебя, потом с Селифана. А уж потом здесь. Поговори с ним, он подскажет, где у тебя лучше их посадить. Я-то по периметру участка посажу.

— Привезем пару машин чернозема, — продолжал Василий Макарович, вроде как не обращая внимания на мои слова. Но я заметил его кивок.

— Разровняем всё, забор покрасим.

— Забор мы и сами можем, — влезла maman. Лесник поморщился.

— Идём в избу…

Изба? Нет, это был почти дворец. Сначала мы вошли в пристройку, в так называемые сени. Maman восторженно вздохнула. Пристройка была на сваях. Свежие струганные плотно подогнанные доски источали одуряющий свежий смолистый запах. Утепленные стены изнутри тоже были отделаны отполированной сосновой доской.

— Эта дверь в летнюю комнату!

Лесник приоткрыл одну дверь. Ага, почти полный аналог терраски, в которой я жил у бабки с дедом.

Василий Макарович открыл дверь в дом. Всё было действительно готово. Даже печь ухитрились побелить и поставить мебель. Деревянную, вычурную, тяжелую, ручной работы. Не подвел лесхозовский директор!

Из кухни дверь вела в большую проходную комнату. Оттуда еще одна дверь — в комнату поменьше. В каждой комнате стояла кровать, тоже ручной работы, шкаф. В большой комнате еще и стол с тумбочкой. И всё отделано вагонкой — свежей, сосновой не крашенной и не лакированной.

В большой и маленькой комнатах в углу стояли небольшие печки.

— Мы не стали паровое отопление проводить, — ответил на мой молчаливый вопрос лесник. — Поставили печурки в каждой комнате. Топятся быстро, а дом тепло держит долго. Дров привезем попозже побольше.

Я кивнул. В пристройке я заметил небольшой запас дров.

Потом Василий Макарович повел maman смотреть баню, а я вдоль забора направился в сад. Меня больше всего волновал вопрос высадки дубков. Снегу еще хватало. Я вздохнул. Может, сойдет за две недели?

Maman и лесник вернулись во двор. Maman разве что не прыгала от радости. Ей нравилось практически всё: от навеса во дворе, где лежали доски до обстановки в доме.

— Одно плохо, — вздохнула она. — От города далеко. На работу ездить невозможно.

Мы переглянулись с лесником, улыбнулись друг другу.

— Еремеич спит?

Василий Макарович кивнул.

— Через две недели на следующий твой визит обязательно должен проснуться.

— Домовой с банником нужны, — задумчиво сказал я.

Василий Макарович осклабился, махнул в сторону заброшенного дома с провалившейся крышей:

— Вон там как раз есть свободные: и домовой, и банник. Хочешь, сходим?

— Хочу, — загорелся я.

— Пошли! Только мать не бери!

— Мэм! — позвал я. — Сходи, Альку проведай!

Я показал ей в сторону домика ведьмы.

— А мы сейчас до одного места дойдем.

— Этот дом уже 20 лет, как брошен, — сообщил лесник, указывая на покосившуюся избу с провалившейся крышей. — Домовой здесь хозяйственный, а то бы изба уже по бревнышкам раскатилась бы… Его Селифан раз в месяц молоком кормит. Вот он и держится.

Мы перешагнули через доски поваленного забора, заглянули в открытую дверь.

— Хозяин, покажись гостям, не прячься, — попросил лесник, выкладывая на порог ломоть черного хлеба.

Из-под печки вылез человечек, не человечек, какое-то лохматое нечесанное существо в домотканых штанах, лаптях и рваной телогреечке. Он ухватил хлеб, буркнул:

— Благодарствую.

И поинтересовался:

— Чего надоть?

— Пойдёшь ко мне жить? — опередил я лесника. Домовой осмотрел меня с ног до головы. Глазенки у него были маленькие, черные, словно у мыши, и пронзительные.

— Дом новый? — обстоятельно поинтересовался он. — Большой? Печь есть?

— Новый, — кивнул я. — Есть. И баня есть. Как звать-величать тебя?

— Авдей я, — степенно ответил домовой. — Авдей Евсеич. Отчего ж не пойти, пойду!

Откуда-то сверху перед нами упал самый настоящий лапоть.

— Хозяин домовой, пойдем со мной в новый дом! — сказал я.

Домовой сел в лапоть и пропал.

— Неси, — улыбнулся Василий Макарович. — Тащи домой, положи рядом с печкой. И приходи обратно. Нам еще банника забрать надо.

С банником Федулом мы познакомились таким же образом. Он, как и домовой, был рад-радешенек сбежать из старой вросшей в землю покосившейся избушки, когда-то бывшей баней. Его я перенес на старом дубовой венике. Этот веник занёс в баню, бросил на печь.

Федул, в отличие от домового, сразу же показался, поклонился мне и попросил разрешения побыстрее истопить печь. Я разрешил.

И домовому, и баннику я сообщил, что в следующий раз приеду через две недели, а перееду сюда из города на постоянное жительство не раньше июля. Банник опять поклонился. А домовой в ответ пробурчал что-то и исчез.

— Невежливый он какой-то, — заметил я.

— Не прижился еще, — пояснил лесник. — Хозяйство не осмотрел. Не принял…

— Мне бы еще небольшой сруб в саду поставить, — попросил я. — Домик, что-то вроде рабочего кабинета.

Василий Макарович задумался.

— Можно, конечно. Но это только не раньше мая. Четыре на четыре хватит?

Я прикинул, подумал.

— Хватит!

Глава 26

Глава 26

Старые знакомые

— Давай в Бахмачеевку заскочим! — выдала maman. Я хотел отказаться, но, взглянув на неё, передумал.

— Поехали! — решил я.

— Так, я с вами! — тут же «упал на хвоста» Василий Макарович. — Вы ж короткой дорогой поедете, а мне в объезд крюк километров в 10.

— Почему? — удивилась maman. — Насколько я помню, прямой дороги от Кочаров до Бахмачеевки никогда не было. Тут же болото, шмак!

— У него всегда есть прямая дорожка, — хитро улыбнулся лесник.

— Поехали! — скомандовал я, пресекая дальнейшие споры. На выезде из Кочаров я вышел из машины. Прикрыл дверь, чтобы maman не слышала и сказал:

— Откройся мне дорожка-дороженька до деревни Бахмачеевка короткая да гладкая!

Запрыгнул в салон и поехал прямо. Дорога вроде была та же самая, что вела от окраины Коршево. Снег под колесами не наблюдался, только слежавшийся песок. Мы проехали метров триста, пока впереди не появился просвет. Сзади гудел «уазик» лесника, двигавшийся за нами, едва не упираясь в бампер.

— Ой, а как это ты проехал? — удивилась maman, стоило машине выехать из леса. Прямо перед нами метрах в пятидесяти была окраина деревни. Я чуть принял вправо. Василий Макарович обогнал меня, бибикнув на прощанье.

— По болоту что ли? — задумалась maman. — Да, нет, на болоте ни одного дерева не растёт. По лесу? А речка тогда где?

Рядом прыснула Альбинка. Maman пихнула её в бок:

— Хватит смеяться! Объяснили бы лучше!

— Ему лесной хозяин ворожит! — заявила Алька. — Без шуток.

Maman замолчала и отвернулась — обиделась.

— Правда, Нин, — Алька обняла её. — У него леший в друзьях.

— Лесной хозяин! — поправил её я, останавливаясь у дома деда. — Приехали, мэм!

Maman выскочила из машины, бросилась к калитке, побежала к дому.

— С лета здесь не была, — пояснил я. — Пойдём или здесь сидеть будем?

— Пойдем, — вздохнула Алька. — Нин Пална уже просветила про твои тёрки с бабкой.

— Это всё поп местный ей в уши напел, — объяснил я. — Сейчас концерт начнётся.

Мы вышли из машины. Я закрыл двери на ключ. Альбина взяла меня за руку, мы направились к дому. Стоило мне подняться на крыльцо, как дверь распахнулась настежь. На улицу выскочил дед, обнял меня, прижал к себе и возопил:

— Приехал? Молодец! А это кто с тобой?

Он спустился во двор, осторожно взял за руку Альбину, церемонно кивнул ей:

— Здравствуйте! Я — дед Паша.

— Альбина, — Алька даже ухитрилась чуть присесть, отчего у деда открылся рот. Он повернулся ко мне и спросил:

— Невеста?

Я пожал плечами и ответил:

— Пока да.

Альбина ударила меня в спину кулачком.

— Поженимся, — продолжил я, — жена будет.

Алька прыснула. Дед Паша усмехнулся, позвал в дом. Я пропустил его, потом вперед себя пустил Альбину.

Баба Нюша вместе с maman сидели за столом на кухне. Когда мы зашли, она не стала вставать, только медленно, словно нехотя, кивнула на моё «здрасьте» и перевела взгляд на угол, где стояли иконы.

Я всегда был атеистом, несмотря на то, что когда-то меня крестили и вроде даже в соседнем селе. Альбина тоже бросила равнодушный взгляд на иконы и креститься не стала. Баба Нюша вздохнула и нахмурилась.

— Что? — повысил голос дед Паша. — С внуком теперь и здороваться невместно? После того, что напел длиннополый в уши-то?

— Перекрестись! — вдруг потребовала бабушка. Альбина с готовностью перекрестилась. Я, открыв рот, изумленно посмотрел на неё. Моему удивлению не было предела. Ведьма! И спокойно крестится!

Она спокойно посмотрела на меня, мол, спрашивая, чему я так удивился? Я пожал плечами и промолчал. Баба Нюша повторила:

— А ты?

— А я не буду, — ответил я. — Что от этого изменится, перекрещусь я или нет? Я всё равно в бога не верю. И от того, что перекрещусь, верить не стану. Ладно, — я махнул рукой. — Я в машине подожду!

Я развернулся и пошел на улицу. Однако выйти я не успел. Дед нагнал меня, цепко ухватил за плечо.

— Пока я здесь живу, для моего внука всегда место за столом в доме найдётся!

И потащил меня обратно. Затащил на кухню, усадил прямо в одежде за стол, причём под образа.

— Если тебе не нравится мой внук, можешь уматывать в Коршево и там жить! — заявил он, обращаясь к бабушке, делая акцент на слове «мой». Бабушка встала, кивнула и направилась в комнату.

— Мам! Пап! — maman вскочила и бросилась за ней. — Ну, что ж вы за люди-то такие?

Она захлопнула за собой дверь, а дед зло усмехнулся и сказал:

— Бабка на неделе в церковь ходила. Опять ей этот поп что-то про тебя наговорил. И тут вы приезжаете… Вот такие дела, внучек.

Он невесело улыбнулся, а потом спросил:

— Ну, а ты-то как живешь? Гляжу, машиной обзавелись? Нинка писала, квартиру ей дали двухкомнатную да в центре?

— Да, — согласился я. — Купили вот машину. Я на права выучился. Скоро экзамены. Квартиру получили, мебелью обставили. К экзаменам готовлюсь… У отца сын родился, — добавил я потише.

Про купленный дом в Кочарах я умолчал. На всякий случай. Альбина сидела рядом молча, не встревая в наш разговор.

— Жалко, что ты за рулём, — заметил дед и потянулся к холодильнику. Он достал оттуда бутылку мутной жидкости.

— А то большой ведь уже. Тяпнули бы вместе, — он хитро подмигнул мне.

— Не, — я покачал головой. — Я не пью. Только шампанское на новый год выпил и всё. А у тебя настойка-то осталась твоя? Которая натурпродукт?

— Осталась! — кивнул дед.

— Налей ей, — я указал на Альбину. — Ей можно. И с кем тяпнуть есть!

Я встал, потянулся.

— Пойду проветрюсь, дед! — я тронул деда за плечо. В магическом зрении я никаких проблем со здоровьем у деда не выявил. Да и не такой уж он и дед был — выглядел лет на 50–55. Вон как ловко с крыльца соскочил. А раньше ковылял еле-еле.

Я зашел в терраску. Зимой это помещение не отапливалось. Да и чему там отапливаться? Оно, во-первых, совсем не утепленное, одни доски на каркасе. Во-вторых, здесь никто зимой-то и не жил.

— Трифон! — вполголоса позвал я. — Трифон!

Из-под кровати показалась голова в старой цигейковой шапке.

— Ну, наконец-то! — сказал домовой. — Я уж думал, совсем про меня забыл молодой хозяин.

Он вылез, степенно подошел ко мне, протянул руку и поклонился.

— Здравствуй, молодой хозяин!

Я присел, обнял его:

— Здорово, Трифон! Ну, как ты?

— Я ничего, живу, хлеб жую…

— Ой! — я сунул руку в карман, вытащил конфету «Гулливер», специально приготовленную для него. — Держи, гостинчик для тебя!

— Благодарствую! — он ухватил конфету, сунул в карман, потом вдруг принюхался.

— Ты что? — удивился я.

— Запах знакомый, — задумчиво ответил домовой. — Свояком пахнет.

— Каким свояком? — не понял я.

— Ну, нашим братом, домовым! — пояснил он и уселся на кровати рядом со мной.

— Так это, — я улыбнулся. — Я ж в Кочарах был. Дом у меня теперь там. Вот я домового-то себе и позвал. Соседи уехали, дом бросили. А я его к себе позвал. И банника тоже. Домового Авдей Евсеевич зовут, а банника Федулом.

— Ой, — сказал Трифон и вздохнул.

— Что такое?

— Авдей Евсеич — суровый домовик! — ответил Трифон. — Обстоятельный. Порядок любит. Он из стариков, ему в обед пятьсот лет, не меньше!

Я засмеялся.

— Жихарь-то как?

— Дядька Жихарь нормально, — отмахнулся домовой. — У себя сидит. На улицу не ходит, лета ждёт.

— Пойдём к нему, поздороваемся? — предложил я.

— А пойдём! — согласился домовой. Он превратился на моих глазах в серого кота, встал у двери. Стоило мне её раскрыть, как он выскочил вперед. За дверью, оказывается стояла Альбина. Она ойкнула и отскочила.

— Подожди меня дома, — крикнул я ей. — Я сейчас вернусь!

Жихарь тоже обрадовался моему появлению. А когда я протянул ему «гулливерку», так вообще смутился.

Новостей особых в деревне не было. Дед с бабкой живы-здоровы. Благодаря моим «процедурам» забыли и про сердце, и про суставы, и прочий ревматизм.

С наступлением холодов жизнь в деревне, в том числе среди местной нечисти, замерла. Домовые с банниками пустующих домов и бань улеглись в спячку. Так что новостями Жихарь и рад бы поделиться, но не мог.

— Скоро Еремеич проснется, — добавил он. — Весна на носу.

Узнав, что я летом планирую переселиться в Кочары, даже построил дом, Жихарь обрадовался. Тут же влез в разговор Трифон:

— Он Авдея Евсеича к себе забрал. И Федула тоже.

Жихарь задумался, покачал головой:

— Авдей Евсеич — домовой серьезный, — заметил банник. — Он даже постарше меня будет. Он, пожалуй, волхвов даже помнит. Федул, тот хороший, добрый. Передай ему привет от Жихаря.

— А Авдей Евсеичу от Трифона! — снова влез в разговор Трифон. — Он меня тоже помнит. Нас с дядечкой Жихарем дед Паша с Кочаров привез!

Я рассказал про ведьму Цветану, поселившуюся по соседству, про свою то ли подружку, то ли невесту Альбину, которая намеревается идти к Цветане в ученицы.

— Цветана — белая ведьма, — заметил Жихарь. — Это хорошо. Была б черная, не жить вам там спокойно…

— А какая разница? — удивился я.

— Белая — это больше знахарка, добрая, она веды знает, людям помогает и часто просто так. Природа у неё такая. И сила от природы. Черная ведьма, наоборот, силу из людей вытягивает. И помогать просто так она никому не будет. Чужая боль ей в радость. Говорят, что белые ведьмы от берегинь пошли, а черные от мары. Правда или нет, не знаю, врать не буду.

— Почему ж тогда она оборотня хотела извести? — удивился я.

— Может, от безысходности, — Жихарь по-человечески пожал плечами. — А может, от того, что он оборотень. Оборотни почти всегда беду людям приносили. Такие, как Селифан, редкость. Ножом ведь можно и убить, а можно и чирей вскрыть. Так? Так и везде. И белая ведьма может убить, а чёрная при своём интересе и врачевать способна.

— А Селифану сколько лет? — вслух подумал я.

— Он здесь с войны живёт, — ответил Трифон.

— А до войны где-то в Белоруссии жил, — добавил Жихарь. — Вроде партизанил даже.

— Видно, колдун с оборотнем поняли, что Цветана — белая ведьма, — задумчиво сказал я. — Вот они и приезжали ко мне, чтоб я с неё блокировку магии снял.

В дверь бани постучали. Трифон и Жихарь сразу исчезли, словно растворились в воздухе. В баню заглянула Альбина.

— Ты чего здесь? — веселым голосом поинтересовалась она. Я вдохнул поглубже. От неё пахло вином. Всё-таки последовала моему совету, пропустила стаканчик.

— Поехали, — позвала Альбина. — Нин Пална уже собралась, ждёт.

Maman стояла с дедом Пашей у крыльца, держа в руках объемистую сумку. Дед подошел ко мне, обнял, хлопнул по спине.

— Приезжай, не забывай! — сказал он.

Баба Нюша нас провожать не вышла.

Глава 27

Глава 27

Перед каникулами

В пятницу 20 марта нас распустили на весенние каникулы. В последний день перед весенним отдыхом уроков, как таковых, фактически не было. Даже зловредная Молекула отпустила нас с напутствием:

— Только чтоб не шуметь! Ясно?

Оценки за четверть нам не объявляли, с 9-го класса их выставляли по полугодиям и за год.

Я в очередной раз поймал себя на мысли, что учиться мне всё больше и больше не нравится — скучно. Материал запоминается сходу на уроке раз и навсегда. Домашние задания делаешь только письменные, да и то на переменах перед уроками. Напрочь пропал интерес к художественной литературе, истории, физике. А уж к математике с химией так он и не появлялся. Увы, даже биология выпала в категорию «скучных» предметов после того, как я прочёл весь учебник от корки до корки, а также Анатомический атлас, справочник по лекарственным растениям и биологическую энциклопедию.

Таким образом, посещение школы для меня становилось просто необходимым скучным ритуалом.

Сразу после четвертого урока Лавруха нас собрала в классе и выдала традиционное поручение — сделать генеральную уборку кабинета и рекреации, то есть зала перед нашим классом.

Девчонки традиционно увлеклись поливкой цветов и вытиранием пыли со всех предметов и элементов класса. А мы обещали вымыть полы. Разумеется, руками мыть никто не собирался, в классе были две швабры. Еще пару швабр утащил из учительского туалета на втором этаже предприимчивый Севка Щеглов.

Пока протиралась пыль, приступить к помывке полов было невозможно. Пользуясь неразберихой «сделали ноги» хитрозадый Санёк Помазков и Тараскин Олег. Юрка Никитос с Колькой Артамохиным обещали подойти попозже. Пока девчонки пыль гоняют, они метнулись в клуб «проверить», как работают игровые автоматы. Отец Никитоса на полставки трудился механиком игровых автоматов. Каждую субботу он, чтобы не ходить самому, выдавал Юрке связку ключей от аппаратов для проверки их работоспособности. Пользуясь этим, Юрка заходил в клуб с утра, ставил спичку поперек щели монетоприемного механизма, а после обеда ходил собирать «урожай» из 15-копеечных монет, летевших мимо щели монетоприемника.

Олежка Матвеев и Димка Зеленчук не выдержали ожидания и стали помогать девчонкам, взяв на себя мытьё подоконников в рекреации.

Я, Мишка и Андрей искушению помочь противоположному полу не поддались и потихоньку слиняли в курилку, благо закрытый мужской туалет, как и наш класс, был на третьем этаже.

— Может, за пирожками сгончим? — предложил проглот Андрэ.

— Если пойдём за пирожками, нафиг сюда возвращаться? — глубокомысленно заключил Мишка.

— Пойдём, не будем поддаваться греху дезертирства, — заключил я. — После уборки пирожки гарантируются.

Мы вернулись, обнаружив, что уборка в классе встала. Девчонки сгрудились в кучу, в середине которой я стояла не кто-нибудь, а Быкова Светка.

— Видал? — меня в плечо легонько стукнул Зеленчук. — Твоя любовь вернулась.

— Любовь… Любовь… — то ли протянул, то ли пропел я. — Любовь здесь больше не живёт!

— Девчонки, уборку будем делать или разбегаемся? — крикнул Мишка. — Если нет, я пошёл!

— Я тоже! — подхватил Андрэ.

Из ребят, кстати, остались только мы трое, Олежка Матвеев, Севка Щеглов да Димка Зеленчук. Девчонки словно нехотя расступились, отошли от гостьи. Надо же, Ленка-Жазиль тоже подходила к Светке поздороваться и, видимо, обменяться сплетнями!

Быкова повернулась к нам, кивнула Мишке и Андрею, испуганно-жалобным взглядом посмотрела на меня, поздоровалась. Я с каменным лицом кивнул ей в ответ и отвернулся.

В классе воцарилась тишина. Светка громко сказала, обращаясь к девчонкам:

— Ну, ладно, девочки, пока. Я еще зайду.

Только это прозвучало как-то неубедительно и вяло. Странно, но из всех моих одноклассниц ей ответили только Ленка и Майка:

— Пока, Светик!

— Иди, вдуй ей! — сзади меня оказался Севка Щегол. — Самое время.

Олька и Галька Селезневы, оказавшиеся рядом, с осуждением посмотрели на него. А я почувствовал неукротимое желание съездить ему по физиономии. Севка это словно почувствовал и с опаской отошел подальше.

— Дуй полы мыть! — Мишка сердито кинул ему в лицо половую тряпку, а мне предложил. — Составишь компанию покурить?

Я хотел сказать, что мы только что ходили, но не стал, только буркнул:

— Пошли!

Он открыл дверь ключом, подошел к окну, сел на подоконник, достал сигареты. По традиции сначала протянул пачку мне. И я чуть не взял её. Надо же! Мишка сочувственно поинтересовался:

— Стучит еще сердечко-то?

Я поморщился:

— Неприятно просто.

— Понимаю…

Дверь тихонько приоткрылась. Осторожно заглянул Андрэ.

— Вы одни?

— Заходи!

Он помялся, помялся, потом сообщил:

— Светка у Натахи в классе сидит.

— Слушай, — решил я. — Пойду я домой! Ну, её в задницу, эту генеральную уборку!

— Она точно к тебе пришла, — словно не услышав мои слова, сказал Мишка и добавил, поясняя. — Есть шанс слинять, пока она сообразит.

— Андрэ! — попросил я. — Притащишь дипломат в раздевалку?

Самому идти в класс не хотелось.

— Схожу! Гони 20 копеек!

Я засмеялся. Не, ну точно проглот! На что пойдут эти самые 20 копеек, я даже не сомневался.

Я не угадал. Светлана встретила меня возле хлебного магазина, рядом с будкой телефона-автомата.

— Антон! Нам надо поговорить! — решительно объявила она.

— Нам? — я остановился. — Нам? Нам не надо. Это тебе надо. А мне совсем не надо.

Я пошел дальше.

— Антон! — она догнала меня, схватила за рукав. — Пожалуйста!

Я вырвал руку.

— У меня есть любимая девушка, — сообщил я. — И она живёт со мной.

Она встала как вкопанная, резко побледнела, закрыла лицо руками и, кажется, заплакала. Я прибавил ходу, опасаясь сказать лишнего. Или сделать.

Глава 28

Глава 28

Попытка не пытка

Когда я садился в холодный салон «Икаруса», мне было жарко. Я расстегнул куртку. Салон был полупустой, практически никто и пассажиров не стоял. Я занял место сзади. Визит Светки для меня не прошел даром. Я был в бешенстве.

«Нам надо поговорить! — С Хляпиками говори! С обоими сразу!»

Внутри меня клокотал клубок ярости. Еще немного и Светке бы не поздоровилось. Сильно не поздоровилось бы. У меня словно красная пелена на глаза упала. Такое чувство, наверное, испытывает бык на арене во время корриды. Хорошо, что я вовремя оттуда убрался.

Минут через десять на морозе я успокоился, даже стал подмерзать. Застегнулся, предварительно обмотав шею шарфом.

— Смотри, малец, простудишься! — сделал мне замечание какой-то мужик в возрасте.

Я усмехнулся. Уж что, что, а простуда мне точно не грозила. От слова вообще. Впрочем, и другие болячки тоже.

— Спасибо, — поблагодарил я его. Проявление заботы со стороны незнакомого человека меня тронуло и повлияло на нормализацию настроения. В знак благодарности я выпустил в пассажира конструкт регенерации. Вдруг пригодится? Рассматривать и выявлять его болячки я не стал. Через ворох зимней одежды на нормальную диагностику мне не хватало силы.

В общем, к своей остановке «ул. Кропоткина» я подъехал уже в своем обычном умиротворенном состоянии и прекрасном настроении. Спустился из автобуса, подошел к переходу. Это был один из немногих регулируемых пешеходных переходов в городе. Нажимаешь кнопку, через несколько минут срабатывает светофор, включая «зеленый» для пешеходов.

Кроме меня никто дорогу переходить не собирался. Машин тоже не наблюдалось ни справа, ни слева. Всё-таки улица Кропоткина была не особо оживленной. Это всё из-за того, что она была улицей-дублером Октябрьского проспекта, что был в двух кварталах от нас. Даже автобусный маршрут здесь был единственным общественным транспортом.

Метрах в тридцати от перехода возле киоска «Союзпечать» пыхтел движком старенький грузовичок «ГАЗ-51» с будкой, на которой красовалась надпись «специальная». То ли сантехники, то ли электрики.

Я нажал кнопку на столбе. Выждал, когда загорится «зеленый человечек» и пошел.

Тут же уж очень громко взревел двигатель. Грузовик рванулся к переходу и впечатался в меня. Я только успел выставить руку…

Передок грузовика смяло, словно картонку. Машину отбросило на несколько метров назад. А прямо посередине того, что было решеткой радиатора, радиатором, двигателем красовалась дыра с рваными краями.

«Каменная кожа» — прошу любить и жаловать! Меня била дрожь. Конструкт я активировал на себя, можно сказать, случайно, после того, как увидел Светлану на улице. Даже сам не знаю, почему. На всякий случай! С момента активации прошло сорок пять минут, а он еще работал. Магическим зрением я убедился, что заклинание содержало обычный уровень силы. Не повышенный. Обычный!

Грузовик со смятой в гармошку передней частью (бампер выглядел так, будто он «обнял» бетонный столб!) дымился в стороне. Я поднес руку к глазам, выругался так, что уши в трубочку свернулись бы — рукава куртки, школьного пиджака, рубашки были изорваны в клочья. На самой руке — ни царапины.

Ко мне подбежал плечистый парень, ухватил за плечи, встряхнул:

— Антон! Ты как? Жив? Всё путём?

Я ошалело посмотрел на него:

— Каким путём?

И направился к машине. Кабина была вроде цела. Водитель с разбитым лицом сидел, привалившись на руль и, кажется, был без сознания. Парень подошел, встал рядом.

— Наверное, скорую надо? — пробормотал он.

Я рванул дверь на себя. Она вывалилась. Парень ошеломленно посмотрел на рваные петли.

— Ну, ты даёшь!

Даёшь… Силу пропустил по организму. Выволок водилу с сиденья, бросил на снег.

— Ты это… — парень попытался ухватить меня за руку. — Тут врача надо!

Я плеснул в шофера немного силы, чтобы привести его в себя. Он открыл глаза и ошалело помотал головой, попытался встать. Я пнул его в грудь.

— Ты что творишь? — парень попытался меня оттащить. — Охренел, что ли?

Я посмотрел на парня, выпустил в него конструкт паралича. Тот осел мешком рядом с нами.

После этого я разглядел водителя. Мелкий, с черными крысиными глазенками, чернявый, похожий на цыгана, но не цыган. В черной рабочей телогрейке, которая ему была явно велика. Он попробовал отползти от меня.

— Говори! — приказал я, выпуская в него конструкт подчинения. — Кто ты такой?

— Я вор, — послушно ответил он, глядя мне в глаза. — Генка Судак.

— Зачем ты меня хотел задавить?

— Один богатенький мужичок за тебя пять тысяч предложил, — дрожащим голосом сообщил он. — Гриша Фарт отказался, а я потом его догнал и согласился.

— Что за мужичок? — продолжал допрос я. — Кто такой? Фамилия? Имя?

— Директор магазина «Океан» Владлен Георгиевич, — незамедлительно ответил он.

— Кто такой Гриша Фарт?

— Вор в законе, новый смотрящий по городу. Назначен вместо Хромого Шалвы.

Узнав всё, что мне было нужно, я выпустил в голову моего несостоявшегося убийцы импульс «мертвой» силы. Ёрш забился, засучил ногами, даже взвыл, ухватившись за голову руками.

В лежащего рядом парня я выпустил импульс «живой» силы, снимая у него паралич. Парень, кряхтя, поднялся, посмотрел на меня, на дымящуюся машину, из-под разбитого капота которой уже натекла лужа, потом на лежащего водителя. Водитель уже перестал дергаться, вытянулся и замер. Что поделать? Инсульт…

— Ты куда? — крикнул мне парень. — Милицию надо вызвать. Скорую. Вон человеку плохо.

— Я в медпункт, — ответил я первое, что пришло в голову.

Вокруг стали собираться прохожие. Я поспешил домой.

Дома сразу же переоделся, оценил одежду. Куртка, пиджак, рубашка — однозначно на выброс. Это ж надо — рука пробила машину! Я не переставал восхищаться возможностями магии. Грузовик отбросило! Не меня, а грузовик!

Ладно. Повосхищался и хватит. Хорошо иметь домашний телефон. Я набрал номер Зинаиды Михайловны, поздоровался, «поплакался» в трубку, мол, верхняя одежда пришла в негодность, а мне срочно надо… Пока maman не узнала.

— Зинаида Михайловна, мне надо зимнюю куртку, пиджак от школьной формы и белую рубашку. Всё 50-й размер.

— Ой, Антон! Нашел проблему. Через полчаса всё будет готово. Приезжай.

Еще бы! Смешно было бы подумать, что для директора крупнейшего в нашем городе магазина проблема найти куртку и пиджак от школьной формы!

Я надел джинсы, свитер, старую осеннюю куртку, уложив рваную одежду в старую сумку, чтобы выкинуть по дороге, и вышел из дома к остановке. На переходе у разбитого грузовика уже стояла канареечного цвета «копейка» ГАИ, «рафик» скорой помощи, серая «буханка» с надписью «медпомощь» и столпилось человек двадцать.

Я постоял минут пять, наблюдая за ситуацией. Гаишники делали замеры, писали что-то — наверняка протоколы составляли. Давешнего плечистого парня, который меня пытался остановить, я не заметил. А вот водитель лежал на прежнем месте, накрытой какой-то грязного цвета простыней. Инсульт — он такой, не щадит ни старых, ни малых.

К сожалению, чтобы доехать до ЦУМа, мне необходимо было попасть на остановку на той стороне, перейти дорогу. Я вздохнул и пошел пешком до следующей остановки, благо до неё было не так уж и далеко, метров пятьсот. Пройдя квартал, увидел в глубине двора мусорные ящики, куда и скинул рваньё.

Зинаида Михайловна уже приготовила для меня одежду.

— Меряй! Вдруг не подойдет?

Я снял свитер, надел пиджак. В самый раз! Отлично.

— Что случилось-то? — между делом поинтересовалась она.

— Будете смеяться, — соврал я. — Генеральная уборка в школе перед каникулами. И банка с краской на шкафу. Пока maman не узнала, вот побежал исправлять ситуацию.

— Не смешно, — не согласилась со мной Зинаида Михайловна. — Дороговато однако. Брюки будешь мерить? Они в комплекте идут. Увы, пиджаки отдельно не продаются.

— Не, не буду, — ответил я. — Так сойдёт.

Куртка, только не зеленая, а серая и, как мне показалось, более тёплая, тоже оказалась впору. Зинаида Михайловна сделала шаг назад, оценивающе оглядела меня:

— Ну, мне кажется, что эта курточка получше смотрится, чем та, которая у тебя была. Берешь?

— Беру!

Она мне протянула и белую рубашку, запакованную в целлофан. Её я тоже, как и брюки, мерить не стал.

— С тебя 160 рублей, — сообщила директор и пояснила. — 35 форма, 5 рубашка, 120 куртка.

Я послушно отсчитал требуемую сумму.

— Спасибо!

Зинаида Михайловна улыбнулась.

— Без проблем. Была рада помочь.

Только я тронул ручку двери, как она мне в спину сказала:

— Антон! У меня котик болеет. Ты бы…

Она не договорила. Я развернулся, улыбнулся:

— Котик?

— Нет? — её лицо разом посмурнело. — Я понимаю, конечно, не человек. Животное всё-таки. Но, может быть…

Я пожал плечами и вспомнил кошку в деревне — мой первый опыт лечения.

— Можно попробовать, — усмехнулся я. — Но только исключительно для вас!

— Поехали! Прямо сейчас!

Она стала лихорадочно собираться.

— Я сейчас водителя вызову!

Я про себя обрадовался — пешком идти не надо, домой потом отвезет.

Конечно, со стороны кто-то мог и посмеяться, дескать, до кошечек скатился единственный маг на Земле. Но! Мне было важно сохранить добрые отношения с Зинаидой Михайловной, очень даже неплохим человеком, не стяжательницей какой-то. А, во-вторых, мне было интересно. Не всё ж время над людьми «измываться».

Глава 29

Глава 29.

И снова шпионские страсти

Помощник начальника УКГБ СССР по Переяславской области майор Денис Владимирович Устинов стоял перед начальником Управления навытяжку и боялся пошевелиться. Рядом с ним так же по стойке «смирно» стоял подполковник Николай Федорович Воробьев, начальник 7-го отдела.

Генерал-майор Киструсс сидел за столом и, не поднимая глаз от бумаг, лежащих на столе, продолжал «воспитательный процесс» подчиненных.

— Мне непонятно, товарищ подполковник, почему ваши сотрудники не смогли предотвратить покушение на охраняемый объект, — монотонно говорил он. — Насколько я знаю, негласным наблюдением и охраной занимаются аж целых три капитана и майор. Так?

— Так точно, товарищ генерал, — подтвердил Воробьев. — Капитан Некрасов, капитан Воловых, капитан Пехлаков и майор Ромашко.

— Все ваши сотрудники отслужили, как я понимаю, по десять лет и более…

— Так точно!

— Так почему же эти четыре опытных оперативника не какой-нибудь милиции, а целого Комитета государственной безопасности, спецслужбы, которую весь мир боится, — продолжал Киструсс. — Не смогли своевременно отследить какого-то сраного уголовника? Машина, которая использовалась для покушения, в угоне числится аж 3 дня. И стоит в центре города. А ваши сотрудники даже ухом не повели.

— У наших сотрудников нет информации по угнанному автотранспорту, — попытался оправдаться Воробьев. — До нашей службы розыскные листы не доводят.

— Очень плохо, что не доводят! — мрачно сказал Киструсс. — Представляете, сколько бы преступлений было бы попутно раскрыто во время проведения поисковых мероприятий?

Воробьев и Устинов молчали, не смея возразить.

— Вы понимаете, что объект не погиб из-за чистой случайности? — Киструсс встал. — Может, ваши сотрудники квалификацию потеряли? Может, их подучиться надо отправить? Куда-нибудь в Диксон или Анадырь. Пусть там годика три поработают, поднатаскаются на белых медведях.

Киструсс не шутил. Воробьев и Устинов это понимали. Разнос вполне мог закончиться трехгодичной командировкой куда-нибудь «туда», в районы Крайнего Севера. Особенно, если бы этот прокол дошел бы до Москвы, до Главка.

— Садитесь!

То ли запал у генерала закончился, то ли он посчитал, что длины вставленного «фитиля» достаточно, но разнос прекратился. Воробьев и Устинов поспешно сели за приставной стол.

— Итак, — Киструсс тоже сел. — Что мы имеем? На объект совершено покушение. Исполнитель убит.

— Умер от инсульта, — поправил Воробьев. — Есть заключение судебно-медицинской экспертизы.

— Угу, — то ли согласился, то ли нет начальник Управления. — Исполнитель из уголовной среды, некто Геннадий Судаков по кличке Судак, три судимости, две за угон, одна за кражу. Заказчик известен?

— Капитан Пехлаков доложил, что объект общался с Судаковым перед тем, как тот умер, — сообщил Воробьев. — Но о чём они говорили, он не услышал. Объект его обездвижил.

— Понятно! — Киструсс качнул головой. — Какие мероприятия проводятся по наезду со стороны милиции?

Слово для доклада взял Устинов.

— Милицией возбуждено уголовное дело по факту угона автотранспорта, — сказал он. — По наезду на неизвестного проводится доследственная проверка.

Он подчеркнул слово «неизвестного».

— Неизвестный не установлен. Свидетелей, могущих дать его описание, не имеется.

— Отлично, — скупо, уголками губ улыбнулся Киструсс. — Надо, чтобы и не появилось. Поработайте с гаишниками, Денис Владимирович. Я дам распоряжение начальнику 3-го отдела, санкцию вам на работу с милицией даю.

— Далее, — Киструсс взглянул на Воробьева. — Вам, товарищ подполковник, собрать всю информацию в отношении Судакова и его связей. Найти всё, что можно. Даже, не всё, что можно, а абсолютно всё. Вплоть до того, какой рукой он с писюном в детском возрасте играл под одеялом. Ясно? Разумеется, и заказчика тоже.

— Есть! — ответил Воробьев, проглотив комок.

— Вы свободны! — кивнул ему генерал. Воробьёв встал, изобразил что-то вроде кивка головой, развернулся через левое плечо и чуть ли не строевым шагом вышел из кабинета.

— Пошли! — Киструсс встал из-за стола и направился в комнату отдыха. Устинов направился за ним. Киструсс включил вытяжной вентилятор, упал в кресло, взял сигареты со стола.

— Будешь? — он предложил Устинову.

— Бросил, — мотнул головой Денис.

— Правильно. А я вот, когда понервничаю, всегда закуриваю. Успокаивает.

Он прикурил, жадно вдохнул, выдохнул струю дыма в потолок.

— Да садись ты! — сказал он, заметив, что Устинов продолжает стоять. — Не отсвечивай.

Денис опустился в кресло напротив.

— Ну, что скажешь?

— Ковалёв знает, кто его хотел убить, — ответил Устинов. — И Судак умер не от инфаркта.

— Согласен, — кивнул Киструсс. — Это твои умозаключения или он сам сказал?

— Я его еще не видел, — развёл руками Денис. — Это моё мнение.

— Поговори с ним, — предложил Киструсс. — Попробуй отговорить. Предложи помощь в решении вопроса.

— Я думаю, это бесполезно, — ответил Денис. — Но поговорить поговорю.

— Я думаю, мы скоро узнаем имя заказчика, — поморщившись, ответил генерал. — Я, конечно, его понимаю, но…

— Его убить хотели, — заметил Денис. — Антон просто так ничего не делает.

— Да понятно, — махнул рукой Киструсс. — Попробуй всё же. Пообещай, что его врага привлекут к уголовной ответственности по полной программе, невзирая на положение. А то, чую я, получится, как с Шалвой хромоногим…

— Как бы не поздно было, — заметил Денис. — Покушение было в пятницу, а сегодня уже понедельник. Три дня прошло.

На это замечание генерал только скривился, будто съел лимон.

Глава 30

Глава 30.

Страшная месть. Почти по Гоголю

Домой я вернулся буквально перед приходом maman. Зинаида Михайловна доставила прямо к подъезду. Её котик — здоровенный пушистый сибирский котяра по кличке Колчак — действительно, был чуть ли не при смерти. Что-то у него багровело в районе живота. Впрочем, стандартного «исцеления», которым я исцелял людей, с обычным для человека, не для кота, уровня «живой» силы вполне хватило. Уже через пятнадцать минут эта зверюга весом килограммов в пять потребовала еды. Зинаида Михайловна попыталась обозначить размер вознаграждения, на что я только покачал головой.

Проезжая мимо, я с опаской посмотрел в сторону пешеходного перехода возле остановки. Зря боялся, там уже никого не было. Даже разбитый грузовик и тот уже оттащили.

Новую куртку со школьной формой повесил в шкаф. Лишь бы не на виду была. Самое смешное, что носить школьную форму оставалось чуть больше двух месяцев, а потом её хоть на дачу. В смысле в деревню. Или отдать кому-нибудь.

Вернулся я в хорошем настроении, но со злыми намерениями наказать злодеев, по чьей вине мне испоганили одежду. Только ведь придется дожидаться ночи, когда maman уснёт. Потому как в Астрал надо будет выходить.

А пока, ожидая возвращения своих дам, подогрел ужин на троих, даже вытащил из заначки бутылку красного полусладкого массандровского вина. Праздник у меня. Каникулы. Последние школьные каникулы.

Maman и Альбина были приятно удивлены. Мы поужинали. Дамы выпили по бокалу вина. Я не стал, мне еще чародействовать. А в этом процессе алкоголь будет только мешать. А если использовать исцеление, сиречь протрезвление, то тогда зачем пить?

Мы обменялись новостями. Странно было рассказывать про свои школьные дела дамам, одна из которых практически невеста и закончила институт. Тем не менее, Альбина слушала меня с интересом. Про Светку и покушение я благоразумно умолчал.

— Нам тоже в выпускном классе выставляли оценки лишь за полугодие, — заметила она и потянулась, гибкая, как кошка, заставляя меня мысленно облизываться.

— Не тянись за столом! — сделала ей замечание maman.

— Слушай, что говорит свекровь! — поддержал я. — Будущая.

Мы прыснули все втроём.

— Мы завтра решили по магазинам пробежаться, — сообщила maman. — По тряпочкам. Может, и на рынок сходим. Ты как?

— Да я не возражаю, — пожал плечами я. — Идите, бегите.

— Может, с нами? — предложила maman. — На машине мы всяко-разно больше магазинов объедем.

— Нет, мэм, — ответил я. — На машине я пока по городу ездить не собираюсь. Скользко, опыта мало.

А если честно, мне было просто лень. Мне показалось, что своим ответом я разочаровал и maman, и Альбину.

— Нет, ну если вы хотите, то я готов…

— Нет, нет, не надо! — открестилась Альбина. — Мы и пешком пройдемся.

После ужина она потащила меня к себе, заявив maman:

— Мы пойдем гравюры посмотрим!

Maman с долей ехидства поинтересовалась:

— Ночевать-то придешь?

— А это как пойдёт! — ответила за меня Альбина.

— Ты что такой хмурый весь вечер? — спросила Альбина, когда мы остались одни. Я подумал и рассказал ей сначала про Светлану, потом про ДТП, заказчиком которого был отец Димочки, про свою поспешную поездку в ЦУМ.

Когда рассказывал про свою бывшую подружку, Алька скривилась, но смолчала. А вот когда сообщил про покушение, она нахмурилась и спросила:

— Ты хочешь их убить?

Я кивнул:

— Ты понимаешь, что они не успокоятся? Тем более, что этот Амельченко считает себя эдаким небожителем, которому всё дозволено.

— Но нельзя же так! — Алька упёрлась локтем мне в грудь. — Это же убийство!

— Они тебя один раз почти убили, — печально вздохнул я. — А сегодня меня. А завтра кого? Maman? Я не хочу терять ни тебя, ни её. И уж совсем не хочу умирать сам.

— Ну, может, как-то надо с ними по другому? — она пожала плечами. — Поговорить? Пригрозить, наконец?

— Думаешь, они поймут? — скривился я. — Надо было их оставить тогда в больнице навсегда парализованными.

— Почему меня не дождался, когда в ЦУМ поехал? — внезапно переключилась она и обиженно заявила. — Может, я бы тоже себе что-нибудь подобрала бы на весну?

Я вернулся, когда maman была уже в объятиях Морфея. Я осторожно, стараясь не шуметь, ушел в свою комнату, закрылся. Подпёр стулом (очень удобно, оказывается, встаёт спинка ровно под ручку) дверь. Включил свет, вытащил из нижнего ящика крайнего левого шкафа свои «сокровища», включая кусочки ткани и бумажки с образцами крови.

Нашёл бумажный конверт, обычный почтовый конверт, подписанный «Амель», достал оттуда носовой платок с пятнами крови Амельченко-отца и Амельченко-сына и задумался.

Всё-таки заронила Алька в меня зерно сомнений, посеяла и полила обильно, так сказать. С обоими Амельченко, и старшим, и младшим, вопрос надо было решать. Причем, безотлагательно и кардинально. Но убивать их всё равно не хотелось.

Я наложил на кровь Амельченко-отца конструкт «мостик», сел поудобнее и привычно скользнул в Астрал.

Сначала я, как всегда, сделал записи в дневник, подробно расписав события, связанные с применением магии за день — всё, от встречи с бывшей подружкой и наложением «каменной кожи» и покушения до лечения кота.

Я вспомнил еще один момент, мысленно смутился, покраснел, но записал. Когда кот уже был здоров, а Зинаида Михайловна сидела перед ним на корточках спиной ко мне, наблюдая, как он уминает паштет из вареной курочки (Зинаида Михайловна сама его готовила специально для Колчака), я чисто из озорства выпустил волну «живой» силы ей в район поясницы, как тогда, на дискотеке Наталье Михайловне. Зинаида Михайловна невольно опустилась с корточек на колени, чуть наклонилась, опёрлась руками в пол и замерла. В этом положении она пробыла минуты три, не больше. Тяжело дыша, встала, буркнула «что-то у меня голова закружилась!», быстро взглянула на меня (я едва сдержал улыбку) и скрылась в ванной. Впрочем, в мою сторону с её стороны никаких ни намеков, ни поползновений по поводу происшедшего не было.

На этот раз библиотечная полка пустовала — ни учебников, ни монографий, никакой вообще литературы не наблюдалось. Шкафы в библиотеке, конечно, стояли, забитые и книгами, и свитками, и даже какими-то альбомами. Только всё это было обманкой. Пытался я, и не раз, что-нибудь взять из этих шкафов. Увы. Рука упиралась в гладкую стену.

Я погонял силу по каналам. Моё магическое ядро вроде внешне по размеру осталось прежним, только изменило цвет, став из светло-золотистого темно-оранжевым, и перестало быть прозрачным. Оно выглядело теперь как крупный апельсин, а точнее эдакое маленькое темное солнышко.

Я задумался, разглядывая себя в зеркале. Так было удобнее. Представил в Астрале перед собой зеркало и смотри на себя, на своё магическое ядро, каналы. Можно понаблюдать за своими внутренними органами, выявляя возможные отклонения, то есть болячки явные и скрытые.

Я сел за стол, взял в руки платок с кровью Амельченко-отца. «Мостик», наложенный мною, светился как несколько синих светящихся нитей, один конец которых упирался в платок, а другой уходил в никуда в сантиметрах 10–15 над ним. Осталось наложить конструкт на эти нити.

Сначала я хотел наложить «проклятье», как на уголовников Шалвы. Потом просто усиленный «дротик» — импульс «мертвой» силы, который бы вызвал обширный инфаркт или инсульт, а, в конечном счете, и смерть.

Зерна сомнения во мне посеяла просьба Альбины не доводить месть до крайности, то есть не убивать ни отца, ни сына. Я задумался над этим, стоит ли действительно убивать их? Разум говорил, что не стоит оставлять живыми врагов у себя за спиной. Рано или поздно они снова попытаются достать меня и моих родных и близких. Но, тем не менее, что-то во мне противодействовало голосу разума.

Я махнул рукой и послал по «мостику» конструкт «ночного кошмара», напитав его силой раза в два больше обычного. В конце концов, если получится недостаточно, можно будет легко повторить. Платочек-то с кровушкой никуда не денется!

Синие светящиеся нити погасли. Конструкт ушел по назначению. Эх, жалко я у них в квартире не был. Показать бы её барабашке. Вот была бы веселуха!

Я взялся за дневник. Надо записать результаты своего труда.

Глава 31

Глава 31.

Защита Разума

— Чем будешь заниматься? — поинтересовалась maman, одеваясь в прихожей. Альбина задерживалась.

— Поработаю над собой, — буркнул я. — Буду самосовершенствоваться. Немного.

— Что-что? — не поняла maman.

— Мэм, ты думаешь, у меня дел нет?

В квартиру ворвалась Алька, чмокнула maman в щечку, потом меня в губы.

— Привет! — весело сказала она и вдруг щелкнула меня по носу. — Я готова!

— Ну, что пошли? — сказала maman.

— Ой, — спохватилась Альбина. — Антош! А ты мне денюшку не дашь?

Maman раскрыла рот. Я пожал плечами:

— Конечно, дам. Сколько?

— Ну, рублей двести!

Вдогонку к широко открытой ротовой полости, у maman так же широко открылись глаза. Она хотела что-то сказать — толи мне, толи Альбине, но не успела.

— Сейчас!

Я сходил в комнату, залез ящик, вытащил стопку «десятирублевок», отсчитал двадцать штук, потом еще двадцать. Вышел, протянул одну стопочку Альбине, другую maman.

— Хороший мальчик! — Альбина подмигнула мне и снова чмокнула быстрым поцелуем в губы. — Спасибки!

Maman взяла деньги, медленно убрала их в сумку, кивнула в знак благодарности.

Они ушли, оставив меня в одиночестве. Я сварил себе еще кофе, налил молока, насыпал сахару и пошел в комнату. Кофе пить приятней, сидя в кресле, хоть оно и старое, из прошлой жизни с прошлой квартиры.

Кофе закончилось. Я отставил бокал, уселся поудобнее, закрыл глаза и замер, отрешаясь от всего.

Библиотечная полка и на этот раз оказалась пустой. Впрочем, на письменном столе обнаружилась тоненькая брошюра «Защита от магии Разума». Я взял её в руки, открыл…

Вступительная часть повествовала о заклинаниях магии Разума, их воздействующих факторах, конструкциях, последствиях — всё общими фразами и малой долей конкретики. А вот заканчивалось вступление интересно — переходом к 1-й главе или параграфу, как защититься от влияния конструктов на основе этой магии.

Конструкт оказался достаточно сложным, многосторонним и, соответственно, имел много вершин и точек приложения силы. Зато у него оказался огромный плюс — он был долгосрочным по времени действия — от года и дольше. Для меня запоминание особого труда не составило. Я перечертил его пару раз перед собой в пространстве Астрала, запоминая точки приложения силы, покрутил пред собой, разглядывая со всех сторон.

Затем вернулся вновь к брошюре. Прочел про способы наложения (можно напрямую, можно через кровь, то есть отдаленно, по «мостику», можно через амулет-артефакт). Оказалось, что если напитать некоторые точки-вершины «мертвой» силой, то конструкт, наоборот, усиливает заклинание Разума, увеличивая его действие на длительный, до 5 месяцев, период.

А еще заклинание защиты Разума не могло быть снято. Оно только рассеивалось само, со временем. Если упрощенно, то я не мог воздействовать на человека, например, уложить его спать, если на него было наложено заклинание защиты.

В заключении я узнал, что конструкт защиты Разума мало того предотвращает наложение заклинаний одноименной магии, но и защищает от так называемых «бытовых» воздействий на мозги, не связанных с магией — тот же гипноз, от влияния харизмы и прочее.

Я направился на астральный полигон отрабатывать усвоенные знания. Библиотека со столом, стеллажами и шкафами исчезла. Возникла длинная узкая комната с манекеном.

Я с минуту постоял, сосредоточился, наложил на манекен конструкт защиты. Он засветился сиреневым цветом, свидетельствуя, что заклинание работает. Я выпустил конструкт подчинения. Цвет не изменился. По очереди попытался наложить заклятия сна, правды, ночного кошмара. Бесполезно. Манекен так и не изменил цвет.

Меня вдруг осенило. А «каменная кожа» может защищать от конструктов магии Разума? Гериса нет, никто не подскажет, разве что… Я «установил» еще один манекен. Наложил на него «каменную кожу». Манекен засветился сиреневым цветом — конструкт «лёг» на объект нормально. Я выпустил конструкт ночного кошмара. Манекен вспыхнул красным цветом. Я выждал несколько минут, дожидаясь, когда красный цвет сменится сиреневым. Выпустил конструкт сна. Результат оказался немного другим. От заклятия сна «каменная кожа» немного, но защищала. И с «правдой» вышло так же. В общем, от чего-то «каменная кожа» защищала, но не сильно, а что-то пропускала. Интересно, а от воздействия ведьмы Альбины она защищала на все сто процентов? Или наполовину? Или я только думал, что защищала?

На этом мои занятия в Астрале можно было считать законченными. Осталось только «покачать» каналы, погонять силу по телу.

* * *

В эту ночь Владлен Георгиевич спал, как никогда, отвратительно. Как только он закрывал глаза, пытаясь заснуть, то сразу же погружался в ужасающий до дрожи кошмар: то падал в бездонную пропасть, то его начинала пожирать заживо громадная скользкая зубастая тварь, то он терял партбилет перед самым партийным собранием и первый секретарь обкома бросал ему в лицо «Предатель!», ему тут же заламывали руки люди в серо-зеленых гимнастёрках, а затылок чувствовал холодный металл ствола нагана.

Когда Владлен Георгиевич вскочил в постели ночью с криком очередной раз, его раздраженная жена Аглая Стефановна встала с постели, сходила на кухню, накапала ему успокоительных капель, прихватила из аптечки таблетку сильнодействующего снотворного, принесла ему:

— Пей! Надоел уже!

Владлен Георгиевич послушно выпил. До утра он так и не проснулся, ухнув, как в прорубь, в тяжёлый, пустой сон без сновидений.

Он проснулся вялым, совершенно разбитым. Обнаружил под собой мокрую, воняющую мочой простынь. Жены рядом не наблюдалось. Владлен Георгиевич кое-как встал. Тело слушалось с трудом. Ноги подкашивались, руками овладел непонятный тремор. Кружилась голова. Он, тяжело дыша, стянул с себя мокрую майку, трусы, держась за стены, поплелся в ванную, поймав себя на мысли, что никогда раньше так себя отвратительно не чувствовал. Владлен Георгиевич залез в ванну, выпрямился, включил душ, не озаботившись закрыть штору. Переключился с горячей воды на холодную, затем снова на горячую, и снова на холодную. Контрастный душ его вроде взбодрил. Во всяком случае он почувствовал себя увереннее. Он спустил ногу из ванной на пол, перенес на неё вес тела, опёрся и, поскользнувшись на мокром полу, потерял равновесие и со всего размаха приложился затылком об чугунный бортик ванны.

— Ты не можешь поспокойнее, не шуметь, а? — рявкнула Аглая Стефановна, заглядывая в ванную. Но, увидев неподвижно лежащего на кафельном полу мужа и багровое пятно под его головой, истошно закричала, прижимая ко рту кулаки.

Глава 32

Глава 32.

Страшная месть и её обратка.

Первой приехала машина «скорой помощи». Врач, оглядев тело, попытался нащупать на шее пульс, осторожно приподнял и повернул голову, вздохнул, изображая печаль:

— Мёртв. Вызывайте милицию.

Милиция, впрочем, уже стучала в дверь.

Высокий худощавый майор милиции, проверив документы у Аглаи Стефановны, взял под локоток врача «скорой», отвел его в сторону и спросил вполголоса:

— Что скажете, товарищ доктор?

Немного ошалев от такого обращения, врач бросил взгляд в сторону жены покойного и так же тихо ответил:

— Несчастный случай.

— Вы уверены? — спросил майор. — Понимаете, покойный был непростой человек, руководитель крупного магазина, друг…

Он украдкой показал пальцем вверх.

— Мы не имеем права здесь ошибиться!

— Несчастный случай, — повторил врач. — Сто процентов! Мокрый пол, на бортике ванны следы крови и мозгового вещества. Других телесных повреждений не имеется.

— Понятно, — кивнул милиционер. — Можете быть свободны. Хотя нет. Подождите, может, еще помощь понадобится.

— Сержант! — он повысил голос. — Вызывайте труповозку!

— Что⁈ — взвилась Аглая Стефановна. — Да как вы смеете?..

— Аглая Стефановна! — майор милиции цепко ухватил её за плечо. — Идёмте на кухню. Мне надо взять с вас показания.

Женщина попыталась вырваться, но майор спросил:

— Или в отдел поедем?

— Нет, нет, — испугалась она. — Идёмте на кухню…

Он выложил на стол несколько бланков протоколов. Взял ручку. Заполнение протокола допроса заняло не больше 15 минут. Установочные данные допрашиваемой, когда обнаружено тело покойного, обстоятельства, при которых обнаружено тело…

— Что можете сообщить, что по вашему мнению может иметь отношение к смерти? — произнес стандартную фразу майор.

— Понимаете, он всю ночь плохо спал, — рассказала она. — Кошмары снились. Я ему дала успокоительное и снотворное…

— Назначение врача имеется? — перебил её майор.

— Конечно!

Милиционер кивнул.

— Он спал, как убитый, до утра, — продолжала Аглая Стефановна. — Не проснулся даже в туалет. И ночью описался. Я ушла от него спать в залу. А утром слышу — грохот в ванной…

— Понятно, — неопределенно ответил майор. — Что еще?

Аглая Стефановна зачем-то посмотрела по сторонам, перегнулась через стол и шепотом сказала:

— Он седой. Понимаете, седой! Он же черноволосый был. Еще вечером у него на голове ни одного седого волоска не было! Ни одного! А утром вы сами видели. И лицо… У него ж ни одной морщинки не было! А теперь старик стариком. Ведь ему всего пятьдесят пять лет исполнилось.

Майор милиции только развел руками. В это время на кухню ворвался сын Дмитрий. Он посмотрел ошалевшими глазами сначала на мать, потом на милиционера, плотно закрыл дверь и проговорил тихо-тихо:

— Я знаю, кто это сделал! Знаю. Это он… Он!

— Кто? — спокойно спросил майор.

— Это… Это… Это… — Дмитрий попытался что-то сказать, но у него не получалось. Он только беззвучно, как рыба, открывал рот. — Он… Колдун…

Он схватился руками за голову, застонал, закричал:

— Я не могу сказать! Не могу! Мне больно!

Майор милиции вскочил, открыл дверь кухни, крикнул:

— Врача сюда! Срочно!

Вместе с врачом «скорой» они отвели Дмитрия в комнату, уложили на кровать. Врач вытащил шприцы, достал ампулу с лекарством.

Аглая Стефановна, стоя в дверях, плакала, глядя, как сыну вводят внутривенно успокоительное.

— Что за колдун-то? — словно невзначай поинтересовался майор, встав рядом.

— Не знаю, — пожала плечами Аглая Стефановна. — По осени сначала сына, потом мужа ни с того, ни с сего вдруг разбил паралич. Их в областную неврологию положили. А потом вдруг так же неожиданно они выздоровели. Я краем уха слышала, что это месть колдуна за то, что Дмитрий какую-то девочку обидел.

— Какую девочку? — заинтересовался майор.

— Не знаю, — огрызнулась Аглая Стефановна. — Понятия не имею. Он вообще скромный мальчик. Мухи не обидит.

— Ладно, разберемся! — заявил майор.

* * *

Maman и Альбина вернулись после обеда, к трем часам, держа в руках объемные сумки. Я успел позаниматься и даже сварил суп. Харчо. Говядины у нас в морозилке было много. А maman, уходя, вытащила замороженный кусок мяса с косточкой на полкило веса.

— Суп-харчо! — торжественно объявил я, забирая у maman тяжелую сумку. Разумеется, в первую очередь у maman. Потом уже у Альбины.

— Здорово! — улыбнулась maman. Альбина слегка нахмурилась, сводя брови вместе на кукольном лице.

— Пойдём помогу.

Я подхватил Алькину сумку и потащил в её квартиру.

— Минут через пятнадцать приходи на харчо, — пригласил я. Алька улыбнулась.

— На второе макароны? — спросила она.

— Ага, с котлетами!

Дома maman примеряла обновки. Закупились они основательно.

— Хорошо, что ты денег дал, — не оборачиваясь, заметила она. — В универмаге на Почтовой осенние сапоги выкинули. Гэдээровские и недорого. И очередь совсем небольшая.

— Алька твоя, — снизив голос, сообщила maman, — на рынке у спекулянтов белье кружевное купила. Сегодня тебе похвастается.

Она хихикнула. Я покраснел.

— Да я тоже разорилась, — вздохнула maman. — Комбинашку себе взяла у них.

Maman вздохнула и криво улыбнулась:

— Потратились мы, сынок… Спасибо тебе!

Она привстала, чмокнула меня в щеку.

— Добытчик ты у меня!

Звонок в дверь раздался крайне не вовремя, совсем не вовремя. Мы втроём приступили ко второму блюду.

— Кто там еще? — недовольно вздохнула maman, слушая, как кто-то очень нетерпеливый нажал кнопку звонка и не думал её отпускать. Альбина тоже скривилась. Я напрягся. Такая настойчивость меня, честно говоря, напрягла.

— Я открою, — сказал я, поднимаясь. У самой двери я накинул «каменную кожу». Не нравилась мне эта ситуация. Тем более, что сегодня ночью Амельченко-старший получил свою долю «люлей». Звонок не унимался.

Я сдвинул засов-щеколду и рывком открыл дверь, чуть не прибив стоящего за ней. В нашем доме двери были крепкие, толстые, деревянные, не фанерные и открывались наружу. Такую просто так не выбьешь.

Толстяк Димочка, Амельченко-младший, вовремя отскочил, а то получил бы по лбу. В расстегнутой дубленке, дорогой норковой шапке на затылке с круглыми бешеными глазами он занес вверх левую руку, чтобы дальше долбиться в дверь, а тут увидел меня, растянул рот в радостной улыбки и прошипел:

— Ты! Это ты!

Он поднял правую руку. Один за другим щелкнули три негромких выстрела, словно удары пастушьего кнута. Небольшой пистолетик, почти незаметный в его руке, я сразу не разглядел.

Я был одет в облегающую футболку и спортивные штаны. Пули даже не пробили одежду, осыпались мятым горохом вниз.

— Как ты задолбал! — в сердцах выкрикнул я, швырнув в него параличом. Дмитрий осел на пол. Я огляделся по сторонам. Никто из соседей (на площадке были еще две квартиры) так и не вышел. Я вытащил у него из руки пистолетик, подобрал гильзы, пули. Наложил на него конструкт подчинения и сказал:

— Ты всё навсегда забудешь! Уходи!

Однако, прежде чем наложить отменяющее паралич заклинание, я на всякий случай пошарил у него по карманам. Из внутреннего кармана дублёнки, который застегивался на молнию, я вытащил плотный конверт, подписанный «А. К.». Открыв его, обнаружил свои фотографии и отпечатанный на машинке лист бумаги. Поспешно сунул его за пояс.

А потом… Потом заклинание отмены паралича, точнее отмеренный импульс «живой» силы, и вперёд:

— Уходи и всё забудь!

Дмитрий, как лунатик ночною порой, пошел вниз по лестнице на улицу.

— Замерзнет, — сзади буркнула Альбина. — Он же не застегнулся даже.

Она с maman стояли в дверях позади меня и наблюдали всю эту картину.

— Да и хрен с ним! — выругался я, заталкивая их обратно в квартиру. — Если бы не ты, он бы не пришел! Зря я тебя послушался!

— Грохнул бы их обоих и дело с концом! — добавил я вполголоса, приблизив своё лицо вплотную к её лицу. — Гуманистка!

Альбина отшатнулась от меня, обиженно сжала губы в гузку, шмыгнула кукольным носиком, закрыла лицо руками и бросилась на кухню. Maman поспешила ей вслед, бросив мне:

— Ну, вот! Зачем девочку обидел?

«Девочку?» — я мысленно плюнул и ушел к себе в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Уж мне было, чем заняться!

Глава 33

Глава 33

Даёшь посевную!

Неделя каникул до следующих выходных пролетела незаметно. В субботу я собрался ехать в деревню. Один. Без maman и Альбины. Зато с дубками на посадку. Снег еще не везде сошел, поэтому я дополнительно обработал полутораметровые саженцы «живой» силой, которая должна была дать дополнительную защиту от холода.

Извиняться в тот вечер я перед Альбиной даже не подумал. А она ушла к себе, не соизволив попрощаться.

«Значит, кому-то другому будет демонстрировать своё новое красивое белье», — подумал я и, к своему удивлению, не почувствовал никакого морального дискомфорта.

За всю неделю Альбина к нам так ни разу и не зашла, ни на ужин, ни утром перед работой за maman. Maman несколько раз порывалась со мной поговорить, но я отмахивался и поспешно сбегал в свою комнату.

Конечно, меня беспокоили некоторые неудобства, связанные с гормональным выхлопом. Всё-таки я уже привык пару-тройку раз в неделю ночевать у Альбины. А тут резкое отлучение от «сладкого», да еще молодого растущего организма… Но вот любовных томлений я, к своему удивлению, у себя совсем не наблюдал. Скучать скучал, но чтоб особо переживать, плакать в подушку… Даже со Светланой разрыв для меня прошел намного болезненней.

Вся эта ситуация продлилась до четверга. Maman наконец не выдержала, вечером после ужина решительно ворвалась в мою комнату:

— Нам надо поговорить, Антон! — грозно заявила она.

— Надо? Говори! — обреченно вздохнул я.

— Что ты делаешь с Алечкой? Она целыми днями плачет!

— Я с ней ничего не делаю, мэм! — открестился я. — То есть абсолютно ничего! Ну, а плачет постоянно, так пописает поменьше!

— Не хами матери! — взорвалась maman. — Девушка тебя любит! А ты… Ты…

— Она мне сказала, сколько ты на неё денег потратил! — вдруг переключилась она. — Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?

— В смысле? — не понял я.

— Тебе надо перед ней извиниться и немедленно! — заключила maman.

— И не подумаю, — отмахнулся я. Maman рыкнула на меня и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Поэтому в субботу в Кочары я отправился один. Предварительно, еще в четверг, конечно, позвонил в лесхоз, предупредил Василия Макаровича о приезде.

Выехал я рано, еще семи часов не было и к 10 часам я уже подъехал к своей усадьбе. «Уазик» лесника традиционно ждал меня у ворот Селифана. Я подъехал к нему, вышел, стукнул пару раз в калитку:

— Хозяева! Выходите, саженцы приехали.

Мы выгрузили 8 саженцев. Четыре Василий Макарович сразу отложил себе. Он протянул мне спецовку — штаны и куртку:

— Надевай, чтоб не замараться!

Селифан вдобавок вручил еще почти новую телогрейку.

Я отогнал машину к своему дому, выгрузил оставшиеся четыре дубка. Планировал посадить их по углам внутри периметра забора. Лопату взял с собой из гаража.

Зашел в дом, чтобы переодеться и с удивлением замер. Сзади в спину меня толкнул Василий Макарович.

— Входи, входи! — хохотнул он. — Тут твоих еще с тысячу рублей у меня оставалось, вот я и прикупил тебе холодильник да телевизор. Думаю, пригодятся. Телевизор в горнице.

На кухне красовался холодильник «Свияга». Красота! Я скинул сапожки, прошел босиком по холодному полу в комнату. В комнате на тумбочке стоял новенький «Горизонт».

— Хочешь, можешь включить, — предложил с улыбкой лесник. — Антенну мы тебе установили.

Мачту телеантенны я на улице заметил, только не придал этому значения.

— В комнатах кровати поставили, — сообщил Селифан. — Можешь даже сегодня заселяться. Только печку протопить надо.

— Протопим, — кивнул я. — Как экзамены сдам, так и заселюсь.

Я скинул куртку, штаны. Переоделся в рабочую спецодежду. Сунул ноги в кирзовые сапоги.

— Э! Так не пойдёт, — покачал головой Василий Макарович. — Ну-ка, давай учись портянки наматывать!

Пришлось учиться. Через пять минут я практически ничем не отличался от местного пейзанина. Разве что чистый был еще.

Взял в руки лопату, наметил ямку. Потом отошел к другому углу, прихватив с собой саженец прямо в горшке, затем к третьему, четвертому. Селифан с лесником внимательно наблюдали за моими действиями.

— Вы тоже копайте у себя, сажайте, — сказал я. — Только поливать не надо. А я потом еще их «живой» силой подкормлю да по конструкту наложу.

— Что? — не понял лесник.

— По заклинанию, — разъяснил я.

— Так земля же еще не оттаяла, — удивился Селифан.

— Нормально! — отмахнулся я. — Я их морозостойкими сделал.

Пока я сажал саженцы у себя, Василий Макарович и Селифан высадили дубки на подворье оборотня. Только я расправился со своими, выпрямился, разгибая занывшую с непривычки поясницу, как сзади внезапно раздался звучный голос соседки:

— Здравствуй, Антон!

Я подскочил, обернулся, покачал головой и выдохнул:

— Здрасьте, тётка Цветана! Очень уж вы бесшумно ходите…

Я закончил с последним дубком. Цветана прошла в открытую калитку, встала рядом. Интересно, а разве могут ведьмы вот так, без приглашения заходить во двор?

— Интересные ты саженцы привёз. Откуда такие? Где взял?

— Где взял, там уж нет, — грубовато ответил я, всё еще не отойдя от испуга. — Ты так меня заикой сделаешь.

— А где принцесса твоя? — поинтересовалась ведьма. — Почему не приехала?

— В Гагры уехала, — вспомнил я комедию Гайдая и хохотнул. — С режиссёром Якиным.

И добавил:

— Дела у неё. Не стал беспокоить, с собой тащить.

— Она здесь жить будет? — Цветана знаком показала на дом.

— Нет! — отрезал я. — Здесь буду жить только я один. Ну, еще, может быть, мама.

— Стало быть со мной, — задумчиво произнесла бабка.

— А это уж как вы там решите, — улыбнулся я. — Пойдем, тетка Цветана, поможем Селифану посадить дубки.

Селифан посадил дубки вдоль забора снаружи. Я пожал плечами. Ну, раз хочет так товарищ, пусть так. Я-то сажал по периметру участка, как сторожевые башни. А он, значит, так решил.

Каждый дубок я запитал конструктом роста и плеснул «живой» силы. Теперь очередь за лесником.

Мы с ним поехали вдвоем на его «уазике». На выезде из Кочаров выходить из машины, чтобы открыть короткую дорогу в Бахмачеевку я не стал. Из своей, когда ехал сюда, тоже не выходил.

— Силантий Еремеевич проснулся? — поинтересовался я. — Как он?

— Пока не слышно, — отрицательно качнул головой лесник. — Снег еще лежит. К середине апреля, возможно, проснется.

— Слушай, а почему Цветана ко мне во двор свободно вошла? — спросил я. — Ведьма вроде без разрешения не имеет права в чужой дом входить.

— Она нам помогала уборку у тебя делать, — ответил Василий Макарович. — Поэтому временно ей Селифан разрешил. Да и домовой сейчас спит. Как заедешь, скажешь ему, он запрет наложит. Кстати, ведьминых закладок после того, как она весь дом вымыла, он не нашел. Не хочет Цветана с соседом воевать. Ей выгодней в мире жить. Тем более, с таким, как ты.

— Домовой спит? — удивился я.

— Холодно же, — пожал плечами лесник. — Да и ты в доме не живёшь. Вот он и впал в спячку. Затопил бы печь, он и проснулся бы. Только покормить его надо. А то он болеть будет.

За этими разговорами мы проскочили всю Бахмачеевку, проехав мимо дома деда с бабкой. Я бросил взгляд. На улице никого не было. Из трубы вился едва заметный дымок. Печь топили.

На подворье нас встретил шишок, который сразу же открыл нам ворота и тут же закрыл их за нами.

— Дисциплина! — пошутил я. Василий Макарович с осуждением посмотрел на меня.

— Где сажать будем? — поспешно переключил я его на другую тему.

Лесник задумался.

— По углам периметра двора?

— Тогда уж лучше участка, — сказал я. — Они за год в два обхвата вымахают. Будет у тебя во дворе четыре великана.

— А что ж Селифану не сказал?

— Говорил. Ему захотелось в линию по фронту.

— Давай по углам участка.

Ямы под саженцы нам быстро выкопал шишок. Он долго ходил вокруг саженцев, обнюхал, погладил каждый, а потом выдал:

— Еремеич тебе за десяток этих деревцов все лесные клады отдаст! А у него их много. С полсотни пудов золотишка будет точно…

— Ты откуда знаешь? — удивился Василий Макарович.

Шишок развел руками, но смолчал. Лесник допытываться не стал.

С саженцами у лесника я разобрался быстро. Потом мы пообедали. Оказалось, что всю готовку у колдуна взял на себя шишок. Ничего, вкусно у него получается. Щи, каша с мясом, чай на травах. Вроде простенько, а очень даже вкусно.

— Заночуешь?

— Нет, домой поеду.

— Понятно, — лесник достал тетрадь, выложил на стол. Шишок поспешно убрал всю посуду, оставив кружки с чаем.

— Гляди!

Василий Макарович подвинул тетрадь мне.

— Здесь все расходы по твоему дому. Все траты. Проверяй!

Я ошарашенно отодвинулся от стола.

— Василий Макарович! Ну, ты уж совсем…

— Нет, нет! Деньги счет любят, — лесник опять подвинул тетрадь ко мне.

— Зато я не люблю! — я встал из-за стола. — Зачем ты меня обижаешь? Я тебе повод давал сомневаться в твоей честности?

— Хватит, Антон! — лесник закрыл тетрадь, положил на неё ладонь. — В общем, из всех денег, которые ты мне выдал, осталось 140 рублей.

— Ну, осталось и осталось, — я махнул рукой. — Пусть у тебя побудут. Вдруг пригодятся? Поехали обратно. Подбросишь меня?

Василий Макарович подбросил. Я зашел в дом, переоделся, стуча зубами от холода. В это время на улице грелся мой «Росинант». Вышел, замкнул замок, сунув ключ себе в карман. Второй оставил у Селифана, третий — у лесника.

— Я провожу тебя до Коршево, — сказал лесник. Я попрощался с Цветаной — не поленился, дошел до бабки, которая выглядела лет на 45–50, не больше. Обнялся с Селифаном, который протянул мне традиционный мешок с «гостинцами». Поблагодарил его. В ответ он замахал руками, дескать, наоборот, он мне должен за помощь, а не я ему. Кстати, Цветана тоже мне дала небольшой мешочек с травами:

— Отдай матери, пусть заваривает и пьет…

Я пожал плечами, глянув на мешок магическим оком. Вроде трава и трава, ничего такого опасного. Цветана поняла меня, добавила:

— Это женский сбор. Чтоб оставались молодыми, женственными. Чтоб мужчины засматривались…

Я кивнул, дескать, понял.

Глава 34

Глава 34.

Сглаз или порча?

На въезде в Коршево лесник стал мне сигналить, требуя остановиться. Я нажал тормоз, поставил «Росинанта» на нейтралку и ручник, вышел из машины.

Василий Макарович вышел ко мне, смущенно улыбнулся, что-то скрывая. Я его опередил:

— Что такое, Макарыч? Что случилось-то?

— Антон, — начал он. — Понимаешь, тут парень один живет. Недавно с армии пришел. И вдруг стал чахнуть ни с того, ни с сего. Может, глянешь, а? Уж заодно-то? Малый-то неплохой, добрый. У меня в помощниках до службы ходил.

На улице уже темнело. Домой всё равно по темноте возвращаться.

— Поехали! — я махнул рукой. — Посмотрим твоего страждущего.

«Уазик» осторожно объехал меня стороной, направился по дороге мимо церкви, магазина, сельсовета. Я, не отставая, поехал за ним.

Кстати, аппарат Зинаиды Павловны работал как часы. По сравнению с ним, «шестерка» Дениса Устинова казалась тарахтелкой, маленьким трактором. Двигатель работал ровно, почти неслышно. Ехать по дороге было одно удовольствие, которое омрачалось только при подъезде к гаражу. Негде машину помыть советскому человеку! Первый раз я помыл машину недалеко от гаража, на улице, возле колонки. Получил пару замечаний от прохожих. В общем, я решил налить дома пару десятилитровых пластиковых канистр водой и мыть машину либо поздно вечером, либо где-нибудь подальше от людских глаз.

Лесник остановил машину у неприметного деревянного дома-избы, с небольшим двориком, огороженным невысоким штакетником. Вообще дома в Коршево были, как и в Бахмачеевке, насквозь однотипными — избы, крытые шифером. Только одни побольше, другие поменьше.

Этот дом относился к категории тех, что поменьше, разве что наличники на окнах да дверях были позатейливее, поузорчатее, чем у других.

Мы остановились прямо возле калитки. Навстречу к нам никто не вышел. Василий Макарович первым, я за ним прошли через двор и без стука зашли в дом, прошли на кухню, встали в дверях.

— Данька! — громко сказал, почти крикнул он. — Ты дома?

— Дома! — из комнаты на кухню вышел высокий, статный, но худющий парень. — Здорово, дядь Вась! А кто это с тобой?

— Это Антон, — представил меня лесник. — Приятель мой хороший. А это Данила, мой помощник.

— Да какой из меня помощник, дядь Вась? — Данила равнодушно махнул рукой и, шаркая ногами, как старик, подошел к лавке, сел и глубоко вздохнул. — Всё болит. Сил нет…

Василий Макарович скинул сапоги, накинув на них портянки сверху, подошел к парню, приложил руку ко лбу.

— Температуры вроде нет, — сказал он. — Ну, всё, Данька. Хорош притворяться, мы тебя пришли лечить!

Он повесил телогрейку на гвоздь — их в стену напротив русской печи много было набито чуть повыше человеческого роста вместо крючков. Я последовал его примеру, снял куртку, разулся.

Данила вяло улыбнулся пустыми словно невидящими глазами.

— Пошли, пошли в горницу! — лесник ухватил его за плечо, поднял, потащил в комнату. Я последовал за ними. В горнице Данила присел на кровать. Я подошел к нему вплотную, зашел слева, справа, осматривая его магическим зрением. На первый взгляд у парня со здоровьем всё было в порядке. Ни одной «красной» зоны в теле. Даже странно. Я ни разу не видел настолько здорового человека. У него даже насморка не наблюдалось. Аура была ровная, спокойная, ярко-зеленого цвета.

Я посмотрел на лесника, пожал плечами.

— Что? — спросил он.

— Он здоров, — ответил я. — Даже странно. Вообще здоров, то есть абсолютно.

— Данька в погранцах служил, — сообщил Василий Макарович. Данила в это время безучастно с прямой спиной сидел на кровати, как его усадили, и не делал никаких попыток устроиться поудобнее, сменить позу, и только смотрел перед собой.

Я направил в него конструкт сна. Данила закрыл глаза и повалился набок.

— Что это он? — встревожился лесник.

— Усыпил я его.

Лесник разул парня, стащив с его ног тапочки, уложил на кровать на спину. Я еще раз с головы до ног осмотрел пациента, развел руками.

— Просто не знаю.

— Ну, ты ж видишь его состояние?

— Да вижу, — поморщился я, а сам подумал, что ничего я не вижу — опасного и вредного. Но что-то ведь у парня было! И с головой тоже всё было в порядке. Никаких патологий я не увидел.

Я положил ему руки на плечи, попробовал пустить «живую» силу, как делал Светлане, через его тело. Парень встрепенулся, дёрнулся, но не проснулся. Я еще раз пропустил силу. Данилу выгнуло. Он чуть не встал на мостик. Странно, я такой реакции на «живую» силу не ожидал. Это что-то противоестественное для организма. Я пустил еще импульс. Внезапно на затылке Данилы выросла серая едва заметная даже в магическом зрении шишка величиной с кулак. Я тут же переместил руки с плеч на виски спящего, еще раз пустил импульс «живой» силы. Шишка стала больше. Она мне напомнила душу умершего. Только души имели серебристый цвет в отличие от этой, серой. Я сосредоточился и выпустил щупальце «мертвой» силы, ровно так, как ловил бы душу. Только щупальцем я обвил эту шишку у основания и сжал петлей.

Данила опять дёрнулся. На этот раз не очень сильно, не выгибаясь на мостик. И не проснулся.

— Неси ведро воды! — попросил я лесника. — Быстро!

Голос у меня оказался вдруг сиплый, слова выдавливались с трудом. Василий Макарович вскочил, рванул на кухню, через минуту вернулся, таща эмалированное ведро с водой. Ну да, в деревне водопровод только летний, а зимой за водой все либо к колодцу ходят, либо к колонке. Вода была, видимо, питьевой. Ведро на кухне стояло.

Я ухватил «петлей» шишку, потянул на себя, не забывая наполнять Данилу «живой» энергией. Шишка неожиданно легко отвалилась. Я тут же помести её в ведро с водой. Вода пошла пузырями, как будто в ведро бросили кусок карбида.

Василий Макарович отшатнулся. Зрелище, наверное, было весьма необычным. Ни с того, ни с сего, вода в ведре вдруг начинает пузыриться. При этом всё остальное — шишка, «щупальце с петлей», — всё это невидимое обычному глазу.

— Воду на улицу вылить подальше! — выдохнул я. Как только лесник вышел, унося ведро, я убрал руки от Данилы и облегченно выдохнул.

Серая шишка, которая не любит «живую» силу, но не может вырваться из захвата щупальца из «мертвой» силы… Сглаз? Порча? Проклятье? Не иначе, причём достаточно сильное и наложенное на голову. Я наложил на спящего конструкт защиты Разума. Кстати, этот же конструкт я сразу же наложил на себя, как только изучил его в Астрале.

Василий Макарович вернулся и почему-то притащил с собой ведро. Пустое. Я поглядел на него, улыбнулся. Он взглянул на ведро и тоже рассмеялся.

— Чаю, — сказал я. — И пожрать бы.

Данила спал. А мы вышли на кухню. Лесник по-хозяйски поставил чайник на газ. Газ здесь, в селе, как и деревне, был привозной, баллонный.

— Я к нему частенько захожу, — пояснил он, глядя на меня. — Без отца живёт. Мать допоздна на почте на две ставки работает.

— Понятно, — отозвался я. — Шефствуешь, стало быть.

Меня слегка потряхивало. Голова не сильно, но кружилась.

— Что скажешь? — поинтересовался он.

— Точно не скажу, — задумчиво ответил я. — Могу лишь предположить: либо порча, либо сглаз. Очень сильная. В смысле, не проклятье. Было бы проклятье, организм бы пошел вразнос. А тут он совершенно здоров. А тут сила мертвячья, не живая. Причём, заклятие на разум. Одно можно сказать точно: кому-то он дорожку перешел. И этот «кто-то» очень не простой человек.

Мы чаёвничали почти час. Слопали булку белого хлеба с маслом, полбатона вареной колбасы. Я практически пришел в себя, восстановив силы в полном объеме.

— Помнишь, ты водяного хозяина летом убил? — спросил я.

Василий Макарович помедлил, но потом осторожно кивнул головой, не отрывая от меня глаз.

— Вот после него, на месте его смерти мертвое пятно осталось. Там птицы дохлые лежали, мыши. Так вот что-то подобное, во всяком случае, по характеру силы, подхватил он.

— Так, может, и не было никакого сглаза? — спросил лесник. — Может, он сам где-то, как ты говоришь, подхватил эту гадость?

— А ты с ним поговори, — предложил я. — Может, он на кладбище какую-нибудь вещь с могилы забрал? Может, вообще у мертвеца из гробы что-то взял? Спроси!

Дверь в кухню распахнулась.

— Вот я прикорнул-то!

На пороге стоял и потягивался улыбающийся Данила.

— Как жрать охота! — он подошел к холодильнику, заглянул в него. — О, сало!

— Ладно, — я поднялся со стула. — Поеду я. На улице темно уже!

— Пойдем, провожу!

Лесник вышел со мной. Я быстро влепил в него конструкт защиты Разума и сказал:

— Я на тебя защиту от всяких сглазов-порчей поставил. На всякий случай. Вдруг здесь действительно ведьма какая замешана или еще что.

— Спасибо! — он пожал мне руку. — Доедешь? А то, может, заночуешь? А утром и в дорогу.

— Нет! — я взглянул на часы, было шесть часов вечера. — За пару часов не спеша доеду…

До Кутятино я добрался без приключений, не встретив по дороге ни одной машины. А вот на выезде из райцентра на стационарном посту меня остановил гаишник. Впервые в моей жизни.

Он высокомерно-брезгливо глянул на машину, подошел вплотную и скомандовал:

— Выйти из машины, приготовить документы!

Я поставил машину на «нейтралку», поднял ручник, открыл дверь. Встал рядом, протянул документы.

Гаишник, старшина милиции, лениво козырнул, словно отмахнулся от мухи, что-то пробормотал себе под нос, вроде как представляясь.

Первым делом он взглянул на мое водительское удостоверение, удивленно поднял брови домиком, потом посмотрел на техпаспорт.

— Техосмотр где?

Я вытащил из-под лобового стекла талон техосмотра. Зинаида Павловна озаботилась тогда в ГАИ, когда оформляли номера. Он скорчил физиономию, выдал:

— Твоя, значит, машина?

— Моя, — подтвердил я. — А что?

Он опять криво усмехнулся, то ли осклабился. Под светом ярких уличных фонарей, что окружали пост, его гримасы выглядели слишком гротескно.

— Папа с мамой купили? — презрительно выдал он.

— А какая вам разница? — не теряя спокойствия, ответил я вопросом на вопрос. — Завидовать вообще вредно.

— Что ты сказал? — завелся он.

— Я вам Ленина Владимира Ильича процитировал. Это из «Апрельских тезисов», — соврал я находу. Гаишник опять то ли осклабился, то ли скривился.

— Почему номера грязные? — спросил он.

— Погода плохая, дорога грязная, — пожал плечами я.

— Протереть! — скомандовал он. Я подошел к багажнику, вытащил тряпку из своей старой майки, потом протер передние номера, затем задние. Гаишник бросил взгляд на номера, нахмурился, посмотрел в техпаспорт.

— Кто ж тебе такие номера выдал? — буркнул он. Ну, конечно, четыре «семерки» да аббревиатура «ПРА» да у простого молодого пацана. Это у него не укладывалось в голове.

— Юрий Иванович выдал, — я раздраженно повысил голос. Ситуация меня начала немного напрягать.

— Начальник ГАИ. По просьбе моего дяди Воронцова Ивана Георгиевича. Знаете такого?

Видимо, гаишник знал. Он замер, передал мне документы, одернул шинель, сгоняя складки назад и в сердцах буркнул:

— И как тут взяток не брать, если у шестнадцатилетнего пацана уже права и своя машина? А ты стой тут — в непогоду, снег, дождь, мороз — за 150 рублей! И никто спасибо не скажет.

— Езжайте, уважаемый Антон Николаевич! — добавил он, приложив руку к шапке. — Счастливого пути!

Глава 35

Глава 35.

Девушка с сюрпризом

Извиняться перед Альбиной я так и не стал. Может быть, поэтому наши отношения несколько охладели. Нет, она вновь с понедельника, как у меня закончились каникулы, стала заходить к нам на ежевечерний ужин. По-прежнему она с maman ездили вместе утром на работу и вместе вечером возвращалась.

В первую неделю апреля мы пару раз вырвались в кино, сходили в кафе («Театральное», там привычней и спокойней). А после возвращения домой я даже оставался у неё до утра.

После поездки в Кочары я передал ей привет от Цветаны. Альбина нахмурилась, кивнула, то ли поблагодарив, то ли просто приняв к сведению. И, кажется, немного обиделась, когда я протянул maman презент от белой ведьмы — сама Альбина-то осталась без внимания.

Отчужденности в наших отношениях пока не наблюдалось, но вот я заметил, что у меня пропало напрочь то чувство восторженной влюбленности, которое было у меня с момента знакомства с ней. И я часто стал ловить себя на мысли, что Алька с её кукольной внешностью, во-первых, не самая красивая, во-вторых, у неё есть недостатки, которые мне совсем не нравятся, а в-третьих, иногда она пытается манипулировать мной и maman. Даже не иногда, а достаточно часто.

Немного посидев, подумав, прикинув и взвесив «про» и «контра» («за» и «против» по-латински), я пришел к выводу, что конфликт, точнее, пока разногласия, с моей подружкой стали развиваться с неделю назад, когда я наложил на себя конструкт защиты Разума.

В этот же день, после ужина после того, как Альбина, очаровательно улыбаясь, чмокнула maman в щеку, а меня по-французски в губы, я наложил этот же конструкт на maman. Лишним не будет, это уж точно!

Однако в субботу 11 апреля случилось то, что я уж совсем не ожидал. От слова вообще!

Утром я привычно умотал в школу, не трогая maman, которая собиралась встать чуть позже и метнуться по магазинам и другим торговым точкам.

Отсидев четыре урока (суббота всё-таки, расписание щадящее) я поспешно вернулся домой. Одноклассники постепенно прониклись важностью предстоящих экзаменов, до которых оставалось полтора месяца. Поэтому никаких предложений, связанных с походами в кино, кафе и дискотеки (суббота же!), ни от кого не прозвучало. Даже Мишка угрюмо сообщил, что сегодня вечером у них аж целых два часа занятий на вечернем подготовительном отделении в политехе. Я этот момент как-то упустил.

— К вступительным экзаменам готовимся с Андрэ, — рассказал он. — Сказали, кто на «подготовку» регулярно без пропусков ходит, тому на вступительных экзаменах «тройки» уже гарантированы. А если еще и что-то скажет, то и повыше.

— Что будете сдавать?

— Математика, физика, английский — устно, сочинение — письменно.

— Это вы на какой факультет собираетесь поступать?

— Автоматика-телемеханика, куда же еще? — засмеялся Мишка. — Самая востребованная специальность — инженер-электрик. Куда я от своих проводов денусь? А ты-то определился? Вроде с нами хотел…

— Я на естественно-географический в пединститут документы подавать буду, — соврал я. — Сочинение письменно, остальные — химия, биология, немецкий устно.

Я не хотел никому озвучивать, что собираюсь делать после школы, даже друзьям Мишке и Андрюхе. Никуда я не собирался поступать. Учиться дальше для меня означало терять время. Меня ждал дом в Простоквашино… Прошу прощения, в Кочарах. А еще меня прямо-таки глодало желание поэкспериментировать с акацией, с соснами и плодово-ягодными культурами на отдельно взятом участке. Я собирался всю свою жизнь посвятить изучению магии.

Пару раз я созванивался с лесником, узнать, как дела. Василий Макарович в форме доклада сообщил, что дубки не вянут, несмотря на холодную погоду, утренние минусовые температуры и периодические снегопады, сохраняют зеленую листву. И Еремеич вроде как проснулся, и даже очень сильно хочет меня лицезреть…

Василий Макарович рассказал, что Данила, с которого я снял сглаз или порчу (сам не знаю), вернулся к жизни, устроился опять на работу в лесхоз помощником лесника и параллельно подает документы на вечернее отделение в лесотехнический техникум, который находился в райцентре. Про причины сглаза или порчи юноша молчал, но лесник выразил мнение, что он знает, кто его так уделал.

В этот же день я объявил maman, что на первомайские праздники (3 дня выходных!) выезжаю в деревню. В свою деревню, в Кочары, а не в Бахмачеевку к бабке Нюше, которая меня ненавидит. Maman тут же объявила, что будет рада составить мне компанию. И даже настаивает на этом.

В субботу после уроков я вернулся в половине второго. Долго простоял в Химике, автобусов почему-то не было. В принципе, обычная картина — чем ближе к лету, тем больше проблем с транспортом. А в мае по утрам в выходные к автобусам лучше и не подходить — затопчут дачники с мешками, ведрами, граблями, лопатами. Причём и в одну, и в другую стороны. В одну, из посёлка — до ближайшей железнодорожной станции, чтобы попасть на электричку. В другую, это в поселок, чтобы дальше рассосаться по окрестным садово-дачным кооперативам, выросшим вокруг Химика.

Maman, конечно, дома не наблюдалось. Записка на столе свидетельствовала, что она вернется не раньше пяти вечера. А может, и позже: «Ушла по делам. Буду вечером не раньше пяти». Почти как у Милна в его книге про Винни-Пуха: «Ушел. Щасвирнус».

Я едва успел переодеться, собрался пообедать, как в дверь позвонили. Чертыхаясь, пошел открывать. На пороге стояла Альбина.

— А ты разве с maman не ушла? — удивился я вместо приветствия.

— Нет, — она тоже не поздоровалась. — У меня свои дела были. Пошли!

Она потащила меня к себе.

— Подожди, — воспротивился я. — Я еще не обедал. Составишь компанию?

— Потом поешь! — она упрямо тянула меня к себе. — Идём!

— Да подожди ты! — отмахнулся я. — У меня суп на плите стоит. Сейчас выключу и приду.

Она зашла ко мне, закрыв за собой дверь.

— Выключай, я подожду.

Я нарочно не спеша прошел на кухню, открыл кастрюлю с супом, посмотрел внутрь, закрыл крышку. Суп успел вскипеть. Значит, не прокиснет.

— А то, может, пообедаешь со мной? — предложил еще раз я, нарочно раздражая её.

— Пошли наконец, Антон! — взорвалась она.

— Ну, пошли, пошли, — осклабился я. Я закрыл дверь квартиры на ключ и поплелся за ней.

Мы вошли в квартиру. Альбина ухватила меня за рукав, потянула в комнату.

— Входи! — она зашла мне за спину и буквально втолкнула меня в помещение.

— Здрасьте! — я замер на пороге.

— Здравствуй, Антон!

В кресле возле журнального столика сидела Светлана и пыталась улыбаться.

Глава 36

Глава 36

Всё возвращается на круги своя

Я вздохнул:

— Что ни чудней, то лучше. Здрасьте вам, Светлана Аркадьевна! И что вы тут делаете у моей невесты?

Сзади за моей спиной икнула Альбина. Светка сжалась. Я получил толчок между лопаток и был вынужден сделать еще пару шагов в комнату.

— Не стой на пороге! — сурово заметила Альбина. — Садись!

Он толкнула меня опять в сторону дивана. Хорошо, хоть не кресла.

— Будешь пихаться, не женюсь! — предупредил я. Альбина нахмурилась. Светка широко раскрыла глаза.

— Зачем ты её привела? — продолжал глумиться я с серьезным выражением на лице уже с дивана. — На вас обоих я всё равно жениться не буду. И не просите. У меня принципы и воспитание. А еще я чту уголовный кодекс.

Светка постепенно багровела, Алька закипала, а на меня накатило веселое бесшабашное настроение.

— Я себя не отношу к сторонникам мусульманских или там мормонских традиций, — сообщил я. — Но готов пересмотреть их, но только за очень свежие плюшки. Или у вас это разовая акция? Так сказать, сравнительный анализ?

Светлана побледнела. Альбина прошипела:

— Заткнись! Заткнись, пожалуйста!

— Затыкай рот, знаешь кому? — я встал с кресла, улыбнулся милой улыбкой людоеда. — Вот так!

И направился на выход.

— Антон! — крикнула мне в спину Светлана.

— Антон! — а это уже подала голос Альбина. — Помоги ей! Пожалуйста! Помоги!

Надо было уходить. Не останавливаться. Послать их обеих, хотя бы мысленно и уйти. А я остановился. Да что ж я такой добрый-то? Я обернулся и с насмешкой в голосе произнес:

— С какого перепугу я ей буду помогать? Ей! Не тебе, ни кому-то там еще? А ей! Альбиночка, ты ничего не напутала, часом, а?

Светлана встала и хотела выйти, но Альбина перехватила её и с силой усадила обратно.

— С какого перепугу? — она встала, подошла ко мне. — Потому что я тебя прошу об этом. Я! Твоя невеста. Ты сам об этом сейчас сказал. Я тебя прошу.

Последние слова она произнесла совсем уж тихо, глядя мне в глаза. И я сдулся. Спёкся. Сломался.

— Раздевайся, — сказал я Светке. — Трусы можешь оставить. Ложись на диван мордой кверху. А ты…

Я повернулся к Альбине:

— Неси стул и ставь чайник. Завари мне чай покрепче и послаще.

Светка, смущаясь и краснея, стараясь не смотреть в мою сторону, стала раздеваться. Она аккуратно сложила одежду на кресло, осталась в одних трусиках, совершенно простых, бабских, лишенных малейших намеков на эротизм, попыталась лечь на диван.

— Стой! — скомандовал я, ничуть не смущенный её наготой. Подошел к дивану, разложил его. Тело должно лежать свободно, а не скукожившись и упираясь локтем в спинку, а другая рука/нога в положении «виса».

Затем на глазах Светланы я залез в бельевой шкаф, вытащил чистую простыню, постели поверх покрывала.

— Вот теперь ложись!

— Глаза закрывать? — робко спросила она.

— Как хочешь, — отозвался я. — Ты б хоть белье красивое ради меня надела бы…

Светлана моментально покраснела опять. А сзади меня раздалось:

— Я тебе дам красивое бельё!

Мне под колени упёрся стул. Я тут же на него опустил свою задницу. Рядом села Альбина. Она себе тоже стул захватила, решила поприсутствовать.

Светлана моментально закрыла глаза. Я осмотрел её магическим оком и тут же получил удар кулаком по плечу:

— Ты её не разглядывай! Ты давай, лечи!

«Зрение» сразу отключилось. Я вскипел, медленно, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, повернулся к Альбине и, глядя ей в глаза, чеканя каждое слово, сказал:

— Ты мне мешаешь работать!

Я закрыл глаза, попытался успокоиться и сосредоточиться. Увы, получилось плохо. Точнее, совсем не получилось. Сидящая рядом со сжатыми в ниточку губами блондинка прямо-таки пылала гневом, отвлекая меня. Я встал, осклабился и скомандовал:

— Одевайся, Светлана Аркадьевна! Пойдем ко мне, пока maman не вернулась.

— Ты что? — взвилась Альбина.

— Ты мне мешаешь работать! — отмахнулся я. — Отвлекаешь.

— Чего это я тебе мешаю? — продолжала допытываться она.

— Отвлекаешь, — равнодушно повторил я.

— Я уйду на кухню, — предложила она.

— Нет, — покачал головой я. — Я уйду.

Светлана оделась, встала и стала ждать, пока мы закончим выяснение отношений.

— Я с вами! — сказала Альбина. — Я на кухне у вас посижу.

— Нет! — я вышел из квартиры. Светка подхватила куртку, обулась и послушно направилась за мной. Я открыл дверь, запустил Светлану и встал на пути Альбины:

— Не вздумай. Ты сама этого хотела.

— Ты точно не будешь с ней… это? — жалобно спросила Альбина.

— Не буду, — отрезал я, закрывая дверь перед её носом.

Я посмотрел на Светку, стоящую в прихожей.

— Что встала? Разувайся. Куртку на вешалку, моя комната — вон. Проходи!

Светлана, осторожно ступая, босиком прошла в комнату, огляделась.

— Уютно у тебя, — заметила она. — Давно квартиру получили?

— Как ты уехала, так и получили, — грубовато ответил я. — Раздевайся, готовься.

Я разложил свой диван, достал из шкафа простыню, постелил поверх покрывала. Всё, как в комнате у Альбины. Я даже улыбнулся этому сравнению. Светлана заметила мою улыбку.

— Ты что?

— Ложись, — отмахнулся я. — Лицом вверх. Лифчик снимай. Майку можешь оставить. Она так и сделала. Легла, зажмурила глаза. Я сел рядом, осмотрел её. Организм был в порядке. Неудивительно, я ж с полгода назад её всю прочистил, исцелил до идеального состояния.

— У нас соревнования союзные в июне, — сообщила она, не открывая глаз. — А у меня опять, как тренер сказала, мышцы костенеть начали. На приземлении пару раз споткнулась. Она меня и сняла.

— Молчи! — буркнул я. — Не отвлекай.

На всякий случай Светка получила от меня в лоб конструкт сна и замерла. Я положил свои руки ей на плечи, процесс пошел. Потом отдельно «прокачал» «кольцом» каждую руку, ноги, живот. Перевернул спящую Светку на живот, прочистил также «кольцом» мышцы на спине. Перевернул обратно на живот. Всё.

Только на всю эту процедуру, описание которой уложилось в один абзац, у меня ушло два с половиной часа. И, конечно, я вымотался до такой степени, что обратно Светку я еле перевернул, чуть не уронив с дивана.

Не стал даже будить. Сходил на кухню, трясущимися руками вытащил из холодильника банку со сгущенным кофе (другого ничего подобного не было), ковырнул консервным ножом две дырки и выпил одним махом всё, почти без остатка.

После этого прямо из носика чайника запил водой. И уж тогда с облегчением вздохнул.

Выждав пять минут, пока перестали трястись, как у старика-мандрахитика, руки, поплелся в комнату. Сел рядом. А, пожалуй, что фигурка-то у Светки была получше, чем у Альбинки. Грудь поменьше, до второго размера не дотягивает, но торчит даже в положении «лежа на спине», бедра поуже, но вся подтянутая, мускулистая… Да и мордашка не кукольной блондинки. М-да.

Я криво улыбнулся. Прошла любовь, завяли помидоры. Да и фиг с ней!

Я направил в Светку импульс «живой» силы, отменяя сон. Девушка встрепенулась, широко открыла глаза, ойкнула, не сообразив спросонья, где находится, непроизвольно пытаясь закрыть и грудь, и промежность ладошками. Потом очухалась, села.

— Всё, да?

— Всё, — подтвердил я. — Да!

Светлана стала одеваться, повернувшись ко мне спиной. Надела джинсы, подошла ко мне спиной:

— Застегни, пожалуйста!

Я застегнул крючки лифчика.

— Я тогда очень испугалась, — сказала она. — Не знала, что делать. Металась как…

— Да и фиг бы с ними! — равнодушно оборвал её я. — Одевайся.

Прислушался к своим ощущениям. В душе ничего не ёкнуло. Значит, всё нормально. На пороге квартиры я ей вместо того, чтобы попрощаться, сказал:

— К Альке зайди, спасибо ей скажи! Если б не она, я б тебя выгнал бы.

И закрыл перед ней дверь, не давая сказать ни слова.

Я с минуту постоял перед закрытой дверью, тупо уставившись в дверное полотно. В груди-то всё равно что ёкнуло, стоило мне захлопнуть эту дверь. Неслабо так ёкнуло.

На кухне в холодильнике стояла початая бутылка водки. Я достал её, налил в гранёный стакан грамм сто пятьдесят и опрокинул одним махом. Горло мгновенно обожгло. Я поспешно присосался к носику чайника. Тут же, как назло, в дверь позвонили. Я подошел. Меня слегка стало пошатывать. Алкоголь начал действовать, тем более, что был употреблён на почти пустой желудок.

— Ну, кто еще?

На пороге стояла Светка.

— Нету дома твоей невесты! — сообщила она, скорчив носик. Видимо, учуяла идущий от меня свежеалкогольный запах.

— Ну, нет и нет, — улыбнулся я резиновой улыбкой. — Пока!

И опять захлопнул дверь, не услышав, что там мне сказали — «пока», «пошел на… алкаш» или «спасибо».

Глава 37

Глава 37.

Закулисье

— Прикинь, Григорий Иванович, — сказал сподвижник вора в законе Гриши Фарта тощий вор по кличке Студент. — Генка Судак-то за твоей спиной с директором магазина столковался. Сговорился грохнуть пацана за пять кусков.

Вор в законе Гриша Фартовый или Гриша Фарт с грузинской фамилией Ботковели, но совсем не похожий на выходца из Закавказья, кивнул, обозначая, мол, слушаю тебя, продолжай.

Они сидели в зале частного дома, ставшего штаб-квартирой воровской общины. Кузьма Строгий ухитрился обставить помещения дома новой достаточно неплохой мебелью. В зале, например, поставили набор мягкой мебели, да еще три кресла отдельно, но подобранные в тон. Кроме мягкой мебели и кресел в зале стояла тумбочка с большим современным цветным телевизором.

Сейчас в зале вместе с Гришей расселись все его приближенные: Дима Молдованин, Кузьма Строгий, Студент, Ксюха Шило и Андрюша Барбос, сорокалетний плечистый здоровяк с пудовыми кулаками и смешной фамилией Собачкин, из-за которой он и получил свою кличку.

— Судак угнал грузовик-бочку, — продолжал Студент. — Он же угонами промышлял. Дождался, когда пацан домой пойдет, подловил его на переходе.

— И что?

— А дальше непонятки, Григорий Иванович, — осклабился Студент. — То ли он в столб влупился, то ли еще куда. Дорога скользкая, гололед, однако. Не рассчитал, дурачок.

— Так что, его повязали? — не понял Гриша Фарт.

— В том-то и дело, что нет, — развел руками Студент. — Помер он. Вытащил его наш пацан из разбитой машины, а Судак взял и помер. Инфаркт. Сердечко не выдержало. Лежит сейчас невостребованный в морге. Родственников-то у него нету.

— Да и хрен с ним! — отмахнулся Гриша Фарт. — Сам виноват. Будет лежать в номерной могилке.

— Сам-то сам, — протянул Студент. — Только вот на следующий день Владлен, который директор, в ванной поскользнулся, головкой своей приложился да так, что наглушняк. А вечером сына его в психушку отправили. Выцепили в городе, а он себя не помнит. Прикинь, Гриш?

Гриша Фарт задумался, буркнул:

— И что ты мне хочешь сказать? Что этот пацан непростой да интересный? Я это и так знаю. Что ты предлагаешь?

Студент развел руками.

— Ну, может, встретиться с ним? Побеседовать? За жизнь поговорить?

— С чекистами давно не беседовал? — выдала Ксюха Шило, попивая чефир из большой керамической кружки. — Вот и побеседуешь. Они за ним по пятам ходят. Забыл?

— Странно это всё, — помолчав, заключил Гриша. — Значит так, Барбос…

Сидящий на диване молчаливый здоровяк встрепенулся, поднял голову:

— Чё?

— Надо его пощупать слегонца, — продолжил Гриша. — Найди трех-четырех бычков, дай им по червончику. Нет, по червонцу много. По петрофану хватит! Пусть ему рёбра посчитают. Только не наглушняк и чтоб с нами никто не связал.

— Да за двадцатку я и сам, — осклабился Барбос. — Пару раз в дыню суну. Не велика задачка.

— Ты не дуркуй! — оборвал его Гриша Фарт. — А то вон как Судак будешь лежать, полёживать в холодной. Сделай, как я сказал. А лучше вообще найди какого-нибудь левого приезжего, чтоб бычкам задачу эту спустил. Чтоб хвост к нам не привёл. Понял?

— Понял, — с некоторой обидой ответил Барбос.

— Ну, вот и молодец! И сам пригляди, как они ему ребра считать будут. Чтоб не кинули.

* * *

— Значит, стало быть, всё же директор магазина «Океан», — задумчиво проговорил Денис, просматривая сводки происшествий. — Амельченко Владлен Георгиевич. И тут же сын его Дмитрий Владленович попадает в психушку.

Он встал, сделал пару шагов по кабинету к двери, вернулся обратно, опять подошел к двери. Других происшествий с трупами и связанными с ними близкими родственниками не наблюдалось.

— А Дмитрий Владленович бывший инженер с химзавода, где у Ковалева работает мать и подружка, — вспомнил Денис. Он поднял трубку внутреннего телефона, набрал номер:

— Привет, Слав. Это Денис. А кто у вас курирует химзавод? Понял, спасибо!

Химзавод по кураторству относился к шестому отделу. Денис снова набрал номер:

— Алексей Алексеевич, приветствую. Устинов беспокоит. Я зайду?

Устинов спустился на этаж ниже, который занимал отдел № 6, курировавший объекты промышленности и транспорта. Химзавод курировал, а точнее, говоря оперативным языком, занимался контрразведывательным обеспечением подполковник Стерехов Алексей Алексеевич, опер предпенсионного возраста, мужик неплохой, среди коллег пользовавшийся вполне заслуженным уважением.

Устинов поздоровался, сел за стол напротив.

— Ну, и каким ветром к нам занесло генеральского помощника? — в шутливой манере поинтересовался Стерехов.

Устинов протянул коллеге тетрадный листок.

— Дмитрий Владленович Амельченко, Кубанова Альбина Федоровна, Ковалева Нина Павловна, — вслух прочёл Стерехов. — И что?

— Они все работают на химзаводе, — сказал Устинов. — Мне нужно знать о них всё по максимуму, Алексей Алексеевич, и очень срочно. Анкетные данные не нужны.

— Срочно? — поднял брови подполковник. — Максимум, послезавтра. Не раньше. Даже если я сейчас всё брошу, всё равно раньше не получится.

— Хорошо, — согласился Устинов. — Но послезавтра крайний срок. Потом мне снимут голову. Зверкову позвонить, чтобы обеспечил тебе «зеленую улицу»?

Полковник Зверков был начальником шестого отдела. «Зеленая улица» означала санкцию на проведение любых мероприятий для достижения нужного результата. В рамках закона, разумеется.

— Какой ты авторитетный, — иронично хмыкнул Стерехов. — Прям отец-командир…

И спросил:

— От шефа поручение?

— От него, — кивнул Денис.

— Ладно, сделаю как смогу, — пообещал Алексей Алексеевич. — Не ходи к Зверкову. Не надо.

* * *

Спустя два дня.

— Держи! — Стерехов протянул Устинову два машинописных листа. — Всё, что удалось надыбать.

Денис взял листы, сунул их, не читая, в папку.

— А что туда не вошло? — спросил он.

— Что? — хмыкнул Алексей Алексеевич. — Говорят, что Кубанова родственница замначальника УВД, что её любовник сын Ковалёвой, а ему всего 16 лет. Кроме того, Дмитрий Амельченко якобы приревновал Кубанову к любовнику и пытался её зарезать, но только попортил одежду. Папаша, директор магазина «Океан», сам понимаешь, фигура, всё в милиции уладил. А Кубанова, как говорят на заводе, еще та профура. Только уж сильно разборчивая. С простыми парнями любовь не крутит. Ей богатых подавай. Любовница директора завода, за что и получила квартиру. А еще шепнули, что она вроде как ведьма.

— Ага, — усмехнулся Денис. — Баба Яга.

— Да нет, — Стерехов покачал головой. — Совсем не Баба Яга, а очень даже красивая девица. Но себе на уме. Вчера я специально ходил на завод, всех посмотрел. Прямо-таки куколка, Мерилин Монро с Любовь Орловой вместе взятые. А Ковалева Нин Пална тоже баба ничего. Вроде как под сороковник, а выглядит чуть ли не моложе этой Кубановой. Кстати, с некоторых пор они подруги.

Стерехов развел руками.

— Если это всё написать, впору уголовные дела возбуждать, — заметил он. — Так что вот так… Только в устном порядке.

— Спасибо, Алексей Алексеевич! — с чувством сказал Денис, пожимая руку старому оперативнику. — Выручил.

— И еще, — вдруг сказал Стерехов. — будешь начальству докладывать. Про меня не говори. Ладно? А то потом нытья от Зверкова не оберешься: почему я не знаю, почему без меня, без моей санкции?

— Как скажешь, Алексей Алексеевич!

У себя в кабинете он прочёл, что ему наваял Стерехов аж на двух листах.

«Дмитрий Владленович Амельченко. Инженер. Образование высшее, поступил на завод после окончания политехнического института по протекции своего отца директора магазина „Океан“. Пытался ухаживать за своей соседкой по кабинету Кубановой Альбиной Федоровной….»

Дальше шли характеризующие данные на этого самого Амельченко. Потом было про Кубанову, начиная с института и заканчивая последними слухами, кроме молодого любовника и конфликта с Амельченко.

Дальше целый лист был посвящен Ковалевой Нине Павловне. Ушлый Стерехов умудрился «вытащить» информацию и про развод, про конфликт с участковым в поселке Химик, разборки с цыганами, про двух недавних любовников, одним из которых был Спиридонов, он же Рыков. Про брата, насквозь засекреченного офицера Генерального штаба. Устинов с удивлением узнал про недавно приобретенный домик в деревне. Только вот адрес установить не удалось.

Картина постепенно прояснилась, мозаика складывалась. Только вот до конца непонятно было сам Ковалев убил Амельченко-старшего или так сложились обстоятельства? То, что он приложил руку к тому, что Амельченко-младший попал в дурдом, Устинов ни капли не сомневался.

Тем не менее, докладывать Киструссу о своих выводах он не спешил.

Глава 38

Глава 38.

Последствия? Никаких!

Что Альбину задело сильнее: то, что я ушел от неё для Светкиного лечения или то, что не пришел извиняться, я даже гадать не стал.

И вернувшаяся к ужину maman удивилась отсутствию Альбины дома поздно вечером.

— Что с ней случилось? — она попыталась узнать у меня. — Она ж дома не ночевала! И сейчас её нет!

— Может, к подругам уехала, — отмахнулся я, опять поймав себя на мысли, что во мне растет чувство равнодушия к моей бывшей подруге. Бывшей? Уже бывшей? Это чувство начало во мне появляться, после того, как я наложил на себя конструкт защиты Разума. Стало быть, воздействовала на меня ведьма? Интересно, приворот или психологическим путем, так сказать обольщением?

Альбина не зашла к нам за весь день воскресенья. Maman не выдержала, выбрав время ближе к вечеру, она направилась к ней. Через пару минут вернулась, удивленно пожимая плечами.

— Знаешь, Антон, её дома нет…

— Ну, нет и нет, — с досадой отмахнулся я.

Я в воскресенье решил немного развеяться, погулять. Сходил один на дневной сеанс в кино на «Прощальную гастроль Артиста», съел шоколадное мороженое в «Льдинке», прошелся пешком по весеннему городу, вернувшись домой к шести вечера.

— Я думала, ты с ней гулять пошел, — хмыкнула maman.

— Мэм, у меня экзамены на носу, — привычно буркнул я. — Мне некогда разлагаться. Имей ввиду, на майские едем в Кочары с ночевкой. Так что подготовься.

Maman вздохнула:

— Вот как там ночевать? Там же нет ничего, начиная от кастрюль, чайника, ложек и заканчивая чистым постельным бельем, подушками и одеялом.

Я усмехнулся. Подушки, одеяла, перины, а также чистое белье были — Василий Макарович обещал озаботиться и этим. А перед майскими праздниками должны были вычистить мне сад с огородом от бурьяна и старых деревьев, а также выкорчевать пеньки.

— Семена купи всякие, — посоветовал я. — Грядки там засаживать…

* * *

Дни учебы в школе рванули вприпрыжку. Нас совсем перестали спрашивать на уроках, посвящая всё время разбору экзаменационных билетов.

Не нагнетал обстановку один лишь Карабалак.

— Ребята, — успокаивал он нас. — Экзамены будем принимать у вас мы. Оценки вы получите нормальные! Поэтому не надо переживать. Разве что Елена Васильевна, — он кивнул в сторону Авериной, — получит у меня… — он выдержал мхатовскую паузу, — на балл выше. За красивые глаза.

Ленка мгновенно покраснела и уткнулась в тетрадь.

— А мне, Максим Иванович? — подал голос Щеглов. — Мне тоже хочется на балл выше.

— Не получится, Сева, — развёл руками Карабалак. — Разве что с Людмилой Николаевной договоришься.

Щеглов огорченно вздохнул.

— Как с отоларингологом в военкомате, — буркнул Санёк Помазков. Класс немедленно грохнул. Щеглов покраснел.

Оказалось, что на последнем визите в военкомат, на медкомиссии, Щеглов перепутал уролога с отоларингологом. И если урологом работал мужик, то отоларингологом была пожилая бабушка-пенсионерка. Щеглов зашел к ней в кабинет, как все, в одних трусах и с личным делом в руках.

— Ну, давай сюда свою писульку! — сказала бабушка. Щеглова даже не смутило зеркало у нее на лбу. Он подошел к столу и браво вывалил своё «хозяйство» бабушке под нос. Говорили, что от её вопля чуть стекла в кабинете не вылетели. Зато вылетела дверь, которую Щеглов открыл своим лбом.

Эта история немедленно стала достоянием общественности, потому как бабушка тут же нажаловалась во все инстанции, начиная от военкома и заканчивая директором школы.

— Малевская в комиссии? — переспросил я.

Карабалак кивнул.

— Хреново.

— Да, для тебя хорошего мало, — согласился Никитос. — Валить тебя будет однозначно.

В конце апреля в школе провели родительское собрание наших выпускных десятых классов. Maman вернулась домой немного озадаченная.

— По поводу выпускного вечера собирали, — сообщила она. — Будете отмечать окончание школы в столовой. Сдали по 20 рублей: на стол и подарки учителям.

Ну, раз уж в школе речь завели о выпускном, то экзамены не так уж и страшны.

— Может, не поедем в деревню? — задумчиво спросила maman. — Тебе костюм нужно купить, туфли, рубашку, галстук.

— Мэм! — я укоризненно посмотрел на maman. — Поверь, с этим проблем не будет.

Maman засмеялась.

— Может, тогда и я себе что-нибудь прикуплю.

— Да запросто! — согласился я. — я тебе даже место покажу тайное…

* * *

Альбина к нам так больше и не зашла. В понедельник утром maman поехала на работу одна. Вернулась тоже одна. Разумеется, у меня разыгралось любопытство, и я вечером, после восьми вышел на улицу, посмотреть наличие света в её квартире. Окна были темными. Альбины дома не было.

Я встревожился, хотел было уже заняться её розыском. Кто знает, в какие приключения её опять занесло? Но maman вдруг брякнула за ужином, что «моя невеста» пришла на работу веселая, довольная, даже поздоровалась, но общаться не захотела.

— А ты на неё такие деньжищи выложил! — заключила maman.

— Баба с возу, кобыле в радость! — легкомысленно отмахнулся я. — Знаешь, как евреи говорят, когда деньги теряют? Спасибо, господи, что взял деньгами!

Честно говоря, я был почему-то доволен, что всё так повернулось. Но в глубине души думал, что этим история не закончится.

Глава 39

Глава 39.

Моя гасиенда. Дела усадебные

Maman ходила вокруг дома, широко раскрыв рот. Усадьба была готова к проживанию. На кухне урчал холодильник, в морозилке которого лежали запасы мороженного мяса. Телевизор в горнице исправно показывал две программы. Сад и огород были вычищены от бурьяна и засыпаны свежим чернозёмом (что меня приятно удивило). Я украдкой показал Селифану кулак с большим пальцем вверх. Он в ответ радостно осклабился.

— Надо бы печь затопить, — заметила maman. — А то в доме прохладно. Как спать будем?

— Без проблем, — ответил я. — Сейчас и затопим.

Я поставил у печки жестяную кружку с молоком и блюдечко с конфетами — Авдею Евсеевичу. Maman раскрыла рот.

— Это?..

— Обычай такой, мэм…

В баню я отнес две бутылки пива и одну сушеную рыбину — для банника Федула. А когда ехали сюда, перед тем, как открыть дорогу после Коршево, я вышел из машины, зашел в рощицу, положил на пенёк круглый каравай чёрного хлеба, с десяток карамелек и треугольничек молока:

— Прими угощение, Силантий Еремеевич! Не побрезгуй нашими дарами!

Не оборачиваясь, я ушел, сел в машину, проехал с десяток метров и скомандовал:

— Откройся мне дорожка-дороженька до деревни Кочары короткая да гладкая!

Maman сидела рядом и ошеломленно молчала, прижав кулаки ко рту.

— Прямо сказка какая-то, — тихо сказала она. Впрочем, я услышал и подтвердил:

— Так оно и есть, мам. Привыкай потихоньку.

Нас поприветствовали Селифан, который тут же направился к нам, и тётка Цветана. Она — от своей калитки. Почему-то не подошла, только помахала рукой.

Пока я затаскивал вещи в дом (две сумки с продуктами, эмалированное ведро замаринованного шашлыка, три сумки с одеждой, сумку с посудой, а также лопаты совковую и штыковую, топор, мотыгу, грабли), maman обошла сад, огород, зашла в баньку, всё осмотрела и вернулась какая-то одухотворенная.

— Представляешь, в саду даже кто-то всё перекопал! — заявила она.

— Кроты! — авторитетно ответил я, подмигнув Селифану.

— Нет, — покачал он головой, — землеройки.

— Ладно, мэм, ты вещи распаковывай, а мы пока пообщаемся, — предложил я. Maman тут же скрылась дома.

— Ну, как дела? — поинтересовался я.

— Ты видел? — Селифан ткнул пальцем в мои дубки. Саженцы за месяц выросли в высоту выше меня, метра под два и стали в обхват сантиметров 15. Вечером их надо будет «подкормить» заклинаниями.

— У тебя дома всё готово, — добавил оборотень. — Да ты и сам уже видел. Я завтра за саженцами поеду в район на ярмарку. На тебя брать?

— Что брать будешь?

— Малину, яблони, груши, черешню.

— Возьми на мою долю тоже всего понемногу! — сказал я, доставая из кармана деньги. Протянул ему 25 рублей.

— Хватит?

— С избытком!

— Приходи вечерком, — предложил я. — Шашлык пожарим.

— Приду! — согласился Селифан. — Настоечки своей захвачу. И это…

Он понизил голос:

— Цветану пригласи. Хорошая она тётка, хоть и ведьма.

* * *

Мы переоделись. Я в спецовку, оставшуюся с того раза, maman — тоже в спецовку, только новую, видимо, недавно полученную на заводе. На куртке даже нашивка была «ХИМ-1», химический цех № 1.

Я принес дров, затопил печку. Maman занялась садом. Как только она вышла из дома, на кухне откуда-то вылез невысокий человечек в меховой безрукавке, холщовых штанах, лапоточках и серенькой кепке — домовой — поклонился мне:

— Здрав буди, новый хозяин!

— Здравствуй, Авдей Евсеевич! — я протянул ему руку, осторожно пожал.

— На праздники или как? — поинтересовался он.

— Пока на праздники, а вот через пару месяцев я насовсем приеду, — сообщил я.

— Чародейством заниматься будешь? — понимающе кивнул домовой.

— Буду, — согласился я.

— Это хорошо, — заключил домовой. — Будет нужда, зови! Федул нынче баню топить не велит. А вот завтра в самый раз будет.

Вечером, в районе пяти часов, во дворе я развел костер в мангале из кирпичей, насадил мясо на самодельные шампуры, найденные мною в гараже Зинаиды Павловны. Вместе с Селифаном принесли с его подворья старый алюминиевый стол. Maman вымыла его, насухо вытерла, застелила скатертью. Чуть позже приехал Василий Макарович, недовольный и сердитый.

— Десять километров крюк пришлось делать! — в сердцах сказал он мне. — Десять! А с тобой по прямой дорожке от Коршево ровно километр. Есть разница?

Он привез с собой свежую зелень — лук, петрушку, редиску, которую maman тут же помыла и накрыла на стол.

Подошла тётка Цветана. Я вышел ей навстречу, проводил через калитку. Селифан принес две бутылки настойки.

— Это женщинам, — он поставил бутылку побольше, литровую с длинным вытянутым горлышком. — А это нам, мужикам.

Налили и мне, той, что для мужиков, покрепче которая. Первый тост выпили, как водится, за новоселье. Настойка, точнее, самогонка, оказалась пряной и горьковатой.

— Хреновуха! — гордо сообщил Селифан.

— Рябиновая на меду, — пояснил он недоуменной maman, отхлебнувшей «женской» настойки.

— Баню не топил? — поинтересовался лесник.

— Федул не велел, — пояснил я.

— Ясно, — кивнул он. Ему было ясно, мне совсем нет. У меня даже мысль мелькнула, не зря ли я приволок банника, который будет диктовать мне свои условия?

Тем временем maman и Цветана, сидя рядом друг с другом, увлеклись разговором, что-то уж очень темпераментно обсуждая. Причем, тётка Цветана раздухарилась как бы не сильнее, чем maman.

Селифан, кивнув в их сторону, наливая по очередной стопочке нам, весело мне подмигнул и хихикнул.

Уже стемнело. Селифан помог мне вытащить на двор переноску и самодельный фонарь-прожектор. Во дворе снова стало светло.

— Фиат люкс! — провозгласил Селифан, поднимая рюмку. — Да будет свет!

Я сидел, довольный, чуть пьяный (периодически я запускал «айболита», чтобы нейтрализовать алкоголь). Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я обернулся. Рядом стоял Авдей Евсеевич и показывал мне ручкой какие-то знаки. Я ухватил с блюда на столе кусок шашлыка, положил его на хлеб, наклонился и протянул домовому:

— Угощайся!

— Благодарствую, хозяин, — степенно поблагодарил домовой и добавил. — Тебя Силантий Еремеевич кличет. Он там, на задах тебя ждёт!

И тут же пропал вместе с угощением. Я тронул за руку лесника. Он повернулся ко мне.

— Пойду погуляю, — вполголоса сказал я. — С Еремееичем пообщаюсь.

— Конфет возьми, — посоветовал лесник. — На зады?

— Ага.

Я сунул в карман горсть конфет из вазочки.

— Я не надолго.

Через сад, а потом и огород в вечерних сумерках я прошел без труда, пользуясь магическим зрением. Через калитку вышел к окраине леса (у меня лес начинался прямо за огородом!). На поваленном дереве сидел невысокий бородатый старичок в старой телогрейке, коричневых кожаных сапожках и темной фетровой шляпе, которую охотно носят чиновники разных рангов в возрасте от 50 и выше. Только шляпа была поменьше раза в два обычной.

— С добрым утром, Силантий Еремеевич! — весело сказал я. — Как спалось?

— Заселился, стало быть?

Старичок шагнул мне навстречу, раскинув руки для объятий. Я с удовольствием обнял его.

— Пока нет, — ответил я, размыкая объятия. — Через пару месяцев перееду. Пока только дом подготовил, подворье…

— Подготовил он, — сварливо отозвался лесной хозяин. — За тебя всё мастеровые сделали. И дом тебе подлатали, и сад с огородом в порядок привели. А сам-то ты что сделал, а?

Видимо, настроение у Еремеича было не очень. Спросонья что ли? Я протянул ему горсть конфет. Он поспешно выхватил их из моих рук, развернул одну, другую, сунул в рот. Бумажки сунул куда-то в карман, а не бросил на землю.

— Сладкое способствует улучшению настроения, — заметил я. — Вырабатывается серотонин и дофамин, которые отвечают за подъем настроения. Гормоны счастья.

— Чё? — открыл рот лесной хозяин.

— Конфеты настроение повышают! — пояснил я.

— А… Понятно, — кивнул Еремеич. — Поумничать решил или уже слова по простому сказать не можешь?

— Поумничать, — согласился я. — Исключительно поумничать.

И засмеялся. Еремеич мрачно посмотрел на меня, но не выдержал и тоже захихикал.

— Балбес! — отозвался лесной хозяин, просмеявшись. — Ой, балбес!

— Балбес, говоришь? — хмыкнул я. — А ты мои дубки видел?

— Видел, — согласился Еремеич. — И у тебя видел, и на подворье Селифана ходил смотреть. Даже к колдуну зашел. Хорошие деревца. Ужель сам сотворил-вырастил?

— Ну, не мастеровых же нанимал, — съехидничал я. — Нравятся?

Лесной хозяин замолчал, посмотрел на меня. Я молчал, выжидая его.

— Нравятся, — осторожно сказал он. — Очень полезные деревца.

— Полезные, — согласился я. — Я еще планирую акацию посадить по периметру забора, может, пару-тройку елей или сосенок.

Я заметил, Еремеич напрягся, заёрзал, но смолчал.

— Магией заниматься здесь буду, — сменил я тему. — В разумных, конечно, пределах. Я же маг Жизни.

— Интересная деревня получается, — заметил лесной хозяин. — Оборотень, ведьма белая. А сейчас еще и волшебник.

— Еще дачник один вроде приезжает, — заметил я.

— Приезжает, — согласился Еремеич. — С женой, детишками. Как каникулы наступают, так и приезжает. Но он смирный. Они даже в лес ходить боятся.

— Не ты ли их напугал?

Еремеич смолчал, только разве что улыбнулся.

— Они взяли за моду мусор в лес выносить! — сообщил он через минуту. — Потом всё лето у них на задах огорода волчья семья жила.

Я засмеялся.

— А что ж не Мишка-то?

— Мишаня молодой был, глупый, — отмахнулся лесной хозяин. — Да и сейчас еще тот шалопут!

Еремеич вздохнул, а потом, будто про себя, сказал:

— Вот бы мне с десяток таких дубовых саженцев… А лучше два.

— Или три… — задумчиво добавил я и рассмеялся.

Еремеич подхватил. Смех у него был хоть и заливистый, но негромкий, хихикающий. Добрый.

Мы отсмеялись. Он посмотрел на меня.

— Поможешь мне, Антон? Я за ценой не постою!

Он пнул ногой какой-то полукруглый предмет величиной с футбольный мяч:

— Держи! От души.

Я наклонился, чтобы рассмотреть. Предмет оказался чугунком, залитым с верху чем-то тягучим, то ли смолой, толи сургучом, толи воском.

— Что это? — не понял я.

— Клад купеческий, — ответил Еремеич. — Чистый он, без заклада. Монеты золотые да серебряные с полтора пудика весом.

Я отмахнулся:

— Зачем они мне, Еремеич? Что я с ними делать буду? Да и не к ночи весь этот разговор. Давай завтра поутру поговорим, обсудим.

Я встал, намереваясь уйти. Еремеич тоже вскочил, встав рядом. Он оказался ростом мне по грудь.

— Как соберешься, Антон, — сказал он. — Пойдешь сюда, покличь меня. Далеко не ходи. И это, — он еще раз пнул чугунок. — Забери с собой. Считай, подарок тебе на новоселье.

— Благодарствую, Еремеич, — улыбнулся я в пустоту. Лесной хозяин уже исчез.

Чугунок оказался неожиданно тяжелым. Я дотащил его до двора, водрузил на стол, чем вызвал немалое негодование со стороны maman. А вот наши гости на предмет русской старины отреагировали с необычайным интересом. Василий Макарович усмехнулся:

— Неужели Силантий Еремеевич уважил?

— Подарок от него на новоселье, — сообщил я.

— Он так и сказал? — удивилась Цветана.

— Так и сказал, — подтвердил я.

— Это дорогого стоит, — задумчиво заметил Василий Макарович. — Ко двору ты ему пришелся. Ой, ко двору…

Селифан тем временем вытащил страшного вида кинжал и стал ковырять воск, которым был залита сверху посудина. Трудился он недолго. Воск был смешан еще с какой-то субстанцией. Селифан резанул его пару раз, подцепил и выворотил куски, потом перевернул чугунок вверх дном, высыпая содержимое на стол, благо на нем остались только кружки с чаем. Пока я беседовал с лесным хозяином, праздничный ужин завершился, посуду убрали, оставив только чай.

Из чугунка выпали несколько сереньких полотняных мешочков.

— Ты клад нашел, Антон? — вдруг тихо подала голос maman. Она «пропустила мимо ушей» ведьмы и лесника насчет подарка к новоселью. Она первой осторожно взяла в руки один из мешочков. Кстати, никто из гостей к мешочкам руку так и не протянул. Развязала его, точнее, веревочка расползлась в пальцах сама, стоило потянуть за конец. Содержимое мешочка высыпалось на стол — десятка два-три тяжелых почерневших от времени серебряных монет, каждая величиной с наш советский рубль. Maman завороженно взяла одну монету в руки, другую.

— Это серебро?

Василий Макарович протянул руку. Взял со стола монету, покрутил перед глазами:

— Да, екатерининский рубль.

Подбросил в ладони.

— Грамм 40 серебра.

— Давайте-ка всё это соберем обратно в горшочек, — предложила Цветана. — А завтра днем вы посмотрите, полюбуетесь, посчитаете…

— А то уж совсем темно, — подхватил Селифан. — Растеряется по двору. Силантий Еремеевич обидится.

Вечеринка тут же сама собой как-то неожиданно свернулась. Я собрал мешочки в чугунок, собрал и положил туда же высыпанные монеты, отнес посудину в терраску. Maman с Цветаной ушли мыть посуду на кухню. Я пошел провожать Селифана и Василия Макаровича.

Мы попрощались, обнялись. Селифан широко зевнул и заявил мне:

— Завтра увидимся, чай.

А Василий Макарович попросил открыть короткую дорогу до Бахмачеевки.

— Не вздумай монеты кому-нибудь просто так отдавать или дарить! — вполголоса посоветовал он мне на прощание. — Только продавать или отдавать за услуги. И государству не вздумай отдавать положенные проценты. Еремеич кровно обидится. Если захочешь, я тебе потом помогу их продать…

Я еще раз пожал ему руку:

— Спасибо. Буду благодарен.

— Пустое…

— Василь Макарыч, — спросил я, когда лесник уже забрался в кабину своего «уазика». — Ты выяснил, кто на Данилу порчу кинул?

— Выяснил, — буркнул лесник. — Лучше б и не выяснял.

Его даже передернуло.

— Потом с тобой обсудим, — бросил он напоследок. — Тут дело непростое…

Глава 40

Глава 40.

Дела садовые, дела огородные

Первая ночь в моём новом доме прошла просто великолепно. Я никогда так хорошо не спал. Сны снились хорошие, добрые, спокойные. Проснулся утром в восемь часов полностью отдохнувшим.

Умылся, облился до пояса во дворе колодезной ледяной водой, растерся докрасна махровым полотенцем. На кухне поставил чайник на плиту.

Maman продолжала спать. Я попил кофе, поставил бокал в раковину под умывальник (вчера там посуду мыли), подумал, что неплохо бы бак какой-нибудь с краном поставить и канализационную трубу от раковины на улицу подальше провести (сейчас под раковиной стояло обычное жестяное ведро).

Чугунок так и стоял в терраске. Я занес его в дом, поставил возле печки. Maman проснется, разберется. А сам направился на зады огорода.

Еремеича даже звать не пришлось. Уже сидел старичок-лесовичок на том же месте, на поваленном дереве.

— Пойдём, покажешь, — он сорвался мне навстречу, зашел на огород, направился в угол, где высился молодой дубок. Я и поздороваться с ним не успел, только буркнул:

— Давно бы сам посмотрел, без меня.

Лесовичок резко остановился, обернулся и погрозил мне пальцем:

— Без разрешения хозяина нельзя! Ни в дом войти, ни в баню, ни на двор!

Я развел руками, мол, не знал.

Еремеич подошел к дубку, обошел его кругом, погладил ствол, опустился на колени, согнулся, чуть ли не касаясь лицом земли, вдохнул носом, замер, потом поднялся:

— Идём!

Мы вышли в лес, прошли мимо упавшего дерева — Еремеич впереди, я сзади. Прошли одну поляну, другую. Лесной хозяин Силантий Еремеевич вёл меня по едва заметной тропинке куда-то вглубь леса.

— Идём, идём! — несколько раз повторил он, подбадривая меня. Хорошо, что я обул кроссовки, а то ведь хотел поначалу идти в тапочках-сланцах.

— Быстрей, быстрей! — Еремеичу что-то не терпелось. — Не отставай!

Перед нами открылась широкая поляна правильной округлой формы. На поляне возвышался гигантский сказочный дуб. Я замер, любуясь его дикой красотой. Человек пять, взявшись за руки, вряд ли смогли бы его обхватить. А высотой он, пожалуй, был вровень с корабельными соснами. Еремеич нетерпеливо потянул меня за рукав:

— Иди сюда, Антон!

Он подтащил меня прямо к дереву. Я положил руку на ствол, на корявую, будто в старых шрамах кору.

— Смотри! — потребовал лесовик. — Он такой же?

Я не понял вопроса, посмотрел на него:

— Что?

— Этот дуб. Он такой же, как у тебя? — повторил Еремеич. — Такой же волшебный?

Я понял суть. Положил вторую ладонь на ствол, взглянул магическим зрением. Дуб был стар. Очень стар. Просто супер стар! Возможно, он когда-то был волшебным деревом-защитником. Но сейчас он спал.

— Ему, наверное, тысяча лет, — задумчиво сказал я. — Он спит.

Я осторожно направил в дерево поток «живой» силы. Она сразу же раздвоилась на два потока поменьше — вверх, в крону, и вниз, к корням. Мне показалось, что дерево встрепенулось. Я убрал руки. Мне показалось, что дуб вздохнул с сожалением. С сожалением!

— Может, он раньше был деревом-защитником, — сказал я. — Но сейчас он просто дуб. И спит.

Еремеич вздохнул.

— Ему больше тысячи лет, — сообщил он. — Он последний в этом лесу. И на многие вёрста в округе другого такого нет. Я пути-дороженьки к нему закрыл. Ни турист не подойдёт, ни лесник, ни оборотень. И уж тем более ни ведьма.

— Когда я здесь появился, — продолжал лесной хозяин. — Он здесь уже был в полной силе. А я давно здесь, еще со времен Святослава Игоревича Храброго.

— Это который Константинополь чуть не взял?

— Это который сын Ольги Мудрой был! — ответил лесовик. — А Константинополь Вещий Олег воевал.

Я кивнул. Точно, у Святослава было взятие Булгарского Переяславца, Хазарского каганата и сидение в Доростоле.

— Может, ты поможешь ему? — спросил вдруг лесовик, кивая на дуб. — Помнишь, как тот дуб год назад оживил?

— А чем помочь? — удивился я. — Разбудить?

Я направил в него конструкт регенерации, подпитав «живой» силой больше обычного. Дуб вроде даже как вздрогнул. Еремеич оживился:

— Гляди, гляди! Великан-то задышал!

И действительно, дуб всколыхнулся кроной, зашевелил ветвями — и старыми толщиной с человека, и молодой порослью, словно просыпаясь.

— На сегодня хватит, — я решил на всякий случай поберечь силы. — Завтра можно еще сходить сюда, подпитать его.

— Ну, завтра так завтра, — лесовик возражать не стал.

— Силантий Еремеевич, ты мне лешего обещал показать, — вдруг вспомнил я. — Еще год назад.

— А не забоишься? — усмехнулся старичок-лесовичок. — Они злые по весне, спросонья-то.

— Да я ж только посмотреть! — ответил я. — И кикимору обещал показать, и трясинника.

— Трясинника не обещал, — отрезал Еремеич. — Лешего покажу. Стой смирно и не пугайся. Со мной он тебя не тронет!

Справа вдруг ожили кусты. Словно из-под земли поднялась коряга не коряга, бревно не бревно, но что-то такое — ствол дерева на четырех толстых ветках-ногах со множеством сучьев-рук — и зашагало к нам. Чуть повыше сочленений веток-рук открылись два ярко-зеленых глаза. Я замер от этого зрелища. Еремеич повернулся ко мне, ехидно хихикнул:

— Что, паря, страшно стало? Штаны сухие?

Я покачал головой:

— Впечатляет…

И снова перевел взгляд на древесное чудище, которое неумолимо приближалось к нам. Наложил на себя «каменную кожу», хотя, честно говоря, было сомнительно, что этот конструкт защитит от постепенного сдавливания, если леший ухватит меня своими ручищами.

Леший подошел вплотную. Еремеич улыбнулся ему, приветственно махнул рукой. То ли в ответ, то ли нет, чудище наотмашь махнуло толстой веткой-рукой, влепив прямо по корпусу лесному хозяину. С воплем негодования Еремеич улетел куда-то в заросли. «Самый сильный в лесу, только очень лёгкий!» — мелькнуло в голове.

— Беги! — заорал Еремеич из кустов. — Беги, Антон!

Леший подшагнул, перебирая ножищами, ко мне, оглушительно ухнул ртом-дуплом, замахнулся на меня, намереваясь, наверное, вбить в землю, и… осыпался темно-бурым прахом.

Я облегченно выдохнул и сел на какой-то пенек. Вытянул перед собой руки. Руки тряслись…

Из кустов выбрался наконец помятый Силантий Еремеевич, ошарашенно поглядел на меня, потом на кучку то ли песка, то ли золы передо мной, открыл рот и, едва ли не заикаясь, спросил:

— Это ты? Он… Он…

Лесной хозяин набрал воздуха в грудь и выдал:

— Он же бессмертный. Они здесь с начала веков живут…

Я развёл руками и буркнул:

— А какого хрена он с голой пяткой на шашку лезет?

Еремеич юмора не понял, продолжил меня терзать расспросами:

— Как же ты его? Чем? Его ж сам Велес вырастил! Они только с лесом уйти за кромку могут. Или с лесным пожаром. Даже могучий Святогор не мог с лешаком справиться.

Я отмахнулся и, пытаясь улыбнуться, спросил:

— Пошли кикимор смотреть!

— Отстань! — сердито отказался лесовик. — Теперь тебя в лесу все будут бояться: и кикиморы, и лешие, и трясинники, вся нечисть! Это ж надо так? Лешего изничтожил! Кстати, — Еремеич опять обратился ко мне, — как ты его?

— «Мертвой» силой, — ответил я. — Я же маг Жизни и Смерти. Начинающий, — добавил я. — Подмастерье.

— Некромансер, что ли? — с опаской переспросил лесовик.

— Это только одно из направлений магии, — уточнил я. — А почему этот леший тебя не послушался? Ты ж хозяин здесь, Еремеич!

Силантий Еремеевич поморщился, вздохнул:

— Весна. Он еще толком не проснулся, не очухался. Да и дурные они. Чужаков не любят. А так-то они послушные. Только, — он развел руками, — ты теперь в лесу никого не встретишь. Разбегаться от тебя все будут.

Мы присели на пеньки. Силантий Еремеевич удачно выбрал полянку. На ней было несколько ровных пенечков, прямо-таки стулья и стол.

— Ты с собой пожевать ничего не захватил? — поинтересовался он.

Я вытащил из кармана ветровки горсть конфет, протянул ему. Лесовик немедленно ухватил одну, развернул, отправил в рот.

— Ты и с духами можешь общаться? — спросил он, жуя «Ласточку».

— Вроде могу, — ответил я немного уклончиво.

— Это хорошо, — Силантий Еремеевич ухватил еще конфету. — Ты мне саженцев наколдуешь? Я с тобой расплачусь, ты не думай! Мне хотя десяток дубков посадить. А лучше два.

— Видно будет, — ответил я. — Перееду, постараюсь помочь.

— Будет у меня заповедная дубрава, — мечтательно выдал лесовик. — Раньше их берегини сажали-выращивали. А сейчас всё извели, вырубили. И некому снова…

Он вдруг смахнул слезу и снова выдал:

— Как же я так с лешим-то? Чуть тебя не сгубил!

— Да, — согласился я. — Чудище знатное было…

— Знатное? — Еремеич встрепенулся. — Ему тыщщи две годочков было, не меньше!

— Сколько? — удивился я.

— А ты думал! — Еремеич усмехнулся. — У меня их в лесу раньше десятка два было. Сейчас вот три осталось. Без этого.

— А куда ж они подевались-то? — удивился я. — Если их и убить никак нельзя.

— Засыпают они… — лесной хозяин скривился. — На зиму укореняются, засыпают, а по весне, глядишь, и просыпаться не хочет. Нравится ему так — спать. А через десяток лет глядишь, уже и не леший спит, а дерево растёт.

Он вздохнул.

— Может, с тобой и чёрный бор потом вырастим? — он с надеждой посмотрел на меня.

— Это что такое? — удивился я.

— Это вот как ты дубы выращиваешь, то же самое, только с соснами. Дубы — они защитники. Заповедные дубравы зачем берегини высаживали? Чтоб они от врага всех своих защищали: и родину свою, и лес, и поля, и людей. Целые города. Помнишь легенды про Козельск?

Я кивнул.

— Монголы этот город почему долго взять не могли? Потому что он со всех сторон заповедными дубравами огражден был. Даже зимой и то защита городу была! Пока шаманы все дубы не пожгли, не свели под корень огнем да черным колдовством, одолеть не могли.

— Тогда и мне твоя помощь потребуется, — задумчиво ответил я. — Клады у тебя в лесу имеются…

— Хочешь, все забери! — перебил меня лесной хозяин.

— Мне все не нужны, — покачал я головой. — Мне из них перстни с серьгами нужны, но чтоб обязательно с камнями. Я на них заклинания накладывать буду.

— И продавать? — осклабился Силантий Еремеевич.

— Ну, кому-то продавать, — согласился я. — Кушать-то тоже надо. А кому-то и так… Не буду ж я, скажем, с Василь Макарыча деньги брать? И с Селифана? Правильно?

— Это верно, — согласился лесовик.

Лешего я приложил самым простым по своей структуре конструктом магии Смерти под обозначением «Прах». Заклинание по своему воздействию моментально стари́ло любую органику от животных клеток до растительных, которые в считанные секунды распадались буквально в прах. Простенький такой конструкт, но смертельно убойный.

Я рискнул его опробовать в реальной жизни на трупе раздавленной автомобилем бродячей собаки. Тушка лежала на обочине и отвратно смердела. Миг, и на её месте осталась лишь кучка то ли мелкого песка, то ли пыли.

Второй раз я опробовал этот конструкт на пеньке во дворе нашего дома. Когда-то здесь рос древний тополь. Пенек рассыпался прямо на глазах.

На живых, людях или животных, я с этим заклинанием, разумеется, не экспериментировал.

Единственным, так сказать, «минусом» этого конструкта было то, что он не мог преодолеть любую преграду. От его воздействия спасала даже заурядная картонка, которая рассыпалась, а объект за ней оставался целым и невредимым.

Оказалось, что и от лесной нечисти защита у меня имеется!

* * *

Весь день с небольшим перерывом на обед maman провела на грядках. Точнее, на изготовлении грядок. В результате в саду появились посадки лука, петрушки, укропа, редиски, моркови, свеклы.

На огороде мы торжественно «похоронили» ведро картошки и с десяток семечек кабачков. На большее у нас не хватило времени. Насчет сил я был спокоен: периодически тайком подпитывал maman и себя «живой» энергией.

В конце дня, когда уже стемнело, maman вышла на подворье, повела плечами и горделиво заметила:

— Вот что значит чистый воздух и первозданная природа! Сколько всего сделала и ни капли не устала.

— На следующие праздники поедем? — поинтересовался я.

— Обязательно! — maman сказала, как отрезала. И направилась в баню, которую я уже истопил. Ей компанию составила тётка Цветана. Пока они парились, я накачал из колодца в бочки воды для полива, заварил чай.

Потом, после женщин, я парился в компании банника да домового. Селифан баню не любил, а лесник сегодня не показывался. Впрочем, спину мне веником нахлестал Федул, а Авдей Евсеевич притащил откуда-то кувшин ледяного квасу с пахучими травами.

— Красота! — заключили они оба. Я ушел ужинать, а они остались допариваться.

На следующий день сразу после завтрака я занялся «своим сельским хозяйством» — «подкормил» силой и конструктами свои дубки, выбрал место для посадки липы и акации. Потом подпитал магией саженцы у Селифана. Оборотень чем-то был занят, я не стал его беспокоить.

Затем пошел «на зады» огорода, где меня ждал с едва скрываемым нетерпением Еремееич.

— Пошли!

Я снова слил немного «живой» силы в дуб-великан, а потом, подумав, добавил конструкт регенерации. Удивительно, но дерево словно откликнулось на мои действия: зашумело кроной, осторожно мазнуло мою макушку ветвями. Еремеич озадаченно почесал затылок:

— Признал он тебя что ли?

— Оживает! — пояснил я. — Через неделю приеду, повторим. А пока, Силантий Еремеевич, приготовь мне десять небольших саженцев дуба в горшках. Буду делать тебе заповедную рощу.

Я решил не усердствовать особо, выращивая саженцы из желудей, а обработать магией уже готовые саженцы.

— Еще мне нужен будет один небольшой, сантиметров тридцать-пятьдесят в высоту, саженец сосны, — попросил я. — Попробуем, как ты говорил, черный бор возродить…

— Черный бор — первейшее место в лесу! — обрадованно заявил Еремеич. — Любимое место для всякой живности.

— А для меня саженец липы и с десяток ростков обычной акации, — продолжил я. — Возле дома высажу.

— Будут тебе дубы, сосна, акация и липа! — обрадованно подтвердил лесовик.

Дома maman перебирала на кухне монеты: серебро к серебру, золотые к золотым. Она разложила на кухонный стол большой кусок толстого целлофана, оторванного от рулона, что я приготовил для парника. Вывалила на стол мешочки и по очереди потрошила их. Вид у неё был весьма скучающий и печальный.

Кучка серебряных монет ожидаемо была раза в два побольше, чем кучка из золотых. Попались и с десяток медных монет: крупных, тяжелых пятикопеечных. Наверное, случайно затесались.

Maman вздохнула, взглянула на меня:

— Ну, и что мы будем с этим делать?

— Серебро пригодится, — ответил я, подразумевая, что из монет можно сделать амулеты. — Золото обещал Василий Макарович пристроить. Видно будет, мэм.

— Ты ж не думаешь, что всё это мы здесь оставим? — maman ткнула рукой в груду монет.

— Именно так и сделаем, — ответил я. — Не тащить же это всё с собой.

— А здесь нас не ограбят?

— Кто, ма? — засмеялся я. — Наоборот, за домом присмотр есть и догляд. Здесь такие сторожа!

— Ох, Антошка, — maman вздохнула. — Сколько сюрпризов сразу за три дня! И чем это всё кончится?

— Всё нормально, ма, — успокоил я её. — С собой ничего из этого брать не будем.

Я указал на монеты.

— Приедем на 9-е мая, разберемся.

Maman повозилась в саду еще с пару часов, посадив что-то там вроде патиссонов и тыквы.

— Как хорошо, что нам сад вскопали, — заметила она. — А то бы я умерла бы здесь.

Как только она отвернулась, я поспешно запустил в неё еще импульс «живой» силы.

Ближе к вечеру, около четырех часов мы стали собираться домой. Я подогрел для maman «титан» — водонагреватель для душа в бане на дровах. Пока она мылась упаковал немногочисленные сумки: грязную одежду да недоеденные продукты.

Перед отъездом заглянул Селифан, вручив maman бараний бок:

— Пожарите или харчо сварите!

Maman смутилась, попыталась расплатиться, но оборотень решительно пресек все её попытки:

— У нас с Антоном свои расчёты!

Цветана тоже зашла попрощаться, протянула свой гостинец — очередной мешочек с травами. Maman сразу засмущалась, а ведьма тихо (но я услышал!) попросила привезти в следующий раз шоколадных конфет и протянула maman рублёвую купюру.

Что из шоколадных конфет можно купить на рубль? 150 грамм «каракумов»? Естественно, maman рубль не взяла, сказала, что привезет, а потом рассчитаемся.

Я уже завел машину, чуть-чуть погрел двигатель и собрался было ехать, как maman с виноватым видом спросила:

— Антош, а можно к деду с бабкой заехать? Тебе ж рукой подать!

— Поехали! — согласился я. — А я к Василию Макаровичу загляну!

К леснику я хотел заехать из-за саженцев. Надо было подпитать дубки магией.

По «короткой дороженьке» доехали до Бахмачеевки. На этот раз maman только вздохнула, глядя по сторонам.

— Про это тоже, мэм, не стоит говорить, — заметил я.

— Да поняла я, поняла, — немного сердито ответила она. — И так вон бабка Нюша на тебя смотрит как кулак на чекиста.

Поэтому я её высадил у ворот дома. Сам заходить не стал, только предупредил:

— Через полчаса приеду.

И поехал дальше, наблюдая краем глаза, как мне вслед смотрит сосед Леха Длинный.

А вот лесника дома не оказалось. Саженцы мы посадили внутри периметра. Оставалось только вздохнуть, развести руками и убраться вон. Если б не шишок. Ворота сами собой открылись. Из-за створки показалась голова неведомого зверька.

— Заходи! Заходи быстрей! — он приглашающе помахал мне мохнатой лапкой. — Хозяина нет.

— Я… — хотел было сказать я, но шишок меня перебил:

— Знаю, знаю. Вон они. Сам тогда иди, а то люди смотрят!

И поспешно закрыл ворота. Действительно с соседнего участка в нашу сторону вытаращилась соседка. Я ей кивнул, мол, здрасьте. Она, чуть замешкавшись, кивнула мне в ответ и поспешно отвернулась.

— А где хозяин-то? — спросил я у шишка, который встал у меня за спиной, пока я колдовал над первым дубом.

— Уехал с утра пораньше в Черное урочище, — почему-то недовольно ответил шишок. — Вроде как незаконная порубка там. Там лес хороший, кто-то сруб решил срубить.

— А ты на хозяйстве остался? — спросил я, не глядя на него, направляясь ко второму дубку.

— Мне в лес нельзя, — буркнул шишок. — Я с Еремеичем в ссоре.

— А что так?

Шишок промолчал. Я завершил колдовать здесь.

— Пошли на огород!

— Нет, — шишок отрицательно замахал руками. — Соседка там. Иди один. Я тебя здесь подожду. Не могу я глаза отводить, если рядом кто-то есть.

Пришлось мне на огороде копаться одному. Шишок оказался прав. Только я начал ковырять один саженец, как к забору подошла соседка.

— А что это ты тут без хозяина возишься? — поинтересовалась она из-за забора со своей стороны, прилипнув глазом к щели между досками.

— Подкормку делаю, — отмахнулся я. — Макарыч приедет, спроси у него!

Соседка начала что-то бурчать в ответ, я отвернулся, не реагируя на её эскапады. Она что-то крикнула, вроде как обидное, но увидев, что я не реагирую на неё, ушла.

Я распрощался с шишком, пожал ему мохнатую лапку, чем привел его в смущение, завел машину и поехал за матерью.

Она уже ждала возле забора. Рядом стоял дед Паша. Я вышел, поздоровался. Дед Паша обнял меня, на секунду прижался бородой к моей щеке.

— Экзамены сдаешь? — поинтересовался он. — Как вообще сам-то?

— Экзамены с первого июня, пока готовлюсь. Нормально всё.

Он кивнул, толкнул меня в плечо. Мне показалось, что в окне дома шевельнулась занавеска. Бабка Нюша смотрела с кухни за нами. Дед поймал мой взгляд, усмехнулся:

— Перемелется, мука будет!

Глава 41

Глава 41

Опять покушение

После выходных время понеслось вскачь. Каждый урок в школе превратился в конспектирование ответов к билетам к экзаменам. Все остальные уроки, типа, физкультуры, трудов, НВП, астрономии и всяких там биологий-географий прекратились сами собой.

За неделю Лавруха провела с нами целых три классных часа, на которых подробно расписала, что нас ждёт в ближайшее время: от последнего звонка и формы одежды на нём (не дай бог, кто-то придет в джинсах!) до получения аттестата о среднем образовании (если кто-то не завалит экзамен, разумеется) и школьной характеристики для постпуления в вуз, техникум или ПТУ.

— А характеристики разные бывают, — усмехнулась она. — Можно и такую написать, что в тюрьму не возьмут!

В пятницу, накануне Дня Победы нас обязали явиться при параде и потащили в клуб. Для ветеранов давали праздничный концерт, а нам за кулисами вручили букетики гвоздик и праздничные наборы в виде книжек про войну для поздравления и вручения ветеранам после концерта.

Кроме того, для ветеранов в фойе накрыли столы с закуской. В сторонке две тётки сторожили ящик водки.

Среди приглашенных ветеранов я не увидел ни одного знакомого лица. Не было даже деда Пахома, чему я очень удивился. Ведь он, как никак, Герой Советского Союза. Оказалось, что на концерт пригласили только ветеранов, работающих на химзаводе, а не жителей поселка Химик.

Под шумок я ухитрился утащить девять красных гвоздичек и пару книг. На мишкин молчаливый вопрос, пояснил:

— Дед Пахом, сосед мой бывший, Герой Советского Союза, моряк-подводник. Схожу, поздравлю.

Мишка открыл рот:

— Да ну на? Правда, Герой Советского Союза? Не врёшь?

Я развел руками, мол, герои среди нас, но мы про них даже не знаем…

— Погодь! Я с тобой!

Он вернулся через пару минут, пряча за пазухой бутылку «Столичной».

— Давай в «Красный» забежим, — предложил он. — Конфет прикупим хотя бы.

С нами увязался Андрюха и, как ни странно, Ленка-Жазиль.

— Как же неудобно-то, — заметила она. — Ветеранов с завода собрали, а про поселковых напрочь забыли!

— Как всегда, Лен, — пожал плечами я. На выходе из клуба мы столкнулись с Ниной Терентьевной.

— Вы куда? — грозно поинтересовалась она. — Банкет не закончился. Вдруг кого провожать придется?

— Нин Терентевна! — вдруг вылезла Ленка. — А вы знаете. Что у нас в Химике самый настоящий Герой Советского Союза живёт?

Лавруха замерла. Вообще-то она достаточно щепетильно относилась к ветеранам. Немудрено: у неё отец воевал и где-то сгинул под Ржевом. Сама она встретила войну в детском возрасте, в своё время даже на заводе болванки для снарядов точила зимой 1941–1942 года, подставив под ноги ящик.

— Кто? — спросила она.

— Дед Пахом, сосед мой бывший, — ответил я. — Капитан первого ранга, командир подводной лодки, Герой Советского Союза.

— И вы сейчас идёте его поздравлять? — уточнила она.

— Ну, его ведь на концерт не пригласили, — скривился я.

— Не юродствуй, Ковалёв, — бросила Лавруха. — Здесь собрали ветеранов предприятия, наших шефов. Подожди!

Она зашла в клуб.

— Будем ждать? — Андрюха посмотрел на меня, на Мишку. Перевёл взгляд на Ленку.

— Я домой пойду! — он махнул рукой. — Пока, до понедельника.

Как только он ушел, пришла Лавруха, которая принесла красивый подарочный бумажный пакет на веревочках, протянула Ленке, наверное, самой ответственной из нас:

— Держите! Вручите от имени школы. И бутылку водки туда не забудьте положить!

Она пригрозила мне с Мишкой, дескать, знаю вас, алкашей малолетних. Мишка подумал обидеться на это или нет? Видимо, решил, что не стоит.

Дед Пахом оказался дома. Тети Клавы не было. Мы вручили ему гвоздики, пакет. Он растерялся, почесал затылок, поблагодарил нас.

— Спасибо, ребятушки! Первый раз за пятнадцать лет меня так…

В его глазах блеснули слезинки. Он отвернулся, смахнул их рукавом, высморкался. Снова повернулся к нам лицом, улыбнулся, посмотрел в сторону кухни и предложил, щелкнув по горлу:

— Может, по чуть-чуть? Символически? За Победу?

Может, мы с Мишкой и согласились бы. Но тут влезла Ленка. Она ухватила меня за рукав:

— Нет, мы спешим, дядя Пахом…

Действительно, дед Пахом на деда уже совсем не походил. Даже седина в волосах пропала, как, впрочем, и лысина. Голову деда украшала пышная густая черная шевелюра кучерявистых волос.

Мишка направился домой, а мы с Ленкой на автобус.

— Что завтра будешь делать? — спросила Ленка. Нам повезло сесть рядом друг с другом.

— На дачу поеду, — ответил я. — Дела садово-огородные, понимаешь ли… Кусты всякие, бурьяны…

— С невестой поедешь? — попыталась съехидничать Ленка.

— Не, Ленусь, — я отрицательно мотнул головой. — Невесты — народ такой. Ленивый. На огороде копать грядки не заставишь, а уж жуков колорадских собирать…

— Какие сейчас жуки? — возмутилась моими тирадами Ленка. — Я с тобой серьезно говорю!

— Пока майские, — ответил я. — Учебно-тренировочные. Колорадские позже будут.

Ленка замолчала. Я приобнял её. Она тут же прижалась ко мне.

— С мамой поеду, — проговорил я вполголоса. — С мамочкой. Вдвоем.

С моей стороны это был конспиративно-тактический ход. Я обнимал Ленку, а сам искоса наблюдал за группой «товарищей» в количестве пяти человек моего возраста типично шпанистого вида: зауженные в бедрах, расклешенные внизу брюки, кепочки «под блатного». Один был в морской темно-синей тельняшке и пиджаке, другой в футболке и спортивке… Всё бы ничего, мало ли шпаны тусуется в поселке. В любом случае меня знали и драться бы не полезли. Но это были не местные, не знакомые мне ребята, хотя и моего возраста. Я их раньше не видел. А с другой стороны, они шли за нами от самого клуба, потом до остановки, а потом вместе с нами влезли в «пятёрку». Только, если мы с Ленкой сели впереди салона, ближе к водителю, то эти встали на «кругу» автобуса-«гармошки». Причем, трое вызывающе залезли и уселись на поручни. Замечания им никто из пассажиров не сделал, побоялись. Эта пятерка все время, пока мы ехали, косилась на нас.

Я уже решил, что выйду вслед за Ленкой, если они выйдут на тоже «Космонавтов», где всё время выходила она.

Нет, Ленка чмокнула меня в щеку, вышла на своей остановке, а эти поехали дальше, со мной. Один из них, мелкий, спрыгнул с поручней, подошел ко мне и сел рядом, развязно закинув ногу на ногу.

— Ты с какого района? — презрительно скривив губы, поинтересовался он.

— Тебе какая разница, шпиндель? — осклабился я. Такого ответа он явно не ожидал и ошеломленно молчал, не зная, что сказать в ответ.

— Тебя кто послал? — продолжал допрос я. — У тебя плотник есть знакомый?

— Зачем? — вопрос вверг его еще в большее недоумение.

— Гроб тебе получше сделать! — я ухватил его за ворот, притянул его к себе поближе и зашептал прямо в ухо. — Я тебя сейчас прямо тут убивать буду. Мееедленно…

Он вырвался. Впрочем, я его почти не держал. Вскочил на ноги, выкрикнул:

— Мы знаем, где ты живешь!

И устремился к своим. Такого отпора с моей стороны его подельники явно не ожидали. Они сгрудились, стали обсуждать, периодически тыкая в меня пальцем. Но благо салон автобуса всё-таки был с пассажирами, поэтому дальше приставать ко мне или выяснять со мной отношения они не рискнули.

— Мальчик, может, милицию вызвать? — предложила мне крупная тетка лет сорока.

— Да, к водителю подойти надо, — подхватила какая-то бабка. — Пусть по рации милицию вызовут! А ты езжай до конечной! Там пост есть.

— Спасибо, — поблагодарил я и сочинил на ходу. — Ребята шутят, у них скоро спектакль в молодежном театре, они на репетицию едут.

— Вот артисты-то! — тут же выдала бабка. — А с виду шпана шпаной!

— У них роли такие!

Следующая остановка была моя. Я устремился к двери, знаком показав им, что мол, выхожу, пошли вместе, дескать!

Всё-таки их, действительно, интересовала моя скромная персона. Мы отошли от остановки подальше. Я сознательно выбрал место, где ходит поменьше народу. Они шли, как привязанные, за мной. За ними шел еще кто-то, более взрослый, чем я и они. Но он держался подальше и старался не попадаться мне на глаза. Я не успел его, как следует, рассмотреть. Я резко развернулся и пошел им навстречу. Они замерли.

— Ну, — сказал я. — Сами расскажете, кто вас послал, или мне вас сначала надо помучить?

Конструкт паралича и они дружно повалились, как кегли. Я наклонился к ближнему:

— Кто вас послал? Говори или останешься на всю жизнь инвалидом!

— Я не знаю, — чуть не плача, ответил он.

— А кто знает?

— Сэм знает! Он договаривался.

— Кто из вас Сэм? — на пацана даже конструкта подчинения или правды накладывать не надо было.

— В тельняшке…

Я подошел к парню в тельняшке и пиджаке, присел рядом с ним:

— Ну? Кто вас послал?

— Да пошёл ты!

— Ты хочешь остаться инвалидом, Сэм? — удивился я. — Будешь в коляске кататься… Тебе понравится. А вот они сейчас уйдут.

Я выпустил в остальных пацанов конструкты отмены и рявкнул:

— Кыш отсюда!

И вдогонку кинул им заклятья поноса. Исключительно в оздоровительных целях — кишечник прочистить, пищеварительный тракт, так сказать.

Сэм посмотрел им вслед и с тоской буркнул:

— Если скажу, отпустишь?

— Без проблем, — я развел руками и добавил, подпустив в голос грозного хрипа. — Между нами крови нет. Пока.

Сэма моя фраза проняла. Он побледнел. Лоб мгновенно покрылся испариной. Он тихо прошептал:

— Толик Собачкин по кличке Барбос. Громила. Он под Гришей Фартовым ходит.

И тут же в ужасе заорал, пытаясь подняться и отползти:

— Вот он! Он идёт сюда!

Я вскочил, развернулся. К нам быстро приближался здоровяк в куртке от спортивного костюма и джинсах. В руке он крутил нож-выкидуху.

— Уходи! — скомандовал я Сэму, кидая в него конструкт отмены, и вставая в самбистскую стойку.

— Бросишь нож сам, — сообщил я. — Я тебе не воткну его в задницу.

Барбос осклабился:

— Борзеешь, пацан!

Обманчиво лениво вкруговую махнул правой рукой, в которой держал нож. Я её перехватил. Но в это время он нанес мне прямой удар левой в печень.

Он не знал про «каменную кожу». Это, во-первых. А, во-вторых, я успел прокачать «живую» силу в руки, в результате чего он просто отлетел метра на два, даже не успев нанести мне этот самый удар левой в печень.

Нож он не выпустил. Я подошел к нему, встал ногой ему на кисть правой, крутанул. Барбос взревел от боли и злости, выпустил нож и попытался вскочить. Я тут же ударил его кулаком в солнечное сплетение, подпитав удар силой. Его скрючило. Я подобрал нож, покрутил его, и воткнул ему в ягодицу. Неглубоко, конечно, но чтоб было обидно. Он взвыл. Я ударил его по щеке — чтоб было еще обиднее.

— Сука! — он опять попытался меня ударить. На этот раз по «колхозному», размашисто, боковым справа, затем так же, но слева. От первого удара я легко уклонился, присев. Легко поймал его левую руку, завернул за спину, потянул вверх. Он опять взвыл, вставая на цыпочки. Я вытянул у него из ягодицы нож, бросил на траву (надо будет потом забрать с собой, на нем же его кровь!).

— Ну, и зачем? — поинтересовался я.

— Отпусти, гад! — потребовал Барбос.

— Зачем ты натравил на меня этих пацанчиков? — я опять потянул его заломленную руку вверх, вынуждая его топтаться на цыпочках. — Руку тебе сломать что ли?

— Хватит, парень! — окрикнул меня непонятный мужик, стоявший чуть в стороне. Он всю эту нашу схватку стоял, спокойно наблюдал и курил. Я поначалу его посчитал за товарища Барбоса и на всякий случай краем глаза посматривал за ним.

— Отпусти его!

Мужик подошел к нам, вытащил из-за пояса наручники.

— Машина уже едет.

— Нифига себе, — пожал я плечами.

Мужик легко перехватил руку Барбоса, подбил его под колени так, что он упал, завернул обе руки за спину, надел наручники.

— А ты иди домой, — посоветовал он мне.

— А где машина? — спросил я. — Эта что ли?

— Где?

Мужик на минуту отвернулся, я успел подобрать нож, сунув его в широкий рукав пиджака.

— Устинову привет! — бросил я напоследок. Мужик скривился, как будто сожрал лимон. А мне сразу стало хорошо и весело.

Глава 42

Глава 42.

Старый скит

В деревню мы рванули аж в семь утра. В половину седьмого я побежал за машиной в гараж, через полчаса подъехал к дому. Из вещей у нас были только сумка с продуктами да два ящика пива «Жигулевское», которые я приготовил в качестве подарков.

Один ящик Селифану. Уж очень он уважал данный продукт, другой — баннику (Селифан подсказал). Для домового я купил в комиссионном магазине швейцарский перочинный нож с восемью предметами, как было написано в переводе. Нож обошелся мне в целых 40 рублей.

Maman закупила два килограмма разных шоколадных конфет для Цветаны.

В общем, подарками мы обеспечили всех.

До своего поместья добрались за два часа. Дорога была вообще пустой. Праздник у людей, День Победы. Впрочем, парад на Красной площади мы посмотреть успевали.

Сначала я подкатил к дому, высадил maman, выгрузил вещи. Потом подхватил ящик пива и направился к Селифану, благо было всего-то улицу перейти.

Калитка была открыта. Я подцепил её ногой, открыл, придержал плечом и протиснулся во двор.

— Здорово, сосед! — во весь голос крикнул я. Селифан выскочил на крыльцо в одних солдатских шароварах-галифе, босиком с голым торсом. Кажется, он был напуган.

— Антон!

Он подбежал ко мне. Я протянул ему ящик с пивом — 20 бутылок «Жигулевского».

— Держи!

— Спасибо! — он принял ящик и поставил его на землю. — Антон! Макарыч пропал!

— Как пропал? — переспросил я.

— Неделю назад он уехал в Черное урочище, — начал оборотень.

— Помню, я к нему перед отъездом в воскресенье заезжал, — перебил я. — Шишок мне сказал, что там лес рубит кто-то.

— Вот он и не вернулся! — продолжил оборотень. — Я к нему в среду зашел, а его так и нет. Шишок вялый, больной, лежит, не шевелится. А это значит, что хозяин его загибается! Я в леспромхоз ездил, сообщил, что лесник в Черное урочище поехал и пропал. А мне директор ответил, что там порубок не было. Мы с ним вместе поехали туда. Там нет никого. И следов никаких.

Он украдкой осмотрелся по сторонам и вполголоса добавил:

— Там совсем следов нет. Я бы учуял!

— И что делать? — растерялся я. — В милицию звонил?

Селифан скорчил рожу, что я понял про свою ошибку. Он снова огляделся по сторонам и шепнул:

— Поговори с Еремеичем. Только он может помочь. Если уговоришь его.

— А почему он может отказаться? — удивился я. — Идём!

— Не, — запротестовал Селифан. — Мне в лес днём нельзя. Меня леший утащит! Оборотней в лесу не любят. Ночью можно. А днём нет, никак.

— Со мной нормально! — заявил я.

— Еремеич Василь Макарыча недолюбливает. Считает, что он слишком уж расхозяйничался. Иногда даже кружил его специально.

— А как же ты в Черное урочище-то поехал тогда? — удивился я.

— Так я ж не один поехал, — хмыкнул Селифан. — Там и директор леспромхоза, и участковый. Даже егерь с нами был. А лешие толпу не любят.

— Ладно, — решил я. — Один схожу.

Я забрал из дома буханку свежего черного хлеба, купленного специально для Силантия Еремеевича, сунул в карман горсть леденцов, повесил на пояс нож. Я теперь без него ходил разве что только в школу.

— Ма, я на пару часов отойду! — крикнул я, прикрывая за собой дверь. Maman переодевалась для садово-огородных работ.

Еремеич ждал меня на том же поваленном дереве. Я поздоровался, по инерции поклонился ему, протянул буханку:

— Прими, лесной хозяин, от души!

Силантий Еремеевич вскочил, схватил у меня хлеб, отломил от него кусок, сунул в рот, медленно прожевал, проглотил и замер с закрытыми глазами:

— Вкуснотища! Здравствуй, Антон!

Он поклонился мне.

— Знаешь, последнее время никто меня угощением не балует. Никто, кроме тебя!

Я развел руками:

— Для тебя, Силантий Еремеевич, ничего не жалко. Держи!

Я вытащил из кармана горсть конфет, протянул лесовику. Тот обрадованно забрал их все, спрятал то ли в карман, то ли за пазуху, одну развернул и сунул в рот.

— Пойдём кикимор смотреть? — предложил я.

— Вот фиг тебе, а не кикимору! — лесовик сердито насупился. — Мне только не хватало, чтобы ты еще и их изничтожил.

— Да ладно, ладно, — улыбнулся я. — Шучу я. Приготовил саженцы?

— А то!

Лесовик показал себе за спину. За поваленным деревом стояли в горшках десять саженцев дуба сантиметров 20–30 в высоту, три саженца сосны, тоже в горшках, десяток веток акаций, завернутых в рогожу.

— Это хорошо, — обрадовался я. — Сегодня и займусь. Как только Василия Макаровича домой верну, так и займусь!

Еремеич сразу посмурнел, нахмурился.

— Где лесник, Силантий Еремеевич? — спросил я. — Подскажи мне, будь другом!

Лесовик сложил руки на груди, сердито хмыкнул и сжал губы в ниточку.

— Еремеич! Пожалуйста! Очень тебя прошу!

— Вот скажи, Антон, зачем он тебе сдался? — выдал Силантий Еремеевич. — Вот какое тебе до него дело? Он колдун, живет колдовством, обманом.

— Ну, меня он ни разу не обманул, — заметил я. — И моих друзей тоже. И вообще, Силантий Еремеевич, он мне друг. Также как и ты. А друзей в беде бросать последнее дело!

Лесной хозяин скривился, вздохнул.

— Что там в Черном урочище случилось? — спросил я.

— Да не был он в урочище, — отмахнулся лесовик. — Не доехал он туда. По дороге перехватили.

— Инквизитор.

— Кто? — не понял я.

— Охотник за нечистью, — нетерпеливо пояснил Еремеич. — Остановили его машину по дороге на урочище, брызнули ему в лицо какую-то гадость, связали да увезли.

— Куда увезли? Он живой?

— Знамо дело куда! — лесовик махнул рукой. — В старый скит. Сжечь его хотят.

— Проводишь меня? — я мгновенно успокоился.

— Провожу, — Еремеич вздохнул. — По прямой дорожке это ж совсем рядом.

Он нехотя поднялся, не спеша пошел вглубь леса. Я направился за ним. Саженцы мы оставили там же. Здесь всё равно их никто не возьмет. А я вернусь, заберу.

— Почему вы друг с другом не ладите? — спросил я, наблюдая, как перед нами расходится лес, расстилается эта самая «короткая дороженька».

— Он лесник, колдун, а я лесной хозяин, — пояснил Еремеич. — Двух хозяев в одном лесу быть не до́лжно.

— Да какой же он хозяин? — удивился я. — Он смотритель, охранитель. А хозяин-то настоящий ты…

На мои слова Силантий Еремеевич только отмахнулся:

— Вот люди в лесу пакостят, костры жгут, мусорят, деревья рубят, зверюшек стреляют. Что с ними делать?

— Ну, наказывать как-то надо, — сказал я.

— По заветам я их могу извести, чтоб другим неповадно было, — хмыкнул лесной хозяин. — На корм медведям да волкам пустить! А лесник мне — и думать не моги! Они люди! Люди, люди… Хрен на блюде! А как тогда лес беречь?

— Да и силы у него хватает, — добавил Еремеич. — Лешего он, конечно, не сничтожит, как ты, а вот кикимору или трясинника запросто! Стой!

Он замер. Я тоже. Впереди среди деревьев показался просвет. Над кронами возвышалась серая деревянная коническая крыша какого-то строения с покосившимся деревянным крестом — простым, из двух перекладин. Подойдя поближе, я обнаружил такого же цвета старую бревенчатую стену чуть выше человеческого роста высотой. Не частокол, а из горизонтально уложенных брёвен.

— Старый скит, — тихо сообщил мне Еремеич. — Там раньше монахи жили. Потом разбойники. После них староверы поселились. Теперь вот пусто. Но мне всё равно дальше хода нет. Там земля вашего распятого бога.

— Там есть кто-нибудь сейчас? — поинтересовался я.

— Инквизитор там сейчас, — немного помолчав, сказал лесовик. — И служка его вроде здесь…

Я огляделся вокруг. Лесовик, словно угадав мои мысли, сообщил:

— Нет здесь никого. Внутри все.

— Ладно, — решил я. — Я пошёл. Подожди меня, хорошо.

— Конечно, подожду, усмехнулся Силантий Еремеевич. — Куда уж мне без тебя?

Я осторожно подошел к бревенчатой стене, тронул её рукой, попытался влезть наверх. Меня ждал сюрприз: стена оказалась не оградой, а стеной большого строения с плоской деревянной крышей, на которой местами уже проросла трава.

Я спрыгнул обратно. Направился вдоль строения в поисках входа. Узкая калитка обнаружилась сразу же, как только закончилась это строение. Дверь была сколочена из массивных плотно пригнанных друг к другу почерневших от времени досок. Ничего похожего снаружи на ручку я не обнаружил. Даже ухватиться не за что!

Дальше шла стена другого строения. Я так понял, что скит состоял из нескольких объектов (домов, сараев, может, даже гаражей), построенных вплотную друг к другу. А внешние стены этих самых строений играли роль защитной ограды. Хотя я бы на месте монахов, или кто тут строителем был, построил бы частокол — и проще, и надежнее. Крыши везде были плоские, так что защитники могли находиться на них, если возникала необходимость отпора внешнему противнику.

Только уж очень старым выглядел этот скит. Честное слово, у нас в городе бревенчатые дома, которым «в обед сто лет», времен так называемого «исторического материализма», выглядели намного лучше и свежее. Я постоял перед дверью, толкнул её от себя, попытался потянуть на себя, уцепившись ногтями в доски, — бесполезно. Она словно вросла в проём от времени.

Я направился дальше. Еще метров через пять закончился этот сруб, начался второй. Проём между ними оказался забит двумя почерневшими от времени толстыми вертикальными плашками.

Ворота обнаружились чуть дальше. Гигантские створки из почерневших трехсантиметровых в толщину досок два метра в высоту и по два метра в ширину каждая были настежь распахнуты уже давно, практически вросли в землю. Но не сгнили, оставались крепкими, твердыми.

— Лиственница что ли? — мелькнула мысль.

Я осторожно шагнул на пустой двор или скорее, судя по размерам, небольшую площадь. Хорошо жили отшельники когда-то! Поверхность двора была покрыта почерневшими от времени, но отнюдь не подгнившими деревянными плашками, как тротуарной плиткой. Площадь окружали дома, пугая пустыми глазницами проемов на месте окон и дверей.

Посередине площади возвышалась шестиугольная бревенчатая башня высотой в пару этажей с конической крышей из деревянных плашек и покосившимся крестом.

Окна, точнее, пустые проемы, в этой башне были на уровне второго этажа. Я, не торопясь, стараясь ступать максимально тихо, обошел башню вокруг. Обнаружил вход на противоположной от ворот стороне.

Вокруг стояла непривычная тишина. Периодически раздавался скрип раскачивающихся ставней окон или дверей. Первый раз, когда скрипнуло, я чуть не подскочил, развернулся, готовясь немедленно ударить параличом.

Напротив входа в башню находилась (опять же с дверями настежь) старая небольшая церквушка. Я заглянул внутрь. Увы, всё было ободрано, оборвано и растащено. Остались лишь одни голые бревенчатые стены. Только простой деревянный крест, прибитый над входом, да крест на покосившемся куполе свидетельствовали, что сюда когда-то ходили молиться.

Магическим зрением я не увидел ничего — абсолютно пустая серость без малейших признаков жизни.

Наступила очередь осмотра помещений. При этом не забыть, что где-то, по словам Еремеича, спрятались инквизитор и его служка. Кто такой служка, лесовик не сказал, поэтому я готов был увидеть и нечто вроде колдунского шишка до обычного человека, служащего церкви.

Я зашел в первый попавшийся дом. Дверь, как таковая, и окна отсутствовали. Пустое большое помещение с русской печью. Полы крепкие, не гнилые, поэтому я, не опасаясь провалиться, прошелся по периметру, высматривая возможный люк в подпол или в подвал. Не обнаружив ничего интересного, я вышел во двор и направился в соседний дом.

Этот дом был бы копией первого, если бы не кучи обломков, которые были когда-то мебелью, да две печи-голландки вместо одной русской. По всей видимости помещение предназначалось для жилья. Обломки мебели, похоже, когда-то были полатями или спальными полками. Отдельно стоял, прислоненный к стене стол. Почти целый, если не считать, что у него не было двух ножек, из-за которых его и припёрли к стене.

А еще в помещении совсем не было пыли. Даже запаха не чувствовалось. Может, выдувало сквозняком?

Не обнаружив здесь ничего, в том числе люка в полу, я направился дальше, в следующий дом.

Но стоило мне выйти на улицу, как громыхнул выстрел. В грудь мне шарахнуло крупной то ли дробью, то ли картечью. От неожиданности я отшагнул назад, ударился спиной об косяк. Ударился больно! Стукнулся сам, от этого «каменная кожа» не спасает. А картечины или крупная дробь осыпались под ноги. Странные они какие-то были — блестящие и не похожие на свинец.

Еще один выстрел. На этот раз в голову, кажется, прямо по глазам. Ощущения непередаваемые! Картечь летит в тебя, прямо по глазам и… и осыпается вниз. Слава «каменной коже»!

Я швырнул конструкт паралича. Рослый мужик в странной короткой черной рясе до колен и черной шапочке, похожей на тюбетейку, шумно повалился навзничь, раскинув руки. На груди у него висел на простой короткой веревке странный деревянный крест, который при магическом зрении прямо-таки горел оранжевым светом, словно маленькое солнышко. Короткоствольная, похожая на обрез, двухстволка-горизонталка отлетела в сторону.

Ну, вот, обнаружился один «товарищ». Я нагнулся, собрал картечины в горсть, посмотрел. Неужели серебро? Получается, этот черноризец меня за нечисть принял?

Я подобрал ружье, повесил его себе за спину. Стянул с него пояс-патронташ, повесил себе на плечо. Пошарил по карманам брюк под рясой, вдруг там нож или пистолет запрятан? Пистолета не оказалось. Был квадратный фонарик да спички, которые я тут же изъял. Несколько купюр да монет я трогать не стал. А вот крест забрал, срезав веревку ножом, сунул в задний карман джинсов. Дома разберусь, что за хрень такая. Пнул его — то ли со злости, то ли для профилактики.

Мужик лежал с открытыми глазами и таращился на меня, не в силах что-либо сказать: паралич, что поделаешь? Я влепил в него конструкт отмены. Он сразу пошевелился, привстал, тут же получил заклинание подчинения и замер.

— Где лесник? Говори!

Я опять пнул его в бок. На этот раз чисто символически. Мужик молчал, напрочь игнорируя заданный вопрос. Я удивился. Неужели заклинание не работает? Почему тогда паралич сработал? Я повторил:

— Где находится Василий Макарович? Отвечай!

— Он есть в подвале! — ответил продавец опиума для народа. Как-то странно он строил фразы, а в речи вообще непонятный акцент присутствовал. Он что, не русский что ли? Казачок засланный? Клиент товарища Устинова?

— Вставай, показывай, где тут у вас подвал!

Охотник на нечисть встал, развернулся, пошел к бывшей церкви. Я направился за ним. Он замедлил шаг, словно хотел остановиться.

— Иди, показывай, где находится Василий Макарович! — повторил я. — Покажешь и остановишься, будешь ждать меня. Уходить и что-либо делать запрещаю. Понял?

— Да! — равнодушно ответил он. — Есть!

В церкви оказался небольшой закуток, на который я не обратил внимания. Там и обнаружился ловко замаскированный люк в подполье.

— Открывай! — потребовал я.

Мужик откинул в сторону обломки старых досок, приподнял старую дверь, снятую с петель, оттащил её в сторону, освобождая люк в полу.

— Открывай! — повторил я.

Он послушно ухватил за кольцо и с некоторым трудом приподнял и откинул крышку.

— Он есть там.

— Лезь, вытаскивай его! — приказал я, немного подумав. Вдруг там ловушки какие или еще что-то нехорошее. Мужик стал осторожно спускаться вниз.

— Стой! Стой! Вылезай назад! — я передумал. Сам полезу. Мало ли, что там

Мужик вылез, замер возле люка.

— Ловушки есть? — спросил я.

— Нет! — ответил он. Я наложил на него паралич. Непонятный церковник сполз на пол, чуть не сверзившись в люк.

— Макарыч! — крикнул я. — Ты там живой? Я за тобой иду!

Деревянная лестница в подвал оказалась вполне нормальной, даже свежей. Я мог поклясться, что её сделали не более года назад. Дерево еще сохранило свой светло-желтый цвет.

Я осторожно спустился вниз. Вот здесь и пригодился трофейный фонарик. Я включил его, осмотрелся и ахнул. Сам подвал был еще тот подвал! Не подвал, а целое бомбоубежище. Высота потолка два с половиной метра, не меньше! Я вытянул руку вверх, потолка так и не достал. Стены выложены красным кирпичом. И какой контраст с деревянной церквушкой наверху. У ближней стены справа стояли четыре старинных сундука. Я такой у своей бабки в Бахмачеевке видел. Стояли еще два топчана, пара табуретов и стол. И тоже, как лестница, достаточно свежих. Поодаль стояли еще две железных канистры по 20 литров каждая.

Потолок подпирали четыре столба-колонны, каждый в два обхвата, не меньше. И к одному из них был привязан человек. Руки у него завели назад и связаны за столбом. Сам пленник сидел на земле с закрытыми глазами и еле дышал. На шее у него была накинута петля, а конец веревки привязан к костылю, вбитому в столб-бревно. Попробуешь пошевелиться, петля неминуемо затянется. Хитро придумано.

Я понял причину неприятного запаха в подвале. Всё-таки лесник не один день сидел здесь привязанным. И в туалет его, видимо, никто не выводил.

Первым делом я, конечно, срезал петлю с шеи. Как у меня в руках оказался мой нож-кинжал, я даже и не понял. Потом разрезал шнур, стягивающий руки. Лесник тут же обессиленно повалился на пол.

Я зажег керосиновую лампу, стоявшую на столе, вернулся к Василию Макаровичу, сел возле него. Магическое зрение выдало, что внутри организма Макарыча клубится непонятная серая субстанция. Кроме того, пальцы рук вообще были черными! Кончики пальцев были раздроблены! Его пытали, оказывается. Ничего, вылечим. Нет такой крепости, которую не могли бы взять большевики!

— Ну, ты чего, Макарыч? — сказал я, подливая в его организм «живую» силу. — Вставай, хватит притворяться. Некогда. Идти надо!

Приговаривая так, я вливал в него силу, загнал пару конструктов — «айболит» и «хвост ящерицы» — снова вливал силу. Серая субстанция постепенно рассеивалась. Пальцы посветлели и приняли свою первоначальную форму.

Наконец он открыл глаза, глубоко вздохнул.

— Вот это я задремал!

— Давай, просыпайся, пошли!

Пока Макарыч приходил в себя, я решил взглянуть на содержимое сундуков. Вдруг там сокровища какие?

Я поднялся на ноги, открыл один сундук. Увы, он был забит одеждой. Вполне нормальной, современной, но исключительно рабочей — телогрейки, спецовки, простенькие рубашки, портянки. Всё новое, чистое. Второй сундук был забит консервами, причем, исключительно железными банками.

За спиной лесник подал голос:

— Мля! Я не задремал! Антоха, я всё вспомнил! Они меня сжечь, падлы, собирались!

Я повернулся:

— Очнулся, Василь Макарыч! Давай, собирайся, переодевайся вот!

Я ткнул рукой в сторону сундука с одеждой.

— Выбери себе что-нибудь. А то ты совсем не озонируешь.

Лесник подошел ко мне, обнял меня, прижался щекой. Отодвинулся.

— Ты это, извини, если что, — пробормотал он.

В углу я обнаружил канистру с водой, сообщил об этом леснику. Он кивнул, поспешно освободился от штанов. Я отвернулся.

В третьем сундуке были крупы, сахар, макароны. А вот в четвертом ножи, топоры, сулицы, даже мечи. Кованые!

Я постоял рядом, соображая, зачем они могли понадобиться. Сзади ко мне, прыгая на одной ноге, напяливая штаны, подскочил лесник. Посмотрел, хмыкнул.

— Это инквизиторы, Антон. Это их оружие.

— Ручной работы? — удивился я. — А смысл?

— Ручной ковки, — мрачно пояснил Василий Макарович. — С серебряной режущей кромкой. Против таких, как я, против ведьм, оборотней… Ладно, пойдем.

Он взял один из кинжалов — длинный, узкий, обоюдоострый. Мы поднялись по лестнице: я первым, лесник вторым. Черноризец лежал возле люка и злобно таращился на нас. Василий Макарович буквально подскочил, когда увидел его.

— Тварь!

Я не успел среагировать, как он подскочил к нему и воткнул ему кинжал в грудь по самую рукоять. Вытащил, воткнул снова! Мужик выгнулся, захрипел и обмяк.

— Он меня сжечь собирался, — пояснил Василий Макарович. — Весь ливер мне отбил в подвале. Гадина. Пшек грёбанный!

— Кто? — не понял я.

— Поляк это, — пояснил лесник. — Инквизитор. Католик. Охотник за колдунами.

Он подхватил труп за ноги, потащил к выходу. Я вздохнул, пожал плечами, закрыл люк, стал маскировать его — положил на него старую дверь, скинул обломки досок.

— Его прикопать бы надо, — Макарыч стоял во дворе. — Чтоб не нашли. Где б лопату взять?

— Успокойся!

Я запустил в труп инквизитора конструктом праха, как неделю назад лешего. Василий Макарович ошеломленно посмотрел на меня, на кучку то ли праха, то ли песка под ногами — всё, что осталось от охотника за колдунами, включая и его одежду.

— Ну, ты силён!

— Где твоя машина? — поинтересовался я.

— Не знаю, — лесник развел руками.

— Ладно, пошли!

Глава 43

Глава 43.

Возвращение в усадьбу

Силантий Еремеевич сидел на пенечке.

— Спасибо тебе, Силантий Еремеевич! — я поклонился ему в пояс. — Выручил нас.

Лесник положил руку на сердце и, как и я, поясно поклонился, только молча. Лесной хозяин улыбнулся, вскочил, протянул руку леснику, игнорируя меня.

— Здрав будь, Василий Макарович! Как же ты так, а? Опростоволосился? А еще колдун!

Лесовик захихикал. Лесник вздохнул, развел руками, мол, и на старуху бывает проруха.

— Идём за мной! — сказал Еремеич.

Он направился вдоль скита. Мы за ним. Метров через пятнадцать мы вышли на большую поляну, на которую с одной стороны выходила стена старой церкви.

Посередине поляны стоял высокий бетонный столб с двумя вмурованными в него кольцами. Рядом возвышалась куча аккуратно попиленных-порубленных поленьями березовых дров.

— Это для тебя приготовили! — пояснил Силантий Еремеевич. — Завтра тут тебя бы и сожгли.

И пояснил мне, не дожидаясь моего вопроса:

— Слышал я, как они между собой говорили.

— Кто они? — спросил я.

— Священник с Коршево Алексий, убивец колдунский да служка его.

— Отца Алексия неделю назад отлучили, — задумчиво заметил Василий Макарович. — Сняли с него сан. Тут, понимаешь, всё очень и очень непросто…

Он огляделся вокруг, присел на какой-то пенек, спросил:

— У тебя поесть с собой ничего нету? Кишки узлом завязываются!

К моему удивлению Силантий Еремеевич достал откуда-то здоровенный ломоть хлеба, кусок сыра, протянул леснику:

— На здоровье!

Василий Макарович впился зубами в хлеб, сыр. Замычал от удовольствия.

— А машина его где? — поинтересовался я у Еремеича.

— Да здесь недалеко, — лесовик махнул в сторону. — Сейчас пойдем, покажу.

Пока Василий Макарович трапезничал, я огляделся. За бетонным столбом (сюрреализм какой-то, в самом деле — кругом старинные развалины, сплошной антиквариат, рухлядь и современный бетонный столб!) метрах в двадцати из земли торчали покосившиеся деревянные кресты непонятной формы — с перекладинами, с «крышечками». Некоторые уже даже давно попадали, из травы торчали подгнившие обломки деревяшек.

— Кладбище, — подтвердил Силантий Еремеевич. — С незапамятных годов…

Лесник доел, лесовик тут же протянул ему армейскую фляжку, которую вытащил неизвестно откуда. Василий Макарович сделал один глоток, другой.

— Всё, хватит, хватит! — Еремеич чуть ли не вырвал флягу из рук.

— Что это? — лесник утер рот рукавом. — Как огонь по жилам потёк.

— Живая вода, — сообщил лесовик. — Ну, почти живая вода… Вот посадит он мне дубраву…

Он ткнул рукой в мою сторону.

— Так вот там будет родник с настоящей живой водой!

— Да ладно? — не поверил лесник.

— Посмотришь!

— Посажу, посажу, — подтвердил я. — Мы теперь в долгу у тебя, Силантий Еремеевич.

Машина обнаружилась совсем недалеко, в кустах орешника. Кто-то её замаскировал, накрыв куском брезента и закидав ветками. Без лесного хозяина мы бы её точно не нашли.

— Дорогу сами найдёте! — сказал на прощанье Еремеич. — Откроешь короткий путь до Кочаров сам.

Мы попрощались, обнялись.

— Всё-таки хороший он, — заметил я. — Еремеич.

— Своеобразный, — ответил лесник. — Мы у него теперь сильно в долгу. Особенно я.

— Ты знаешь, что старый скит — это вообще местная легенда! — вдруг спросил Василий Макарович. — Все про него слышали, но никто к нему дороги не знает! Я здесь уже 20 лет, а его так и не обнаружил. Хотя местные леса почти все исходил.

— Ну, тебя туда ж привезли? — удивился я. — Выходит, кто-то про него знает.

Василий Макарович в ответ только выругался.

— Там раньше, говорят, до революции старообрядцы жили, — сообщил он. — Только уж что-то не похоже на них. И церковь другая, и кресты какие-то… Своеобразные.

— Может, сектанты?

— Не похоже, — возразил Василий Макарович. — Эх, было б время осмотреть там всё!

— Осмотрим, — ответил я. — В следующий раз съездим да осмотрим. Приберем там всё… Что с бою взято, то свято.

Лесник засмеялся. Мы выехали на окраину Кочаров. Василий Макарович заглушил двигатель «уазика», но выходить не спешил.

— Я ж нашел, кто на Данилку порчу наслал, — сказал он. — Бабка Трандычиха ладанку ему дала. Понимаешь?

— И что? — не понял я.

— Ладанка оказалась не со святыми мощами, а с могильной землей, — пояснил лесник. — Сама земля взята с могилы самоубийцы. Старуха Трандычиха в церковной лавке у Алексия трудилась. Он вполне её мог подговорить или обмануть.

— Так давай устроим дознание, — предложил я. — Поговорим с попом. Давно у меня на него зуб…

— Поздно, — Василий Макарович развел руками. — Пропал Алексий. Как его сняли, от сана отлучили, сразу и пропал. Дом пустой. Жена его тоже куда-то сразу съехала. Как будто знали.

— Надо было Еремеича расспросить, — сообразил я. — Где этого Алексия искать? Если он в лесу, то Силантий Еремеевич наверняка знал бы. Кроме того, он про какого-то инквизиторского служку говорил. Якобы он в ските остался.

Мы распрощались. Лесник направился к себе. Я открыл ему короткую дорогу. Я — к себе. По дороге помахал рукой Селифану, выглянувшему из-за ворот.

— Всё нормально! — крикнул я. — Нашлась пропажа.

Оборотень как-то несмело махнул мне рукой тоже.

* * *

До самой темноты я трудился над саженцами, отлучившись только на обед. Акации я сразу высадил «на задах» вдоль забора. Саженцы дубков, что принес мне Еремеич, рассадил рядом, чтобы недалеко было выкапывать и нести в лес, когда придёт время. Собственно, я рассчитывал, что через два месяца они уже будут готовы к пересадке, благо опыт работы с сельхозкультурами имелся. А вот три отростка сосны я решил забрать в город. С хвойными породами я еще не работал, хоть и имел представление об этом.

Когда стемнело, и я собрался идти домой, ко мне вдруг подошел домовой Авдей Евсеевич, похлопал меня по спине, от чего я чуть не подпрыгнул и сообщил:

— Федул баньку затопил. Пойдем, попаримся втроём.

Предложение было достаточно неожиданным, но весьма к месту.

— Сам растопил? — удивился я.

— Ну, ты ж ему пива привёз, — развел руками домовой. — Должен же он отдариться? Вот и решил истопить. А сам-то ты, небось, устал?

— Устал, — согласился я. — Сейчас maman предупрежу…

— Матушка твоя спать уже легла, — улыбнулся Авдей Евсеевич. — Так что не беспокойся!

Я зашел в дом, взял чистое белье и ощутил, как я вымотался за этот день. С тоской взглянул в сторону кровати. Поспать бы, да неудобно, баню для меня истопили специально. Я, едва волоча ноги, направился в баню.

Баня, истопленная самим банником, оказалась просто великолепной. Авдей Евсеевич и Федул в четыре руки двумя вениками буквально вернули меня к жизни. Федул выставил на стол моё пиво. Только оказалось, не для меня.

— Мал еще! — буркнул Авдей Евсеевич.

И поставил на стол кувшинчик холодного квасу.

— У Ярёмы одолжил, — объяснил он. — Домовой у Селифана.

После третьего захода я не заметил, как задремал прямо за столом.

— Устал хозяин, — услышал я сквозь сон.

— Утомился…

На следующий день я проснулся в своей кровати. Однако! Я же прекрасно помнил, что вырубился в бане!

— Авдей Евсеевич! — громко сказал я в никуда. — Спасибо большое тебе и Федулу!

Мне показалось, что кто-то кашлянул.

Maman полдня проковырялась в огороде: что-то полола, поливала, удобряла, рассаживала. Я с удивлением обнаружил, что у нас на грядках появились рассады помидоров, перцев, даже огурцов! Когда она это всё успела только?

— Яблок в этом году будет много, — сообщила маман. — Завязи на яблонях хорошие.

Я вздохнул. Эти три старых дерева в саду, в которые я на всякий случай слил «живую» силу, оказались яблонями.

Я выбрал время и «подкормил» деревья конструктами «регенерации». Лишним не будет, еще годик другой, третий, четвертый проживут. Магия Жизни нашла своё применение в сельском хозяйстве. Я хихикнул.

— Давай к деду с бабкой заедем! — маман уже не просила, а чуть ли не ставила в известность, когда мы собрались наконец домой.

— Поехали!

Селифан с Цветаной нас привычно проводили, помахав на прощанье.

— До следующих выходных! — сообщил им я.

— Очень даже хорошо иметь машину и дом в деревне, — заключила маман. — Как мы раньше жили, не представляю!

Она вышла у ворот дома, а я направился к леснику. Ворота передо мной распахнулись, стоило мне только упереться в них бампером. Меня встречал жизнерадостный шишок.

— Хозяин где? — спросил я у него после обнимашек.

— Чаи в саду гоняет, — сообщил довольный шишок. — Тебя ждет!

Он проводил меня в сад. В беседке на столе стоял самовар. За столом в деревянном кресле восседал лесник. Завидев меня, он поспешно встал и направился ко мне навстречу.

— Проходи, чай попей! — предложил он, наливая мне заварки, а потом и кипяток из самовара. — Угощайся!

На столе стояла вазочка с пряниками, вафлями, печеньем, баранками. Рядом со мной, свесив ножки, на лавочке уселся шишок.

— Домой собрался?

— Ага, — подтвердил я. — Через неделю опять приеду.

Я протянул леснику коробку с карандашами:

— Четыре «исцеления» с одной риской. Три «регенерации» с двумя рисками. Три «каменной кожи» с тремя рисками.

— Что? — не понял Василий Макарович. — Какой кожей?

— Это защита. Действует полтора часа. Помнишь, как ты с оборотнем ведьму укрощали? Эта защита от любого физического воздействия работает.

— Благодарствую, — лесник бережно забрал коробку с десятью карандашами.

— Знаешь, почему тебя так легко повязали? — поинтересовался я, выкладывая на стол деревянный крест на веревке. — Этот амулет отвода глаз был на инквизиторе.

— Но на Алексие такого не было? Я ж его четко видел, когда он машину остановил.

— А этого?

Василий Макарович пожал плечами:

— Этот как будто расплывался поначалу. Зато когда пытал меня в подвале, я его четко видел!

Лесник протянул ко мне руки:

— Он, сука, мне пальцы молотком дробил!

— Я помню, — ответил я. — Я видел.

Конструкты «исцеление» и «регенерация» сработали отлично, приведя лесника в порядок за считанные минуты. Правда, сколько я еще в него энергии Жизни залил…

— Я тебе защиту поставил от отвода глаз, — сообщил я, наложив на него конструкт защиты Разума. — Год продержится.

— Благодарю, — улыбнулся Василий Макарович.

— Надо Алексия найти, — сказал я. — Он не из тех людей, которые успокаиваются. Сдается мне, у него с головой не всё в порядке.

— Так и есть, — согласился лесник.

— Поговори с Еремеичем, — предложил я. — Если этот расстрига в лесу прячется, в том же старом ските, он тебе наверняка расскажет. А я приеду через неделю, наведаемся к нему.

Василий Макарович с удовольствием сделал глоток-другой чая из чашки, блаженно зажмурился. Шишок зеркально скопировал его действия. Я хихикнул. Василий Макарович хитро улыбнулся и подмигнул. Шишок тоже улыбнулся.

— Ладно, пойду я.

Я допил свой чай, сунул в рот сушку, с удовольствием её разгрыз. Василий Макарович встал, проводил меня до ворот.

— С предками так и не замирился? — поинтересовался он.

— Да я бы рад, — пожал я плечами. — Только вот бабка…

Василий Макарович цепко ухватил меня за плечо, не давая уйти, вполголоса чуть ли не прямо в ухо сказал:

— Ты про скит не распространяйся, ладно? А то слухи ходят, что там церковные сокровища чуть ли не со времен Мамая прятали. Это, во-первых. А, во-вторых, нехорошее там место. Ох, нехорошее. Беда будет, если народ туда ринется.

— Да кому я скажу? — удивился я. — Только тебе да Селифану. Селифан туда сам не пойдет. Ладно, замяли.

— М-да, — лесник отпустил моё плечо, усмехнулся. — Вот уже не думал… Говорили, там чуть ли не библиотека Ивана Грозного спрятана…

— Ой, — отмахнулся я. — Где Иван Грозный, и где этот скит? А ещё там снежный человек и мамонты. В папоротниках.

Мы обнялись на прощанье.

— Посматривай по сторонам, — в очередной раз посоветовал я. — Не к добру этот сумасшедший запропал. Прячется. И, возможно, где-то рядом.

Глава 44

Глава 44.

Последствия приключений

Все эти мои при- и злоключения, в том числе, которые произошли во время поездок в деревню, неминуемо накладывали свой отпечаток на мою жизнь, в первую очередь, на взаимоотношения с друзьями, одноклассниками, окружающими, на жизнь в школе и вне её стен, в конце концов.

В частности, ежедневные уроки с элементами запугивания («Ваша будущая жизнь находится в прямой зависимости от результатов на экзаменах!» и всё такое прочее) вызывали уже даже не смех, а нагоняли скуку.

События вокруг стали казаться театральными декорациями: вокруг что-то меняется, но, тем не менее, проходит мимо и абсолютно не вызывает никаких эмоций. Поначалу меня смешило поведение одноклассников, их переживания в отношение экзаменов. Позже я стал относиться к ним с пониманием. У них, действительно, это был старт во взрослую жизнь. А у меня она уже началась и била ключом, хорошо, не по голове.

Приключения в старом ските на моё психологическое состояние отнюдь не повлияли. Подумаешь, труп обратил в прах? Тем более, что этот, тогда еще будущий труп с пяток минут назад выпустил в меня два заряда серебряной картечи. Я даже поймал себя на мысли, что если бы не Макарыч, то я его сам бы определил бы… в небытие. Кстати, интересное кладбище там, за скитом. Вот бы взглянуть с научной… ммм… магической точки зрения!

После возвращения, утром в понедельник я, как всегда, зашел к Мишке. На этот раз Ленка-Жазиль решила составить нам компанию, чем удивила и меня, и Мишку, а потом и Андрэ.

— К тебе Светка в гости заезжала? — спросил по дороге Мишка, возможно, чтобы разрядить неловкое молчание. Он даже закурить при Ленке постеснялся. Я почувствовал, как Ленка напряглась. Мы шли, она держала меня под ручку. Сейчас её рука непроизвольно сжала мне локоть.

— Заезжала, — подтвердил я, не обращая внимания на ленкину реакцию. — Прикинь, её Альбина притащила. Тут хочешь, не хочешь, а мириться придётся!

— Ну, и как, помирился? — подала голос Ленка. Её голосок аж зазвенел. Правда, внешне она сохраняла спокойствие, даже иронично улыбнулась. Но вот в глазах у неё реально нарисовалась чернота. Эдакая буря в момент зарождения. Я мысленно хохотнул и ответил:

— Ага. Помирился. С обеими. Два раза с каждой.

И добавил:

— А сейчас после примирения ни Светки, ни Альбинки. Одна вот, — я перехватил руку и, шутя, прижал Ленку к себе за бок, — Ленка осталась…

Андрюха открыл рот. Мишка остался невозмутим.

— Просто я её видел в субботу, — сообщил он. — У нас же дискотека была. Она приходила. Сказала, что с тобой встречалась и вы помирились.

— Одна приходила, — подтвердил Андрей. — А ты почему не приходишь? Хоть бы по старой памяти заехал…

— Да я на дачу с ночевкой с маман ездил, — пояснил я. — Весенне-полевые работы. У меня теперь каждый выходной такая хрень.

Ленка расслабилась. Мишка заметил это, улыбнулся и подмигнул мне, улучив момент.

Уроки пролетели быстро. Да они уже как таковыми-то и не были. Даже Молекула и та занималась тем, что разжёвывала нам вопросы к экзаменам.

Только Малевская, встретив меня в темном переходе между корпусами, прошипела змеей:

— Больше тройки у меня на экзамене не получишь! И не рассчитывай!

И хотела пройти мимо, но я её остановил:

— Значит, буду пересдавать комиссии по заявлению в РОНО. И только на пять!

Её вполне ожидаемо передернуло, а я злорадно засмеялся.

После четвертого я, не дожидаясь ни Мишки, ни Андрея, ни тем более Ленки, рванул на остановку — домой, домой, домой! Жутко хотелось спать. Даже утренняя медитация с прогоном сил по энергоканалам организма надолго не спасла меня от сонливости.

А в библиотеке появились сразу два учебника: «Травология» (что-то вроде нашей ботаники) и «Некромансия» (ну, это понятно). В каждом из них я смог прочесть-изучить по два параграфа и оба с заклинаниями.

Из «Травологии» я изучил конструкты воздействия на плодовые деревья (ускорение роста, защита от вредителей, увеличение плодоношения), а в учебнике по некромантии привязку души на срок до двух недель и защиту от воздействия «мертвой» энергии (своеобразный аналог «каменной кожи» только от некроэнергии). А как же тогда «каменная кожа»? Я сделал заметку в своём дневнике изучить данный вопрос поглубже.

И в очередной раз задумался о том, что стоит мне столкнуться с какой-то проблемой, тут же в Астрале появляется учебник или другая литература на эту тему.

Я вернулся домой и сразу лёг спать. Сначала вроде хотел всего лишь вздремнуть часок-другой, но уснул капитально. Даже не услышал, как пришла маман. Проснулся от того, что она будила меня ужинать.

— Ты не обедал? — возмутилась она.

— Устал, мэм, — сообщил я. — Вымотался вчера что-то.

— Ну, хочешь, на следующих выходных мы не поедем в деревню? — предложила она.

— Да за неделю я успею отдохнуть, отоспаться! — возразил я.

— Какой отдых? Тебе к экзаменам готовиться надо!

— Исключительно в учебное время, мэм! — отмахнулся я.

Я лениво потыкал вилкой в макароны с тертым сыром, куснул кружок «Докторской». Есть совершенно не хотелось. Маман с жалостью смотрела на мои действия.

— Ладно, — махнула она рукой. — Спать иди! Ой, нет.

Я отпил полбокала компота, встал, но она меня остановила.

— Что ты думаешь насчет костюма?

— Какого костюма? — удивился я.

— На выпускной, — маман возмущенно подняла брови. — И туфли надо! Когда выбирать пойдём?

— А школьная форма не прокатит? — попытался пошутить я.

Маман вскипела:

— Хватит валять дурака! В субботу идём по магазинам!

— В субботу мы едем в деревню, — попытался возразить я.

— Подождёт твоя деревня! Ничего не случится.

Я вздохнул. Именно случится! Саженцы дубов и акации ждут очередной подпитки. Лесник ждёт. Мы же с ним собирались в скит наведаться. А тут какой-то костюм. И ради чего? Одного вечера? Я разочарованно махнул рукой. Потом разберемся. Может, заскочу к Зинаиде Михайловне, она что-нибудь придумает. Может, даже завтра.

Я залез под одеяло, задремал и сквозь сон услышал, как задребезжал дверной звонок. Сначала раз, потом два. Потом какая-то сволочь (восемь часов вечера!) нажала кнопку и не отпускала, пока маман не открыла дверь. Я тоже встал, надел халат, потому что это «жжжжжж», как говорил Винни-Пух, неспроста. Наверняка кто-то припёрся по мою душу.

— Добрый вечер, Нина Павловна! — в гости, оказалось, пришла Альбина. — Антон дома?

— Спит он! — сердито ответила маман.

— Иди сюда, ложись под бочок! — громко подал голос я, направляясь к двери. — Привет! Как дела?

Я вышел в прихожую. Маман неодобрительно фыркнула и удалилась к себе в комнату.

— Уже спишь? — спросила Альбина.

— Уже нет, — в тон ей ответил я. — Пошли!

Она скинула тапки и босиком пошла за мной, в комнату, присела в кресло, положив руки на колени, как примерная школьница. Она пришла ко мне в том самом приталенном кожаном пиджачке, который мы купили у Зинаиды Михайловны, в обтягивающих джинсах. Не девушка, мечта! Я расположился на диване в положении полулёжа на боку, опираясь на подушку.

— Я на тебя обиделась! — сообщила напряженным голосом Альбина.

— Да ну? — удивился я. — Не ожидал. Интересно, за что?

— Ты стал другой, — осторожно ответила она. — У тебя изменилось отношение ко мне.

— Фуух! — выдохнул я и улыбнулся во весь рот. — Я думал, ты про Светку вспомнила!

— Ты можешь быть серьезным? — вскакивая, психанула Альбина. — Я к тебе пришла…

— Аль, — я перестал скалиться. — Успокойся, пожалуйста. Сядь.

Она села на краешек кресла.

— Зачем ты привела мне Светлану?

Она пожала плечами:

— Жалко её стало. Просто девочке надо было помочь.

Я усмехнулся, почесал затылок:

— Вот мне вашу логику не понять никак, даже с разбегу! Почему я должен был ей помогать? Она мне изменила. Понимаешь? Обманула, потом, когда я докопался до истины, бросила меня. У меня вообще было жуткое желание нагадить ей так, чтоб на всю жизнь запомнила! Кстати, а ты всё это время где была?

— У тетки жила, — ответила Альбина. Но взглядом вильнула.

— Не хочешь ничего мне рассказать? — я перешел на магическое зрение.

— Не хочу! — снова вильнула взглядом влево Альбина.

«А ведь она правша, — подумал я. — Если правша отвечает на вопрос и косит влево, стало быть, модулирует ситуацию. Сочиняет!».

— Ладно, Аль, — я встал. — Нет у меня желания выяснять с тобой отношения. Понимаешь? Совсем нет. Пойдем, провожу!

Она встала. Я пропустил её вперед. У двери она обернулась, посмотрела мне в глаза, видимо, захотела что-то сказать, но смолчала.

— В твоей жизни появился новый мужчина? — делано лениво спросил я.

— Нет! — почти выкрикнула она.

Однако аура её сказала об обратном.

— Спокойной ночи, — почти равнодушно сказал я. — К Цветане, я полагаю, смысла нет тебе кататься?

— Ты понимаешь, что мы больше не увидимся? — спросила она.

— Да ну на! — улыбнулся я. — Живём друг напротив друга и не увидимся? Не знаю, не знаю. Мне кажется, это нереально.

Она сжала губы, кивнула и, не прощаясь, вышла из квартиры. В спину ей полетел конструкт «сетки». Уж очень у неё узел силы вырос. Нечего ведьме гулять по свету!

Только что ж так на душе-то пакостно и больно?

Глава 45

Глава 45.

Закулисье

О чём я не знал

Гриша Фарт раскладывал пасьянс. В карты играть он не любил, хотя и умел. Мало того умел, он был одним из самых ловких шулеров среди «законников». Но вот играть ему не нравилось. А пасьянс… Пасьянс успокаивал.

Было ведь, отчего тревожиться! Пропал Барбос, один из его приближенных помощников. Уже неделю он не появлялся на «хазе», как по воровской терминологии Гриша именовал дом на окраине, где он устроил штаб-квартиру по прибытии в Переславль.

Внешне Гриша Фарт оставался спокоен, даже весел. В общении с друзьями-корешами разве что шутил больше обычного. Не годится воровскому авторитету показывать своё волнение. Строгий хмыкнул и постарался незаметно слинять. Он знал законника слишком давно. Такое «веселье» было предвестником бури.

Пятый день все его «подчиненные»: и Дима Молдаван, и Студент, и даже Ксюха Шило, безуспешно обходили, опрашивали всех своих знакомых-подельников из воровской и около воровской среды в городе, пытаясь найти хоть какие-то следы Барбоса.

На шестой день ближе к обеду в комнату ввалился Дима Молдаван и с порога заявил:

— Барбос в казематах у чекистов сидит!

— Что⁈ — Гриша вскочил, опрокинув стул. — Откуда знаешь?

— Его третьего дня в больничку на перевязку привозили, — объяснил Дима. — Конвойные все сплошь «дяденьки в пинжаках». Завели в процедурную, всех кроме врача выгнали. Что там у него, никто не знает. Только что и видели, что хромает Барбоска на правую лапу.

— Случайно попалили, — добавил Молдаван. — Если б не спросил, то и не сказали бы.

— Надо выяснить, — Гриша снова уселся за стол. — За что его повязали?

— Как же, — хмыкнул Молдаван. — Выяснишь! Если он во внутряшке у чекистов!

Гриша долго сидел за столом, уставившись в одну точку. Встал, посмотрел на Молдавана, буркнул:

— Ты это, садись, покушай! Не стесняйся.

Он сделал три шага в один угол, развернулся, шагнул обратно, пнул стул, попавшийся по дороге, выругался, потряс ушибленной ногой и заявил:

— Адвоката надо к ним заслать! Понял? Адвоката они нафиг не пошлют!

Он упал в кресло, довольно оскалился, подмигнул Молдавану:

— Покушаешь, найди Кузьму! У него есть кто-то из этой братии. Пусть завтра же засылает кого-нибудь толкового «болтуна» к чекистам! Толика Барбоса вытаскивать надо.

* * *

— Значит, всё-таки Амельченко, — усмехнулся Киструсс, возвращая справку-меморандум Устинову. — Решил, стало быть, отомстить пацану. А пацан ответку завернул.

— Это недоказуемо, товарищ генерал, — вставил Устинов. — Владлен Амельченко приложился головой сам. А сын его сейчас на Баженова, в психдиспансере, в стационаре. Опросить его сложновато будет. Он сам себя не помнит.

— Да это неважно, — отмахнулся Киструсс. — Они сами виноваты. Хуже всего то, что нашим пацаном Гриша Фарт заинтересовался. Это проявление интереса до добра не доведет. Как себя ведет наш задержанный Барбос, то бишь гражданин Собачкин Анатолий Иванович?

— Поначалу в отказ пошел, — пожал плечами Устинов. — Вы ж помните, товарищ генерал. А сейчас очень даже сотрудничает.

— Попробовал бы не сотрудничать, — сказал Киструсс, — после того, как ему обвинение в теракте сам прокурор предъявил. Через недельку можно будет его «оформить» и выпускать.

— А Гриша Фарт его не расколет? — обеспокоился Устинов. — На перо ведь поставят.

— Это его проблемы! — отрезал Киструсс. — Пусть сам выкручивается. Мы ему поможем — чуть-чуть. А дальше пусть сам выкручивается. В конце концов, Барбос не агент, так, мусор. И возьмешь его на связь ты. Понял?

— Есть, товарищ генерал! — Устинов привстал. Киструсс махнул рукой, мол, сиди, не скачи.

Они сидели не в кабинете начальника Управления, а в комнате отдыха. Киструсс угостил Устинова кофе, превращая доклад подчиненного начальнику неформальную беседу.

— Давай-ка, попробуй устроить мне с Антоном встречу, — задумчиво предложил Киструсс. — Только не здесь, а где-нибудь на природе. Скажем, поближе к воде. На той стороне водохранилища есть уютные пляжики. Погода сейчас теплая, можем спокойно посидеть, пообщаться. Давай запланируем на конец недели — в четверг или пятницу. Хорошо?

* * *

Альбина вернулась к себе и с облегчением вздохнула. Она совсем не ожидала, что объяснение и расставание с Антоном пройдут так легко. Главное, как она считала, она не призналась ему в измене — это раз. И второе, он не потребовал возврата затраченных на неё денег. А там набежала немаленькая сумма. Если б Антон потребовал вернуть всё, то Альбине пришлось бы подумать о возобновлении отношений с ним. Сумма была просто неподъемной.

Нет, Антон ей нравился. Как кавалер, как любовник он был просто бесподобен. У него была машина, квартира, дом в деревне. Всегда водились деньги, которые он с удовольствием тратил на неё. Ей завидовали все подруги. Ну, а то, что моложе её на восемь лет, так это совсем даже не принципиально.

Альбине не нравилось, что Антон, несмотря на имеющиеся у него деньги, не спешит их тратить, не ходит по ресторанам, на концерты, по тем же дискотекам и танцам, а увлечен своими опытами, уроками да домом в деревне. А ей хотелось блистать. Именно блистать. Её подзуживали подруги, в том числе Иринка, с которой она поругалась, что она со своей внешностью достойна большего, мужики штабелями будут валяться у её ног. Да плюс к её внешности еще и её способности! Кое-что из колдовских приемчиков в области красоты и обольщения ей подсказала Цветана, которая видела в ней будущую ученицу. Наивная бабка! Альбине совсем не улыбалось провести всю жизнь в каком-то захолустье.

А еще ей было не по себе от того, что он, 16-летний юноша, почти подросток, школьник, а с ним за руку уважительно здоровается сам директор завода. Директор самого крупного в городе магазина с ним ведет себя на равных. Милицейское начальство его откровенно боится. А больше всего её пугало, что Антон был могущественным колдуном. Молодым, но могущественным. Его боялись ведьмы, оборотни, другие колдуны.

Появление его бывшей подруги Светланы Альбина расценила как подарок судьбы. Светлана сидела на скамеечке возле подъезда и ждала Антона. Увидев Альбину, девушка испугалась, но Альбина схватила её за руку и потащила к себе. На кухне за чашкой кофе Светлана всё рассказала.

У Альбины мгновенно созрел план: уговорить Антона помочь бывшей, потом обидеться на слишком внимательное отношение во время лечения и, выставив его виноватым, разорвать с ним отношения. А он пусть дальше, как хочет! Может, и с бывшей со своей отношения восстановит.

Увы, Антон отношения выяснять не стал. Не стал её искать. Светлане помог и выставил её за порог (Альбина наблюдала за ними в глазок). Это её задело и напугало.

Антон мог сделать с ней всё, что угодно. Она в этом совсем не сомневалась. Тем более, что на днях она познакомилась с одним мужчиной… Богатым и темпераментным мужчиной… У которого и квартира, и машина, и отсутствие семьи…

Лишь бы Антон её отпустил. И, кажется, это у неё получилось. Альбина закрылась в квартире, прислонилась спиной к двери, облегченно вздохнула и заулыбалась. Она даже не могла себе представить, что всё прошло так здорово… Спокойно и без скандала. Лишь бы он не потребовал деньги назад, которые были потрачены на неё. С учетом суммы в их возврате даже её нынешний ухажер Алик едва ли поможет.

Но вроде всё обошлось.

Глава 46

Глава 46.

Кризис жанра

У нас наступил кризис жанра. Учителя достали со своими экзаменами, билетами, ответами настолько, что мы просто перегорели. Даже девчонки и те поменяли свое отношение, стали равнодушнее и, в конечном счете, перестали бояться.

Мы-то и так относились к предстоящим экзаменам со значительной долей пофигизма. Я от того, что никуда дальше поступать не собирался, рассматривая школу не как ступень в жизни, а клеточку в игре «крестики-нолики», которую надо зачеркнуть и играть дальше независимо от результата.

Мишка, тот вообще был изрядный пофигист-флегматик по своей натуре. Андрэ… Андрэ радовался жизни и к оценкам относился… тоже радостно. Свою психологию поведения он уже нам объяснил как-то раньше:

— Мужики, жить прекрасно! Я со своей болячкой не рассчитывал до 25 лет дотянуть. Врачи этого и не скрывали ни от меня, ни от родителей. А сейчас, зная, что у меня впереди не 10 лет максимум, а гораздо больше, и не надо всяких инсулиновых уколов… Мужики, это здорово!

Во вторник Лавруха приказала срочно сдать учебники в школьную библиотеку. Не все. Только те, по которым не планируется сдача экзаменов. Этим заявлением она окончательно перечеркнула посещение остальных, «неэкзаменационных» предметов.

Количество уроков снизилось до 4 в день.

Перед последним, четвертым уроком Мишка потянул меня покурить на третий этаж в туалет.

— На улице лучше, — пожал плечами я. — Солнышко, тепло.

— Там сейчас физкультура, — ответил Мишка. — Сразу спалят.

— И «ата-та» по попе сделают? — засмеялся я.

— Да неохота спускаться, — отмахнулся Мишка. — А там и с Карабалаком потрепаться можно.

Андрей где-то пропал, вот Мишка и потащил меня курить за компанию. Одному ему было скучно.

Карабалак действительно сидел в курилке на подоконнике, подняв очки на лоб и черкая карандашом в журнале «Огонек». Он разгадывал очередной кроссворд. В «Огоньке» они были повышенной сложности. За их разгадку журнал даже призы выдавал. Карабалаку дважды присылали в качестве таких призов виниловые диски с зарубежной эстрадой. Оба он презентовал Мишке.

Учитель опустил очки со лба на нос, поздоровался с нами, по очереди пожав руки, поинтересовался с ядовитой усмешкой в глазах о нашей готовности к экзаменам. Мишка демонстративно сделал глубокий вздох, чтоб успокоиться не сказать в ответ что-то «тяжеловесного» (всё-таки Карабалак был свой мужик). Максим Иванович громко засмеялся, наблюдая характерное выражение лица у моего товарища.

— Затрахали, да? — поинтересовался он.

— Ага, — весело подтвердил я.

— Ерунда, — отмахнулся Максим Иванович. — Через полтора месяца будете это вспоминать с юморком. А еще через три месяца с долей ностальгического сожаления.

— Эх, мужики, — вздохнул он. — Теперь мы с вами будем встречаться разве что раз в год в первую субботу февраля на вечере встречи выпускников. Да и то, если вы придёте. Ну, или на улице чисто случайно. Потом поймёте, что школа была самым лучшим вашим временем жизни.

Мишка закурил, выдыхая дым в открытое окно. Я отошел к двери. Мама уже жаловалась, что моя «шкурка», в смысле, школьная форма, сильно пахнет табачным дымом.

— Какие новости, Максим Иванович? — поинтересовался Мишка.

— Тебе не всё ли равно? — усмехнулся в ответ учитель. — Вы через месяц с небольшим умотаете отсюда и забудете про всё на свете. Разве что будете с удовольствием вспоминать некоторых школьных подружек.

Он хихикнул и добавил:

— Или без удовольствия.

Мишка пожал плечами, мол, всё равно, так всё равно.

— Малевская передумала увольняться, — сообщил Карабалак. — Зато Наталья Михайловна в августе увольняется. После экзаменов уходит в отпуск, а потом — «до свиданья, школа! я скучаю!». У неё три года отработки как раз в августе заканчиваются. Так, что и квартира за ней останется, и с нашими пакостницами она распрощается. Если б не Малевская, она б, может быть и осталась работать.

Максим Иванович развел руками, снова задрал очки на лоб и уставился в кроссворд.

— Пошли! — Мишка швырнул окурок в унитаз. — Молекула не любит, когда к ней опаздывают!

Вопреки нашим ожиданиям Молекула нам не сказала ничего, хотя мы всё-таки умудрились опоздать. Точнее, Мишке она ничего не сказала. А меня тормознула у доски и поинтересовалась:

— Ты куда собираешься поступать, Антон?

Огорошенный от такого обращения, в том числе, из-за того, что впервые в жизни Молекула назвала меня по имени, я замер, не соображая, что сказать. Сказать правду, мол, уеду в деревню, корову куплю непременно, к фруктам и молоку? Я это вообще никому не озвучивал. В кабинете директора я грозился/обещался поступить в пединститут на физмат.

— В пединститут на физмат или естфак, — ответил я. — Еще окончательно не решил.

— Поступай на естественно-географический, — посоветовала Молекула. — У тебя получится. На химию-биологию. Задатки у тебя есть.

— Я подумаю, — делано застенчиво сказал я и поспешил на свое место.

Молекула окинула взглядом класс, помолчала и вдруг неожиданно для всех выдала:

— Достала я вас, наверное, своими формулами, задачами и валентностью, да? Вы уж потерпите. Скоро для вас это всё кончится. Понимаю, что абсолютному большинству мои уроки не пригодятся никогда, но тем не менее…

Она устало улыбнулась, села на своё место за длинным лабораторным столом. В классе от её таких слов воцарилась тишина.

— Всё, наверное, ребята, — сказала Молекула. — У вас этот мой урок последний. Теперь увидимся на консультации перед экзаменом.

Странно, по расписанию у неё еще пара уроков стояли: один на этой, другой на следующей неделе. Видимо, всё, кончилась у нас химия. И органическая, и неорганическая…

В раздевалке, пока переобувались, Мишка вдруг подал голос:

— А, в принципе, по жизни неплохая бабка эта Молекула.

— Доставали её все, кому не лень, — согласился Андрюха. — А так нормальная она.

Мы вчетвером, я, Мишка, Андрей и Ленка-Жазиль (ну, куда ж без неё?) направились домой. Разумеется, через столовую. Ленка покопалась в кошелечке, вытащила 50 копеек одной монетой.

— Держите, ребята! — сказала она. — Мне одного хватит. На остальные — угощаю!

— Вау! — демонстративно воскликнул Андрюха. — Живём!

— Гусары денег не берут! — гордо выпятил вперед грудь Мишка.

— Правда, Лен, — улыбнулся я. — Спрячь денюжку, а? Очень, знаешь ли, обидно…

Я достал рубль:

— Гуляем!

Мы взяли по два пирожка, Андрюха — четыре. Сели на лавочку возле входа на стадион. Майское солнышко пригревало. Приятно!

— Домой? — подала голос Ленка. Я кивнул.

— Пошли!

Однако едва мы с Ленкой распрощались с Мишкой и Андреем, как тут же сзади нетерпеливо просигналила машина.

— Опять! — повернулся я.

Ну, конечно же! Из своей белой «шестерки», открыв дверь, энергично махал мне рукой Устинов. Решение пришло мгновенно:

— Ленусь! Поехали! Нас до города на машине подвезут!

Возможно, этот расклад Денису не очень понравился, но деваться ему было некуда. Мы с двух сторон открыли задние двери и уселись на заднее сиденье. Я протянул руку поздороваться. Чтобы пожать мне руку, Денис развернулся назад.

— Ты за нами? — поинтересовался я.

— Конечно! — весело согласился Денис.

— Давай сначала Лену отвезем домой, потом меня, — предложил я.

— Давай! — кивнул Денис.

— Сделал ты меня, — заявил Денис спустя полчаса, когда мы доставили Ленку к подъезду её дома и направились уже ко мне. — Вот и приезжай за тобой!

— Взял бы вечером позвонил мне домой и всё, — пожал плечами я. — Договорились бы о встрече здесь, на нейтральной территории. А то взял за моду моих одноклассниц распугивать.

— Их распугаешь, — улыбнулся Денис. — Наоборот, твой авторитет поднимаю. Короче…

Он обернулся ко мне (благо мы уже стояли во дворе нашего дома).

— Никита Павлович хочет с тобой встретиться.

— Кто это такой? — ухмыльнулся я.

— Никита Павлович Киструсс, начальник Управления, генерал-майор, — ответил Устинов. — Мужик порядочный и правильный.

— Гарантию даёшь, что не повторится, как в прошлый раз? — ехидно осклабился я. — А то ведь я могу и обидеться.

— Нифига себе? — возмутился Денис. — Мы тебе права сделали, оберегаем тебя, а ты…

— Ты хочешь, чтобы я тебя прямо сейчас послал? — перебил я его. — А вместе с тобой и всех твоих коллег? Так я прямо сейчас и пошлю…

— Извини, — сразу «сдал назад» Устинов. — Просто шеф тебе лично спасибо сказать хочет.

— Ладно, — кивнул я, принимая его извинение. — Когда?

— Четверг или пятница после обеда, — предложил Устинов. — Когда тебе будет удобно.

— Давай в четверг, — согласился я. — В районе 15.00 в кафе «Театральное». Нормально? А то я в пятницу в деревню поеду.

Денис кивнул.

— Отлично!

Он улыбнулся и невинным голосом, словно невзначай поинтересовался:

— А где у тебя деревня-то? Это Бахмачеевка что ли?

— Нет, не Бахмачеевка, — усмехнулся я. — А зачем тебе?

— Да так, — подмигнул он. — Может, в гости заеду.

— Незваный гость хуже татарина, — ответил я. — И я не шучу. Пока.

— Ой, да ладно тебе, — попытался сказать мне в спину Денис.

— Точно тебе говорю! — обернулся я.

Пользуясь прекрасной тихой солнечной погодой, вечером я возобновил свои занятия физкультурой. В шесть часов вечера вышел из дома и побежал в сторону стадиона — условно, конечно, стадиона. Футбольная площадка возле местной восьмилетней школы. Собственно, мне это и было нужно: беговая дорожка да турник.

Я «сделал» восемь кругов вокруг футбольной площадки, подтянулся в два захода по двадцать пять раз, повисел «уголком».

С непривычки даже мышцы заболели. Но я тут же прогнал «живую» силу по телу — туда-сюда, как в Астрале. Боли и утихли.

Домой, правда, я вернулся уже не бегом, а эдакой «марафонской ходьбой». Надо восстанавливаться. Прав был Герис: бросишь заниматься, мышцы, какие бы они бы не были «волшебные», атрофируются быстро!

Во дворе меня ожидал сюрприз. У подъезда, прямо на тротуаре, преграждая проход, стояла сверкающая белизной «волга» с открытой передней пассажирской дверью. Девушка, сидевшая в салоне, не торопилась выходить, что-то обсуждая с водителем.

— Блин! — выругался я, нажимая на дверь, чтобы закрыть её. — Понаставили корыт, не пройти, ни проехать!

Девица ойкнула, видимо, я еще что-то прищемил. С водительской стороны сразу выскочил молодой кавказец — то ли азербайджанец, то ли армянин — в черных брюках, белой рубашке с коротким рукавом.

— Эй! — гортанно крикнул он. — Ти чьто? Стой, да!

Я повернулся к нему, широко улыбнулся:

— Что орёшь? Я тебе письку прищемил? Ну, извини?

— Чито?

Он, размахивая руками, подскочил ко мне. Но тут раздался оглушительный женский истеричный визг, чуть ли не переходящий в ультразвук. Кавказец остолбенел. Я тоже. Мы одновременно посмотрели на источник визга. Не знаю, как у него, но у меня рот открылся. Визжала Альбина, которая, как оказалось, вылезла с переднего пассажирского сиденья. А я, честно говоря, даже внимания не обратил, кто там приехал.

— Алик! — еще громче, чем визжала, закричала Альбина. — Алик!!! В машину, скорей! Прошу тебя! В машину!

Этот Алик посмотрел на меня, почему-то извиняясь, развел руками и поспешил к машине. Альбина тут же прыгнула в салон. «Волга» взревела, сдала назад, развернулась, взвизгнув шинами, и с пробуксовкой рванула из двора.

Из открытого окна первого этажа высунулась голова соседки, той самой бабушки, которая в свое время исправно докладывала Николаю Васильевичу об оперативной обстановке в доме. Бабушка посмотрела подозрительно на меня и спросила:

— Что это они вдруг?

Я развел руками:

— А кто их нехристей знает?

— Точно нехристи! — бабка звучно захлопнула створки.

Глава 47

Глава 47.

Знакомство

Я открыл двери кафе «Театральная» ровно в 15.00. Прошел в зал, увидел за дальним угловым столиком Устинова вместе с каким-то незнакомым мне человеком, прошел к ним.

— Здравствуйте, Никита Павлович! — я первым поздоровался с незнакомцем, потом с Устиновым. — Добрый день, Денис Владимирович.

И незнакомец, и Денис встали, протянули мне руки. Я, разумеется, первым пожал руку генералу, затем Устинову, сел напротив них.

Столы в кафе были тяжелые, деревянные, широкие и удобные. И стулья были под стать столам, скорее кресла, чем просто стулья: с полукруглой спинкой, широкими подлокотниками, мягкими подушками.

К нам тут же подскочил расторопный официант, протянул каждому меню в кожаной папочке.

— Вы что предпочитаете, Антон Николаевич? — поинтересовался Киструсс. — Заказывайте!

— Да это вроде я у вас должен спросить, Никита Павлович, — улыбаясь, ответил я. — Я как бы пригласил вас сюда. Я и должен угощать.

Киструсс удивленно поднял брови.

— Вот как?

— Разве нет?

Устинов молчал, благоразумно не вмешиваясь в разговор.

Генерал первым заказал котлету по-киевски с картофельным пюре, греческий салат, кофе и 50 грамм коньяку. Устинов повторил его заказ один-в-один.

Я же заказал салат из овощей (огурцы, помидоры, репчатый лук, сметана), бифстроганов с картофельным пюре, кофе и мороженое, благоразумно отказавшись от идеи выпить рюмочку коньяку.

Однако, когда, спустя несколько минут, принесли коньяк, я заказал бутылку минеральной воды. Хотя бы для того, чтобы символически поддержать тост.

Киструсс и Устинов подождали, пока мне принесли «боржоми». Мы подняли «бокалы»:

— За знакомство!

— За знакомство!

Затем принесли салаты. Не успели мы с ними расправиться, как принесли и вторые блюда.

— Выгодно с генералом ходить в кафе, — заметил я. — Заказы выполняются быстро, без задержек.

— И кафе пустое, — заметил Киструсс. — Никто не мешает.

— Еще коньяку? — предложил я.

— Пожалуй, — согласился генерал. Официант тут же принес еще две рюмочки.

— За понимание! — предложил генерал. Я отсалютовал им бокалом минералки.

После второго нам принесли кофе. Генерал изящно промокнул губы салфеткой и задал первый вопрос:

— Антон Николаевич, а вы вообще кто?

Я почему-то не удивился этому вопросу, помолчал с полминуты, соображая, как бы ответить правильно, ответил:

— Вообще считаю себя человеком с определенными паранормальными способностями. Ближе, так сказать, к категории колдунов.

Потом я усмехнулся, даже хихикнул и добавил:

— Интересный вопрос, Никита Павлович! Конечно, же человек! Не нечисть какая-нибудь, и уж тем более не нежить!

— А что, вы сталкивались и с нежитью и нечистью? — недоверчиво засмеялся Киструсс. — Впрочем, да… Если уж вам довелось с душу нашего оперработника допросить…

Я кивнул.

— И с нечистью тоже доводилось сталкиваться? — спросил Киструсс. — А с кем, если не секрет?

— С домовыми, банниками, лешим, лесным хозяином, — не стал скрывать я, только про колдуна и оборотня решил умолчать. — С ведьмами довелось пообщаться… А так их много, очень много. Есть и кикиморы, и водяные, русалки. Это вообще твари еще те.

— Интересно бы с ними познакомиться, — хмыкнул Киструсс. — Даже как-то и не верится…

— Вряд ли они с вами захотят знакомиться, — ответил я. — Эта категория от людей старается держаться подальше. Увы, предупреждая ваше возможное желание, скажу сразу — приказать им практически невозможно. Народец крайне своенравный и капризный.

Устинов в нашу беседу не вмешивался. И вообще к нам перестал подходить официант. Посетителей в кафе, кроме нас, тоже не наблюдалось. Видимо, товарищ генерал закрыл общепит «на спецобслуживание». Попивая кофе, генерал подбрасывал мне всякие, с первого взгляда вроде как нейтральные вопросики, насчет учебы, семьи, выбора профессии и чем я планирую заниматься дальше. Я отвечал иногда уклончиво, иногда врал напропалую, а иногда и вполне правдиво. В частности, я заявил, что не планирую никуда уезжать из области, бросать maman и прочее. Даже если меня попытаются заставить это сделать. Киструсс кивнул, мол, принял к сведению.

— Владлен Амельченко — ваша работа? — вроде как между делом спросил Киструсс.

— Нет, — я улыбнулся. — Не буду врать, но не моя.

Действительно, ведь я ж его не убивал. Даже не планировал. Ответ мой чекистов устроил. Насчет «другого», молодого, Димочку Амельченко он не спросил.

Наконец Киструсс задал вопрос, который, собственно, я ожидал.

— А что вы можете как экстрасенс, Антон Николаевич? Про возможность контактировать с душами я знаю, про ваши лечебные способности тоже. А еще?

Я задумался. На эту тему мне рассуждать совсем не хотелось. Тем более раскрываться перед чекистами. Пока у меня с ними дружба и взаимопонимание. Пока. И то — это я так считаю. А у них вполне может быть другая цель.

— Я не экстрасенс, Никита Павлович, — ответил я. — Я скорее начинающий колдун.

Я умышленно не стал позиционировать себя, как мага, более того, единственного мага на земле.

— А насчет умений… — я сделал вид, что задумался. — Кое-что могу. Но ведь их развивать надо, эти умения. Умею немного лечить. Да и то не от всех болезней. Кроме того, уж очень много своей жизненной силы на это тратится. Очень и очень долго приходится восстанавливаться. Несколько раз доходило до того, что, казалось, сам сейчас отдам концы. В частности…

Я кивнул на Устинова.

— Вот, например, как в случае с ним. Пришлось отлеживаться на КПП госпиталя.

Лишним этот камешек в их огород не будет. Устинов смутился. Надо же!

— Есть возможность установить защиту от воздействия на разум, — сказал я. — То есть, ваш разум становится не подвержен всяким воздействиям: от психологических до магических. В частности, гипноз, сглаз, порча и прочее.

Я засмеялся.

— Если рядом с вами находится человек с сильной харизмой, под его влияние вы точно не попадёте.

— Интересно, — бесстрастно заметил Киструсс. — А еще?

— Ну, золото из свинца я делать не могу, — я шутливо развел руками. — То есть, оперировать с материей не в силах. И думаю, что никто не может. Это вне науки и вне магии.

— Как вы сказали? — заинтересовался генерал. — Магии? То есть вы — маг?

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — До полноценного мага мне очень далеко.

Мы замолчали. Киструсс переваривал услышанное. Устинов бесстрастно молчал. Я махнул рукой официанту:

— Можно еще кофе? Три чашки.

Через несколько минут нам принесли еще кофе. Киструсс дождался, пока он расставит чашки и уйдет, спросил:

— Какая у вас цель, Антон Николаевич?

Я вздохнул:

— Какая цель? Спокойно жить, чтоб никто не беспокоил, не дёргал, не пугал, не угрожал — ни мне, ни моим родным и близким.

— А что, вас беспокоят, угрожают? — Киструсс сразу заинтересованно придвинулся к столу в мою сторону.

— А то вы не знаете? — усмехнулся я. — Начиная от цыган, заканчивая теми же Амельченко. А у вас? У вас какие цели в отношение меня?

Генерал замолчал, вздохнул, ответил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Пока никаких, Антон Николаевич. Пока никаких. Хотелось бы, конечно, видеть вас в числе своих друзей, соратников, так сказать…

«Сексотов,» — мысленно поправил его я.

— Определить, представляете вы угрозу для общества или нет, — продолжал Киструсс. — Исходя из этого, уже и думать, что с вами делать. Но лично я считаю, что с вами надо дружить. И мы будем строить с вами взаимоотношения на равноправной основе.

Аура у него была без желтых вспышек, всполохов. Ну, по крайней мере, начальник Управления КГБ мне сейчас не врал. Устинов мне ободряюще подмигнул из-за спины генерала. Для этого он предварительно отодвинулся назад, якобы для того, чтобы вытянуть ноги.

— Я бы тоже хотел выстроить с вами взаимоотношения на взаимовыгодной основе, — заметил я. — На товарищеской равноправной взаимовыгодной основе.

— Значит, мы можем рассчитывать на вашу помощь? — уточнил Киструсс.

— Разумеется, — согласился я.

— Отлично, — подытожил Киструсс. — Хочу вас предупредить, Антон Николаевич. Вы, конечно, знаете, что мы за вами присматриваем с точки зрения обеспечения вашей безопасности. Хотите вы этого или нет, мы всё равно будем заниматься этим.

Я кивнул.

— Так вот, нами выявлено проявление интереса к вам со стороны так называемой негативной среды. В частности, «вора в законе» Гриши Фарта. Отчасти этот интерес обоснован тем, что вас пытался «заказать» ему Владлен Амельченко. Гриша Фарт отказался. Зато не отказался другой уголовник. Да вы сами это лучше меня знаете. Поэтому без внимания мы вас не оставим. И я прошу вас быть повнимательнее и при малейших угрозах в ваш адрес сразу же информировать нас для принятия мер.

Киструсс кивнул в сторону Устинова.

— Я тоже бы хотел вам сказать, Никита Павлович, — сказал я. — Если мне, моим близким и родным будет кто-то угрожать, а я не смогу вас предупредить, я буду принимать меры сам.

— Справедливо, — согласился генерал и попросил. — Можешь что-нибудь продемонстрировать наглядно из своих, так сказать, фокусов?

— Уже, — усмехнулся я. — Вы б на завтра-послезавтра больничный взяли, Никита Павлович.

Устинов не выдержал, засмеялся во весь голос так, что даже бармен с официантом за стойкой напряглись. Генерал сердито посмотрел на него.

— Действительно, товарищ генерал, на завтра стоит взять больничный, — подтвердил Устинов. — Если это то, о чём я подумал.

— Я запустил вам конструкт регенерации, — пояснил я. — Лет на пять-восемь помолодеете. Все болячки пройдут, зубы заново вырастут вместо вставных и запломбированных. Товарищ Устинов, — я кивнул в сторону оперработника, — через это уже прошел.

— Так точно, товарищ генерал! — Устинов даже приподнялся со стула.

— Только прошу не рассматривать меня, как машину для омоложения своих знакомых, — сказал я. — Вам лично помогу. Но не более того. Это, повторяю, для меня слишком дорого обходится.

Соврал я, конечно, куда без этого? Наложение конструкта для меня практически ничего не стоило. Но им-то про это знать совсем не обязательно.

— А что еще? — заинтересовался Киструсс. У него глаза прямо-таки загорелись!

— Денис! — попросил я. — Попроси принести нож поострее.

Денис сходил к барной стойке, через пару минут вернулся, держа в руках острый поварской нож сантиметров двадцать длиной.

— Дай!

Пугать генерала я не стал. Попросил Дениса:

— Положи руку на стол!

С Киструссом на эту тему я шутить не решился. Генерал всё-таки да еще к моим фокусам не привык. Устинов, благо уже знакомый с этим, бесстрашно положил руку на стол ладонью вниз, догадываясь, что будет дальше. Я размахнулся и с силой воткнул нож ему в руку. Лезвие выгнулось, едва не сломалось, а рука осталась целой.

У генералам даже рот открылся. Устинов улыбнулся уголками губ.

— В течение часа он практически неуязвим, — сообщил я. — Ни нож, ни пуля, ни снаряд ему не причинят никакого вреда. В меня так машина въехала недавно. Ну, вы в курсе…

Киструсс кивнул:

— Теперь понятно! Вот бы нашим бойцам в Афганистан вместо бронежилетов такую защиту!

— На поток такую защиту поставить невозможно, — развел я руками. — Слишком много тратится сил, как я уже говорил, да и время действия ограничено: час, от силы полтора.

— Но для отдельных акций такую защиту поставить возможно? — уточнил генерал. — Например, нашим оперативникам для захвата вооруженных преступников?

— Возможно, — согласился я.

* * *

Спустя два часа.

Киструсс и Устинов сидели в комнате отдыха при кабинете начальника областного Управления КГБ и пили уже вторую чашку кофе, заваренный бессменной секретаршей Елизаветой Ивановной.

Оба молчали. Генерал думал, переваривал полученную в ходе знакомства информацию. Устинов тоже думал, в основном, чем может закончиться эта встреча.

Наконец Киструсс прокашлялся и заявил:

— У пацана сейчас выпускные экзамены в школе. Так?

Устинов молча кивнул.

— Потом будет поступать в институт или техникум. Скорее всего в институт, голова у него светлая. Надо, чтобы он поступал в институт здесь, в нашем городе! Понял?

Устинов снова кивнул.

— Чтобы никуда из области он не уехал. Остался здесь. Это надо сделать любыми способами. Вплоть до того, что обеспечить ему поступление в любой вуз без экзаменов. Если он уедет, мы его потеряем.

Генерал встал, обошел столик, наклонился над Устиновым. Денис тут же, в соответствии с правилами субординации, встал, вытянулся.

— Головой отвечаешь! Понял? Поступление в любой местный вуз обеспечим: пед, мед, политех, радио, сельхоз, торговый. Любой и без экзаменов. Я договорюсь лично с ректорами. Но чтоб он никуда не уехал!

— Есть! — ответил Устинов.

— Через особый отдел надо его сделать невоеннообязанным, — продолжил Киструсс. — Чтоб в армию не забрали.

— Он и так невоеннообязанный, — сообщил Устинов.

— Еще раз проконтролируй! Чтоб внезапных сюрпризов вдруг не возникло.

— Есть!

— Почаще с ним встречайся, общайся. Сделай так, чтоб он к тебе настолько привык, чтобы дискомфорт без общения с тобой испытывал. Приручай к себе, подтягивай!

Устинов, стоя навытяжку, кивнул опять.

— Далее, — Киструсс сел, рукой указав на кресло. Устинов снова сел.

— Надо будет нанести визит этому Грише Фарту, — хищно усмехнулся генерал. — Взять с десяток оперов покрепче и «побеседовать» с этим уголовником, чтобы у него даже мысли не возникало посмотреть в сторону нашего пацана. Эти уроды понимают только язык силы. Так вот надо им эту силу продемонстрировать. Если до начальника УВД дойдёт, объясню как профилактику.

Киструсс засмеялся.

— Пацана надо обезопасить со всех сторон.

Глава 48

Глава 48

Опасная реликвия

Уроки в субботу у нас отменили. Большинство классов в школе уже уходили на каникулы — середина мая. У восьмиклассников в пятницу прошел последний звонок. У нас он должен быть на следующей неделе.

В пятницу вечером мы с maman рванули в деревню. Выехали около семи вечера, а к девяти подъехали к дому.

Деревня пустовала: ни Селифана, ни Цветаны дома не оказалось. Только у калитки заборчика, окружающего домик ведьмы, крутился её черный как смоль кот. Завидев нас, он стремглав протиснулся под калиткой и скрылся в палисаднике.

Maman засмеялась, увидев его телодвижения. Я тоже усмехнулся. Помнит, шерстяной, как мы его «воспитывали»: кот — птица гордая, пока не пнёшь, не полетит!

Еще двое местных жителей, обитавших чуть дальше — дед да бабка — видимо, сидели дома. В их избушках в окнах горел свет. В прошлый раз я, проходя мимо, их невзначай немного подлечил. Ну, а что? Соседи тихие, спокойные. Бабка держит кур, гусей, козу. У деда только куры. Раз в месяц к ним в деревню приезжает на велосипеде почтальон, привозит пенсию. Раз в неделю, по средам, в Кочары приезжает автолавка — «москвич-пирожок», привозит деду с бабкой хлеб, подсолнечное масло, крупу, макароны, консервы. Иногда дед Петя и баба Вера (так их зовут) обращались с просьбой что-нибудь привезти из магазина к Василию Макаровичу и Селифану. Maman с ними уже успела познакомиться еще в первый наш приезд и тоже взяла над стариками «шефство».

Я загнал машину во двор, закрыл ворота.

— Что-то пусто, — заметила maman. — Ни Цветаны не видно, ни соседа, как его? Селифана! А время позднее. И свет у них не горит.

— Действительно, — согласился я. — Даже странно.

Мы занесли вещи в дом. Maman занялась ужином, а я, прихватив буханку круглого черного хлеба и бутылку молока, направился на зады. По пути остановился у своих «подопечных» — саженцев дуба и акации. Подпитал каждый конструктом из учебника по «травологии», добавив чуть больше силы — всё-таки недельный перерыв…

Подошел к поваленному дереву, выставил на пенек рядом хлеб, молоко:

— Прими, лесной хозяин, угощение!

Силантий Еремеевич появился практически тут же. Первым делом ухватил ковригу хлеба (специально ему купил круглый, как будто свой, не купленный в магазине), продавил пальцем фольгу на бутылке.

— Вкусно!

После этого встал и поклонился мне:

— Здравствуй, молодой чароплёт!

Я тоже ему поклонился:

— Здравствуй, лесной хозяин!

Мы уселись рядом на поваленное дерево.

— Завтра в скит собрались? — спросил Еремеич.

— Завтра, — подтвердил я. — С Макарычем. С нами пойдешь?

— Как не пойти, — усмехнулся лесовик. — Самому интересно. Служка инквизиторский до сих пор там.

— Там? — удивился я. — Где ж он прячется?

— Не знаю, — вздохнул лесовик. — Мне ж туда хода нет.

— Кстати, не знаешь, Селифан с Цветаной где? — спросил я. — Время позднее, а их нет.

Еремеич усмехнулся:

— За коровой в поле пошли. Ведьма корову купила, вот и ходят за ней. Утром-то она одна её отводит. А вечером они вдвоем.

Поймав мой скептический взгляд, Еремеич махнул рукой:

— Да приглядываю я за ней, приглядываю. Не беспокойся! И мишутку уже отвадил, и волчков застращал.

— А поп с коршевской церкви не появлялся? — вдруг вспомнил я про отца Алексия.

— Был он, — подтвердил Еремеич. — Приехал с кем-то на машине, хотели в лес заехать. Только я им дорогу закрыл.

Лесовик хихикнул.

— Заезжают в лес, проедут пять метров и выезжают обратно! Так раз десять пробовали. То тут, то там. К Строевскому проехали, там пытались въехать. Потом в Кулугурах. Вот бестолковые… Это раньше я не мог ему дорогу закрывать — сан и крест его защищали. А теперь он никто.

— Скоро мои дубки высаживать будешь? — он сменил тему.

— Через месяц, — ответил я. — И сосны привезу. А ты мне липу обещал.

— Завтра принесу, — подтвердил Еремеич. — Ты мне тоже липу сделай!

— Сделаю, сделаю! — пообещал я.

Липа, подпитанная магическими конструктами, цвела целый месяц. Её заваренный в чай цвет действовал на болячки почище антибиотиков. Кроме этого, само дерево формировала в своем окружении эдакую зону здоровья. А Еремеичу было всё интересно. Ладно, дубы с соснами, но он меня замучил с расспросами про «вяленький цветочек», про ту же липу, акации…

— Ты мне это тоже сделай! — потребовал он. — И это…

— Ну, цветок-то тебе зачем? — удивился я. — Он же только дома растет, в горшке.

— А что ты думаешь, у меня дома нет? — обиделся лесовик.

Я задумался — действительно, где живёт лесной хозяин? И схитрил:

— Сначала надо посмотреть условия, где он будет расти. Вплоть до того, где горшок с ним стоять будет. Без этого никак!

Еремеич задумался, а потом заявил:

— Ты мне вырасти, как для себя. А я уж для него условия сам сделаю, какие надо!

Мы договорились встретиться на следующий день. Я вернулся. Maman недовольно поинтересовалась:

— Ты куда пропал? Ужин остыл.

С утра я на велосипеде, одолженном у Селифана еще в прошлый выходной, направился к леснику. Мне было проще добраться до него, чем ему до меня. Я выехал за околицу Кочаров, произнес заклинание короткой дорожки и через пятнадцать минут был у ворот Василия Макаровича. По дороге встретил Леху Длинного. Здороваться с ним не стал, он со мной тоже. Баба Нюша копалась в огороде.

С лесником я созвонился еще в среду. Расспросил насчет бывшего коршевского священника Алексия. Увы, никакой новой информации Макарыч не раздобыл. Мы договорились встретиться с утра в субботу и ехать к скиту на «уазике» — и проходимость получше, и багажник побольше. Да и жалко, честно говоря, мне было моего «Росинанта» гонять по лесным дорогам.

Едва я подъехал к подворью, воротина сразу распахнулась, как будто за мной наблюдали.

— Он чувствует, — пояснил Макарыч, кивая на шишка. Тот подошел ко мне, церемонно протянул и пожал руку.

— Признал, — хохотнул колдун. — Знакомца моего Филимона так ведь и не признал. А тебя признал…

— Филимон учителя своего извёл, — сердито буркнул шишок. — Не по Заветам это. А молодой чародей тебя от лютой смерти спас.

— Ладно, ладно, — Макарыч, улыбаясь, поднял обе руки в знак примирения. — Собирайся. С нами поедешь!

Мы переехали вброд речку Бахмачеевку, по имени которой была названа деревня, заехали метров на сто в лес. Я вышел, положил на пенек краюху черного хлеба:

— Прими угощение, лесной хозяин, от чистого сердца!

Силантий Еремеевич вышел у меня из-за спины. Забрал угощение и сердито буркнул:

— Заждался вас. Спите долго.

— Будь здоров, лесной хозяин! — из машины вышел лесник и поклонился Еремеичу. Тот степенно кивнул, здороваясь.

— Едем? — спросил я.

— Ишь, какой нетерпеливый-то! — сразу возмутился капризный лесовик, кусая хлеб. — И поесть не даст!

— Еремеич, — задумчиво сказал я. — Наверное, придется на пару недель отложить высадку саженцев. Не успею я все сегодня обработать.

— Поехали! Что встали? — Еремеич ловко залез на переднее пассажирское сиденье «уазика». — Я, в конце концов, по дороге перекушу!

— Сначала к дубу дорогу открой! — попросил я. — Пока сила и время есть, подпитаем его.

Еремеич недовольно посмотрел на меня, намекая на нежелательность присутствия лесника, но ничего не сказал, только вздохнул. Потом что-то прошептал себе под нос и буркнул:

— Поехали!

Василий Макарович нажал педаль газа. «Уазик» покатил по лесной дороге. Метров через пятьдесят перед нами открылась поляна с давешним лесным великаном.

Еремеич вышел из машины первым, подошел к дубу, положил руку на ствол, повернулся ко мне и показал кулак с вытянутым вверх большим пальцем.

Я вышел вслед за ним, подошел к дубу, взглянул магическим зрением. Дерево ожило. Теперь мне казалось, что оно точно имело свой разум, потянулось мне навстречу, тихонько касаясь головы и плеч ветвями. Я шагнул ближе, положил обе руки ладонями на ствол, пустил импульс «живой» силы. Мне показалось, что дуб довольно встрепенулся и даже ответил мне, выпуская в меня свою силу, от которой у меня по телу табунами побежали приятные мурашки.

— Он с тобой жизнью поделился, — зачарованно прошептал Еремеич. — Так старики с молодыми раньше силой делились.

Я пустил в дуб еще импульс «живой» энергии. Дерево снова довольно вздохнуло. Я опустил руки, прижался щекой к стволу и тихо сказал:

— Я пойду. Нам идти надо. Но я скоро вернусь.

Тем временем Василий Макарович ходил вокруг дуба и восторженно ахал.

— Сколько ж ему лет? Пятьсот? Тысяча? Это же настоящий лесной хозяин!

— Здесь надо саженцы посадить! — заключил вдруг Еремеич. — Тут и водяная жила неглубоко.

— Будет ручей с живой водой? — Макарыч ошеломленно потряс головой. — Еремеич, это ж… Так и Велес вернется!

— Вернется, не вернется, но в моём лесу будет его капище! — буркнул лесовик.

Он снова пробурчал под нос заклинание короткого пути, и мы выехали на лесную дорогу. До старого скита добрались за пять минут. Остановились на поляне перед воротами, вышли из машины.

— Я здесь останусь, — сообщил Еремеич. — Служка внутри. Где прячется, не знаю!

И виновато пояснил:

— Не вижу я…

— Я с вами! — объявил шишок. — Куда хозяин, туда и я.

— Пошли! — лесник с ружьем-вертикалкой в руках шагнул в ворота первым. Про «каменную кожу» я не забыл. Даже на шишка кинул конструкт. Он, кстати, почувствовал, поёжился, взглянул вопросительно на меня. Я молча кивнул ему, мол, я это сделал, я…

Шишок засеменил за хозяином, обогнал его, вбежал в первый попавшийся дом.

— Обходим все дома по кругу, — вполголоса сказал лесник, держа наготове на всякий случай ружье. Я магическим зрением окинул двор. Всё та же серость.

Шишок выскочил из дома:

— Тут пусто, хозяин!

И нырнул в дверь следующего дома. Мы шагнули вслед за ним, встали недалеко от порога во дворе.

— Мне кажется, что служка либо в подвале, где тебя держали, — сказал я. — Либо в башне, что в центре.

Я указал на строение в середине двора.

— Обоснуй, — сказал лесник. Я пожал плечами.

— Понятно, — сказал Макарыч.

Шишок тем временем обежал еще пару строений, объявив, что там пусто, никого нет. Мы подошли к так называемой церкви.

— Осторожней! — сказал лесник в спину убежавшему шишку. Сюда мы вошли. Лесник первым, я вторым, держа наготове конструкты и паралича, и праха, и подчинения. Конструкт защиты Разума я наложил на Макарыча еще в тот раз, неделю назад. Так что отвод глаз ему не грозил.

Дверь в подвал пришлось открывать заново. Шишку одному это оказалось не под силу.

— Стой! — крикнул я. Лесник с шишком замерли. Над досками, завалившими люк, висел серебристый комок — душа. Наверняка душа того инквизитора, которого мы с лесником развоплотили в прошлый раз. Тела-то не осталось, вот душа и висит над местом, где Макарыч разделался с вражиной.

Я накинул на неё конструкт захвата, привязывая к себе. Допросить её, получить достоверную информацию обо всем — это было бы здорово!

— Охраняйте меня и не мешайте! — скомандовал я. — Не беспокоить, не трогать меня ни под каким видом!

Лесник кивнул.

Я уселся на пол и вошел в Астрал.

Снова тот же кабинет. Только я сменил имидж. Теперь я в военной форме сотрудника НКВД времен Великой Отечественной войны сижу за простым канцелярским столом, а передо мной на прикрученном к полу табурете в черном одеянии католического священника, выпрямив спину, в напряженной позе сидит мужчина лет 30–35.

— Фамилия, имя? — начал я.

— Вацлав Зебинский, — ответил священник.

— Возраст, национальность, где живешь?

— 37 лет, поляк, Краков.

Ответы были максимально лаконичными, что объяснялось тем, что пойманная душа совсем не горела желанием отвечать. Но отвечать она была обязана. Поэтому и ответы были такими… Правдивыми, но короткими, без всяких подробностей.

— Кто ты такой по роду деятельности?

— Инквизитор общества «Наследники святого Игнатия Лойоллы».

— Иезуит что ли? — удивился я.

— Нет. Я член общества «Наследники святого Игнатия Лойоллы», — кратко ответила душа.

— И чем занимается ваше общество?

— Мы уничтожаем ведьм, колдунов, вампиров, оборотней и всякую нечисть во славу нашего господа!

— Цель твоего пребывания здесь?

— Уничтожить колдуна Батманова Василия Макаровича.

Я задумался. Значит, они пришли за лесником, а не за мной. А как же этот бывший священник отец Алексий?

— Что вас связывает с отцом Алексием? Где он сейчас?

— Он в городе, — ответила душа в образе инквизитора. — Он хотел тебя уничтожить. Мы с ним договорились о помощи, чтобы поймать Батманова Василий Макаровича. Потом мы планировали его убить. Он сбежал от нас, даже семью бросил.

— Почему?

— Тебя нельзя убивать. Ты светлый. Ты посланник господа.

— Что? — я удивленно вскочил. — Кто я?

— Наверное, ангел, — бесстрастно ответила инквизиторская душа. — В тебе нет тьмы. Но есть божественная сила.

— Почему ты тогда стрелял в меня да еще серебряной картечью? — продолжал удивляться я.

— Я не ожидал, что это будешь ты, и понёс за это наказание. Теперь я буду низвергнут в ад.

Я ошарашенно замолчал. Такого я не ожидал. Ангел! Посланник! Мне тут же вспомнился анекдот про сумасшедших в дурдоме. Один кричит: «Я посланник бога!». Второй его пытается перекричать: «Нет, я посланник бога!». А из угла подает голос третий: «Я никого не посылал!».

— А скит для вас что? Для чего он вам нужен?

— Он для нас служит базой, — ответил инквизитор. — Мы всегда стараемся использовать такие места. Сюда нет дороги нечисти.

— И долго вы его использовали?

— Почти 400 лет, — ответил он.

— Как же вы сюда добираетесь? — удивился я.

— Некоторым из нас известна тайна коротких троп.

Я снова замер. Вот сюрприз! Не один лесовик в лесу хозяин! Надо ему сказать. Хотя он, наверное, и так знает.

Я вспомнил, как лесник завел разговор про сокровища и клады.

— Где у вас спрятаны тайники?

— Один тайник в подвале под молитвенным домом, — сообщил инквизитор. — Другой в подвале под вторым домом справа от молитвенного дома. Третий — наверху в башне.

— Конкретней, — потребовал я. — Есть ловушки?

— Тайник в подвале молитвенного дома (инквизитор упорно отказывался называть церковь иначе) под сундуком с одеждой, — сообщил он. — В подвале второго дома справа от молитвенного дома в левом дальнем углу крышка входа в еще один подвал. Это еще одно убежище. А в верхней комнате в башне тайник находится в середине потолка. Там надо выломать доски. Ловушка есть только в первом тайнике. Леска с гранатой.

Пожалуй, хватит допросов. Я успел устать беседовать с душой. Отвечает, как робот, только на прямо поставленный вопрос. Ладно, последний вопрос и хватит.

— Кто такой служка? Где он прячется?

— Кандидат в инквизиторы Кшиштоф Ободзев из Гданьска. Он живет в подвале второго дома.

Я задумался, что делать с душой инквизитора. Усмехнулся.

— Ты не отправишься в ад! — сказал я. — Ты пойдешь на перерождение!

Прямо в Астрале я наложил на него конструкт упокоения. Ну не развеивать его же в самом деле!

Инквизитор истаял, а я вышел из Астрала.

Макарыч сидел на пороге спиной ко мне, шишок уже залез в подвал. Лесник почувствовал или услышал, что я пошевелился и встал, обернулся.

— Я допросил душу инквизитора, — сообщил я. — Служка сидит в подвале через дом. Сокровища, — я саркастически усмехнулся, — тоже недалеко.

В подвале вдруг сильно громыхнуло. Казалось, даже пол подскочил. Со стен посыпалась пыль.

— Блин! — выругался я. — Шишок нарвался!

Мы с лесником подскочили к люку. В этот момент из люка выскочил шишок — целый и невредимый, только весь взъерошенный, с вздыбленной шерсткой, сделавшей его раза в два шире, и с глазами вполлица.

— Хозяин! — заверещал он. — Оно… Оно… Оно как бумкнет!!!

— Не успел сказать, — облегченно вздохнув, сказал я. — Там ловушка была. Граната на леске. Единственный тайник с ловушкой. Остальные два пустые. В смысле, без всяких там…

Василий Макарович молчал, только переводил глаза с шишка на меня. Потом махнул рукой.

— Что там было?

Шишок потупился, виновато сообщил:

— Там деньги лежали бумажные, сберкнижки. Я под сундуком с одёжой тайник почуял. Сундук отодвинул, крышку поднял, а оно бабахнуло да прям в лицо. Еле успел барьер поставить.

— Какой барьер? — влез я.

— Защитный, — пояснил Макарыч. — У него своя магия.

— Понятно, — кивнул я. — Кстати, я на тебя защиту наложил, когда мы в скит вошли. Имей ввиду.

— Спасибо! — поблагодарил меня лесник.

На шишка, на всякий случай, я тоже тогда конструкт «каменной кожи» сбросил. Может, и пригодился? Кто знает, какая защита у его «барьера»?

Василий Макарович включил фонарь — длинный, на трех больших батарейках. Мы спустились вниз. Сундук с одеждой был опрокинут на бок. Из воронки под ним струился дымок. Неприятно пахло гарью. Вокруг воронки в беспорядке лежали обрывки бумаг.

— Ты в темноте нормально видишь? — спросил лесник.

— Нормально, — ответил я. Про свое магическое зрение я напоминать лишний раз не стал. Нагнулся. Подобрал бумажку — обрывок 25-рублевой банкноты.

— Ну, теперь собирай! — скомандовал Макарыч шишку. — Всё собирай! Сам раскидал…

— Я не раскидывал! — возмутился шишок.

— Раскидал, раскидал! — насмешливо возразил лесник. — Без нас полез в тайник? Без нас. Вот и огрёб.

Он повернулся ко мне:

— Пошли дальше!

Мы вылезли из подвала. Несмотря на взрыв, лестница совсем не пострадала.

— Где, ты говоришь, этот самый служка спрятался? — с боевым задором вопросил Макарыч. — Сейчас мы ему…

— Не спеши, — я одёрнул его на всякий случай. — Вдруг у него амулеты какие…

— Да я так, — отмахнулся лесник. — Давай подождем нашего товарища.

— И не говори, — согласился я. — Разведчик отменный!

Через пару минут к нам присоединился шишок. Я вкратце рассказал ему, что мне сообщила душа инквизитора. Помощник лесника кивнул и мгновенно то ли заскочил, то ли закатился в проем второго дома, где скрывался служка инквизитора.

— Ждём! — коротко отозвался лесник. Минуты через три изнутри дома раздался громкий вопль ужаса. А еще через минуту из двери, отчаянно крича, выскочил подросток немногим младше меня в мешковатом черном балахоне до пояса, таких же мешковатых штанах и с короткой палкой в руках. Он проскочил мимо нас, бросился в сторону открытых ворот. Лесник остолбенел, открыв рот. Я едва успел кинуть в спину служке конструкт паралича. Пацан споткнулся, как мне показалось, с сильным ущербом для своей физиономии растянулся на деревянных плашках двора и затих.

— Это служка? — вслух удивился Макарыч. — Это ребенок!

Следом за служкой из дома, не торопясь, вышел довольный шишок.

— Что ты с ним сотворил, окаянный? — засмеялся лесник. Мы подошли к пацану. Он лежал на пузе и не двигался. Макарыч перевернул его на спину. Как я предполагал, столкновение с поверхностью нашей планеты не прошло для него бесследно: нос, губы были разбиты в кровь. Впрочем, нос, хоть и разбит, но цел, не сломан. Я пустил конструкты исцеления и отмену паралича.

Пацан тут же открыл глаза.

— Дьябель! — он ткнул в сторону шишка и попытался встать. На штанах спереди расплывалось мокрое пятно. Шишок подошел ближе, улыбнулся. Пацан с воплем вскочил на ноги и бросился бежать. Мы догонять его не стали.

— Что он кричал? — не понял я. — Дьявол?

— По-польски «чёрт», — важно просветил меня шишок. — Он сидел там, молился. Я подошел к нему, поздоровался и спросил, зачем он меня звал?

— По-польски? — уточнил лесник.

— По-польски, — согласился шишок. — Вдруг он по-русски не понимает?

— Вот куда он удрал? — вздохнул я. — Заблудится ведь.

— А куда он нам? — возразил лесник. — Что с ним делать?

Я опять вздохнул, пожал плечами. Жалко было парня. Молодой ведь, глупый. И тут же подумал, что я старше его на год-два… Так что не такой уж он и глупый.

— Вернется, вещи соберет и уйдет отсюда, — отмахнулся Макарыч. — если уж сюда пришел, то отсюда найдет дорогу.

Мы зашли в дом… «Каморка» под полом отличалась крайней аскетизмом: самодельный стол из строганных досок, два таких же стула, лежанка с тонким матрасом поверху, набитым соломой и католический крест-распятие на стене. На столе — деревянные тарелки-плошки, пара алюминиевых кружек, ложки, закопченый чайник. На полу перед распятием тонкий коврик. По-спартански жил служка.

— В углу люк! — сказал я. Лесник, кряхтя, поднял тяжелую крышку.

— Сюрпризов нет, — сообщил я. Он спустился первым.

— С ума сойти!

— Что такое?

— Залезь, посмотри!

В помещении обнаружилось несколько армейских зеленых, похожих на оружейные, ящиков. В одном из них лежали пять укороченных карабинов иностранного производства, в другом пачки патронов в упаковке. Макарыч нагнулся, вытащил пачку, разорвал бумагу, вытащил один патрон, хмыкнул протянул мне.

— Что? — не понял я.

— Пули серебряные. — пояснил лесник. — Серьезные ребята.

Патронов было много. Богатые люди, эти сектанты!

Еще в одном ящике обнаружились гранаты — наши, советские, РГД-5. Целый ящик гранат. Отдельно лежали упакованные в серую бумагу желтоватые цилиндрики — взрыватели.

— Это надо вытаскивать, — задумчиво заметил Василий Макарович. — Оставлять всё это здесь чревато.

— А там что? — я залез в следующий ящик.

— Мы богаты? — задумчиво заметил лесник, глядя на меня. В ящике лежали четыре матерчатые колбаски сантиметров по десять длиной, одну из которых я не замедлил распотрошить. Это оказались золотые царские монеты. А еще в ящике были пустые незаполненные бланки паспортов — советских, польских, гэдээровских; бланки удостоверений сотрудников милиции, печати.

— А это сжечь, — вслух сказал Макарыч. — Хотя нет, лучше оставить. Жизнь, она ведь всяко-разно повернуться может.

Под бланками документов, уложенных в прозрачные целлофановые папки, обнаружились два небольших пистолета, в которых я опознал уже знакомые «Вальтеры ППК». Пистолеты тоже были запаяны в целлофан.

— Тащим в машину! — скомандовал лесник. — Я её сейчас подгоню сюда!

Если бы не магия, мы бы «сдохли» бы еще вытаскивая барахло из «церковного» подвала — из ящика с холодным оружием. Их пришлось перекладывать, потому как ящик оказался совсем неподъемным для двух человек: пять топоров, не плотницких, не лесорубных, а самых, что ни на есть боевых; шесть коротких копий, которые лесник обозвал сулицами; три полуторных меча; с десяток разных кинжалов, от тонкого мизерикорда до широкого по длине вполне соперничающего с мечом. Кроме этого, пара луков, мешочек с тетивой, полный тул или колчан самых настоящих стрел, три длинных лезвия к топору-бердышу (без ручек). И всё это не фабричная штамповка, а самодельное, откованное вручную, и, соответственно, тяжелое и неподъемное.

— Как мы это всё в машину уложим? — засомневался я.

— Без ящика! — заявил лесник. — Ящик — вот точно ни в багажник, ни в салон не влезет.

— Может, еще разок съездим? — предложил я. — Даже сегодня успеем!

— Нет, — отрицательно покачал головой Макарыч. — Оружие однозначно вывозить надо. Опасно его здесь оставлять.

— Так давай холодняк оставим, потом заберем! — предложил я. Лесник задумался и согласился:

— Лучше бы не поднимали, там оставили!

В результате мы вытащили всё холодное оружие из подвала и уложили его в соседнем доме, забросав обломками досок и бревен. Ящик с укороченными винтовками поместился в багажнике. Там же поместились ящики с гранатами и документами. На заднем сиденье шишок уложил сумку с деньгами, вытащенными из тайника с «сюрпризом» — собрал всё, что смог. По крайней мере, одна из трех сберкнижек на предъявителя не пострадала. Нашлось несколько целых пачек купюр в банковской упаковке. Кроме того, шишок приволок еще одну сумку — с консервами и водрузил её тоже на заднее сиденье.

— А куда Еремеича посадим? — поинтересовался лесник.

— Он у себя дома, — огрызнулся шишок. — Чай, не барин. Пешком дойдет!

— Не дойдёт! — отрезал Макарыч. — У меня ты пешком пойдёшь!

Шишок с обидой шмыгнул носом и переложил сумки назад, в багажное отделение. Мы посидели минут пятнадцать возле машины, отдохнули, выпили прохладного компота, который захватил с собой лесник.

— Осталось проверить тайник в башне, — заметил я.

— Может, оставим до лучших времен? — хитро улыбаясь, предложил лесник.

— А вдруг там золото и брильянты для диктатуры пролетариата? — пошутил я. — А этот вернется и всё заграбастает в свои жадные потные ручонки! Идём!

Макарыч, кряхтя, поднялся на ноги:

— Ну, идём, идём…

Я на всякий случай еще раз наложил на себя и на него «каменную кожу». Времени прошло достаточно много, заклятие могло уже закончить своё действие.

Первый этаж башни пустовал, не было даже обломков, стояла одна лишь обычная деревянная лестница на второй этаж. Я первым полез по ней наверх. Осторожно ступил на пол. Старые доски заскрипели, даже, кажется, прогнулись, но выдержали.

Тоже совершенно пустая шестиугольная комната с оконными проемами. От сорванных ставней даже петель не осталось, разве что дырки от гвоздей. Следом за мной поднялся лесник. Он скептическим взглядом окинул все вокруг, усмехнулся и спросил:

— Ну, и где здесь сокровища?

Я ткнул пальцем в плотно пригнанные друг к другу доски потолка:

— По идее, здесь!

Потолок был низкий, прям над головой. Даже особо руку поднимать не надо было, чтобы упереть её в доски.

— Где? — Макарыч стукнул рукой по доскам потолка. — Ни люка, ни щели.

— Ломать надо, — пожал плечами я. Макарыч внимательно осмотрел доски, обошел комнату по периметру, вглядываясь в щели между досками потолка и стенами.

— Не похоже, — пробурчал он. — Совсем не похоже.

— Но ведь над потолком крыша куполом, — сказал я. — Значит, какая-то пустота, но есть!

— Млиат! — выругался Макарыч. — Ломать надо. Пойду, схожу за гвоздодером!

Гвоздодер он не принес. Принес топор. Изловчился и ударил снизу вверх, ломая срединную, самую длинную доску у стены. Доска была старая, как и все тут, поэтому сразу хрустнула, надломилась, сломалась. Макарыч ухватил ее, потянул вниз.

— Стой! — крикнул я. — Тут есть что-то.

В середине потолка виднелось дно темного металлического ящика. Лесник осторожно выломал доску. Я в это время поддержал ящик снизу, чтобы он ненароком не выпал. Вдруг там что-то хрупкое?

— Надо еще одну, как минимум, — сказал я.

— Сейчас!

Лесник, ловко орудуя топором, подломил доску рядом, не торопясь, потянул её вниз, выдирая вместе с гвоздями. А гвозди, между прочим, были тоже не фабричные, а кованые вручную неизвестным кузнецом!

— Держу! — скомандовал я, ухватив ящик обеими руками.

Макарыч рванул третью доску. Ящик благополучно выпал мне в руки.

— Есть!

Медный ящик, несмотря на небольшие размеры — с книгу по длине-ширине, в высоту сантиметров 15 — оказался достаточно тяжелым.

— Золото что ли? — усмехнулся лесник. — Тьфу! И стоило из-за этого потолок ковырять?

— Не стяжатель ты, Макарыч, — засмеялся я. — Совсем не стяжатель! Не интересно с тобой!

— Зато ты стяжатель, — пошутил лесник. — Глаза горят зловещим огнем, руки трясутся… Чисто кощей, чахнущий над златом. Тащи его в машину, да поехали! Устал я уже.

Однако, стоило нам спуститься и подойти к «уазику», как шишка, словно ветром сдуло.

— Чего это он? — открыл рот Макарыч и крикнул, подзывая своего слугу. — Эй, болезный, ты куда удрал? Давай, прыгай в салон, домой поехали!

Шишок, стоя в отдалении, метрах так в двадцати-тридцати, отрицательно замотал головой.

— Бегом сюда! — раздраженно повторил лесник. В ответ шишок опять замотал головой, и что-то закричал. Что именно, из-за расстояния ни я, ни Макарыч не расслышали.

Лесник выругался и пошел к слуге. Подошел, схватил его за плечо, но тот вывернулся. Они о чем-то поговорили. Лесник вдруг развел руками, почесал затылок и направился обратно к машине. Шишок сел на плашки двора, где стоял.

— Ну-ка, открывай! — скомандовал лесник, указывая на ящик. — Давай быстрей!

Я с трудом снял плотно пригнанную к корпусу крышку, отложил её в сторону и ахнул. Внутри медного футляра находился деревянный ящик, обитый тонким золотым то ли листом, то ли фольгой, украшенной затейливым абстрактным узором. Посередине ящичка было мутноватое стеклянное окошечко, через которое тем не менее можно было различить содержимое. Сначала я не разглядел, не понял, что это. Но приглядевшись, покачал головой. В ящике находилась мумифицированная кисть руки.

— Ad maiorem Gloriam Domini, — прочел надпись на золотом обрамлении Василий Макарович. — К вящей славе господней. Девиз иезуитов. А это…

Он пригляделся и прочёл вторую надпись:

— Le Saint Constantine Écrit Préféré.

И перевел:

— Десница святого Константина Великого. То есть его правая рука.

— Константин Великий, это кто? — поинтересовался я, не особо грамотный в религиозных темах.

— Римский император, — пояснил просвещенный Макарыч. — Основатель Константинополя. Считался тринадцатым апостолом, хотя и жил два века спустя смерти Христа. Был председателем Никейского собора. В общем, — подытожил он. — Святой он. Настоящий христианский святой.

— И что? — не понял я.

— Вот из-за этой… — лесник хмыкнул, — реликвии шишок не может подойти. Жжёт она его.

Я немедленно взглянул магическим зрением и чуть не ослеп. Мумифицированная кисть в ящике сверкала маленьким солнцем.

— Ого! — я закрыл глаза, мотнул головой. — Реально святая реликвия. Глаза слепит…

— Угу, — кивнул лесник. — Я подозреваю, что и Еремеич из-за неё в скит зайти не мог. Интересно, сколько ж она здесь лежит, а?

— А тебе она не мешает? — спросил я и сунул ящик в руки Макарычу. Лесник подержал его в руках, пожал плечами, вернул мне:

— Нет, никакого дискомфорта. Нормально всё.

— Погоди!

Я схватил ящик в руки и метнулся за ворота.

— Еремеич! — заорал я. — Силантий Еремеевич!

Лесной хозяин нарисовался метрах в пятидесяти от меня. Встал, погрозил мне пальцем. Я аккуратно поставил ящик на землю возле ворот и побежал к нему.

— Тебе это мешает? — я показал ему на реликвию.

— Нашли всё-таки, — хмыкнул лесовик. — Инквизиторы эту штуку лет триста-триста пятьдесят назад сюда привезли, спрятали. Потом пропали. Снова приходили, искали её. Нашли, да не забрать не смогли, оставили.

— Понятно, — кивнул я. — Спрятать бы её, Силантий Еремеевич? Временно…

«Ей место в церкви, — подумал я. — Только не у католиков. У нас. А за это можно себе какие-нибудь преференции выбить!»

— Пошли за мной! — буркнул Еремеич. Он шел впереди, я за ним, выдерживая дистанцию в пятьдесят метров. Через полчаса мы вышли на поляну, посередине которой возвышался дуб. Знакомая поляна, знакомое дерево. Кажется, здесь началось мое знакомство с лесовиком. Точно! Этот дуб я вылечил в прошлом году. Удобная штука эти «короткие лесные тропы»!

Я руками раскопал яму под корнями дерева, благо земля была мягкая, песчаная. Вложил туда ящик, зарыл, забросал дерном.

— Запомнил? — спросил Еремеич издали.

— Запомнил!

— Ну, пошли тогда обратно! Только имей ввиду, Антон! — лесовик погрозил мне пальцем. — Не надолго эта захоронка. Месяц, не более!

— Ага, — согласился я. — Сдам экзамены, приеду, выкопаю. Только куда б её деть дальше?

— Дома держать нельзя! — строго предупредил лесовик. — И домовой, и банник, все сбегут! У Цветаны всё её колдовство пропасть может! Так что держи её подальше. А лучше спрячь в городе!

Лесник уже выехал за ворота и в нетерпении ходил вокруг машины. Завидев нас, пошел навстречу.

— Где был? — поинтересовался он.

— Ящик прятал, — ответил я. — Нельзя ему в деревню.

— Нельзя, — согласился Макарыч. — Ладно, поехали!

Глава 49

Глава 49.

Последний звонок

Большую часть трофеев мы выложили к Макарычу. Себе я забрал половину найденных денег, золотых монет, пистолет с патронами (там тоже оказались серебряные пули!), пару карабинов (тоже, разумеется, с патронами), ну и с десяток гранат. Разгрузились ближе к полуночи, когда maman уже легла спать.

Лесник загнал «уазик» во двор, помог мне выгрузиться и спрятать арсенал на чердак дома. Деятельное участие в этом принял домовой Авдей Евсеевич, пообещавший наложить отвод глаз на припрятанное оружие.

Maman упорно занималась сельским хозяйством на отдельно взятом участке и, кажется, ей это нравилось. Моё участие в процессе по-прежнему ограничивалось вечерним поливом сельхозкультур и дневным набором воды из колодца в бочки (да здравствует насос!). После того, как maman вечером уходила спать, я экспериментировал над её посадками.

Уместно ли после этого говорить, что её лук, укроп, редиска и прочие овощи росли, как на дрожжах. Maman восторгалась и твердила, что виной всему местный чернозём и удачно подобранные семена. Цветана её в этом поддерживала и при этом мне подмигивала.

Выбрав момент, она спросила меня про Альбину. Я развел руками, мол, нашла девушка себе другого юношу, более достойного. А насчет учебы, увы, жизнь в провинции не для неё.

— Её способности я заблокировал, — признался я. — У неё сила существенно подросла…

— Правильно сделал! — заявила Цветана. — Необученная ведьма. От неё, неизвестно, что можно ждать. Пока она молодая, она всё равно не почувствует, что дар заперли.

— Да и не белая она, — вздохнула ведьма. — Как я…

— А что ж вы её к себе в ученицы хотели взять?

Цветана вздохнула:

— Тут уж не до жиру…

Дубки с акацией подрастали. Лесной хозяин, как обещал, притащил два саженца липы. Один я обработал и посадил возле старого дома, нынешней бани. А второй, который Силантий Еремеевич просил для себя, прикопал рядом с дубками.

— После экзаменов приеду, пересадим, — пообещал я ему.

Из деревни в город мы вернулись уже поздно вечером. Я отправился ставить машину в гараж. Когда пришел, maman уже спала.

Наутро, придя в школу, я обнаружил, что всё, уроков у нас больше не будет. Закончилась наша учёба. На послезавтра было объявлено проведение последнего звонка.

Хорошо, хоть не потребовался костюм. Только школьная форма в парадном варианте — белая рубашка, галстук, обязательно черные туфли и комсомольский значок.

— Кто придёт в кроссовках под костюм, — предупредила Лавруха, — буду глумиться над ним весь день.

Глумиться она умела…

Свободный день перед последним звонком я посвятил себе: с утра побегал до местного футбольного поля и обратно, помедитировал досыта, а потом поехал к Зинаиде Михайловне за костюмом для выпускного вечера.

Как ни странно, но в выходные, в деревне я за оба дня ни разу не медитировал. Разве что в Астрал зашел допросить душу инквизитора. А здесь посидел, записал свои дела в дневник чародея, почитал учебники некромантии и травоведения, отработал построение и применение двух новых конструктов на астральном полигоне.

Если с травоведением было всё понятно и ожидаемо: новая тема по работе с плодовыми культурами, типа яблонь, вишен, груш и прочих, два новых конструкта (улучшение качества плодов и защита от всяких паразитов жучков-червячков), то очередной раздел некромантии меня неожиданно удивил. Он был посвящен созданию из мертвой плоти, точнее, плоти и костей (а можно даже и только костей) разных существ для выполнения определенных задач. Раздел был исключительно описательный: что можно было собрать, для чего и (обязательно!) после выполнения этих самых задач созданное существо необходимо было разрушить, упокоить.

Согласно описанию сначала из мертвой материи собиралась конструкция, в неё вливалась мертвая энергия, подселялась душа и параллельно накладывались несколько нужных конструктов-заклинаний: от конструкта подселения, конструкта подчинения, конструкта удержания души в существе и до конструкта упокоения души и конструкта разрушения существа. Сложность заключалась в том, что ряд действий осуществлялись одновременно, параллельно друг с другом. Процесс легко мог выйти из-под контроля и привести от несрабатывания, то есть разрушения созданного существа, до того, что существо могло попытаться уничтожить создателя.

Параграф заканчивался мыслью, что создание некротических конструкций сложного порядка, например, костяных драконов, по силам только высшим магам-некромантам. Сложность конструкции якобы свидетельствует о степени могущества некроманта.

«Знать бы раньше! — подумал я. — Собрал бы какую-нибудь конструкцию, вселил туда душу Гериса. Хоть пообщались бы нормально!»

«Я тебе вселил бы!»

Я подскочил в кресле, огляделся по сторонам. Нет, вокруг никого не наблюдалось. Неужели показалось? Но фраза прозвучала так отчетливо, так реально, с характерными нотками насмешки в голосе. Когда у меня что-то не получалось, именно такой у Гериса был тон!

Я снова попытался его вызвать. Бесполезно. В конце концов уверил себя, что это была лишь моя фантазия.

Я посидел минут пятнадцать, успокаивая себя, потом приступил к травологии.

Всего занятия в Астрале у меня на этот раз заняли не меньше трех часов по местному времени. Фактически в реале прошло всего двадцать минут.

Я набрал номер Зинаиды Михайловны, обрисовал ей свою проблему насчет костюма и обуви.

— Приезжай, подберем! — сразу отозвалась она. Мне показалось, что она даже обрадовалась моему звонку.

Вообще-то maman заявила, что костюм поедем выбирать вместе с ней. Но я, во-первых, не хотел «светить» своё знакомство с Зинаидой Михайловной. Во-вторых, выбирать что-то стоящее из ширпотреба, висящего в общей доступности, было практически нереально. А объехать сразу все промтоварные магазины города, да еще за один вечер, ну, это вообще было что-то из области научной фантастики.

Я махнул рукой на пожелание maman. С ней как-нибудь объяснюсь, а костюм мне Зинаида Михайловна сама, в конце концов, посоветует в случае чего.

В кабинете у директора ЦУМа, кроме неё, кто-то был еще. И беседа велась на повышенных тонах. Мужской, смутно знакомый мне, голос гневно выговаривал Зинаиде Михайловне:

— Почему, я тебя спрашиваю, не оплатили до сих «швейку» из Грузии? Ты совсем нюх потеряла?

— Я не могу принять товар без накладных! — услышал я голос Зинаиды Михайловны. — Я не хочу в тюрьму из-за вашего тряпья!

— Тебе надоело работать? Завтра будешь улицу мести! Потому что тебя больше никуда не возьмут! Ясно?

Я не стал дожидаться окончания спора, толкнул дверь, окинул взглядом помещение и присутствующих — Зинаиду Михайловну и (ну, конечно, кто бы мог подумать⁈) Евгения Евгеньевича Агафонкина, начальника управления торговли.

— Здрасьте вам! — я шутливо изобразил поклон. Зинаида Михайловна вздохнула, а Евгений Евгеньевич отреагировал иначе:

— Пошёл вон, пацан! Не видишь, люди разговаривают?

— Комсомольский прожектор! — объявил я. — Общественный контроль!

— Что⁈ — вызверился Агафонкин, шагнул ко мне. Даже поднял руку, чтобы отвесить затрещину. Наивный! Конструкт паралича — он повалился на пол. Я едва успел его подхватить и усадить на диванчик.

— Что с ним? — испугалась Зинаида Михайловна.

— Что хотите, то и будет, — весело отозвался я. — Хотите — инсульт? Хотите — инфаркт? Хотите — просто понос на неделю? Любой ваш каприз!

— Я серьезно спрашиваю! — повысила голос Зинаида Михайловна.

— Ничего страшного, — отмахнулся я. — Очухается. Что он от вас хотел?

Зинаида Михайловна поморщилась, махнула рукой, не желая делиться.

— Ну, как хотите! — усмехнулся я.

Я кинул в Агафонкина конструкт отмены. Он пошевелился, получил тут же конструкт подчинения.

— Зинаида Михайловна — твой лучший друг и самый главный для тебя авторитет, — скомандовал я ему. — Ты бесконечно её уважаешь и даже немного побаиваешься. И никогда на неё не посмеешь повысить голос! Как только выйдешь из кабинета, ты забудешь про меня.

Я снова кинул в него конструкт отмены. Зинаида Михайловна ошарашенно молчала, наблюдая всю процедуру. Она смолчала и тогда, когда Агафонкин поднялся на ноги, виновато улыбнулся, протянул взял её за руку, осторожно поцеловал и сказал:

— Простите меня великодушно, Зинаида Михайловна! Ради бога, извините! Не знаю, что на меня нашло! Работайте, как работали и не берите в голову…

Он коротко поклонился и быстро вышел из кабинета.

Зинаида Михайловна посмотрела на меня, перевела взгляд на дверь, устало опустилась на диванчик, где до этого сидел Агафонкин.

— Долго этот гипноз продержится? — спросила она.

— Это не гипноз, — ухмыльнулся я. — Это на всю жизнь!

Она криво улыбнулась мне и, кажется, не поверила.

— Поспорим? — улыбаясь, предложил я. После этой моей фразы Зинаида Михайловна стала «оттаивать».

— Что случилось-то? — я повторил вопрос. Директриса с минуту молчала, наконец решилась:

— Машину джинсы пригнали без документов. Самопал. Агафонкин требует срочно пустить в продажу. А это сто процентов «засветки». ОБХСС сразу за жопу возьмет!

Она так и сказала — «за жопу». Зло усмехнулась:

— Знаешь, какой срок за это дают? До пятнадцати лет! А я в тюрьму совсем не хочу.

Она вздохнула:

— Придется увольняться… Ладно! — отмахнулась она. — Что тебе до моих проблем? Давай тебе подберем наряд! Идём… — она улыбнулась мне по-доброму, — в закрома родины!

Мы вышли из её кабинета, прошли по длинному узкому коридору, упёрлись в высокие двойные двери. Зинаида Михайловна открыла одну створку, приглашая меня войти первым:

— Заходи!

Я зашел и замер. Передо мной расстилались кипы одежды. Нет, горы одежды — всякой, упакованной в целлофан, развешанной на распялки и вывешенной на вешалки, в ящиках, просто в грудах.

— Идём! — директриса толкнула меня в спину. — Нам чуть дальше.

Мужская одежда, в частности, костюмы оказались чуть дальше. Мы, лавируя, прошли, мимо вешалок и ящиков, остановились.

— У тебя 50-й, — задумчиво сказала Зинаида Михайловна. Она сняла с вешалки темно-серый костюм.

— Подойдет! Держи.

В другом углу склада она взяла три светлых рубашки, потом по пути назад ухватила пару коробок с туфлями, передала мне.

— Тащи!

Мы направились к ней в кабинет.

— Хоть перед увольнением одену тебя! — невесело улыбнулась Зинаида Михайловна.

— Хотите поспорить? — опять предложил я. — Никто вас не уволит!

Я положил на стол 100-рублевую купюру.

— Сто рублей против вашего рубля, хотите?

— Убери! — нахмурилась Зинаида Михайловна. — Воронцова попросишь?

— Нет, — скривился я. — Агафонкин теперь за вас хлопотать будет.

— Посмотрим, — не стала спорить директриса. Но настроение у неё поднялось.

За «всё про всё» она взяла с меня немногим более четырехсот рублей. Туфли югославские оказались аж за 60 рублей!

Я обещался ей перезвонить позже, завтра-послезавтра. Она только пожала плечами, мол, зачем, чем ты мне можешь помочь?

Сначала, ожидая торжественную линейку, часа полтора мы просидели в классе, нарядные, веселые. Девчонки даже чуточку подкрасились. Лавруха даже слова не сказала против. Андрей притащил старенький «Зенит-3М», сделал несколько снимков. Я уныло вздохнул. Как это я свой фотик умудрился забыть?

— Пойдем покурим? — второй раз за полтора часа предложил Мишка. Предложил громко, даже Лавруха услышала, ничего не сказала, только буркнула:

— Особо не задерживайтесь!

Карабалака в его классе не наблюдалось. Мы пошли втроём. Мишка открыл туалет своим ключом. Андрюха распахнул окно.

— Что потом делать будем? — спросил Андрэ.

Я пожал плечами. Мишка тоже не знал.

— Может, чаепитие какое с дискотекой? — снова предположил Андрэ.

— Не, — покачал головой Мишка. — Пьянка теперь только на выпускном.

— Да, ладно, какая пьянка? — ухмыльнулся я. — Вместе с папами-мамами? Они ж с нами всю ночь будут, только за соседним столом. Сегодня-то что делать будем после этой линейки?

Как мероприятие, так называемый «последний звонок» представлял собой торжественную линейку на школьном дворе, благо позволяла погода. На улице по-майски было тепло и солнечно.

Мы, два десятых класса, чуть больше тридцати человек (а ведь в нашем первом классе было аж 42 ученика!), выстроились слева от трибуны. Справа, напротив нас, встали первоклашки.

Напротив трибуны встали родители, кто смог придти, разумеется. Моя maman, увы, не пришла. После торжественных речей руководства школы (директор, завуч, классные руководители) выступили представители шефствующего над школой предприятия — нашего химзавода. Директор завода Николай Васильевич Вострецов не пришел, видимо, занят. От его имени с напутственным словом выступил председатель профкома завода, невысокий красномордый мужичок, провожая нас либо в последний путь, либо на большую дорогу. Скорее всего, из-за того, что уже успел отметить наш последний звонок. После него держал речь секретарь комитета комсомола завода, совсем молодой энергичный парнишка. Весь смысл его речи сводился к тому, что нам одна дорога после школы — в химтехникум, а потом на родной завод.

— Цеха вас ждут! — заключил он.

Меня передёрнуло. Я вспомнил экскурсию на завод в восьмом классе, которую организовали «шефы» устроили в начале мая, рассчитывая, что часть «выпускников-восьмиклассников» после школы пойдёт учиться в химтехникум и, далее, работать на завод.

Нас провели по основным цехам предприятия: химическому, прядильному, кислотному. От экскурсии осталось тягостное впечатление: ядовитая вонь, слезящиеся глаза, разноцветные лужи на бетонном полу, постоянная капель с бесконечных труб. Мне не повезло. Трубы шли даже над воротами, над дверями в цеху. И, когда я входил в цех, мне с такой трубы что-то капнуло на куртку. Эта капля прожгла верхнюю одежду и оставила бурое пятно на школьном костюме. Ребята посмеялись, работники завода, сопровождавшие нас, развели руками, Лавруха невнятно буркнула:

— Аккуратнее надо быть! Смотри, где ходишь!

А дома от maman влетело.

Нет, на такое предприятие идти работать я не собирался.

После речей «главного комсомольца завода» первоклашки вручили нам тюльпанчики, которые мы передали Лаврухе и Наташке — нашим классным руководительницам.

Нас сфотографировали на фоне фасада школы — по классам, всех вместе, всех вместе плюс первоклашек, всех вместе плюс родителей — загрузили в «мягкий» автобус, «Икарус» междугороднего типа, предоставленный «родным» предприятием, и куда-то повезли. Наши «класснухи» Лавруха с Наташкой составить нам компанию отказались.

— Куда едем? — спросил кто-то.

— В музей истории ленинского комсомола, — сообщила единственная сопровождающая Елена Игоревна Русакова, наша школьная пионервожатая, совмещающая должность учителя географии. Она была немногим старше нас, поэтому все её звали и в глаза и за глаза Ленкой. Впрочем, она не обижалась.

— А кормить будут? — тут же поинтересовался Андрюха Комаров.

— После экскурсии вы можете сходить в кафе-мороженое, — назидательно сообщила Ленка. — В музее тоже есть буфет.

— Как ты думаешь, — обращаясь ко мне, задумчиво, но громко, на весь автобус, произнес Мишка. — Если мы в этот музей не пойдем, а сразу направимся в кафе, нас тогда из школы не выгонят?

Все, кто сидели рядом, грохнули смехом. Ленка покраснела, повысила голос:

— Мальчики! Вам про это в характеристике напишут — о вашей политической безграмотности и общественной пассивности! Это точно!

— Но из школы не выгонят? — с самым серьезным выражением лица уточнил Мишка.

— Не должны, — так же серьезно ответил Андрэ.

— Поддерживаю! — подхватил я. — Как мнение, так и предложение.

— Десятый «б»! — разозлилась Ленка. — После музея можете делать всё, что хотите. Но только после музея.

Мы — я, Мишка, Андрей — переглянулись.

— Девчонки, вы с нами? — Андрюха обернулся назад, там сидели Ленка-Жазиль и Майка. Немного подумав, они кивнули.

— Алёнку спроси с Лариской! — посоветовал я Мишке.

— У тебя деньги есть? — шепотом поинтересовался он.

— Есть! А ты что, сегодня бедный?

На всякий случай я сегодня с собой захватил 50 рублей.

— У меня тоже есть чуток, — успокоил Мишка. — Куда пойдем? Есть идеи?

— Пошли в «Льдинку», — предложил я. — Недалеко, рядом Кремль, набережная. Потом прогуляться можно. Или, наоборот, сначала прогуляться, потом в кафе.

— У меня денег нет, — негромко предупредил Андрэ. — Зато есть бутылка шампанского!

— Отлично!

Автобус остановился возле одноэтажного здания, окруженного сквериком.

— Выходим, выходим! — скомандовала Ленка. — Строимся возле входа…

— По парам, — добавил Севка Щеглов.

— Щеглов! — повысила голос Ленка.

— Да ну вас! — возмутился Севка. — Нашли, куда везти! Да еще в такой день!

Он махнул рукой, развернулся и пошел прочь.

— Щеглов! — еще возмущенно крикнула Ленка. — Вернись!

— Я всё прощу! — громко добавил Андрэ. — Пошли, мальчики-девочки…

Как оказалось, с нами пошел весь наш класс, плюс Мишкина и Андрюхина подружки Алёнка и Лариска. Не пошёл только Санёк Помазков да и то по «технической» причине. Памятуя, как она «сдал» меня с Наташкой Малевской, я подошел к нему и, ткнув кулаком в бок, рекомендовал идти в музей.

— Не забудь потом Малевской про экскурсию рассказать! — добавил я. Мой совет убедил его окончательно.

Наш городской Кремль был недалеко. Мы пешком добрались до него за десять минут.

Кремль был историческим местом нашего города. Его строили аж в 15–16 веках. Сначала он играл роль оборонительного сооружения, потом исключительно стал резиденцией переславских князей.

В наше время это стало любимое место прогулок горожан.

— Идём на набережную! — предложили девчонки. — На теплоходе покатаемся!

От набережной с мая по сентябрь курсировали экскурсионные теплоходы. Час экскурсии стоил всего 40 копеек. Кстати, на теплоходах были буфеты.

— Идём!

Никто не возражал. Девчонки разместились на верхней палубе. Мы с Мишкой пошли вниз, в буфет. Одну бутылку шампанского нам продали. Буфетчица вздохнула и даже смахнула слезу, глядя на нашу дружную компанию. Я тоже вздохнул и купил еще одну бутылку.

Правда, пришлось пить по очереди. На открытой палубе столы были не предусмотрены, вдвоем мы ухватили, кроме двух бутылок, только пять стаканов. У Ленки-Жазиль нашлась большая шоколадка. Андрей достал свою «заначку».

Первым тостом, конечно, был «За школу!». Потом за учителей, за нас. Выпили все, даже «отличница-комсомолка-спортсменка» Верка Подгорина, не говоря уже про Ленку-Жазиль.

К концу экскурсии — 20 минут вниз по реке, 20 обратно, 20 на все развороты и причаливания — мы слегка захмелели.

Хмель не выветрился даже после прогулки по набережной. По пути в кафе «льдинка» как-то незаметно от нашей компании «отвалились» Коля Артамохин, Димка Зеленчук, Олег Тараскин и близняшки Селезневы.

Ленка-Жазиль, подхватившая меня под ручку, с сожалением заметила:

— Всё меньше и меньше солдат и гранат… А через месяц вообще навсегда разбежимся. Представляешь?

Она несильно ущипнула меня чуть выше локтя. Я согласился:

— Да, могли бы и напоследок посидеть за компанию.

— Застеснялись пацаны, — пояснил Мишка. — Денег нет, вот и слились.

Андрюха с надеждой посмотрел на меня.

— Ну, на пару-тройку мороженок найдём, — бодренько отозвался я. — А если Миха добавит, то и на рюмку коньяка хватит!

— Миха добавит, — степенно подтвердил Мишка.

Кафе «Льдинка» представляло собой эдакий кубик из стекла и бетона. Рядом в летнее время на площадку перед входом выставляли дополнительно еще пяток столиков под солнцезащитными зонтиками, увеличивая число посадочных мест.

— Пойдём в помещение, — предложила Майка. Мы с ней согласились. С реки подул ветер, сидеть и кушать мороженое на открытом воздухе становилось некомфортно.

Мы сдвинули три стола вместе. Буфетчица из-за прилавка посмотрела на нас с улыбкой, но смолчала. Я, Мишка, Андрей и Севка подошли к кассе:

— Нам 9 салатов «Оливье», — важно провозгласил Севка, оглядев нашу компанию. — 9 мороженых с шоколадом, 9 кофе…

— Бутылку шампанского, — добавил Мишка. — И 250 грамм коньяка.

— По 50 грамм на брата к кофе, — пояснил Андрэ.

— Ну, если к кофе, — засмеялась буфетчица. — То ладно. А то вдруг вы еще маленькие…

— Не, — с серьезным выражением на лице ответил Мишка. — Исключительно к коньяку.

— 40 рублей 25 копеек, — подсчитала буфетчица. Я протянул 25-рублевую купюру. Остальное доложили Мишка, Севка и Юрка Никитос. К бутылке шампанского буфетчица нам выдала даже 4 фужера на длинных ножках. Коньяк разлила в рюмки поменьше.

Салат, мороженое и кофе мы пошли получать в раздаточном окне.

Шампанское девчонкам хватило на два тоста. Конечно, коньяк нам пришлось тоже растянуть на два раза. Мишка порывался взять еще, но я был против, денег не дал, а своих у него уже не хватало.

В кафе зашла еще одна компания. И тоже выпускники — нарядные девчонки в белых фартуках с белыми бантами в волосах, парни в белых рубашках, начищенных туфлях.

Мы им отсалютовали бокалами-рюмками, они радостно поприветствовали нас.

— Пойдем курить!

Мы с Мишкой и Андрэ вышли на улицу, отошли немного в сторону, чтобы не мешать некурящим. К нам присоседился Севка. К нашему удивлению он вытащил из кармана пачку манерного настоящего «Кента» (настоящего, а не лицензионного кишиневского), протянул нам:

— Угощайтесь!

Мишка немедленно угостился, я и Андрэ воздержались.

— Я думал, ты куришь! — удивился Севка. — Ведь всё время курить с Савиным ходишь.

— За компанию рядом постоять, — пояснил я. — Исключительно в качестве пассивного курильщика.

Прямо ко входу, по тротуару, напрочь игнорируя правила дорожного движения, зарулила белая «волга». Из неё вальяжно вывалились три молодых представителя Северного Кавказа или Закавказья (кто их там разберет?) с двумя девушками. Мы посторонились, пропуская их внутрь. Первыми прошли, конечно же, мужчины — в черных брюках, лакированных туфлях, ослепительно белых рубашках с коротким рукавом. Одного я опознал — Алик! Конечно, Алик! За кавказцами в кафе прошли девушки. И тоже знакомые — Альбина и Ирина, её подруга. Полумиллионный город оказался теснее, чем мы думали.

Кстати, странно, вроде как четверг, рабочий день, а девчонки почему-то не на работе.

Альбина опустила глаза, отвернулась и постаралась прошмыгнуть мимо нас побыстрее и незаметнее.

Не вышло. Мы её опознали и даже поздоровались:

— Привет, Альбина!

Разумеется, она не ответила.

— Невеста моя, — пошутил я в ответ на недоумённый Севкин взгляд и добавил. — Была.

Мишка с Андреем заржали во весь голос. На улицу выскочила Ленка-Жазиль:

— Мальчики! Ну, долго вас ждать? Потом покурите!

Мы поспешно зашли в кафе. Компания школьников-выпускников сидела рядом, тоже сдвинув столы. Ребята тоже шампанское заказали.

Я сел на свое место. Подошел Мишка:

— Еще по коньячку?

Я покачал головой:

— Тогда девчонкам шампанское надо взять. Денег не хватит.

— Обидно…

— Не у девчонок же просить.

— Это верно!

Соседи допили шампанское. Мы доели мороженое.

— Ребята, вы с какой школы? — кто-то крикнул из них.

— Двадцать шестая! — ответил Андрэ. — А вы?

— Сорок девятая!

Теперь по сценарию надо было бы поискать общих знакомых. Увы, я никого не смог вспомнить, кто бы из моих знакомых учился в сорок девятой школе. По всей видимости, мои одноклассники тоже.

— А это твоя подруга? — шепотом спросила Ленка, наклонившись к моему уху.

— Ага, — кивнул я. — Бывшая подруга.

Алик с друзьями ожидаемо заказали шашлык — с улицы потянуло запахом жареного на огне мяса. На столе у них стояли две бутылки коньяка, овощная нарезка.

В этой компании Альбина выглядела как-то невесело, уныло. Даже её подружка Ирина, с которой она в мою бытность поругалась, вела себя игриво и вызывающе. Она искоса поглядывала в мою сторону, стараясь это делать как можно незаметнее. Я пару раз посмотрел на неё равнодушным взглядом и поймал себя на мысли, что в душе ровным счетом не ворохнулось абсолютно ничего.

Ко мне вновь прильнула Ленка.

— А она на тебя таращится! — тихо сообщила она. В ответ я легонько поцеловал её в шею под ушко. Ленка не отстранилась. Альбина вспыхнула, покраснела. А с её-то белой кожей это было очень заметно.

— А вы что, — вдруг спросил Севка, — опять пара?

— А мы всегда были парой, — вызывающе громко сообщила Ленка.

— Ё-моё! — удивился Севка. Мишка едва сдержал улыбку.

— Исключительно в целях конспирации, — добавил я. — Вон Мишка знает!

Мишка многозначительно кивнул. Майка смотрела за нами, открыв рот. Можно было со стопроцентной уверенностью утверждать, что об этом завтра же, нет, сегодня вечером будет знать весь поселок Химик.

Альбина демонстративно прильнула к Алику, что-то шепнула ему на ухо. Алик что-то гыркнул по-своему, обхватил её, смачно поцеловал в губы. Его друзья-джигиты одобрительно загоготали, как гуси. Альбина украдкой вытерла губы салфеткой.

— Ну, пойдём? — спросила Верка. — Ой, мальчики-девочки, я такая пьяная…

Мы встали, махнули на прощание ребятам с 49-й школы, вышли на улицу. Я шел последним. Оглянувшись, я прищурился и чисто из озорства многозначительно, но едва заметно кивнул Альбине. Она испуганно широко раскрыла глаза.

Глава 50

Глава 50.

Аттестат зрелости

Несмотря на предстоящие экзамены и требования maman отложить все дела и учиться, учиться и еще раз учиться, я вечером в пятницу поехал в Кочары. Видя мою неуступчивость, маман вздохнула и поехала со мной.

Я вёз с собой подрощенные саженцы сосны, купленную в цветочном магазине розу в горшке (презент для Еремеича, за неделю в неё столько «живой» энергии пополам с конструктами вложил!), саженцы малины, еще не обработанные магией, и, конечно же, гостинцы для всех, начиная от домового и банника и заканчивая соседями по деревне.

Приехав в деревню, я первым делом сходил на зады, отнес лесовику буханку черного хлеба, поздоровался с ним.

— Завтра будем делами заниматься, Силантий Еремеевич, — сказал я. — Сегодня поздно уже.

Лесовик согласился со мной и пропал.

Дома ждал сюрприз. Заглянувший на огонек Селифан объявил, что вернулась его Жулька, пропавшая по осени, да не одна, а с двумя подрощенными щенками. Один пошел весь в мать, второй же выглядел настоящим волчонком.

— Возьмешь себе? — предложил оборотень.

— С удовольствием! — согласился я.

Маман отнеслась к этому скептически против:

— Мы уедем, кто за ним смотреть будет?

— Селифан посмотрит, — ответил я. — До следующих выходных.

— А дальше?

— Дальше видно будет!

Я не стал ей напоминать, что после окончания школы решил окончательно переселиться сюда, в деревню. Зачем раньше времени нервировать?

На следующий день, сразу после завтрака я занялся соснами, акацией, малиной. Маман ковырялась на огороде, в саду, поглядывая на меня издали. Все мои процедуры со стороны выглядели, конечно, для непосвященного народа странновато. Я усаживался по-турецки на коврик перед растением и неподвижно сидел так минут 15–20. Это, если наблюдать со стороны. Фактически я сначала исследовал саженец магическим зрением, «подливал» в нужные места «живой» силы, формировал и накладывал магические конструкты.

В первый день проведения этих «процедур» маман не выдержала и попыталась меня одёрнуть, но рядом оказалась тетка Цветана, которая удержала её от опрометчивых действий.

Ближе к обеду я взял велосипед и, бросив «я скоро», поехал в лес. Позвал Еремеича, выложив на пенек краюху хлеба, а когда он показался, сообщил:

— Мне надо в старый скит попасть. Посмотреть кое-что.

Еремеич пожал плечами:

— В чем вопрос? Открывай дорожку да езжай. Я тебя там встречу.

Меня заинтересовало старое кладбище за скитом. Я хотел взглянуть на могилы монахов и остальных, кто жил когда-то здесь.

Поэтому, не заходя в скит, оставил велосипед на границе погоста и шагнул туда. Конечно, здесь всё напрочь заросло кустами да травой. Кладбище было тихим: ни одной неприкаянной души, никаких признаков эманаций «мертвой» энергии. В магическом зрении кладбище выглядело обычным пустым участком земли. Тут даже не было обязательного для всех кладбищ Хозяина. Лишь граница освященной земли светилась ослепительно-белой ниткой. Когда же здесь последний раз хоронили? Сто лет назад? Двести?

Могильные холмики кое-где еще едва угадывались, кое-где были ямы-воронки от провалившихся могил. Где-то торчали кресты, покосившиеся, непонятные. С какими-то крышками-перекладинами поверх. Пару раз я наткнулся на каменные плиты с затейливыми, неразборчивыми надписями.

На одной из них, самой старой, я всё же попытался разобрать надпись. Мне на помощь пришел лесовик:

— Здесь покоится граф Александер Календра, — сообщил он. — 1575–1606 год от Рождества Христова.

Я вопросительно повернулся к нему.

— Я видел, как его хоронили, как камень тесали, — пояснил лесовик. — Это он привез сюда тот ларец. Говорили, что это артефакт польского короля Сигизмунда.

— В 1604 году, — вспомнил я, — поляков разбили. Получается, они от Москвы бежали и попали сюда?

— Их пятеро было, — кивнул Еремеич. — Двое за помощью ушли, но так и не вернулись. А трое остались. Я к ним даже близко не мог подойти. Ларец не подпускал. Сначала умер вот этот, — лесовик показал на могильный камень. — Потом его слуга.

Еремеич ткнул рукой в сторону.

— Вот там его закопали. А последний сам для себя могилу вырыл, но всё равно умер в ските. Лет через двадцать сюда пришли снова, искали ларец. Так и не нашли. Хорошо его эти первые спрятали. Несколько дней топорами на весь лес стучали.

Я восхищенно покачал головой:

— До сих пор ведь стоит, а сколько лет прошло!

— Дуб да лиственница, — сказал лесовик. — Ты когда ларец-то будешь забирать?

— Еремеич, — взмолился я. — Ну, через месяц экзамены сдам и заберу. Честно!

— Ой, смотри, Антоха… — укоризненно сказал лесовик. — Он же, как заноза мне в одном месте.

Выходные пролетели незаметно. В воскресенье мы в обед выехали обратно в город. Маман упёрлась: мне, видите ли, надо к экзаменам готовиться! Вот и пришлось раньше времени выезжать.

Первым у нас по расписанию было сочинение. В четверг. В понедельник консультация по экзамену, которое свелось к знакомству с правилами.

— С собой, кроме ручек, ничего не брать, — сказала Лавруха. — Если кто захочет пить, там будет чай. Можно взять одну большую шоколадку. Сочинение писать будут оба класса четыре часа в рекреации на нашем этаже. В туалет выходить будете с сопровождающим учителем по одному.

— Под конвоем, — мрачно пошутил Севка. Лавруха улыбнулась ему одними губами, намекая, что за длинный язык балл может быть и снижен.

— Первая оценка будет за раскрытие темы, — продолжила она. — Вторая за грамотность. То есть первая по литературе, вторая за русский язык.

— Тем будет пять. Первые три строго по произведениям, четвертая — свободная.

У школы меня традиционно поджидал Устинов.

— За нами машина пришла! — обрадованно сообщил я Ленке. Однако она развела руками и вздохнула:

— Я к девчонкам собралась зайти. Насчет шпор поговорить…

Девчонки писали шпаргалки — шпоры. Как они собирались ими пользоваться, я даже не представлял. Лавруха так расписала, как мы будем сидеть, где, как нас будут контролировать, что всякое желание пользоваться подсказками мгновенно пропало. Не столько из-за страха быть разоблаченным, сколько не хотелось позориться. Ведь потом распишут на всю школу… Как когда-то меня Молекула спалила со шпаргалкой под кольцом-неделькой. Так после до сей поры вспоминает!

— Подготовка к экзаменам? — утвердительно сказал Денис, когда я сел в машину. — Смотрю, ты не в форме… Уроков уже нет?

— На прошлой неделе закончились, — подтвердил я. — А ты опять в школу за мной приехал? Договорились же, что звонить будешь.

— Я звонил! — возмутился Денис. — Всю субботу, воскресенье.

— Маман в деревню возил, — пояснил я. — Ты в будни вечером, после шести. Я вечером всегда дома.

— Поехали, — пригласил Денис. — По дороге поговорим.

По дороге он меня расспрашивал о дальнейших планах, куда я собираюсь поступать, в какой вуз или техникум. Расписывал преимущество учебы в наших институтах перед другими.

— Понимаешь, — заявил он проникновенно, когда мы уже стояли возле моего подъезда, — мы здесь на своей земле. Мы — хозяева. В любой вуз гарантированно без экзаменов. Ну, или чисто так, формально… Ты подумай, куда хочешь пойти учиться.

— Дэн! — вдруг сказал я. — Ты другим стал. Раньше я видел в тебе друга. А сейчас ты…

Я замялся, не подобрав подходящих слов. Денис тоже замолчал, напрягся. Я хлопнул его по плечу.

— Ты это, подумай… Я не говорю, что мы становимся врагами, просто мы перестаем быть друзьями, Дэн.

* * *

Экзамены я, конечно, сдал на все «пятёрки». Включая сочинение, химию и физику. Математику — это само собой. Тут даже ни я, ни кто-то другой не сомневались. Разве что маман, которая в мой дневник даже в начальных классах заглядывала от случая к случаю.

На сочинении я взял свободную тему. Первые три: что-то про «Повесть временных лет», про лишнего человека в «Герое нашего времени» и образ коммуниста в «Поднятой целине» — я трогать не стал. А вот четвертая тема:

Мы за партией идём,

Славя Родину делами.

И на всём пути большом

В каждом деле

Ленин с нами!

меня заинтересовала.

Я написал про Ивана Ивановича Иванова (ну, вот так совпало!), комбайнёра из Казахстана, потерявшего обе ноги на войне, передовика производства, «второго Маресьева» на освоении целинных земель и т.д. и т.п.

В сочинении не было ни слова ни про партию, ни про Ленина. Поставили «5/5». Правда, потом Нина Терентьевна мне по секрету сказала, что при разборе сочинения ей пришлось из-за меня немного поспорить с некоторыми местными «литературоведами». Дело в том, что во фразе «Коммунисты — вперед!» надо было ставить после слова «коммунисты» запятую, т. к. это слово было обращением. Я же поставил тире. Нина Терентьевна смогла доказать, что в данном случае слово «коммунисты» было подлежащим, «вперед» — сказуемым. А сама фраза подразумевала, что, дескать, коммунисты — вперед, первыми в атаку, грудью на пулеметы и прочее, а беспартийные — по желанию… И ведь доказала, предъявив еще один убойный аргумент вроде так называемого «авторского знака».

В ответ я пошутил:

— То есть, если Ковалев пишет не по правилам русского языка, это хуже для кого? Правильно, для русского языка! Но не для Ковалева.

И получил в ответ символическую затрещину.

На всех устных экзаменах я смело шел отвечать первым, без подготовки, что давало лишний балл, из расчета на абсолютную память.

В общем, как потом поделилась с нами Лавруха, так блестяще давно никто не отвечал. Дескать, сам Степаныч признал.

В общем, когда перед выпускным вечером нам при родителях в актовом зале вручали аттестаты, кого-то награждали почетными грамотами за активную общественную работу, маман была слегка шокирована, узнав, что я вроде как даже почти отличник.

Потом до семи часов вечера нас распустили переодеться и привести себя в порядок.

Тут я окончательно шокировал и учителей, и одноклассников. Выйдя из школы, вместе с маман уселся в свой «Росинант» да еще пригласил с собой Ленку:

— Лен, садись, подвезу!

Ленка с некоторым видимым сожалением отказалась. Она была с родителями, которые приехали на служебной «волге». А вот её маман бросила на меня весьма и весьма оценивающий взгляд.

И выражения лиц одноклассников я запомнил.

— У нас в запасе четыре часа, — сообщила по дороге маман. — Чуть-чуть отдохнем, переоденемся и обратно.

— Наверное, лучше взять такси, — заметил я. — Машину я загонять в гараж не буду, оставлю во дворе.

— Да, — согласилась маман. — Двор у нас спокойный.

Банкет по случаю выпускного проходил в столовой. Классы рассадили по столам. У учителей свой стол, у родителей — свой. В середине столовой — площадка под танцы. Дискотеку устраивали как раз сменщики товарища Савина.

Мы выпили лимонаду, покушали, пошли танцевать. Снова сели, выпили лимонаду, покушали, пошли танцевать. Ни грамма спиртного, включая шампанское или какое-нибудь слабенькое вино, в том числе у родителей и у учителей.

На улицу не выйти — родительский патруль и жесточайший досмотр.

Для меня отсутствие спиртного на столе не представляло особой проблемы. А вот Мишка был бы не прочь пропустить рюмочку в честь праздника.

— Пойдем хоть покурим, — предложил он, демонстрируя ключ от туалета на третьем этаже.

— Идём! — согласился я. К нам присоседился Севка Щеглов. Он тоже горел желанием хотя бы покурить.

В коридоре вы встретили трезвого и потому сердитого Карабалака.

— Думал, хоть на выпускном нальют! — буркнул он. — А тут… И денег нет, — с намёком продолжил он.

— Максим Иванович! — воскликнул озаренный идеей Мишка. — Вы ж домой сейчас, да?

— Да! — кивнул Максим Иванович. — Купить вам что ли? Только как передать?

— По веревке через окно! — радостно заключил Мишка. — С нас бутылка.

— Согласен! А веревка есть?

Веревка была целых 10 метров длиной. Лежала в шкафу в нашем классе еще с позапрошлого года. Ходили классом в поход в лес, брали её с собой, одежду на ней сушили.

— Из окна туалета на втором этаже хватит!

Мы выдали учителю 30 рублей, заказав пару бутылок водки, а на остальное вина. Ну и, разумеется, ему на бутылку.

Минут через тридцать-сорок Карабалак с сумкой в руках подошел к углу школы. Мы спустили конец веревки, втащили в окно сумку со спиртным.

— Оставляем здесь! — решил Мишка. — Будем сюда периодически нырять и радоваться жизни. Но чтоб никому, только своим. Ясно?

— Что, совсем никому? — удивился Севка. — «Ашкам» тоже?

— Ты сколько денег дал? — спросил Мишка. Севка замялся. У него денег не оказалось.

— Ну, вот и помалкивай!

Мишка сорвал пробку с одной бутылки, сделал глоток, протянул мне. Я отпил чуть-чуть, передал Севке.

— Теперь бегом закусывать!

Мы прошли в столовую. Банкетная программа уже вошла в произвольную фазу: кто хотел, танцевал или отплясывал, в зависимости от ритма танца, кто не хотел — сидел за столом.

Мишка отправил в рот кусок мяса, заел хлебом, посмотрел на меня:

— Тох, где ты тачку отхватил?

— Презент, — честно ответил я.

— А не страшно без прав кататься? — продолжал допытываться Мишка.

— Страшно, — я решил не признаваться, что права у меня имеются. — А что делать? Ездить-то надо!

Заиграл медленный танец. Тут же меня кто-то потянул за руку. Ленка-Жазиль!

— Пойдем, потанцуем!

Я встал. Мишка многозначительно подмигнул.

— Без меня не ходи! — успел предупредить я. Он кивнул.

— Мама сказала, ты перспективный, — сообщила Ленка, прижимаясь ко мне. — Ты ей понравился.

— Да ладно? — делано удивился я. — Раньше был неперспективный, а сейчас вдруг стал перспективный? Какие у тебя прозорливые родители!

Ленка чуть отпрянула. Я подумал, что она обиделась.

— Ты куда собираешься подавать документы? Решил уже?

— В МГИМО, — соврал я. — Московский государственный институт международных отношений. Приглашение уже пришло.

— В МГИМО? — удивилась Ленка. — Это в Москву? Вот это да… А мы-то думали, гадали…

Музыка закончилась. Ленка отошла. Мишка с довольным выражением на лице сидел за столом. Я снова сел рядом.

— Попёр кайф?

— Не то слово. Вот теперь настоящий праздник!

— Надо стаканы с собой захватить, — сказал я. — И девчонок пригласить. Вино-то для них взяли.

Мишка кивнул, что-то сказал Андрюхе, сидевшему рядом. Тот тоже кивнул, буркнул «ага» и убежал. Я подхватил пару чистых стаканов (да, да, на столе у нас стояли гранёные столовские стаканы, других не было), сунул их во внутренние карманы пиджака, подхватил горсточку конфет и направился на выход.

За мной с оттопыренным на груди пиджаком направился Мишка. Мы постояли, поджидая Андрюху и девчонок. С Андрюхой подошли Димка Зеленчук, из девчонок только близняшки Селезневы да Майка с Ленкой Авериной.

Мы быстро направились на третий этаж к туалету. Мишка открыл ключом дверь, запустил всех внутрь, закрыл дверь на ключ. Ленка Аверина хихикнула:

— С мальчишками да в туалете…

Её смех подхватили и Майка и близняшки. Мишка достал стаканы, протолкнул пробку внутрь (штопора-то не было). Я протянул еще два стакана.

— Сначала девчонки!

Девчонки лихо опрокинули стаканы, закусили конфетами. Мишка разлил водку.

— Теперь мы! Ну, за школу!

Мы выпили. Закусили, чем осталось — по полконфеты, увы… В этот момент в дверь застучали.

— Блин! Ну, кто там? — прошипел Мишка. — Прячь тару!

Бутылки спрятали в сливные бачки, благо они были под самым потолком. Туда же положили стаканы. Мишка осторожно повернул ключ.

— Кто?

— Мы! — в туалет попытался ворваться Лёха Рыков по прозвищу Кабан. — Нам сказали, что здесь наливают!

— Врут! — спокойно ответил Мишка, не пуская его в туалет. Кабан попытался оттолкнуть его. Мы встали у Мишки за спиной. Кабан посторонился. Я с Димкой Зеленчуком вышли в коридор. Рядом с Рыковым стоял его приятель Гавриков Игорь по прозвищу Папа и Севка Щегол, который при виде нас виновато отвел взгляд.

— Что за хрень? — рыкнул Кабан. — Сами бухаете, нас кидаете… Не по-людски это, нехорошо.

— Если и бухаем, то своё, — отрезал Мишка. — Не твое дело. Понял?

— А ты нас сдал, значит? — я улыбнулся Севке. — Вложил, стало быть?

— Они сами, — вякнул Севка и спрятался за спину Папы. — Я не виноват!

— Короче, делиться надо, — потребовал Кабан и попытался прорваться в туалет.

— Перебьешься, — Зеленчук его толкнул в грудь.

— Да я тебя…

Кабан размахнулся, но не успел ничего сделать. Он схватился руками за пах, сдвинул колени и засеменил в другой конец коридора. Следом за ним сорвался и Папа. Севка посмотрел им вслед и тоже рванулся за ними. Зря, в туалете всего два унитаза…

Мы посмотрели им в спину. Мишка хихикнул. Андрюха вздохнул:

— Жрать все подряд не надо.

— Чище руки — твёрже кал! — подтвердил я.

— Ну, что, мальчики-девочки, пойдём еще по одной? — предложил Мишка. — На сухую, без закуси?

Странно, но нас так никто и не спалил. А, может, и спалили, но сделали вид, что не заметили. Мы ж не буянили, после визита на третий этаж тихо-мирно усаживались за стол, закусывали, танцевали… Девчонки, кстати, от нас не отставали. На второй «заход» к нам присоединились Алёнка Крылова и Лариска Рысакова.

Перед самым окончанием банкета, около трех часов я, предварительно освободив организм от воздействия алкоголя, рискнул пригласить на медленный танец Наталью Михайловну. Она не отказала. Мы медленно закружились на одном месте.

— Я слышал, вы увольняетесь? — спросил я.

— Откуда ты все знаешь, Ковалёв? — насмешливо вопросом на вопрос ответила она.

— Да, увольняюсь, — признала она спустя минуту взаимного молчания.

— Работу нашли? — спросил я.

— А тебе какая разница? — удивилась она.

Магическое ядро ярко-зеленого цвета сверкало у неё чуть ниже груди. У Альбины ядро было меньше и тускнее.

— Дело есть! — рискнул сообщить я. — На сто миллионов.

— Прямо так на сто миллионов? — засмеялась она. — Ковалёв, ты такой смешной.

— Я не шучу, — немного обиделся я. — Помните про свои сны? С геометрическими фигурами?

Наталья Михайловна замерла, опустила руки, отстраняясь от меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я знаю, что означают эти фигуры, Наталья Михайловна, — теперь была моя очередь усмехаться. Наташка молчала, ожидая от меня продолжения.

— Возможно, у вас сверхъестественные способности, — выдержав паузу, сообщил я. — Только вам их надо развивать.

Поскольку я Наталью Михайловну еще не отпустил, через руки направил ей в поясницу немного «живой» силы. Не коротким импульсом, а мягким теплым потоком. Глаза у неё затуманились. Наталья Михайловна пошатнулась. Я удержал её.

— Ковалев, ты…

Она не договорила. Я усадил её на рядом стоящий стул.

— Неплохая замена будет тетке Цветане вместо Альбины! — подумал я.

Потом мы, оба класса вместе с классными руководителями Лаврухиной Ниной Терентьевной и Гревцовой Натальей Михайловной пошли встречать рассвет.

Тройка Щеглов, Рыков и Гавриков идти с нами не захотели, а, может, и не смогли. Чисто по техническим причинам.

Эпилог

Эпилог.

Июль 1981 года

«Указ Президиума Верховного Совета СССР 'О награждении орденами и медалями СССР сотрудников КГБ СССР»

За образцовое выполнение специального задания Правительства СССР наградить:

орденом Красной Звезды:

генерал-майора Киструсса Никиту Павловича;

медалью «За боевые заслуги»:

майора Устинова Дениса Владимировича;

майора Павлюка Ивана Ивановича;

капитана Романова Игоря Станиславовича.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. Брежнев

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. Георгадзе

Москва,

Кремль'.

Награды им, конечно, вручали не в Кремле, уровень не тот. Да и статус не позволял, всё-таки кэгэбэшники, «рыцари плаща и кинжала». Непозволительно таким сверкать на весь Союз своими физиономиями. Тем более, что и повод для награждения был тоже непозволительно открытый — шпиона поймали.

Поэтому ордена-медали вручал им в Управлении первый секретарь обкома партии. Перед награждением он ни с того, ни с сего вдруг попытался пройтись по Управлению, пообщаться с личным составом.

Его тут же одёрнули. Помещения режимные, засекреченные, подписку надо оформлять. Первый коммунист области, как услышал про подписку, тут же передумал.

На торжественное собрание, по традиции, пригласили и жен награждаемых. Мужьям вручили награды, а женам тут же букеты цветов. Сотрудник Управления, занимающийся фотографией, тут же запечатлел торжественный момент.

* * *

Гараж был взломан. Ворота открыты настежь. Навесной замок с перекушенной дужкой валялся под ногами. Врезной был вскрыт аккуратно, видимо, отмычкой. Я даже попробовал его открыть-закрыть. Замок работал.

Из гаража вынесли всё: инструмент, две канистры с водой, две канистры с бензином, десятилитровую канистру с маслом. Вор выкрутил даже лампочки из патронов.

Я разочарованно огляделся. Удар бы был еще больнее, если бы я вчера не оставил машину возле подъезда.

— Я уже вызвала милицию, — сообщила Зинаида Павловна. Она незаметно подошла и встала рядом.

— Я в окно тебя увидела, — добавила она.

— У меня выпускной был, — сказал я. — Вчера днем машину поленился загонять.

Зинаида Павловна заразительно засмеялась.

— А я-то распереживалась, что машину угнали! — между приступами смеха сообщила она.

Во двор заехал «уазик» канареечной раскраски.

— Приехали наконец…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Аттестат зрелости-2

Content

Аттестат зрелости-2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог

Nota bene