Хелен Келлер

История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Helen Keller

STORY OF MY LIFE

and other texts

© Самохина Ю., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Слепоглухонемая Хелен Келлер написала семь книг, и самое поразительное то, что их чтение не вызывает ни слезливого сочувствия, ни снисходительной жалости. Вы словно читаете записки путешественника в неведомую страну. Ее красочные, живые описания позволяют читателю погрузиться в неизведанное в сопровождении человека, который как будто сам выбрал такой необычный жизненный маршрут.

Хелен Келлер лишилась зрения и слуха в возрасте полутора лет. Острое воспаление мозга отрезало сообразительную малышку от мира – она тщетно пыталась понять, что происходит, и страстно желала объяснить этому миру свои мысли и чувства. Сильная и яркая натура поначалу проявлялась лишь в яростных вспышках гнева, но впоследствии помогла ей стать Личностью.

В то время людей, подобных ей, юридически признавали идиотами, и семьи старались спрятать их от мира. Но Хелен Келлер повезло. Она родилась в Америке, где в ту пору уже разрабатывались методы обучения глухих и слепых. А в возрасте 7 лет с ней произошло настоящее чудо: ее учительницей стала Энн Салливан, которая сама пережила временную потерю зрения. Она оказалась чутким, талантливым и терпеливым педагогом и стала спутницей Хелен Келлер, помогая ей во всех начинаниях. Сначала она научила ее ручной азбуке и всему, что знала сама, а потом помогала с дальнейшим образованием.

Хелен Келлер прожила 87 лет. Глубина ее суждений, энергия и сила воли помогли ей завоевать уважение множества самых разных людей: видных государственных деятелей, писателей, ученых.

Марк Твен говорил, что две самые выдающиеся личности XIX столетия – это Наполеон и Хелен Келлер. Это неожиданное, на первый взгляд, сравнение, но оно становится понятным, если признать, что они оба изменили наше представление о мире и границах возможного. Вот только Наполеон подчинял и соединял народы силой оружия и своего стратегического гения, а Хелен Келлер показала нам мир физически обездоленных изнутри. Благодаря ей мы проникаемся состраданием и уважением к силе духа, источником которой служат доброта людей, богатство человеческой мысли и вера в Божий промысел.

Составитель

История моей жизни, или Что такое любовь

Я посвящаю эту историю моей жизни Александру Грэхему Беллу, который научил глухих говорить и позволил услышать в Скалистых горах слово, произнесенное на побережье Атлантики

Глава 1

И день тот наш…

Мне немного страшно описывать свою жизнь. Можно даже сказать, что я ощущаю суеверное колебание, когда приподнимаю вуаль, которая окутывает мое детство, словно золотистый туман. Писать автобиографию весьма трудно, потому что, когда я пытаюсь добраться до своих самых ранних воспоминаний, то обнаруживаю, что путаю реальность и фантазию – так сильно они переплелись. Они сформировали неразрывную цепь, которая протянулась сквозь годы и соединила прошлое с настоящим. Женщина, живущая в настоящем, вытаскивает из воспоминаний события и переживания ребенка. Лишь несколько детских впечатлений вспыхивают яркими звездами на небосклоне воспоминаний, а остальные… «На остальном лежит тюремный мрак». К тому же то, что казалось важным в детстве, затмили новые открытия, а радости и печали тех времен потеряли свою остроту. Я не хочу вас утомлять, поэтому кратко опишу лишь самые важные и интересные события.

Я родилась в маленьком городке Таскамбии, что на севере Алабамы, 27 июня 1880 года.

Моим предком по отцовской линии был Каспар Келлер – уроженец Швейцарии, который затем переселился в Мэриленд. Один из моих родственников стал первым учителем для глухих в Цюрихе и даже написал книгу по их обучению. Необыкновенное совпадение. Хотя не зря говорят, что нет ни одного короля, который не вел бы свой род от раба, и ни одного раба, который не вел бы свой род от короля.

Мой дед, сын Каспара Келлера, переселился в Алабаму, купив там обширные земли. Мне рассказывали, что раз в год он отправлялся верхом на лошади из Таскамбии в Филадельфию, чтобы закупить припасы для своей плантации. У моей тетушки даже хранятся его письма семье, в которых он очень живо описывает эти поездки.

Моя бабушка – дочь Александра Мура, одного из адъютантов Жильбера Лафайета, и внучка Александра Спотвуда – губернатора колонии Виргинии. Она также была троюродной сестрой Роберта Ли.

Артур Келлер, мой отец, являлся капитаном армии конфедератов. А его вторая жена – моя мать Кейт Адамс – была намного моложе его.

Пока болезнь не лишила меня зрения и слуха, я жила в крохотном домике, где были лишь основная большая квадратная комната и еще одна маленькая, в которой спала служанка. На Юге обычно строили такие маленькие домики около главных, они превращались в пристройку для временного жилья. После Гражданской войны, когда отец женился на моей матушке, он построил именно такой домик, в котором они жили сначала. Его сверху донизу увивали виноград, розы и жимолость. А со стороны сада он и вовсе походил на беседку. Маленькое крыльцо скрывали от глаз заросли желтых роз и южного смилакса. Там любили прятаться колибри и пчелы.

Большая часть семьи жила в главном доме – усадьбе Келлеров, которая стояла всего в нескольких шагах от розового домика. Усадьбу называли «Зеленый плющ», потому что и дом, и окружающие его деревья, и заборы были покрыты красивейшим английским плющом. В детстве этот старомодный сад был для меня раем.

Я обожала пробираться вдоль жестких квадратных самшитовых изгородей и по запаху отыскивать первые фиалки и ландыши. Именно там я могла найти покой после буйных вспышек гнева, спрятав разгоряченное лицо в прохладе листвы. Я испытывала счастье, когда могла затеряться среди цветов, когда внезапно натыкалась на виноград, который узнавала по листьям и гроздьям, и понимала, что это тот самый виноград, который оплетает стены летнего домика в конце сада! Там же стелился клематис, склонялись ветви жасмина и росли редкие душистые цветы – их называли лилиями-бабочками за нежные лепестки, похожие на крылья этих насекомых. Но прелестнее всего были розы. В оранжереях на Севере не было таких, затрагивающих все струны моей души, роз, как те, что увивали мой домик на Юге. Их длинные гирлянды свисали над крыльцом и наполняли воздух чудесным чистым ароматом. Омытые росой раннего утра, они казались такими бархатистыми и чистыми, что я думала, что такими, наверное, должны быть цветы в райском саду.

Мое детство походило на жизнь любого другого ребенка. Пришел, увидел, победил – типичное поведение первенцев. Конечно, родители долго спорили, как меня назвать. Первенцу нельзя давать первое попавшееся имя. Отец предложил назвать меня Милдред Кэмпбелл в честь своей родственницы, которую высоко ценил, и отказался дальше обсуждать этот вопрос. Матушке пришлось сделать выбор, и она сказала, что хочет назвать меня в честь своей матери – Хелен Эверетт. Однако, когда отец отправился со мной в церковь, он, естественно, позабыл это имя, тем более что никогда не рассматривал его всерьез. Когда священник спросил у него, какое имя дать ребенку, он лишь вспомнил, что меня решили назвать по бабушке, и ответил: Хелен Адамс.

Мне рассказывали, что, даже будучи младенцем, я уже вела себя пылко и решительно. Я старалась повторить все, что в моем присутствии делали другие. В возрасте шести месяцев я уже могла произносить что-то похожее на «Ка дела», а однажды привлекла всеобщее внимание, совершенно отчетливо сказав: «Чай, чай, чай». Даже после болезни я помнила одно из выученных тогда слов – слово «вода». Я пыталась повторить его, издавая похожие звуки, даже после того, как утратила способность говорить. И только когда научилась составлять это слово по буквам, перестала постоянно говорить «ва-ва».

Как мне говорили, пошла я ровно в год. Мама только что закончила купать меня и держала на коленях, когда внезапно мое внимание привлекло мелькание теней от листьев, изгибающихся в солнечном свете на натертом полу. Я сползла с колен матери и почти побежала к ним навстречу. А когда порыв иссяк, упала и заплакала, чтобы матушка вновь взяла меня на руки.

Но эти счастливые деньки вскоре закончились. Одна короткая весна, наполненная щебетанием пересмешников и зябликов, одно лето, богатое фруктами и розами, и всего одна багряно-золотая осень, которые промчались, оставив свои дары пылкому, восхищенному ими ребенку. Затем наступил унылый сумрачный февраль, принесший с собой болезнь, которая запечатала мне глаза и уши и погрузила меня в бессознательное состояние новорожденного младенца. Доктор сказал, что к моему мозгу и желудку прилило слишком много крови. Он думал, что я не выживу. Однако как-то ранним утром лихорадка прошла так же внезапно и таинственно, как появилась. В то утро вся семья ликовала, но никто из них, даже доктор, не знал, что я больше никогда не буду ни слышать, ни видеть.

Мне кажется, что у меня остались смутные воспоминания о том времени. Мне вспоминается нежность моей матушки, когда она пыталась успокоить и облегчить мои мучения. А еще помню свою растерянность и боль, когда я открывала сухие воспаленные глаза после практически бессонной ночи, проведенной в бреду, и смотрела в стену, отворачиваясь от света, который так любила раньше и который тускнел с каждым днем. Но за исключением этих мимолетных воспоминаний, если это действительно они, прошлое кажется мне ненастоящим, больше похожим на кошмарный сон.

Со временем я привыкла к темноте и молчанию, которые окружили меня, и забыла, что раньше все было иначе. И жила в этой темноте, пока не появилась та, кому было суждено освободить мою душу, – моя учительница… Но в первые девятнадцать месяцев моей жизни я смогла поймать смутные образы сияющих небес, широко раскинувшихся зеленых полей, деревьев и цветов. Упавшая потом тьма не смогла насовсем стереть их из моей памяти. Если мы когда-то могли видеть, «тот день был наш, и наше все, что он нам показал».

Глава 2

Мои близкие

Чего не могу вспомнить, так это того, что происходило в первые месяцы после моей болезни. Знаю лишь, что цеплялась за платье матушки, пока она занималась домашними делами, или сидела у нее на коленях. Я ощупывала каждый предмет, следила за каждым движением, и это помогло мне многое узнать. Вскоре мне захотелось общаться с другими, и я стала пытаться объясняться знаками. Если я качала головой, это означало «нет», кивала – «да», тянула к себе с просьбой «приди», а отталкивала, чтобы человек «ушел». Если я хотела хлеба, то показывала, как режут ломтики и намазывают их маслом. А если я хотела мороженое на ужин, то изображала, как вертят ручку мороженицы, и дрожала, будто замерзла. Моя мама смогла многое мне объяснить. Я всегда понимала, когда она хотела, чтобы я что-то ей принесла, и бежала туда, куда она меня подталкивала. Благодаря ее любящей мудрости моя непроглядная долгая ночь была наполнена теплыми и яркими воспоминаниями.

Я стала понимать многое из того, что происходит. В пять лет, например, я уже могла складывать и убирать чистую одежду, которую приносили после стирки, и даже отличала свою одежду от чужой. По одежде моей мамы и тети я понимала, что они куда-то собрались, и умоляла взять меня с собой. Когда к нам приезжали гости, меня всегда приглашали присоединиться, и я махала рукой на прощание. Видимо, у меня остались очень смутные воспоминания о значении этого жеста. Еще помню, как однажды в гости к моей матери приехали какие-то джентльмены. Я ощутила толчок входной двери и прочий шум, который сопровождал их прибытие. Меня охватил внезапный порыв, и, прежде чем меня успели остановить, я побежала наверх, чтобы нарядиться «на выход», как я себе это представляла. Я встала перед зеркалом, как, я знала, это делали другие, и помазала волосы маслом, а еще нанесла на лицо толстый слой пудры. Затем накинула на голову вуаль, так что она занавесила лицо и упала складками на плечи. Свою маленькую талию я обвязала огромным турнюром, так что он свисал сзади, почти касаясь пола. В таком наряде я и спустилась вниз, чтобы развлечь компанию.

Не помню точно, когда я впервые осознала, что отличаюсь от остальных людей, однако уверена, что это произошло еще до приезда моей учительницы. Я поняла, что мама и мои друзья не используют знаки, когда хотят что-то сообщить друг другу. Они говорили ртом. Иногда я становилась между двумя собеседниками и прикасалась к их губам. Но все равно ничего не понимала, и меня это страшно раздражало. Я тоже шевелила губами и отчаянно жестикулировала, но безрезультатно. Иногда я так злилась из-за этого, что пиналась и вопила до изнеможения.

Мне кажется, я понимала, что дурно себя веду, потому что знала, что моей няне Элле больно, когда я ее пинаю. И когда приступ ярости проходил, я почти сожалела, но не помню, чтобы это хоть раз помешало мне вести себя так, если я не получала того, что хотела. Тогда я постоянно проводила время с дочкой нашей кухарки Мартой Вашингтон и нашим старым сеттером Белль, которая когда-то была отличной охотницей. Марта понимала, что я показываю, и у меня почти всегда получалось заставить ее делать то, что мне нужно. Мне нравилось чувствовать над ней власть, а она чаще всего просто подчинялась мне, не рискуя высказать недовольство. Я была полна сил, энергии и равнодушия к последствиям своих действий. А еще я всегда знала, чего хочу, и настаивала на своем, даже если это приводило к драке. Мы много времени проводили на кухне: мололи кофейные зерна, помогали делать мороженое, месили тесто, ссорились из-за печенья, а еще кормили кур и индюков, прогуливавшихся у кухонного крыльца. Многие из них были совсем ручными – ели из рук и позволяли себя гладить. Как-то раз один большой индюк выхватил у меня помидор и убежал с ним. Его успех нас невероятно вдохновил, так что мы стащили с кухни пирог, который кухарка только что покрыла глазурью, отнесли его за поленницу и съели там до последней крошки. После этого мне было очень плохо, и я размышляла, настигло ли возмездие и индюка.

Цесарки любят гнездиться в самых укромных местечках в траве. И одним из любимейших моих занятий была охота за их яйцами. Я не могла сказать Марте, что хочу поискать яйца, но я складывала горсточкой ладошки и опускала их на траву, изображая круглые предметы, скрывающиеся в траве. И она всегда меня понимала. Если нам везло и мы находили гнездо, я никогда не давала ей относить яйца домой, показывая знаками, что она может упасть и разбить их.

Источниками неослабевающего интереса для нас с Мартой были амбары, где хранилось зерно, конюшни с лошадьми и двор, на котором по утрам и вечерам доили коров. Доярки разрешали мне трогать коров во время дойки, и на меня часто сыпались хлесткие удары хвоста за мое любопытство.

Подготовка к Рождеству всегда приносила мне радость. Хоть я и не понимала, что происходит, но с удовольствием впитывала разносившиеся по дому приятные запахи и наслаждалась вкусностями, которыми угощали меня и Марту, чтобы мы не шумели. Конечно, мы путались под ногами, но это не портило нам настроения. Нам позволяли толочь пряности, перебирать изюм и облизывать ложки. Я вешала чулок для Санта-Клауса, как и все остальные, но, насколько я помню, мне никогда не было это особо интересно – я не вставала до рассвета и не бежала искать подарки.

Марта Вашингтон любила проказничать ничуть не меньше, чем я. Одним жарким июльским днем две маленькие девочки сидели на веранде. Одна была темной, как смоль, с копной пружинистых кудряшек, собранных во множество пучков, торчащих в разные стороны и завязанных шнурками. Другая – светлокожая, с длинными золотыми локонами. Одной было шесть, а другой на два или три года больше. Младшая девочка была слепой, старшую звали Марта Вашингтон. В тот день мы сначала старательно вырезали бумажных человечков, но вскоре это нам надоело. Поэтому мы порезали на кусочки шнурки от наших туфелек, а затем обстригли все листочки с жимолости, до которых смогли дотянуться. После этого я обратила внимание на кудряшки Марты. Она пыталась возражать, но ей пришлось смириться со своей участью. После этого она потребовала справедливости, схватила ножницы и успела отрезать мой локон. Она состригла бы все, если бы не вмешалась моя матушка.

События ранних лет я помню отрывочно, но ярко. Благодаря им я ощущала хоть какой-то смысл в тихой бесцельности моей жизни.

Однажды я облила водой свой фартук, поэтому положила его в гостиной перед камином просушиться. Сох он не так быстро, как мне хотелось, поэтому я сунула его прямо на горящие угли. Пламя вспыхнуло и в мгновение ока перекинулись на меня. Моя одежда загорелась, а я отчаянно замычала – это услышала Вайни, моя старая няня. Она накинула на меня одеяло, чуть не удушив, зато потушила огонь. Можно сказать, что я отделалась легким испугом.

Примерно в это же время я научилась пользоваться ключами. И как-то утром заперла маму в кладовке, где она просидела больше трех часов, так как слуги находились в отдаленной части дома. Она колотила в дверь, а я сидела на ступеньках снаружи и хохотала, ощущая каждый удар. Этот случай убедил родителей, что мне срочно нужно начинать учиться.

Когда ко мне приехала учительница Энн Салливан, я постаралась при первой же возможности запереть в комнате и ее. Я отправилась к ней передать что-то от матушки, а сделав это, захлопнула дверь и заперла ее, а ключ спрятала под шкафом в холле. Отцу пришлось залезать на лестницу и вызволять мисс Салливан через окно – меня это привело в неописуемый восторг. Ключ я вернула лишь несколько месяцев спустя.

Когда мне исполнилось пять лет, мы переехали из увитого виноградом домика в новый большой дом. Наша семья состояла из отца, матушки, двух старших сводных братьев и младшей сестрички Милдред. Моим первым отчетливым воспоминанием об отце было то, как я пробираюсь к нему сквозь кипы бумаг и понимаю, что он сидит с большим листом, который зачем-то держит перед лицом. Меня это так озадачило, что я поступила точно так же и даже надела его очки, потому что думала, что они помогут мне разобраться. Но эта тайна так и оставалась неразгаданной в течение нескольких лет. Только потом я узнала, что такое газеты и что мой отец издавал одну из них.

Мой отец был необыкновенно великодушным, любящим и бесконечно преданным семье человеком. Он уезжал из дома очень редко, только в сезон охоты. Мне говорили, что он был великолепным охотником, знаменитым своей меткостью. А еще он был радушным хозяином, порой даже слишком, потому что редко возвращался домой без гостя. Сильнее всего он гордился огромным садом, где выращивал вкуснейшие арбузы и клубнику. Первый созревший виноград и лучшие ягоды он приносил мне. Я помню ощущение заботы, когда он водил меня от дерева к дереву, от лозы к лозе, и его радость от того, что он мог доставить мне удовольствие.

Он был прекрасным рассказчиком, и, когда я освоила язык немых, он рисовал неуклюжие знаки у меня на ладони, чтобы рассказать остроумные анекдоты. И больше всего он радовался, когда потом я к месту их повторяла.

Я узнала о его смерти, когда была на Севере и наслаждалась последними прекрасными днями лета 1896 года. Его болезнь была мучительной, но недолгой – и вскоре все было кончено. Это стало моей первой тяжкой потерей, первым столкновением со смертью.

Я не знаю, как написать о матушке, ведь она была так мне близка, что говорить о ней кажется неделикатным.

Я долго считала свою маленькую сестру захватчицей. Ведь с ее появлением я перестала быть единственной отрадой матери и страшно ревновала. Милдред постоянно сидела на коленях у матушки, которые я считала своим местом, к тому же она присвоила себе всю материнскую заботу и время. Однажды случилось кое-что, что я посчитала страшным оскорблением.

У меня была очень старая, но обожаемая кукла Нэнси. Увы, мои сменяющие друг друга вспышки ярости и проявления любви придали ей еще более потрепанный вид. У меня были другие куклы, которые умели открывать и закрывать глаза, говорить и плакать, но ни одну из них я не любила так, как Нэнси. У нее была своя колыбелька, и я часто по часу и дольше укачивала ее. Я ревностно охраняла и куклу, и колыбельку, но однажды обнаружила, что моя маленькая сестра мирно в ней спит. Тогда я не испытывала к сестре особых родственных чувств, и меня так возмутила ее дерзость, что я рассвирепела и опрокинула колыбельку. Только вовремя подоспевшая матушка спасла Милдред от страшного падения.

В то время я брела долиной одиночества и почти ничего не знала о нежной привязанности, которая берет начало из ласковых слов, трогательных поступков и дружеского общения. Впоследствии, когда я вернулась к ценностям человеческого наследия, мы с Милдред нашли путь к сердцам друг друга. После этого мы шли рука об руку, куда бы ни вели нас наши прихоти, хоть она не понимала моего языка жестов, а я ее детского лепета.

Глава 3

Из тьмы египетской

Мое желание выразить себя постоянно возрастало. Те немногие знаки, которыми я пользовалась, не отвечали всем моим потребностям, а невозможность объяснить, чего я хочу, приводила меня в ярость. Я чувствовала, словно меня держат невидимые руки, и отчаянно желала освободиться. Я боролась. Конечно, это не помогало, но дух сопротивления был во мне очень силен. В итоге я начинала рыдать и плакала до полного изнеможения. Если матушка оказывалась рядом, я скрывалась в ее объятиях, настолько несчастная, что даже не могла вспомнить причину своего гнева. Спустя какое-то время мое желание общаться с окружающими стало настолько сильным, что вспышки ярости случались каждый день, а то и каждый час.

Это очень огорчило и озадачило моих родителей. Мы жили слишком далеко от школ для слепых или глухих, и вряд ли бы кто-то согласился поехать в такую даль, чтобы учить ребенка частным образом. Временами даже мои друзья и родные сомневались, что меня можно было чему-нибудь научить. Матушка нашла крупицу надежды в книге Чарльза Диккенса «Американские заметки». Она прочитала о Лоре Бриджмен, которая, как и я, была глухой и слепой и все-таки получила образование. Но матушка также вспомнила, что доктор Хоу, который придумал способ обучения глухих и слепых, давно умер. Даже если его методы не умерли вместе с ним, каким образом маленькая девочка в далекой Алабаме могла ими воспользоваться?

Когда мне было шесть лет, отец узнал о выдающемся окулисте из Балтимора, который добивался успеха в лечении многих случаев, казавшихся безнадежными. Родители решили свозить меня к нему и выяснить, нельзя ли мне как-то помочь.

Путешествие прошло очень приятно. У меня не случилось ни одной вспышки ярости: слишком многое занимало мой ум и руки. В поезде я подружилась с разными людьми. Одна дама подарила мне коробку ракушек. Отец просверлил в них дырочки, чтобы я могла их нанизывать, и это заняло меня на долгое время. Проводник нашего вагона тоже оказался очень добрым. Цепляясь за его куртку, я вместе с ним обходила пассажиров, когда он компостировал билеты. Он давал мне поиграть с компостером, который казался мне волшебной игрушкой. Я могла развлекаться часами, уютно пристроившись в уголке дивана, пробивая дырочки в кусочках картона.

Моя тетя свернула для меня большую куклу из полотенец. В результате получилось невероятно уродливое создание, без носа, рта, глаз и ушей. Даже ребенок не мог представить лицо у этой самодельной куклы. Любопытно, что именно отсутствие глаз поразило меня больше всех остальных дефектов куклы, вместе взятых. Я указывала на это окружающим, но никто не понимал, чего я от них хочу. И тогда меня осенила великолепная идея: я слезла с дивана и, пошарив под ним, обнаружила тетин плащ, отделанный крупным бисером. Я оторвала две бусины и объяснила тете, что хочу, чтобы она пришила их к кукле. Она поднесла мою руку к своим глазам, уточняя, и я решительно закивала в ответ. Она пришила бусины, и радость моя была безгранична. Правда, сразу после этого я потеряла к прозревшей кукле всякий интерес.

В Балтиморе мы встретились с доктором Чизхолмом, который был очень любезен, но не мог помочь. Однако посоветовал нам обратиться за консультацией к доктору Александру Грэхему Беллу из Вашингтона. Тот мог рассказать о школах и учителях для глухих или слепых детей. Поэтому мы сразу же отправились в Вашингтон, чтобы пообщаться с доктором Беллом.

Поездка доставляла мне радость, я наслаждалась переездами с места на место, не осознавая страданий и опасений отца.

Я с первого мгновения ощутила исходившие от доктора Белла нежность и сочувствие. Именно они, наравне с его поразительными научными достижениями, покоряли сердца людей. Он держал меня на коленях, а я исследовала его карманные часы, которые он заставил звонить для меня. А еще он прекрасно понимал мои знаки. За это я полюбила его сразу и безоговорочно. Однако я и мечтать не могла, что наша встреча станет дверью, которая поможет мне выйти из мрака к свету, от вынужденного одиночества к дружбе, общению, знаниям, любви.

Доктор Белл посоветовал отцу написать мистеру Ананьосу, директору института Перкинса в Бостоне, где когда-то трудился доктор Хоу, и попросить посоветовать учителя, который сможет взяться за мое обучение. Отец так и поступил, и через несколько недель ему пришло письмо от мистера Ананьоса с утешительной вестью, что такой учитель найден. Мы узнали об этом летом 1886 года, но мисс Салливан приехала к нам только в марте следующего.

Так я вышла из тьмы египетской и встала перед Синаем. Божественная сила коснулась моей души, и она прозрела, а я познала многие чудеса. Я услышала голос, который сказал: «Знание есть любовь, свет и прозрение».

Глава 4

Приближение шагов

Самым важным днем в моей жизни стал тот, когда ко мне приехала учительница Энн Салливан. Меня не покидает изумление, когда я думаю о пропасти между двумя жизнями, которую соединил один мартовский день. Это произошло за три месяца до того, как мне исполнилось семь лет, 7 марта 1887 года.

В тот знаменательный день, после полудня, я стояла на крыльце глухая, слепая, немая, ожидающая. Я понимала, что должно произойти что-то необычайное, – по знакам моей матушки и по суете в доме. Поэтому вышла из дома и решила ждать этого «чего-то» на крыльце. Полуденное солнце пробивалось сквозь ветви жимолости и согревало мое поднятое к небу лицо. Пальцы почти бессознательно перебирали листья и цветы, только начавшие распускаться, почувствовав сладкую южную весну. Я не знала, что мне готовит будущее. Меня безостановочно терзали гнев и горечь, сменяя буйство глубоким изнеможением.

До того как началось мое обучение, я была похожа на корабль, попавший в море в густой туман, когда кажется, что плотная белая мгла окутывает все. Корабль, который настороженно ощупывает лотом глубину и отчаянно пробирается к берегу, а вы гадаете, доберется ли он. Только у меня не было ни компаса, ни лота, ни какого бы то ни было способа узнать, далеко ли до тихой бухты. В глубине души я безмолвно кричала: «Свет! Дайте мне свет!»

И свет любви воссиял надо мною в тот самый час.

Я ощутила приближение шагов и протянула руку, как думала, матушке. Кто-то взял ее – и я оказалась в объятиях той, что приехала ко мне, чтобы открыть мне весь мир, а самое главное – любить меня.

На следующее утро после своего приезда учительница отвела меня в свою комнату и подарила мне куклу. Как я потом узнала, ее прислали малыши из института Перкинса, а одела Лора Бриджмен. После того как я немного с ней поиграла, мисс Салливан медленно нарисовала на моей ладони буквами слово «к-у-к-л-а». Я сразу заинтересовалась этой игрой пальцев и постаралась ей подражать. Когда я смогла правильно изобразить все буквы, то испытала гордость и удовольствие. Я тут же побежала к матушке, подняла руку и повторила знаки, которым научилась. Я не понимала, что пишу по буквам слово, и даже того, что оно означает; я просто складывала пальцы и заставляла их подражать почувствованному, как обезьянка. В последующие дни таким же образом я научилась писать множество слов: «чашка», «рот», «шляпа» – и несколько глаголов: «сесть», «встать», «идти». Но только после нескольких недель занятий с учительницей я поняла, что у всего на свете есть имя.

Однажды, когда я играла с моей новой фарфоровой куклой, мисс Салливан принесла и положила мне на колени еще и мою большую тряпичную куклу. Она снова написала «к-у-к-л-а» и дала понять, что это слово относится к обеим. До этого у нас произошло непонимание из-за слов «с-т-а-к-а-н» и «в-о-д-а». Учительница пыталась объяснить мне, что «стакан» есть стакан, а «вода» – это вода, но я все равно путала их. Отчаявшись, она ненадолго оставила свои попытки, но возобновила их при первой возможности. Мне так это надоело, что я схватила новую куклу и швырнула ее на пол. Я наслаждалась осколками, лежащими у моих ног. Этот поступок не принес мне ни грусти, ни раскаяния, ведь я не любила эту куклу. В темноте, в которой я жила, не было места ни сердечным чувствам, ни нежности. Я почувствовала, что мисс Салливан смела черепки от несчастной куклы в сторону камина, и ощутила лишь удовлетворение от того, что неудобство устранили. Потом она подала мне шляпу, и я поняла, что сейчас выйду на солнечный свет. Эта мысль, если можно назвать мыслью бессловесное ощущение, заставила меня запрыгать от удовольствия.

Мы шли по тропинке к колодцу, и нас манил аромат жимолости, увивавшей его. Кто-то качал воду, и учительница подставила мою руку под поток. Холодная струя ударила мне в ладонь, и тогда она вывела на другой ладони по буквам слово «в-о-д-а», сначала медленно, а потом быстро. Я замерла, обратив все свое внимание на движение ее пальцев. Я ощутила неясный образ чего-то забытого… внезапный восторг вернувшегося воспоминания. Так неожиданно мне открылась тайна языка. Я осознала, что «вода» – это та чудесная прохлада, льющаяся по моей ладони. Живой мир пробудил мою душу, принес в нее свет.

Возвращалась от колодца я, преисполнившись рвения к учебе. Оказалось, у всего на свете есть имя! Каждое новое название рождало новую мысль! В каждом предмете, которого я касалась на обратном пути, пульсировала жизнь. Я видела это каким-то странным новым зрением, только что мною обретенным. Когда я вернулась в свою комнату, то вспомнила о разбитой кукле. Приблизившись к камину, я подобрала осколки, но, как я ни пыталась сложить их вместе, ничего не выходило. На мои глаза навернулись слезы, так как я поняла, что наделала. И тогда впервые ощутила раскаяние.

В тот день я выучила много новых слов. Не помню сейчас, какие именно, но точно знаю, что среди них были «мать», «отец», «сестра», «учитель» – те слова, что заставили мир вокруг расцвести, как жезл Аарона. Когда я ложилась спать тем вечером, трудно было найти на свете ребенка счастливее меня. Я заново переживала все радости, которые принес мне этот день, и впервые мечтала о наступлении завтрашнего утра.

Глава 5

Райское дерево

Я много чего помню из лета 1887 года, когда произошло внезапное пробуждение моей души. Я постоянно ощупывала руками и узнавала имена и названия каждого предмета, которого касалась. И чем большего количества вещей я касалась, чем больше их названий и назначений узнавала, тем увереннее я становилась, и моя связь с окружающим миром тоже крепла.

В пору цветения лютиков и маргариток моя учительница взяла меня за руку и повела на берег реки Теннесси – через поле, которое пахали фермеры, готовя землю под посев. Там, сидя на теплой траве, я училась постигать благодать природы. Я узнала, как полезные и красивые деревья растут благодаря солнцу и дождю, как птицы вьют гнезда и перелетают с места на место, как львы, олени, белки и прочие живые существа находят себе укрытие и пропитание. Чем больше росло мое знание о вещах вокруг, тем больше я радовалась миру, в котором живу. Задолго до того, как я научилась считать или описывать форму Земли, мисс Салливан научила меня находить красоту в аромате лесов, в каждой травинке, в округлостях и ямочках на ручке моей маленькой сестренки. Она объединила мои ранние мысли с природой и позволила мне почувствовать, что я такая же, как птицы и цветы, и так же счастлива, как они. Но примерно в это же время произошла ситуация, которая позволила мне понять, что природа не всегда бывает добра.

Как-то мы с мисс Салливан возвращались после долгой прогулки. Утро было прекрасным, но потом стало слишком жарко. Несколько раз мы останавливались передохнуть под деревьями. Недалеко от дома росла дикая вишня, где мы решили насладиться прохладой. Раскидистое и тенистое дерево было как будто создано для того, чтобы я смогла залезть на него с помощью учительницы и устроиться в развилке ветвей. Там было так уютно и приятно, что мисс Салливан предложила мне там позавтракать. Я обещала посидеть смирно и подождать, пока она принесет еду из дома.

Внезапно с деревом что-то произошло. Я перестала ощущать солнечное тепло и поняла, что небо потемнело, так как жар, означавший для меня свет, исчез. От земли поднимался странный запах. Я знала, что он предвещает грозу, и страх сжал мое сердце. Я чувствовала себя отрезанной от людей и твердой земли. Я продолжала сидеть тихо, но меня поглотила бездна ужаса. Я жаждала возвращения учительницы и больше всего на свете хотела спуститься с этого дерева.

Наступила зловещая тишина, а затем тысячи листьев затрепетали на ветру. По дереву пробежала дрожь, а порыв ветра сшиб бы меня вниз, если бы я не прильнула к ветке. Вокруг меня с хрустом ломались мелкие сучки, дерево стонало и качалось. Я очень хотела спрыгнуть, но страх не давал шевельнуться. Я скорчилась на своем месте – в развилке ветвей, и время от времени ощущала тряску: падало что-то тяжелое, а удар от падения возвращался вверх по стволу и отзывался в ветви, на которой я сидела. Напряжение стало невыносимым, я решила, что мы упадем вместе с деревом, но как раз в ту минуту мисс Салливан схватила меня за руку и помогла спуститься. Я обняла ее, дрожа от осознания, что природа «ведет открытую войну со своими детьми и под ее нежнейшим прикосновением зачастую таятся предательские когти».

После этого случая прошло много времени, но я долго не решалась вновь залезть на дерево. Одна мысль об этом наполняла меня ужасом. Но в конце концов манящая сладость цветущей душистой мимозы победила мои страхи.

Прекрасным весенним утром, когда я сидела одна в летнем домике и читала, я уловила нежнейший аромат. Я вздрогнула и невольно вытянула руки, казалось, что надо мной пронесся дух весны. «Что это?» – спросила я и в следующую минуту узнала запах мимозы. Ощупью я дошла до конца сада, потому что знала, что на изгибе тропинки у забора растет мимоза.

Дерево трепетало в солнечном свете, его ветки почти касались высокой травы под тяжестью цветков. Разве существовало раньше в мире нечто столь же изысканно прекрасное? Чуткие листья съеживались от малейшего прикосновения. Казалось, это райское дерево, чудесным образом оказавшееся на земле. Сквозь цветки я добралась до ствола, замерла на мгновение, а затем поставила ногу в развилку ветвей и подтянулась. Держаться за ветки было трудно, потому что я едва могла их обхватить, а кора больно впивалась в кожу. Но я испытывала изумительное ощущение, что проделываю нечто необычное и удивительное, и потому лезла все выше и выше, пока не добралась до маленького сиденья, устроенного кем-то в кроне так давно, что оно вросло в дерево и стало его частью. Я долго сидела там, чувствуя себя феей на розовом облаке. Впоследствии я провела множество счастливых часов в ветвях этого райского дерева, погруженная в бесхитростные раздумья и светлые грезы.

Глава 6

Что такое любовь

Дети, умеющие слышать, без особых усилий учатся говорить. Они схватывают чужие слова на лету. Для глухого же ребенка этот медленный и часто мучительный процесс, хотя его результат превосходит все ожидания.

Мы с мисс Салливан продвигались вперед постепенно, шаг за шагом, пока не прошли огромный путь от первых запинающихся слогов до полета мысли в строках Шекспира.

Поначалу я спрашивала мало. Мои представления о мире были смутными, а количество слов ограниченным. Но по мере роста моих знаний и увеличения словарного запаса круг интересов тоже увеличивался. Я вновь и вновь возвращалась к одному и тому же предмету, желая получить максимум информации. Иногда новое слово оживляло образ, который чудом запечатлелся в моем мозгу.

Помню утро, когда я впервые спросила о значении слова «любовь». Я нашла в саду несколько ранних фиалок и принесла их мисс Салливан. Она попыталась поцеловать меня, но тогда я не любила, чтобы меня целовал кто-либо, кроме моей матушки. Учительница ласково обняла меня и нарисовала на моей ладони буквы: «Я люблю Хелен».

– Что такое любовь? – спросила я.

Продолжая обнимать меня, она сказала:

– Это здесь, – и указывала на мое сердце, удары которого я тогда ощутила впервые.

Эти слова привели меня в недоумение, потому что тогда я понимала только то, что могла потрогать. Я понюхала фиалки и знаками и словами постаралась передать вопрос:

– Любовь – это аромат цветов?

– Нет, – ответила мисс Салливан.

Я снова задумалась. Нас освещало жаркое солнце.

– А это – любовь? – продолжала я, указывая в сторону, откуда шло тепло. – Разве не это любовь?

Я считала, что нет ничего прекраснее солнца, ведь именно его тепло заставляет все жить и расти. Но учительница покачала головой, и я затихла, озадаченная и разочарованная. Мне казалось странным, что моя учительница, которая знает столько всего, не может показать мне любовь.

Спустя пару дней я нанизывала на нитку бусины разных размеров, чередуя их по порядку: три большие – две маленькие. Я допускала много ошибок, но моя учительница вновь и вновь терпеливо указывала мне на них. А потом я вдруг сама обнаружила явную ошибку в последовательности, сосредоточилась и попыталась сообразить, какая бусина должна идти следующей. Мисс Салливан коснулась моего лба и с нажимом написала по буквам: «Думай».

Вспышка озарила меня: именно это слово обозначает процесс, который происходит в моей голове. Так я впервые осознала некое абстрактное понятие.

И после этого я долго сидела, забыв о бусинах у меня на коленях, пытаясь найти значение слова «любовь» через это новое понимание. Я отчетливо помню, что в тот день солнце пряталось за облаками, иногда шел небольшой дождь, но внезапно солнце прорывалось сквозь тучи со всем южным великолепием.

Я снова спросила мисс Салливан:

– Это любовь?

– Любовь чем-то похожа на облака, которые закрывали небо, пока не выглянуло солнце, – ответила она. – Ты ведь не можешь коснуться облаков, но ощущаешь дождь и понимаешь, как рады ему страдающая от жажды земля и цветы после жаркого дня. Точно так же ты не можешь дотронуться до любви, но чувствуешь ее проникающую повсюду сладость. Без любви ты не ощущала бы счастье и не хотела бы играть.

Так прекрасная истина озарила мой ум. Я ощутила невидимые нити, протянувшиеся между моей душой и душами других людей.

С самого начала моего обучения мисс Салливан беседовала со мной как с обычным, не глухим ребенком. Единственная разница заключалась в том, что она не произносила фразы вслух, а рисовала их по буквам у меня на руке. Если я не знала слов, чтобы выразить свои мысли, она подсказывала мне и даже предлагала ответы, когда я не могла поддержать разговор.

Так продолжалось несколько лет, потому что глухой ребенок не может выучить словосочетания, используемые в бытовой речи, ни за месяц, ни даже за два-три года. Дети, которые могут слышать, учатся благодаря подражанию и постоянному повторению. Разговоры близких пробуждают их любознательность и порождают все новые темы, вызывая невольный отклик в душе. Глухой же ребенок лишен этого естественного процесса. Моя учительница по мере возможности дословно повторяла мне все, что слышала вокруг, подсказывая, как я могу принять участие в разговорах. Однако потребовалось еще много времени, прежде чем я решилась проявить инициативу, и еще больше, прежде чем я научилась говорить подходящие слова в подходящий момент.

Слепым и глухим очень трудно приобрести навыки любезной беседы. Но тем, кто слеп и глух одновременно, сложнее в несколько раз! Они не могут различать интонации, придающие речи смысл и выразительность. Не могут видеть выражения лица говорящего, взгляда собеседника, который раскрывает душу.

Глава 7

Девочка в шкафу

Следующим важным шагом моего образования стало обучение чтению.

Когда я научилась складывать несколько слов, мисс Салливан дала мне кусочки картона, на которых были отпечатаны слова выпуклыми буквами. Я быстро догадалась, что каждое напечатанное слово обозначает предмет, действие или свойство. А еще у меня была рамка, где я могла составлять короткие предложения из слов. Однако, прежде чем делать это, я изображала их из предметов. Например, я клала куклу на кровать и собирала предложение «кукла», «на», «кровать». Таким образом я одновременно составляла фразу и передавала ее смысл через предметы.

Учительница рассказывала, что однажды я прикрепила слово «девочка» к своему переднику и закрылась в платяном шкафу. И там на полке я выложила слова «в» и «шкаф». Эта игра доставляла мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Мы с мисс Салливан могли играть в нее часами. Часто мы переставляли даже мебель в комнате в соответствии с составными частями различных предложений.

От выпуклых печатных карточек я перешла к печатной книжке. В «Азбуке для начинающих» я выискивала слова, которые знала. Когда я их находила, моя радость напоминала радость «водящего» в игре в прятки, когда он обнаруживает того, кто от него спрятался.

Долгое время у меня не было регулярных занятий. Я старательно училась, но это походило скорее на игру, чем на урок. Мисс Салливан объясняла все, чему меня учила, хорошей историей или стихотворением. Когда мне что-то нравилось или казалось интересным, она разговаривала со мной на эту тему так, словно сама была маленькой девочкой. Благодаря ей грамматика, сложные математические задачи или еще более трудные занятия – все то, что дети считают нудной, мучительной или пугающей зубрежкой, – до сих пор относятся к самым любимым моим воспоминаниям.

Моя учительница относилась к моим капризам и развлечениям с особой симпатией, которую я не могу объяснить. Возможно, она вела себя так потому, что долго общалась со слепыми. Не могу не отметить ее удивительную склонность к ярким и живым описаниям. Неинтересных деталей она касалась бегло и никогда не задавала мне проверочных вопросов, чтобы узнать, что я запомнила из позавчерашнего урока. Сухие технические научные моменты она давала мне понемножку, делая каждый предмет настолько радостным, что я не могла не запомнить то, чему она меня обучала.

Мы читали и занимались на воздухе, предпочитая дому залитые солнцем леса. Мои ранние занятия окружал смолистый запах сосновой хвои, смешанный с ароматом дикого винограда, и дыхание дубрав. Сидя под сенью тюльпанового дерева, я искала значимость во всем, что меня окружает. «И красота вещей научила меня пользе их…» Все, что щебетало, жужжало, пело или цвело, принимало участие в моем воспитании: сверчки и кузнечики, которых я бережно держала на ладони, пока они, привыкнув, не заводили вновь свои трели и пиликанья, громкоголосые лягушки, пушистые птенцы и полевые цветы, луговые фиалки, цветущий кизил и яблоневый цвет.

Я ощупывала раскрывающиеся коробочки хлопка, их рыхлую мякоть и мохнатые семена. Ощущала дуновение ветра в движении колосьев, шелест длинных листьев маиса и возмущенное фырканье моего пони, когда мы поймали его на лугу и вложили ему в рот удила. Ах, боже мой! Как отчетливо я помню пряный клеверный запах его дыхания!

Иногда я вставала на рассвете и пробиралась в сад, пока на травах и цветах еще лежала обильная роса. Ощущать нежность лепестков розы, льнущих к твоей ладони, или колыхание лилий на утреннем ветерке – ни с чем не сравнимая радость. Иногда, когда я срывала цветок, на нем оказывалось какое-нибудь насекомое, и тогда я чувствовала слабое шевеление крылышек, трущихся друг о друга в приступе внезапного ужаса.

Другим любимым местом для моих утренних прогулок был фруктовый сад, где начиная с июля созревали плоды. Крупные персики, покрытые нежным пушком, сами ложились мне в руку, а шаловливый ветер, играющий с кронами деревьев, ронял к моим ногам яблоки. Я собирала их в свой передник и вприпрыжку бежала домой, прижимаясь лицом к гладким яблочным бочкам, еще теплым от солнца!

Мы с мисс Салливан часто ходили к причалу Келлеров – старой обветшавшей деревянной пристани на реке Теннеси, которой пользовались еще для высадки солдат во время Гражданской войны. Там мы с моей учительницей долгими счастливыми часами изучали географию. Я с удовольствием создавала озера и острова, строила из гальки запруды, углубляла русло реки, совершенно не задумываясь, что при этом учусь. Я слушала рассказы мисс Салливан об окружающем нас огромном мире, с его движущимися ледяными реками, извергающими огонь горами, погребенными в земле городами и многими другими, не менее странными явлениями. Все это вызывало во мне возрастающее удивление. Учительница заставляла меня лепить из глины выпуклые географические карты, чтобы я почувствовала долины и горные хребты, проследила пальцем извилистое течение рек. Это мне очень нравилось, а вот климатические зоны Земли и полюса приводили меня в смятение. Шнурки и деревянные палочки, обозначавшие полюса, которыми мисс Салливан иллюстрировала для меня эти понятия, казались мне настолько реальными, что даже сейчас упоминание климатических зон вызывает у меня образ многочисленных кружков из бечевки. Не сомневаюсь, что я могла бы поверить в то, что белые медведи в самом деле вскарабкиваются на Северный полюс, торчащий из земного шара.

Кажется, только к арифметике я не чувствовала никакого интереса. С самого начала я была далека от науки о числах. Мисс Салливан пыталась учить меня счету, нанизывая бусины группами, или сложению и вычитанию, передвигая в ту или другую сторону соломинки. Однако моего терпения хватало не больше чем на пять или шесть примеров за урок. Едва закончив задание, я считала свой долг исполненным и тут же убегала на поиски товарищей по играм.

Так же, не торопясь, я изучала зоологию и ботанику.

Однажды некий джентльмен, имя которого я забыла, прислал мне коллекцию окаменелостей. В ней были кусочки песчаника с отпечатками птичьих лапок, ракушки с красивыми узорами и выпуклый рельеф папоротника. Они стали ключами, открывшими мне мир до потопа. Дрожащие пальцы передавали мне образы жутких чудищ с непроизносимыми неуклюжими названиями. Когда-то они бродили по первобытным лесам, обдирали ветки с гигантских деревьев, а затем сгинули в доисторических болотах. Эти странные существа долго потом приходили в мои сны, а мрачный период их жизни стал темным фоном для моего радостного сегодня, наполненного розами и солнечным светом, отзывающегося топотом копыт моего пони.

В другой раз мне подарили красивую раковину. Меня наполнил детский восторг, когда я узнала, как крохотный моллюск создает себе блестящий дом и как в тихие ночи, когда даже легкий бриз не тревожит зеркало воды, моллюск наутилус плывет по синим волнам Индийского океана в своем «кораблике из перламутра». Мисс Салливан прочитала мне книжку «Наутилус и его домик» и рассказала, что процесс сотворения раковины моллюском похож на процесс развития ума. Как чудесная мантия наутилуса превращает в раковину поглощаемое из воды вещество, так и крупицы впитываемых нами знаний формируются в жемчужины мыслей.

На следующий урок нас вдохновил рост цветка. Мы как-то купили лилию с островерхими, готовыми раскрыться бутонами. И мне казалось, что тонкие, охватывающие их, словно пальцы, листья открывались слишком медленно и неохотно, словно не желая выпускать на свет скрытую прелесть. Бутоны раскрывались планомерно и непрерывно. Всегда был один более крупный и красивый бутон, расталкивающий внешние покровы с такой торжественностью, словно он королева, красавица в нежных шелковых одеждах, и это право даровано ей свыше. А ее более робкие сестры сдвигали свои зеленые колпачки медленно и застенчиво, пока все растение не превращалось в единую распустившуюся ветвь, полную аромата и очарования.

Было время, когда на подоконнике рядом с растениями стоял стеклянный шар-аквариум с одиннадцатью головастиками. Мне нравилось запускать туда руку и ощущать их быстрые толчки, позволять головастикам скользить между пальцами и вдоль ладони. Как-то самый смелый из них подпрыгнул над водой и выскочил на пол, где я его и нашла, скорее мертвого, чем живого. Единственным признаком жизни была легкая дрожь хвостика. Однако, возвратившись в свою стихию, он сразу рванулся ко дну, а затем начал быстро плавать кругами. Он прыгнул, повидал большой мир и теперь мог спокойно жить в стеклянном домике под сенью огромной фуксии и ждать зрелого лягушачества. Тогда он переедет в тенистый пруд в конце сада и наполнит летние ночи своими музыкальными серенадами.

Вот так я училась у самой природы. Вначале все мои возможности были скрытым комочком внутри живой материи. Именно мисс Салливан помогла им развиться. После ее появления мой мир расцветили любовь и радость, значение и смысл. Она никогда не упускала случая показать, что красота есть во всем, и всегда старалась сделать мою жизнь приятной и полезной своими мыслями, действиями и личным примером.

Именно душевный такт, чуткая отзывчивость и гениальность моей учительницы сделали первые годы моего обучения такими замечательными. Она уловила нужный момент для передачи знаний, а я с удовольствием их восприняла. Мисс Салливан понимала, что ум ребенка подобен неглубокому ручейку, который, журча и играя, бежит по камешкам познания и отражает то цветок, то пушистое облачко. И продолжая двигаться по своему руслу, он, как и всякий ручеек, будет питаться подземными ключами и в итоге станет глубокой и полноводной рекой, способной отразить как голубые небеса, волнистые холмы и тени деревьев, так и нежный бутон скромного цветка.

Каждый учитель может привести ребенка в классную комнату, но не каждый способен заставить его учиться. Ребенок не будет делать этого с радостью, если не почувствует свободу выбирать между занятием и отдыхом. Он должен ощутить восторг победы и горечь разочарования до того, как примется за неприятный труд и начнет продираться сквозь учебники.

Моя учительница мне так близка, что я не мыслю себя без нее. Мне трудно сказать, что из способности наслаждаться всем прекрасным было заложено в меня природой, а что появилось благодаря влиянию мисс Салливан. Я чувствую, что наши души соединены и все мои жизненные шаги отзываются в ней. Все лучшее во мне тоже принадлежит ей: именно ее любящее прикосновение пробудило мои таланты, вдохновение и радость.

Глава 8

Веселое Рождество

Первое Рождество после приезда к нам мисс Салливан стало великим событием. Каждый член семьи приготовил для меня сюрприз, но главным для меня стало то, что мы с моей учительницей тоже приготовили сюрпризы для всех остальных. Меня радовала сама атмосфера тайны, которой мы окружили наши дары. Друзья делали все возможное, чтобы разжечь мое любопытство – они писали на моей руке слова и фразы, которые обрывали, не закончив. Мы с мисс Салливан поддерживали эту игру, и это помогло мне гораздо глубже почувствовать язык, чем какие-нибудь формальные уроки. Сидя у камина с пылающими поленьями, мы каждый вечер играли в нашу «угадайку», которая с приближением Рождества становилась все более интригующей.

В сочельник нас пригласили на елку к школьникам Таскамбии. В центре класса стояло дерево, усеянное огоньками и чудесными странными плодами. Я испытывала невообразимое счастье, прыгала и танцевала вокруг дерева. Я очень обрадовалась, когда узнала, что организаторы приготовили подарок для каждого ребенка и мне разрешили раздать их. Я была так поглощена этим занятием, что забыла поискать гостинцы, предназначенные мне. Когда же я о них вспомнила, то не смогла сдержать нетерпения. Потом я поняла, что это не те подарки, о которых говорили мои близкие. Мисс Салливан сказала, что меня ждут чудесные подарки, и уговорила потерпеть до утра.

В ту ночь, повесив чулок, я долго притворялась спящей, чтоб не пропустить прихода Санта-Клауса. Наконец я заснула в обнимку с новой куклой и белым мишкой. На следующее утро я разбудила всю семью моим первым: «Веселого Рождества!» Сюрпризы для меня обнаружились не только в чулке, но и на столе, на всех стульях, на подоконнике и у двери. Я не могла ступить и шагу, чтобы не наткнуться на что-то, завернутое в шелестящую бумагу. А когда мисс Салливан вручила мне канарейку, я была просто вне себя от счастья.

Моя учительница научила меня заботиться о птичке. Каждое утро после завтрака я набирала ей ванночку, чистила клетку, чтобы она оставалась уютной, наполняла кормушки колодезной водой и свежими семенами, вешала на качели веточку мокричника. Малыш Тим был таким ручным, что вспрыгивал мне на палец и клевал засахаренные вишни прямо из моей руки.

Однажды утром я оставила клетку на подоконнике, а сама пошла за водой для ванночки Тима. Когда я возвращалась, мимо меня проскользнула кошка, задев меня пушистым боком. Когда я просунула руку в клетку, то не почувствовала легкого трепетания воздуха вокруг крылышек Тима, а его когтистые лапки не вцепились в мой палец. И я осознала, что больше никогда не увижу моего милого маленького певца.

Глава 9

Осязание истории

Следующей важной вехой в моей жизни стала поездка в Бостон, в институт для слепых, в мае 1888 года. Я отчетливо помню наши приготовления, отъезд с матушкой и мисс Салливан, само путешествие и, конечно же, прибытие в Бостон. Эта поездка разительно отличалась от путешествия в Балтимор двумя годами ранее! Я уже не была беспокойным, возбужденным ребенком, требовавшим внимания ото всех едущих в поезде, чтобы не заскучать. Нынче я спокойно сидела рядом с моей учительницей, сосредоточенно внимая ее рассказам о происходящем за окном. Она описывала необозримые хлопковые поля, холмы и леса, прекрасную реку Теннеси, смеющихся негров, которые махали нам с перронов на станциях, а между станциями разносили по вагонам шарики воздушной кукурузы. Напротив меня сидела моя тряпичная кукла Нэнси, в новом платьице из клетчатого ситца и летней шляпке с оборочками, сверкающая бусинами глаз. Иногда я отвлекалась от рассказов мисс Салливан, вспоминала о Нэнси и брала ее на руки, но чаще успокаивала свою совесть, говоря, что кукла, наверное, спит.

У меня больше не будет случая упомянуть о Нэнси, поэтому расскажу о грустной судьбе, постигшей ее вскоре после нашего приезда в Бостон. Нэнси вся была измазана землей из-за пирожков из песка, которыми я ее упорно кормила, хотя она никогда не проявляла к ним особой любви. Прачка в институте Перкинса тайком взяла ее, чтобы искупать. Однако бедная Нэнси не смогла это пережить. Когда я взяла ее в руки в следующий раз, она представляла собой бесформенную кучу тряпок, и я бы даже ее не узнала, если бы не две укоризненные бусины глаз.

Когда поезд прибыл на Бостонский вокзал, это показалось мне волшебной сказкой, ставшей явью. Далекое «когда-то» превратилось в «сейчас», а «за тридевять земель» превратилось в «здесь».

Как только мы добрались до института, я тут же нашла друзей среди слепых детей. Меня несказанно обрадовало, что они знают «ручную азбуку». Беседовать с другими на своем языке было чистым наслаждением! До того момента я была иностранкой, разговаривавшей через переводчика. Хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что мои новые друзья слепые. Я знала, что не могу видеть, хотя другие могут, но не могла поверить, что эти приветливые милые дети, легко принявшие меня в свои игры, тоже слепы. Я почувствовала удивление и боль, когда заметила, что они, так же как и я, во время разговоров кладут руки поверх моих и что читают книги пальцами. Я знала, чего лишена, знала, куда мы едем, но при этом считала, что раз они могут слышать, то наверняка должны обладать чем-то вроде «второго зрения». Я была совершенно не готова к тому, что многие дети были лишены этого драгоценного дара. Но при этом они были так счастливы и довольны жизнью, что мои сожаления растаяли в процессе нашего общения.

День, проведенный со слепыми детьми, позволил мне почувствовать себя совсем как дома даже в новой обстановке. Дни пролетали быстро, и каждый последующий приносил мне новые приятные переживания. Я никак не могла поверить, что за стенами института лежит огромный неизведанный мир: для меня Бостон был началом и концом всего сущего.

Находясь там, мы съездили на холм Банкер-хилл, где я получила свой первый урок истории. Мне рассказали о храбрецах, отважно сражавшихся прямо на том месте, где мы стояли, и это меня сильно впечатлило. Я взобралась на памятник, посчитав все ступени, и поднималась все выше, раздумывая о солдатах, которые залезали на эту длинную лестницу, чтобы стрелять в стоящих внизу.

На следующий день мы отправились в Плимут. Это была моя первая поездка на пароходе, первое путешествие по океану. В нем было столько жизни и движения! Правда, сначала я приняла гул машин за рокот грозы и расплакалась, опасаясь, что, если пойдет дождь, мы не сможем устроить пикник. В Плимуте больше всего мне был интересен утес, к которому пристали пилигримы – первые переселенцы из Европы. Я потрогала его руками, и, наверное, поэтому прибытие пилигримов в Америку, их труды и великие дела показались мне живыми, родными. Добрый джентльмен подарил мне маленькую модель «Утеса пилигримов» прямо там, на холме. Впоследствии я часто ощупывала его изгибы, расщелину в центре и вдавленные цифры «1602» – а в голове проносилось все, что я знала об истории переселенцев, высадившихся на диком берегу.

Мое воображение в красках рисовало их великий подвиг! Я влюбилась в этих людей, считая их самыми храбрыми и добрыми. Как же удивлена и разочарована я была годы спустя, узнав, что они преследовали других людей. И, хотя мы прославляем их мужество, эти поступки заставляют нас сгорать от стыда.

В Бостоне я познакомилась также с мистером Уильямом Эндикоттом и его дочерью. Их доброта ко мне стала зернышком, из которого проросло в дальнейшем множество приятных воспоминаний. Мы приезжали в их красивый дом в Беверли-Фармс. Я помню их великолепный розарий, помню, как их собаки, маленький курчавый и длинноухий Фриц и огромный Лео, подошли познакомиться со мной, как самый быстрый конь Нимрод тыкался носом в мои руки в поисках сахара. Там был пляж с плотным и гладким песком, сосем не похожим на колючий, рыхлый, смешанный с ракушками и водорослями песок в Брустере. Мистер Эндикотт рассказал мне о больших кораблях, отправляющихся из Бостона в Европу. После этого я виделась с ним много раз, и он всегда оставался моим добрым другом. Когда я называю Бостон Городом добрых сердец, я всегда думаю о нем.

Глава 10

Запах океана

Институт Перкинса закрывался на лето, так что было решено, что мы с мисс Салливан проведем каникулы у нашего дорогого друга, миссис Хопкинс, в Брустере, на мысе Код.

Я провела всю жизнь в глубине материка и никогда не дышала соленым морским воздухом. Но когда я прочитала об океане в книжке «Наш мир», то удивилась и загорелась желанием коснуться океанской волны и ощутить рев прибоя. Мое детское сердечко возбужденно забилось, когда я поняла, что мое заветное желание вскоре сбудется.

Как только мне помогли переодеться в купальный костюм, я вскочила с теплого песка и бросилась в прохладную воду. Я ощущала колыхание мощных волн, которые поднимались и опускались. Вода буквально дышала жизнью, и это пробудило во мне пронзительную радость. Однако в одно мгновение мой восторг превратился в ужас: нога запнулась о камень, а волна окатила меня с головой. Я пыталась найти хоть какую-то опору, но, сколько бы ни вытягивала руки, сжимала в ладонях лишь воду и клочки водорослей, которые волны швыряли мне в лицо. Мне стало страшно. Все мои отчаянные усилия были тщетны. Надежная твердая почва ушла из-под ног, и тепло, воздух, жизнь, любовь скрылись за буйной всеобъемлющей стихией… Когда океан вволю наигрался мной, он выбросил меня обратно на берег, и мисс Салливан тут же заключила меня в объятья. О, это уютное долгое ласковое объятие! Как только я достаточно оправилась от испуга, чтобы заговорить, я тут же спросила: «Кто положил в эту воду столько соли?»

Когда я оправилась от первого опыта в воде, то решила, что мне понравится сидеть в купальнике на большом камне в черте прибоя и ощущать волны, накатывавшие одна за другой. Они разбивались о камни и осыпали меня брызгами с головы до ног. Я чувствовала шевеление гальки, легкие удары камешков, когда волны опускались на берег, который сотрясался под их неистовой атакой. Даже воздух дрожал от их ярости. Волны откатывались, чтобы собрать силы для нового нападения, и я всем телом ощущала мощь мчащейся на меня водной лавины.

Я с трудом уходила с берега. Ничем не загрязненный, кристально свежий воздух напоминал неторопливое глубокое размышление. Никогда не теряли для меня своего очарования и ракушки, галька, обрывки водорослей со вцепившимися в них крохотными морскими животными. Однажды моя учительница показала мне странное создание, которое она поймала на мелководье. Это был краб. Я ощупала его и страшно удивилась, что он носит свой домик на спине. Я решила, что из него выйдет отличный друг, и уговорила мисс Салливан переместить его в норку возле колодца. Я не сомневалась, что там он будет в полной безопасности. Однако на следующее утро я обнаружила, что мой краб исчез. Никто не знал, куда он делся. Я была разочарована, но постепенно осознала, что очень жестоко насильно забирать бедное существо из его стихии. А потом я обрадовалась, решив, что он, наверное, вернулся в океан.

Глава 11

Большая охота

Когда я вернулась домой осенью, мои душа и сердце были переполнены счастливыми воспоминаниями. То разнообразие впечатлений, которое принесло мне пребывание на Севере, поражает меня до сих пор. Казалось, это было начало всех начал. Сокровища нового прекрасного мира лежали у моих ног, а я наслаждалась нескончаемым потоком знаний и удовольствий, которые встречались мне на каждом шагу. Я брала все. Моя жизнь была наполнена движением, как у крохотных насекомых, один день которых вмещает в себя весь век. Я повстречала множество людей, которые общались со мной, чертя знаки на моей руке, и тогда бесплодная пустыня, где я прежде жила, вдруг расцвела, как розарий.

Следующие пару месяцев я провела с семьей в нашем летнем коттедже, расположенном в горах, в двадцати километрах от Таскамбии. Неподалеку оттуда находился заброшенный карьер, где когда-то добывали известняк. От горных ключей веселыми водопадами с камней сбегали три ручейка, пытаясь преградить им путь. Высокие папоротники скрывали известняк склонов, а местами преграждали путь потокам и загораживали вход в карьер. Густой лес поднимался до самой вершины горы. Там раскинулись роскошные вечнозеленые деревья, стволы которых напоминали мшистые колонны, а с ветвей свисали гирлянды плюща и омелы. Еще там росла дикая хурма, которая источала сладкий аромат. Он проникал в каждый уголок леса и неизъяснимо радовал сердце. Где-то от дерева к дереву тянулись лозы дикого мускатного винограда, превращаясь в беседки для бабочек и других насекомых. Для меня было наслаждением проводить сумерки в этих зарослях и дышать изумительными запахами, поднимавшимися от земли в конце дня!

Наш коттедж был больше похож на крестьянскую хижину, но стоял в необыкновенно красивом месте – среди дубов и сосен на вершине горы. Посреди дома располагался длинный открытый холл, по обе стороны которого находились маленькие комнатки. Вокруг дома была широкая площадка, продуваемая горным ветром, напоенным душистыми ароматами леса. Мы с моей учительницей проводили на этой площадке большую часть времени – ели, играли, учились. Крыльцо возле задней двери дома было построено вокруг огромной орешины. Деревья росли так близко к дому, что я могла коснуться их из окна и почувствовать, как их ветви колеблются от ветра, или поймать падающие наземь листья.

Наше имение называлось Ферн-Кворри – и туда приезжало множество гостей. Сидя по вечерам у костра, мужчины беседовали об охоте и рыбной ловле и играли в карты. Они рассказывали о своих трофеях, о том, сколько диких уток и индюков они в последний раз подстрелили, какую «огроменную форель» выловили, как одурачили ловкого опоссума, выследили хитрую лисицу и загнали самого быстрого оленя. Наслушавшись их историй, я не сомневалась, что, попадись им лев, тигр, медведь или еще какой-нибудь дикий зверь, ему было бы несдобровать. «Завтра на охоту!» – гремел прощальный клич перед тем, как гости расходились. Мужчины устраивались на ночь прямо в холле, перед нашими дверями, и я ощущала дыхание собак и охотников, спавших на импровизированных постелях.

На рассвете меня будил запах кофе, бряцание ружей, снимаемых со стен, и тяжелые шаги мужчин, расхаживающих по холлу и рассчитывающих на удачу в этом сезоне. Я чувствовала и топот коней, на которых они приехали из города. Всю ночь кони стояли на привязи под деревьями и теперь громко ржали, желая пуститься вскачь. И тогда охотники садились на коней, и, как поется в старинной песне, «бравые охотники, звеня уздечками, под щелканье хлыстов, уносились, гикая и громко вопя, вперед пуская гончих псов».

Потом мы начинали готовиться к барбекю – так называли жаркое из дичи, которое готовили на открытой решетке над углями. На дне глубокой земляной ямы разжигали огонь, сверху крест-накрест клали большие палки, на них вешали мясо и поворачивали на вертелах. На корточках вокруг костра сидели негры и отгоняли длинными ветками мух. Аппетитный запах мяса пробуждал во мне дикий голод задолго до того, как приходило время садиться за стол.

Охотники возвращались, когда суета приготовлений к барбекю была в самом разгаре. Усталые и разгоряченные, они появлялись по двое, по трое на взмыленных лошадях и с утомленными собаками… И все до одного без добычи! Каждый утверждал, что видел по меньшей мере одного оленя, но, как бы быстро ни гнались за зверем собаки, как бы точно ни целились ружья, все время что-то случалось: то хрустела веточка, то щелкал курок. Подозреваю, что дело обстояло в точности как в истории про маленького мальчика, который сказал, что почти видел кролика, потому что видел его следы. Но вскоре они забывали о своем разочаровании. Мы садились за стол, только ужинали не олениной, а обычной свининой или говядиной.

В Ферн-Кворри у меня был свой пони, которого я назвала Черным Красавцем. Дело в том, что я прочитала книжку с таким названием, а блестящей черной шерсткой и белой звездочкой на лбу он очень походил на ее героя. Я провела множество счастливейших часов, катаясь на нем.

Если же кататься мне не хотелось, то мы с мисс Салливан с самого утра отправлялись бродить по лесам, терялись среди деревьев, идя не по дороге, а по тропкам, проложенным коровами и лошадьми. Часто мы забредали в непроходимые заросли, выбраться из которых могли только в обход. В коттедж возвращались с охапками папоротников, золотарника, лавра и роскошных болотных цветов, встречающихся только на Юге.

Иногда я собирала хурму с Милдред и младшими двоюродными сестрами. Я ее не ела, но любила ее тонкий аромат и обожала выискивать плоды в листьях и траве. Еще мы ходили за орехами, и я помогала малышам раскрывать скорлупу, высвобождая сладкие крупные ядрышки.

У подножья горы проходила железная дорога, и мы любили наблюдать за проносящимися поездами. Иногда мы слышали, как отчаянно гудит паровоз, тогда Милдред говорила мне, что корова или лошадь забрели на железнодорожные пути. Примерно в миле от нашего дома располагалось глубокое узкое ущелье, через которое был перекинут решетчатый мост. По нему было очень трудно идти, так как шпалы были такими узкими, что казалось, будто идешь по ножам, а еще располагались на довольно большом расстоянии друг от друга.

Как-то мы с Милдред и мисс Салливан заблудились в лесу и, даже проплутав несколько часов, так и не смогли найти обратной тропинки. Внезапно Милдред указала вдаль своей ручкой и воскликнула: «Вон же мост!» Никто не хотел идти там, но уже темнело, а решетчатый мост позволял срезать дорогу. Мне приходилось долго нащупывать ногой каждую шпалу, чтобы сделать шаг, но я не боялась и нормально шла, пока издали не донеслось пыхтение паровоза.

– Я вижу поезд! – воскликнула Милдред.

Он задавил бы нас в следующую минуту, если бы мы не спустились вниз по перекладинам. Поезд пронесся над нашими головами. Горячее дыхание машины опалило мое лицо, и я чуть не задохнулась от дыма и гари. Он жутко грохотал, эстакада раскачивалась и тряслась так, что мне казалось, что мы сорвемся и упадем в пропасть. На мост мы взобрались с невероятным трудом. Домой вернулись уже в полной темноте и обнаружили пустой коттедж: вся семья отправилась нас разыскивать.

Глава 12

Мороз и солнце

Практически каждую зиму после первого визита в Бостон я проводила на Севере. Однажды я побывала в одной из деревень Новой Англии, окруженной замерзшими озерами и широкими заснеженными полями.

Я помню, как меня изумило, что кто-то обнажил кусты и деревья, оставив лишь кое-где случайный сморщенный листик. Птицы улетели, а их пустые гнезда были полны снега. Земля словно замерла от этого ледяного прикосновения, душа деревьев спряталась в корнях, свернулась клубочком в темноте и тихо уснула. Жизнь затаилась, и, даже когда светило солнце, день «съежился, замерз, как будто стал он стар и обескровлен». Сухая трава и кусты превратились в букеты сосулек.

Зябкий воздух был предвестником грядущего снегопада. Мы выбежали из дома, чтобы ощутить первые крохотные снежинки на своих лицах и ладонях. Они плавно падали с небес на землю, разглаживая ее поверхность. Снежная ночь накрыла мир, полностью изменив знакомый пейзаж. Дороги замело, скрыв любые приметы, нас окружал белый простор с видневшимися кое-где деревьями.

Северо-восточный ветер, поднявшийся вечером, завертел снежинки в яростной метели. А мы сидели у большого камина и рассказывали смешные сказки, веселились, позабыв о том, что отрезаны от остального мира. Ночью ветер продолжал свирепствовать, скрипели и стонали балки, ветви деревьев бились в окна, и мне было жутко не по себе.

Снегопад прекратился только три дня спустя. Сквозь тучи пробилось солнце и засияло над бескрайней белой равниной. На каждом шагу возвышались сугробы самого фантастического вида – курганы, пирамиды, лабиринты.

Сквозь заносы прокопали узкие тропинки. В теплом плаще с капюшоном я вышла из дома, и морозный воздух тут же обжег мне щеки. Мы с мисс Салливан с трудом добрались до соснового леса за широким пастбищем, частью по расчищенным тропинкам, частью через небольшие сугробы. Белые и неподвижные деревья стояли перед нами, как фигуры из мрамора. Я не чувствовала аромата сосновых иголок. Лучи солнца освещали ветки, которые осыпались бриллиантовым дождем, когда мы их касались. Свет был таким пронзительным, что проникал даже сквозь завесу мрака, окутавшую мои глаза.

Шли дни, и сугробы начали таять от солнечного тепла, но не успели они исчезнуть, как пронеслась другая снежная буря – и за всю зиму я так и не ощутила голую землю под ногами. Между вьюгами деревья теряли свой бриллиантовый покров, и подлесок совсем обнажился, однако озеро не таяло.

Той зимой мне больше всего нравилось кататься на санках. Берег озера местами круто вздымался, и мы съезжали по этим откосам. Надо было сесть на санки, потом нас подталкивал мальчишка – и вперед! Мы неслись к озеру между сугробами, перескакивая рытвины, и затем по его сверкающей поверхности плавно скользили к противоположному берегу. Радость и блаженство переполняли меня! На один неистовый счастливый миг мы рвали цепь, приковывавшую нас к земле, и, взявшись с ветром за руки, пускались в божественный полет!

Глава 13

Я больше не молчу

Весной 1890 года я научилась говорить.

Я с самого детства стремилась издавать звуки, понятные другим. Я старалась использовать голос, держа одну руку на горле, а другой воспринимая движение губ. Мне нравилось все, что способно издавать шум, особенно я любила ощущать лай собаки и мурлыканье кошки. Еще я любила класть руку на горло певца или на рояль, когда на нем играли. Перед тем как лишиться зрения и слуха, я немного выучилась говорить, но после болезни не могла этого делать, потому что не слышала сама себя. Я целыми днями просиживала на коленях у матушки, трогая ее лицо: меня развлекало движение губ. Я тоже шевелила ими, хоть и позабыла, что такое разговор. Близкие рассказали мне, что в то время я плакала и смеялась, а еще какое-то время издавала звуки-слоги. Но я не общалась, а лишь упражняла голосовые связки. Тем не менее было слово, значение которого я помнила. «Вода» я произносила как «ва-ва». Однако даже оно становилось все менее внятным, пока я совсем не перестала что-либо произносить, научившись рисовать буквы пальцами.

Я давно осознала, что общаются как-то по-другому. Однако не думала, что глухого ребенка можно научить говорить, поэтому испытывала неудовлетворение от своих методов коммуникации. Когда целиком зависишь от ручной азбуки, чувствуешь скованность и ограниченность. Я постоянно ощущала досаду, пустоту, которую следует заполнить. Мои мысли бились, как птицы, стремящиеся лететь против ветра, но я продолжала пытаться пользоваться губами и голосом. Близкие не поддерживали это мое стремление, боясь, что вскоре я страшно разочаруюсь. Но я не поддавалась им. Вскоре произошел случай, который позволил преодолеть эту преграду. Я услышала о Рагнхильде Каата.

В 1890 году меня навестила миссис Лэмсон, одна из учительниц Лоры Бриджмен. Она только что вернулась из Скандинавии и рассказала мне о Рагнхильде Каата, слепоглухонемой норвежской девочке, которая сумела заговорить. Не успела миссис Лэмсон закончить рассказ об успехах Рагнхильды, как я уже загорелась желанием их повторить. Я не успокоилась до тех пор, пока мисс Салливан не отвезла меня за помощью к мисс Саре Фуллер, директрисе школы Хораса Манна. Эта очаровательная и милая леди предложила меня обучать, и мы начали наши занятия 26 марта 1890 года.

Метод мисс Фуллер заключался в следующем: она легонько проводила моей рукой по своему лицу, чтобы я почувствовала положение языка и губ, когда она произносила звуки. Я подражала ей с пылким рвением и в течение часа научилась артикулировать шесть звуков: М, П, А, С, Т, И. В общей сложности мисс Фуллер дала мне одиннадцать уроков. И не смогу забыть свои удивление и восторг, когда я произнесла первое связное предложение: «Мне тепло». Правда, я сильно заикалась, но то была настоящая человеческая речь.

Я ощутила прилив новых сил, и душа моя словно вырвалась из оков на волю, потянувшись к миру познания и веры посредством этого ломаного, почти символического языка.

Ни один глухой ребенок, все время пытавшийся выговорить слова, которые никогда не слышал, не забудет того упоения и радости, охвативших его, когда он произнес свое первое слово. Только он сможет по-настоящему оценить восторг, с которым я разговаривала с игрушками, птицами или животными, камнями, деревьями. Или мою радость, когда Милдред откликалась на мое обращение или собаки слушались моей команды. Неизъяснимое блаженство – говорить с другими так, чтобы не требовался переводчик! Я говорила, и мои мысли вырывались на волю вместе с моими словами – те самые, которые так долго и так тщетно пытались выбраться на волю.

Конечно, за такой короткий срок я не научилась говорить по-настоящему. Я могла произносить лишь простейшие элементы речи. Мисс Фуллер и мисс Салливан понимали меня, но большинство людей не узнали бы ни одного слова из ста, произнесенных мною! И конечно, будет неправильно сказать, что, выучив эти элементы, дальше я обучилась всему сама. Если бы не гений моей учительницы, а также ее энтузиазм и настойчивость, я бы не овладела речью так хорошо. Мне приходилось заниматься день и ночь, чтобы меня поняли хотя бы мои близкие. К тому же мне постоянно была необходима мисс Салливан, чтобы она помогала мне четко артикулировать каждый звук и по-разному их сочетать. Даже сейчас она каждый день указывает мне на неправильное произношение.

Все учителя глухих знают, какой это мучительный труд. Я пользовалась руками, чтобы уловить движения рта, вибрации горла и выражение лица в каждом отдельном случае, причем очень часто осязание ошибалось. И тогда мне приходилось часами повторять слова или предложения, пока я не начинала правильно звучать. Я должна была практиковаться постоянно. Нередко меня охватывали усталость и уныние, но в следующий момент мысль о том, что скоро я вернусь домой и покажу своим родным, чему мне удалось научиться, подгоняла меня. Я ярко воображала себе их радость от моих успехов. «Теперь моя сестренка меня поймет!» – эта мысль была сильнее всех препятствий. Я вновь и вновь повторяла: «Я больше не молчу!» Меня изумляло, насколько легче было говорить, а не рисовать знаки пальцами. Тогда я перестала пользоваться ручной азбукой, лишь мисс Салливан и некоторые друзья продолжали использовать ее в беседах со мной, потому что она была более удобной и быстрой, чем чтение по губам.

Пожалуй, нужно рассказать о технике пользования ручной азбукой, потому что она озадачивает людей, редко общающихся с нами. Тот, кто читает мне или говорит со мной, рисует знаки-буквы у меня на руке. Моя рука почти невесомо лежит на руке говорящего, чтобы не затруднять его движения. Меняющееся каждый миг положение руки так же легко ощущать, как и переводить взгляд с одной точки на другую, – насколько я могу это себе представить. Я не воспринимаю каждую букву отдельно, как вы не рассматриваете отдельно каждую букву при чтении. Постоянная практика делает пальцы чрезвычайно подвижными и гибкими, так что некоторые мои друзья пишут на руке так же быстро, как печатает хорошая машинистка. И подобная передача слов по буквам не более осознанна, чем при обычном письме.

Возвращение домой после обучения стало счастливейшим из всех счастливых моментов. Весь путь обратно я не смолкала ни на минуту, общаясь с мисс Салливан, совершенствуясь до последней минуты. Не успела я оглянуться, как поезд остановился на станции Таскамбия, где на платформе собралась вся моя семья. Глаза мои и теперь наполняются слезами, когда я вспоминаю, как прижала меня к себе матушка, дрожащая от радости, как она буквально впитывала каждое произносимое мною слово. Маленькая Милдред, вереща от восторга, схватила меня за другую руку и поцеловала, а отец выразил свою гордость долгим молчанием. Сбылось пророчество Исайи: «Холмы и горы запоют пред вами, и деревья будут рукоплескать вам!»

Глава 14

Сказка о Царе Морозе

Зима 1892 года омрачила небосклон моего детства. На долгое время моим сердцем овладели тревоги, сомнения и страхи, а радость, казалось, ушла насовсем. Книги перестали меня интересовать, и даже сейчас воспоминания о тех ужасных днях заставляют мое сердце сжиматься.

А все из-за написанного мной маленького рассказа «Царь Мороз», который мы отослали мистеру Ананьосу в Перкинсовский институт слепых.

Я написала его в Таскамбии как раз после того, как научилась говорить. Той осенью мы задержались в Ферн-Кворри дольше обычного. Мисс Салливан описывала мне красоты поздней осени, и, возможно, эти описания воскресили в моей памяти давний рассказ, который мне когда-то прочли, а я бессознательно запомнила его, причем почти дословно. Но мне казалось, что я «выдумываю» все это сама.

Я записала эту свою выдумку. Мысли текли легко и плавно. Слова и образы вылетали из-под моих пальцев. Я выводила фразу за фразой на брайлевской доске, будучи в восторге от своего занятия. Теперь, если мысли и образы приходят ко мне без усилий, я воспринимаю это как верный признак того, что они не родились в моей голове, а попали в нее откуда-то извне. И с сожалением прогоняю этих подкидышей. Но в то время я жадно впитывала все, что читала, и даже не задумывалась об авторстве. Да и сейчас я не всегда уверена, где пролегает граница между моими чувствами и мыслями и тем, что я вычитала в книгах. Полагаю, так происходит потому, что многое я воспринимаю через чужие глаза и уши.

Когда я закончила, то тут же прочитала свой рассказ мисс Салливан. Я восторгалась наиболее красивыми выражениями и страшно сердилась, когда она прерывала меня, чтобы поправить произношение какого-либо слова. Во время обеда я прочитала сочинение всей семье, и родные были поражены моим талантом. Кто-то спросил меня, не прочла ли я это в какой-нибудь книжке. Я очень удивилась, потому что не помнила, чтобы кто-то читал мне нечто подобное. Я ответила: «О нет, это мой рассказ! Я написала его для мистера Ананьоса, ко дню его рождения».

Мне предложили заменить изначальное название «Осенние листья» на «Царь Мороз», так я и сделала. Я переписала историю и отправила ее в Бостон. Письмо на почту я несла с таким чувством, словно лечу по воздуху. Я и подумать не могла, как дорого заплачу за этот подарок.

Мистер Ананьос пришел в восторг от моего рассказа и опубликовал «Царя Мороза» в журнале института Перкинса. Счастье мое достигло необозримых высот… откуда я вскоре упала наземь. Я была в Бостоне, когда выяснилось, что существует рассказ, похожий на моего «Царя Мороза» как две капли воды: это были «Морозные феи» мисс Маргарет Кэнби, изданные еще до моего рождения в книге «Бёрди и его друзья». Рассказы почти полностью совпадали по сюжету и языку, так что стало очевидно, что моя история – плагиат.

Я испила горькую чашу разочарования до дна. Я опозорилась! Навлекла подозрения на самых моих близких людей! Как это могло произойти? Я не могла перестать думать, старалась вспомнить все, что читала до сочинения «Царя Мороза», однако ничего похожего не приходило мне на ум. Разве что стихотворение для детей «Проказы Мороза», но его я точно в своем рассказе не использовала.

Мистер Ананьос был очень расстроен, но поверил мне. Он отнесся ко мне необычайно добро и ласково, и тучи на некоторое время разошлись. Я старалась быть веселой и нарядиться к празднику дня рождения Вашингтона, который состоялся вскоре после того, как я узнала грустную новость.

Я должна была быть Церерой на маскараде, который устраивали слепые девочки. Я прекрасно помню складки своего изящного платья, осенние листья, венчавшие мою голову, злаки и плоды, которые я держала в руках… А еще гнетущее ощущение надвигающейся беды, от которого сжималось сердце даже среди веселья маскарада.

Вечером накануне праздника одна из учительниц института Перкинса спросила меня насчет «Царя Мороза», и я ответила, что мисс Салливан много рассказывала мне о Морозе и его чудесах. Она решила, будто я помню историю мисс Кэнби «Морозные феи» и сама в этом призналась. И тут же сообщила о своих мыслях мистеру Ананьосу. Он поверил ей или заподозрил, что мисс Салливан и я специально украли чужую идею, чтобы добиться его расположения. В итоге он собрал комиссию из учителей и сотрудников института, перед которой меня заставили отвечать. Мисс Салливан заставили оставить меня одну, а потом стали расспрашивать или, вернее, допрашивать меня со страшной настойчивостью, буквально заставляя признаться, будто я помню, как мне читали рассказ «Морозные феи». Я ощущала сомнения и подозрения в каждом вопросе, к тому же чувствовала, что мой добрый друг мистер Ананьос глядит на меня с упреком. Мое сердце отчаянно билось, кровь стучала в висках, и от страха я едва могла говорить и отвечала односложно. Даже понимание того, что все это – нелепая ошибка, не уменьшало моих страданий. Так что, когда мне наконец позволили покинуть комнату, я находилась в таком состоянии, что не замечала ни поддержки моей учительницы, ни сочувствия друзей, которые твердили, что я храбрая девочка и они мною очень гордятся.

Той ночью я рыдала навзрыд, как, надеюсь, плачут очень немногие дети. Мне было очень холодно, и даже казалось, что я умру, не дожив до утра, и эта мысль меня утешала. Думаю, если бы подобное случилось, когда я немного повзрослела, это непоправимо что-то сломало бы во мне. Но ангел забвения унес прочь большую долю печали и горечь тех грустных дней.

Как оказалось, моя учительница никогда даже не слышала о «Морозных феях». Доктор Александр Грэхем Белл помог ей расследовать эту историю. Она выяснила, что у ее подруги, миссис Софии Хопкинс, у которой мы гостили на мысе Код, в Брустере, летом 1888 года, был экземпляр книги мисс Кэнби. Миссис Хопкинс не нашла ее, но вспомнила, что читала мне разные книжки и даже сборник «Бёрди и его друзья», когда мисс Салливан уезжала на каникулы.

Тогда такие чтения не имели для меня никакого значения. Меня развлекало само начертание знаков-букв, ведь мне почти нечем было заняться. Но не могу не признать, что всегда старалась запомнить побольше слов, чтобы выяснить их значение у моей учительницы. Ясно лишь то, что фразы из этой книжки навсегда запечатлелись в моем сознании, хотя долгое время об этом никто не подозревал. И я – меньше всех.

Когда мисс Салливан вернулась в Брустер, я не беседовала с ней о «Морозных феях», потому что она сразу начала читать мне «Маленького лорда Фаунтлероя», который вытеснил из моей головы все прочее. Однако факт остается фактом, однажды мне читали книгу мисс Кэнби. И, хотя прошло много времени и я о ней даже не вспомнила, эта история напомнила о себе так естественно, что я не заподозрила подвоха.

В то время я получила много писем с выражением сочувствия. Все мои самые дорогие друзья остались моими друзьями до сих пор, за исключением одного.

Даже сама мисс Кэнби написала мне: «Когда-нибудь, Хелен, ты сочинишь замечательную сказку, которая станет помощью и утешением для многих». Увы, но этому доброму пророчеству не суждено было сбыться. Я больше никогда не писала ради наслаждения. Более того, я стала переживать: а вдруг то, что я написала, не мои слова? Даже когда я писала письма, например к матушке, меня охватывал внезапный ужас, и я вновь и вновь перечитывала написанное, чтобы убедиться в том, что не вычитала все это в книжке. Если бы не постоянная поддержка мисс Салливан, думаю, я вообще прекратила бы писать.

Во многих моих ранних письмах и первых пробах сочинительства прослеживается попытка использовать понравившиеся мне чужие мысли и затем выдавать их за свои. В эссе о старых городах Италии и Греции я заимствовала красочные описания отовсюду. Я знала, что мистер Ананьос любит античность, знала и о его восхищении искусством Греции и Рима. Поэтому я собрала стихи и истории из разных прочитанных мною книг, чтобы порадовать его. Мистер Ананьос сказал о моем сочинении: «Мысли эти поэтичны по своей сути». Но я не понимаю, как мог он решить, что слепой и глухой одиннадцатилетний ребенок мог сам их придумать. Однако я не думаю, что мое эссе было совсем лишено интереса лишь потому, что я не сама придумала все эти описания. Это показало мне самой, что я могу выражать свое понимание красоты в ясной и живой манере.

Все мои ранние сочинения были для меня своего рода умственной гимнастикой. Впитывая и подражая, как все юные и неопытные, я училась облекать мысли в слова. Я вольно или невольно усваивала все, что мне нравилось в книжках. Как писал Стивенсон, молодой писатель инстинктивно копирует все, чем восхищается, и меняет предмет своего восхищения с поразительной гибкостью. Только после долгих лет практики сочинители учатся управлять полчищем слов, распирающих им голову.

Боюсь, что во мне этот процесс еще не закончился. Могу точно сказать, что я далеко не всегда могу отличить собственные мысли от прочитанных, потому что чтение стало сутью и тканью моего разума. Получается, почти все, что я пишу, – это лоскутное одеяло, состоящее из безумных узоров наподобие тех, что у меня получались, когда я училась шить. Я составляла их из обрывков и обрезков, среди которых попадались прелестные кусочки шелка и бархата, но преобладали клочки более грубой ткани, не столь приятные на ощупь. Так и мои сочинения состоят из моих неуклюжих заметок с вкраплениями зрелых суждений и ярких мыслей прочитанных мною авторов. Мне кажется, что главная трудность писательства заключается в том, чтобы изложить ясным языком ума наши запутанные чувства, незрелые мысли и сложные понятия. Ведь нами самими движут инстинкты. Пытаться их описать – все равно что складывать китайскую головоломку или шить лоскутное одеяло. У нас в голове есть картинка, которую мы хотим описать словами, но они не помещаются в заданные рамки, а если и помещаются, то не соответствуют общему узору. Однако мы продолжаем стараться, поскольку знаем, что другим это удалось, и мы не хотим проиграть.

Стивенсон также писал, что «нет способа стать оригинальным, им нужно родиться». Я, может, и не оригинальна, но все же надеюсь, что однажды мои собственные мысли и переживания увидят свет. А я буду настойчиво трудиться и надеяться и не позволю грустным воспоминаниям о «Царе Морозе» помешать моим стараниям.

Это горькое испытание пошло мне на пользу: благодаря ему я задумалась о проблемах сочинительства. Единственное, о чем я жалею, – так о том, что из-за него я рассталась с одним из моих самых драгоценных друзей, мистером Ананьосом.

После публикации «Истории моей жизни» в «Домашнем журнале для женщин» он сообщил, что считал меня невиновной в истории с «Царем Морозом». И написал, что собранная тогда комиссия состояла из восьми человек: четырех слепых и четырех зрячих. По его словам, четверо решили, будто бы я знала о том, что мне прочли рассказ мисс Кэнби, а четверо других придерживались противоположной точки зрения. Мистер Ананьос утверждал, что сам он поддерживал тех, кто верил мне.

Как бы то ни было, на чьей бы стороне он ни был, когда я вошла в комнату, где мистер Ананьос раньше часто держал меня на коленях и смеялся над моими проказами, позабыв о делах, я почувствовала враждебность, и то, что случилось дальше, лишь подтвердило мое первое впечатление. В течение двух лет мистер Ананьос, казалось, верил, что мы с мисс Салливан невиновны. Но потом он почему-то изменил свое мнение. Я также не знаю деталей расследования. Мне даже не сообщили имен участников этого судилища, которые со мной почти не разговаривали. Я была слишком возбуждена, чтобы замечать что-либо, слишком испугана, чтобы задавать вопросы. Я едва помню, что говорила тогда сама.

Я так подробно рассказала здесь об истории со злополучным «Царем Морозом», потому что она стала важной вехой в моей жизни. Я постаралась изложить все факты, как они мне вспоминаются, не пытаясь ни защитить себя, ни переложить вину на кого-то другого.

Глава 15

Человеку нужен человек

После инцидента с рассказом я провела лето и зиму со своей семьей в Алабаме. То время я вспоминаю с восторгом – меня переполняло счастье.

«Царь Мороз» был позабыт.

Когда зеленые гроздья мускатного винограда, увивавшие беседку в дальнем конце сада, превратились в золотисто-коричневые, а земля покрылась красно-желтым ковром осенних листьев, я начала набрасывать беглый очерк моей жизни.

Я по-прежнему подозрительно относилась ко всему, что пишу. Меня терзала мысль о том, что написанное мною может оказаться «не совсем моим». Об этих страхах знала только мисс Салливан. Моя учительница утешала меня и помогала всеми способами, какие только приходили ей в голову. Чтобы восстановить мою уверенность в себе, она убедила меня написать краткий очерк моей жизни для журнала «Спутник юности». Тогда мне было 12 лет. Сочинять этот маленький рассказ мне было мучительно сложно, и, наверное, лишь какая-то мысль о возможной будущей пользе не позволила мне бросить начатое.

Моя учительница поощряла меня, потому что понимала, что, если я буду продолжать писать, то вновь обрету почву под ногами. Поэтому писала я хоть и робко, но решительно. До провала «Царя Мороза» я вела бездумную жизнь ребенка, но теперь взглянула вглубь себя и узрела невидимое миру.

Главным событием лета 1893 года для меня стала поездка в Вашингтон на инаугурацию президента Кливленда, а также посещение Всемирной выставки и Ниагарского водопада. Поэтому мои занятия писательством постоянно откладывались и прерывались на много недель, так что нет никакой возможности рассказать о них связно.

Многие удивляются, как меня могла потрясти красота Ниагары. Они всегда интересуются: «Что такое для вас эта красота? Вы же не можете видеть волны, накатывающиеся на берег, или слышать их рокот. Что они значат для вас?» Самый простой и очевидный ответ – все. Я не могу постичь их или дать определение, так же как не могу постичь или дать определение любви, добродетели или религии.

На Всемирной выставке тем летом мы побывали с мисс Салливан в сопровождении доктора Александра Грэхема Белла. Меня охватывает восторг, когда я вспоминаю те дни, когда тысячи детских фантазий стали реальностью. Я воображала, что совершаю кругосветное путешествие. Знакомилась с чудесами изобретений, сокровищами ремесел и промышленности, достижения всех областей человеческой жизни были под кончиками моих пальцев. Я обожала ходить в центральный выставочный павильон. Он напоминал мне все сказки «Тысячи и одной ночи» вместе взятые – столько чудес там было собрано. Вот земля пирамид, которую можно рассмотреть на макете Каира, а вот Индия с ее причудливыми базарами, статуями Шивы и богов-слонов, далее шли каналы Венеции, по которым мы катались в гондоле каждый вечер, когда на фонтанах включалась иллюминация. Я даже поднималась на борт корабля викингов, стоявшего неподалеку от маленькой пристани. В Бостоне я бывала на военном корабле, и теперь мне было интересно узнать, как устроен корабль викингов. Я хотела представить, как они бестрепетно встречали и шторм, и штиль, пускались в погоню, выкрикивая: «Мы владыки морей!» – и сражались, полагаясь только на свое тело, а не на тупые машины. Так бывает всегда: «человеку интересен лишь человек».

Неподалеку от корабля викингов находилась модель «Санта-Марии». Капитан показал мне каюту Колумба и его конторку, на которой стояли песочные часы. Это маленькое устройство произвело на меня наибольшее впечатление: я представила, как усталый герой-мореплаватель смотрел на падающие одна за другой песчинки, в то время как отчаявшиеся матросы за пределами каюты замышляли его убить.

Президент Всемирной выставки мистер Хигинботам любезно разрешил мне дотрагиваться до экспонатов. И тогда я с неуемной пылкостью, подобно Писарро, захватившему сокровища Перу, принялась перебирать и ощупывать все чудеса ярмарки. В части выставки, посвященной мысу Доброй Надежды, я познакомилась с добыванием алмазов. Я трогала все машины, какие только было возможно, во время работы, чтобы получить более точное представление о том, как драгоценные камни взвешивают, гранят и полируют. Я опустила руку в промывочную машину… и нашла там алмаз, единственный, как пошутили гиды, когда-либо найденный на территории Соединенных Штатов.

Доктор Белл сопровождал нас повсюду и в своей обаятельной манере описывал наиболее запоминающиеся экспонаты. В павильоне «Электричество» мы осмотрели телефоны, фонографы и другие изобретения. Он объяснил мне, как по проводам можно отправить сообщение, невзирая на расстояние и обгоняя время, подобно Прометею, укравшему огонь небес. В павильоне «Антропология» меня заинтересовали грубо отесанные камни, эти простые памятники жизни малообразованных детей природы, чудом уцелевшие, тогда как многие монументы царей и мудрецов рассыпались в прах. Еще там были египетские мумии, но прикасаться к ним я не захотела.

Глава 16

Другие языки

До октября 1893 года я изучала различные предметы самостоятельно и довольно беспорядочно. Я читала об истории Соединенных Штатов, Греции и Рима, учила французскую грамматику по книжкам с выпуклым шрифтом, а еще часто забавлялась и составляла в уме короткие фразы на французском с новыми словами, по возможности игнорируя при этом правила. Я попыталась даже освоить французское произношение без посторонней помощи. Да, это было нелепо, но занятия развлекали меня в дождливые дни, так что я освоила французский в достаточной мере, чтобы с удовольствием читать басни Лафонтена и «Мнимого больного».

Еще я постоянно старалась улучшать свое произношение. Я читала и пересказывала вслух учительнице отрывки из моих любимых стихотворений, а она исправляла мое произношение. Однако регулярные уроки в отведенные для них часы я стала получать лишь в октябре 1893 года, справившись с усталостью и волнениями от посещения Всемирной выставки.

В то время мы с мисс Салливан гостили у семьи мистера Уильяма Уэйда в Холтоне (Пенсильвания). Их сосед, мистер Айрон, был хорошим латинистом и согласился давать мне уроки. Он обладал на редкость милым характером и обширными знаниями. В основном он учил меня латыни, но часто помогал с арифметикой, которая казалась мне скучной. Он также прочел мне In memoriam Теннисона. До этого я читала много книг, но никогда не рассматривала их с критической точки зрения. Только тогда я впервые поняла, что значит узнавать автора, его стиль, как я узнаю дружеское рукопожатие.

Поначалу я неохотно учила латинскую грамматику. Тратить время на анализ каждого встречающегося слова (существительное, родительный падеж, единственное число, женский род), когда его значение ясно и понятно, казалось мне нелепым. Но потом мне стала доставлять истинное наслаждение красота этого языка. Я читала отрывки на латыни, понимая лишь отдельные слова, и старалась догадаться о смысле всей фразы.

На мой взгляд, нет ничего прекраснее, чем мимолетные, ускользающие образы и чувства, которые дарит нам язык, когда мы только начинаем с ним знакомиться. Мисс Салливан сидела на уроках рядом со мной и чертила на моей руке по буквам все, что говорил мистер Айрон. Когда пришла пора возвращаться в Алабаму, я только-только начала читать «Галльскую войну» Цезаря.

Глава 17

Дуют ветра со всех сторон

Летом 1894 года я приняла участие в съезде Американской ассоциации содействия обучению глухих устной речи в Чатокве. Там решили, что я отправлюсь в школу Райта-Хьюмейсона в Нью-Йорке, куда я и поехала в октябре в сопровождении мисс Салливан. В этой школе можно было использовать высшие достижения в области вокальной культуры и обучения чтению по губам. Помимо этого, в течение двух лет я изучала в школе географию, арифметику, французский и немецкий.

Моя учительница немецкого, мисс Рими, умела пользоваться ручной азбукой, так что, после того как я наработала некоторый словарный запас, мы с ней разговаривали по-немецки при каждой возможности. Спустя несколько месяцев я понимала почти все, что она говорила. Еще не закончился мой первый учебный год, а я уже читала «Вильгельма Телля». Пожалуй, в немецком я преуспела больше, чем в других предметах. Французский давался мне хуже. Мадам Оливье не знала ручной азбуки, поэтому обучала меня устно. Я с трудом читала по ее губам, так что учеба шла гораздо медленнее. Однако я вновь прочла «Мнимого больного», и это было забавно, хотя не так увлекательно, как «Вильгельм Телль».

Мой прогресс в освоении устной речи и чтения по губам оказался не таким быстрым, как ждали и надеялись я и учителя. Я хотела говорить, как другие люди, и учителя считали, что это вполне достижимо. Однако, несмотря на нашу упорную работу, эта цель нам тогда так и не далась. Полагаю, мы слишком высоко метили.

Арифметику я продолжала воспринимать как сеть ловушек и капканов и предпочитала догадки, а не логические рассуждения, к вящему неудовольствию учителей. Если мне не удавалось догадаться, каким должен быть ответ, я делала поспешные выводы, и это лишь усугубляло трудности.

Впрочем, хоть эти разочарования временами и заставляли меня приуныть, я с неослабевающим интересом продолжала заниматься. Особенно привлекала меня физическая география. Я с радостью открывала для себя тайны природы: как, согласно яркому выражению из Ветхого Завета, дуют ветра с четырех сторон небес, как пары восходят ввысь от четырех концов земли, как реки пробивают путь сквозь скалы и горы корнями опрокидываются и каким образом человек может преодолеть силы, большие, чем он.

Два года, проведенные в Нью-Йорке, были очень счастливыми, и я вспоминаю их с истинным удовольствием. Лучше всего я запомнила наши ежедневные прогулки в Центральном парке. Мне нравилось туда приходить и слушать его описания. Каждый день парк представлялся по-особенному красивым.

Весной мы бывали на экскурсиях по разным интересным местам. Плавали по Гудзону и бродили по его зеленым берегам. Базальтовые столбы поражали меня своей простотой и диким величием. Среди мест, которые я посетила, были Вест-Пойнт, Тарритаун, дом Вашингтона Ирвинга. Там я прогулялась по воспетой им «Сонной лощине».

Преподаватели школы Райта-Хьюмейсона пытались сделать все, чтобы их ученики имели все преимущества, которыми пользуются те, кто не лишен слуха. Они стремились пробудить немногие дремлющие воспоминания и вывести их из темницы, куда их загнали обстоятельства.

До моего отъезда из Нью-Йорка те светлые дни омрачила вторая величайшая печаль, которую я когда-либо испытала. Первой была смерть отца. А вскоре после него умер мистер Джон Сполдинг из Бостона. Лишь те, кто знал и любил его, могут понять, какое значение имела для меня дружба с ним. Со мной и мисс Салливан он всегда был необыкновенно ласков и добр и делал счастливыми всех остальных в своей милой ненавязчивой манере.

Его интерес к нашей работе позволял нам не терять бодрости и мужества. Его уход образовал в нашей жизни пустоту, которая никогда больше не заполнилась.

Глава 18

Первые экзамены

В октябре 1896 года я поступила в Кембриджскую школу для молодых леди, чтобы подготовиться к поступлению в колледж Рэдклифф.

Когда я была маленькой, мы бывали в колледже Уэллсли, и там я изумила своих друзей заявлением: «Когда-нибудь я поступлю в колледж… и непременно в Гарвард!» Меня спросили, почему же не в Уэллсли, а я ответила: «Потому что там только девочки!» Идея поступить в колледж захватила меня и пробудила жгучее желание добиться этого. Именно оно побудило меня, несмотря на противодействие многих моих мудрых друзей, соревноваться с девушками, обладающими зрением и слухом. Когда я покинула Нью-Йорк, это желание превратилось в ясную цель: было решено, что я отправлюсь в Кембридж.

У преподавателей колледжа не было опыта обучения учеников, подобных мне. Я могла общаться с ними, только читая с губ. На первом году обучения я изучала английскую историю, английскую литературу, латынь, немецкий язык, сочинения на свободные темы и арифметику. До того момента я никогда не изучала систематически какой-либо предмет, но с английским у меня не было никаких сложностей. Поэтому преподаватели поняли, что по этому предмету мне не требуется никакой особой подготовки, кроме критического анализа книг, включенных в программу. Я также учила французский и латынь, но лучше всего, несомненно, мне давался немецкий.

Однако, несмотря на подобную подготовку, в моем обучении возникли большие сложности. Мисс Салливан не могла переводить мне ручной азбукой все необходимые книги, а своевременно получать учебники, напечатанные шрифтом Брайля, было очень трудно, хотя мои друзья в Филадельфии и Лондоне делали все возможное, чтобы ускорить процесс. Вначале я сама переписывала по Брайлю мои латинские упражнения, чтобы заниматься с остальными девушками. Вскоре преподаватели привыкли к моей несовершенной речи, и отвечали на вопросы, и исправляли ошибки. Я не могла вести записи в классе, но дома писала сочинения и переводы на специальной пишущей машинке.

Мисс Салливан ежедневно посещала со мной классы и с бесконечным терпением писала буквами на моей руке все, что говорили учителя. Когда я делала домашние задания, ей приходилось читать и пересказывать мне книги, которых не было в выпуклой печати, а также объяснять мне значения новых слов. Трудно представить себе всю нудность этой работы. Единственными преподавателями, которые изучили пальцевую азбуку, чтобы заниматься со мной, были фрау Грёте, учительница немецкого, и директор школы мистер Джилман. Дорогая фрау Грёте понимала, насколько медленно и неумело она пользовалась этим способом, но все равно по доброте душевной дважды в неделю на специальных уроках она старательно писала у меня на руке объяснения, чтобы дать отдохнуть мисс Салливан. Хотя все были очень ко мне добры и полны готовности помогать, только ее верная рука превращала скучную зубрежку в удовольствие.

За этот год я освежила латинскую грамматику, прошла курс арифметики и прочла три главы «Записок о Галльской войне» Цезаря. Я читала и по-немецки, частью сама пальцами, частью с помощью мисс Салливан «Путешествие по Гарцу» Гейне, «Песнь колокола» и «Платок» Шиллера, «Из моей жизни» Гете, «Минну фон Барнхельм» Лессинга, «О государстве Фридриха Великого» Фрейтага. Эти книги доставили мне особое удовольствие, особенно чудесная лирика Шиллера. Мне было жаль заканчивать «Путешествие по Гарцу» Гейне, расставаться с его жизнерадостной шутливостью и прелестными описаниями ручьев, журчащих и сверкающих на солнце, холмов, покрытых виноградниками, затерянных уголков, овеянных легендами, этими седыми сестрами давно прошедших и чарующих веков. Писать так мог лишь тот, для кого природа есть «чувство, и любовь, и вкус».

Мистер Джилман занимался со мной английской литературой. Мы вместе прочитали «Речь о примирении с Америкой» Берка, «Жизнь Самуэля Джонсона» Маколея и «Как вам это понравится?» Шекспира. Точные замечания мистера Джилмана и его обширные познания в литературе и истории облегчили мою учебу и сделали ее намного приятнее, чем если бы я механически читала записи классных уроков.

Речь Берка позволила мне понять политику намного глубже, чем это могла сделать любая другая книга об этом предмете. Мой ум будоражили картины того тревожного времени, я узнавала о событиях и людях, находившихся в самом центре двух противоборствующих наций. Мощное красноречие Берка увлекало так, что я все сильнее поражалась, как могли король Георг и его министры не услышать предостережения о нашей победе и своем неминуемом унижении.

Не менее интересной, хоть и в другом ключе, была для меня «Жизнь Сэмуэля Джонсона». Все во мне тянулось к этому одинокому человеку, который всегда находил доброе слово и протягивал руку помощи бедным и униженным даже среди трудов и одолевавших его жестоких телесных и душевных страданий. Я радовалась его успехам и не обращала внимания на его ошибки. Меня удивляло не то, что он их совершал, а то, что они его не сокрушили. Однако, несмотря на великолепное владение Маколеем языком и его восхитительную способность излагать обыденное живо и свежо, я уставала от его пренебрежения истиной ради большей выразительности и от того, как он навязывает читателю свое мнение.

В кембриджской школе я впервые была окружена зрячими и слышащими девочками моего возраста. Мы жили вместе с несколькими из них в небольшом уютном домике рядом со школой. Я веселилась наравне со всеми, открыв для себя и для них, что слепой человек тоже может дурачиться на снегу. Некоторые из девочек научились разговаривать со мной, так что я ходила с ними на прогулки, мы обсуждали занятия и читали вслух интересные книжки.

На рождественские каникулы меня приехали навестить матушка и сестра. Мистер Джилман был так любезен, что предложил Милдред учиться в его школе. В итоге она осталась со мной в Кембридже, и последующие шесть месяцев мы не расставались. Меня наполняет тепло, когда я вспоминаю наши совместные занятия, как мы помогали друг другу.

Я проходила предварительные испытания в колледж Рэдклифф с 29 июня по 3 июля 1897 года. Я сдавала французский, немецкий, латынь и английский, а также греческую и римскую историю. Все предметы я сдала успешно, а по немецкому и английскому «с отличием».

Думаю, что нужно рассказать, как именно проходили эти испытания. Студент должен был пройти экзамены за 16 часов: 12 отводилось на проверку элементарных знаний, еще 4 – знаниям более сложным. Экзаменационные билеты Гарвард выдавал в 9 утра, и посыльный доставлял их в Рэдклифф. У кандидатов был известен только номер. Я была № 233, но анонимности в моем случае не вышло, потому что мне разрешили пользоваться пишущей машинкой. Также решили, что будет лучше, если во время экзамена в комнате я буду одна, чтобы шум пишущей машинки не помешал другим девочкам. Во избежание недоразумений у дверей стоял дежурный, директор зачитывал мне все билеты с помощью ручной азбуки.

В первый день состоялся экзамен по немецкому. Мистер Джилман сел рядом со мной и сначала прочел мне билет целиком, а затем фразу за фразой. Я повторяла вопросы вслух, чтобы удостовериться, что правильно его поняла. Вопросы были трудными, и я очень волновалась, когда печатала ответы на машинке. Затем мистер Джилман снова с помощью ручной азбуки читал мне то, что я написала, а я делала нужные, по моему мнению, поправки, и он их вносил. Но нужно отметить, что в дальнейшем таких условий во время экзаменов у меня больше никогда не было. В Рэдклиффе никто не читал мне мои ответы, и у меня не было возможности исправить ошибки, разве что я заканчивала работу задолго до истечения отведенного времени. Тогда я вносила исправления, какие могла вспомнить, допечатывая их в конце ответа в оставшееся время.

Я успешно прошла предварительные экзамены по двум причинам. Во-первых, потому, что никто не перечитывал мне мои ответы, а во-вторых, потому, что эти предметы были отчасти знакомы мне до начала занятий в кембриджской школе. В начале года я сдавала экзамены по английскому, французскому и немецкому языкам и истории, для которых мистер Джилман использовал гарвардские билеты предыдущего года.

Все предварительные экзамены обычно проходили подобным образом. Самым трудным был первый из них. И еще я запомнила день, когда нам привезли билеты по латыни, потому что вошел профессор Шиллинг и сообщил мне, что я отлично сдала экзамен по немецкому. Это меня необычайно воодушевило, и дальше я печатала ответы со спокойствием на душе.

Глава 19

Любовь к геометрии

На второй год пребывания в школе я была решительно настроена добиться успеха. Но в первые же несколько недель столкнулась с непредвиденными трудностями. Мистер Джилман поддержал меня в том, чтобы посвятить этот год точным наукам. Так что я с энтузиазмом взялась за алгебру, геометрию, физику и астрономию, а также за греческий и латынь. К несчастью, многие нужные мне книги не были выпущены шрифтом Брайля к моменту начала занятий. В классах, где я занималась, было слишком много людей, и преподаватели не могли уделять мне повышенное внимание. Мисс Салливан пришлось читать мне все учебники ручной азбукой и вдобавок переводить слова учителей, так что впервые за одиннадцать лет ее милая рука была не в состоянии справиться с непосильной нагрузкой.

Задачи по алгебре и геометрии нужно было делать в классе и там же решать задачи по физике. Пока мы не купили брайлевскую доску для письма, я этого делать не могла. Я не могла смотреть за начертанием геометрических фигур на классной доске, поэтому мне приходилось накалывать их на подушке прямыми и кривыми проволочками с заостренными концами. Я держала в голове теоремы, буквенные обозначения на фигурах и заключения, а также весь ход доказательств. Стоит ли говорить, насколько трудно это было! Когда я теряла терпение и мужество, то вела себя так, что мне теперь очень стыдно об этом вспоминать. Хуже всего было то, что этими моими поступками потом попрекали мисс Салливан. А она была единственной, кто мог сгладить шероховатости и спрямить крутые повороты.

Но постепенно количество трудностей стало уменьшаться. Наконец прибыли учебные пособия и книги с выпуклой печатью, и я с новым рвением погрузилась в учебу. Правда, нудные алгебра и геометрия продолжали сопротивляться моим попыткам понять их. Я уже упоминала, что у меня совершенно не было склонности к математике, вдобавок мне никогда не объясняли тонкости ее разделов. Хуже всего дело обстояло с геометрическими чертежами и диаграммами, потому что я никак, даже на подушечке, не могла понять связь между их частями. Только занятия с мистером Кейтом помогли мне составить более-менее ясное представление о математических науках.

Но не успела я порадоваться своим успехам, когда произошло событие, которое все вдруг изменило.

Незадолго до того как прибыли мои книжки, директор школы стал упрекать мисс Салливан, что я слишком много занимаюсь, и уменьшил объем заданий, невзирая на мои бурные возражения. Изначально мы решили, что, если понадобится, я буду готовиться к колледжу пять лет. Однако то, что я успешно сдала экзамены в конце первого года, убедило мисс Салливан и мисс Харбо, заведовавшую школой, что я смогу подготовиться за два года и это не составит мне особого труда. Мистер Джилман сначала согласился, но, когда у меня возникли сложности с некоторыми заданиями, стал настаивать, чтобы я осталась в школе еще на год. Меня такой вариант не устраивал, я хотела поступать в колледж со своим классом.

17 ноября я плохо себя чувствовала и не пошла на занятия. Моя учительница знала, что это всего лишь легкое недомогание, однако, когда об этом услышал директор, он решил, что я на грани психического срыва. Из-за этого он изменил расписание моих занятий, что не позволяло мне сдать выпускные экзамены вместе с моим классом. Разногласия между мистером Джилманом и мисс Салливан привели к тому, что матушка забрала меня и Милдред из школы.

Спустя некоторое время мы решили, что я продолжу заниматься под руководством частного преподавателя, мистера Мертона Кейта из Кембриджа.

Наши уроки продолжались с февраля по июль 1898 года. Мистер Кейт приезжал в Рентам, располагавшийся в сорока километрах от Бостона, где мы с мисс Салливан жили у наших друзей Чемберленов. Он занимался со мной всю осень по часу пять раз в неделю. Сначала мистер Кейт объяснял мне то, что я не поняла на предыдущем уроке, а потом давал новое задание. Я же передавала ему греческие упражнения, которые выполняла дома на пишущей машинке. На следующий день он возвращал мне их исправленными.

Так протекала моя подготовка к колледжу. Я обнаружила, что заниматься одной мне гораздо приятнее, чем в классе. Не было ни спешки, ни недоразумений. Преподаватель спокойно объяснял мне то, чего я не понимала, так что я училась быстрее и лучше, чем в школе. Хотя математика все еще доставляла мне больше трудностей, чем остальные предметы. Помню, как я мечтала, чтобы она была хотя бы вполовину сложнее литературы. Однако мистер Кейт мог сделать интересными даже занятия математикой. Он учил меня рассуждать четко и ясно, держать ум наготове, делать спокойные и логичные выводы, а не прыгать сломя голову в неизвестность, приземляясь невесть куда. Он был неизменно ласков и терпелив, какой бы тупой я ни казалась, а временами, поверьте, моя тупость истощила бы долготерпение Иова.

29 и 30 июня 1899 года я сдавала выпускные экзамены. В первый день был экзамен по элементарному курсу греческого и повышенному курсу латыни, а тридцатого числа – по геометрии, алгебре и повышенному курсу греческого.

Руководители колледжа не разрешили мисс Салливан зачитывать мне экзаменационные билеты. Их перевод поручили преподавателю института Перкинса для слепых, мистеру Юджину К. Вайнингу. Он был со мной незнаком и мог общаться лишь посредством пишущей машинки с азбукой Брайля. Посторонним был и надзиратель за проведением экзаменов.

Система Брайля хорошо себя проявляла, пока дело касалось языков, но, когда дело дошло до алгебры и геометрии, начались трудности. Я знала все три буквенные системы брайлевской азбуки, которые использовались в США (английскую, американскую и нью-йоркскую точечную). Однако алгебраические и геометрические знаки и символы в этих трех системах отличаются друг от друга. Занимаясь алгеброй, я использовала английский Брайль.

За два дня до экзамена мистер Вайнинг прислал мне экземпляр старых гарвардских билетов по алгебре, написанный шрифтом Брайля. И только тогда я, к своему ужасу, обнаружила, что он написан американским стилем. Я немедленно сообщила об этом мистеру Вайнингу и просила его разъяснить мне эти знаки. Он отправил мне другие билеты и таблицу знаков, так что я села за их изучение. Однако ночью перед экзаменом, разбираясь с каким-то сложным примером, я поняла, что не могу отличить квадратные и круглые скобки, а также корни. Мы с мистером Кейтом были очень встревожены из-за этого и переживали из-за экзамена. Утром мы приехали в колледж пораньше, и мистер Вайнинг подробно объяснил мне систему американских символов Брайля.

Сложнее всего на экзамене по геометрии оказалось то, что я привыкла, чтобы условия задачи писали мне на руке. Напечатанный билет запутал меня, и я никак не могла понять, что от меня требуется. Однако с алгеброй все обстояло еще хуже. Только что выученные знаки, которые, как мне казалось, я запомнила, смешались в моей голове. К тому же я не видела, что печатаю на машинке. Мистер Кейт не тренировал меня в письменных ответах на билеты, потому что полагался на мои способности решать задачи в уме. Так что я решала примеры очень медленно, снова и снова перечитывая их, пытаясь понять, что от меня требуется. Вдобавок я была совсем не уверена, что правильно читаю знаки. Я с большим трудом держала себя в руках.

Я не пытаюсь никого обвинить. Члены руководства колледжа Рэдклифф не понимали, насколько усложнили мой экзамен, и не осознавали трудностей, с которыми мне пришлось столкнуться. Сами того не желая, они поставили на моем пути дополнительные препятствия, но я утешалась тем, что сумела их все преодолеть.

Глава 20

Знание – сила? Знание – счастье!

После всего, через что я прошла, в колледж я все-таки поступила. Однако мы решили, что мне будет полезно еще год позаниматься с мистером Кейтом. В результате моя мечта осуществилась лишь осенью 1900 года.

Я отчетливо помню свой первый день учебы в Рэдклиффе, ведь я ждала этого много лет. Мое желание было гораздо сильнее уговоров друзей и моего собственного сердца, именно оно побуждало меня вписать себя в рамки тех, кто видит и слышит. Я знала, что меня ждет немало препятствий, но они меня не пугали. Я глубоко прочувствовала слова мудрого римлянина, сказавшего: «Быть изгнанным из Рима означает всего лишь жить вне Рима». Я не могла идти обычными дорогами знания, поэтому мне приходилось путешествовать нехожеными тропами – вот и все. Я знала, что в колледже у меня появится много подруг, которые думают, любят и борются за свои права так же, как и я.

Передо мной должны были распахнуться двери в мир красоты и света. Я ощущала себя готовой познать его в полной мере. Мне казалось, что в стране знаний я буду так же свободна, как любой другой человек. И все, что я встречу на ее просторах – сказания и обычаи, люди и пейзажи, радости и горести, – станет для меня живыми передатчиками реального мира. По моим представлениям, в лекционных залах жили духи великих и мудрых, а профессоров я считала мудрыми мыслителями. Изменилось ли мое мнение потом? Этого я никому не скажу.

Однако вскоре я поняла, что в колледже вовсе нет той романтики, которую я ожидала там почувствовать. Радовавшие меня грезы потускнели при свете дня. Постепенно я поняла, что учеба в колледже несет с собой определенные сложности и неудобства.

Первое, что я испытала и испытываю до сих пор, – это недостаток времени. Раньше я всегда могла остановиться и поразмышлять, остаться наедине со своими мыслями. Я любила проводить вечера одна, вслушиваясь в сокровенные мелодии души, которые доступны лишь в минуты тихого покоя. Это похоже на то, как слова любимого поэта вдруг тронут потаенную струну души и она, прежде молчавшая, отзовется сладостным и чистым звуком. Однако в колледже не оставалось времени для подобного. Туда идут учиться, а не думать. Радующие меня моменты – книги, уединение, игру воображения – пришлось оставить снаружи, за вратами учебного заведения, вместе с шорохом сосен. Конечно, я могла бы утешиться тем, что коплю сокровища радости на будущее, но я достаточно беспечна, чтобы предпочитать веселье текущего дня запасам, собранным на черный день.

В первый год я изучала историю, английскую литературу, французский и немецкий языки. Я прочитала в оригинале Гете и Шиллера, Альфреда де Мюссе и Сент-Бёва, Корнеля, Мольера и Расина. История давалась мне легко, я быстро прошла целый период, от падения Римской империи до XVIII столетия. На английской литературе я разбирала мильтоновские поэмы и «Ареопагитики».

Меня часто спрашивают, как проходили мои занятия в колледже. В аудитории я чаще всего была одна. Преподаватель словно говорил со мной по телефону. Лекции быстро писали мне на руке, и в погоне за скоростью передачи смысла часто терялась индивидуальность лектора. Буквы сменяли друг друга со скоростью гончих, преследующих зайца, которого им далеко не всегда удавалось догнать. Но тут, думаю, я не слишком отличалась от девушек, которые хотели все законспектировать. Когда изо всех сил стараешься уловить отдельные фразы и перенести их на бумагу, уже не хватает внимания на то, чтобы размышлять о предмете лекции или о манере преподнесения материала.

Я не могла делать записи во время лекции, потому что мои руки были заняты слушанием. Поэтому, вернувшись домой, я записывала то, что запомнила. Я печатала на машинке ежедневные задания, упражнения, контрольные, полугодовые и годовые экзаменационные работы, поэтому преподаватели могли с легкостью понять, как мало я знаю. Когда я начала изучать латинскую просодию, то придумала и объяснила преподавателю систему знаков, которыми обозначала различные размеры и ударения.

Я использовала пишущую машинку «Хаммонд», так как она лучше всего подходила под мои специфические нужды. На нее существовали сменные каретки с разными символами и буквами, и их можно было менять в соответствии с характером работы. Без нее я, вероятно, не смогла бы учиться в колледже.

Для слепых издается крайне мало книг, необходимых для изучения разных дисциплин. Поэтому мне требовалось гораздо больше времени для выполнения домашних заданий, чем другим студенткам. Ручная азбука передавала все гораздо медленнее, и для ее понимания требовалось несравненно больше умственных усилий. Бывали дни, когда меня угнетало внимание, которое я должна была уделять мельчайшим подробностям. Когда я думала о том, что мне придется потратить несколько часов на чтение пары глав, в то время как другие девушки танцуют, гуляют и веселятся, в моей душе поднималась волна ярости. Однако потом я брала себя в руки и возвращалась к обычной своей веселости. Потому что, в конце концов, любой, кто хочет получить истинные знания, обязан карабкаться на гору в одиночку. А раз для меня к вершинам знания нет широкой прямой дороги, я должна проходить путь зигзагом. Да, я буду оступаться, натыкаться на препятствия, злиться и приходить в себя, стараясь сохранить терпение. Я буду медленно ползти вверх, а иногда топтаться на месте, обнадеживаться, становиться все увереннее, лезть все выше и видеть все дальше. Еще одно усилие – и я дотянусь до синей глубины небес, сияющего облака, вершины моих желаний.

В этой своей борьбе я была не одинока. Мистер Уильям Уэйд и мистер И. И. Аллен, директор Пенсильванского института по обучению слепых, доставали мне множество нужных книг. Их отзывчивость подбадривала меня на этом непростом пути.

В последний год обучения в Рэдклиффе я изучала Библию, политическое устройство Америки и Европы, английскую литературу и стилистику, оды Горация и латинские комедии. Больше всего мне нравилось изучать композиции английской литературы. Лекции были интересными, остроумными и увлекательными. Мистер Чарльз Таунсенд Коупленд раскрывал нам шедевры литературы во всей их первоначальной свежести и силе. За ограниченное время урока мы получали глоток вечной красоты творений старых мастеров, не затуманенных бесцельными интерпретациями и комментариями. Наслаждались тонкостью мысли и впитывали сладостные громы Ветхого Завета. Отправлялись домой, забывая о Яхве и Элохиме, но при этом чувствовали, что перед нами блеснул луч бессмертной гармонии формы и духа.

Это был самый счастливый год, потому что я проходила особенно интересующие меня предметы: экономику, литературу елизаветинской эпохи и Шекспира под руководством профессора Джорджа К. Киттреджа, историю и философию под руководством профессора Джозайи Ройса.

Раньше колледж представлялся мне некими современными Афинами, но это было далеко не так. Там нельзя было встретиться с великими мудрецами и даже не получалось ощутить соприкосновения с ними. Да, они там присутствуют, однако в каком-то мумифицированном виде. Нам приходилось каждый день извлекать их, замурованных в стенах науки, разбирать по косточкам и анализировать, прежде чем убедиться, что имеем дело с подлинными Мильтоном или Исайей, а не с качественной подделкой. Мне кажется, ученые часто забывают, что мы в большей степени наслаждаемся великими произведениями литературы, которые нам нравятся, а не теми, которые мы полностью понимаем. Лишь немногое из вымученных объяснений оседает в памяти. Разум выбрасывает лишнее, как ветка роняет перезрелый плод. Ведь можно знать все о процессах роста, стебле и листьях, цветах и корнях и не разглядеть прелести бутона, омытого росой.

Я вновь спрашивала себя: «Зачем нужны эти объяснения и предположения? Они похожи на слепых птиц, беспомощно бьющих по воздуху слабыми крыльями, которые мечутся туда-сюда в моем сознании». Я не пытаюсь сказать, что обязательное изучение прославленных трудов вовсе не нужно. Я возражаю лишь против бесконечных и противоречивых критических комментариев, которые доказывают лишь одно: сколько людей, столько и мнений. Но когда прекрасный преподаватель, вроде профессора Киттреджа, интерпретирует творения мастера, это как прозрение слепого. Живой Шекспир – тут, рядом с вами.

Правда, иногда мне хотелось проигнорировать половину того, что полагалось выучить. Потому что перегруженный ум не может оценить сокровище, за которое пришлось слишком дорого заплатить. Мне кажется, что прочесть за один день четыре или пять книг на разных языках о совершенно противоположных предметах и не упустить из вида конечной цели, ради которой это все делается, просто невозможно. Когда готовишься к контрольным и экзаменам и торопливо читаешь, голова забивается кучей бесполезного хлама. Сейчас моя память так перегружена смесью разнообразных знаний и идей, что я не уверена, смогу ли когда-нибудь разложить их по полочкам. Попадая в эту захламленную область своего разума, которая еще недавно была царством спокойствия, я чувствую себя слоном в посудной лавке. Осколки и обломки знаний обрушиваются на мой мозг, как градины, а когда я пытаюсь убежать от них, темы для сочинений и различные дисциплины бросаются за мной в погоню. В итоге я начинаю в изнеможении мечтать – да простится мне это грешное желание! – чтобы идолы, которым я поклонялась, рассыпались на мелкие кусочки.

Худшим в колледже для меня были экзамены. За свою жизнь я лицом к лицу встретила много подобных испытаний и стойко их прошла, но они снова поднимали бледные лица и угрожающе смотрели мне в глаза. Тогда я чувствовала, что мужество покидает меня, утекая из кончиков пальцев. Я проводила дни напролет, пытаясь заполнить голову туманными формулами и неудобоваримыми датами – весьма неаппетитной пищей, – пока желание, чтобы все эти учебники и науки поглотила морская пучина, не становилось непреодолимым.

И вот наступает этот страшный час. Вам очень повезло, если вы уверены, что в нужный момент сможете достать из глубин памяти ответ, который спасет вас. Но как же странно и досадно, что как раз тогда, когда память и способность разбираться в понятиях нужны вам больше всего на свете, эти качества напрочь вас покидают! Все с трудом накопленные факты исчезают именно в нужный момент.

«Коротко расскажите о Гусе и его трудах». Гус? Кто он такой и что он сделал? Имя кажется знакомым. Вы перерываете свою шкатулку исторических фактов, словно роясь в мешке с лоскутками, выискивая на ощупь обрывок шелка, но все тщетно. Вы уверены, что этот самый Гус где-то сидит в вашем мозгу, поближе к макушке… вы точно видели его там, когда читали раздел о начале Реформации. Но куда он подевался? Вы пробираетесь сквозь мешанину революций, смут и ересей, но где же Гус? Ау! Просто поразительно, сколько вы помните вещей, отсутствующих в экзаменационном билете. Вы в отчаянии хватаете мешок и вытряхиваете его на землю. И вот в уголке скромненько сидит этот самый Гус, не подозревая, как он заставил вас понервничать.

Именно в этот момент инспектор объявляет, что время истекло. С чувством глубочайшего отвращения вы запихиваете массу ненужного хлама в угол и отправляетесь домой, полные до краев революционными идеями об отмене божественного права профессоров задавать вопросы без согласия испытуемых.

Сейчас я задумалась над тем, что заполнила последние две или три страницы рассуждениями, которые неминуемо вызовут насмешки. О, я их заслужила: метафоры, сваленные мной в кучу, теперь вышагивают мимо меня, посмеиваясь! Но пусть издеваются! Все эти выражения точно описывают состояние, в котором я живу. Я усмехнусь и подмигну им, а потом заявлю, что мои представления о колледже кардинально изменились.

Да, романтический флер развеялся, но в процессе более глубокого изучения реальности я узнала то, что осталось бы неизвестным мне, если б я не получила этот опыт. Так, например, я освоила бесценную науку терпения. Она показывает, что образование подобно прогулке по красивым местам: нужно принимать его неторопливо, с благодарностью и гостеприимно распахнутым навстречу разнообразным впечатлениям сердцем. Тогда знание проникает в душу незаметно, но глубоко. «Знание – сила», – говорили древние. Я же считаю, что знание – счастье, потому что оно дает возможность отличать истину от фальши, возвышенное от низменного. Мы чувствуем сквозь века биение чьего-то сердца. И если человек не ощущает этих пульсаций, он поистине глух к музыке самой жизни.

Глава 21

Мои друзья-книги

Все это время я рассказывала о себе, но ни разу не сказала о том, насколько сильно зависела от книг. И не только из-за удовольствия или мудрости, которые они предлагают, но и потому, что я впитывала из них знания, которые другие получают с помощью глаз и ушей. Книги действительно значили для меня гораздо больше, нежели для других.

Первый рассказ я прочитала сама в мае 1887 года в возрасте семи лет. С того дня я жадно поглощала все, до чего могли добраться мои нетерпеливые пальчики. Как я уже упоминала, в ранние годы у меня не было регулярных занятий, так что читала я беспорядочно.

Сначала у меня было совсем немного книжек с выпуклым шрифтом: сборник сказок для детей, хрестоматии для начинающих и книжка о Земле под названием «Наш мир». Я перечитывала их вновь и вновь, пока слова не стерлись так, что, как бы я ни нажимала пальцами на страницу, не могла их различить. Иногда мне читала мисс Салливан. Она рисовала у меня на руке по буквам коротенькие сказки и стишки, которые я могла понять. Однако я хотела читать сама, а не слушать.

Читать по-настоящему я начала во время первой поездки в Бостон. Мне разрешили проводить часть времени в институтской библиотеке, и я переходила от шкафа к шкафу, снимая книги с полок, до которых могла дотянуться. Правда, тогда я улавливала смысл всего лишь пары слов на странице, но меня завораживали сами слова, а не их смысл. Мой ум в тот период воспринимал все, что в него попадало, так что он сохранил сотни отдельных слов и целых предложений, значения которых я не понимала. Поэтому, когда я научилась писать и говорить, эти слова и фразы вдруг полились из меня совершенно естественно, и друзья поражались богатству моего словарного запаса. Думаю, я успела просмотреть отрывками большое количество книг (в ту пору я ни одну книжку не дочитывала до конца) и сотни стихотворений, не понимая в них ни слова. Так продолжалось, пока мне в руки не попала повесть «Маленький лорд Фаунтлерой» – и она стала первой книгой, которую я прочитала осознанно.

Как-то моя дорогая учительница нашла меня в уголке библиотеки, где я старательно пробиралась по страницам «Алой буквы» Готорна. Мне тогда было 8 лет. Она спросила, нравится ли мне маленькая Перл, и объяснила некоторые слова, вызывавшие у меня недоумение. А потом сообщила, что принесла мне чудесную книгу о маленьком мальчике и что она уверена, эта книга понравится мне гораздо больше, чем «Алая буква». Мисс Салливан пообещала прочесть ее мне летом, но читать мы начали лишь в августе, потому что первые дни пребывания на берегу океана оказались так насыщены, что я решительно забыла о существовании книг.

После этого мисс Салливан на некоторое время уехала к своим друзьям в Бостон, так что за «Маленького лорда Фаунтлероя» мы взялись только по ее возвращению. Я отчетливо помню, где мы читали первые главы этой увлекательной детской повести. Стоял теплый августовский день. Мы сидели в медленно раскачивающемся гамаке, подвешенном между двумя величественными соснами недалеко от дома. Мне так хотелось высвободить больше времени для чтения, что посуду после завтрака мы помыли в рекордные сроки. К гамаку шли по колено в высокой траве, а вокруг верещали и прыгали кузнечики, цепляясь к одежде. Помню, как мисс Салливан пыталась убедить меня, что нужно отцепить их до того, как усядемся, а мне это показалось ненужной тратой времени. Теплое солнце проникало сквозь ветки сосен, воздух был наполнен тонким ароматом смолы и хвои. С запахом сосен смешивалась соленая терпкость моря. Весь гамак был усыпан сосновыми иголками.

Вначале моя учительница вкратце рассказала, о чем эта повесть, а по мере чтения давала объяснения незнакомым словам. Поначалу их было много и приходилось постоянно останавливаться. Однако вскоре я стала вникать в описываемые события и так увлеклась повествованием, что уже не замечала отдельных непонятных слов и недовольно выслушивала пояснения мисс Салливан. Когда ее пальцы устали, я впервые остро ощутила свою обездоленность. Я взяла книгу в руки и попыталась нащупать буквы с отчаянной тоской, которую никогда не смогу забыть.

Впоследствии мистер Ананьос, по моей горячей просьбе, заказал эту книгу в выпуклой печати, и я читала и перечитывала ее, пока не выучила почти наизусть. «Маленький лорд Фаунтлерой» был милым и добрым спутником моего детства. Я так подробно об этом рассказываю, рискуя показаться скучной, потому что именно эта книга разделила мою жизнь на «до» и «после», оградила от прежних смутных и бессвязных попыток чтения.

Именно с «Маленького лорда Фаунтлероя» я веду отсчет своего интереса к чтению. За следующие два года – дома и в Бостоне – я прочитала множество книжек. Не помню точно, сколько их было и их последовательность, но в их числе были: «Чудо-книжка» Готорна, «Тысяча и одна ночь», «Греческие герои», «История Англии для детей» Диккенса, «Басни» Лафонтена, «Библейские сказания», «Рассказы из Шекспира» Лэмба, «Робинзон Крузо», «Семья швейцарских робинзонов», «Путь паломника», «Маленькие женщины» Олкотт и прелестная короткая повесть «Хайди», которую я потом с удовольствием прочла на немецком. Я читала их в перерывах между уроками и игрой с неослабевающим интересом. Я до сих пор не знаю, хорошо или плохо все эти книги написаны, – никогда об этом не задумывалась. Их авторы положили к моим ногам свои сокровища, и я приняла их так же естественно, как принимала в дар солнечный свет и любовь друзей.

Я очень любила «Маленьких женщин»: эта книга позволяла мне чувствовать родство с девочками, которые могут говорить, слышать и видеть. Моя жизнь была ограничена обстоятельствами, но, заглянув под обложку, я узнавала о мире за пределами моих ограничений.

А вот «Путь паломника» (который я так и не дочитала) и басни Лафонтена мне не особо нравились. Я прочла их сначала в английском переводе, а потом в оригинале, но получила не слишком много удовольствия. Язык и описания были живыми и прекрасными, однако истории о животных, которые говорят и поступают, как люди, никогда меня не привлекали. К тому же Лафонтен практически никогда не пишет о высших нравственных чувствах. Он взывает к рассудку и себялюбию. Суть всех его басен в том, что человеческая мораль проистекает только из любви к себе и счастье будет вам доступно, если эта любовь к себе направляется и сдерживается рассудком. Я же считаю, что себялюбие есть корень всякого зла. Конечно, я могу ошибаться, ведь у Лафонтена было гораздо больше возможностей наблюдать за людьми, чем было, есть и будет у меня. И я возражаю не столько против циничных и сатирических басен, сколько против того, чтобы важным истинам нас учили мартышки и лисички.

Несмотря на это, я обожаю «Книгу джунглей» и сборник Сетон-Томпсона «Дикие животные, которых я знал». Мне очень нравятся животные, когда они действительно животные, а не карикатуры на людей. Нельзя не смеяться над их забавными приключениями, не сочувствовать любви и ненависти, не грустить над их горестями. А мораль в этих книгах если и есть, то выраженная так тонко, что мы не осознаем нравоучительности…

Таинственное и завораживающее действие оказывала на меня и Древняя Греция. Я воображаю, что языческие боги и богини по-прежнему бродят по земле и общаются с людьми. Я полюбила героев, полубогов и нимф – конечно, не таких жестоких и алчных, как Медея и Ясон. Часто я думала о том, почему боги сначала разрешали героям совершать преступления, а затем наказывали их за порочность. Эту тайну я так и не разгадала. Я часто думаю о том, отчего

Боги хранят молчание,

пока, ухмыляясь, Порок

крадется по Времени чертогам.

После «Илиады» Греция стала для меня воплощением рая. Я знала историю Трои еще до прочтения Гомера в оригинале, и поэтому, когда овладела грамматикой, отдельные слова не доставили мне трудностей. Единственный переводчик, который необходим для понимания великой поэзии – на греческом или на английском, – это отзывчивое сердце. Мне бы хотелось донести эту простую истину до тех, кто отвращает нас от великих произведений своими разборами по косточкам и тяжеловесными комментариями! Для того чтобы понять и оценить прекрасное стихотворение, вовсе не нужно производить грамматический разбор его строк или давать определение составным частям каждого слова. Понимаю, что мои ученые наставники обнаружат в «Илиаде» больше сокровищ, чем когда-либо сумею отыскать я, но я не жадная. Меня не беспокоит, что другие умнее. Ведь никакие исследования не позволят оценить меру наслаждения этим замечательным эпосом. Я тоже этого не могу. Когда я читаю строфы «Илиады», я ощущаю, как дух мой воспаряет над тесными оковами обстоятельств моей жизни. Забываются все мои физические ограничения, а мир раскрывается навстречу, и теперь мне принадлежит вся широта, весь простор небес!

Что касается «Энеиды», то она не вызывает во мне глубокого восхищения, хотя мое почтение к ней вполне искренне. Владение словом Вергилия иногда просто изумительно, но его римские боги и люди показаны сквозь занавеси страсти и борьбы, любви и жалости, как изящные фигуры елизаветинского маскарада. А в «Илиаде» они, набрав полную грудь воздуха, одолевают преграду с наскока и с песней бросаются дальше. Вергилий прелестен и безмятежен, словно мраморный Аполлон, купающийся в лунном свете, в то время как Гомер – юноша, залитый ярким солнцем, в волосах которого запутался ветер.

Библию я читала задолго до того, как стала ее понимать. Теперь мне кажется странным, что в то время моя душа была глуха к ее чудесной гармонии. Однако я помню дождливое воскресенье, когда от нечего делать я попросила двоюродную сестру почитать мне истории из Ветхого Завета. Она согласилась и писала у меня на руке историю Иосифа и его братьев, хоть и не думала, что я что-то пойму. Тогда эта история показалась мне не слишком интересной. Повторы и необычный язык делали рассказ нереальным и далеким, как сама Ханаанская земля, в которой происходили события. Я задремала и вдруг оказалась в царстве сна, незадолго до того, как братья пришли в шатер Иакова, принесли многоцветные одежды и сообщили свою мерзкую ложь! Не могу понять, почему истории древних греков казались мне в детстве полными очарования, а библейские сказания – совсем неинтересными. Могу решить только, что тут сыграло роль мое знакомство с несколькими греками в Бостоне и их вдохновенный рассказ о родной стране. При этом я не встречала ни одного еврея или египтянина, а потому, возможно, думала, что все истории о них, вероятнее всего, выдуманы.

Я даже не знаю, как описать восторг, который испытала, начав понимать Библию. Радость моя от знакомства с ней росла каждый год, и в итоге я полюбила ее как никакую другую книгу. Вместе с тем в Библии встречаются сюжеты, против которых восстает все мое существо, так что я порой сожалею о том, что мне пришлось прочесть ее от начала и до конца. Не думаю, что знания, почерпнутые мной из историй Священного Писания, компенсируют все остальные неприятные подробности. В этом я присоединяюсь к мистеру Хауэллу, который считал, что литература древности должна быть очищена от всего безобразного и варварского, хотя при этом я возражаю, чтобы великие произведения сокращались или адаптировались.

Простота и страшная прямота книги Эсфири внушает ужас. Разве может быть момент драматичнее чем, когда Эсфирь предстает перед своим жестоким господином? Она знает, что ее жизнь в его руках, что никто не защитит ее от его гнева. И все же она обращается к нему, побеждая страх, и движет ею патриотизм и единственная мысль: «Если суждено мне погибнуть, пусть я погибну, но если суждено мне жить, жить должен и мой народ».

А история Руфи? Мы не можем не любить верную и добросердечную Руфь, когда она стоит среди колеблемых ветром колосьев вместе с другими жницами. Свет ее бескорыстной души сияет, как звезда в ночи мрачного и жестокого века. Трудно отыскать на всем белом свете любовь, подобную любви Руфи, которая смогла подняться над противоборствующими верованиями и глубоко укоренившимися национальными предрассудками.

Библия дарует мне глубокое утешительное понимание того, что «вещи видимые преходящи, а невидимые – вечны».

Я полюбила Шекспира, как только по-настоящему начала любить книги. Не помню, когда именно я познакомилась с книгой «Рассказы из Шекспира» Лэмба, но сначала читала их с детским удивлением и детским пониманием. Самое большое впечатление на меня произвел «Макбет». Мне хватило одного раза, чтобы навсегда запомнить каждую подробность этой истории. Долгое время духи и ведьмы преследовали меня в снах. Я отчетливо видела кинжал и белую руку леди Макбет: жуткие кровавые пятна на ней были для меня так же реальны, как для потрясенной королевы.

Вскоре после «Макбета» я прочитала «Короля Лира» и никогда не забуду ужас от сцены, в которой Глостеру выкалывают глаза. Мои пальцы отказывались двигаться дальше – такой яростный гнев меня охватил. Я сидела, окаменев, кровь билась в висках, а вся ненависть, на какую был способен ребенок, сосредоточилась в моем сердце.

Примерно в одно и то же время я познакомилась с Шейлоком и Сатаной, так что эти два персонажа слились для меня воедино. Помню, что жалела обоих. Я смутно сознавала, что, даже если захотят, они не смогут стать хорошими, потому что никто не дает им шанс измениться. Даже сейчас я не могу осудить их от всего сердца. Бывают минуты, когда мне кажется, что Шейлоки, Иуды и даже Дьявол – сломанные спицы великого колеса Добра, которое в надлежащий час будет починено.

Довольно странно, что мое первое знакомство с Шекспиром стало для меня таким неприятным. Милые, полные причудливых фантазий пьесы, которые теперь я часто перечитываю, поначалу не произвели на меня впечатления. Может быть, потому, что в них отражались радости жизни обычного ребенка. Но «на свете нет ничего капризней, чем память детская: кто может угадать, что сохранит она, что потеряет?».

С тех пор я много раз перечитывала пьесы Шекспира, некоторые куски даже знаю наизусть, но не могу назвать самую любимую. Мои предпочтения меняются в зависимости от настроения. Стихи и сонеты радуют меня так же, как и пьесы. Однако, как бы я ни любила Шекспира, я считаю крайне утомительным читать его произведения с пространными комментариями о смысле отдельных строк. Я старалась уложить их в своей голове, но чувствовала лишь досаду. Так что я договорилась сама с собой, что не буду даже пытаться делать это. Нарушила я его лишь однажды, когда проходила Шекспира под руководством профессора Киттреджа. Я знала, что в произведениях многое остается для меня непонятным, и рада была наблюдать, как постепенно спадали покров за покровом, открывая мне новые горизонты мысли и красоты.

Еще я всегда обожала историю. Я прочитала все работы по истории, которые смогла заказать: от каталога сухих фактов и еще более сухих дат до хоть и бесстрастной, но живописной «Истории английского народа» Грина, от «Истории Европы» Фримена до «Средневековья» Эмертона. В подарок на тринадцатилетие я получила «Историю мира» Суинтона, из которой я впервые почерпнула понимание ценности истории. Из нее я узнала, как великие правители сокрушали государства и одним словом открывали врата счастья для миллионов одних людей и закрывали для миллионов других. Выяснила многое об искусстве и науке разных наций, как они прокладывали дорогу потомкам, как рождались и угасали цивилизации, возрождаясь из пепла прогнивших эпох, словно феникс. Я узнала, как великие и мудрые открыли путь спасения всему миру через свободу, просвещение и терпимость.

Проходя программу колледжа, я познакомилась с немецкой и французской литературой. Для немецкой сила стоит выше красоты, а истина выше обычаев и условностей. Немецкий поэт пишет не для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, а потому, что сердце его разорвется, если он не даст выхода мыслям, сжигающим душу.

Мне нравится, что за немецкой литературой скрывается большее, чем бросается в глаза. Но главное ее достоинство для меня заключается в признании возрождающей силы жертвенной женской любви. Эта идея пронизывает всю немецкую литературу и мистически выразилась в «Фаусте» Гете:

В несовершенстве преходящем мира

Сменяются эпохи и кумиры,

Теряем то, что прежде отыскали…

Но Женская душа ведет нас вверх и дале.

Из всех французских писателей, которых я читала, больше всего люблю Расина и Мольера. Некоторые замечательные моменты в текстах Бальзака и Мериме поражают читателя, как резкий порыв морского ветра. Я восхищаюсь Виктором Гюго, ценю его блеск, гений и романтичность, хотя не могу назвать его моим литературным пристрастием. Гете, Гюго, Шиллер и другие великие поэты великих наций провозглашают вечные чувства и истины. И я следую за ними в те области, где воедино сливаются Красота, Истина и Добродетель.

Мне кажется, что я уделила слишком много места моим друзьям-книгам, а упомянула при этом только самых любимых авторов. Из-за этого можно решить, что круг моих друзей ограничен и возвышен, но это не так. Я люблю разных авторов по многим причинам: Вордсворта за то, что он показывает единство человека и природы, Карлейля за суровую мощь и презрение к фальши.

Гуд открывает дверь в мир необычного, где причудлива каждая деталь, а ароматы ландышей и роз в стихах Геррика оживают, словно в весеннем воздухе. Уиттьер завоевывает мое сердце своим пылом и благородством духа. Наше знакомство оставило теплые воспоминания, которые усиливают восторг от его поэзии. Я обожаю Марка Твена, да и кто его не любит? Божественное провидение наделило его мудростью, а затем, чтобы он не утратил веру, озарило его душу радугой надежды и любви. Скотт привлекает меня своей открытостью, смелостью и безграничной искренностью. И я ценю каждого автора, кто, подобно Лоуэллу, излучает яркий оптимизм, чьи произведения переливаются искренней радостью и добротой, чередуясь с порывами праведного возмущения и ласковым дождем сочувствия.

Одним словом, литература – это моя страна блаженства, моя утопия. Погружаясь в книги, я не чувствую себя обездоленной. Барьеры, которые стоят между мной и людьми, не отделяют меня от благословенного общения с друзьями-книгами. Они говорят со мной без смущения и неловкости. Все, что я узнала о мире, кажется до нелепости незначительным в сравнении с «необозримой любовью и небесной благодатью» книг.

Глава 22

Я слышу, как поет Гомер

Надеюсь, после предыдущей главы читатели не решили, что книги были и остались моим единственным удовольствием. На самом деле мне доступно много разнообразных развлечений.

На предыдущих страницах я неоднократно упоминала о своей любви к природе и досугу на свежем воздухе. Плавать и грести я научилась еще маленькой девочкой, а пока гостила в Рентхеме (Массачусетс), почти все лето жила в лодке. Я обожаю катать друзей. Конечно, я не могу задавать направление подобной прогулке, поэтому кто-то другой садится за руль, а я гребу. Хотя иногда я отправляюсь грести сама. Очень забавно плыть на запах кувшинок, трав или растущих по берегам кустов. На моей лодке весла с кожаными петлями, которые удерживают их в уключинах, а положение весла я определяю по сопротивлению воды. Точно так же я понимаю, когда иду против течения. Мне нравится бороться с ветром и волной. Я испытываю невероятный азарт, когда заставляю лодку легко скользить по колышущимся волнам, послушно следуя моей воле!

Еще я люблю кататься на каноэ. Наверное, вы улыбнетесь, если я добавлю, что особенно люблю плавать на каноэ лунной ночью. Естественно, я не могу наблюдать, как луна медленно поднимается из-за сосен и взбирается в небеса, оставляя на воде светящуюся дорожку. Но я знаю, что она есть, так что я откидываюсь на подушки, опускаю руку в воду и воображаю, что касаюсь ее мерцания. Иногда между моими пальцами проскальзывает дерзкая маленькая рыбка, или кувшинка робко дотрагивается моей ладони. Выплывая из бухточки или протоки, я вдруг ощущаю окружающий меня воздушный простор, окутывающее сияющее тепло. Мне трудно понять, идет ли оно от деревьев, нагретых солнцем, или от воды, однако я чувствую его… Такое же странное ощущение я испытывала в холодные грозовые дни и по ночам в центре большого города. Оно похоже на поцелуй теплых губ.

Плавание под парусом всегда было моим увлечением. Летом 1901 года я наслаждалась гостеприимством Новой Шотландии. После нескольких дней в регионе, вдохновившем Лонгфелло на создание знаменитого стихотворения «Эванджелина», вместе с мисс Салливан мы отправились в Галифакс. Там мы провели большую часть лета. Залив стал нашим убежищем и источником радости. Незабываемыми были поездки на остров Мак-Набба, к Йоркскому форту и в Северо-Западный пролив, а также ночи в тени огромных тихих военных кораблей. Все эти моменты были по-своему красивы и интересны.

Однажды мы с друзьями оказались в центре захватывающего приключения в Северо-Западной протоке во время регаты, в которой участвовали шлюпки с военных кораблей. Мы отправились на парусной лодке, чтобы наблюдать за соревнованиями. Море было спокойным, и десятки лодок плавно покачивались на волнах. По завершении регаты, когда мы возвращались, один из нас заметил черную тучу – она стремительно росла и затягивала горизонт, пока не закрыла весь небосвод. Наша небольшая лодка смело встретила шторм. Раскрытые паруса помогли ей оседлать ветер. Она то погружалась в водовороты, то взмывала в небо на гребне волны, то падала вниз под свирепый вой и шипение бурной воды. Меняя курс и перекидывая паруса, мы противостояли переменчивым ветрам, качаясь из стороны в сторону. Наши руки дрожали, а сердца колотились, но не от страха, а от волнения. В нашей крови билась отвага викингов. Наш шкипер владел ситуацией. Когда мы проходили мимо военных кораблей, нас приветствовали моряки – диво ли, маленькая парусная лодка, решившая сразиться со штормом! Истощенные, но полные впечатлений, мы в конце концов вернулись к причалу.

Предыдущее лето я провела в Рентхеме, одном из самых очаровательных мест Новой Англии, недалеко от Массачусетса. В течение многих лет усадьба Чемберленов «Красная ферма» у пруда короля Филиппа была моим домом, где я испытала множество радостей и печалей. Я навсегда сохраню благодарность за доброту моих дорогих друзей, которые подарили мне множество счастливых дней. Игры, прогулки по лесу, спортивные занятия и водные развлечения с их детьми оставили яркие воспоминания. Болтовня детей, их радость от моих историй о гномах и рыцарях, а также рассказы мистера Чемберлена, который научил меня понимать тайны природы, сделали это время незабываемым. Мне удалось услышать движение соков в дубе и увидеть, как солнечные зайчики прыгают с листа на лист.

В каждом из нас живет способность воспринимать чувства и впечатления, которые испытывало человечество еще на заре своего существования. Ни слепота, ни глухота не могут отнять у нас этот дар прошлых поколений – подсознательную память о зеленеющей в первый раз земле и шепчущих водах. Это врожденная душевная способность помогает нам воспринимать мир через слияние зрения, слуха и осязания.

В Рентхеме у меня есть множество друзей-деревьев. Особенной моей гордостью является величественный дуб, стоящий на холме над прудом короля Филиппа. К нему я вожу всех своих друзей. Согласно местным легендам, его возраст достигает восьмисот или даже тысячи лет. По преданию, именно под этим дубом индейский вождь король Филипп в последний раз посмотрел на небо.

Еще одно ласковое и дружелюбное дерево – липа, росшая на заднем дворе «Красной фермы». Однажды разразилась ужасная гроза, во время которой я почувствовала сильный грохот и удар. Я поняла, что это свалилась моя бедная липа, еще до того, как мне рассказали, что произошло. Мы все вышли посмотреть на дерево, которое выдержало множество гроз. Мое сердце было переполнено печалью от его падения.

Я планировала поделиться воспоминаниями об одном особом лете. Сразу после окончания экзаменов мы отправились в наш уютный уголок на природе, где расположился наш небольшой домик у одного из знаменитых озер Рентхема. Там я проводила яркие солнечные дни, а мысли об учебе и шумном городе уходили на второй план. В Рентхеме до нас доходили лишь отголоски мировых событий. Мы слышали о ненужных, жестоких баталиях в далеком Тихом океане, о бесконечной борьбе между трудом и капиталом. Нам было известно, что за пределами нашего тихого мирка люди творили историю, хотя могли бы выбрать спокойное существование. Однако мы не обращали на это внимания, ведь реки, озера, цветущие поля и ароматные луга казались вечными.

Многие люди, способные видеть и слышать, удивлялись, как я могу различать городские улицы и сельские дороги, кроме как при помощи отсутствия тротуаров. Они не понимают, что я ощущаю окружающий мир всем телом. Шум города раздражает нервы, вибрация проходит по коже, я ощущаю топот множества невидимых ног, и это вызывает во мне тревогу. Скрежет колес по мостовым и звон машин могут превратиться в пытку, если не отвлекаться на городские виды, доступные тем, кто может видеть.

В сельской местности передо мной открывается лишь красота природы, где нет места городской суете и постоянной борьбе за существование. Я видела узкие грязные улицы, где живут бедные, и каждый раз чувствовала стыд за то, что некоторые из нас живут в тепле и комфорте, оставаясь здоровыми и красивыми, в то время как другие обречены на жизнь в темных и холодных лачугах и медленную потерю человеческого облика. Глядя на изможденных, оборванных и голодных детей, я испытывала острую боль, осознавая, что эти милые маленькие создания боятся руки, протянутой с добром, и съеживаются, будто в ожидании удара. Жизнь мужчин и женщин на этих улочках – это бесконечная борьба за выживание, полная неудач, открывающая пропасть между усилиями и возможностями. Несмотря на то что солнце и воздух даны нам всем и мы говорим, что они дарованы нам Богом, в темных городских переулках они практически отсутствуют. Как бы я хотела, чтобы люди могли вернуться к простой жизни в лесах и на полях, покинув суету, великолепие и роскошь городов! Тогда дети росли бы крепкими и здоровыми, как статные деревья, а мысли всех были бы чисты, как дикорастущие цветы. Именно это занимало мой разум, когда я возвращалась в деревню после года, проведенного в городе.

Каким счастьем было снова ощутить под ногами мягкую землю, пройтись по тропинкам, утопающим в пружинистой траве, к скрытым за папоротниками ручьям, перебраться через каменные ограды к раскинувшимся вокруг зеленеющим полям!

Кроме этого, я получала удовольствие, катаясь на велосипеде-тандеме с друзьями. Чувство ветра, бьющего в лицо, и легкость движения железного коня вдохновляли меня, заставляя кровь быстрее бежать по венам, а сердце радостно биться.

На прогулках и во время плавания под парусом меня всегда сопровождали собаки. У меня было много четвероногих друзей: величественные мастифы, милые спаниели, знающие толк в лесах сеттеры и не самые красивые, но честные бультерьеры. Сейчас мое сердце принадлежит одному из них, с забавной мордочкой, хвостом, закрученным крючком, и длинной родословной. Собаки понимают мои ограничения и всегда остаются рядом, когда я одна. Я ценю их ласковое поведение и взмахи хвоста, полные выразительности.

Когда ненастная погода заставляет меня оставаться в помещении, я развлекаюсь точно так же, как и многие другие девушки. Мне нравится вязать спицами и крючком, иногда я играю в шашки или шахматы. У меня есть специальная доска для этих игр, где клетки немного углублены, чтобы фигуры стояли более устойчиво. Черные шашки плоские, а белые – с округлыми вершинами. Шахматные фигуры различаются по размеру: белые крупнее черных, что позволяет мне легко следить за ходами противника, слегка дотрагиваясь до расставленных фигур.

Иногда я просто отдыхаю в одиночестве и раскладываю пасьянс, это доставляет мне удовольствие. Для этого я использую карты с брайлевским шрифтом в верхнем правом углу, что позволяет мне определять масть и достоинство каждой карты.

Я испытываю большое удовольствие от общения с детьми. Я заметила, что даже самые маленькие из них могут быть замечательными собеседниками, и мне приятно, что дети действительно меня любят. Они водят меня за собой и показывают то, что вызывает их интерес. Самые маленькие не могут еще писать на моей руке, но я могу читать то, что они говорят по губам. Иногда я допускаю ошибки, и мои промахи сопровождаются взрывами детского смеха. Я люблю рассказывать им сказки и учить их различным играм. Время летит незаметно, и мы становимся счастливее и добрее.

Источником удовольствия и вдохновения для меня являются музеи и художественные выставки. Когда мои пальцы скользят по контуру, изгибу и линиям произведений искусства, они открывают для меня мысли и чувства, которые хотел выразить художник. Я ощущаю на лицах мраморных скульптур смелость, любовь и ненависть так же, как и на лицах живых людей, когда они позволяют мне их коснуться. Я ощущаю великолепие и свободу в позе Дианы, а также твердость ее духа, которая способна укротить горного льва и подчинить дикие страсти. Я наслаждаюсь спокойствием и изяществом тела Венеры.

На стене моего кабинета висит медальон с барельефом Гомера, расположенный достаточно низко, чтобы я могла с уважением прикоснуться к его прекрасному печальному лицу. Я хорошо знаю каждую морщинку на его лбу, горькие знаки борьбы и скорби; его слепые глаза, которые даже в холодном гипсе ищут свет и лазурь небес его далекой Эллады, хотя и напрасно… Его красивый рот, искренний и мягкий, – это лицо человека, знакомого с тоской. Я хорошо знакома с вечной ночью, в которой он находится.

Я могу вообразить, как Гомер поет, неуверенно переходя от одного лагеря к другому. Его песни о жизни и любви, о сражениях и незабываемых подвигах. Это великолепная, прославляющая песнь. Она подарила слепому поэту венец бессмертия и вечное восхищение будущих поколений.

Я считаю, что рука ощущает скульптуру гораздо тоньше, чем глаз. И уверена, что лучше воспринимаю чарующую плавность линий и изгибов осязанием, чем смогла бы зрением. Вы можете со мной не согласиться, но я чувствую под своими пальцами пульсацию сердец древних греков в мраморе их богов и богинь.

Театр для меня – редкое, но бесценное наслаждение. Когда мне рассказывают о действии, разворачивающемся на сцене, я ощущаю себя в эпицентре захватывающих событий, что доставляет мне даже больше радости, чем чтение. Встречи с великими актерами, способными пленить аудиторию и заставить зрителей забыть о месте и времени, оставили в моей душе неизгладимый след. Помню, как мне разрешили ощутить лицо и наряд мисс Эллен Терри в роли королевы, чье божественное величие побеждало самую глубокую печаль. А сэр Генри Ирвинг, стоящий рядом с ней в королевских одеждах, всей своей позой и каждым жестом излучал царственность, которую я никогда не забуду.

Я также горжусь знакомством с мистером Джефферсоном, который стал моим другом. Я стараюсь встретиться с ним каждый раз, когда оказываюсь там, где он выступает. Его исполнение Рипа ван Винкля в одной нью-йоркской школе вскоре после того, как я прочитала рассказ Ирвинга, оставило в моей памяти неизгладимый след. Он сумел передать обаяние Рипа даже лучше, чем я смогла ощутить через пьесу. Его выразительное исполнение восхитило меня. После спектакля я имела честь встретиться с ним и ощупать его эксцентричный костюм и бороду. Он даже позволил мне ощупать его лицо, что позволило мне представить Рипа, пробудившегося от долгого сна.

Когда я навещала мистера Джефферсона в Бостоне, он сыграл мне самые яркие сцены из «Соперников». Гостиная превратилась в сцену, и я, касаясь его, следила за каждым движением, ощущая все его комические жесты. Его сын помогал ему в этом импровизированном представлении, и их дуэль была настолько живой, что я почувствовала каждый выпад и дрожь бедного Боба. А потом великий актер улыбнулся, поправил сюртук, и мы перенеслись в деревню Падающей Воды, потому что он прочитал мне лучшие диалоги из «Рипа ван Винкля», заставив слезы соперничать с улыбкой.

Мои воспоминания о первом походе в театр живы, как будто это было вчера. Мне было двенадцать лет, когда я впервые познала магию сцены. Юная актриса Элси Лесли Лайд прибыла в Бостон на гастроли, и моя учительница повела меня на спектакль с ее участием – «Принц и нищий». После представления я имела честь встретиться с Элси, которая, несмотря на королевское облачение, была олицетворением детской непосредственности и радости. Ее золотистые локоны рассыпались по плечам, а на лице сияла улыбка. Тогда я еще только училась говорить, поэтому много раз повторила ее имя, чтобы идеально его выговаривать. Мои старания были вознаграждены ее теплым рукопожатием, что несказанно меня обрадовало.

Моя жизнь не отделена от мира прекрасного, наоборот, она постоянно с ним соприкасается! Даже в темноте и безмолвии есть свои чудеса и своя прелесть. Я научилась находить удовольствие в любых обстоятельствах.

Правда, иногда, в одиночестве, я ощущаю отчужденность, которая, словно холодный туман, окутывает меня, отделяя от света, тепла и музыки за стенами моего уединения. Хотя судьба кажется непреклонной, я постоянно пытаюсь смягчить ее суровый приговор. Мне бывает горько, но я не позволяю этому чувству овладеть мной. Вместо этого я слышу шепот надежды, напоминающий мне о радости самозабвения. Поэтому я так стараюсь превратить свет в глазах других в свое солнце, их музыку – в мою симфонию, их улыбки – в источник моего счастья.

Глава 23

Освобождение из плена

Мне бы хотелось вписать в этот набросок автобиографии имена всех, кто делал меня счастливой! Некоторые из них дороги сердцам многих и занимают особое место в нашей литературе, а другие – неизвестны большинству моих читателей. Однако влияние каждого из них оставило неизгладимый след в жизни тех, кого они поддерживали.

Случаются памятные дни, в которые мы встречаем людей, чья отзывчивая, щедрая душа дарит нашей, нетерпеливой и мятущейся, удивительный божественный покой. Отклик, который они пробуждают в наших сердцах, похож на влияние прекрасного стихотворения. Все, что нас занимало – заботы и хлопоты, – рассеивается, как дурной сон, и мы словно просыпаемся и смотрим новыми глазами, с новыми силами воспринимаем красоту и гармонию Божьего мира. Наша обыденная жизнь вдруг расцветает яркими возможностями. Одним словом, пока рядом с нами такие друзья, нам очень хорошо жить! Даже если мы никогда не встречались до этого и больше не пересечемся, но их тихая доброта проливает бальзам на наши душевные раны. Их целительное прикосновение похоже на вливающиеся в океан светлые воды чистейшего горного потока, смягчающие его жгучий рассол. Именно так мы их ощущаем.

Меня часто спрашивали: «Не надоедают ли вам люди?» Я не понимаю, что это значит. Думаю, что глупые и любопытные люди, особенно газетные репортеры, докучают всегда и всем. Я также не люблю тех, кто ведет себя со мной снисходительно. Они похожи на спутников, которые, ступая рядом, приноравливаются к вашей походке. В обоих случаях это вызывает лишь досаду.

Для меня безмолвно красноречивы руки тех, кого я встречаю. Прикосновение некоторых – нагло. Еще я встречала людей настолько безрадостных, что их ледяные пальцы напоминали северо-восточный шторм. Искреннюю радость мне доставляют сердечное рукопожатие или дружеское письмо.

У меня есть множество друзей по переписке, которых я никогда не видела. На самом деле их столько, что я не успеваю отвечать на все письма. Но здесь я хочу отдельно отметить, что всегда благодарна за добрые слова, даже если не сумела ответить на них в письме.

Одно из прекраснейших преимуществ моей жизни – это счастье познакомиться и пообщаться со многими талантливыми людьми, которые услышали обо мне. Например, епископ Брукс. Только те, кто его знал, могут по достоинству оценить радость его дружбы. Будучи маленькой девочкой, я любила сидеть у него на коленях, сжимая своей детской ручкой его большую, а мисс Салливан в это время писала мне на другой руке его прекрасные слова о Боге. Я слушала его речи с изумлением и восторгом. Моя душа не сможет достичь тех высот, на которые поднимался он, но именно ему я обязана пониманием истинной радости жизни. Как-то я спросила, почему на свете столько разных религий. Он ответил: «Есть лишь одна всеобщая религия, Хелен, – религия любви. Люби своего Отца Небесного всем сердцем и душой, люби так крепко, как только сможешь, каждое дитя Божье и помни, что возможности добра сильнее возможностей зла и ключ от Неба в твоих руках». Вся жизнь епископа Брукса была прекрасным примером этой великой истины. Любовь и широчайшие знания в его благородной душе сплелись нераздельно с верой, превратившейся в прозрение. Он видел Бога

во всем, что возвышает и освобождает,

Смиряет гордость, утешает, дарит мир.

Епископ Брукс не учил меня догмам или молитвам – он запечатлел в моем разуме две великие идеи: братство людей и Божью отеческую заботу. Помог прочувствовать, что эти идеи лежат в основе всех верований. Бог есть любовь, Бог наш Отец, а мы дети Его, поэтому самые темные тучи рассеются, и, даже если все праведники потерпят поражение, зло не восторжествует.

Я слишком счастлива в этом мире, чтобы думать о мире загробном, за исключением того, что в Божьем царстве меня ждут любимые друзья. Даже спустя годы они кажутся мне такими близкими, что я не удивлюсь, если они сожмут мою руку и произнесут те же ласковые слова, что говорили до своего ухода.

Библию я впервые прочитала после смерти епископа Брукса. Тогда же я прочла несколько богословских трудов, среди которых были «Восхождение человека» Драммонда и «Небеса и ад» Сведенборга. Они произвели на меня большое впечатление, но ни одна вера или религиозная система не умиротворяла мою душу больше, чем уроки епископа Брукса.

Отчетливо помню тот день, когда впервые увидела поэта Оливера Уэнделла Холмса. Ранней весной, вскоре после того, как я научилась говорить, он пригласил нас с мисс Салливан в гости.

Поэт сидел у пылающего камина в библиотеке, размышляя, как он сказал, о минувших днях…

– Прислушиваясь к шепоту реки Чарльз, – добавила я.

– О да, – улыбнулся он. – Река Чарльз унесла вдаль дорогое и памятное мне.

В комнате пахло кожей и типографской краской от множества книг. Я сняла с полки одну из них. Это оказался том поэм Теннисона, и я начала декламировать первые строки какой-то из них.

Я остановилась, когда почувствовала на своей руке горячие слезы. Я заставила плакать своего любимого поэта – и меня это чрезвычайно растрогало…

Вскоре после этого, прекрасным летним днем, я и моя учительница побывали в гостях у Уиттьера в его тихом доме в Мерримаке. Меня покорили приятная изысканность его речи и учтивая любезность. У него был сборник его стихов, напечатанный выпуклым шрифтом, из которого я прочла ему «В школьные годы». Он был рад тому, как хорошо я выговариваю слова, и сказал, что понял меня без затруднений. Я задала ему множество вопросов об этом стихотворении, и он рассказал мне, что маленький мальчик, о котором идет речь в стихотворении, – это он сам, а девочку звали Салли. Он рассказал еще много чего, но я позабыла. Я слушала его ответы, приложив пальцы к его губам. Потом я прочитала ему Laus Deo, а когда я добралась до последних строк, он передал мне статуэтку раба, сбрасывающего оковы. Точно так же оковы спали с апостола Петра, когда ангел Божий вывел его из темницы. После этого в кабинете он подписал свою книгу для мисс Салливан и выразил восхищение ее работой, сказав мне: «Она – твой духовный освободитель». Он проводил нас до ворот, нежно поцеловав меня в лоб на прощание. Я пообещала навестить его следующим летом, но, к сожалению, не смогла сдержать свое обещание, потому что он умер раньше.

Один из моих старейших друзей – доктор Эдвард Эверетт Хэйл. Я знаю его с восьми лет и с годами люблю лишь сильнее. Его доброе сочувствие поддерживало меня и мисс Салливан в моменты горестей и испытаний, а его поддержка помогала преодолеть трудности пути. Причем помогал он не только нам. Он наполнил старые мехи догм молодым вином любви и показал людям, что значит верить и быть свободным. Он на своем примере показывал все, чему учил: доброте к братьям нашим меньшим, любви к земле, искреннему стремлению вперед и вверх. Он вдохновлял людей и был верным другом своего народа… Да благословит его Господь!

Я уже писала о моей первой встрече с доктором Александром Грэхемом Беллом. После нашего знакомства много времени я провела с ним и в Вашингтоне, и в его прекрасном доме в самом сердце острова Кейп-Бретон. Там, в его лаборатории или на берегах Брас д’Ор, я провела много радостных часов, слушая рассказы об опытах, которые он ставит, и помогая ему запускать бумажных змеев. С их помощью он исследовал закономерности, необходимые для будущего воздухоплавания. Доктор Белл преуспел во многих областях науки. Его искусство делать каждый предмет, которого касается, даже самые абстрактные теории, необыкновенно интересным восхищает меня и по сей день. Складывалось впечатление, что, будь у вас побольше времени, вы сами стали бы изобретателем. Его тонкое чувство юмора и любовь к поэзии тоже не оставляют меня равнодушной. Больше всего на свете он любит детей и бывает счастливее всего, когда держит на руках глухого малыша. Его труды на благо глухих переживут нас, и грядущие поколения будут его благословлять.

В течение двух лет, проведенных в Нью-Йорке, я имела возможность познакомиться и разговаривать со многими знаменитыми людьми, чьи имена часто слышала, но надежд повстречаться с ними не питала. Большинство из них я встретила в доме моих добрых друзей Хаттонов, которым бесконечно признательна.

В конечном счете историю моей жизни создали мои друзья. Они преображали мои изъяны в преимущества тысячью разных способов. Они дали мне возможность безмятежно прогуливаться в тени моих лишений.

1902 год

Избранные письма, или От восьми до восемнадцати

Избранные письма Хелен Келлер интересны не только потому, что дополняют историю ее жизни. Они прекрасны еще и тем, что в них можно увидеть простое и искреннее мировосприятие Хелен, которая стремится поточнее донести до адресата свои переживания и ощущения. Очень интересно читать ее описания того, как она знакомилась с людьми, статуями, собаками и цыплятами, как стояла посреди собора Св. Варфоломея и ощущала рокот органа, рассуждения о том, какое значение имеет для нее устная речь. В ее книгах мало подобных откровений, так как она всю жизнь стремилась быть «как другие люди». Именно поэтому, описывая что-либо, она чаще использует термины зрения и слуха, а не осязания или ощущения вибрации, что соответствовало бы ее реальному опыту.

В разное время она жила в разных странах, поэтому писала множество писем. В письмах видно, как по мере взросления несколько вычурный стиль ее письма сменяется более живым и выразительным. Письма к близким друзьям отличаются большой доверительностью, к другим корреспондентам – изысканной любезностью, и на всех лежит печать незаурядности.

Моррисону Хэди

Мистер М. Хэди из Норманди, Кентукки, подростком потерял зрение и слух, писал стихи.

Таскамбия, Алабама, 1 марта 1888 г.

Дорогой дядя Морри,

рада возможности написать Вам письмо. Я Вас люблю и хочу обнять и поцеловать при встрече.

В понедельник ко мне приезжает мистер Ананьос. Мне очень нравится бегать и прыгать на ярком и теплом солнышке с Робертом. В Лексингтоне я познакомилась с маленькой девочкой, ее зовут Катерина Хобсон.

В июне мы поедем в Бостон с матушкой и учительницей. Там я буду играть с маленькими слепыми девочками, а мистер Хэйл пришлет мне интересную сказку. В своей книжке я уже читала сказки о тиграх, львах и медведях.

Милдред в Бостон не едет, поэтому плачет. Я не люблю играть со своей сестрой, она слабая и маленькая. Ева лучше.

Йетс убивал муравьев, а они его покусали. Йетс копает в саду. Мистер Ананьос видел апельсины, он говорит, они похожи на золотые яблоки.

Роберт приедет ко мне в воскресенье, будет светить солнышко, и мы будем играть. Мой кузен Фрэнк живет в Луисвилле. А еще я снова поеду в Мемфис и увижусь с мистером Майо, мистером Грэйвсом, мистером Фаррисом и миссис Грэйвс. Натали хорошая девочка, не плачет, она уже вырастет большой, а миссис Грэйвс шьет для нее короткие платья. У Натали есть маленькая коляска. Мистер Майо ездил в Дак-Хилл и привез душистые цветы.

С большой любовью и поцелуем,

Хелен А. Келлер.

Южный Бостон, Массачусетс, 1 октября 1888 г.

Дорогой дядя Морри,

надеюсь, Вы будете рады получить письмо от Вашего дорогого маленького друга Хелен. Я рада иметь возможность написать Вам, потому что люблю Вас и скучаю. В книжке, которую Вы мне прислали, я прочитала хорошие рассказы о Розе и ее овечке, о Чарльзе и его лодке, об Артуре и его сне.

Я побывала на лодке большой, как корабль. Мы с матушкой, учительницей, мистером Ананьосом, миссис Хопкинс и мистером Родоканачи и много кем еще отправились в Плимут посмотреть на старинные вещи. Хочу рассказать Вам небольшую историю про Плимут.

В Англии давным-давно жили хорошие люди, вот только король и его друзья не относились к ним с добротой и терпением, потому что король не любил, чтобы люди его не слушались. Народ не хотел ходить в одну церковь с королем. Они хотели построить маленькие церквушки для себя.

Король сильно рассердился на этих хороших людей, а они очень расстроились и сказали: «Мы покинем свой родной дом, друзей и злого короля и уедем жить в другую страну». Они собрали вещи в большие ящики и попрощались. Мне очень их жалко, потому что они горько плакали. Когда они приехали в Голландию, то никого там не знали, не понимали по-голландски и не знали, о чем говорят люди. Потом они выучили несколько голландских слов, но все равно любили свой родной язык и не хотели, чтобы их дети его забыли и говорили на смешном голландском. Тогда они решили, что должны поехать очень далеко, в новую страну, и построить дома, церкви, школы и новые города. Поэтому они снова сложили свои вещи в ящики, попрощались с новыми друзьями и поплыли на большой лодке в новую страну. Эти бедные люди не были счастливы, потому что грустили о родине и почти ничего не знали об Америке. Я думаю, что маленькие дети боялись океана, потому что он огромный, сильный и раскачивал их лодку – из-за этого дети падали и ударялись. После того они много недель провели в океане, где не было ни травы, ни цветов, ни деревьев, а только вода и красивое небо. Корабли тогда не могли плавать быстро, потому что люди не знали про пар и паровые машины. На большой лодке родился маленький мальчик, которого назвали Перегрин Уайт. Бедный маленький Перегрин умер, и мне от этого очень грустно. Каждый день люди выходили на палубу и ждали землю. Однажды кто-то закричал, и люди увидели землю. Они очень обрадовались, потому что благополучно добрались до новой страны. Все дети прыгали и хлопали в ладоши. Они были счастливы, когда высадились на большой утес. Я видела в Плимуте этот утес и маленький корабль, точно такой же, как «Мэйфлауэр», а еще колыбельку милого маленького Перегрина и много-много старых вещей, которые были на «Мэйфлауэре». А Вам хотелось побывать когда-нибудь в Плимуте и посмотреть на множество старых вещей?

Я очень устала и теперь буду отдыхать.

С большой любовью и множеством поцелуев от Вашего маленького друга,

Хелен А. Келлер.

Эвелине X. Келлер

Южный Бостон, Массачусетс, 29 октября 1888 г.

Моя дражайшая тетушка,

скоро я возвращаюсь, и, думаю, Вы и все остальные будете рады встретить меня и мисс Салливан. Я очень счастлива, потому что многое узнала о разных вещах. Я изучаю немецкий, французский, латынь и греческий. J’ai une bonne petite soeur – по-французски означает «у меня есть добрая маленькая сестра». Nous avons un bon pere et bonne mere – «у нас добрый отец и добрая матушка». Se agapo – это греческий и значит «я тебя люблю». Puer – по-латыни «мальчик», a mutter – «матушка» по-немецки. Когда приеду домой, я научу Милдред многим языкам.

Хелен А. Келлер

Делле Беннет

Таскамбия, Алабама, 29 января 1889 г.

Моя дорогая мисс Беннет,

я рада писать Вам сегодня утром. Мы только что закончили завтракать, Милдред бегает внизу, а я читала книжку об астрономах. Я теперь знаю, что слово «астроном» происходит от латинского слова astra, что значит «звезда», то есть астрономы – это люди, которые изучают звезды и рассказывают нам о них. Мы мирно спим, а они наблюдают в телескоп волшебное небо. Телескоп похож на очень острый глаз. Звезды располагаются так далеко, что люди не смогли бы узнать о них без помощи хороших приборов. Любите ли Вы рассматривать звезды через окно? Мисс Салливан говорит, что из нашего окна можно увидеть Венеру. Это большая и красивая звезда. Про звезды еще говорят, что они братья и сестры Земли.

Не только астрономы пользуются инструментами. Их очень много. Нож – это инструмент, которым режут. Я думаю, что колокол – это тоже инструмент. Хочу рассказать Вам, что знаю о колоколах.

Некоторые из них музыкальные, а другие нет. Есть совсем крошечные, а есть огромные. В Уэллсли я видела огромный колокол. Его привезли из Японии. Колокола можно использовать для многих целей. Они сообщают, что готов завтрак, пора идти в школу или в церковь, а еще звонят, когда пожар. Они говорят, когда людям надо идти на работу, а когда домой. Колокол паровоза сообщает пассажирам, что они прибыли на станцию, а ожидающих просит отойти подальше от дороги. Иногда происходят несчастные случаи, когда люди тонут, сгорают или калечатся. Несколько дней назад я отломала голову кукле, но это не несчастный случай, потому что куклы не живые и ничего не чувствуют. Мои голубки живы и здоровы, и моя птичка тоже. Мне так хотелось бы иметь глину для лепки. Сейчас учительница говорит, что мне пора заниматься.

До свидания.

С большой любовью и множеством поцелуев,

Хелен А. Келлер.

Следующие три письма рассказывают о судьбе Томми Стринджера, который ослеп и оглох в 4 года. Его мать умерла, а отец был слишком беден, чтобы о нем заботиться. Томми отправили в дом призрения. Когда Хелен узнала о нем, она решила собрать средства на его воспитание и образование. Вскоре ей представилась возможность увеличить эту сумму: предыдущей зимой погибла ее собака Львица, и друзья Хелен решили купить ей другую собаку. Хелен обратилась к своим друзьям из Америки и Англии с просьбой передать собранные деньги Томми. Фонд быстро разросся, и Томми получил помощь.

Джорджу Р. Крелю

Институт для слепых, Южный Бостон, Массачусетс, 20 марта 1891 г.

Мой дорогой друг мистер Крель,

я только что узнала от мистера Уэйда о Вашем невероятно любезном предложении купить мне собаку, и я благодарна Вам за эту чудесную мысль. Я счастлива, что у меня есть такие прекрасные друзья в разных частях света. Это наводит меня на мысль, что все люди добрые и любящие. Я читала, что англичане и американцы – почти двоюродные родственники, но думаю, вернее будет сказать, что мы братья и сестры. Мои друзья рассказывали мне о вашем великом городе, и я читала множество книг мудрых англичан. Я начала читать «Эноха Ардена», а несколько стихотворений великого А. Теннисона знаю наизусть. Я мечтаю пересечь океан, чтобы встретить моих английских друзей и их мудрую и добрую королеву. Однажды ко мне приезжал граф Метский, и он рассказал, что народ очень любит королеву за ее доброту и мудрость. Однажды Вы удивитесь, увидев, как в Вашу контору входит незнакомая девочка. Но, надеюсь, когда Вы узнаете, что эта девочка любит собак и всех прочих животных, вы рассмеетесь и поцелуете ее, как это делает мистер Уэйд. У него есть собака, которая, как он считает, будет такой же храброй и верной спутницей, как была моя красавица Львица. А сейчас я хочу рассказать Вам, что будут делать любители собак в Америке. Они собираются прислать мне денег для бедного маленького слепоглухонемого мальчика. Ему 5 лет, а зовут его Томми. Его родные крайне бедные и не могут оплачивать ему школу. И вместо того, чтобы дарить мне собаку, джентльмены хотят помочь Томми и сделать его жизнь такой же светлой и радостной, как моя. Мне кажется, это прекрасный план! Образование принесет свет и музыку душе Томми, и он непременно станет счастливым.

От Вашего маленького друга

Хелен А. Келлер.

Доктору Оливеру У. Холмсу

Южный Бостон, Массачусетс, апрель 1891 г.

Дорогой доктор Холмс,

в эти ясные апрельские дни ваши прекрасные стихи наполнили мое сердце музыкой. Я нежно люблю каждое слово «Весны» и «Весна пришла». Надеюсь, Вам будет приятно услышать, что эти стихотворения научили меня любить весеннюю пору и наслаждаться ею, хоть я и не могу увидеть нежные цветы, сообщающие о ее приближении, или услышать веселый гомон птиц, прилетающих после зимы. Когда я прочитала стих «Весна пришла», то словно перестала быть слепой – я видела Вашими глазами и слышала Вашими ушами. Когда рядом со мной такой поэт, у матери-природы больше не может быть от меня тайн. Я выбрала для письма именно эту бумагу, потому что хотела выразить мою благодарность к Вам через этот букетик фиалок в уголке. А еще я очень хочу, чтобы Вы познакомились с малышом Томми – это слепой, глухой и немой ребенок, которого только что привезли в наш чудесный сад. Сейчас он одинокий, бедный и беспомощный, но к следующему апрелю его жизнь наполнится светом и счастьем образования. Если Вы приедете, то захотите попросить добрых людей Бостона помочь сделать жизнь Томми радостной.

Ваш любящий друг

Хелен Келлер.

На все благотворительные взносы Хелен отвечала благодарственными письмами и публикациями в газетах. Ниже приводится одно такое письмо, к которому прилагался полный список жертвователей. Общая сумма пожертвований составила 1600 долларов. Средняя заработная плата рабочего в то время была примерно 1 доллар в день.

Джону X. Холмсу

Южный Бостон, 13 мая 1891 года

Издателю «Бостон Геральд»

Дорогой мистер Холмс,

не затруднит ли Вас опубликовать прилагаемый мной список? Думаю, читатели Вашей газеты захотят узнать, как много уже сделано для милого маленького Томми, и пожелают разделить радость помощи ему. Он очень счастлив в детском саду и каждый день узнает что-то новое. Например, он узнал, что у дверей есть замки, а в замочную скважину можно легко просунуть палочки и кусочки бумаги, хотя вытаскивать их обратно он пока не желает. Еще Томми любит залезать на спинку кровати, а краны он развинчивает гораздо быстрее, чем учит буквы, но это потому, что пока не понимает, что именно слова помогут ему совершить новые открытия. Я надеюсь, что добрые люди продолжат помогать Томми, пока не соберется достаточное количество средств и пока образование не наполнит светом и музыкой его жизнь.

Ваш маленький друг

Хелен Келлер.

Альберту X. Манселлу

Брустер, 10 марта 1892 г.

Дорогой мистер Манселл,

несомненно, мне не требуется говорить Вам, что Ваше письмо доставило мне радость. Я наслаждалась каждым словом и желала, чтобы оно было длиннее. Я веселилась, когда Вы рассказывали о причудах старого Нептуна. Действительно, он странно вел себя с момента нашего прибытия в Брустер. Очевидно, что Его Величество чем-то был очень недоволен, но я и представить себе не могу, что могло так его раздосадовать. Вид у него был такой буйный, что я побоялась передать ему Ваши добрые пожелания. Кто знает, возможно, Старый Морской Бог заснул на берегу и подслушал шевеление растущих существ – начало жизни в земной груди – и его штормовое сердце рассердилось, так как он понял, что его правление и правление Зимы почти закончилось. И суровые боги начали отчаянно сражаться, решив, что нежная Весна испугается при виде хаоса, вызванного их буйством, и умчится прочь. Но нет! Прелестная дева лишь мило улыбнулась, дохнув на ледяные укрепления своих врагов, и они тут же растаяли, а счастливая Земля с радостью встретила ее. Но мне следует отложить эти праздные фантазии до нашей следующей встречи. Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания Вашей дорогой матушке. Учительница просит, чтобы я написала, как сильно ей понравилась переданная Вами фотография и что она непременно сделает еще несколько по возвращении. А пока, дорогой друг, пожалуйста, примите эти несколько слов и любовь, ими выражаемую.

Любящая Вас

Хелен Келлер.

Следующее письмо было напечатано в детском журнале «Св. Николас» в июне 1892 г.

Св. Николасу

Дорогой Святой Николас,

я рада возможности отправить тебе свой автограф, потому что хочу, чтобы мальчики и девочки, которые читают «Св. Николас», узнали, как пишут слепые дети. Думаю, некоторые из них удивляются, как нам удается писать так ровно, так что попытаюсь рассказать, как это получается. У нас есть картонка с прорезями, которую мы кладем между страницами, когда собираемся писать. Параллельные прорези соответствуют линиям, так что, когда мы вжимаем в них бумагу тупым концом карандаша, получается ровно писать слова. Все маленькие буквы пишутся в прорезях, а большие выше и ниже их. Мы держим карандаш правой рукой, а указательным пальцем левой нащупываем прорезь, чтобы правильно определять форму букв и расстояние между ними. Сначала это дается весьма трудно, но при должном старании постепенно становится все легче, а после долгой практики наши письма друзьям становятся весьма разборчивыми. Это доставляет нам огромное счастье.

Наши друзья могут посещать школу для слепых. Если они приедут, я уверена, им будет интересно посмотреть, как пишут ученики.

Ваш искренний маленький друг

Хелен Келлер.

Кейт Адамс Келлер

Южный Бостон, 13 апреля 1893 г.

Дорогая матушка,

мисс Салливан, миссис Прэтт и я неожиданно решили отправиться в путешествие вместе с дорогим доктором Беллом.

Сначала мы отправились в школу для глухих в Рочестере. Она принадлежит мистеру Уэстервелту – джентльмену, которого папа встречал в Вашингтоне.

Мистер Уэстервелт устроил для нас дневной прием, куда пришло очень много людей. Некоторые задавали странные вопросы. Одна дама спросила, как я могу любить цветы, если не вижу их красивые краски. Я уверила ее, что люблю их, а она ответила: «Значит, вы чувствуете цвета пальцами». Но мы ведь любим цветы не только за их яркий цвет. Какой-то джентльмен спросил, что я понимаю под словом «красота». Сначала это меня озадачило. Но, подумав, я ответила, что красота – это форма доброты, и его это порадовало.

Когда прием завершился, мы вернулись в отель, и учительница заснула, не подозревая о сюрпризе, который ее поджидал. Мы приготовили его с мистером Беллом. Это был такой сюрприз! Я имела честь повести мою дорогую учительницу смотреть на Ниагарский водопад!

Отель был построен так близко к реке, что, приложив руку к оконному стеклу, я могла ощутить ее бурное течение. Следующий день выдался ярким и жарким. Мы встали рано, так как предвкушали приятный день. Ты не сможешь себе представить, что я почувствовала у Ниагары, пока сама не испытаешь этого. Я с трудом убеждала себя, что у моих ног яростно мчится и бурно содрогается вода, а не живое существо, которое стремится к своей непонятной и жуткой цели. Мне бы так хотелось описать этот поток во всей его красе и устрашающем величии, это дикое стремление речной воды в пропасть. Легко почувствовать себя беспомощной и подавленной перед лицом такой безудержной силы. Точно такое же чувство я испытывала, когда стояла около безбрежного океана и ощущала, как его волны бились о скалы. Я думаю, что ты ощущаешь то же самое, когда в ночной тишине смотришь на звезды?

На лифте мы спустились на тридцать пять метров, чтобы увидеть водовороты у подножия Ниагары. В трех километрах от водопада расположен подвесной мост, который перекинут над пропастью на высоте восьмидесяти метров. На обоих берегах его поддерживают башни из цельного камня, а его длина составляет двести сорок метров. Когда мы перешли на канадскую сторону, я воскликнула: «Боже, спаси королеву!» Мисс Салливан заявила, что я маленькая предательница. Но я не считаю, что я предательница. Я лишь поступила как канадцы, ведь была уже в их стране. И кроме того, я уважаю английскую королеву.

Надеюсь, дорогая матушка, ты обрадуешься, узнав, что добрая мисс Хукер старается улучшить мой выговор. О, как я мечтаю однажды хорошо заговорить!

Прошлое воскресенье с нами провел мистер Манселл. Думаю, тебе бы понравилось слушать его рассказы о Венеции! Образы, которые он описывал, заставили нас представить, что мы сидим в тени собора Сан-Марко или проплываем по залитому лунным светом каналу. Я надеюсь, что, когда окажусь в Венеции, а я наверняка там побываю, мистер Манселл поедет со мной. Это моя мечта. Видишь ли, никто из моих друзей не описывает мне все так живо и так красиво, как он.

Кэролайн Дерби

Холтон, Пенсильвания, 17 августа 1893 г.

На Всемирной выставке все были ко мне очень добры.

Почти все участники разрешали мне прикасаться даже к самым хрупким вещам и очень любезно все мне объясняли. Французский джентльмен показал мне знаменитые статуи из французской бронзы. И думаю, они мне понравились больше всего, потому что были очень приятны на ощупь. Доктор Белл ходил с нами в павильон «Электричество» и показал нам несколько исторических телефонов.

Доктор Джиллетт из Иллинойса провел нас по «Женскому павильону» и павильону «Свободных искусств». В нем я попала на выставку Тиффани и подержала в руках бриллиант, который оценили в сто тысяч долларов, а еще прикоснулась к разным редким и дорогим вещам. Я посидела в кресле короля Людвига и почувствовала себя королевой, а доктор Джиллетт отметил, что у меня много верных подданных. В «Женском павильоне» мы познакомились с княжной Марией Шаховской из России и красивой сирийской леди. Они обе мне очень понравились. Я побывала в японском павильоне, куда меня отвел известный лектор профессор Морзе. Я никогда не думала, какие изумительные люди японцы, пока не познакомилась с их необычайно интересной экспозицией. Судя по громадному количеству игрушек, которое там производится, Япония должна быть раем для детей. Меня заворожили странные японские музыкальные инструменты и прекрасные произведения искусства. Японские книги тоже очень странные, а в их алфавите целых 47 букв. Профессор Морзе очень добрый и мудрый, он много знает о Японии и пригласил меня посетить его музей в Салеме, когда я в следующий раз приеду в Бостон. Думаю, что больше всего на выставке мне понравилось плыть под парусом по глади залива и слушать описание прекрасных пейзажей моими друзьями.

Весной 1893 года в Таскамбии организовали клуб под председательством матери Хелен Келлер. Целью клуба было создание в городке публичной библиотеки. Мисс Келлер рассказывала об этом:

«Я написала моим друзьям о начинании матушки и заручилась их поддержкой. В короткий срок мне прислали несколько сотен книг, где были многие прекрасные издания, а также деньги и письма с ободрением. Эта великодушная поддержка воодушевила наших дам, и они продолжали собирать и покупать книги, пока не создали достойную публичную библиотеку».

Чарльзу Э. Инчесу

Холтон, 21 октября 1893 г.

Весь сентябрь мы провели дома в Таскамбии и были очень счастливы. Наш тихий домик в горах казался особенно приятным после волнений и усталости Всемирной выставки. Красота и уединенность холмов казалась нам более привлекательной, чем когда-либо.

А теперь мы снова в Холтоне, Пенсильвания, где я всю зиму буду заниматься с преподавателем с помощью моей дорогой учительницы. Я буду изучать латынь, литературу и арифметику. Мне очень нравятся мои уроки и мне приятно узнавать что-то новое! Я понимаю, как мало знаю, но это меня не расстраивает, так как Бог подарил мне вечность, чтобы узнать больше. Сейчас я изучаю поэзию Лонгфелло. Многие стихотворения я уже знала наизусть, потому что полюбила их задолго до того, как стала отличать синекдоху от метафоры. Я раньше писала, что не слишком люблю арифметику, но теперь я свое мнение изменила. Я поняла, что это полезная наука, хотя, признаюсь, она не кажется мне такой же увлекательной, как красивое стихотворение или великолепный рассказ. Но, Боже, как же летит время! У меня осталось всего несколько мгновений, чтобы ответить на ваши вопросы о «Публичной библиотеке Хелен Келлер».

1. Я полагаю, что в Таскамбии проживает около 3000 человек.

2. В настоящее время в городе нет библиотеки. Поэтому я решила ее создать. Моя матушка и несколько ее знакомых дам сказали, что помогут мне, и организовали клуб, чтобы сделать общедоступную публичную библиотеку в Таскамбии. У них сейчас в наличии около 100 книг и примерно 55 долларов, кроме того, один добрый джентльмен выделил нам землю для постройки здания библиотеки. А пока клуб арендовал небольшую комнатку в центре города, и все могут свободно брать и читать книги, которые уже есть.

3. Я не рассказывала все своим друзьям из Бостона об этой библиотеке. Мне не хочется доставлять им новые хлопоты, ведь я продолжаю собирать деньги для бедного Томми, потому что гораздо важнее, чтобы он получил образование, а не то, чтобы у моих соседей были книжки для чтения.

4. Я не знаю, какие именно книжки у нас имеются, но думаю, что это весьма разношерстное (по-моему, это так называется) собрание.

P. S. Моя учительница считает, что будет более по-деловому сообщить, что список жертвователей будет сохранен и опубликован в газете моего отца «Северный каролинец».

Х. К.

Кэролайн Дерби

Холтон, 28 декабря 1893 г.

Пожалуйста, поблагодарите от меня дорогую мисс Дерби за чудесный щит, который она мне прислала. Это прекрасный сувенир, который я сохраню на память о Колумбе и Белом Городе ярмарки. Правда, я не могу догадаться, о каких моих открытиях она пишет. Все мы в каком-то смысле первооткрыватели, потому что рождаемся невежественными, ничего ни о чем не зная, но едва ли она имела это в виду. Попросите ее объяснить, почему я открыватель…

Кейт Адамс Келлер

Нью-Йорк, 31 марта 1895 г.

Мы с учительницей провели чудесный день у мистера Хаттона! Там мы встретились с мистером Хауэллсом и мистером Клеменсом! Я слышала о них, но никогда не думала, что мне доведется с ними встретиться и пообщаться. Я до конца не осознаю, как же мне повезло! Удивительно, что маленькая четырнадцатилетняя девочка общалась с такими известными людьми. Я осознаю, что я очень счастливый ребенок, и испытываю благодарность за бесчисленные привилегии, которыми я могу наслаждаться. Оба выдающихся писателя отнеслись ко мне с дружеской теплотой, и я не могу сказать, кто из них понравился мне больше. Мистер Клеменс рассказал множество забавных историй и заставил нас смеяться до слез. Я жалею, что тебе не удалось с ним встретиться! Он рассказал нам, что через несколько дней уезжает в Европу, чтобы привезти назад в Америку жену и дочь Джанну. Джанна учится в Париже и за три с половиной года выучила столько, что скоро будет знать больше его. По-моему, мистеру Клеменсу очень подходит литературный псевдоним Марк Твен, потому что звучит причудливо и соответствует его забавным историям. В то же время связанный с речным судоходством смысл псевдонима наводит на мысль о глубине и красоте его сочинений. И еще мне кажется, что он очень красивый… Мисс Салливан сказала, что он похож на кого-то вроде Парадевского (не знаю, правильно ли пишу это имя).

Мистер Хауэллс рассказал мне немного о Венеции – одном из самых любимых его городов, и очень нежно отзывался о своей маленькой дочке Уинифред, которая теперь у Бога. У него есть еще другая дочка, Милдред, которая знакома с Кэрри.

На память о нашем чудесном визите мистер Хаттон подарил мне славную стеклянную фигурку в форме чертополоха, которая принадлежала его дорогой матушке…

Упоминающийся выше Парадевский, вероятнее всего, пианист-виртуоз Игнаций Падеревский.

Кэролайн Дерби

Нью-Йорк, 29 декабря 1895 г.

В последнее время мы с мисс Салливан живем очень веселой жизнью. Мы встретились с нашими добрыми друзьями: мистером и миссис Хаттон, миссис Додж, миссис Риггс и ее мужем и познакомились со множеством известных людей, среди которых были мисс Эллен Терри, мистер Стоктон и сэр Генри Ирвинг! Разве мы не везучие? Мисс Терри была просто очаровательна. Она расцеловала учительницу и меня и сказала: «Даже не знаю, рада я видеть вас или нет, потому что мне так стыдно за себя, когда я думаю, как много вы сделали для этой маленькой девочки». У нее такой чистый красивый голос, и она красива, как ангел!

Спустя неделю, в прошлую пятницу, мы снова видели мисс Терри с сэром Генри в постановке «Король Карл I», а после спектакля они любезно позволили мне ощупать их лица, чтобы я смогла понять, как они выглядят. Король был благороден и величественен, особенно в своих несчастьях! А бедная королева была так прекрасна и предана ему! Пьеса казалась настолько достоверной, что мы забыли, где находимся, и поверили, что перед нами разворачивается историческая сцена, такая же, как много лет назад. После последнего акта мы плакали и удивлялись, как палач посмел вырвать короля из объятий любящей жены.

Я только что закончила читать «Айвенго». Это было занимательное чтение, но не могу сказать, что книга мне понравилась. Единственный персонаж, завоевавший мое безраздельное восхищение, – это Ревекка. У нее сильный, отважный характер и чистая, щедрая душа. Теперь я читаю увлекательные и волнующие «Рассказы о шотландской истории».

Чарльзу Дадли Уорнеру

Брустер, 3 сентября 1896 г.

Я собиралась написать Вам все лето, потому что произошло много вещей, о которых мне бы хотелось Вам рассказать, и Вам, возможно, было бы интересно услышать о наших каникулах на морском побережье и о планах на будущий год. Но праздные счастливые мчались так быстро, и каждая минута была наполнена такими радостными возможностями, что у меня никак не находилось времени облечь свои мысли в слова и отправить Вам. Мне интересно, что происходит с утраченным временем? Может быть, ангелы-хранители собирают оброненные нами мгновения и вернут их нам, когда мы станем мудрее и научимся правильно их использовать. Однако сейчас я не могу написать Вам все то, что так долго обдумывала. Мое сердце переполнено печалью, и я не в состоянии описывать счастье этого лета. Мой отец скончался в прошлую субботу у нас дома в Таскамбии, а меня там не было. Мой дорогой любящий отец! О, мой дорогой друг, как я смогу это пережить!

Уильям Тоу

Бостон, 19 декабря 1898 г.

Теперь я сознаю, насколько жадной и эгоистичной девочкой была, когда желала, чтобы чаша моего счастья переполнилась, не подумав о тех, чья чаша совсем пуста. Мне искренне стыдно за свое легкомыслие. Мне труднее всего было избавиться от детской иллюзии, что стоит лишь заявить о своих желаниях, и они исполнятся. Только теперь я постепенно начинаю понимать, что в мире недостаточно счастья, чтобы дать всем, что им хочется, и мне грустно думать, что я забыла, как велика моя доля, причем даже больше положенной. Я, подобно бедному Оливеру Твисту, попросила добавки…

Джону Хитцу

Бостон, 3 февраля 1899 г.

Прошлый понедельник выдался у меня необычайно интересным. Утром я ходила с одной доброй знакомой в Бостонский музей искусств. Предварительно она договорилась с главным смотрителем музея, генералом Лорингом, что мне разрешат потрогать статуи, особенно те, которые изображают сцены из «Илиады» и «Энеиды». Разве не чудесно? Во время нашего визита пришел сам генерал Лоринг и показал мне некоторые из самых красивых статуй. Там были Венера Медицейская, Диана в охотничьем наряде, с рукой на колчане и ланью у ног, Минерва из Парфенона, несчастный Лаокоон и двое его маленьких сыновей, окутанных жуткими кольцами двух огромных змей, – они с душераздирающими криками тянут руки к небесам. Я даже видела Аполлона Бельведерского. Он стоял у высокой каменной колонны после победы над Пифоном и торжествующе вытянул изящную руку над чудовищным змеем. О, как он был прекрасен! Но сильнее всего меня очаровала Венера. Она словно только что вышла из пены морской, а ее красота подобна божественной музыке. Еще там была несчастная Ниобея с прильнувшим к ней ребенком. Она умоляла жестокую богиню не убивать младенца. Я чуть не расплакалась – так жизненно и трагично это выглядело. Генерал Лоринг также показал мне копию одной из бронзовых дверей флорентийского Баптистерия, и я своими руками дотрагивалась до изящных колонн, которые стояли на спинах свирепых львов. Теперь я предвкушаю удовольствие, которое надеюсь получить, посетив Флоренцию. Моя знакомая сказала, что как-нибудь покажет мне копии мраморных памятников, которые лорд Элджин вывез из Парфенона. Но я все-таки хотела бы увидеть оригиналы там, где им предназначено быть гением, как памятник греческой славы. Мне кажется несправедливым забирать священные вещи из святилищ Прошлого, которым они принадлежат…

Лоренс Хаттон

Нью-Йорк, 2 января 1900 г.

Мы находимся здесь уже неделю и планируем оставаться у миссис Роде до субботы. Все к нам очень добры, мы наслаждаемся каждой минутой нашего визита. Повидались со многими нашими старыми друзьями и встретили новых. В прошлую пятницу мы обедали с Роджерсами, и они были к нам бесконечно добры! Мое сердце наполняется благодарностью и радостью, когда я вспоминаю их ласковую учтивость и доброту. Еще я повидалась с доктором Гриром. У него такое доброе сердце! В воскресенье мы ходили на службу к Св. Варфоломею, и могу сказать, что никогда еще после смерти дорогого епископа Брукса я не чувствовала себя в церкви так уютно. Доктор Грир проповедовал медленно, чтобы мисс Салливан успевала передать мне каждое слово. Наверное, его прихожане удивились такой необычной манере. А после службы он попросил органиста – мистера Уоррена – поиграть для меня. Я стояла посередине церкви, где сильнее всего вибрации огромного органа, и ощущала, как в меня бьются мощные волны звуков, словно громадные морские валы, стучащие о борт маленького кораблика…

Посреди реки

Глава 1

Головоломка

Я считаю, что люди принимаются за мемуары, когда уже достаточно стары, чтобы умереть. Этим они избавили бы себя и других от многих хлопот. Однако раз уж я пишу, пока еще жива, хоть это и очень нескромно с моей стороны, то мне придется добавить к сложностям своих близких и друзей описание того, что происходило в моей жизни после окончания колледжа Рэдклифф.

Долгие годы я записывала события и то, что казалось мне интересным, от случая к случаю в разном настроении и при разных обстоятельствах. Подобная беспорядочная манера письма соответствует моему характеру. Такой способ работы дает мне возможность вести себя с читателем как с добрым другом, поболтать и посмеяться по ходу дела, и мне это нравится.

На последующих страницах я не стану читать проповедь или развивать какую-то одну главную мысль. Не собираюсь и никого вести за собой по лабиринтам своего сознания. Я лишь хочу нанизать на нитку мимолетные мысли и чувства, облечь их в слова. Мне часто говорили, что если я сумею это сделать, то, возможно, частицы моей жизни добавятся к тому запасу мыслей, искренности и сочувствия, откуда люди черпают силы для того, чтобы жить. Скорее всего, мои заметки окажутся не слишком умными или выдающимися, но в них будут содержаться зерна дружеского участия моих близких.

Работа над автобиографией напомнила мне любимое занятие моего друга, полковника Рёблинга. В последние годы жизни он был строителем. В молодости он строил Бруклинский подвесной мост и остался инвалидом, оказавшись надолго под водой, запертый в одном из кессонов. Однажды я навещала его в Трентоне, Нью-Джерси, и он показал мне пазл, который он собрал. На мозаике были изображены река с перекинутым через нее мостом, зеленые холмы, синее небо с пушистыми белыми облачками, отражающимися в воде. Полковник брал из маленькой плоской чаши кусочки пазла и составлял картинку с великим терпением.

Я вспомнила это потому, что процесс написания автобиографии напоминает мне головоломку полковника Рёблинга. Бесчисленные обрывки моих воспоминаний и переживаний падают в чашу памяти, где, расчлененная, лежит моя жизнь. И моя задача состоит в том, чтобы из отдельных фрагментов заново собрать единое целое: себя и мир, в котором я живу, с его небесами и океанами, пустынями и вулканами, горами и реками, городами и людьми. И легче не становится, так как одни и те же события каждый раз оцениваешь по-новому. Вот ты находишь фрагмент, который кажется подходящим, но при ближайшем рассмотрении понимаешь, что он залит чувствительностью, устаревшими взглядами и отношениями, словно сиропом. При этом новый опыт заставляет эти фрагменты изменяться. Я складываю свой пазл так и этак, но фрагменты не хотят соединяться. И вот я наконец вроде бы составила достаточно полную картину, но бросаю взгляд в чашу и вижу там не вошедшие никуда фрагменты, с которыми не знаю, что делать. Чем дольше я пишу, тем важнее они мне кажутся, так что мне приходится разбирать картинку на части и складывать ее заново. Я удивляюсь неожиданной связи фактов и воображения, которые формируют узор по смутным очертаниям жизненного опыта. Мое стремление к совершенству требует внести некоторое изящество в сочинение, но в конце концов я понимаю, что моменты моей жизни вовсе не так безупречно раскрашены и вырезаны, как кусочки мозаики полковника Рёблинга. Возможно, в них существует симметрия, цель и законченность на взгляд Творца, но обычным людям это все покажется беспорядочно перемешанными обрывками, и они могут решить, что пустоты в узоре следовало бы заполнить чем-то благородным, драматичным или необыкновенным.

В первую часть моей биографии вошли учебные сочинения, которые я писала ежедневно или раз в две недели под руководством профессора английской литературы колледжа Рэдклифф Чарльза Таунсенда Коупленда. Я не собиралась их публиковать, однако однажды утром встретила мистера Уильяма Александера из «Домашнего журнала для дам» на занятии по латыни. Он сообщил мне, что издатель мистер Бок желает напечатать «Историю моей жизни» с продолжением. На это я ответила, что об этом не может идти и речи: ведь я едва успеваю справляться с учебой в колледже. Он же рассмеялся: «Вы уже написали большую часть автобиографии в своих домашних заданиях». Он так уверенно говорил об этом, что я подписала соглашение о передаче прав на «Историю моей жизни» за три тысячи долларов. О, тогда я не представляла, на что иду! Эти три слова содержали особую магию, и в моем воображении книга уже была написана. Мое самомнение и радость были беспредельны.

Поначалу все шло гладко. На тот момент у меня уже было несколько готовых сочинений, которые мистер Коупленд прочел и внес несколько замечаний, чтобы я учла их в первой главе. Однако вскоре я обнаружила, что использовала все подходящие для описания темы. Мне стало очень страшно. Я не имела ни малейшего понятия, как писать для журнала, как сокращать материал до определенного объема, не знала и о сроках исполнения, пока на меня, как стая голодных птиц на поспевшую вишню, не обрушился поток телеграмм. Меня завалили полными досады сообщениями: «Нет связи между шестой и седьмой страницей. Шлите телеграфом недостающую часть», «Немедленно требуется следующая глава» – и все в таком же духе. Спустя годы мистер Бок поведал мне, что занятые публикацией моей повести сотрудники журнала воспринимали дантовский «Ад» более приятным времяпрепровождением, чем работу с ней. Именно тогда он решил никогда больше не публиковать истории, не имея на руках законченной рукописи. Впрочем, позже он признался, что это ему так и не удалось. Я уже была близка к краю отчаяния, когда моя только что вышедшая замуж подруга Ленора рассказала мне о мистере Джоне Мэйси – однокласснике своего мужа. Она описала его как в высшей степени благородного и разумного человека, своего рода рыцаря, который мог спасти меня от зубов дракона. Мистер Мэйси в то время преподавал в Гарвардском университете и вел некоторые курсы в Рэдклиффе, но я не была с ним знакома, поэтому Ленора организовала нашу встречу. Мистер Мэйси понравился мне сразу: он был учтивым и явно хотел помочь. Вместе мы просмотрели весь материал, находившийся в состоянии первозданного хаоса, и мистер Мэйси быстро с ним справился. Всего за пару часов мы составили вполне неплохую главу. Мистер Бок воспринял его как спасителя, потому что с тех пор новые главы отправлялись в журнал более-менее вовремя.

Мистер Мэйси стал для меня братом, другом и лучшим советчиком. И если эта моя книга не такая, какой бы ей следовало быть, то лишь потому, что без его поддержки я чувствую себя растерянной.

Глава 2

О юность, юность!

В первой части повествования я весьма подробно описала историю моей борьбы и поступления в колледж Рэдклифф, так что тут я просто суммирую впечатления.

Преграды, стоявшие у меня на пути и требовавшие преодоления, лишь разжигали во мне желание испытать себя в окружении нормальных студенток. Мне казалось, что в колледже я обрету подруг, которых интересуют те же предметы, что и меня, и которые тоже пытаются найти свою дорогу в жизни. Я посещала лекционные залы с душевным подъемом, чем походила на юношей, собиравшихся вокруг Платона и Сократа, ведь в этих залах разливалось «вино, предназначенное для души». Я ждала, когда профессора-виночерпии ответят на все волнующие меня вопросы.

Но вскоре я осознала, что подобные надежды говорили лишь о моей неопытности. Я вспомнила, как в библиотеке джилмановской школы для девочек мисс Салливан воскликнула: «Какие прекрасные книги! Ты только потрогай!» Я робко дотронулась до роскошных корешков. Названия были вытиснены так выпукло, что я могла понять каждую букву. Однако, взяв книгу с полки, я обнаружила, что все они роскошно переплетенные, но пустые внутри муляжи, хоть и с золотыми буквами «Шекспир», «Данте» «Чосер», «Монтень» и «Бэкон» на переплетах. То же я ощутила и в колледже, когда мои мечты развеяла унылая реальность.

Самыми главными, а порой и непреодолимыми препятствиями на моем пути во время учебы в колледже стали нехватка книг и нехватка времени. Большую часть необходимых книг мне читала мисс Салливан, рисуя буквы на моей руке. Мы с ней корпели над учебниками ночами, когда все в доме спали, стараясь наверстать упущенное днем. Мистер Роджерс и мистер Уэйд, мои великодушные друзья, были готовы заказать для меня книги с выпуклым шрифтом, но редко когда преподаватели заранее сообщали, какие именно книги мне понадобятся, чтобы их успели напечатать к нужному сроку. 25 лет назад еще не существовала служба Красного Креста, которая снабжала слепых студентов учебными пособиями. В противном случае многих огорчений можно было бы избежать.

Моя учительница всегда была рядом со мной. Она не только читала мне домашние задания и пересказывала лекции, но и отыскивала значения немецких, французских и латинских слов в словарях. Как ей удавалось, с ее слабым зрением и незнанием этих языков, справляться с такой трудоемкой работой, я не могу понять до сих пор.

Для меня каждая книга, напечатанная азбукой Брайля, была настоящим сокровищем. Они дарили мне чувство независимости. Я с особенным чувством вспоминаю «Зимнюю сказку», «Отелло», «Генриха IV», «Генриха V», сонеты, поэзию Катулла и пьесы Плавта, отрывки из трудов Тацита и Ливия, а также избранные отрывки из Драйдена, Аддисона, Попа и Стила. А каким счастьем было нащупывать пальцами на страницах книг строки произведений Вордсворта, Китса, Браунинга и Шелли, готовясь к сочинению или экзамену! В их божественные песнопения я и сейчас убегаю от дисгармонии мира.

Сейчас я также понимаю, что кроме трудностей, которые я упомянула выше, мне не нравилась спешка, с которой мы пробегали по сочинениям великих авторов. Это напоминало каникулярную поездку по Европе. Но меня радуют воспоминания о моем первом прикосновении к их мудрости, свободе и полету воображения, воспламенявшие мою душу.

Еще мне всегда нравилась история. Я с восторгом следила за разворачивающейся драмой: взлет и падение империй, расы, возрождающиеся из обломков древних цивилизаций, смена старого искусства новым, героические личности и мыслители, озарявшие своими открытиями тьму веков, ученые, бросавшие вызов государству и церкви… Они жили, страдали и погибали, расчищая всем, идущим следом, дорогу к высшим истинам.

Я завороженно следила за возникновением, расцветом и увяданием новых идей. Земные вещи больше не казались мне незыблемыми, но меня утешало осознание того, что человеческий разум, который может развенчать ранее им созданное, способен также обрести покой в самом себе.

В Рэдклиффе я также стала изучать предмет, который стал для меня неиссякаемым источником жизненной силы. Им стала философия. Знакомство с ней стоило всех четырехлетних мук обучения. Мой внутренний мир расцвел под живительным дождем идей, порожденных магическими словами мудрецов, как поля, покрывающиеся зеленью весной. Философия научила меня, как уберечься от заблуждений веры и воображения, проистекающих из ограниченности опыта тех, кто живет в мире, лишенном цвета и звука. Сила вливалась в меня через труды древних мыслителей, которые слушали своими ушами, смотрели своими глазами, осязали мир своими руками и при всем этом остро понимали недостоверность своего восприятия. Сократ увлек меня своими рассуждениями о дружбе, познании и бессмертии и обрадовал своим убеждением, что реальный мир есть лишь плод нашего разума. «Абсолют» Платона подарил мне убежденность, что слепота и глухота не являются сутью моего существования, так как они не являются частью моего бессмертного разума.

До какого-то момента я принимала эти идеи на веру. А когда узнала изречение Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую», во мне пробудилось нечто, дремавшее до тех пор. Я поднялась над своими ограниченными способностями и обнаружила другие возможности построить мост через темную бездну безмолвия к залитой светом Вселенной.

Дальше по пути освобождения меня повели Кант и Эмерсон. Раньше я сомневалась, что когда-либо получу адекватное представление о том, что видят и слышат другие. Мне рассказывали, что человек получает девять десятых впечатлений посредством глаз и ушей, поэтому меня мучил вопрос: сможем ли мы когда-нибудь с друзьями по-настоящему понимать друг друга? Как бы ни стремились воссоединиться наши сердца, пропасть между нами казалась непреодолимой. Однако именно в нематериальном царстве философии я обрела жизнерадостный взгляд на мир. Мне открылась истина слов Канта о том, что понятия без чувств пусты, а чувства без понятий бесплодны. После этого я стала стараться вникать в мои ощущения, глубже анализировать впечатления от запахов и прикосновений и поразилась тому, сколько подсказок к пониманию мира зрения и слуха они открыли, сколько мыслей во мне пробудили. Например, когда я думала о разнообразии запахов, то могла представить, как зрячий человек радуется различным цветам и оттенкам. Я проводила аналогию между светом дня и просветлением мысли и даже яснее, чем раньше, осознавала великую ценность света в человеческом существовании. Именно эти размышления помогли мне, когда критики обрушились на меня шквалом упреков: «Откуда она может знать что-то о жизни? Как может понять, что такое потеря зрения для взрослого человека и какая ему требуется помощь? Ведь у нее не было такого жизненного опыта! Какое право имеет писать о пейзажах, которые не видела?» Своими вопросами критики лишь демонстрировали, как мало они знают об основах, на которых я строила отношения с людьми.

Философия не сразу стала путеводной звездой моей жизни, но теперь я с радостью вспоминаю, сколько раз она ободряла меня, как часто позволяла мне разделять наслаждение других чудесами жизни, которые были недоступны двум моим запечатанным чувствам.

К сожалению, я не построила близких отношений с преподавателями колледжа.

Исключение составлял только доктор Нильсон. Он с его милой сестрой иногда приглашали нас с мисс Салливан на чай. Доктор Нильсон был необычайно остроумным, обаятельным шотландцем. Он с пылом читал нам лекции по литературе елизаветинской эпохи и был единственным из профессоров, кто научился ручной азбуке, чтобы общаться со мной. Я не так часто вижусь с ним в последние годы, как мне хотелось бы, но мы дружим по сей день.

С моими одноклассницами меня также всегда разделял барьер моих физических недостатков. Лишь одна из них научилась ручной азбуке, но все они проявляли свою ко мне симпатию разными милыми способами. Они собирались вокруг меня в комнате для завтраков, где мы ели сэндвичи и шоколадные эклеры, и мисс Салливан писала мне по руке их болтовню. Эти девушки даже избрали меня вице-президентом нашего класса. Возможно, если бы мне не приходилось вкладывать столько усилий в учебу, я не упустила бы более веселую сторону жизни в колледже.

Берта Мекстрот, одна их моих одноклассниц, научилась писать Брайлем и переписала для меня «Сонеты из Португалии» Элизабет Баррет Браунинг. Это произошло незадолго до выпуска, и потом я больше не видела ее и ничего о ней не слышала, но я храню ее драгоценный подарок на память о колледже.

Часто я вспоминаю сюрприз, который устроил мне мой класс. Однажды несколько девушек пригласили меня в гости к их друзьям в Бруклине. Они больше ничего мне не сказали и вели себя очень таинственно. Когда мы приехали, меня поразило, что в воздухе сильно пахло собаками. Так я поняла, что мы приехали не к кому-то домой, а в собачий питомник. Там обитали бостонские терьеры. Собаки были нам невероятно рады, а один красавец по имени сэр Томас Бельведер, обладатель благороднейшей родословной, заявил на меня свои права: он сел у моих ног и решительно протестовал, когда я дотрагивалась до какой-либо другой собаки. Девушки спросили, нравится ли он мне. Я честно сказала, что в восторге от сэра Томаса Бельведера.

– Так забирай его, – сказали они. – Это наш тебе подарок.

Казалось, сэр Томас понял их, потому что стал кружиться вокруг меня, как волчок. Когда он немного успокоился, я заявила ему, что не увлекаюсь титулами, а он уверил меня, что не возражает против смены имени. Я объявила, что отныне я буду звать его Физ, а он трижды перекатился с боку на бок в знак своего одобрения.

В то время мы жили в доме 14 на Кулидж-авеню, который располагался на живописном холме, почти скрытом большими деревьями. Он находился далеко от трамвайных путей, так что шум нас не беспокоил. Наша милая домоправительница Бриджет всегда радушно нас встречала. Земельный участок за домом арендовал какой-то цветовод, так что, в зависимости от сезона, там росли то маргаритки, то гвоздики, то анютины глазки, то герань. В воздухе витал божественный аромат. А когда рано утром итальянки в разноцветных платьях приходили собирать цветы для продажи на рынке, они будили нас смехом и песнями, так что казалось, что мы перенеслись в итальянскую деревню. Думаю, это выглядело весьма необычно: черноволосые и черноглазые румяные женщины с охапками цветов, щебечущие, как птички, рядом – их дети с корзинками яркой герани – и все это прямо в сердце делового города. Как прекрасны были их счастливые голоса, выразительные жесты и сладкий запах множества цветов, который доносил до нас ветерок!

В Кембридже мы познакомились со многими студентами и молодыми преподавателями из Гарварда. Мы приятно проводили время вместе, и некоторые из них даже освоили ручную азбуку. Среди них были Филип Сидни Смит и его жена Ленора – наш верный друг. Она ходила со мной на лекции и помогала с занятиями, если мисс Салливан болела или слишком уставала. Был там и Джон Мэйси, который впоследствии женился на моей учительнице, – человек, ставший нашим самым драгоценным спутником.

Мы вовсю наслаждались жизнью! Например, легко могли отправиться на прогулку по сельской местности или проехать шестьдесят километров на наших велосипедах-тандемах. Нам было интересно все: перелетные птицы, белки, готовящие запасы на зиму, леса, сверкающие в солнечных лучах золотом и багрянцем листьев, дикие яблони, осыпающие нас водопадом плодов, болота, испещренные пятнами сапфировых озерков и рыжего рогоза.

Однако у меня бережно хранятся воспоминания не только о летних днях и легких бризах, не только об ароматах цветущих лугов, полей и садов. Особые радости были и у зимних дней. В ясные ночи мы катались в фургончике на полозьях, на дно которого положили душистое сено. Патрик придерживал готовых пуститься вскачь коней, мы усаживались поудобнее, а потом мчались под звон бубенчиков среди снега и звезд!

А как здорово было возвращаться в пахнущий теплом и уютом дом! Бриджет распахивала дверь нам навстречу, а ее лицо озарялось приветливой улыбкой. Она ожидала нас с кофе с пышками. Поднималась суматоха, все сновали туда-сюда, накрывая на стол и путаясь под ногами у Бриджет, но она лишь улыбалась, радуясь нашей молодости.

Долгие зимние вечера мы с подружками тоже проводили очень приятно. Пылкие и впечатлительные студентки, мы садились в кружок у огня, грызли воздушную кукурузу, пили сидр и весело разносили в пух и прах общество, религию, литературу и философию. К счастью, жертвы нашей критики понятия не имели ни о нашем презрении, ни даже о нашем существовании. Наши взгляды оставались в уединении нашего узкого круга. Все мы были независимыми индивидуалистками, но при этом горячо откликались на альтруистические призывы времени. Мы верили в мир и братство народов, в рост самосознания масс, в честную игру для всех без исключения. Каждая из нас восхищалась своим идолом, вокруг которого, как планеты вокруг солнца, вращались наши теории: Бергсон, Линкольн, Толстой, Шопенгауэр, Ницше, Карл Маркс. Мы читали Уитмена, Суинберна и Шелли. Чем яростнее мы спорили, тем сильнее убеждались, что принадлежим к элите. Мы казались себе отрядом современных первопроходцев, возвысившихся над бездуховностью окружавшего общества. На товарищей-студентов со своих высот мы взирали с жалостью, сродни той, которую испытывают ангелы к простым смертным. Мы кичились своими мудростью и остроумием. Каждая имела свой рецепт, способный преобразить в рай этот бесплодный мир, и защищала его, используя аргументы, как заправский дуэлянт. Империи отправлялись в мусор, а на их месте мы воздвигали идеальные демократии. Все их жители стремились отбросить обыденное существование, а все реальные проблемы должны были решаться сами собой… Именно так и принято во всех утопиях.

О дни нашей молодости, что скажете вы мне теперь? Мартовская рыбалка на пруду и шляпа, унесенная ветром на корм рыбам! Апрельские ливни на дороге Конкорд, когда двое друзей прятались под одним плащом! Тонкий запах туи в майские дни в Миддлесекс-Феллс! Юноша, который рисовал веселые рассказы на моей нетерпеливой ладони, невзирая на степенный разговор соседей по экипажу! Ах, как было здорово сидеть у дороги, считать птиц и кормить орехами белок. Теперь их, кажется, поубавилось, да и птицы поют не так весело, как раньше, когда Карл подражал их пению, чтоб меня развлечь.

Но пора двигаться дальше. Я не хочу предстать перед читателями брюзгливой старухой, которая может лишь вновь и вновь переживать события своей юности.

Есть кое-что еще, что нужно упомянуть касательно моего пребывания в Рэдклиффе. Так я хочу исправить неверные представления о моей жизни в Кембридже и подробностях выпускной церемонии. Писали, что меня и мисс Салливан осыпали похвалами все, кто знал, с какими трудностями нам пришлось столкнуться. Передо мной лежит хвалебная статья с описанием церемонии вручения мне диплома бакалавра искусств:

«Огромная толпа заполнила аудиторию, где должна была пройти церемония. Дипломы должны были вручить нескольким студентам, но все внимание было обращено к прелестной молодой девушке, которая завоевала одно из первых мест. Рядом с ней сидела мисс Салливан, которая делила с ней этот час триумфа, как делила дни и годы напряженного труда. Когда произнесли имя «Хелен», учительница и ученица, а скорее духовные мать и дочь, поднялись по ступеням рука об руку. Девушка получила диплом под гром нестихающих аплодисментов, которые не могла слышать, но эхо которых ощущала. В дипломе было примечание: «Она не только успешно выдержала университетские экзамены, но и отличилась в области английской литературы…»

То, что сказано о мисс Салливан, полностью правдиво. Она была моим компасом на пути к успеху, уверенной рукой направляя меня к вершинам. Но все остальное лишь выдумка. В тот летний день аудитория не была переполнена; там присутствовали лишь несколько друзей, пришедших поддержать меня. Моя матушка, к сожалению, не смогла присутствовать из-за болезни, что огорчило нас обеих. Ректор Бриггс поприветствовал собравшихся, но никак не выделил мисс Салливан. На самом деле, ни один из преподавателей не упомянул нас. Когда я получала диплом, не было грома аплодисментов. Не было ничего от той торжественной атмосферы, которую так любят описывать авторы, рассказывая про мои студенческие годы. После церемонии некоторые студенты выразили свое недовольство, а одна девушка даже предложила присудить степень и мисс Салливан. Мы вернулись на свои места, а потом поспешили уйти. Покинув территорию университета, мы отправились в тихую деревню в Новой Англии, которая стала нашим домом.

Тем вечером я наслаждалась катанием на каноэ по озеру в компании друзей, забыв об утомлении и мирских заботах. Мы плыли, утопая в мечтах о красоте, наслаждаясь ветром, запахом цветов, зеленью холмов и звездной тишиной водной глади. Я мечтала, чтобы это продолжалось вечно. Чтобы мне всегда было доступно уединение с природой после суеты дня, возвращение к спокойствию и благодати земли и неба.

Глава 3

Мои первые годы в Рентхеме

В той же французской статье, которую я цитировала, сообщалось, что, желая меня почтить, публика подарила мне дом в Рентхеме, подобно тому как в древности награждали поместьями генералов-победителей.

Другие журналисты, столь же неосведомленные, добавляли к своим описаниям дома обширный парк и роскошный сад. На самом деле мы купили старый маленький фермерский домик, с тремя гектарами поля, заросшего бурьяном. Дом был узкий и длинный, крайне пуританский на вид. Две кладовки и маслодельню мисс Салливан превратила в мой кабинет. Вот что пишет про него французский журналист:

«Большую часть дня Хелен Келлер проводит в своей элегантной рабочей комнате с бронзовыми статуями и другими предметами искусства, которые ей преподнесли поклонники. Сотни огромных томов с белыми страницами, покрытыми выпуклыми точками, занимают стены с пола до потолка».

Но в реальности мой кабинет был очень скромным. Из всех «предметов искусства» были лишь медальон с изображением Гомера, подарок доктора Джастроу из университета Висконсина, гипсовая Венера Милосская, которую подарил мой приемный отец, мистер Джон Хитц, да еще парочка сувениров, присланных мне друзьями из разных стран. Огромными томами была уставлена лишь одна стена, но там не насчитывалось и сотни книг. Дело в том, что одна книга в Брайле превращается в четыре-пять больших томов. То есть, по меркам слепых, книг было слишком мало, но для человека, изголодавшегося по духовной пище, это была целая сокровищница. Главным украшением кабинета был солнечный свет, который лился в большое окно, обращенное на восток. Я уставила его цветами, за которыми ухаживала. Стеклянная дверь вела из кабинета наружу, под сень сосен, где я могла побыть наедине со своими мыслями и мечтами.

Мисс Салливан также озаботилась постройкой балкона, куда можно было выйти из спальни. К его перилам льнули вечнозеленые растения, так что, наклонившись, я могла ощутить шорох листвы и вдохнуть ароматный воздух. Именно там я однажды услышала любовную песню козодоя.

В южном конце балкона росла глициния, обвивавшая перила своими побегами. Однажды я стояла под ее цветущими ветвями, погруженная в свои мысли, как вдруг перила странно завибрировали под моими ладонями. Ритмичные пульсации повторялись вновь и вновь, в точности напоминая вибрации, которые я чувствую, когда кладу пальцы на шею певца или певицы. Потом странная дрожь прекратилась, и я ощутила, как качнулась глициния, легко пощекотав мое лицо. Так я поняла, что какая-то птица задела ветку. А потом перила вновь завибрировали. Это был странный ритм, который мне еще ни разу не встречался. Я боялась шевельнуться, не говоря уж о том, чтобы позвать кого-то. Однако моя учительница, оказывается, тоже услышала этот звук и легко прикоснулась ко мне, протянув руку в окно. Я поняла, что мне следует молчать.

Мисс Салливан написала мне на руке: «Прилетела птица козодой. Он сидит совсем рядом с тобой, на угловом столбике балкона. Ты можешь дотронуться до него, но не стоит, иначе он улетит и никогда не вернется».

Громкость его пения возрастала с каждой нотой.

Учительница вновь коснулась моей руки и написала: «Его возлюбленная отвечает ему с яблони. Она, видимо, пряталась там в ветвях все это время. И теперь они поют дуэтом».

Вдруг перила перестали вибрировать, и мисс Салливан сообщила: «Теперь они оба сидят в волнах бело-розовых цветов яблони и поют».

Десять лет назад мистер Дж. П. Сполдинг из Бостона подарил нам акции сахарной компании, продажа которых позволила нам приобрести и отремонтировать дом в Рентхеме. Я хочу поделиться историей этого благородного человека, чья своевременная щедрость стала для нас опорой в трудный час.

Когда мне было девять, Элси Лесли Лайд, очаровательная юная актриса, исполнявшая главную роль в постановке «Маленький лорд Фаунтлерой», представила нас мистеру Сполдингу. Его доброта и сочувствие сразу вызвали у меня симпатию. С тех пор он неустанно заботился о нашем благополучии. Мистер Сполдинг часто навещал нас в Перкинсовском институте, присоединяясь к нам с мисс Салливан за обедом. Он всегда приносил что-то приятное: фруктовую корзинку, коробку конфет или букет роз. Он приглашал нас на прогулки в экипаже, и, если Элси не была занята в театре, она присоединялась к нам. Ее живость и очарование радовали мистера Сполдинга, который гордился тем, что может провести время со своими «двумя любимицами».

Мистер Сполдинг на протяжении нескольких лет продолжал поддерживать нас финансово. Он обещал позаботиться о нашем будущем, но, к сожалению, скончался, так и не включив нас в свое завещание. После его смерти наследники отказались от подобной поддержки, а один из его племянников даже обвинил нас в злоупотреблении его доверием. Но я не могу промолчать и не упомянуть прекрасного, великодушного человека, который желал лишь одного – чтобы мы были счастливы.

2 мая 1905 года произошло знаменательное событие: моя учительница сочеталась браком с мистером Мэйси. Она отдала мне лучшие годы своей жизни, и я искренне желала, чтобы ее жизнь была наполнена любовью достойного человека. Их брак принес мне неописуемую радость.

В солнечной, полной цветов гостиной нашего фермерского дома один из наших старейших и ближайших друзей, доктор Эдвард Эверетт Хэйл, провел обряд бракосочетания. Я стояла рядом с моей учительницей, в окружении наших близких друзей и моей матери. Ленора писала мне на руке о каждом моменте церемонии. После свадьбы мистер и миссис Мэйси отправились в путешествие в Новый Орлеан, а я поехала к матушке. Каково же было мое удивление, когда спустя всего несколько дней супруги Мэйси приехали к нам. Мы с моими самыми близкими людьми наслаждались южным летом, и пение пересмешника стало для нас свадебной музыкой.

По возвращении в Рентхем я узнала, что ходят слухи, будто я несчастлива и ревную мою учительницу.

Хочу прямо заявить на страницах этой книги: я безмерно люблю этих замечательных людей. Моя сильная и преданная учительница, с ее благородным умом и душой, всегда стремилась к истине. А ее муж относился ко мне с братской заботой и отзывчивостью, его юмор и терпимость делали мою жизнь ярче. Я не могла принимать участие в активной жизни, поэтому они обогащали мой мир своими живыми описаниями, интересными рассказами и шутками, делая каждый день особенным. Их слова были полны мудрости и тепла, хоть они и говорили совершенно по-разному: моя учительница щедро комментировала любые события и новости, одаривая меня рассказами, словно сокровищами, а ее супруг всегда взвешивал каждое слово, словно сочинял роман. Он помогал мне в трудные моменты. Как-то у меня сломалась пишущая машинка, и я пыталась переписать текст от руки, измучившись от этой тяжелой для меня работы. Тогда он ночь напролет набирал сорок страниц текста на обычной машинке, чтобы я успела отправить его издателю в срок. Он стремился удовлетворить мою любознательность, держа меня в курсе научных открытий, мировых событий и новинок литературы. Когда ему нравилась книга, он заказывал ее в выпуклой печати, чтобы я могла читать самостоятельно, а до этого читал мне в свободное время.

До приезда в Рентхем мистер Джилдер предложил мне создать серию очерков, отражающих мое видение мира. Я объединила их под названием «Мир, в котором я живу» и до сих пор помню ту радость, которую испытывала, записывая свои мысли. В них я изложила все, что вызывало мой интерес и радость: глубины философии и великолепие природы Новой Англии.

Мое увлечение живой природой никогда не иссякало, но сильнее всего я наслаждалась, когда садилась за стол, чтобы описать словами тени листьев, похожие на кружево, трепетную дрожь цветов, легкое касание крыльев бабочек, мягкость перышек на груди голубя, шелест травы и стрекот кузнечиков.

Моя следующая книга, «Песня каменной стены», была вдохновлена восстановлением старинных каменных изгородей на нашем поле. Я представляла людей, которые возвели эти стены много лет назад. Эту книгу я посвятила доктору Эдварду Эверетту Хэйлу, который также ценил каменные изгороди и традиции, с ними связанные.

В процессе написания этих книг мистер Мэйси всегда был рядом со мной. Он нещадно критиковал меня, если что-то ему не нравилось, но и щедро одаривал похвалами. Он умел поднять мне настроение и заставить смеяться, сглаживая мои беспокойные мысли и облегчая бремя на сердце. Я любила гулять или кататься с ним по извилистым дорогам Рентхема, слушая его рассказы о красоте, окружавшей нас: о прекрасной летящей птице, блестящей улыбке маленького озера, поле созревающих колосьев. Иногда он читал мне произведения Торо, сидя под величественным дубом на берегу озера. Мне не хватит слов, чтобы выразить, насколько он был мне дорог и как сильно я его любила. Невозможно забыть те тихие летние вечера или зимние ночи у камина, когда мы сидели с моими дорогими друзьями, мечтая о светлом будущем. Эти дни я вспоминаю с нежной грустью. Жизнь полна неожиданных и порой неприятных поворотов. И, хотя наш дальнейший путь был омрачен, я и моя учительница знаем, что самое ценное из того времени останется с нами навсегда.

Перед приездом в Рентхем я представляла себе настоящую ферму, подобную той, что принадлежала моему отцу в Алабаме. Я ожидала, что буду жить строго, но достойно среди деревьев и животных. Однако животными оказались лишь собаки, а попытки завести лошадей провалились. Различные начинания с домашним скотом не только потерпели неудачу, но и привели нас к серьезным финансовым затруднениям. Затем нам посоветовали посадить яблоневый сад, и это предложение показалось нам разумным. Мы приобрели сто отборных трехлетних саженцев, которые прекрасно прижились. На пятый год мы с радостью заметили несколько яблок на ветвях. Я знала расположение каждого из них и почти каждый день наблюдала за их изменениями. Яблоневый сад стал для нас настоящим утешением, так что мы недоумевали, почему не посадили деревья, как только купили участок.

Все шло хорошо до одного рокового летнего дня, когда в мой кабинет ворвался наш поденщик Ян Битман, эмигрант из России, с воплями: «Мадам, взгляните! К нам пришла дикая корова!»

Мы подбежали к окну, и Ян, страшно волнуясь, указал на пять невероятных животных, вторгшихся в наш сад. Это были дикие олени – мощный самец с ветвистыми рогами, лань и три олененка. Освещенные полуденным солнцем, они перемещались от дерева к дереву, срывая зубами кору. Их изящество настолько поразило нас, что мы даже не подумали выгнать их из сада. Мы стояли очарованные, пока они уничтожали деревья, и только в конце мы поняли, что произошло. В тот год штат Массачусетс выплатил фермерам тысячи долларов в качестве компенсации за ущерб, нанесенный оленями, но мы даже не подумали предъявить счет за наши яблони. Последний раз, когда я была в тех краях, там оставалось всего лишь около дюжины деревьев, уцелевших от острых оленьих зубов.

Сидя на открытом воздухе, я часто наслаждалась звуками сельской жизни. Еще мне нравилось исследовать новые тропинки в поле и лесу. Хотя написать о них особо и нечего, но именно тогда я была счастлива. Впрочем, читатели уже, наверное, успели понять, с какого рода текстом они имеют дело. Моя биография не содержит рассказов о захватывающих приключениях или бурных романах, но полна моих искренних эмоций и переживаний, которые, возможно, и являются самым важным, что стоит запечатлеть, ведь они отражают нашу настоящую суть.

С приходом каждого нового сезона менялись мои привычные дела. Я возвращалась домой с букетами дикорастущих цветов в руках или помогала собирать сухие ветки для костра. Когда наступал сезон урожая, я приставляла лестницу к одной из старых яблонь, взбиралась на нее и трясла ветви, чтобы собрать ароматные плоды, которые мы потом хранили в бочках на зиму. В эти моменты я чувствовала, как моя душа поднимается к вершинам деревьев и звучит в унисон с пением птиц.

Прогулки были неотъемлемой частью моей жизни. Мистер Мэйси протянул проволоку вдоль поля, и я без труда находила путь в сосновый лес, где то сидела, погрузившись в мечты, то бродила от одного дерева к другому. Летом здесь росли высокие травы. И там я дольше всего могла прогуливаться в одиночестве, примерно четверть мили. Кто-то может посчитать эти детали незначительными, но без этих моментов, наполненных солнечным светом и уединением, я бы не смогла выдержать рутину повседневности.

Сейчас прошлое кажется мне таким размеренным. Течение моей жизни напоминало лесной ручей: без автомобилей, аэропланов, радио, революций или мировых войн. Так проходила наша жизнь в Рентхеме с 1905 по 1911 год. Она кажется сейчас такой далекой, что иногда я думаю, будто это было в другой жизни. Но я помню это время достаточно ясно и отчетливо, возможно, потому, что оно было свободно от внешних отвлекающих факторов, которые захламляют ум тривиальными вещами и не оставляют места для духовного развития. Когда радости редки, даже самые простые удовольствия становятся источником божественного восторга. Когда жизнь проста и однообразна, каждый проблеск света в ней бесценен. Так и любой цветок, найденный у горного ручья или среди скал, становится настоящим сокровищем. Скромные события моей жизни были полны поэзии, и до сих пор на них лежит отблеск волшебного света.

Глава 4

Наш Марк Твен

Больше всего из нашего пребывания в Рентхеме мне запомнился визит к Марку Твену.

Мои воспоминания о мистере Клеменсе[1] начинаются с 1894 года, когда он был полон жизни и энергии. С тех пор моя привязанность к нему только крепла. Среди всех знаменитостей, с которыми я была знакома, лишь доктор Александр Грэхем Белл и моя учительница вызывали у меня такое же глубокое уважение и нежность. Я встречалась с мистером Клеменсом многократно: у моего друга мистера Лоренса Хаттона в Нью-Йорке и Принстоне, у мистера Г. Г. Роджерса в его доме на Пятой авеню и в Стормфилде, Коннектикут. Мы обменивались письмами, хотя и не часто, но всегда сообщали друг другу о значимых событиях в жизни.

Когда мне было 14 лет, я впервые встретила мистера Клеменса в доме супругов Хаттон в Нью-Йорке, где мы гостили. В тот день к ним в гости зашли несколько знаменитостей, и мистер Клеменс был среди них. Пожав его руку, я сразу почувствовала, что он станет моим другом. Его забавные истории, которые я читала по его губам, заставляли меня смеяться и чувствовать себя необычайно счастливой. Я могла забыть многие детали, но никогда не забуду его нежность.

Мистер Клеменс быстро понял, что для меня значит быть слепой и не иметь возможности конкурировать со зрячими. Как сложно понимать некоторые вещи, которые другие схватывают на лету. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко, не жалел меня за мою слепоту. Напротив, он окружил мою темницу романтикой и приключениями, заставляя меня чувствовать себя счастливой и значимой. Когда кто-то выразил сочувствие по поводу моей слепоты и заявил, что, должно быть, уныло так жить, мистер Клеменс отреагировал с присущим ему остроумием: «Вы чертовски неправы. Слепота – дело увлекательное. Если не верите, спустите темной ночью во время пожара ноги с другой стороны кровати и попытайтесь найти дверь».

В следующий раз я встретила мистера Клеменса в новом доме Хаттонов в Принстоне, где мы гостили во время каникул. Там мы провели много счастливых часов.

Однажды вечером он читал лекцию о ситуации на Филиппинах перед избранной аудиторией, включая президента Вудро Вильсона. Мистер Клеменс говорил о трагедии, когда шесть сотен туземцев загнали в кратер вулкана, как в ловушку, и убили там по приказу генерала Леонарда Вуда. После этого он рассказал о пленении патриота Агинальдо полковником Фанстоном, который переодел своих военных мародеров в мундиры противника и заставил притвориться друзьями офицеров Агинальдо. Его слова были полны презрения и насмешек по отношению к этим событиям. Только те, кто слышал его, могут представить себе силу и страсть его слов. Мистер Клеменс всегда боролся с несправедливостью, будь то в отношениях между людьми, в политике, войнах или зверствах против туземцев Филиппин, Конго и Панамы. Его взгляды на общественные проблемы совпадали с моими, и это мне нравилось.

Мистер Клеменс называл себя циником, но при этом никогда не был равнодушен к проявлениям жестокости, несправедливости и злобы. Он часто говорил мне: «Хелен, мир наполнен глазами, которые не видят, пустыми и бездушными, покрытыми пылью». Его гнев возникал, когда он видел, как люди мирятся со злом, которое можно искоренить. Иногда казалось, что он стреляет из пушек всей небесной артиллерии по воробьям, но и тогда его блестящие речи доставляли настоящее удовольствие. Даже защищая ошибочные идеи, он делал это с такой ясностью и убедительностью, что ты начинал невольно соглашаться с ним, хотя бы в то мгновение. Ведь хорошо сформулированная мысль способна убедить почти любого.

Мистер Клеменс интересовался всем, что касалось меня: моими друзьями, маленькими приключениями, о которых я писала. Я ценила его за понимание важности работы моей учительницы. Среди всех, кто писал обо мне, он был, пожалуй, единственным, кто по-настоящему осознавал роль мисс Салливан в моей жизни, отмечая ее «талант, проницательность, мудрость, силу воли и литературные способности».

Он часто с теплотой вспоминал свою покойную жену, миссис Клеменс, и выражал сожаление, что я ее не знала.

«Иногда мне бывает очень одиноко, когда после ухода гостей я остаюсь один у камина, – говорил он. – Мои мысли уносятся в прошлое. Я вспоминаю Ливи, и воспоминания о тихих вечерах вдвоем падают, как маленькие звезды, в тишь настоящего. Все когда-нибудь разрушается и ломается. Так произошло и в тот день, когда умерла Ливи».

Мистер Клеменс с особой нежностью повторял строки, которые он высек на ее надгробии:

Солнце ласковое Юга,

Здесь нежнее грей;

Теплый легкий ветер Юга,

Бережнее вей;

Тише зеленей над нею,

Луговой травы покров;

Добрых снов, моя подруга,

Доброй ночи, добрых снов.

Через год после ее смерти он сказал мне:

– Это был самый печальный год в моей жизни. Если бы не работа, которая дарит забвение, моя жизнь была бы невыносима.

– Но, мистер Клеменс, вас прославляет весь мир! Ваше имя стоит в одном ряду с величайшими писателями. Бернард Шоу сравнивает вас с Вольтером, а Киплинг называет американским Сервантесом! – воскликнула я.

– Ах, Хелен, ваши речи сладки, но вы не понимаете, что я всю жизнь лишь развлекал людей. Я утонул в их смехе.

Марк Твен – это имя, которое вписано в историю Америки. Он символизирует истинные качества пионеров: широту души, свободу духа и радостный взгляд на мир. Это взгляд людей, отправляющихся в путь в новые, прежде неизведанные места. В моем понимании Марк Твен и река Миссисипи – это единое целое. Когда я сказала ему, что «Жизнь на Миссисипи» – моя любимая книга, он был удивлен. «Это удивительно. Я никогда не думал, что такое грубое чтение может заинтересовать женщину. Хотя я не слишком хорошо знаю женщин».

После шутки о женщинах в его голосе прозвучала грусть: «Те дни были великолепны. Они никогда не вернутся, жизнь поглотила их, и юность не повторится. Это были дни, когда воды жизни были полны, а в сердце искрилось вино романтики. Таких дней больше не будет».

Этот разговор произошел после того, как он прочитал мою книгу «Мир, в котором я живу», и прислал в Рентхем записку с приказом явиться в Стормфилд и провести несколько дней с ним.

Это походило на указ любимого короля. Если мне не изменяет память, дело происходило в феврале. Его экипаж ожидал нас на станции Реддинг. Тонкий слой снега покрывал земли Коннектикута. Воздух был пропитан резким ароматом кедра и сосны, а нас ждало восемь волшебных километров до Стормфилда. Лошади бодро несли нас вперед, и мы мчались по извивающимся деревенским дорогам. Мистер Мэйси читал дорожные указатели с инициалами «М. Т.». Итальянская вилла на вершине холма становилась все ближе, и мне сообщили, что мистер Клеменс ждет нас, стоя на веранде. Проехав мимо двух огромных каменных столбов, мы увидели, что он машет нам рукой. Весь в белом, с седыми волосами, сверкающими на солнце, подобно инею на серых камнях.

В камине пылал яркий огонь, и мы ощутили тонкий аромат смолистых дров и апельсинового чая. Я сообщила мистеру Клеменсу, что негоже выходить на улицу без шляпы. Он был явно рад моей заботе и с легкой грустью заметил: «Так редко кто-то теперь заботится о моей беспечности».

Так мы грелись у огня, распивая чай, и мазали тосты маслом, а он уговаривал меня добавить на них еще и клубничное варенье. Чай нам разливала мисс Лайон – секретарь мистера Клеменса.

Мистер Клеменс спросил, хочу ли я осмотреть дом, сообщив, что гости часто находят его более интересным, чем самого хозяина. Мы прошли через просторную лоджию, уставленную живыми растениями и высокими горшками с сухими полевыми травами, которые можно найти осенью на холмах. Из гостиной мы перешли в столовую, затем вышли наружу, на крытую аллею, и вернулись в бильярдную. По словам мистера Клеменса, именно здесь он проводит свои самые счастливые часы. Он гордился бильярдным столом, подаренным ему миссис Г. Г. Роджерс, и предложил научить меня игре.

– Но, мистер Клеменс, для игры в бильярд нужно зрение, – возразила я.

– Да, – ответил он с усмешкой, – но не для той игры, в которую играют Пэйн, Данн и Роджерс. Слепой мог бы играть не хуже.

После этого мы поднялись наверх, чтобы осмотреть его спальню, великолепную резную кровать и насладиться видом из широких окон, пока не наступила ночь.

– Хелен, попробуйте представить, что отсюда видно, – сказал он. – Мы находимся на самой вершине заснеженного холма. Дальше тянутся густые ельники и сосновые леса, за которыми виднеются другие снежные холмы и каменные заборы, идущие в разные стороны. Белый снег окутывает их словно волшебством. Это великолепное, дикое место, полное запахов смолы и хвои.

Наши комнаты располагались рядом с его. На каминной полке висела табличка, сообщавшая ворам о местонахождении ценностей. После недавнего ограбления он принял такую меру предосторожности, чтобы новое вторжение не нарушило его сон.

«Прежде чем оставить вас, – сказал он, – я хочу показать вам комнату Клары. Это самая красивая комната в доме». Он не успокоился, пока не показал нам комнату прислуги, и, пожалуй, отвел бы нас и на чердак, если бы мисс Лайон не предложила отложить это на другой день. Было очевидно, что мистер Клеменс гордится своим домом. Проект создал сын его давнего друга Уильяма, Дин Хоуэлл, который вписал архитектуру в естественное окружение. В итоге получилось так, что темные кедры и вечнозеленые сосны удивительно красиво обрамляли белую виллу. Мистер Клеменс особенно любил, как солнечный свет проникает сквозь большие окна, и вид, который открывается на поля и небо.

– Заметьте, – сказал он, – на стенах нет картин. Это выглядело бы дерзостью. Нет художника, который мог бы создать пейзаж, равный виду из этих окон.

Мы проводили время в своих комнатах, пока не наступало время обеда. Обеденные беседы в доме мистера Клеменса были настолько увлекательными, что еда казалась чем-то второстепенным. Здесь гостям не нужно было искать темы для разговора. Мистер Клеменс утверждал, что наслаждение едой невозможно под давлением обязанности поддерживать беседу. Поэтому он предпочитал сам вести разговоры, ожидая, что в других домах с ним поступят так же. Его речи были смелыми и остроумными, источали легкий аромат табака, искрились юмором и богохульством и не делали скидку на присутствие дам. Разговаривая, он красовался, но это делало его рассказы живыми и непритворными. Он никогда не скрывал своих взглядов, следуя мнению Гете: «Только глупцы скромны». Мистер Клеменс, несомненно, был не из их числа.

Он ел немного и часто вставал из-за стола, продолжая разговор, ходя взад и вперед по комнате. Он останавливался за моим стулом, предлагая положить мне еще что-нибудь. А еще он радовался, когда я угадывала цветы, которые он доставал из вазы и показывал мне. Свое восхищение он выражал, чрезмерно усердно описывая скрытые способности человеческого мозга, утверждая, что большинство людей не используют их полностью. Такие рассуждения часто приводили к тирадам о человеческой глупости. Наблюдая, как моя учительница пишет на моей руке, он спрашивал: «А можете ли вы написать истинную правду на левой руке Хелен?» Иногда дворецкий уговаривал его попробовать особенно заманчивое блюдо, и тогда он опять садился за стол.

Как-то раз он потихоньку вышел из комнаты и запустил механический орган в гостиной, чтобы проверить мою способность чувствовать музыку. Моя учительница рассказывала, как забавно было наблюдать за тем, как он на цыпочках крадется обратно в столовую и ищет признаки того, что звуки музыки достигли моих ног. Я не могла ощутить вибрации из-за плиточного пола, который не пропускал звуковые волны, но иногда чувствовала колебания стола в такт дрожанию струн, что доставляло ему радость.

После обеда мы собирались у камина, и мистер Клеменс, стоя спиной к огню, продолжал наш увлекательный разговор. Его неторопливая речь напоминала Миссисипи: «Куда спешить? Океан может подождать». Мы в очередной раз восхитились его прекрасным домом, на что он ответил: «Он мне идеально подходит. Я нигде больше не стану жить».

Он заинтересовался нашим рассказом о том, что наш друг мистер У. С. Бут обнаружил в произведениях, традиционно приписываемых Шекспиру, акростихи, указывающие на авторство Фрэнсиса Бэкона. Сначала он был настроен крайне скептично, но потом так увлекся этим исследованием, что даже написал книгу «Умер ли Шекспир?». В ней он разрушал шекспировскую легенду, хотя и не верил, что сможет убедить кого-либо в этом.

«Я написал ее исключительно для удовольствия, не стремясь убедить кого бы то ни было, что Шекспир не писал Шекспира. Шекспир, торговец из Стратфорда, и через тысячу лет останется божественным Шекспиром».

Когда пришло время ложиться, мистер Клеменс проводил меня в мою комнату и сказал, что я могу найти сигары и фляжку с шотландским виски или бурбоном в ванной, если мне захочется. А еще он сообщил, что обычно утро он проводит за работой и гости редко видят его до ланча, но он будет счастлив сделать для меня исключение, потому что хочет сообщить мне кое-что в отсутствие моего ангела-хранителя.

На следующий день он прислал за мной примерно в десять часов утра. Он предпочитал творить, не вставая с постели, и выглядел особенно элегантно в роскошном шелковом халате на фоне белоснежных подушек, диктуя текст стенографистке. Он предложил мне занять вторую сторону кровати, с условием, что я буду молчать и не буду отвлекать его. Я отказалась, сказав, что цена такого предложения слишком велика и я не готова отказаться от своего права болтать, как бы ни велик был соблазн.

Солнечные лучи заливали комнату. Мистер Клеменс сказал, что, если я не склонна работать после обеда (это он язвил, так как давно заметил, что я далеко не трудолюбива, а еще он был уверен, что мои книги писал кто-то другой), он с удовольствием проведет нас по ферме. Еще он добавил, что не будет присутствовать на ланче, потому что врач посадил его на строгую диету. Однако к десерту все-таки появился, заявив, что не смог устоять перед ароматом яблочного пирога. Мисс Лайон нерешительно возразила:

– Но, мистер Клеменс…

– Я знаю, но яблочный пирог еще никого не убивал. Впрочем, если Хелен скажет, что мне его нельзя, я не буду есть.

Конечно, у меня не хватило духа заявить подобное, поэтому мы пришли к компромиссу: маленькому кусочку, за которым последовали большой кусок и пантомима с просьбой не выдавать его мисс Лайон.

Я заподозрила неладное и сказала:

– Давайте отправимся на прогулку, пока мистер Клеменс не послал на кухню еще за одним пирогом.

Он тут же отозвался:

– Скажите Хелен: я давно подозревал, что она провидица! А теперь получил доказательство.

Он надел меховое пальто и шапку, положил в карман сигары и заявил, что готов к прогулке. Пройдя через крытую аллею, он остановился, давая мне возможность прикоснуться к кедрам, растущим по обе стороны тропы.

– На этих арках должны были находиться вьющиеся розы, – сообщил он. – Но, к сожалению, этой зимой они не зацвели. Я уже провел беседу с садовником и надеюсь, что к вашему следующему приезду у нас будет для вас полно роз.

Он выбрал для нашей прогулки живописный маршрут вдоль валунов и игривого ручья, который зима не смогла сковать льдом. Он попросил мистера Мэйси рассказать мне, что напротив, через долину, виднеется красивое белое здание.

– Скажите ей, что это церковь. Раньше она стояла с этой стороны, но прошлым летом прихожане перенесли ее, когда я сказал им, что она мне не нужна. Они проявили необычайную любезность. Теперь, на расстоянии, она выглядит именно так, как и должна: тихая, чистая и таинственная.

Мы пересекли ручей по шаткому мостику. Он сказал, что мостик древний, а тихий коричневый пруд под ним был описан еще в Песне Песней Соломона. Я процитировала соответствующий отрывок. Проводить время с ним, слушая его забавные небылицы, держать его за руку было чистым удовольствием. Он заметил: «Книга земли удивительна. Жаль, что у меня не было времени прочитать ее всю. Если бы я начал в молодости, возможно, сейчас я бы как раз закончил первую главу. Но теперь уже слишком поздно».

Продолжая путь, мы углублялись все дальше, забыв о времени и пространстве, очарованные ручьем, лугом и каменными изгородями, украшенными красными и золотыми виноградными лозами. Они, хоть и потускнели от дождя и снега, все еще сохраняли свою изысканность. Поднявшись на холм, мистер Клеменс задержался и, взглянув на лежащую внизу зимнюю долину Новой Англии, заметил: «Это так похоже на старость. Мы стоим на вершине и вспоминаем пройденный путь. Как же быстро пролетают дни молодости». Он показался утомленным, поэтому мистер Мэйси предложил вернуться домой самым коротким путем и встретить нас с экипажем на дороге. Мистер Клеменс посчитал это отличной идеей и сказал, что проводит меня и миссис Мэйси к дороге, которая, по его словам, находилась «сразу за этим чудовищным холмом». Наше путешествие превратилось в удивительное и немного страшное приключение.

Мы шли по коровьим тропам, пересекали ручьи, полные ледяной воды, и проходили через мертвые поля, усеянные золотыми и красными пятнами, контрастирующими со снегом. Оказалось, что это были высохшие кусты золотарника и черники. Мы осторожно продвигались по обманчивым тропинкам. В конце концов он с видом первооткрывателя свернул куда-то и пробрался сквозь заросли и густые ветви сосен. Я сообщила, что мы, судя по всему, заблудились. Он ответил: «Мы в неизведанной чаще. Похоже, мы попали в первозданный хаос, который был до того, как Бог отделил воды от земли. Дорога должна быть за ним». «Угу», – ответили мы слабыми голосами, пытаясь понять, как перебраться через бурный поток, который несся с холмов. Было ясно, что мы заблудились.

«Дорога там, где этот решетчатый забор», – заявил мистер Клеменс. Наше замешательство сменилось радостью, когда мы увидели мистера Мэйси и кучера, ожидающих нас по ту сторону забора. «Стойте там!» – закричали они. За считаные секунды они разобрали часть забора, блокировавшего наш путь. Им также не потребовалось много времени, чтобы построить мостик, по которому мы перешли наш Рубикон. Узкая дорожка к цивилизации вела через холмы, извиваясь между каменными стенами, зарослями сумаха и кустами дикой вишни, с которых свисали сосульки. На полпути нас встретила мисс Лайон с упреками и слезами. Мистер Клеменс смущенно пробормотал: «Это снова случилось: меня соблазнила женщина».

Я думаю, что никогда не получала столько удовольствия от прогулки. Даже блуждать по лесу вместе с мистером Клеменсом было весело, несмотря на мои опасения, что он сильно устал. Возвращаясь, он восхвалял Стормфилд: «Это мой рай. Здешний вид неповторим и постоянно меняется. Природа неиссякаема в своих новых красотах и чудесах».

Я надеюсь, что слухи о том, что он возненавидел это место из-за отсутствия общения с людьми, не соответствуют действительности. Ему там было хорошо. Хотя я признаю, что для человека с таким темпераментом, как у мистера Клеменса, одиночество может стать невыносимым.

В последний вечер нашего визита мы сидели у горящего камина, а мистер Клеменс спросил, не хочу ли я послушать его «Дневник Евы». Конечно, я сразу загорелась этой идеей.

– Как это будет происходить? – спросил он.

– Вы будете читать вслух, а миссис Мэйси будет чертить слова у меня на руке.

– Но я думал, вы будете читать по моим губам.

– Конечно, я могу, но я подумала, что вам это покажется утомительным. Давайте попробуем, а если не выйдет, вернемся к первоначальному варианту.

Думаю, такого не случалось пережить никому другому на свете: читать Марка Твена по его губам!

– Мистер Клеменс, – напомнила я, – вы обещали надеть для меня свою оксфордскую мантию до отъезда.

– Верно, Хелен, я обещал и надену. Сделаю это прямо сейчас, пока не забыл.

Мисс Лайон принесла роскошную красную мантию, которую он получил в Оксфорде, когда ему присудили степень доктора литературы. Он надел ее и замер в свете пламени. Кажется, ему понравилось, что это произвело на меня впечатление. Он обнял меня и поцеловал в лоб, как папа, кардинал или монарх, благословляющий дитя.

Как бы я хотела уметь рисовать, чтобы запечатлеть этот момент! Мистер Клеменс сидел в кресле, мантия словно горела на его плечах, а серебристые волосы блестели в свете лампы. В одной руке он держал «Дневник Евы», в другой – трубку. «Если она будет мешать, я уберу, – сказал он, – но без нее мне неловко». Я села рядом на низком стуле, слегка касаясь его губ пальцами. Мистер Мэйси зажег сигару, и чтение началось.

Сначала все шло хорошо. Я легко читала по губам. Он приятно растягивал гласные, и его речь казалась мне пением. Но когда он начал жестикулировать трубкой, люди и предметы смешались, и я запуталась. В итоге мы пересели: миссис Мэйси села рядом со мной и начала писать на моей руке, а левой я продолжала следить за выражением лица мистера Клеменса. Мы погрузились в проникновенную историю о первых людях. Радость и наивность детского ума – это священное чудо, и, когда юная Ева смеется, мир становится еще прекраснее. Прекрасный голос мистера Клеменса, читающего о любви Евы и о горе Адама у ее могилы, вызвал слезы у всех нас. Мы могли ощутить его собственную боль в строчках «Везде, где была она, был рай».

Дружба с мистером Клеменсом была для меня, ограниченного в возможностях человека, бесценна. Я помню наши разговоры о жизни. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя никчемной, как многие другие. Он знал, что думаем мы не органами чувств и способность мыслить тоже от этого не зависит. Именно поэтому я его так любила.

Вероятно, самое глубокое впечатление, которое он оставил в моей памяти, – это непреходящая тоска. Всякий раз, касаясь его лица, я чувствовала его грусть, даже когда он рассказывал веселые истории. Он улыбался не лицом или губами, а душой, разумом. Его голос был удивительно красивым и звучным, как мне казалось. Он умело использовал все его оттенки для передачи тончайших нюансов смысла. Его дикция была такой ясной, что, прикладывая пальцы к его губам, я могла понять каждое слово и его значение в предложении… О, как сладко и одновременно горько вспоминать его размеренные, медленные фразы, которые под моими пальцами превращались в чудесные, изящные образы. Его руки также были полны выразительности и передавали оттенки эмоций. Говорят, что жизнь иногда была со мной жестока, и я порой унывала из-за лишений, но подарки дружбы, которыми она меня одарила, заставляли меня отказаться от всех упреков. Пока воспоминания о дорогих друзьях остаются в моем сердце, я продолжаю утверждать, что жизнь прекрасна.

Мистер Клеменс обладал поразительной остротой ума и глубиной мысли. Его слова срывались, как мощные потоки водопада, казалось, что на поверхности лишь юмор, но на дне скрывалось глубокое стремление к истине, гармонии и красоте.

Однажды он заметил в своей обычной несколько циничной манере:

– В жизни мало что обходится без фальши.

– Но ведь на свете есть красота, мистер Клеменс.

– Да, есть красота, и красота – зародыш той духовности, из которой мы растим цветы неувядаемые…

Перед написанием этой главы я и не подозревала, насколько трудно будет воссоздать в памяти его остроумные фразы. Возможно, я бы и не справилась, если бы не делала записей сразу после наших бесед. Я старалась сохранить точность его слов.

Наступил день прощания. Добрый человек в белом костюме махал нам с веранды, прощаясь так же, как и приветствовал. Мы смотрели, как медленно скрывается за горизонтом величественное здание на вершине холма, и тоскливо спрашивали друг друга: «Увидимся ли мы еще когда-нибудь?» Увы, этого не произошло. Однако его образ останется в наших сердцах навсегда. Черты его лица и ореол светящихся белых волос запечатлелись на кончиках моих пальцев, а его великолепный голос вечно будет звучать в моей памяти.

Я посещала Стормфилд после его кончины. Цветы там до сих пор цветут, легкие ветры шепчут в кронах величественных кедров. И, как мне сказали, птицы поют так же, как и прежде. Но для меня это место теперь лишено любви. Когда я была там в последний раз, от дома остались одни руины. Только дымоход возвышался над обгоревшими кирпичами на фоне осеннего пейзажа.

Я сидела на крыльце, где мы когда-то стояли вместе, а его рука согревала мою ладонь. Воспоминания заполнили мой разум. Мне даже показалось, что я ощущаю чье-то присутствие. Я протянула руку – и коснулась алой герани. Листья растения были усыпаны пеплом, стебель сломан, но красный цветок словно улыбался мне из-под пепла. Я сказала себе: «Пожалуйста, не горюй».

Я выкопала цветок и посадила его дома в солнечном уголке моего сада, где он напоминает мне: «Пожалуйста, не горюй».

Но я все равно горюю.

Глава 5

Куда идти…

Я никогда не делилась своими переживаниями о том, что чувствовала себя потерянной, когда пыталась найти свой путь в жизни. Во время учебы в колледже я часто задумывалась о том, как мне применить знания, которые я получала. Мне казалось, что должна быть какая-то особенная деятельность, которой я могла бы полностью посвятить себя, но не могла понять, какая именно.

Мои друзья строили различные планы. Однажды, пока я еще училась в Рэдклиффе, одна подруга решила, что я зря трачу время на книги и учебу, которые не приносят пользы. Она утверждала, что я становлюсь слишком зацикленной на себе и эгоистичной и что я могла бы принести больше пользы, если бы занялась активной помощью детям с такими же физическими ограничениями, как у меня. Она настаивала, что это моя миссия, посланная мне Богом, и что я должна следовать Его воле. Она заверила, что финансовая сторона проекта не будет проблемой, так как она возьмет ее на себя. Мы просили ее подождать, пока я окончу обучение, но она считала, что откладывать решение – это грех. Она провела всю ночь в Кембридже, споря и убеждая нас. Мы с моей учительницей были истощены этим спором. В конце концов она решила, что наше молчание означает согласие, и отправилась в Нью-Йорк и Вашингтон, чтобы рассказать всем моим друзьям о Миссии, которой я якобы решила посвятить свою жизнь.

Она связалась с доктором Александром Грэхемом Беллом, мистером Харсеном Роудсом, миссис Лоренс Хаттон и многими другими, уведомляя их о моем горячем желании передать другим слепоглухим детям блага, которыми я наслаждаюсь. Миссис Хаттон пригласила меня в Нью-Йорк, но я ответила ей, что проект тревожит меня и мешает учебе. Мы встретились в офисе мистера Роудса в Гринвичском сберегательном банке. Сам мистер Х. Х. Роджерс, который оплачивал мое обучение, не мог присутствовать, и его интересы представлял Марк Твен. Мы долго обсуждали этот вопрос. Потом встал мистер Клеменс и заявил, что, в отличие от дамы, желающей спонсировать проект, он не уверен, что хотел бы услышать от него Господь, но точно знает, чего хочет мистер Роджерс: «Он желает ясно дать понять, что он не будет финансировать никакие проекты Господа Бога, даже если это предложит миссис Имярек. Она, похоже, хорошо знакома с намерениями Господа, раз заявила всем, что ее план школы для детей с ограниченными возможностями полностью соответствует Божьему Промыслу. Я поражен, как ей удалось так точно запомнить все детали этой Божественной идеи без письменных указаний. Возможно, Господь назначил ее своим представителем с правом действовать от Его имени. Другого объяснения тому, как она среди бесчисленных благих намерений выбрала именно то, которое одобрено Господом в каждом аспекте, нет».

На протяжении всей моей жизни люди, считавшие себя более знающими, чем я и моя учительница, пытались управлять моей жизнью и деятельностью. Безусловно, некоторые из их предложений могли быть полезными. Однако трудно было бы реализовать все эти замечательные идеи, так как они часто были противоположными. Мы встречались с незнакомыми людьми, общались и затем расставались. Дружеские связи ослабевали, а иногда и вовсе прерывались. Эти люди отмечали нашу некомпетентность и заявляли, что если бы мы воспользовались их предложением, то добились бы славы, богатства и послужили бы благородным целям. Они постоянно писали и говорили об этом, втягивали наших близких, а потом уходили, уступая место другим. Иногда, чтобы отказаться от их грандиозных идей, нам приходилось обращаться за помощью к влиятельным друзьям. Некоторые из этих ситуаций повлекли за собой неприятные последствия.

В свое время директор Перкинсовского института слепых, мистер Ананьос, предложил, чтобы я и моя учительница остались в институте. Однако мисс Салливан была убеждена, что это негативно скажется на моем дальнейшем развитии. Она считала, что людям с ограниченными возможностями следует жить в обществе, а не изолироваться от него. Да, жизнь в институте была бы для меня гораздо проще, ведь там все общались ручной азбукой, и я чувствовала бы себя счастливой. К тому же мистер Ананьос был для меня как отец, и я благодарна ему за радостные моменты детства, а также за то, что именно он посоветовал нам мою учительницу. Но после того как мы покинули институт, он осудил нас за «неблагодарность» и закрыл для нас свое сердце. Я хотела бы верить, что если бы он был жив, то признал бы правильность нашего выбора.

Многие пытались руководить моей жизнью, ставя меня в центр своих проектов. Однажды королева Румынии, которая писала книги под псевдонимом Кармен Сильва, предложила построить город для слепых. Она хотела собрать всех слепых ее королевства в одном месте, предложить им оплачиваемую работу и уютные дома и назвать этот город «Светящееся сердце». Она хотела, чтобы я помогла ей с финансированием этого проекта. Мне пришлось отказаться от столь великодушного предложения, потому что он противоречил современным методам обучения слепых самостоятельности. Это обидело королеву, она решила, что я возгордилась, став известной, и наша переписка прекратилась.

Я благодарна всем, кто поддерживал меня своей верой и финансами и не пытался при этом контролировать мои решения. Это, конечно, моя матушка, доктор Белл, мистер Роджерс, мистер Карнеги и мистер Тоу. Благодаря их поддержке и свободе, которую они мне подарили, я смогла найти свой путь и решить, что не буду лишь пассивно участвовать в жизни.

Пока я еще училась в Рэдклиффе, туда приехал мистер Чарльз Ф. Ф. Кэмпбелл, сын сэра Фрэнсиса Кэмпбелла, выпускника Перкинсовского института слепых и основателя Королевского колледжа и Академии музыки для слепых в Англии. Он предложил мне присоединиться к ассоциации, созданной Женским образовательным и промышленным союзом Бостона для улучшения жизни взрослых слепых. Я приняла предложение и помогла убедить законодателей штата, что слепым требуется работа и что необходимо создать государственную комиссию для решения этой задачи. Комиссию создали, хотя тогда я еще не подозревала, что это положит начало главной миссии моей жизни.

Под руководством мистера Кэмпбелла ассоциация проводила исследования, определяя виды деятельности, доступные для слепых. В то время слепых обучали ремесленным навыкам на дому, и в Бостоне даже была организована выставка-продажа их работ. Комиссия, созданная для поддержки слепых, открыла несколько магазинов по всему штату.

Только осенью 1904 года, после переезда в Рентхем, я начала глубоко погружаться в социальные проблемы, связанные со слепотой. Я обнаружила, что множество усилий и средств тратилось впустую из-за отсутствия координации. В Массачусетсе почти никто не знал о том, что делают в других частях США. Существовало разделение – как физическое, так и идеологическое – между разными школами и организациями для слепых, что серьезно затрудняло обмен информацией. В Америке даже не собирали точную статистику о количестве слепых, не существовало национального списка профессий для них, не было централизованного руководства, которое бы ставило новые задачи. Пособия для слепых были устаревшими, а книги – дорогими. Не было единой системы рельефной печати.

Первые книги, напечатанные таким способом, использовали латинский алфавит. Обучение литературе и музыке проводилось устно, а четкое письмо, естественно, было недоступно. Но с введением азбуки Брайля для слепых началась новая эра образования. Теперь каждый мог научиться читать и писать. Эта система подходила для любого языка, для обычного и стенографического письма, для обучения математике и музыке. Она отвечала всем потребностям.

Ее создатель, Луи Брайль, ослеп в три года из-за несчастного случая. Он стал первым учеником, а затем учителем в Парижском государственном институте слепых – первом подобном учебном заведении. В 16 лет Брайль разработал свою азбуку и специальную доску для письма. До сих пор слепые по всему миру используют его систему практически без изменений. Валентин Хойи, основатель первой школы для слепых, и Брайль считаются нашими величайшими благодетелями.

К сожалению, директор Массачусетской школы для слепых доктор Хоу, мнение которого имело вес в Америке, отверг изобретение Брайля и продолжал печатать книги латиницей. Другие школы в США просто следовали его примеру. В стране распространилось множество различных систем рельефной печати, что только усугубляло путаницу. Каждый упорно защищал свою теорию, а мнение слепых не учитывалось. Печать книг в разных системах была очень дорогой. Я научилась пяти различным типам печати: нью-йоркскому точечному, американскому и европейскому Брайлю, системе Муна и линейной системе. Библия и другие востребованные книги печатались всеми этими способами.

Ситуация слепых была крайне тяжелой. Многие жили в бедности и нужде, в домах призрения. Самым тяжелым в их судьбе было не отсутствие зрения, а осознание того, что они стали бременем для своих семей и общества.

Общаясь с образованными людьми, занимавшимися проблемами слепых, я была поражена их невежеством относительно незрячих. Они утверждали, что слепые могут различать цвета на ощупь, что их ощущения более острые, чем у других людей. Они считали, что природа компенсирует слепым потерю зрения особой чувствительностью. Им не приходило в голову, что если бы это было правдой, то потеря зрения стала бы желанной привилегией.

Одна из важнейших задач – предотвращение слепоты у новорожденных – даже не обсуждалась. Врачи знали, что большинство таких детей теряли зрение из-за инфекции во время родов и это можно было предотвратить. Но из-за связи этой проблемы с венерическими заболеваниями, хотя это не всегда так, мало кто решался обратить на это внимание общественности. Только к 1900 году некоторые врачи стали говорить об этом, и я присоединилась к их работе. Был создан Национальный комитет по предотвращению слепоты, который продолжает свою деятельность и сегодня.

Несколько лет спустя в Канзас-Сити врачи больницы попросили меня повлиять на местного издателя, полковника Нельсона, чтобы он разрешил рассказать о проблеме слепоты новорожденных на страницах его газеты. Сначала он отказал, но, увидев мое разочарование, сдался: «Хорошо, пишите что хотите, а там посмотрим». Я написала статью, включив туда шокирующие факты, и она была опубликована на первой странице его газеты «Стар». Это стало прорывом.

1907 год ознаменовался важными событиями для слепых. Пресса активно освещала тему, были основаны два специализированных журнала для слепых. Мне доверили написание обзорной статьи о проблемах слепоты для «Национальной энциклопедии образования». Я получала приглашения к публикации от газет и журналов, а также участвовала в митингах, посвященных этой тематике. Меня также пригласили посетить школы в Англии, Франции, Италии и Германии, чтобы привлечь внимание к проблемам слепых и глухих.

Я старалась внести свой вклад, несмотря на то что публичные выступления давались мне с трудом: мою речь могли понять только в небольших помещениях. Несмотря на теплый прием в Европе, в Америке для слепоглухих почти ничего не поменялось. Спустя 20 лет мне грустно осознавать, как мало удалось сделать для этих людей. Мне разбивают сердце их дрожащие руки, которые молят о помощи, которую я не в силах оказать.

Наша жизнь была очень насыщенной. Мы часто уезжали из дома, бросив все дела на полпути, спеша на митинги или утомительные мероприятия, а возвращаясь в Рентхем, находили новые заботы, которые росли как снежный ком. После публичных выступлений мы обе чувствовали себя истощенными. Письма и запросы накапливались, и их было так много, что потребовалась бы целая команда секретарей, но мы не могли себе этого позволить.

Долгие годы у нас не было служанки. Мистер Мэйси утром отправлялся на работу в Бостон, миссис Мэйси отвозила его на поезд и занималась покупками. Я же убирала со стола, мыла посуду и приводила в порядок комнаты. Письма, книги и материалы для статей требовали внимания, но кто-то должен был выполнять домашние обязанности: стелить постели, ухаживать за цветами, запускать и останавливать ветряк и прочие мелочи.

Нас преследовали недоразумения. Однажды, после переезда в Рентхем, произошел инцидент, который привел ко многим из них. Мадам Элизабет Нордин, шведская учительница, посетила нас, чтобы узнать о методах обучения слепоглухих. Она сказала, что заведует школой для слепоглухих детей в Швеции и приехала в Америку, чтобы изучить наилучшие методы обучения своих воспитанников. Мы с радостью предоставили ей всю необходимую информацию. Она попросила меня поговорить с ней на разных языках и была удивлена моим четким произношением. При прощании она тепло обняла меня, рассыпаясь в комплиментах.

Позже мы узнали, что она была возмущена, что мы не предложили ей остаться у нас на три недели ее пребывания в Америке. Она рассказывала журналистам, что я рисую, играю на пианино и потрясающе леплю. Вернувшись в Швецию, она распространяла лживые слухи о моих достижениях и возможностях. Она даже заявляла, будто город Бостон презентовал мне дом и парк! Она сформировала нереалистичные представления о возможности помогать слепым. К тому же ее действия создали мне репутацию, от которой я так и не смогла избавиться, и привели к упрекам людей, которые надеялись на мою помощь и в итоге разочаровались.

Мы пытались изменить образ жизни, иногда удаляясь от мира, желая провести свою жизнь в затворничестве. Но новые обязанности всегда находили нас.

Летом 1906 года губернатор Массачусетса назначил меня членом комиссии по делам слепых. Мы проводили часы на заседаниях, и миссис Мэйси писала мне на руке все, что говорят. Следить за дискуссиями, возражениями, обменом мнениями было страшно утомительно – даже в колледже час лекций оставлял нас почти в изнеможении, но заседания были намного хуже. Кроме того, я даже не успевала вступить в обсуждение, огорчаясь, что совсем бесполезна среди всех этих серьезных и ответственных людей.

Я осознала, что для эффективной и компетентной работы в интересах слепых мне нужно улучшить свои ораторские навыки.

Глава 6

Тернистая дорога к звездам

Без языка ты не человек, но и без устной речи ты человек не вполне. Несмотря на несовершенство речи, возможность выразить слова вслух приносит несравненное удовольствие. Это ощущение намного более захватывающее, чем передача слов пальцами на ладони.

Первый урок артикуляции с мисс Сарой Фуллер, главным преподавателем Школы для глухих Хорэса Манна, состоялся, когда мне было десять лет. В то время я издавала лишь бессмысленные хрипы. Мисс Фуллер приложила мою руку к своему лицу, чтобы я ощутила вибрацию ее голоса, и четко произнесла звук «ам». Потом попросила меня повторить. Она учила меня говорить мягче и не делать резких движений языком, но я не могла справиться с напряжением. Теперь я понимаю, что мне сначала следовало заняться вокальными органами и только потом артикуляцией.

Обычный ребенок сначала пассивно слушает, затем начинает издавать различные забавные звуки и курлыканье, упражняя свои пока еще нежные голосовые связки, и только потом заговаривает. Его речь развивается естественно и плавно. Но для глухого ребенка все происходит иначе. Ничьи голоса не достигают его замкнутого мира. Если он когда-то что-то слышал, как было со мной, то вскоре он забывает это. Слова исчезают, как птицы в осеннем небе, не оставляя воспоминаний о своем полете. Глухой ребенок не использует свои голосовые связки, так как не чувствует потребности говорить. Он учится заменять слух зрением, наблюдая за губами учителя и подражая его движениям. Каждый шаг вперед требует огромных усилий.

В течение четырех лет я посещала занятия мисс Фуллер в Школе устной речи Райта-Хьюмейсона в Нью-Йорке. Ее методы были основаны на практическом подходе, а не на техническом понимании вокала. Благодаря регулярным занятиям моя дикция улучшилась, но она стремилась сделать мой голос более приятным. Мисс Фуллер работала и над мягкостью произношения, но этот процесс уменьшал звучность голоса. К тому же большой объем домашних заданий оставлял мало времени для занятий речью.

Наши занятия с мистером Уайтом мы сначала считали экспериментальными. Но его так заинтересовала эта проблема, что он продолжал обучать меня в течение трех лет. Он провел два лета в Рентхеме, не беря платы за уроки, утверждая, что будет вознагражден, если сможет помочь. Его добрый характер, терпение и упорство завоевали наше уважение.

Я могу лишь вкратце рассказать о наших занятиях. Мистер Уайт выучил ручную азбуку, чтобы иметь возможность общаться со мной. Сначала он ставил мне дыхание, затем работал с диафрагмой и ребрами. После того как я научилась контролировать свой голос, он учил со мной гласные и согласные, отдельно и в слогах. Он использовал свою систему, которую разработал, обучая учеников консерватории.

После месяцев подобных тренировок я была готова перейти к связной речи. Однако мистер Уайт обнаружил, что, несмотря на мою способность замечать изменения ритма и ударений, я не могла их воспроизвести. Затем возникла проблема с изменением высоты тона и интонации – я просто не могла этого делать.

Много времени ушло на то, чтобы «настроить» мой голос для самостоятельных тренировок перед публичными выступлениями. Голос, над которым мы так трудились, внезапно отказывался слушаться. Он то затихал, то становился громким, погодные условия вводили его в заблуждение, а незамеченные ранее вибрации сбивали с толку. Я упорно тренировалась, но, как только я находила правильный тон и четкую фразировку, мой голос снова ускользал.

Три года я собиралась с духом, чтобы впервые публично выступить в феврале 1913 года в Нью-Джерси. Не уверена, чувствовал ли кто-то страх, подобный тому, что охватил меня перед первым выходом на сцену. В голове крутилось одно: «Что делать? Как утихомирить этот хаос в душе?» Приближаясь к моменту выхода на сцену, я все больше паниковала, лишь повторяя молитву: «О Господи, позволь моему голосу звучать свободно и громко!»

Это первое выступление навсегда останется в моей памяти страшным позором. Я стояла на сцене, оцепеневшая, сбитая с толку, трясущаяся… и безмолвная. Слова скапливались на моих губах, но я не могла их произнести. В конце концов, я издала какой-то звук, который, казалось, грохнул, как выстрел из пушки, хотя мне позже сказали, что это был едва слышимый шепот. Собрав волю в кулак, я произнесла речь полностью, пытаясь не наткнуться на рифы: иногда мой голос звучал слишком пронзительно, и я отчаянно понижала его, пока слова не начали падать друг на друга, тяжело и неуклюже, как кирпичи. Наконец мучение закончилось. Слушатели отнеслись ко мне с сочувствием и пониманием, но я осознавала, что это был провал. Красноречие, которое должно было пролить свет для слепых, лежало в пыли у моих ног. Я покинула сцену в отчаянии с лицом, залитым слезами.

Но со временем вера, надежда и любовь вернулись ко мне, и я возобновила тренировки.

Мне не удалось полностью реализовать детскую мечту – говорить так же чисто, как и все остальные. Теперь я понимаю, что это стремление было напрасным, а ожидания – слишком высокими.

Тем не менее я одержала частичную победу над враждебной тишиной. Я могу говорить, и голос служит мне в работе и жизни, хотя, боюсь, звучит он неприятно. Но я сделала все возможное, чтобы подлатать сломанные крылья моей надежды, и борьба за право говорить как все усилила мое понимание тщетности человеческих устремлений и недостижимости амбициозных мечтаний.

Глава 7

Странствия

В самом начале мы лишь изредка читали публичные лекции, исследуя темы, способные заинтересовать самую разнообразную аудиторию. Среди слушателей были люди из всех слоев общества, включая бедных, сирот, слепых, глухих и тех, кто пострадал от жизненных испытаний. Их внимание к моей персоне заставляло меня искать слова, способные вдохновить и поддержать каждого из них.

Мы встречали теплый прием везде, где бы ни выступали. Миссис Мэйси обладала естественным талантом к публичным выступлениям. Зрители с удовольствием слушали ее рассказ о моем обучении. Ее лекция длилась около часа, во время которого я обычно читала в фойе. После этого наступала моя очередь выходить на сцену, и кто-то из наших спутников помогал мне. Я отвечала на вопросы аудитории. А когда слушатели привыкали к моей несовершенной речи, я говорила о важности счастья, о ценности развития всех пяти чувств и о необходимости поддерживать друг друга в трудные времена. Не уверена, доходили ли мои слова до каждого, но нас всегда поддерживали теплыми пожеланиями и дарили цветы.

Наши лекции сначала были эпизодическими и проходили в основном в Нью-Йорке, Новой Англии и Нью-Джерси, но со временем мы стали ездить по всей стране.

Я помню наше выступление на открытии Нью-Йоркского Маяка Слепых. Там мы встретились с президентом Тафтом, который приехал из Вашингтона, чтобы поддержать незрячих. Его вдохновляющий призыв я запомню навсегда: «Давайте предоставим слепым такие же шансы, какие имеют зрячие».

Организовали это мероприятие миссис Матер и ее сестра, которых вдохновил слепой мальчик, с восторгом внимавший музыке на концерте в Италии. Вернувшись в Нью-Йорк, они создали комитет, который распространял среди слепых непроданные билеты на концерты. Это привело их к вопросу о проблеме с трудоустройством слепых. В мире машин и жесткой конкуренции слепые не могли рассчитывать на достойное занятие. Некоторые даже считали, что не стоит обременять их трудом в дополнение к их жизненным трудностям.

В 1913 году я была в Вашингтоне, куда приехала незадолго до инаугурации президента Вильсона, чтобы принять участие в демонстрации суфражисток. Я осталась на инаугурацию, так как мне предложили написать об этом событии для газет. День был теплым, но пасмурным, и в воздухе уже чувствовалась весна. Мы ждали начала парада около двух часов, ощущая, как толпа заполняет трибуны. Но эти люди были настроены радостно и доброжелательно, так что я наслаждалась атмосферой праздника, окруженная мужчинами, женщинами и детьми. Меня восхищали звуки оркестра и описание проходящих мимо войск, которыми делились со мной моя учительница и мистер Мэйси. Парад был очень пышным и праздничным, и я мечтала, чтобы нашим солдатам никогда не пришлось делать ничего другого, кроме как маршировать и салютовать президенту.

Я испытывала к мистеру Вудро Вильсону величайшее уважение, но чувствовала, что он не справится с противодействующими ему силами.

Я встречала президента Вильсона несколько лет назад у миссис Хаттон. Это был тот случай, когда Марк Твен осудил действия американских солдат на Филиппинах. Мы слушали его, затаив дыхание, а мистер Вильсон смотрел в окно на наступающие сумерки. Миссис Хаттон спросила, что он об этом думает, а он сказал что-то вроде: «Героизм не всегда удерживает военных от совершения глупостей». Он поинтересовался, почему я выбрала Рэдклифф, и я ответила, что это было вызовом для меня, ведь меня не хотели туда принимать. Он спросил, стоит ли радость победы затраченных усилий, и, по-моему, я ответила, что не сомневалась в этом. Мистер Вильсон был очень сдержан, но не производил впечатления холодного человека. Наоборот, я чувствовала в нем скрытый огонь.

Мы можем только гадать, какое благо мог принести президент Вильсон нашей стране, если бы не война. История судит правителей по их делам, но остается вопрос, сделал ли он все возможное в данных обстоятельствах. Если сравнивать его с союзниками в Версале, он вел себя не хуже их. Однако если смотреть на сделанное им с точки зрения намерений, то он потерпел полный крах. Никто не знает, насколько его неудача замедлила мировой прогресс, но только те, кто ослеплен ненавистью, могут сомневаться в благородстве его целей.

Глава 8

Старейший друг

Воспоминания о докторе Александре Грэхеме Белле являются для меня бесценным сокровищем. Он известен во всем мире как человек, который изобрел телефон, но его вклад в помощь слепым людям не менее значим. Я помню его не только как выдающегося ученого, но и как человека с добрым и отзывчивым сердцем.

Доктор Белл стал моим первым настоящим другом. Он протянул руку помощи в мой мир тьмы еще до появления моей учительницы. Благодаря его просьбе мистер Ананьос отправил к нам мисс Салливан, которая стала для меня лучше любого подарка. А он тогда и не подозревал, что является Божьим посредником.

Интерес к проблемам глухих в семье Белл появился задолго до рождения Александра. Его дед изобрел устройство для отучения от заикания, а его отец, Мелвилл Белл, усовершенствовал методику обучения глухих. Доктор Белл считал эту работу более важной, чем изобретение им телефона. Система, разработанная его отцом, подходит для очень терпеливых людей, которые редко встречаются на Западе, но зато ее оценили на Востоке. А предложенная им классификация звуков послужила основой для системы произношения Оксфордского словаря.

Преданность Александра отцу восхищала. Они были похожи, но в то же время и очень разные. Мелвилл Белл оставался скромным и любящим домашний уют человеком, несмотря на богатство, которое пришло к его сыну. Он продолжал вести простой образ жизни: жил в старом домике и начинал каждый день с традиционной шотландской овсянки, когда ложку горячих хлопьев опускают в чашку холодного молока.

Если доктор Белл не мог увидеться со своим отцом в течение нескольких дней, он говорил, что ему необходимо это, чтобы восстановить свои силы. Я была свидетелем их теплых встреч в уютном коттедже профессора Белла, где они могли молча сидеть на крыльце и курить, наблюдая за проплывающими мимо пароходами. Внезапно раздавалась необычная птичья трель, привлекшая их внимание, и вот они уже углублялись в тонкости фонетики, пытаясь классифицировать услышанное ими щебетание. Это могло растянуться на часы.

Доктор Белл с необычайной нежностью относился к своей матери, которая к тому времени потеряла слух. Миссис Белл с достоинством и мужеством принимала свое состояние. Она прекрасно читала по губам, отказываясь от языка жестов, чтобы не выделяться среди окружающих. Миссис Белл обожала красивые кружева и не раз помогала мне находить в их узорах цветы и листья, купидонов и фей, переплетения легких веточек.

Дом доктора Белла был местом встречи многих выдающихся ученых, и он всегда находил способ сделать их беседы понятными для меня. Он твердо верил в то, что каждый человек способен понять любой диалог. И разве он не прав?

Его дочери, Элси и Дэйзи, всегда были рады провести время со мной, играя и развлекая. Дэйзи любила передавать мне все веселые моменты, чтобы я могла посмеяться вместе с ней.

Доктор Белл был одним из тех уникальных людей, чье присутствие неизменно привлекало внимание всех в комнате. Люди предпочитали слушать его, а не говорить, потому что он обладал удивительным талантом объяснять сложные вещи простым и понятным языком, что является редкостью.

Он был единственным человеком, которого я знала, кто мог смотреть на вещи под разными углами и при этом сохранять искренний энтузиазм и интерес. Когда ему возражали, он отвечал: «Может быть, вы и правы. Давайте-ка обсудим это».

Его ораторские способности были мало известны широкой публике, ведь они проявлялись в общении с теми, кто жил в мире тишины, и, к сожалению, общество не проявляло к ним большого интереса. Но я знала, насколько он мог быть красноречив. Я была участником некоторых его выступлений. Он прикладывал мою ладонь к своим губам, чтобы показать аудитории, как я понимаю его речь. Я хотела бы подобрать слова, чтобы описать его в те моменты: его величественная манера держать себя, благородная осанка и гордый профиль, его крупные черты лица, частично скрытые бородой, которую я чувствовала под своими пальцами, и то вдохновение, которое появлялось на его лице, когда он был глубоко тронут. В такие моменты доктор Белл поднимал голову, его ноздри расширялись, а жесты становились широкими и плавными. Никто не мог устоять перед такой энергией и силой.

Доктор Белл всю свою жизнь защищал применение устных методов обучения для слепых, утверждая, что знаковая система является препятствием для освоения речи, и выступал за ее отмену. Он искренне сожалел о попытках изолировать глухих и о браках между глухонемыми, потому что верил, что, пока они будут общаться исключительно на языке жестов и ручной азбукой, они останутся изолированными от общества, а достичь уровня образованных зрячих и слышащих людей смогут лишь единицы.

Каждый преподаватель, работающий с глухими, независимо от используемой методики, ощутил влияние идей доктора Белла. Он распространял свои взгляды без каких-либо корыстных мотивов. На протяжении многих лет он финансировал экспериментальную школу в Вашингтоне, где на практике искали наилучшие методы обучения глухих детей. Он поддерживал доктора Фэй из Галлодет-колледжа в сборе статистики о глухих. По его инициативе была создана Американская ассоциация по обучению глухих устной речи. Доктор Белл пожертвовал ассоциации 25 тысяч долларов и активно участвовал в ее работе. Получив премию Вольта за изобретение телефона, он создал на эти деньги Вольтовское бюро в Вашингтоне, целью которого было распространение информации о проблемах глухих. Он хотел дать каждому ребенку, лишенному слуха, шанс научиться говорить.

Доктор Белл, родом из Шотландии, был типичным представителем своей «старой родины» – независимым и свободолюбивым. Но, проведя столько лет в Америке, стал нашим национальным достоянием. Его жизнь была довольно спокойной и беззаботной, чему способствовал его прекрасный характер. Он не был эксцентричным гением, которому завидовали, и он не требовал к себе особого внимания. Я не встречала ни одного человека, кто бы знал доктора Белла лично и не был бы им очарован.

«Жизнь чрезвычайно интересна! – часто говорил он, особенно когда речь заходила о телефоне. – Часто происходит совсем не то, чего мы ожидаем. Мы можем видеть путь только до ближайшего поворота и не знаем, какие сюрпризы нас ждут за ним». Он любил рассказывать, как его будущая жена, тогда еще ученица, убедила его поехать в Филадельфию и выступить на «Выставке столетия», продемонстрировав телефон. В тот день было очень жарко, и, когда подошла его очередь, судьи были уже утомлены, и он был близок к провалу. «Но и в Филадельфии может произойти неожиданное», – с улыбкой вспоминал доктор Белл. И оно случилось, когда он уже собирался покинуть выставку. В этот момент появился Дон Педро, император Бразилии, который узнал в нем человека, с которым обсуждал методы обучения глухих в Бостоне. Император подошел к нему, поздоровался и спросил, что это за устройство, а потом попросил показать телефон в действии. Доктор Белл взял в руки передатчик и попросил Дона Педро прижать приемник к уху. «Господи Боже, он разговаривает!» – закричал император. Демонстрация продолжалась до позднего вечера, потому что все захотели испытать устройство сами. Телефон стал центром внимания выставки, и с этого момента начался его коммерческий успех.

В 1892 году приоритет изобретения телефона был оспорен, и дело рассматривалось в Бостонском суде. Это было непростое время для доктора Белла, и мы заботились о нем, как могли, помогая отвлечься. Он любил театр и музыку, поэтому мы часто ходили на концерты и спектакли, а также гуляли по окрестностям Бостона.

В наших беседах мы часто касались научных вопросов. Доктор Белл показал нам место, где был изобретен телефон, и выразил признательность своему ассистенту, мистеру Томасу А. Ватсону, без помощи которого, по его словам, изобретение вряд ли было бы завершено. Это случилось 10 марта 1876 года: мистер Ватсон, находясь в соседней комнате, был поражен, услышав голос доктора Белла из аппарата: «Привет, мистер Ватсон. Я хочу вас видеть». Это был первый ясный телефонный разговор, который сейчас стал чем-то обыденным. Узнав эту историю, я сказала, что было бы здорово, если бы первое сообщение, переданное по телефону, было более значительным. Доктор Белл возразил: «Хелен, время показало, что телефон используют как раз для того, чтобы передать это сообщение. Фраза «Привет! Я хочу вас видеть!» передается каждую минуту по всему миру миллионам «Ватсонов», и это самая важная функция телефона для всех занятых людей. На мой вопрос о том, был ли он уверен в успехе изобретения, доктор Белл ответил: «О да. Мы уже передавали отдельные слова до этого. Но я был поражен, когда понял, что мистер Ватсон услышал мою фразу».

Удивительно, но в кабинете самого доктора Белла не было телефона. Он шутил по этому поводу: «Я не знаю, как наказать человека, который разрушил уединение вашего дома».

Я слышала, как он говорил восхищенным его изобретением: «Сомневаюсь, что телефон передает человеческую речь лучше, чем это сделали Шекспир и Гомер».

Как-то мы ждали трамвай и стояли прямо у телефонного столба. Тогда доктор Белл приложил мою ладонь к столбу и спросил:

– Как ты думаешь, что означают эти вибрации?

Я никогда раньше не прикасалась к столбу с телефонными проводами.

– Он гудит так все время?

– День и ночь. Эта мелодия никогда не затихает, потому что это песня жизни, а жизнь не останавливается. Сообщения о рождениях и смертях, поражениях и победах несутся по медным проводам над нашими головами от одной станции к другой, по всему миру. Прислушайся! Разве ты не слышишь эти разговоры?

Этот рассказ напомнил мне другой момент нашего знакомства. Мы гуляли под ливнем, и он спросил меня, касалась ли я когда-нибудь дерева во время дождя. Он положил мою руку на ствол молодого дуба, и я почувствовала серебристый шелест листьев, нежный шорох, едва слышный шепот ветвей. С тех пор я часто прикасаюсь к деревьям, когда дождь струится по веткам и листьям.

В такие моменты талант доктора Белла раскрывался в полной мере. Он рассказывал мне забавные истории, вспоминал о Шотландии, описывал Японию, где он побывал за пару лет до нашего знакомства, читал стихи. Он любил речь Порции о милосердии и однажды поделился со мной, что его любимая цитата – это переложение Горация Драйденом:

Да, счастлив тот, и только тот один,

Кто дням своим всевластный господин.

Уверенный в себе, он может восклицать:

«Дню завтрашнему нас не испугать!

Будь солнце или дождь, герой я или тать,

Но радость у меня нельзя отнять.

Не властно небо над моей судьбой:

Что было – все мое. Тот час – навеки мой!»

Восьмилетние судебные тяжбы о приоритете изобретения телефонного аппарата завершились решением Верховного суда в пользу доктора Белла. К моменту его кончины в мире использовалось уже двенадцать миллионов аппаратов. Говорят, что полученный им в 29 лет основной патент стал самым ценным из когда-либо выданных.

Доктора Белла раздражало всеобщее внимание к нему как к изобретателю телефона. Он однажды написал мне на руке: «Такое чувство, что я не совершил ничего более значимого! Это все из-за того, что телефон приносит прибыль. Печально, что многие измеряют успех в деньгах. Моя мечта – помочь глухим разговаривать, вот тогда я буду счастлив!»

Для работы над теориями и изобретениями он уединялся в своем убежище под Вашингтоном, или на мысе Бретон, или в кокосовой роще во Флориде, в доме своей дочери. «Мне нужна полная тишина, но в нашем шумном мире она редкость», – говорил он.

Он сравнивал телефон со следом Пятницы на песке жизни, напоминая, что никто не может остаться в полном одиночестве.

Несмотря на расстояние, разделяющее нас, я периодически писала ему письма, даже не ожидая ответа из-за его занятости, но он всегда отвечал. А еще он читал мои книги, комментировал их и отзывался так, что я чувствовала себя умным и мыслящим существом, а не жалким подобием человека.

«Та часть внутреннего мира, которую ты нам открыла, такая яркая и захватывающая, что я хочу знать все твои мысли: что ты думаешь об охране природы, о тарифах, о деле Дрейфуса. Мне интересно, как бы ты реформировала систему образования. Я хочу, чтобы ты вышла из скорлупы и писала о великих вещах», – писал он после выхода моей книги «Мир, в котором я живу».

Перед свадьбой моей учительницы, мисс Салливан, он прислал мне письмо с пометкой «Лично для Хелен» и припиской «Я не хочу, чтобы его читали мисс Салливан или мистер Мэйси». Внутри был чек на свадебный подарок, который он попросил меня купить от него для новобрачных и сделать это сюрпризом.

Во время одного моего визита к доктору Беллу на мыс Бретон он, устав от экспериментов по аэронавтике, писал философские и поэтические заметки на моей руке. В тот раз он читал наизусть отрывки из «Бури» и «Юлия Цезаря» и говорил: «Хелен, я не уверен, что мы хозяева своей судьбы. Жизнь полна неожиданностей… В юности я хотел стать музыкантом, однако судьба рассудила иначе. Из-за проблем со здоровьем я отправился в Америку, увлекся опытами, а теперь дни и ночи посвящаю воздухоплаванию. И все это время главным моим интересом остается обучение глухих. Нет, Хелен, я не был хозяином своей судьбы. Твои ограничения поставили тебя на особое место в мире, и мне кажется, тебя ждет уникальная работа – сломать барьеры, отделяющие глухих от остального человечества».

Я рассказала ему о своем желании писать книги после колледжа и вместе с моей учительницей жить «вдали от суетной толпы».

– Обстоятельства определят твое занятие, а не ты сама, – сказал он. – Мы лишь орудия тех сил, что управляют мирозданием. Всегда помни об этом, Хелен, и не ограничивай себя одним видом самовыражения. Учись, выступай, пиши книги, делай все, что сможешь. Чем большего ты достигнешь, тем больше поможешь глухим по всему миру.

После долгой паузы он добавил:

– И еще я думаю, Хелен, что однажды в твое сердце постучится более значительное чувство, чем дружба, и попросит его впустить.

– Почему вы так решили? – спросила я.

– Потому что вижу перед собой привлекательную молодую девушку, а в молодости естественно думать о счастье и любви.

– Иногда я думаю о ней, – сказала я, – но она похожа для меня на прекрасный цветок, которого я не могу коснуться, но чье благоухание все равно превращает мою жизнь в рай.

Он какое-то время помолчал, а затем его пальцы вновь легонько коснулись моей руки:

– Ни в коем случае не думай, что, раз ты не видишь и не слышишь, тебе недоступно высшее счастье.

– Но я очень, очень счастлива! У меня есть моя учительница, моя матушка, вы… и множество интересных занятий. Я вовсе не стремлюсь выйти замуж.

– Знаю, – ответил он, – однако, скажу еще раз, жизнь иногда поворачивается странным образом. Матушка не будет с тобой всегда, мисс Салливан выйдет замуж. И ты можешь почувствовать себя очень одинокой.

– Я не могу себе представить, что какой-то мужчина захочет на мне жениться. Это все равно что взять в жены статую.

– Ты еще очень молода, – отвечал он, ласково похлопывая меня по руке. – Возможно, ты сейчас не воспринимаешь всерьез мои слова, но я хочу поделиться своими мыслями о твоем будущем браке… если ты когда-либо решишься на него. Если достойный человек предложит тебе стать его женой, не отказывайся от счастья из-за своих физических ограничений.

Я обрадовалась, когда к нашему разговору присоединились миссис Белл и мисс Салливан и тема сменилась.

Спустя годы доктор Белл напомнил мне об этом разговоре. Мы с мисс Салливан приехали в Вашингтон, чтобы сообщить о ее предстоящей свадьбе с Джоном Мэйси. Доктор Белл с улыбкой сказал:

– Видишь, Хелен, я был прав, когда говорил, что она выйдет замуж. Может, пришла твоя очередь последовать моему совету и создать собственную семью?

– Нет, – ответила я. – Сейчас я еще меньше склонна к такому решению. Я убеждена, что партнеры должны быть равны в способности преодолевать трудности. Мои недостатки стали бы бременем для любого мужчины. Я не вижу, чем могла бы компенсировать такие тяготы.

– Однажды, юная леди, – сказал доктор Белл, – когда у тебя появится настоящий избранник, ты изменишь свое мнение.

Так и случилось… но это уже другая история.

Последняя моя встреча с доктором Беллом произошла после его возвращения из Эдинбурга. В 1920 году он казался мне угнетенным. Он сказал, что чувствовал себя чужим там и был рад вернуться в США.

Война оставила глубокие шрамы в его душе. Я ощутила грустные морщины на его благородном лице. Он рассказал, что планирует посвятить оставшуюся жизнь разработке гидропланов. Он предсказывал, что через десять лет между Нью-Йорком и Лондоном будет установлено воздушное сообщение. Он верил, что на крышах небоскребов появятся ангары и у людей будут личные самолеты, как сейчас автомобили. Он считал, что воздушная доставка грузов станет дешевле, чем железнодорожная или морская. Он также предвидел, что следующая война будет вестись в воздухе и подводные лодки окажутся важнее крейсеров и эсминцев.

Доктор Белл говорил о времени, когда будут разработаны способы охлаждения тропического воздуха и доставки теплого воздуха в холодные страны. Он упоминал о холодных течениях из Арктики и Антарктики, которые проходят под теплыми тропическими морями, и утверждал, что когда-нибудь их поднимут на поверхность, изменяя климат жарких стран и создавая благоприятные условия для жизни и работы…

Мы прощались с ним с тяжелым сердцем. У меня было ощущение, что это наша последняя встреча.

Он скончался 3 августа 1922 года в своем летнем доме и был похоронен на выбранном им месте на вершине мыса Бретон. Он показал мне это место и процитировал строки Браунинга:

Вот, Хелен, место, где я засну последним сном…

Где блещут метеоры, роятся облака,

Где молнии сверкают и где мерцают звезды!

Похороны проходили на закате, когда солнце простирает свои золотые лучи, словно руки, которые ласкают воды. Отсюда и происходит название озера – Бра-д’Ор.

Даже если бы не существовало вечной жизни за пределами земной, такие люди, как он, заслуживают бессмертия в человеческой памяти.

Глава 9

Я капитулирую

После выступления в столице, которое организовал доктор Белл, я побывала с лекциями еще в нескольких городах, включая Ричмонд, штат Вирджиния, после чего вернулась в Рентхем. Меня и мою учительницу охватили усталость и тревога. Наше будущее казалось туманным, а финансовые проблемы усугублялись. Когда моя учительница вышла замуж, мистер Роджерс урезал наше содержание вдвое. Я рассчитывала поправить финансовое положение писательским трудом, но постоянные перерывы и необходимость писать исключительно о личном опыте мешали мне. Редакторы журналов настаивали: «Не отвлекайтесь на посторонние темы». В итоге я оказалась заперта в рамках одной-единственной темы – собственной личности, которую вскоре исчерпала.

Иногда благожелатели предлагали свою помощь в решении наших финансовых проблем. Не помню точную дату, когда моей судьбой заинтересовался мистер Карнеги, но в конце 1910 года он, узнав о наших затруднениях от общей знакомой Люси Дерби Фуллер, проявил решительность и щедрость, назначив мне стипендию.

Это решение было принято без моего ведома и согласия, и я отказалась от его щедрой помощи с максимальной вежливостью, поскольку надеялась добиться успеха самостоятельно. Мистер Карнеги попросил меня обдумать его предложение и заверил, что стипендия будет ждать, когда я буду готова ее принять.

Весной 1913 года мы с учительницей посетили Нью-Йорк и встретились с семьей Карнеги. Их гостеприимство и желание помочь мне запомнились навсегда. Маргарет, их очаровательная дочь, вошла в библиотеку во время нашего разговора.

– Наша главная благотворительница – это Маргарет, – сказал мистер Карнеги, когда она взяла меня за руку. – Она наша добрая фея, подсказывающая мне, кому следует подарить счастье.

Во время чаепития мистер Карнеги спросил меня, не изменила ли я свое решение насчет стипендии. Я ответила отрицательно, поблагодарив его, и добавила, что продолжу борьбу. Он сказал, что понимает мою точку зрения и симпатизирует ей, но напомнил, что мои личные трудности влияют и на жизнь окружающих и что я должна учитывать не только собственные интересы. После этого он поинтересовался, действительно ли я стала сторонницей социализма, и, услышав утвердительный ответ, в шутку предложил наказать меня за такие взгляды.

– Но такой человек, как вы, должен быть последовательным, – возразила я. – Вы верите в мир между народами, в братство людей и во всеобщее образование. А это как раз убеждения социалистов.

Я пообещала отправить ему экземпляр своей книги «Из тьмы», где я рассказываю про свой путь к социализму.

– О чем вы читаете лекции? – осведомился он.

– О счастье.

– Хорошая тема, – отметил мистер Карнеги. – В мире много счастья, стоит лишь как следует его поискать.

После этого он поинтересовался стоимостью билетов на мои лекции. Я сказала, что беру доллар-полтора.

– Слишком дорого, – сказал он. – Вы будете получать гораздо больше, если станете брать 50 центов. 75 центов – предел.

Мистер Карнеги показал нам портрет Гладстона, которым он восхищался, и рассказал, что этот знаменитый английский политик был шотландцем, чего мы не знали. Он также поддерживал взгляды королевы Виктории и часто цитировал известных писателей и поэтов: Шекспира, Бернса, Вордсворта, Вальтера Скотта и Браунинга.

Он поинтересовался, почему я больше не пишу, и я ответила, что писательский процесс у меня занимает много времени, кроме того, редакторы считают, что я могу писать лишь о себе. Он заметил, что не думает, будто писательство дается легко хоть кому-то, разве что в редкие минуты вдохновения.

Он также провел меня по своей библиотеке, показав коллекцию шкатулок с драгоценными камнями, в которых лежали письма с благодарностями за библиотеки, которые он подарил различным городам.

Мистер Карнеги делился воспоминаниями о своей молодости, когда скромное состояние в 1500 долларов в год казалось ему достаточным для обеспечения комфортной старости родителей и собственной жизни. Однако судьба распорядилась иначе, позволив ему заработать намного больше.

Он всегда был оптимистом и с юмором относился к пессимистам, шутя, что отправил бы их всех в Сибирь, если бы мог.

К нему постоянно приходили разные люди. Во время одного визита мы встретили одного из дюжины миллионеров, которых он помог создать. Мистер Карнеги сказал:

– Я позволил этим парням делать деньги, и моя жизнь стала гораздо интереснее. Раньше у меня не нашлось бы времени для вас, Хелен. Но теперь у меня появилось время для размышлений, и я пересмотрел свои взгляды на многие вещи.

После встречи с ним мы продолжили наши лекции, несмотря на недомогание миссис Мэйси после сложной операции, которую она перенесла осенью. Но мы все еще были полны решимости преодолеть все трудности своими силами.

1 апреля в Мэне, где я читала лекции, резко похолодало. На следующий день моя учительница заболела, и мы были вынуждены вернуться домой. Через неделю я написала мистеру Карнеги, признав свою ошибку в том, что отказалась от его помощи. В ответ он прислал мне теплое письмо и чек.

Капитуляция была для меня унизительной, но утешало то, что я сдавалась на милость добрым друзьям.

Финансовые трудности были лишь частью наших проблем. Мистер Мэйси размышлял о том, чтобы нас покинуть, устав от борьбы и имея другие причины для отъезда. Я не хочу вдаваться в подробности этого тяжелого времени. Считаю, что невозможно с полной искренностью анализировать мотивы тех, кто оказал влияние на нашу жизнь. Время меняет воспоминания, превращая их в простые умственные конструкции. Трудно восстановить те эмоции, которые мы испытывали, и определить свое отношение к ним. Анализ разрушает чувства, как и препарирование цветка ботаником.

Вспоминая годы, проведенные в Рентхеме, я ощущаю, как слова, события и поступки заставляют душу трепетать от радости и боли. И я не стану раскладывать эти переживания на составные части.

Глава 10

В дороге

В осенние месяцы 1913 года мы постоянно путешествовали. Было приятно осознавать, что люди знают меня и приходят на мои выступления. Однако привыкнуть к нюансам публичной жизни оказалось непросто.

Гостиничные номера всегда казались мне чужими. Их искусственная атмосфера утомляла, ведь там не было укромных садов, где можно было бы уединиться и почувствовать, как время летит мимо. В такие моменты я остро ощущала отсутствие личного пространства, которое становилось настоящим испытанием после долгих лет спокойствия для слепого человека.

Для людей, которые могут видеть и слышать, каждый день дает возможность наблюдать за жизнью – даже из вагона поезда или окна здания. Смена пейзажей и калейдоскоп вещей и красок создают ощущение непрерывности, смягчая чувство одиночества и усталости. Постоянно перемещаясь, я оставляла привычную обстановку и с трудом адаптировалась к новой. Моя растерянность была сродни той, которую испытывают моряки в открытом море, далеко от дома. Но со временем я научилась находить утешение в ритмичных колебаниях поезда, и его плавное движение стало приносить успокоение. Я не могла определить, что привлекало меня больше: волнение отъезда, скорость, с которой мы преодолевали огромные расстояния, или радость от новой лекции, наполняющей сердце надеждой на новые достижения. Все старались позаботиться о нас и оказать милые знаки внимания, но мы не могли участвовать во всех мероприятиях, организованных в нашу честь, или встречаться со всеми, кто хотел познакомиться. Это было выше человеческих сил.

Нет ничего более тревожного, чем момент, когда тебя представляют на сцене перед толпой незнакомых людей, среди которых есть даже знаменитости. Это особенно тяжело для тех, у кого есть физические недостатки. В такие моменты я терялась и не могла вспомнить ничего, чтобы разрядить обстановку.

После нескольких подобных неловких моментов я захотела заучить несколько остроумных фраз, но в решающий момент они тоже меня подводили – я вспоминала выражение, совсем не подходящее к ситуации. В итоге я решила освоить искусство молчания, которое позволяет скрыть недостатки за маской мудрости.

Газетные статьи о наших публичных выступлениях всегда вызывали у нас улыбку. Меня называли принцессой, примадонной, жрицей света, утверждали, что я родилась слепой, глухой и немой, но сама всему научилась. Мне приписывали способность слышать телефонные звонки, различать цвета и даже предсказывать погоду. Все заявляли, что имеют дело с чудом, ведь я никогда не грущу и всегда сияю счастьем, словно питаясь небесной энергией.

Когда позволяло время, я старалась посещать школы для слепых и глухих в городах, где проходили лекции. Но из-за напряженного графика это не всегда получалось. Мне было грустно от того, что я не могла принять все приглашения, разочаровывая тех, кто надеялся со мной встретиться. Поэтому я искренне интересовалась всем, что происходит в мире слепых и глухих.

Мой ум был переполнен идеями. Раньше я верила, что мы хозяева своей судьбы и можем изменить жизнь по своему желанию. Я была убеждена, что если чего-то очень хочешь, то обязательно добьешься успеха. Я преодолела глухоту и слепоту в достаточной мере, чтобы чувствовать себя счастливой, и думала, что каждый может достичь того же, если будет упорно стремиться к своей цели. Но после знакомства со своими товарищами по несчастью я поняла, что слишком самоуверенно говорила о вещах, в которых мало что понимала. Я забыла, что все, чего я добилась, во многом зависело от моего происхождения, окружения и поддержки близких. Я жила, как принцесса в зеркальном дворце, видя только свое отражение. И только теперь я осознала, что не каждому дано подняться над обыденностью и что такая возможность приходит вместе с семейными связями, образованием и влиянием друзей. Это понимание становилось особенно острым в шахтерских и промышленных городах, где люди трудятся, создавая красоту и комфорт, которые сами никогда не испытывают. Постепенно мой бездумный оптимизм превратился в веру, которая видит всю несправедливость жизни, но не теряет надежды на лучшее и продолжает трудиться ради этого, не сдаваясь перед лицом неудач.

В начале 1914 года мы отправились в первое захватывающее путешествие по стране. С нами была моя матушка, и это наполняло меня неописуемым счастьем. Она всегда мечтала путешествовать, и я была рада, что могу показать ей нашу великолепную родину, протянувшуюся от одного побережья до другого. Наше путешествие началось в Оттаве (Канада), после чего мы пересекли границу и попали в Мичиган. Затем последовали выступления в Айове, Миннесоте и других штатах Среднего Запада, каждый из которых подарил нам свои приключения – веселые, трогательные, вдохновляющие и иногда разочаровывающие.

Например, в Солт-Лейк-Сити стоял жуткий холод. Несмотря на шубы, меховые перчатки и гамаши, которые мы надели, теплее не стало. Вдобавок посреди ночи поезд сошел с рельсов, и наш вагон оказался заблокированным на путях, а мы едва не упали с полок от сильного толчка. В спешке мы оделись в темноте и перебрались в аварийный вагон с соломенными сиденьями, где нам так и не удалось уснуть.

На рассвете наш путь пролегал через долину, где было очень жарко, но вскоре я ощутила свежий, волшебный запах. Матушка и учительница рассказали мне, что мы проезжаем мимо эвкалиптовых и апельсиновых рощ, вдалеке виднеются заснеженные горные вершины, а ближе к нам находятся пологие коричневые холмы, заросшие ароматным шалфеем. Поезд нес нас в Лос-Анджелес мимо перечных деревьев, окруженных морем алых, синих и золотистых цветов.

Потом моя матушка вспоминала, что годы, проведенные в путешествиях с нами, стали для нее хоть и изнурительными, но самыми счастливыми. Поездку в Калифорнию она назвала событием, о котором она не могла даже мечтать. Особенно ей понравился пролив Сан-Франциско ночью, она описывала мне красоту небес и лесов, окружающих залив. Ее душа наполнялась счастьем, когда она рассказывала, как восходящее солнце касается лучами моста Золотые Ворота, а величественная и молчаливая гора Тамалпаис стоит вечным стражем, охраняя покой небес, океана и смертных.

Почти в каждом американском городе есть что-то особенное, что делает его уникальным и незабываемым. Их очарование так же разнообразно, как и очарование женщин, и воздействует на людей по-разному, в зависимости от их предпочтений и характера.

По запахам я всегда могу определить, в какой части города нахожусь. Запахов в мире столько, сколько философских мировоззрений. Хотя у меня никогда не было времени на классификацию обонятельных впечатлений, это стало бы увлекательным занятием. Тем не менее воспоминания и размышления о различных местах, связанные с их запахами, кажутся мне совершенно естественными.

Например, Пятая авеню в Нью-Йорке окутана неповторимым ароматом, который я бы охарактеризовала как утонченно-аристократический. Прохаживаясь там, я впитываю смесь запахов: от благоухания дорогих парфюмов, кремов, пудр и свежих цветов до приятных ароматов, исходящих из домов. В районе роскошных особняков в воздухе витает запах деликатесов, легкий аромат шелковых портьер и дорогих ковров. Иногда, проходя мимо открытых дверей, я могу сказать, горят ли в камине дрова или уголь, жарится ли кофе или плавится воск свечей. Я чувствую, когда дом давно пустует или, наоборот, если там недавно был ремонт. Мне кажется, что мои навыки могли бы пригодиться полиции для выявления нелегальной торговли алкоголем. Думаю, правительству стоило бы создать агентство слепых экспертов по ароматам.

Проходя мимо церкви, я безошибочно определяю ее конфессию. В Итальянском квартале в воздухе витает запах спагетти, салями и чеснока. Я узнаю нефтяные скважины по их характерному аромату. Дулут и Сент-Луис отличаются запахом пивоварен, а Пеория в штате Иллинойс – винокурен. Эти ароматы будили меня даже ночью, когда мы проезжали мимо. В маленьких городах я легко нахожу продуктовые магазины, а там различаю по запаху свежие овощи и масла. Типичный дом южан пахнет жареной курицей, кукурузными лепешками и мукой, в то время как дома на Севере наполнены благоуханием тушеного мяса, рыбных фрикаделек, вареных бобов и заварных пончиков. Я могла бы написать целую книгу об ароматах Калифорнии, но, боюсь, это займет слишком много времени.

Все последующие наши поездки по стране мало чем отличались от первой. Мы проехали Америку вдоль и поперек: от штормов Атлантики до спокойствия Тихого океана, от сосновых лесов штата Мэн до солнечного Флоридского залива, вдоль безымянных речушек и величественной Миссисипи. Моя жизнь тоже стала напоминать реку. Мы возвращались домой, чтобы отдохнуть пару месяцев, а затем снова отправлялись в путь. Уютный восток сменялся жаркими прериями Небраски, каньоны Колорадо – снежными вершинами Юты, а следом нас ждали тысячи сверкающих озер Миннесоты и долины Дакоты. Я потеряла чувство дома, чувство постоянства, всегда ожидая нового путешествия. Эти турне стали для меня символом стремления души к познанию. Конечно, постоянные переезды между городами и смена климата утомляют мое тело, но сам процесс движения наполняет меня ощущением единства тела и духа. Мои дни – «это путь к пониманию мира, множества дорог к надежде и странствию души».

Поэма «Дорога» Уолта Уитмена стала отражением моего внутреннего опыта и переживаний. Несмотря на трудности пути, притяжение дороги не ослабевает. Я предвкушаю путешествия по Небесным дорогам, где все мои недостатки перестанут иметь значение, а мой голос, достигнув совершенства, зазвучит над землей, как сладкое благословение.

Я с радостью ожидаю новых открытий впереди.

Глава 11

Водоворот

В нашей второй поездке по стране вместо матери нас сопровождала мисс Полли Томсон. В октябре 1914 года она стала моим секретарем. И хотя у нее была только эта должность, со временем она взяла на себя и управление нашим домом. Роскошь работы обычного секретаря с четко определенным графиком и обязанностями ей неизвестна. Ее новый рабочий день часто начинается через пару часов после завершения предыдущего. Она разбирается со всеми нашими обязательствами, внезапными изменениями в расписании, ошибками и прихотями. Мисс Томсон – наш надежный и добрый друг, и хоть она чаще всего уставшая, но всегда добросердечная, готовая найти время для дополнительных дел. Без ее самоотверженности, общительности и готовности жертвовать личным счастьем мы бы уже давно отгородились от внешнего мира. Несмотря на поддержку мистера Карнеги и собственные доходы, нас постоянно преследовали финансовые трудности.

Когда началась мировая война, я больше не могла испытывать прежнее удовольствие от лекций. Как я могла говорить о радости жизни, не противореча этому трагическому времени? Веселое настроение исчезло, и даже во сне я не могла забыть о страшной катастрофе, просыпаясь от повторяющихся кошмаров, полных крови, смерти и миллионов раненых и убитых. Люди в те годы часто спрашивали меня, почему я не пишу новые книги. Но как я могла писать, когда мою душу оглушали залпы орудий и крики ненависти солдат, а разум ослепляли пылающие в огне города? Мир казался местом нескончаемых страданий, и каждый день приносил мне горькое знание, которое становилось моей частью. Я никогда раньше не была настолько подавлена. Работа обычно приносит мне вдохновение и счастье, но о какой работе могла идти речь, когда вокруг – только смерть и страдания? Для меня не было ничего печальнее писем с просьбами о помощи из Европы, на которые я не могла ответить, потому что мы с учительницей едва сводили концы с концами. Если я не отвечала, то только потому, что была бессильна помочь.

Читая о жестокости и растущей ненависти одних народов к другим, мне было трудно сохранять веру. Газеты и письма лишь подтверждали одно и то же: нас ждет разрушение цивилизации и предательство самой великой религии, когда-либо существовавшей на земле.

Я продолжала утешать себя мыслью, что во времена всеобщего раздора моя страна проявит свое дружелюбие и великодушие. Я верила в благородство и непоколебимость президента Вильсона, которые помогут сохранить нейтралитет и дух христианского милосердия. Я была готова публично выступать против милитаризации Соединенных Штатов. Несмотря на усталость, мы с учительницей считали своим долгом продолжать проповедовать мир в мире, охваченном страданиями.

Летом 1916 года мы отправились в так называемое «Чатоква-турне». Нам предстояло выступить в разных городах Канзаса, Небраски и Мичигана. Оно оказалось провальным, так как большинство слушателей были безразличны к темам мира и войны. Радовала лишь необычайно прохладная погода, поэтому мы переезжали в следующие города рано утром. Наше путешествие мимо маленьких городков и деревень, утопающих в полях пшеницы и кукурузы или окруженных бескрайними прериями, украшенными яркими подсолнухами, было спокойным и мирным. Издалека, на фоне зеленых прерий, подсолнухи казались золотыми ожерельями. Меня радовали ароматы урожая, сопровождавшие нас в пути. Но не всегда было ясно и тихо. Я помню ужасные грозы с металлическими раскатами грома, шумом ливня и морем грязи, через которое наш маленький «Форд» неуклонно двигался к новому месту назначения.

Мы выступали и в больших залах, и в шумных цирковых шатрах, куда приходили сельские жители, и в лагерях у озер. Иногда наши слушатели проявляли большой энтузиазм, но я все сильнее чувствовала, что роль лектора – не для меня. Я понимала, что выступать перед большим количеством людей и рассуждать на темы, требующие быстрого обмена мнениями и остроумия, – не мое.

Выводила из себя меня и пресса, освещающая наше турне. Их комментарии по поводу моих высказываний были невероятно глупы. Когда я занималась лишь вопросами социальной поддержки слепых, они обрушивали на меня лавину комплиментов, называя меня «чудо-женщиной», «великой жрицей слепых» и «одним из великих чудес света». Но как только я начала затрагивать острые социальные и политические темы, не совпадающие с мнением большинства, тональность статей кардинально поменялась. Журналисты выражали сожаление, что я стала жертвой недобросовестных людей, которые использовали мои увечья, чтобы я передавала их идеи. Делиться мыслями и эмоциями, переполняющими мое сердце, всегда было для меня естественно. Я ценила честные споры и была готова к любой критике, если ко мне относились как к разумному человеку с правом на собственное мнение.

Группа, которую я поддерживала, прилагала все усилия, чтобы предотвратить вступление Америки в войну. Другая группа – очень влиятельная и настроенная не менее решительно – стремилась к противоположному. Туда входил и Теодор Рузвельт.

Я встретилась с президентом Рузвельтом в 1903 году, когда он навещал моего приемного отца, мистера Хитца. Он послал мне прекрасную корзину цветов и предложил навестить его в Белом доме, если я сочту возможным. Президент был очень доброжелателен. Он расспрашивал мисс Салливан о моем образовании и спросил, можно ли ему поговорить со мной напрямую. Я предложила ему за пару минут научиться ручной азбуке, и он попробовал написать несколько слов на моей ладони. Ему это давалось с трудом, так как он был нетерпелив, и тогда мисс Салливан показала ему, как можно общаться со мной, читая по губам.

Он спросил меня, стоит ли его сыну Теодору играть в футбол. Я была озадачена, не понимая, серьезно ли он спрашивает или шутит. Я ответила, что в Рэдклиффе мы не играли в футбол, но я знаю, что некоторые гарвардские профессора считают, что футбол отвлекает студентов от учебы. Затем он спросил, знаю ли я о Плинии, и, услышав мой утвердительный ответ, поинтересовался, читала ли я его письмо к Траяну, в котором Плиний утверждает, что, если разрешить грекам заниматься атлетикой, они будут слишком заняты, чтобы представлять угрозу для Рима.

После этого мы обсудили работу мисс Холт на благо слепых в Нью-Йорке и мою деятельность в Массачусетсе. Он попросил меня продолжать напоминать людям об их ответственности за слепых.

Я запомнила его как человека, всегда находящегося в напряжении и готового к действию, а его неугасаемое стремление к лидерству произвело на меня впечатление. В период, предшествующий вступлению США в войну, он, по моему мнению, вел себя импульсивно, что создавало иллюзию, что он делает великие дела.

Моя группа стремилась к открытому диалогу и честным дебатам. Мы хотели, чтобы общественность была полностью осведомлена обо всех последствиях вступления в войну, прежде чем приняла решение о ее начале. Однако, кажется, выбор был сделан без учета мнения народа.

Я не считаю, что понимаю все мировые проблемы, но ощущаю ответственность за улучшение мира и за многие вещи, которые, возможно, меня совсем не касаются. И мне стыдно вспоминать, что я промолчала там, где могла бы высказаться, опасаясь, что мои взгляды повлияют на мнение окружающих. Я никогда не думала, что человеческую природу можно изменить, но всегда верила, что ее можно усмирить и направить на благо. Я убеждена, что смысл жизни заключается не в накоплении богатства, а в самой жизни. Война – это результат нашей экономической системы, и, даже если я ошибаюсь, выступления в защиту мира не навредят истине.

Я старалась открыть глаза своим слушателям на то, что вижу сама, но аудитория была либо равнодушна, либо разочарована. Люди приходили послушать о счастье, ожидая от меня цитирования «Ближе к Тебе, Господи» или «Страна моя, ты – милая земля Свободы». Они не хотели беспокоиться размышлениями о войне, особенно учитывая тот факт, что большинство не верило в то, что европейский конфликт их затронет.

Слова не могут передать тревожное разочарование тех дней. В конце концов, слова – это всего лишь «нарисованный огонь», в то время как реальность может поднять дух или низвергнуть его в пропасть. Истинные переживания невозможно выразить словами. Историю своей жизни невозможно рассказать с полной искренностью. Истинная автобиография должна быть написана биением сердца, улыбками и слезами, а не датами и событиями. На карте души жизнь отмечена вехами эмоций, а не датами в календаре.

Сейчас я собираюсь рассказать об одном спорном эпизоде из прошлого, который я бы предпочла оставить спрятанным в глубинах сердца. Однако, когда ты берешься за написание автобиографии, ты как бы даешь негласное обещание читателю быть откровенным, не скрывая от него даже те моменты, которые вызывают неприятные чувства или горькие воспоминания. Я не хочу создать впечатление, что в своей книге я делюсь только тем, что вызовет одобрение у читателей. Я хочу, чтобы люди знали, что я обычный человек со всеми свойственными человеку слабостями.

Во второе «Чатоква-турне» я отправилась с миссис Мэйси и молодым человеком, который выполнял роль переводчика. Этот молодой человек относился к своей работе с большой ответственностью и с особой страстью передавал мои идеи и убеждения аудитории. Осенью 1916 года, после изнурительного и бесплодного лета, он отправился в Рентхем вместе с нами. Наше возвращение было далеко не радостным событием, так как нас больше не встречал мистер Мэйси. Наш верный помощник Ян сделал все возможное, чтобы вновь наполнить дом уютом и заставить сад цвести. Но радости в наших сердцах не было, а красота цветов лишь усиливала печаль. Я отправила телеграмму матушке, приглашая ее приехать в Рентхем, и ее присутствие скрасило наши одинокие будни.

Однако не успели мы обустроиться, как миссис Мэйси серьезно заболела. Она была так измотана усталостью и беспокойством, что у нее развился плеврит. Врач посоветовал ей провести зиму в Лейк-Плэсиде, что привело к разрушению нашего привычного уклада жизни. Мы были вынуждены расстаться с Яном, так как не могли больше позволить себе его услуги. Это было самым тяжким решением тех дней, потому что Ян стал дорог всем нам. Миссис Мэйси нашла его, когда он едва говорил по-английски, и научила обязанностям повара, дворецкого и человека, выполняющего все необходимые работы по дому. Он был нам предан, и мы понимали, что с его уходом сердце нашего дома в Рентхеме перестанет биться.

Я не могла сосредоточиться на работе и спокойно размышлять. Впервые в жизни я ощутила, что жизнь потеряла смысл. Часто меня спрашивали, что я буду делать, если что-то случится с моей учительницей. Теперь я сама задавала себе этот вопрос. Я осознавала, как никогда раньше, нераздельную взаимосвязь наших жизней. Что мне теперь делать? Я не могла представить, как буду работать в одиночку. В моем положении для любой деятельности требовались друзья, которые разделяли бы мои чувства и убеждения. Я снова ощутила свою изолированность от всего мира.

Это было фоном для истории, которую я собиралась поведать. Однажды вечером, когда я сидела одна в своем кабинете, ко мне зашел молодой человек, который продолжал исполнять обязанности моего секретаря в отсутствие мисс Томсон. Она в то время отдыхала в Шотландии. Он сел рядом со мной и долго молча держал меня за руку, а затем начал говорить. Я была удивлена, узнав о его глубокой привязанности ко мне. Его слова были полны нежности и утешения, и я слушала их, дрожа от волнения. Он желал сделать меня счастливой и сказал, что, если я стану его женой, он всегда будет рядом, помогая мне преодолевать жизненные трудности. Он хотел читать мне, подбирать материалы для моих книг и выполнять всю работу, которую ранее делала моя учительница.

Любовь, словно солнце, прогнала тени моего одиночества и беспомощности. Я была в плену сладостного ощущения, что меня любят, и поддалась желанию стать частью жизни этого человека. Окутанная мечтами, я на краткий миг словно взлетела к небесам в танце. Я сгорала желанием поделиться этой новостью с матерью и учительницей, но молодой человек попросил немного подождать, предложив сделать это позже вместе. Он предупредил, что они могут не одобрить наш союз сразу, но обещал завоевать расположение матери своей преданностью. Мы решили сохранить нашу любовь в секрете, пока учительница была больна, чтобы не волновать ее.

Мы провели вместе много счастливых часов, гуляя по осеннему лесу и много читая. Но тяжесть того, что я не могла поделиться своим счастьем с самыми близкими людьми, омрачала мою радость.

Однажды вечером я решила, что на следующий день расскажу все учительнице. Но утром все изменилось: судьба взяла все в свои руки. Я переодевалась и думала, как лучше сообщить все близким, когда встревоженная матушка вошла в комнату и написала на моей ладони: «Газеты рассказывают истории о вас двоих! Что ты делала с этим типом? Расскажи мне!» Я почувствовала ненависть к моему возлюбленному в ее словах и, запаниковав, притворилась, будто не понимаю, о чем идет речь.

– Ты с ним помолвлена? – спрашивала матушка. – Вы обратились за специальным разрешением на брак без церковного оглашения?

Я была шокирована и отрицала все, боясь последствий таких новостей для только что выздоровевшей миссис Мэйси. Матушка потребовала, чтобы мой возлюбленный немедленно покинул дом, и не разрешила ему даже попрощаться со мной. Он оставил мне записку с адресом, где он будет, и просьбой писать ему, что со мной происходит. Я по-прежнему отрицала правдивость газетных статей, пока миссис Мэйси с мисс Томпсон не уехали в Лейк-Плэсид, а матушка не увезла меня домой в Монтгомери.

Со временем она узнала обо всех моих обманах. Я помню, как она огорчилась, и это до сих пор отравляет мне сердце. Она упрашивала меня не рассказывать миссис Мэйси о случившемся, боясь, что это может ей навредить. Правда стала известна учительнице лишь спустя несколько месяцев.

Я не могу понять, почему я так поступила. Я пытаюсь найти объяснение, но оно ускользает от меня. Кажется, что я действовала вопреки своей сущности и принципам. Все это можно объяснить только тем, что любовь ослепляет и лишает нас здравомыслия. Несколько месяцев я переписывалась с молодым человеком, который полюбил меня, но наша любовь расцвела под несчастливой звездой. Боль, которую я причинила близким, повлияла на мое душевное состояние, и я оказалась неспособна к продолжению отношений. Любовь, появившаяся неожиданно, так же внезапно покинула меня в вихре бури.

Со временем мы с этим молодым человеком оказались в паутине обмана и недопонимания. Я уверена, что, если бы миссис Мэйси была рядом, она бы нас поняла и посочувствовала. Самые тяжелые испытания в жизни – это не утраты и несчастья, а предательство и разочарование.

Этот короткий роман останется ярким воспоминанием в темноте моей жизни. Я рада, что испытала, что значит быть желанной. Ошибка была не в любви, а в обстоятельствах. Прекрасная птица хотела спеть мне свою песню, но ей не дали. Чувство увяло, так и не успев расцвести. Но неудача лишь подчеркивает красоту намерений. Мое сердце стало мудрее и, к сожалению, печальнее, поэтому теперь я это понимаю.

Та зима была полна страданий и тревог. Моей учительнице не становилось лучше, и она тосковала в холодном Лейк-Плэсиде. Поэтому в декабре, в сопровождении Полли Томсон, она отправилась в Пуэрто-Рико, где оставалась до апреля. Почти каждую неделю я получала от нее письма, написанные Брайлем, в которых она восторгалась климатом Пуэрто-Рико, описывала красоту небес, пальмы, кокосы, гигантские папоротники, лилии и множество других прекрасных цветов, которые она видела впервые. Она писала, что если ей суждено выздороветь, то это произойдет именно на этом волшебном острове. Однако полностью выздоровела она лишь осенью, после возвращения в Рентхем. Поэтому в тот год она не ездила с нами с лекциями.

Меня часто уговаривали написать книгу о слепых. Наконец я решилась на этот шаг не только ради поддержки, но и чтобы отвлечься от дум о войне. Я могла начать работу еще зимой, но мне требовалась помощь учительницы в подборе материалов. К сожалению, мы не могли позволить себе нанять ассистента. Я упоминаю о своих финансовых трудностях в книге не чтобы пожаловаться, а чтобы объяснить, почему мы не могли сделать то или иное, ведь многие нас за это критиковали. Если бы они знали, сколько усилий и времени мы вкладывали в попытки заработать на жизнь в течение многих лет!

Из-за различных обстоятельств наше финансовое состояние ухудшилось до такой степени, что нам пришлось продать наш скромный дом в Рентхеме. Этот дом стал частью нас. В его стенах запечатлелись наши радости и привязанности. От длинного дубового стола, за которым я работала, от широких окон, где меня встречали цветы, от вместительных книжных шкафов, от уютного дивана перед камином – отовсюду исходило тепло и дружелюбие. Как часто огонь в камине освещал лица, которые я любила, согревал руки, к которым я больше не смогу прикоснуться, и радовал сердца, уже ушедшие! И печали, пережитые здесь, сделали этот дом бесценным для нас.

Дом словно грустил вместе с нами, не желая расставаться. Каждая комната прощалась с нами нежным шепотом. Я воспринимаю этот дом не как просто здание из камня и дерева, а как живое существо, домового, который приветствует или отгоняет гостей, благословляет или проклинает их. Это был дружелюбный старый фермерский дом, который делился со мной воспоминаниями о детском смехе и пении птиц. Здесь царили деревенская тишина и покой, которые поддерживали мои труды. Там я следила за работой на полях, ждала новых цветов и урожая.

Солнце ярко светило, а волшебство июня ощущалось везде, кроме наших сердец. Мы покидали дом, и ноги отказывались уходить. Я так часто наслаждалась здесь красотой смены времен года! О, эти ветры, несущие прохладу леса и ручьев! О, мои друзья – щедрые яблони, величественные вязы, бросающие тень на поля, стройные сосны у окон моего кабинета и высокие ели, приветствующие меня своими ветвями! Ничто там не напоминало о мировых войнах, падении империй и горьких разочарованиях. Там царило спокойствие постоянства, которое я больше никогда не испытывала в полной мере. Мы провели там тринадцать лет – не так уж и много, если считать годами, но если измерять переживаниями – то целую жизнь.

В тот печальный день нас поддерживала только одна мысль: дом, который мы так любили, будет радушен к новым жильцам. Он должен был стать местом отдыха для работниц бостонского универмага Джордана Марша. Но независимо от того, кто там поселится, для меня он всегда останется домом, где я была счастлива.

Глава 12

Я притворяюсь актрисой

Некоторое время мы путешествовали по стране, но в итоге выбрали для жизни Форест-Хиллс, уютный пригород Нью-Йорка. Там мы приобрели дом, который прозвали «Замком на болоте» за его многочисленные башенки и углы. Когда я говорю «мы», то имею в виду меня, миссис Мэйси, Полли Томсон и Зиглинду.

После городской суеты, суматохи и публичной жизни смена обстановки показалась освежающей. Мы занялись садоводством, высадив деревья и виноград, а на втором этаже, где свободно гулял ветер, мне оборудовали рабочий кабинет. Я погрузилась в изучение итальянского языка, мечтая прочитать Данте и Петрарку в оригинале. Мы желали спокойной жизни среди книг и мечтаний.

Однако, едва мы успели устроиться, пришло письмо от доктора Фрэнсиса Тревельяна Миллера, который предложил снять фильм о моей жизни. Эта идея меня вдохновила. Я видела в этом шанс показать миру не только свой путь и преодоление трудностей, но и путь к исцелению нашего истерзанного войной мира от социальной несправедливости или, точнее, от духовной глухоты и слепоты. Поэтому фильм получил название «Избавление».

Теперь решение отправиться в Голливуд и снимать фильм о себе самой, не опасаясь, что зрители уснут на нем, кажется мне странным и самонадеянным. Я не подхожу на роль киногероини: слишком крупная и неуклюжая, в отличие от изящных и воздушных знакомых мне актрис. Я не умела вызывать слезы и смех у зрителей по мановению волшебной палочки. Но работа в Голливуде доставила мне удовольствие. Единственное, что огорчает меня, – это финансовые убытки, которые понесли инвесторы, и моя «невесомая тень», которая стала бременем для продюсера.

Жизнь в Голливуде была полна сюрпризов. Когда я выходила из дома, никогда не знала, что меня ожидает: кавалерийский отряд, грузовик, перевернутый посреди улицы, горящая хижина или падающий с обрыва автомобиль.

Каждое утро, на рассвете, мы с мисс Томсон отправлялись на прогулку верхом. Дни были наполнены свежестью и прохладным ветерком, ароматами эвкалипта, шалфея и тимьяна. На тропинках Беверли-Хиллс мы провели множество счастливых часов. Я искренне привязалась к Пегги, моей верной лошадке, и, кажется, она испытывала ко мне те же чувства. Она проявляла терпение, несмотря на мои не самые лучшие навыки верховой езды. Думаю, ей особенно запомнился тот день, когда у седла лопнула подпруга и Пегги, избавившись от бестолковой всадницы, помчалась в холмы, оставив меня среди клубничных грядок. Я была бы менее расстроена, если бы фермер еще не собрал урожай клубники.

Фильм снимали в студии «Брайтон», а режиссером назначили Джорджа Фостера Платта, проявлявшего ко мне безграничное терпение. Он предложил особую систему постукиваний, передававших ту или иную команду, и оставлял достаточно времени, чтобы Полли Томсон успевала перевести мне его распоряжения. Указания режиссера передавали мне ручной азбукой, а я должна была действовать, подчиняясь системе. «Тук-тук-тук» – подойти к окну справа; «тук-тук-тук» – поднять руки к солнцу (в направлении жара софитов); «тук-тук-тук» – найти птичью клетку (я находила ее раз пять); «тук-тук-тук» – удивиться, нащупать птичку, обрадоваться. «Тук-тук-тук» – быть естественной!

– Вам нечего бояться, – передает мне слова режиссера мисс Томсон. – Это клетка не льва, а канарейки. Еще раз.

Стоя перед камерой, тем более не видя ее, было сложно вести себя естественно. Я не могла погрузиться в атмосферу сцены и ощущала лишь нарастающий жар от мощных ламп. Мой лоб и нос начинали некрасиво блестеть, и я замирала с неподвижным лицом, вместо того чтобы обаятельно улыбаться. Когда я сосредотачивалась на трудных действиях вроде писания большими буквами, которые можно было бы прочесть с экрана, то бессознательно хмурилась. Только благодаря доброте коллег моя репутация дружелюбной и приятной в общении женщины не пострадала. К тому же из-за долгих съемок нам приходилось дважды в день приезжать на студию, что означало необходимость гримироваться и смывать грим.

В начале работы над фильмом, когда мне объясняли желаемый эффект от сцены, я старалась представить, как бы я поступила, находясь в одиночестве или с друзьями. Но затем следовал сигнал: «Ведите себя естественно!» Так до меня дошло, что размышления во время съемок ни к чему. Если я замечала, что начинаю думать о предстоящих действиях, то тут же останавливала себя и концентрировалась на сигналах режиссера.

Конечно, я не могла сыграть себя в детстве. Эту роль великолепно исполнила маленькая Флоренс Робертс, хотя она обладала нормальным слухом и зрением. Я ласково относилась к этой маленькой Хелен, которую она так убедительно воплотила. В сценах студенческой жизни меня играла веселая и жизнерадостная Энн Мейсон. Мне было забавно наблюдать, как она, стараясь изобразить слепоту, усердно зажмуривала глаза, которые затем непроизвольно распахивала, потому что ей было так интересно происходящее вокруг.

В процессе создания фильма возникла трудность с включением в сюжет моих друзей. Я хотела, чтобы они появились в фильме, но, к сожалению, многие уже ушли из жизни, а оставшиеся стали сильно старше. Тогда я решила, что было бы здорово изобразить моих друзей символически. Вспомнив трогательный момент из «Автобиографии» Гиббона и его размышления в аллее акаций после завершения его многолетнего труда «Упадок и разрушение Римской империи», я подумала, что такая же прогулка под ветвями акаций могла бы появиться и в фильме. Она стала бы аллегорией жизненного пути, проходящего сквозь темноту и тишину. Представьте себе драматизм такой сцены: аллея, встречи с друзьями, прогулки по уединенным тропам, любование красотами природы сквозь листву… Но, к моему сожалению, эту идею так и не воплотили в жизнь.

У каждого из нас было свое видение того, как должен выглядеть фильм. Вместо моей аллеи акаций предложили решение, которое показалось мне абсурдным и комичным: банкетный зал, где собрались все мои друзья, как живые, так и умершие. Мне казалось, что я уже сама отправилась в мир иной, где меня встречали давно ушедшие друзья. Однако, когда я сжимала их руки, они не напоминали руки тех, кого они изображали, и их разговоры были лишены привычного остроумия. Я не знала, плакать мне или смеяться. Пиком абсурда стал момент, когда по сценарию я должна была произнести речь на фоне музыки и гама банкета: «Восемьдесят тысяч слепых страдают и нуждаются в помощи. Сейчас государство не предоставляет им необходимых возможностей. Миллионы людей живут и умирают, не испытав радости жизни… Давайте здесь и сейчас решим создать для всех новый, более добрый и разумный мир!»

В другой сцене я танцевала перед камерой, наливала чай гостям, а когда они уходили, раздавался стук режиссера: «Всплесните руками с облегчением, что последний нудный гость наконец ушел». Сцена в спальне, в которой я должна была показать, что могу раздеться без посторонней помощи и что сплю с закрытыми глазами, была ничем не лучше. Чарли Чаплин, оказавшийся на съемках, предложил разбудить меня, «как положено будить спящую красавицу». Жаль, что ему не дали этого сделать.

Мои воспоминания о времени, проведенном в Калифорнии, неразрывно связаны со встречами с Чарли Чаплином. Это были самые приятные воспоминания. Он пригласил меня посмотреть «Собачью жизнь» и «На плечо!» в его студии и обрадовался моему согласию так, словно это было для него великой честью. Его скромность и застенчивость придавали этому событию особый шарм, наполняя обычное приглашение оттенком романтического приключения. Перед началом показа Чаплин предложил мне прикоснуться к его знаменитым реквизитам – котелку, ботинкам и усикам, чтобы я могла лучше ощутить его персонажа. Во время просмотра он сидел рядом со мной и несколько раз спрашивал, действительно ли мне интересно, действительно ли мне нравятся он и маленькая собачка в этом фильме.

Когда я познакомилась с ним в 1918 году, Чаплин был искренним и вдумчивым молодым человеком, полностью поглощенным своим искусством и игрой на скрипке. Его ум был острым и восприимчивым, и еще он любил цитировать стихи Омара Хайяма:

Мы лишь теней волшебных вереница,

Что вокруг Солнца-фонаря вертится,

Который Кукольник, хозяин представленья,

Зажег в Ночи игрой воображенья…

Однако вернемся к съемкам фильма «Избавление».

Со временем стало ясно, что в моей жизни было недостаточно трагедий. Один из сотрудников мистера Платта предположил, что мистический поворот сюжета будет интереснее, чем простое описание событий. Режиссер и его помощники были уверены, что нет ничего невозможного для тех, кто стремится к цели, и что в жизни Хелен Келлер должна быть романтика, даже если она существует только в ее мечтах.

Для удовольствия зрителей в сюжет добавили символическую битву между Знанием и Невежеством, разыгравшуюся в моем воспаленном воображении, за возможность войти в Пещеру Отца Времени. После долгих поисков команда нашла идеальное место для этой сцены – среди холмов, в шестидесяти километрах от города. Бой был увлекательнее любых мировых чемпионатов, потому что одним из сражающихся была женщина, другим – супермен. Невежество, изображенное в виде уродливого гиганта, и Знание, одетая в белоснежные одежды, сражались за душу крохотной девочки Хелен.

Когда Невежество сбросило Знание с обрыва, я затаила дыхание, думая о страховке, которую нам придется выплатить актрисе, если она расшибется. Невежество дико захохотало, а съемочная группа комментировала весь процесс. Но после мучительной паузы усталое лицо Знания показалось над краем обрыва, и битва возобновилась с новой силой. В итоге Знание одержало верх, обвив Невежество своими одеждами и заставив его подчиниться. Побежденное Невежество отступило, а Знание окутало ребенка мантией Просвещения.

Границ воображению в создании фильма о Хелен Келлер просто нет – это стало ясно даже самому тупому из нас. Зачем ограничивать себя фактами, если можно погрузиться в мир фантазий? Идеи обрушивались на нас, сбивая с толку режиссера и заставляя его сомневаться в своих решениях. Предложений было больше, чем мух летом. Пыль гениальности стояла столбом, мешая разглядеть что-то стоящее. Можно лишь представить изумление других кинематографистов от нашего творческого хаоса.

В связи с новым, символическим направлением картины произошло событие, которое стало одним из самых болезненных воспоминаний о Голливуде. Предстояло снять сцену, где моя учительница, утомленная неудачами в обучении, засыпает и видит сон, в котором Христос говорит: «Пусть дети страдающие приидут ко Мне». И тут же перед ней возникает толпа страдающих детей. Учительница просыпается ободренная, полная новых сил.

Для съемок этой фантасмагории мы отправились в пустыню, расположенную неподалеку от Голливуда, которая напоминала Иерусалим. Из автомобилей и автобусов на выжженную солнцем равнину высадили более сотни детей. Режиссер в спешке пытался организовать их в соответствии со сценарием. Но как только дети начали подниматься на холм, они закричали от боли – земля была усеяна колючками. Взрослые решили носить их на руках, но из-за большого количества детей и крутого подъема это заняло много времени. Дети страдали от дикого зноя и жажды, и только тогда выяснилось, что для них забыли привезти молоко. Они горько плакали от жажды и усталости. За молоком в город немедленно отправили посыльных, но детям пришлось ждать на жаре больше часа.

Надеюсь, какой-нибудь режиссер когда-нибудь напишет книгу о трудностях съемок детей на природе. Думаю, его мнение о людях, готовых продать своих детей за три доллара в день для этих целей, будет весьма полезным.

Перед тем как я оказалась в Голливуде, я лелеяла представление о том, что художники обладают особым, почти священным отношением к моделям, которые оживляют их замыслы на экране. Однако мои иллюзии были разрушены: большинство из тех, кто работает с «человеческим материалом», по большей части презирают тех, кто помогает им воплотить их мечты. Вспоминается высказывание Марка Твена: «Возблагодарим дураков! Если бы не они, как смогли бы добиться успеха мы?»

Мы решили снять несколько эпизодов, демонстрирующих, как живы были в моем воображении приключения Одиссея. Режиссер решил, что, поскольку у меня не было возлюбленного, им должен был стать… Одиссей. Я помню свое волнение и беспокойство перед съемкой эпизода кораблекрушения в Бальбоа, где волны были особенно сильными, а берег усеян камнями. Описание сцены заставило меня дрожать: лодка, разбивающаяся о скалы, люди, отчаянно борющиеся с волнами, внезапное исчезновение погибших, и, в конце концов, выход Одиссея и нескольких выживших моряков на суровый, но величественный берег. Это был настоящий риск!

Позже мне стало известно, что и я подвергалась опасности во время съемок. Речь идет о наиболее запомнившемся мне эпизоде полета на аэроплане. В киноленте он был лишь очередной романтической фантазией главной героини, в то время как для меня это стало настоящим захватывающим опытом, который заставил меня забыть обо всем на свете. Изначально миссис Мэйси, матушка и мой брат, приехавший в Калифорнию для съемок финальной части, были категорически против моего полета. Но я настояла на своем. В самолете было место только для пилота и меня. Была ли я напугана? Как мог полет на аэроплане испугать мою душу, которая стремилась к небесам? Мы поднимались все выше, пока я не почувствовала капли дождя, омывающие меня, как жемчужины. Мы пролетели над небоскребами Лос-Анджелеса с невероятной скоростью и вернулись на аэродром после получаса, проведенного в гонке с ветром. Я воспринимала каждый маневр, колебание и дрожание аэроплана как музыку, как шум океанской волны или горного ветра. Когда машина поднималась или пикировала, я чувствовала себя так, словно танцую в вихре божественного вальса. Никогда прежде я не испытывала такого глубокого чувства свободы, наполняющего душу.

День, проведенный на верфях в Сан-Педро, был не менее волнующим. Задачей было передать, как я впитывала духовные вибрации рабочего класса.

На верфях я оказалась в самом центре рабочей суеты. Я ощущала ритмичный стук молотов по наковальням, точные удары клепальщиков, вибрацию подъемных кранов, перемещающих тяжести. Люди собрались, чтобы посмотреть на меня, и это вызвало суматоху. Прорабы кричали, призывая рабочих вернуться к своим обязанностям, но для них было гораздо интереснее наблюдать за слепой женщиной, сидящей на кране. Впоследствии нам сообщили, что мое присутствие привело к значительным финансовым потерям, остановив работу на три часа.

Затем мы поднялись на борт корабля, который должны были спустить на воду. Мне выпала честь «окрестить» его, разбив бутылку шампанского о носовую часть. Было невыносимо жарко, и я так хотела пить, что церемония не произвела на меня особого впечатления. Швырнув бутылку в темное пространство, я вздохнула с сожалением из-за бесполезной траты напитка. К счастью, в это время прозвучал звонок на обед, и судостроители предложили мне стакан холодной воды, поделились со мной своим обедом и проявили максимум заботы. Когда мы наконец сели в машину и отправились домой, я была настолько измотана новыми впечатлениями, что едва могла двигаться и думать.

Мы все более отдалялись от истинной биографии Хелен Келлер и не могли подавить свое стремление к блестящим горизонтам. Мистер Платт сначала сопротивлялся, но, когда кто-то предложил воплотить на экране мистический образ Матери Всех Скорбящих, одиноко скитающейся в трауре по человечеству, он уступил. Это было настоящим прозрением!

В день съемок этой сцены у студийных ворот собралась разношерстная толпа людей всех возрастов и национальностей, многие из которых были инвалидами. В ожидании дезинфекции – в разгаре была эпидемия гриппа, и каждому входящему на студию распыляли в нос и горло лекарство – нам сообщили, что обработали всех. Чувствуя себя в относительной безопасности, мы вошли внутрь.

На земляных холмиках вдоль канавы, где прокладывали водопровод, группа калек без рук или ног показывала акробатические номера. Один из них, с костылями вместо ног и изогнутым металлическим прутом вместо руки, качался над канавой на костылях, вызывая восторг у зрителей. Слепой чернокожий мужчина шел по тротуару, постукивая посохом, а нищий китаец, сидя на корточках на раскаленном песке, играл на фэн-тэне. Библейского вида старик с густой седой бородой и взлохмаченными волосами сидел на стуле из парусины и играл на концертине. Женщины говорили на всех языках мира.

Сотрудники студии были заняты и сосредоточены: сегодня Мать Скорбящих должна была принести свет надежды бедным и угнетенным. К нашему удивлению, ранее беспорядочная толпа, через которую мы едва пробрались, после команды организованно села в автобусы, а режиссер, операторы и актеры заняли свои места в автомобилях, и колонна двинулась в путь.

Полиция разрешила нам снимать на недавно перекрытой печально известной улочке. Когда мы подъехали, на ней не было ни души, но вскоре автобусы высадили людей, и улица ожила, превратившись в настоящий Ноев ковчег. Собаки сбежались со всех сторон, пустые лавки заполнились товарами, торговцы развесили подержанную одежду, появились точильщики, разносчики и продавцы фруктов. Шум был таким невыносимым, а вонь – тошнотворной, что я хотела как можно скорее сбежать из этой ужасной давки.

Я почувствовала несказанное облегчение, когда ассистент мистера Платта вывел меня из толпы на главную улицу, чтобы я осталась незамеченной до момента появления в конце улочки. В одеянии Матери Всех Скорбящих, которое опустилось на мою голову и руки свободными тяжелыми складками, мне велели медленно спуститься по ступенькам, а затем пройти до середины улицы и остановиться, воздев руки и лицо к небу.

Когда съемки завершились, мне рассказали, что сперва, когда я начала спускаться по ступеням, никто не замечал меня. Но вдруг одна женщина, выглянув из окна, увидела меня и закричала. Началась суматоха. Все взгляды обратились ко мне. Пока я спускалась, толпа превратилась в единое целое, не потребовалось даже ничьих указаний. Люди действовали под влиянием своих суеверий и страхов. Моя неуверенная поступь зачаровала их. Они ощутили что-то необычное в моей осанке и слепых глазах. Как только я ступила на мостовую, ближайшие ко мне люди упали на колени. И еще до того, как я добралась до середины улицы, на колени опустились все. Без единого указания режиссера! Несколько мгновений я стояла неподвижно, словно статуя, не зная, что делать дальше. Я ощущала непривычную тишину… дрожащую стену печали. Следуя не сценарию, а зову сердца, я протянула руки и коснулась склоненных голов. Слезы потекли по моим щекам. Люди вокруг начали всхлипывать. Любовь и сострадание, которые до этого момента я лишь изображала, вдруг вырвались из моего сердца. Я чувствовала, как оно готово лопнуть от желания облегчить страдания, которые я ощущала под своими ладонями. Я начала молиться, как никогда ранее:

«Пожалей нас, о Господи! Пожалей нашу беспомощность, наши изломанные жизни, увечные наши тела! Пожалей наших детей, вянущих, как цветы, в наших руках! Пожалей всех увечных и калек! Умоляем Тебя, Господи, подай нам знак, что Ты видишь нашу слепоту, слышишь нашу немоту. Вызволи нас из тесных закоулков и канав мира! Избави нас от бедности, коя есть слепота, и от лишений, кои есть немота! Руками, во тьму простертыми, молим Тебя: сломи ярмо наше, тяжко гнетущее нас. Приди, о, приди в сердца наши, заглушенные бурьяном, в души наши, грехами закованные, к людям бездомным! Приди к детям, ибо райский сад мы предали! Приди к голодным, никем не кормимым, к больным, которых все забросили, к преступникам, которых никто не жалеет! Прости нам оправдания наши и грехи, совершенные друг против друга! Прости во имя Свое!»

Сцена, которая должна была стать вершиной абсурда, рассказывала, как я, мисс Келлер, отправляюсь на конференцию во Франции, где «Большая четверка» решала судьбы мира. Я должна была убедить их положить конец войне. До сих пор я испытываю радость от того, что могла высказать все, что думаю о вершителях судеб. Неуклонно и гордо я шла к столу переговоров в сопровождении мистера Ллойд Джорджа и, как я помню, слегка коснулась кончиками пальцев руки мсье Клемансо. К счастью, еще до отъезда из Голливуда мы поняли, что это было слишком нелепо. Так что эта сцена, как и многие другие полеты фантазии, не вошла в фильм.

Теперь воспоминания об этих и других нелепостях заставляют меня улыбаться. В заключительном эпизоде «Избавления» я должна была появиться как новая Жанна д’Арк, борющаяся за свободу рабочих и бедняков всего мира, возглавляя огромную процессию, движущуюся к вражеским укреплениям, на белом коне. Возможно, я смогла бы сыграть эту роль, если бы моей напарницей была Пегги, к шагу которой я привыкла. Но Пегги была темной масти, а нам требовался белый конь для великолепного представления. На эту роль взяли Слиго – мощного жеребца, который соответствовал своему имени. Для съемок этой невероятной сцены собралось огромное количество людей в экстравагантных костюмах, представляющих все нации мира. Крики, суматоха, развевающиеся флаги, громкие звуки труб… Слиго разволновался и рванул вперед. Его маневр застал меня врасплох еще и потому, что я держала в одной руке поводья, а в другой – трубу. Жаркое калифорнийское солнце палило все сильнее, пот лился по моему лицу, а во рту горчил привкус меди. И вдруг, без предупреждения, Слиго встал на дыбы. Один из операторов, рискуя жизнью, бросился к нему и буквально чудом успел схватить за уздечку, заставив опуститься на все четыре копыта.

Я была безмерно рада, когда это безумие закончилось. Мои детские мечты о том, чтобы вести людей к победам, угасли навсегда.

Глава 13

Мир сцены

Финансового успеха фильм, как и предвещали многие, не добился. Мое самолюбие с трудом позволяет мне это признать, но мы из тех людей, кто выходит из выгодных предприятий беднее, чем был.

После возвращения в Форрест-Хиллс мы провели два года в уединении, однако вскоре снова столкнулись с необходимостью зарабатывать на жизнь. Средства, выделенные друзьями на мое содержание, иссякли бы сразу после моей кончины, так что в случае преждевременной смерти моя учительница осталась бы без средств к существованию.

В 1920 году мы начали выступления на эстраде, которые продолжались до 1924 года. Это не значит, что мы работали без перерыва все четыре года. Наши выступления были эпизодическими, мы появлялись наездами в Нью-Йорке, Новой Англии и Канаде. В 1921–1922 годах мы проехали по стране с туром цирка «Орфеум» от побережья до побережья.

Многие полагали, что наши публичные выходы были лишь способом привлечения внимания. Европейские друзья в своих письмах упрекали меня в том, что я позволила «втянуть себя» в «жалкое шоу». Однако я действовала по собственной воле и убедила учительницу присоединиться ко мне. Выступления приносили гораздо больше денег, чем книги или публичные лекции. К тому же мы не торопились и могли оставаться на одном месте около недели, а не мчались в спешке в следующий город без подготовки и отдыха. На сцене мы проводили всего по двадцать минут днем и вечером, избегая толпы людей, желающих пообщаться с нами после лекций.

Миссис Мэйси так и не смогла привыкнуть к суете, ярким огням и шуму зала, в то время как я получала удовольствие от всего происходящего. Сначала, конечно, мне казалось странным соседствовать на одной афише с акробатами, дрессированными животными и попугаями, но наш номер был исполнен достоинства и пользовался популярностью у зрителей.

Я открыла для себя, что мир варьете намного богаче и интереснее, чем тот, к которому я привыкла. Мне нравилось ощущать пульсирующую жизнь вокруг, радоваться шуткам, сопереживать горестям, возмущаться выходками людей и восхищаться неожиданными проявлениями доброты и храбрости. Я испытывала настоящее наслаждение, наблюдая за актерами в гримерных, где они готовились к выходу на сцену. Меня часто пускали туда, и актеры разрешали мне потрогать свои костюмы и даже исполняли свои лучшие номера специально для меня. Я пришла к мысли, что роли, которые они играют, и есть их истинная жизнь, а все остальное – лишь маскарад. Надеюсь, что для тех, кому не повезло в реальном мире, это действительно так.

Я всегда буду гордиться своими выступлениями в варьете, так как это позволило мне увидеть настоящую жизнь изнутри.

Наш опыт лекционных турне также познакомил нас с темными сторонами жизни. Контракты требовали, чтобы мы вносили предоплату до выхода на сцену, но это редко получалось выполнить. Как-то раз в Сиэтле мы провели две лекции для благосклонной публики, однако местный организатор сообщил, что не сможет заплатить нам до вечернего выступления. Больше мы его не видели, он исчез, не выплатив нам гонорар. Наш агент не стремился вести судебные разбирательства вдали от дома, потому что получал процент независимо от того, выплачивали нам деньги или нет.

Такие инциденты происходили неоднократно в разных городах. В этом никогда не были виноваты зрители, лишь местные антрепренеры. Однажды мы потребовали предоплату, и на следующее утро все газеты пестрели заголовками о том, что Хелен Келлер отказывается выступать, пока не получит денежки. Мы пообещали себе, что больше не попадем в такую ситуацию.

Театры же, где мы выступали, были чаще всего очень красивыми и комфортными. Наш импресарио, мистер Альби, заботился обо всех аспектах, обеспечивая благополучие и удобства актеров. Мало кто мог общаться с ним напрямую, но его доброжелательность передавалась через всех его сотрудников по всей стране. Мистер Альби был заинтересован не только в эффективной работе своего масштабного предприятия, но и в благополучии каждого, кто вносил вклад в его работу. Он был активным участником Национальной ассоциации варьете, где состояло около десяти тысяч человек. Ее члены имели страховку в тысячу долларов на случай болезни или других непредвиденных обстоятельств вне зависимости от места за кулисами или на сцене.

В каждом зале, где мы давали представления, зрители относились к нам с восторгом и теплотой. Иногда среди них было много иностранцев, которые, даже несмотря на языковой барьер, не скрывали своего восхищения. Наши выступления проходили по следующему сценарию: сначала учительница рассказывала о методах моего обучения, после чего я выходила на сцену и произносила небольшую речь. Мы показывали, как общаемся с помощью ручной азбуки, а в конце публика могла задать нам вопросы.

Вопросы были разнообразными, порой даже забавными:

– Можете ли вы определять время без часов?

– Размышляли ли вы когда-либо о браке?

– Имели ли вы дело со спиритизмом?

– Как вы считаете, дела пойдут на лад?

– Отправлюсь ли я в путешествие в ближайшее время?

– Почему у коров два желудка?

– Что для вас значит «слишком много»?

– Верите ли вы в существование призраков?

– Считаете ли вы, что бедность – это благословение?

– Видите ли вы сны?

Я всегда чувствую связь с аудиторией. Даже не произнеся ни слова, я ощущаю дыхание людей, которое касается моего лица теплыми волнами. Я чувствую их одобрение или безразличие. Выступать перед зрителями варьете намного проще, чем перед другими, потому что они более открыто выражают свои эмоции и сразу показывают свою реакцию на происходящее. Я никогда не забуду свое первое выступление: зрители были настолько тихи, а сцена так высока, что казалось, будто я говорю через стену. Такое же ощущение возникало у меня во время выступлений на радио: я словно общалась с призраками. Отсутствие обратной связи, шорохов, аплодисментов, запаха табака или парфюмерии – только пустота, поглощающая мои слова. Но перед зрителями варьете я никогда не чувствовала подобного.

Глава 14

Моя матушка

В момент, когда я стояла на сцене, я пережила и самую горькую свою утрату. Мы были в Лос-Анджелесе, когда умерла моя матушка. В шестнадцать лет я потеряла отца, но из-за наших редких встреч его уход я не ощутила так остро. В отличие от него матушка была рядом со мной всю жизнь, и нас соединяли крепкие узы любви и привязанности.

У меня не сохранилось отчетливых воспоминаний о ней до момента начала моего обучения. Единственное, что осталось от более ранних лет, – это ощущение рук, стирающих мои слезы, но эти воспоминания слишком туманны, чтобы воскресить ее образ в то время.

Она часто повторяла, как радовалась моему рождению. Она с теплотой рассказывала о первых полутора годах моей жизни, когда я могла видеть и слышать. Вспоминала, как я, едва научившись ходить, пыталась поймать солнечных зайчиков и без страха тянулась ко всем живым существам, желая их погладить. «Ты обладала удивительным зрением, – говорила она. – Всегда находила на полу булавки и пуговицы, которые никто не мог отыскать». Она рассказывала о радости, которую доставлял мне огонь в камине, и как я требовала разрешения, чтобы сидеть и смотреть на танец пламени, смеясь над искрами, улетающими в дымоход.

Ей было 23 года, когда болезнь лишила меня зрения и слуха. С тех пор жизнь моей матери больше никогда не была прежней. Она никогда не была излишне жизнерадостной и не проявляла свои чувства, и у нее всегда было мало близких друзей. Новые возможности для интеллектуальных удовольствий, которые открылись перед ней в последние годы, не могли загладить горечь от понимания того, сколького я лишилась. Она не говорила о своих страданиях, но это не делало их менее острыми. Она никогда не жалела себя, ее горе только усиливало сочувствие к другим.

Она практически не говорила о себе. Болезненно застенчивая, она не делилась своими чувствами даже с детьми. Но, несмотря на это, она всегда была неотъемлемой частью нашей жизни. Как трогательно было слышать от нее, что первым делом утром и перед отходом ко сну она думала обо мне. К концу жизни ее начал мучить ревматизм, и ей стало трудно читать брайлевский шрифт, и она страдала, что кому-то приходилось читать ей мои письма.

Меня утешает мысль, что все, о чем мечтала моя мать, воплотилось в моей чудесной младшей сестре Милдред. Через пять лет после ее рождения на свет появился Филипп. После смерти отца мать посвятила себя воспитанию младших детей, пока я находилась в Бостоне и Нью-Йорке. Повзрослев, Милдред вышла замуж за Уоррена Тайсона из Монтгомери, штат Алабама, и последние годы жизни матушка проводила то с ними, то со мной.

Матушка не имела склонности к домашним делам, но после замужества ей пришлось управлять большим домом и поместьем. На ней лежала большая ответственность: она контролировала слуг, заботилась о саде, огороде и курятнике, шила одежду для детей и развлекала гостей, которых отец приглашал почти каждый день. Ее ветчина, соленья, варенье и желе славились на всю округу. Она выполняла все эти обязанности без жалоб и стенаний. Высокая и величественная, она стояла у больших котлов, следя за тем, как негры топили свиной жир. Она полностью погружалась в эти заботы, словно у нее не было других интересов. Однажды она сказала мисс Салливан: «Конечно, в топлении жира не найти такого удовольствия, как в любовании скульптурой, архитектурой или наслаждении поэзией, но, думаю, это тоже имеет свое место в устройстве мира».

Особое удовольствие ей доставляло разведение цветов. Для нее не существовало большей радости, чем помогать хрупкому ростку превратиться в роскошный цветок. Однажды, в начале весны, она вышла на рассвете посмотреть на свои недавно посаженные розовые кусты. Она ожидала, что скоро наступит тепло, но вместо этого обнаружила, что заморозки безжалостно их уничтожили. В то утро она написала мне в письме, что, «как Давид при вести о гибели сына, возвысила голос свой и заплакала».

Птиц она любила почти так же сильно, как цветы. Часами она могла находиться в лесной чаще возле нашего дома в Рентхеме и наблюдать за заботой птиц друг о друге, за тем, как они строят гнезда, кормят птенцов и учат их парить в небесах. Больше всех она любила пересмешников и дроздов.

Моя матушка была остроумной и эрудированной и проявляла характерный для южан интерес к политике. Когда мои взгляды стали близки к радикальным, она почувствовала, что мы отдаляемся друг от друга. Ее печаль огорчает меня, но утешает воспоминание о том, что никакие разногласия не могли помешать нашим долгим и содержательным беседам.

Она очень много читала, причем любые талантливо написанные произведения: как новые, так и старые, от Чосера до Рёскина. Она презирала посредственность и лицемерие. «Джонсон» Босуэлла радовал ее, в то время как Бернард Шоу раздражал не столько радикализмом и сарказмом, сколько его непрекращающимся иконоборством. Она не выносила произведения Лоуренса, утверждая: «Он не видит в женщине чистоты и невинности. Для него любовь – это нечто непристойное. Скромные фиалки на полях жизни для него просто не существуют».

Однако она почитала истинных гениев. Уолт Уитмен не шокировал ее. Она знала чуть ли не дословно многие романы Бальзака, любила Монтескье, Монтеня и Рабле.

Когда началась мировая война, она отказалась о ней разговаривать. Она страдала, когда видела тысячи молодых людей, собравшихся в лагерях вокруг Монтгомери, желая защитить их от предстоящих ужасов. Когда Россия предложила союзникам заключить мир на выгодных условиях, она выразила желание протянуть руки через океан и обнять единственную страну, которая осмелилась назвать войну преступлением против человечества.

Смерть пришла к ней так, как она всегда молилась. Матушка боялась долгой болезни и мучительного прощания, которое часто предшествует концу. Ее мечта умереть во сне сбылась. Она была окружена близкими в Монтгомери, и никто не был свидетелем ее последнего вздоха.

Я верю, что мы вновь встретимся в загробном мире, но ее уход оставил в моей душе огромную пустоту.

Глава 15

Свет во тьме

В 1921 году был основан Центральный Дом просвещения, необходимость в котором возникла давно. Создать его предложил мистер Г. Рэндольф Латимер, директор Западно-Пенсильванского института для слепых. Открытие центра прошло в рамках ежегодной конференции Американской ассоциации по работе со слепыми в Винтоне, штат Айова.

Мистер М. С. Майджел из Нью-Йорка стал первым президентом Дома просвещения, который впоследствии стал Фондом слепых. Благодаря его неустанной работе фонд сегодня оказывает неоценимую помощь. Майджел и его друзья финансировали учреждение до 1924 года, после чего было опубликовано открытое письмо с призывом сделать его постоянно действующим. Меня и миссис Мэйси попросили провести серию лекций в поддержку фонда.

Сбор средств, даже для благородных целей, всегда был непростым делом. Но в нашем обществе многие благотворительные и образовательные организации существуют лишь на пожертвования состоятельных людей. Пока мы не нашли лучшего способа, так что мне и другим придется еще долго путешествовать по стране, упрашивая состоятельных людей оказать поддержку подобным начинаниям.

В течение многих лет, проводя лекции, участвуя в съемках кино и выступая в варьете, я мечтала о лучшем мире для слепых. Однако я не видела практического способа воплотить эти мечты в жизнь. Путешествия по стране убедили меня, что, несмотря на обширное освещение проблем слепых, они по-прежнему изолированы от других людей и от мира.

Дорогой читатель, представьте себе слепого человека, которого вы часто видите на улице. В любую погоду он осторожно пробирается мимо людей, которых не видит. Его трость тихо стучит по асфальту, он напряженно прислушивается к звукам, чтобы найти путь в полной темноте. Вы смотрите на него с сочувствием, но продолжаете идти своей дорогой, думая о том, что его чувства и мысли, наверное, совсем не похожи на ваши. Прошу вас, отбросьте эти жестокие иллюзии: слепой испытывает точно такие же чувства, что и вы.

Многие думают, что слепые люди отличаются от них тем, что не могут наслаждаться красотой природы: звездным небом, ярким закатом, очертаниями зеленеющих лугов. Но они скажут вам, что все это не так важно, как желание избавиться от множества мелких препятствий, которые создает слепота. Самое сложное испытание для них – неспособность выполнять простые повседневные задачи самостоятельно. Ведь все мечтают быть сильными, свободными и приносить пользу.

На протяжении всей истории во многих странах слепых жалели или презирали, считая слепоту карой судьбы. Незрячему отводилась одна роль – роль нищего, который просит милостыню, сидя на обочине пыльной дороги. Но даже в таких условиях среди слепых появлялись героические личности. Как сказал Мильтон: «Не так тяжко быть слепым, как быть не в состоянии выносить свою слепоту».

Когда зрячие выбирают книги для нас, они часто подчеркивают наше отличие, предпочитая произведения, которые, по их мнению, соответствуют нашему положению, – мрачные, скучные, назидательные книги. Однако в наших библиотеках наибольшим спросом пользуются как раз истории, наполненные жизнерадостностью, в то время как пессимистичные собрания пылятся нетронутые на верхних полках.

Благодаря усилиям американских женщин, которые взялись переписывать книги шрифтом Брайля для солдат, потерявших зрение на войне, возможность читать новые книги получили не только они, но и слепые школьники и студенты колледжей.

Мы не просим, чтобы с нами нянчились.

Среди слепых много умных людей, которые могут взять на себя общественные заботы и обязанности. Самый сложный этап для многих – это получение образования. Именно тогда их надежды чаще всего разбиваются о стену предрассудков, которые твердят, что слепые не способны конкурировать со зрячими в решении жизненных задач. Иногда они вынуждены становиться уличными музыкантами, так как только там у них есть возможность заработать.

В наше время слепой человек не может добиться успеха в профессии, не обладая боевым духом и не умея привлекать внимание. Но даже если он именно таков, ему все равно необходима поддержка. Я была знакома с людьми, которые провели годы в школах для слепых, научились играть на музыкальных инструментах или петь, на что государство потратило тысячи долларов. После окончания школы они возвращаются домой, в свои небогатые семьи, где у них нет ни фортепиано, ни денег, ни друзей. Их бросили без поддержки, предоставив решать свои проблемы самостоятельно. Я часто вспоминаю о молодом человеке, которого все считали виртуозом, но потом ему пришлось зарабатывать на жизнь настройкой пианино. Он больше не может играть, потому что его руки потеряли былую ловкость из-за необходимости таскать тяжелый ящик с инструментами.

Многие слепые обладают разнообразными талантами и могли бы стать успешными музыкантами, писателями, издателями, политиками, священниками, если бы после школы они получили необходимую поддержку.

До создания фонда единственной организацией, занимающейся проблемами слепых на национальном уровне, был Национальный комитет, который теперь преобразован в Национальное общество, по предотвращению слепоты. Эта организация выполняет необычайно важную задачу, помогая сохранить способность видеть многим детям с проблемами зрения, которые могут привести к полной слепоте при отсутствии должного внимания. Она также выступает за принятие законов, которые направлены на снижение риска появления подобных заболеваний.

Трудно поверить, но в начале 20-го века открытое обсуждение основных причин слепоты среди новорожденных было запрещено. Штат Массачусетс возглавил кампанию по ликвидации этого запрета. Закон, принятый сначала в этом штате, а потом и в других, требовал, чтобы каждый случай слепоты у новорожденных регистрировали и расследовали. Сейчас такие законы действуют в 29 штатах. Наверное, самым счастливым днем моей жизни был тот, когда директор Массачусетской школы для слепых мистер Аллен рассказал мне, что ясли для новорожденных, которые ранее были переполнены слепыми детьми, теперь почти пусты.

Сегодня тысячи окулистов прилагают все усилия для улучшения зрения людей и предотвращения слепоты у новорожденных. В этой работе им помогает множество медсестер, которые обучают пациентов правильно следовать медицинским рекомендациям. Многие из этих пациентов бедны и необразованны. Это необычайно важная работа, и я хотела бы, чтобы люди, считающие Нью-Йорк жестоким и жадным городом, увидели, как успешно он справляется с этой задачей.

Фонд предложил объединить усилия различных организаций, работающих на благо слепых, чтобы обеспечить каждому необходимую помощь. Мы начали кампанию по созданию фонда четыре года назад, и люди тепло нас принимали. За три года мы объехали всю страну, выступили в 123 городах перед 250 тысячами людей на 249 митингах. Мы бывали на разных приемах и встречались со множеством людей, которые могли поддержать нашу инициативу, и поняли, насколько изнурительной может быть политическая деятельность. Но у нас было преимущество перед политиками: мы не делили людей, а стремились объединить их независимо от партийной принадлежности.

Многие считают, что после сорока в жизни не происходит ничего приятного, но я на собственном опыте могу сказать, что это не так. Много радостных событий произошло со мной именно после этого возраста. Одним из них стало знакомство с доктором Генри ван Дайком.

Когда пришло время выбирать председателя для нашего фонда, я вспомнила совет Элберта Хаббарда: «Если хочешь, чтобы что-то было сделано, обратись к самому занятому человеку, которого ты знаешь. Остальные не найдут времени». И я сразу вспомнила о докторе ван Дайке, который был чрезвычайно занятым. Он преподавал в Принстоне, проповедовал, писал книги, три года провел на дипломатической службе, год служил на флоте во время войны, путешествовал и воспитал пять детей и девять внуков. Я была уверена, что он идеально подходит для этой роли.

– Я не оптимист, – говорит доктор ван Дайк, – для этого в мире и во мне слишком много зла. Но я и не пессимист, поскольку знаю, что в мире Божьем очень много добра. Я где-то посередине: верю, что Он хочет сделать мир лучше, и стараюсь по мере сил помочь Ему.

Благодаря его усилиям газеты по всей стране выделили для нас место на своих страницах. Церкви, школы, синагоги, женские клубы и молодежные организации активно поддерживали нас, организовывая собрания и завтраки, и щедро вносили пожертвования.

Зимой 1924 года я на неделю задержалась в Вашингтоне. И однажды утром президент принял меня и мою учительницу в Белом доме. Несмотря на его репутацию сдержанного человека, его приветствие было теплым и искренним. Президент внимательно ознакомился с нашими инициативами по фонду, а затем положил мои пальцы себе на губы и сказал: «Я очень заинтересован в вашей работе и буду сотрудничать с вами всеми возможными способами».

Его обещания оказались не пустыми словами, так как он не только стал почетным председателем фонда, но и подкрепил свои слова щедрыми пожертвованиями. Миссис Кулидж также проявила искреннюю заботу, поделившись своим опытом работы с глухими и высказав желание помочь незрячим. Поддержку фонду оказали и многие сенаторы.

Мне казалось, что звезды Голливуда, для которых свет тоже жизненно важен, откликнутся на наш призыв. Однако лишь Мэри Пикфорд и ее муж Дуглас Фэрбенкс отозвались на наше обращение.

Мэри Пикфорд была для меня как персонаж из сказки, и я не могла представить, что когда-нибудь встречу ее в реальной жизни. К счастью, сказки иногда становятся былью, и я никогда не забуду тот день, когда звезда телеэкранов превратилась в реальную очаровательную девушку с золотистыми волосами, в простом платье из шотландки и чиненых туфлях. Мэри пригласила нас на завтрак в своей студии и встретила с радостью и теплотой. Вместе со мной были миссис Мэйси, мисс Томсон и мистер Чарльз Хейес из Фонда слепых. Мэри сообщила, что скоро присоединится и Фэрбенкс, но мы не будем его ждать.

– Когда мы работаем, – заметила она, – мы никак не можем контролировать свое время. Поэтому когда мы снимаем, то большей частью здесь и живем.

Она в тот момент снималась в «Малышке Анне Руни», а мистер Фэрбенкс только что закончил картину «Дон К.».

Во время завтрака я поделилась с Мэри (у меня не выходит называть эту хрупкую девочку миссис Фэрбенкс) целями нашего визита в Калифорнию. Она внимательно слушала и делала проницательные замечания, рассказав, что она начинала свою карьеру в театре и ее первой ролью была роль слепой девочки. Она сказала, что у нее даже есть идея фильма, где главная героиня будет незрячей. Она кратко пересказала мне сюжет и даже предложила стать консультантом по этому проекту. Я пообещала приехать в Голливуд и присмотреть за тем, чтобы ее слепая девушка не совершала нелепых поступков.

Когда завтрак подходил к концу, появился Дуглас Фэрбенкс вместе с режиссером Дональдом Криспом. Мистер Фэрбенкс слегка прихрамывал из-за травмы, полученной во время съемок, а на лице мистера Криспа виднелся след от хлыста. Мэри пересказала им нашу беседу и выразила желание отдать процент доходов от будущего фильма о слепых фонду. Фэрбенкс поддержал идею, хотя и отметил, что фильм еще только предстоит снять. Надеюсь, Мэри удастся воплотить в жизнь свой проект.

На следующий день мы наблюдали за работой Мэри на съемочной площадке. Она устроила меня рядом, и я могла ощущать энергию сцены, где она вместе со своей бандой пробегала мимо, и чувствовать напряжение от столкновения двух группировок. Сцену приходилось снимать несколько раз, так как дети из массовки были заинтересованы в том, как миссис Мэйси описывает мне происходящее. Прощаясь, я почувствовала благодарность за доброту Мэри, которая нашла время для меня в своем напряженном графике. Ее теплые и заботливые руки останутся в моей памяти навсегда.

Во время этой поездки я имела уникальную возможность посетить экспериментальные сады Лютера Бёрбанка в Санта-Розе, где я познакомилась с удивительными растениями и цветами, созданными этим великим селекционером. Мистер Бёрбанк лично был моим гидом. Он аккуратно положил мою руку на кактус, которого обычно было невозможно коснуться без боли. Рядом с ним рос кактус, который благодаря его трудам стал приятным на ощупь и даже съедобным!

В течение последних двух лет я не читала лекции, чтобы успеть дописать книгу. Несмотря на это, я продолжала писать письма и общаться и планирую возобновить путешествия после завершения работы над книгой, ведь перед нами стоит задача собрать еще полтора миллиона долларов.

Несмотря ни на что, пожертвования продолжают поступать. В прошлом году мы получили чек на 50 000 долларов от мистера Джона Д. Рокфеллера-младшего, который превратил свое состояние в инструмент борьбы с бедностью и невежеством. По 50 000 долларов прислали мистер М. К. Майджел, мистер Феликс Уорбург, мистер Уилльям Циглер, а мистер С. Матер из Кливленда, Г. Голдман и миссис Ф. Фульд из Ньюарка, а также Фонд Натана Хофхаймера прислали по 5000 долларов. Создатель Дома слепых в Кливленде мистер Гразелли передал мне пожертвование с таким смиренным видом, словно просителем выступал он, а не я.

Пожертвования столь многочисленны, что невозможно упомянуть каждого благотворителя по имени. Каждое утро мисс Томсон находит в почте чеки от школьников, ветеранов, китайцев, японцев, немцев, а также от… слепых и глухих.

Особенно трогательно, когда на мой призыв о помощи откликаются дети. Они приносят копилки и высыпают монетки прямо мне на колени, пишут прекрасные письма, выражают готовность отдать свои карманные деньги. На одном из мероприятий в Эндикотте, штат Нью-Йорк, 15-летний мальчик-инвалид по имени Брэдфорд Лорд подарил мне букет роз и пожертвовал 500 долларов на развитие фонда. Хотя розы давно увяли, а воодушевленное сердце юноши перестало биться, его благородный жест навсегда останется в моем сердце.

Глава 16

Приглушенные струны

Теперь я редко думаю о том, чего лишена. Мои физические ограничения уже не огорчают меня так сильно, как это было раньше, когда я страшно злилась из-за того, что оставалась за закрытыми дверями жизни. Моя страстная натура восставала против этого. Я знаю, что многие люди жалеют меня из-за их ощущения, что я далека от активной жизни. Они иногда отзываются обо мне снисходительно, а иногда и презрительно, называя меня «бедненькой» мисс Келлер. Когда они встречают меня в общественных местах, то отступают, словно увидели на Бродвее призрака. В такие моменты я улыбаюсь про себя, храня свои мечты в секрете. Я считаю, что, если моя жизнь наполнена радостями и разнообразными впечатлениями, то это и есть достойная жизнь.

Было бы замечательно гулять по городу, держа в сумочке ключ от своего дома, и иметь возможность в любой момент входить и выходить из него, не сообщая об этом никому. Или зайти в магазин и выбрать красивый платок или шляпку, оплатив покупку наличными без чьей-либо помощи. А еще эта утомительная усталость, когда я вынуждена сидеть часами в одной позе, стараясь не оглядываться, не двигать лишний раз рукой или ногой, чтобы мои неуверенные движения не были неправильно истолкованы. Я не могу видеть, как на меня глазеют люди, но мои друзья замечают, и им это неприятно. Мне говорили, что на Востоке люди отводят взгляд, когда мимо проходит слепой, а арабы прикрывают глаза рукой, входя в дом слепого. Хотелось бы, чтобы такое же внимание и чуткость были и у нас.

Я не жалуюсь, хотя может показаться именно так. Но, сидя в своем кабинете среди книг, наслаждаясь прикосновением к мудрости великих, я иногда задумываюсь, какой была бы моя жизнь, если бы в свое время доктор Сэмюэль Гридли Хау не понял, что бессмертная душа Лоры Бриджмен не исчезла вместе с ее способностью видеть и слышать. До того как доктор Хау начал заниматься ее образованием, слепых и глухих людей, подобных мне, юридически признавали идиотами.

Лору я помню хорошо. Моя учительница жила вместе с ней в Перкинсовском институте, и именно Лора научила ее ручной азбуке. Мисс Салливан рассказывала мне, как была взволнована ее подруга, когда узнала, что мисс Салливан отправляется обучать слепоглухонемую девочку в Алабаму. Этой девочкой была я – Хелен Келлер. Она дала много советов по обучению и напоминала мисс Салливан, чтобы та не избаловала меня, позволяя капризничать. Именно она сшила одежду для куклы, которую передали мне в подарок слепые девочки из института. И слово «кукла» стало первым, которое я произнесла вслух.

А Лора была первым человеком, к которому меня отвела мисс Салливан, когда мы прибыли в Перкинсовский институт. Мы застали ее за плетением кружева у окна. Она сразу узнала руку моей учительницы и обрадовалась встрече. Она ласково поцеловала меня, но, когда я захотела пощупать ее работу, она инстинктивно удержала меня, быстро написав на моей ладони: «Боюсь, Хелен, что у тебя не очень чистые руки».

Ее руки были произведением искусства, изящными и полными выразительности. Я желала прикоснуться к ее лицу, но она отступила, уклоняясь от моих рук, подобно чувствительной мимозе. Вероятно, она оберегала себя, как и кружево. Лора всегда отличалась безупречной аккуратностью и элегантностью в поведении. Моя необузданная энергия ее раздражала. Она упрекнула мисс Салливан, что та не научила меня сдержанности. Сама Лора, акцентируя каждую букву, написала мне: «Не следует быть навязчивой, когда ты в гостях у леди». А когда я решила усесться на пол, она подняла меня за плечи, передав: «Ты не должна садиться на пол в чистом платье. Ты его помнешь и испачкаешь». Она напомнила мне статую, до которой я когда-то дотронулась в саду.

На первый взгляд мы с Лорой были похожи: обе потеряли зрение и слух в раннем возрасте, обе выросли, окруженные безграничной любовью родителей и друзей, были неугомонными и энергичными, не имея других способов выразить свои чувства. Был похож даже цвет глаз – голубой и волос – светло-каштановый.

Но на этом сходство заканчивалось. Дело в том, что нас воспитывали по-разному. Я бы хотела подробнее рассказать об этом, хотя, наверное, не мне стоит судить о методах и результатах нашего обучения. Я точно могу сказать, что Лора была невероятно талантливой и стремилась к знаниям. Уверена, что, если бы мисс Салливан была ее учительницей, она бы достигла большего, чем я.

Среди всех слепоглухих людей, которых я знала, мадам Берта Галерон была мне ближе всех по образу мыслей и складу характера. Мы обе нашли свободу и радость в книгах, и обе острее ощущали глухоту, чем слепоту. Наши жизни были наполнены красотой и счастьем благодаря нашим близким. Рядом со мной всегда была моя учительница, а мадам Галерон более тридцати лет поддерживал ее муж, мсье Галерон. Она потеряла зрение в десять лет, а слух – немного позже. Ее воспитывал отец с любовью и заботой и он же привил вкус к литературе. Она написала несколько пьес, две из которых были поставлены в Париже, а также книгу стихов «В моей ночи», которая принесла ей известность. Она ощутила полную горечь увечья, совсем лишившись слуха.

Счастье, что ее супруг владел азбукой Брайля и неустанно рассказывал ей обо всем, что могло бы поднять ей настроение, развеселить или утешить. Каждый вечер она с нетерпением ожидала его возвращения с работы подобно тому, как потерпевший кораблекрушение ждет спасения. Они узнали из книги «История моей жизни», что я умею читать с губ, и это положило начало нашему общению. В своем письме Берта выразила мне свою искреннюю благодарность за неосознанную поддержку в момент, когда ей казалось, что преодолеть стену молчания невозможно: «Теперь я уверена, что смогу всегда находить радость в общении с моими близкими!»

Иногда я встречаю Томми Стинджера, с которым мы познакомились еще в детстве. Последний раз мы общались, когда я была в Сиракузах, штат Нью-Йорк, и он с гордостью писал на моей руке, что зарабатывает на жизнь созданием ящиков и рам для теплиц. Он подробно описал мне свою комнату, заполненную инструментами, которые он пытается изобрести самостоятельно. Он писал это, а я вспоминала маленького мальчика, лишенного зрения, который лежал в больничной палате, оставленный семьей, и радовалась, что когда-то смогла убедить мистера Ананьоса принять его в школу для слепых.

Я могла бы написать много страниц о людях, страдающих слепотой и глухотой. Естественно, что они мне ближе, чем кто-либо другой. И мне грустно осознавать, что общество так и не решило вопрос с поддержкой людей, обреченных на темноту и тишину.

Проблем существует множество. Если бы обучение людей, которые когда-то видели и слышали, начиналось сразу после того, как они потеряли эти чувства, многие из их воспоминаний и ощущений удалось бы сохранить.

Всю жизнь меня просили проходить различные тесты. Людям, которые могут пользоваться всеми органами чувств, крайне интересно, как люди, их лишенные, воспринимают окружающий мир.

Ученые склонны считать, что потеря одного чувства приводит к усилению других, но подобное возможно только благодаря постоянной практике.

Мне кажется, что многие не осознают, насколько мощным инструментом познания является осязание. Тактильные ощущения пронизывают все тело, и кожа в любой его части может стать чрезвычайно чувствительной, если это необходимо. Каждый участок кожи может превратиться в своего рода щупальце, которое, касаясь чего-то, позволяет разуму делать выводы о свойствах, которые раскрываются при тактильном контакте. Это может быть тепло, холод, боль, гладкость, шероховатость или неровность поверхности. К тому же даже самые слабые движения воздуха вызывают мгновенную реакцию на лице и теле.

В погоне за научным пониманием этого чувства профессор из Колумбийского университета, доктор Фредерик Тилни, провел со мной серию экспериментов. Мои ученые мучители принесли всевозможные приборы странного вида и формы с длинными греческими названиями. Когда приходит время испытаний, вы сжимаете в кулак все свое мужество, ожидая нападения этих маленьких злобных существ. Они щиплют, сжимают, колют, давят, жалят и жужжат. Один измеряет ваше дыхание, другой – пульс, третий интересуется, не холодно ли вам, не жарко ли, не краснеете ли вы, как вы определяете, когда пора плакать или смеяться, каковы на вкус гнев и страх, каково это – кружиться на карусели, ощущать себя электрической батареей и стрелять искрами, подобно молнии. Вы безропотно позволяете им обмотать ваше запястье резиновым рукавом, который они затем надувают, не забыв спросить:

– Не слишком ли туго?

– О нет, – отвечаете вы, – совсем нет, моя рука уже полностью онемела.

Затем приходит очередь вибрационных тестов, камертонов и бряцающих кимвалов. Устройство, похожее на пылесос, взбирается вам на спину. Оркестровые инструменты гремят, и в это время ученые измеряют самые громкие и самые тихие звуки, которые вы способны уловить.

Вашу голову зажимают во что-то вроде тисков, а пальцы заставляют быстро двигаться вверх и вниз. Вас спрашивают, куда сейчас движется палец, вверх или вниз. Вы отвечаете первое, что приходит в голову, и доверяете инструментам выяснить правду.

Испытания длятся часами, и вас все сильнее охватывает сомнение в своих ощущениях. Перед началом тестов вы были уверены, что продемонстрируете свое превосходство над зрячими и слышащими. Но приборы выявляют правду: ваши сенсорные способности такие же, как у всех. В вас нет ничего необычного, кроме физических ограничений. Вы с сожалением объясняете своим «инквизиторам», что восприятие мира у вас формируется не только через органы чувств, но и благодаря магии воображения и ассоциативного мышления, которые в сочетании с хаотичным физическим опытом создают гармоничный мир, формирующий ваше представление о Вселенной.

Я говорю об этих испытаниях довольно легкомысленно, но я считаю их крайне важными. Я рада, что смогла внести свой скромный вклад в изучение природы сенсорного восприятия, вытекающих из него идей, а также процесса установления связей между ними и внешним миром. Я верю, что эти исследования станут вкладом в мировую науку по этому важному вопросу.

В своей книге я старалась показать, что, даже будучи отрезанным от звуковой и зрительной жизни мира, можно найти удовольствие в собственных ощущениях и впечатлениях. Моя жизнь отмечена хроникой дружбы. Друзья каждый день воссоздают мой мир заново. Без их нежной заботы мне не хватило бы мужества жить. Но, как Стивенсон, я знаю, что лучше совершать поступки, чем мечтать о них.

Информация о том, что я никогда не испытываю печали или мятежных чувств, неверна. Просто я давно решила не жаловаться. Смертельно раненные солдаты должны доживать свои дни с улыбкой ради других. Для этого и нужна вера: чтобы сердце находило в себе силы бороться до конца. Возможно, это не самая великая цель, но это точно не капитуляция перед лицом судьбы. Однако, чтобы хоть как-то противостоять ударам судьбы, нужно трудиться, дружить и искренне верить в Божий Промысел.

Глава 17

Аккорды жизни

Я лишь улыбаюсь, когда окружающие сочувствуют моему одиночеству. Ведь моя жизнь изобилует различными переживаниями, которые я получаю благодаря друзьям, литературе, периодическим изданиям, путешествиям и письмам. Я ценю и горжусь ими, хотя многие склонны жалеть меня.

Во время завтрака мисс Томсон просматривает для меня заголовки газетных статей, и я выбираю, о чем хочу узнать подробнее. Аналогичным образом мне читают журналы. Обычно этим занимается мисс Томсон, миссис Мэйси или кто-то из моих друзей, кто находится рядом и владеет ручной азбукой.

Многие друзья отправляют мне письма, написанные шрифтом Брайля, в то время как другие диктуют их людям, знающим этот шрифт.

Моя подруга Эдна Портер взяла с собой таблицу Брайля в кругосветное путешествие, чтобы отправлять мне описания мест и людей, которые могли быть мне интересны.

Я дрожала вместе с Эдной, слушая, как скребутся айсберги в Атлантическом океане. Я прогуливалась с ней в Кенсингтонских садах. Пересекала Ла-Манш в ее компании. Любовалась Парижем. Прикасалась к статуе «Слепая» возле Люксембургского дворца. Склоняла голову в соборе Нотр-Дам во время службы в честь Неизвестного солдата.

Я посетила памятник Саре Бернар на острове, где жили ее предки-китобои. Блуждала по Венеции под золотым светом луны, наслаждаясь песнями гондольеров, и проехала через Германию.

Я стояла в Колизее и у подножия Везувия.

Затем пришел черед Востока. Я слушала необычное звучание священных вод Ганга: «Ом, ом, ом». Посетила Тадж-Махал. В Китае видела проезжающих мимо мандаринов. В Японию я добралась как раз к началу цветения сакуры. О, как великолепен танец лепестков цветущей вишни!

Еще один мой дорогой друг, Эдвард Л. Холмс, всегда держит меня в курсе последних достижений науки.

Я могу сказать, что получила в подарок ценный дар дружбы и нет такого дела, в котором бы мне не помогли верные спутники. Миссис Уильям Тоу всегда была рядом в трудные времена, щедро поддерживая финансами все мои начинания. Даже узнав о моих социалистических убеждениях, она не отвернулась от меня, лишь попросила не поддаваться на уговоры фанатиков. Несмотря на неприятие моих радикальных взглядов, она продолжала окружать меня заботой.

Мистер Фрэнк Даблдэй, или Эффенди, как он позволяет называть себя близким друзьям, знаком мне со студенческих лет. 25 лет назад его издательство выпустило мою «Историю жизни». И мне приятно, что его интерес к моим работам не угасает, и он больше всех заслуживает благодарности за эту книгу. Более десяти лет он уговаривал меня продолжить рассказ о своей жизни, и в процессе работы над книгой я всегда чувствовала его поддержку и дружеское внимание.

Более двадцати лет я скучаю по теплому рукопожатию моего духовного наставника мистера Хитца. Тяжесть от его утраты уменьшили друзья-сведенборгиане, с которыми я тоже иногда чувствую светлое сияние духовного родства. В прошлом мае, выступая в Ново-Иерусалимской церкви в Вашингтоне, я тоже ощутила нечто подобное, когда меня встретили цветами и гимном «О, Любовь, что не даст мне уйти». Я почувствовала тепло их приветствия, как будто я была частью большой семьи.

Мистер и миссис Чарльз Уайт представили меня знаменитому певцу Максу Хайнриху.

Мистер Уайт часто отзывался о нем следующим образом:

– Макс – фигура романтическая. В свое время он был любимцем публики. Теперь хоть он и стар, но все равно интересен. Если вы ему нравитесь, перед его обаянием невозможно устоять.

– А мы ему понравимся? – робко поинтересовалась я.

– Симпатии и антипатии Макса невозможно предсказать, – ответил мистер Уайт, – но передайте ему приглашение, и мы посмотрим на результат.

Мы так понравились Максу, когда он приехал, что он провел в нашем доме несколько дней и потом приезжал еще не раз. Я часто встречалась с ним на завтраке или обеде в Нью-Йорке.

Его обаяние сражало наповал, и он всегда вел себя как настоящий рыцарь. Хотя его уже давно нет с нами, я никогда не забуду этого страстного, очаровательного и остроумного человека.

В свое время он блистал на сцене, и, хотя к тому времени, когда я его встретила, он уже мало пел, иногда он исполнял для меня свои самые известные песни. Он сам прекрасно играл на фортепиано и пел «Энох Арден», а я одной рукой касалась фортепиано, другой его губ. Он любил шутить, говоря мистеру Уайту: «Чарли, у меня еще случаются триумфы: слепые и глухие считают меня великолепным». Каждый раз, когда он уходил, я ощущала глубокую печаль, как ребенок, который не хочет, чтобы сказка заканчивалась.

В холодный февральский день 1912 года Джорджетта Ле Блан, мадам Метерлинк, приехала в Рентхем и привезла мне привет от Мориса Метерлинка. Той зимой она выступала в Бостонской опере, где играла в спектакле «Пеллеас и Мелизанда». Ее живой интерес и радушие сделали наше общение на французском языке легким и приятным. После возвращения во Францию она прислала мне открытку, на которой Метерлинк лично написал: «Мой привет и любовь девушке, которая нашла Синюю птицу».

Очень давно я познакомилась в Денвере с судьей Линдсеем. Он как раз выходил с собрания, на котором отстаивал закон о пенсиях матерям. Его возмущало тупое равнодушие общества: «Мы заталкиваем детей в детские дома и ясли и платим за уход за чужими детьми. Неужели не лучше поддержать матерей, чтобы они могли заботиться о своих детях? Это должно быть очевидно любому здравомыслящему человеку!»

Он предвидел сложности, но, возможно, не осознавал, насколько тяжелой окажется борьба. Он рассказывал, как люди возмущаются, когда он защищает преступников перед законом, настаивая на их праве на справедливое судебное разбирательство. Но его усилия увенчались успехом, приведя к изменению старых законов и созданию новых, что стало его вкладом в благо страны.

Когда Рабиндранат Тагор приехал в Америку, он посетил меня, окруженный восхищенными поклонниками. Его величественная фигура, серебристые волосы и борода делали его похожим на древнего пророка. Его спокойное и уважительное приветствие больше напоминало молитву. Я выразила радость от встречи, потому что читала его стихи и наслаждалась ими, ведь они говорили о его любви к людям. Он ответил: «Если мои слова отражают мою любовь к людям, это повод для радости… Мир ожидает тех, кто любит Бога и ближних, а не себя».

Тагор сел среди своих слушателей и говорил о поэзии, о духовной силе, которая дает свободу, об Индии и Китае. Он выразил озабоченность по поводу нависших над миром туч войны, говоря: «Запад пытается затолкать опиум в глотку Китаю, а несогласие китайцев ведет к насильственному захвату их страны. Азия копит оружие для войны, целью которой является сердце Европы. Английские корабли строятся по берегам Тихого океана. Япония тоже пробудилась. Когда разбойники прорвутся в Китай, он тоже восстанет… Но самолюбие ведет только к саморазрушению. Только любовь к Богу приносит удовлетворение и является решением всех проблем».

Каждое воскресенье, с тех пор как мы переехали в Форест-Хиллс, ко мне приходят дети после воскресной школы. Они вбегают в мой кабинет, словно лучики солнца. Один из них толкает камень, удерживающий входную дверь, другой портит мое незаконченное письмо, играя с клавишами пишущей машинки. Они разбрасывают по полу мои записи, написанные шрифтом Брайля, зарываются в мои папки и вытаскивают бумаги. Они полны озорства, но я их обожаю. Их шалости и смех, их бурные объятия сохраняют во мне ощущение молодости в ожидании весны в Царстве Небесном.

Многие исполнители, обладающие даром обращаться к зрению и слуху, стремились достучаться до меня сквозь мрак моего мира. Еще в моем детстве Эллен Терри, сэр Генри Ирвинг и Джозеф Джефферсон воплощали специально для меня своих персонажей, и я, замерев, следила за их мимикой и жестами. Я до сих пор помню подвижность черт Дэвида Уорфилда и очарование Джульетты в исполнении Джейн Коул.

Я прикасалась пальцами к губам Карузо, который наполнял мою ладонь золотыми звуками. Шаляпин исполнял русскую народную песню, обняв меня сильной рукой, чтобы я могла ощутить каждую ноту, каждый оттенок смысла. Он также исполнил для меня песню волжских бурлаков, и я почувствовала усилия могучих мужчин, верящих в то, что невыразимые тяготы судьбы можно вынести вместе.

Во время моего выступления в варьете в Денвере Яша Хейфец играл для меня на скрипке. Мои пальцы касались его инструмента, ощущая, как сначала смычок нежно касается струн, словно маэстро обращался к богу музыки с вопросом, что сыграть той, которая ничего не слышит. Затем смычок оживился, и скрипка ответила глубоким резонансом. Каждая нота ласкала мое лицо и волосы, напоминая о поцелуе или улыбке. Звуки, легкие и растворяющиеся, словно вечерний бриз или дыхание рассвета, были подобны лепесткам роз, разбросанным рукой феи.

Затем мелодия изменилась. Смычок взмыл вверх, и музыка устремилась ввысь, словно жаворонок, пронзая просторы небес. Она наполнила меня грустью, хотя и звучала радостно. Ведь нет большего одиночества, чем одиночество птицы в небе, одинокой в бескрайней вселенной, легкой и незаметной, как отголосок мысли, страстная молитва, бесстрашная вера в невидимое. Мне кажется, это была «Песня лунного света» Шумана.

Годовский тоже играл для меня, и я, положив руки на фортепиано, слушала ноктюрны Шопена. Эта волшебная музыка переносила меня на тропический остров, окруженный таинственным морем.

Иногда я касалась резонирующего деревянного корпуса граммофона и слушала радиоконцерты. Я различала звучание разных инструментов: арфы, кларнета, гобоя, виолончели. Их мелодичные звуки сливались в единую гармонию, торжественный хор сладостных вибраций.

Огненная музыка «Валькирии» распространялась по оркестру волнами восторженного пламени, то вспыхивая яркими и пронзительными всполохами, то гремя, как оружие, о своды небес, то спускаясь обратно на землю.

Джаз вызывал у меня неприятные ощущения и беспокойные эмоции. Со временем во мне росло желание убежать от чего-то зловещего, что пыталось напасть на меня, словно от бомбежки. По-моему, джаз пробуждает в людях первобытные инстинкты, неодолимые страхи, боязнь чего-то дикого и безумного, смутные воспоминания о гигантских допотопных существах… Это крик души, неспособной выразить себя словами.

В тот же год, когда я познакомилась с мистером Карнеги, я встретила еще и мистера Томаса Альва Эдисона – одного из королей промышленности. Он предложил мне увидеться, когда я буду с лекциями в Ист-Орандж, Нью-Джерси.

Я запомнила его как довольно мрачного человека. Миссис Эдисон рассказала мне, что он довольно часто проводит ночь в лаборатории. Когда его что-то захватывает, весь остальной мир перестает существовать. А если напомнить ему о том, что пора обедать, можно вызвать приступ раздражения.

Он сообщил мне, что считает свою глухоту не дефектом, а достоинством:

– Это как высокая стена, которая дает мне возможность не отвлекаться на всякие глупости и спокойно жить в моем собственном мире.

– Если бы я была великим изобретателем вроде вас, мистер Эдисон, – возразила я, – то изобрела бы прибор, который дал бы каждому глухому возможность слышать.

– Правда бы изобрели? – скривился он. – А я считаю, что это было бы пустой тратой времени. Люди редко говорят то, что достойно внимания.

Я хотела, чтобы он услышал меня, поэтому приложила губы к его уху. Но он заявил, что мой голос похож на вырывающуюся из чайника струю пара, это очень неприятно и он может разобрать лишь согласные.

– Пусть миссис Мэйси передаст мне, что вы хотите, – велел он. – Вот у нее голос похож на бархат.

Мне кажется, он недолюбливал людей. Однажды он сказал:

– Проблема людей в том, что они все одинаковы. Сомневаюсь, что даже родители могли бы их отличить, пока они растут.

– Мне не кажутся они одинаковыми, – ответила я. – У каждого свой запах, совсем непохожий на других.

– Может быть, – ответил он. – Я никогда не обращал на это внимания.

Во время одного из моих лекционных турне я познакомилась с мистером Фордом. На обратном пути из Небраски мы остановились в Денвере, и я захотела побывать на заводе Форда и, если удастся, встретиться с этим выдающимся промышленным лидером. Мое желание исполнилось, и мы отправились на завод после обеда. После небольшого ожидания мистер Форд принял нас, и это была чрезвычайно приятная встреча. Его рукопожатие, хоть и не казалось сильным, было полно скрытой энергии. Мистер Форд показал нам завод, и я была поражена ловкостью его пальцев, которыми он направлял мои, неловкие, по сложным деталям машин.

Он говорил о своем успехе с удивительной простотой, рассказывая о том, как ему пришла в голову идея создать автомобиль, доступный фермерам, и как он нашел способ ее реализовать. «Проблема многих людей, у которых возникают идеи, – сказал он, – в том, что они не знают, что с ними делать дальше. Генерировать идеи – это хорошо, но чего они стоят, если не понимать, как их воплотить?»

Мой визит на завод Форда подарил мне пищу для размышлений. Я представила мир, устроенный по принципам этого завода. Многое улучшилось бы: рабочий день сократился бы, а зарплата возросла бы. Люди получили бы время на досуг, что раньше представлялось невероятным. Они тратили бы лишь часть дня на обеспечение основных потребностей, а оставшееся время – на семью, образование или отдых. Это подарило бы рабочим экономическую свободу – основу всех свобод. Казалось, что строгий бизнесмен Форд нашел путь к Утопии. Однако в памяти всплывали образы тысяч рабочих на его заводе, движущихся как части единого механизма, и возникал вопрос: смогут ли они, став свободными, наслаждаться благами Утопии или предпочтут остаться лишь частями этой системы?

Десять лет спустя я вновь встретилась с семьей Форд в Детройте, где участвовала в мероприятии по сбору средств для Американского фонда слепых. Мистер и миссис Форд пожертвовали по 10 000 долларов, а еще мистер Форд рассказал мне, что он нанимает слепых работников. Причем делает это не из жалости, а потому, что они хорошо выполняют свою работу.

Я рада отметить заботу Форда о слепых, так как во время нашей кампании мы часто сталкивались с неготовностью многих очень богатых людей откликнуться на призывы о помощи.

Но если я начну углубляться в эту тему, то, боюсь, разворошу осиное гнездо!

Глава 18

Я пускаюсь в приключения

Иногда я ощущаю себя лишь тенью среди множества других теней. В такие моменты я прошу, чтобы меня отвезли в Нью-Йорк. После поездок туда я возвращаюсь домой измученная, но наполненная уверенностью, что люди – существа из плоти и крови и я сама не призрак.

Чтобы добраться до Нью-Йорка из моего дома, нужно пересечь один из величественных мостов, которые соединяют Манхэттен с Лонг-Айлендом. Самым старым и известным является Бруклинский мост, в строительстве которого участвовал мой друг, полковник Рёблинг. Но чаще всего я хожу по мосту Куинсборо, расположенному у 59-й улицы. Мне часто рассказывали о великолепном виде на Манхэттен с этих мостов, особенно прекрасном во время заката, когда небоскребы искрятся миллионами огней на фоне розового неба.

Меня радует, что поэзия мира не ограничивается страницами книг, она также находит свое отражение в великих инженерных достижениях, куда люди вкладывают не только свой ум и знания, но и мечты, чувства и философское видение мира.

Нью-Йорк особенно прекрасен, когда его окутывает туман. В такие моменты он становится похож на слепого человека. Помню, как я переезжала в Манхэттен из Джерси-Сити в густом тумане. Паром аккуратно пробирался по реке. Окутанный туманом, окруженный невидимыми в белой пелене встречными судами, постоянно издающий сигналы, он время от времени останавливался, подобно настороженному слепцу на оживленном перекрестке, который беспокойно постукивает тростью.

Одно из самых ярких и незабываемых моих впечатлений – это прогулка на лодке вокруг Нью-Йорка по реке. Она длится весь день. Мало кто может представить, сколько людей живет на воде. Их иногда называют «речными цыганами». Их дома – это лодки, украшенные цветочными ящиками и яркими занавесками. Интересно, что многие из этих неуклюжих лодчонок зовутся очаровательными женскими именами, такими как «Розалинда», «Флорадора», «Белла», «Жемчужина пучины», «Миннегага», «Сестричка Нелл». Их обитатели на виду у всех занимаются бытовыми делами: стирают, готовят еду, шьют, общаются. От лодок исходят волны разнообразных запахов. На крошечных палубах играют дети и собаки, толкая друг друга в воду, где они чувствуют себя как дома.

Рядом стоят баржи, доставляющие фрукты из Гаваны или кирпич из Голландии; другие медленно пробираются по каналам и рекам, доставляя мясо, камни и песок. Там же привязаны и старые пароходы, потерявшие былой блеск, которым теперь только и остается что таскать вверх и вниз по реке что придется. Эти корабли напоминают мне беспомощных слепцов, которых ведут через оживленную городскую улицу. Аристократические суда из Найака, Олбани и Ньюбурга, а также корабли из Потомака и Балтимора, Нью-Лондона и Бостона, Портленда, Виргинии и Мэна держатся в стороне.

Плавание по Гудзону, мимо зеленых холмов Риверсайд-Драйв с величественными особняками, через узкие проливы, отделяющие Манхэттен от материка, по Восточной реке в Гарлем, мимо острова Благоденствия, где современный город скрывает руины, и далее, к нижним докам, где рабочие выгружают тяжелые грузы с барж на берег, сопровождаемые громким шумом и грохотом, оставляет совсем другое впечатление.

И в конце мы вновь возвращаемся в лунном свете к нашему причалу, где в гавани отдыхают «речные цыгане», и покой целительным бальзамом смягчает усталые нервы.

Прогуливаясь по Бродвею, я наблюдаю за толпой, которая, словно водоворот, увлекает меня в свое движение к неизвестной цели. Люди несутся вперед, как капли в потоке, их шаги решительны и быстры, а взгляды полны решимости: «Мы уже в пути, скоро доберемся». Эта процессия бесконечна, словно дождь, стекающий по листьям.

Я задаюсь вопросом: куда они спешат? Эта загадка остается без ответа. Доберутся ли они туда? Встретит ли их кто-то в конце пути? Они все идут и идут, их шаги стоптали асфальт до дыр. Я бы хотела знать, куда они направляются.

В метро я дрожу, ощущая вибрацию неукротимой энергии. Осторожно держусь за перила, гремящие от шума проносящихся мимо поездов. Я чувствую себя парализованной – ноги не слушаются, хотя разум приказывает шагнуть в вагон, пока «железный конь» на мгновение остановился. В моем воображении мелькают образы трагедий, к которым приводит подобная скорость: аварии, крушения, пар, вырывающийся из труб, гонки автомобилей, дети, попавшие под колеса во время игр, и героические пилоты, пикирующие в море… Поезд врывается на станцию, как вулканическая лава. Люди заталкивают меня в бездну… в темные глубины страшных темных сил… Проходит несколько минут – и я уже стою на шумной улице, все еще дрожа от пережитого.

После городской суеты особую радость мне доставляет мой уютный сад! Он скромен и невелик. Один друг называет его «гнездышком», другой – «садом философа», ведь со всех сторон его окружает забор, и он очень мал, но в то же время бесконечен, как небо. Для меня он убежище для пчел, птиц и бабочек, оазис спокойствия, где утомленная душа находит покой от мира, тайное место для размышлений, где я осмысливаю свои поступки. В любое время дня и года, входя в него, я ощущаю безграничное счастье. Это может быть свежий рассвет, когда распахиваются золотые врата солнца, первый шепот листьев будит птиц, рассеивается утренний туман, а роса тает на спящих цветах, которые поднимают свои головки навстречу новому дню. Либо полдень, когда жизнь во всей своей полноте раскрывается передо мной и яркий свет преображает все вокруг. Или это может быть волшебная тишина вечера, когда тени мягко ложатся на дорожку передо мной, и я чувствую, как угасает дневная суета, а в траве зажигаются огоньки светлячков, и мое сердце наполняется благодарностью Создателю за этот маленький рай и за цветы, посланные мне для утешения.

Я наслаждаюсь своим садом в любую погоду и в любое время года. Даже когда зимой ветер обрушивает на меня снег с живой изгороди, я снимаю перчатки, чтобы прикоснуться к деревьям и кустам.

Обычно я легко нахожу зеленый круг деревьев, окружающих мою тропинку, но глубокий снег сглаживает неровности почвы, и я чувствую себя, как Сэнди из романа Марка Твена. Коннектикутский янки, оказавшийся при дворе короля Артура, спрашивает Сэнди: «Где же находится замок? В каком направлении отсюда?» А она отвечает: «О, простите, сэр, к нему нет направления отсюда, потому что дорога лежит не прямо, но все поворачивает и поворачивает…»

И когда страница календаря открывается на июне, я готова оставить все дела и погрузиться в Царство Радости. В июне вечнозеленые деревья, окружающие мой сад, источают волшебные ароматы, в воздухе смешиваются запахи сирени и лавра. Цветки жимолости свешиваются со стены, и каждый порыв ветра приносит их аромат. Вейгела протягивает ко мне свои призрачные объятия, и, если я отталкиваю их, она осыпает меня лепестками. Высокие ирисы из Японии и Германии украшают вьющуюся вокруг беседки дорожку своим изысканным нарядом. В уголке сада растет старинный куст сирени, который в июне склоняется под тяжестью цветков, аромат которых успокаивает душу.

Весь июнь лужайки моего сада озарены пышной красотой тюльпанов, среди которых здесь и там встречаются островки нарциссов и гиацинтов.

Это невозможно описать словами!

Однажды весной, когда мой кизиловый куст вспенился белоснежными цветками, пара снегирей решила обосноваться среди его ветвей. Они были слишком заняты своими делами, чтобы обращать на меня внимание. Сначала они улетали на соседнее дерево, когда я прикасалась к ветвям, но со временем привыкли ко мне. Я приносила им еду и старалась неловко объяснить свои добрые намерения. Однажды я почувствовала, как ветки шевелятся у моей руки, а через пару дней маленькие коготки крепко схватили мой палец. Вскоре снегирь уже смело сидел на моей ладони.

Среди всех растений в моем саду я особенно люблю вечнозеленые. Они шаловливо дергают меня за волосы, когда я прохожу мимо. Весной они пытаются передать мне радостные вести каждый вечер, но я не всегда могу понять их шепот и вздохи. Они могли бы рассказать многое о прошлом, если бы я сумела понять их язык. Тогда я бы узнала о том, что происходило столетия назад. Я часто ощупывала годовые кольца на пнях, свидетельства многих лет появления и смерти, прожитых ими задолго до нашего рождения.

Я задаюсь вопросом, откуда у них берется стремление расти вверх, любовь к звездам, солнцу и облакам, привязанность к земле, целеустремленность и внутренняя сила. Стоя рядом с вечнозеленым деревом, я слышу его шепот: «То, что ты есть, всегда было и всегда будет. Каждый твой вздох и порыв начинался в бесконечности и вернется туда вместе с нами».

Когда мысли о мирских бедах ранят мою душу, прогулка среди вечнозеленых растений успокаивает меня. Я чувствую себя как цветок, который после ночного мороза выпрямляет стебель и с надеждой тянет головку к солнцу. Я слышу песнь корней, усердно работающих в темноте, которые никогда не увидят своего труда. Но ведь именно они поднимают цветы к свету. Я не могу коснуться их, но думаю о них с любовью.

Прогуливаясь по саду, я чувствую, как ветер сдувает капли дождя с листьев, осыпая ими мое лицо. Из далекого прошлого ко мне доносятся сладкие воспоминания, шепчущие: «Дом родной! Мама! Папа!» Мое сердце ищет в темноте руки, которые ласкали меня и направляли мои шаги. Я вспоминаю слова, которые моя младшая сестра писала на моей ладони своими робкими пальчиками.

И ветры Алабамы летят ко мне сквозь время. Ветры Юга несут боль и радость, ласкают меня своим теплом, прогоняя усталость и тревогу.

Несколько лет тому назад я убедила себя отложить повседневные заботы и устроить двухмесячный отдых на лоне природы. В этом путешествии мне составили компанию миссис Мэйси и Эдна Портер. В багажнике нашего автомобиля помимо палатки, газовой плитки и ледника сидела и Зиглинда, чья задача заключалась в отпугивании нежданных гостей своим грозным лаем.

Однажды мы остановились в округе Беркшир у живописного ручья, где утром нас разбудило стадо коров. Они осматривали наш лагерь, пока я гладила их шелковистые бока и касалась влажных носов. Коровы не выразили ни капли недовольства, даже если они его и чувствовали. Под Монреалем мы разбили лагерь на просторном поле, которое мы окрестили Полем гроз, ведь едва мы успели устроиться на ночь, как на нас обрушилась страшная буря. Наш маршрут пролегал вдоль реки Святого Лаврентия от Монреаля до Квебека, а затем мы спустились через Мэн к реке Кеннебек, по которой сплавляли бревна к расположенным ниже по течению лесопилкам. Я осторожно вошла в реку, ухватившись за камни, и, хотя течение кружило меня, как осенний лист, мне удалось дотронуться до нескольких бревен. Это было волнующее приключение, напомнившее мне о детских годах!

Возвращаясь домой, мы проехали через Белые горы и хребет Адирондак. В Нью-Хемпшире мы разбили лагерь на вершине холма возле озера Уиннипесоки, откуда открывался великолепный вид. Однако задолго до рассвета мы поняли, что красивые пейзажи не гарантируют комфортного сна. Сильные ветры, как группа разбойников, напали на нашу палатку и пытались сначала разорвать ее в клочья. Потом они надули ее, как парус, и, если бы мы не повисли на веревках своим весом, они бы унесли ее прочь. Зиглинда выла в унисон с ветром, причем так же громко. В итоге, едва дождавшись рассвета, мы, завернувшись в одеяла, собрали палатку и спешно покинули это место, даже не оглянувшись на прекрасный вид, заманивший нас в ловушку.

Но самым запоминающимся стал наш лагерь в сердце Адирондакских гор, в хвойном лесу, где даже в полдень царила ночная тьма. Мы спали на мягких еловых ветках у костра, который горел всю ночь. Оттуда мы спустились в Кэтскилл и, проехав вдоль Гудзона, вернулись в Нью-Йорк.

Люди порой удивляются моей любви к таким походам. Но многие творения Божьи написаны выпуклым шрифтом Брайля! Я чувствую голоса земли не только зрением и слухом, но и на ощупь.

В лесу я люблю прикоснуться к дереву и услышать шорох зверьков в листве.

Я люблю ходить по темным тропинкам, пахнущим мхом и влажной травой, по холмам и узким долинам, где кусты и деревья гладят меня по голове, когда я прохожу мимо.

Я люблю стоять на мостиках и ощущать журчащие под ними ручьи.

Я люблю сидеть на упавшем дереве так долго, что робкие лесные обитатели забывают об осторожности и начинают взбираться на мои ступни и стряхивать росу с листьев мне на плечи.

Оставаясь неподвижной, я улавливаю мириады понятных мне колебаний: шорох травы, шелест листьев, скрип сучков. Ветви колышутся под тяжестью птиц, трава шевелится, когда ее задевают крылышки насекомых, ветер играет серебристым пухом репейника…

Все эти звуки наполняют мой мир, хотя мой путь и безмолвен.

Глава 19

Волшебные окна

Когда я держу в руках любимую книгу, я ощущаю, как исчезают ограничения, сковывающие меня, и мой дух стремится к свободе. Через книги я обретаю новый мир, который заменяет мне потерянный, и там вместо смертных я веду беседы с богами. У меня не хватит места, чтобы перечислить все книги, обогатившие мою жизнь, но есть те, которые я не могу не упомянуть.

Я читала Библию так много раз, что страницы стерлись от моих прикосновений. Некоторые стихи я знаю наизусть, особенно псалмы книги пророков и Евангелия.

В своей книге «Моя религия» я описывала, как учения Сведенборга усилили мое восприятие присутствия Божьего на Земле. Его труды пробудили во мне более глубокое понимание нашего единения с Богом и поддерживают мое желание служить людям. У меня до сих пор хранятся его работы «Взаимодействие Души и Тела», «Божественная любовь и мудрость», а также отрывки из других его книг, которые переписал для меня еще в детстве мистер Хитц.

В юности я познакомилась с творчеством трех великих американских авторов – Эмерсона, Торо и Уитмена, которые с тех пор стали для меня неразделимы. Они открыли передо мной волшебные окна в мир.

Уитмен занимает особое место в моем сердце. Его стихи я начала читать в трудные времена, когда была полна сомнений. «Песнь дороги» вдохновила меня, и моя душа откликнулась на родственный призыв. Его строки доставляют мне почти физическое удовольствие. Его стихи живы, они колеблются, как цветы на ветру, и бьются, как струи воды. Уитмен воспевает дикую и неукротимую жизнь. Он как река, текущая в унисон с мыслями мира, а не против них. Для меня он величайший поэт, пророк, призывающий в пустыне: «Прокладывайте путь новому дню!» «Листья травы» отражают необъятную душу Америки, как море – бесконечность небес. Уитмен изображает Америку юной великаншей, поет о ее просторах, беспокойстве, страхах, слепоте, скуке и утомительной работе, о ее мечтах и стремлениях, неиссякаемой энергии и безграничных возможностях. Она анархистка, всегда стремящаяся к крайностям. Она не просто идет, а бежит; не просто бежит, а летит; не просто летит, а мчится… Уитмен смог передать это как никто другой.

Читая Торо, я чувствую, что природа говорит со мной напрямую. Торо позволил мне услышать биение ее сердца. Я становлюсь частью реки, озера, поля, леса… Я свободный и дикий дух. Я вижу все сама, без посредников. Во мне рождается иллюзия, что я исцелилась, что я живу своей жизнью так, как хочу.

Профессор Уильям Джеймс в моем восприятии связан с Платоном и Фрэнсисом Бэконом. Когда я была маленькой, он навестил меня в Перкинсовском институте слепых и подарил мне страусовое перо. Он сказал, ему показалось, что оно должно мне понравиться за его нежность и легкость. После прочтения моей книги «Мир, в котором я живу» он вовсе не удивился тому, что мой мир не так уж сильно отличается от мира зрячих людей. Больше, по его словам, его смутили мои воспоминания о времени до того, как я начала осознавать мир через слова.

Его мысли чисты и ясны, как хрусталь. В спорах он остер и прям, как шпага, но при этом всегда открыт для противоположных мнений. Он часто заставлял меня краснеть из-за моей невежественной самоуверенности. Он не мистик, но в нем есть многое от поэтов и философов.

Встреча с мистером Джоном Мэйси в моей юности стала счастливым событием. Его страсть к поэзии и прозе, к истинной красоте слов была заразительной. Каждый раз, когда он находил в книгах особенно трогательные моменты, он делился ими со мной. Он ознакомил меня с работами Уильяма Джеймса и письмами Стивенсона, а также прочитал мне «Гекльберри Финна» до того, как книгу напечатали шрифтом Брайля.

Мистер Мэйси проявлял особый интерес к вопросу об авторстве шекспировских пьес. Мы вместе изучили множество книг по этой теме, и, хотя чтение было иногда хаотичным, оно оказалось невероятно увлекательным. Мистер Фернес шутливо заметил, что о Шекспире известно всего три факта: он родился, женился и умер. Не знаю, верны или нет многочисленные догадки о его личности и творчестве, они научили меня не бояться отступать от общепринятых взглядов.

Меня всегда поражало, как незначительные мелочи могут влиять на мои убеждения. Мимолетное знакомство, статья или интервью могли заставить меня отказаться от взглядов, которые я долгое время принимала за истину. Когда мистер Мэйси рассказал мне о романе «Новые миры вместо старого» Герберта Уэллса, я была поглощена Социальной Утопией. Я видела в Уэллсе великого пророка, пока не заметила, что его убеждения меняются в каждом романе. В конце концов я отвернулась от его идей, но они уже успели сильно повлиять на меня. Да простит его Бог!

Мистер Мэйси также познакомил меня с творчеством Толстого, Кропоткина, Ромена Роллана, Шоу, Гарди, Анатоля Франса, Брио и Карла Маркса. Несколько лет спустя я встретилась с Брио в Нортгемптоне, где он читал лекции в колледже Смита. Несмотря на мой чудовищный французский, мы нашли общий язык. Он был тронут, когда я верно повторила его слова, читая по губам. Я выразила ему благодарность за то, что он нарушил молчание общества по поводу социальных проблем. А еще добавила, что он и мистер Шоу – истинные реформаторы.

– Но, если верить критикам, – сказал мистер Брио, – мы не художники и нас надо отлучить от искусства, потому что оно должно выражать красоту ради красоты.

Мистер Брио в ответ на критику заметил, что красота для него заключалась во всем, что является частью человеческой жизни, даже в грустных и ужасных событиях. «Признание уродства – это тоска по красоте» – так он выразил свою мысль.

Во время работы в варьете я встретила еще одного знаменитого писателя – мистера Г. К. Честертона. Он оказался в Кливленде в то же время, что и я, и мы остановились в одном отеле. Однажды вечером он вместе с женой посетил нас и оказался точно таким, каким я его представляла, читая его произведения, – только еще более обаятельным. Как истинный англичанин, он с остроумием высмеивал наши ошибки и недостатки, делая это так блестяще, что мы могли слушать его бесконечно.

Джозеф Конрад оказал на меня сильное влияние в последние годы. До 1920 года я не имела возможности познакомиться с его творчеством, так как его произведения не были доступны на Брайле. Трудно сказать, что именно вызывает такое магическое воздействие его текстов на меня. Возможно, это связано с моей особой чувствительностью к морю, которое напоминает мне о темноте – моей естественной среде. В темноте скрываются свои тайны: здесь есть глубокие течения и опасные рифы, чудовища и великолепные создания, корабли и их обломки. У моей темноты есть своя путеводная звезда, и независимо от того, насколько далеко я ухожу в глубину, передо мной всегда лежит бескрайний океан неизведанного.

Мне кажется, что Конрад постоянно видит перед собой примерно следующую картину: люди в темном море, которые отчаянно пытаются спастись. Одни верят, что доплывут до берега самостоятельно, другие строят плоты, третьи барахтаются в воде, заявляя, что берега нет, но все они продолжают борьбу. В своем стремлении к невидимому берегу они находят временное убежище и мнят себя победителями. Одиночество, нужда, удары волн и стоны бездны теряют свое значение перед внутренним светом благословенной мечты.

Мне нравятся произведения, которые возвращают меня к первобытным, фундаментальным вещам, такие как «Моя Антония» Уиллы Кэсер или «История африканской фермы» Оливии Шрейнер. Несмотря на то что с момента написания последней прошло уже 53 года, она по-прежнему поражает своей неукротимой силой. С Томасом Гарди я впервые познакомилась через роман «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». На мой взгляд, он самый большой пессимист в английской литературе после Свифта, но его мрачный реализм не только угнетает, но и провоцирует на размышления.

Я не могу представить, чтобы кто-то мог скучать в компании мистера Шоу. В нем живет озорной дух, который привлекает внимание даже самых скучных людей. Он сумел выразить причины мировых несчастий в двух коротких фразах: «Беда бедных в их бедности. Беда богатых в их бесполезности».

Среди понравившихся мне книг, которые я прочитала совсем недавно, я бы выделила «Охотников за микробами» Поля де Крюи. Узнать, что великие ученые – это обычные люди со своими страстями и ошибками, было утешительно. Они так похожи на нас, простых смертных, в своих слабостях, но в своем терпении, воображении и благородстве целей они подобны богам. Я не читала более увлекательных книг о науке.

Иногда я обращалась за помощью к друзьям, которые печатали для меня книги выпуклым шрифтом. Так было с «Дымом» Тургенева. Печать книг таким способом дорогостояща, но издатели облегчают этот процесс, щедро разрешая перепечатку своих изданий для слепых. Благодаря организации «Лайонс Интернэшнл» слепые смогли прочесть «Сагу о Форсайтах».

Еще я хотела бы сказать, как важна для меня поэзия. Уитмен, Браунинг и Бернс, Китс и Шелли, а также сборник Палгрейва «Золотая сокровищница» всегда были моими любимыми книгами.

Поэзия для меня – это Мистический Трубач, о котором Уитмен пишет:

При безмятежных сладких переливах твоей прелюдии

Уходят, отступают тревожный мир, и суматоха улиц, и шум дневной;

Покой священный на меня нисходит росой прохладною,

Я выйду в свежесть ночи, как входят в рай,

Мне легкие наполнит запах травы, и сырости, и роз;

Мне песнь твоя всю душу распрямляет окостеневшую,

И отпускает меня на волю, в плаванье

По водам Озера Небес…

Любимейший мой американский поэт после Уитмена – Лэниер. Лишь поэты и слепые могут увидеть Незримое. Вместе с Лэниером я заглянула в тайны цветов, клевера и пшеницы. Просторы моря и пустошей подарили нам свободу вырваться из тюремной клетки наших ощущений.

Кельтские ноты в поэмах Йейтса и Падраика Колума заставляют мое сердце сжиматься. Стихи Йейтса пробуждают во мне желание посетить остров Иннисфри, познакомиться с народом данаанов и собрать «золотые яблоки солнца» и «серебряные яблоки луны».

Мой особый способ чтения стал частью моей личности. Когда я вспоминаю, что позаимствовала ту или другую мысль или выражение у моих любимых авторов, я беру эту мысль или фразу в кавычки. Но как отметить зерна, зароненные ими мне в душу и там проросшие? Я бы предпочла поставить кавычки в начале моей книги и в конце, позволив тем, кто внес в нее лепту, забрать свое, приняв мою благодарность за поддержку.

Глава 20

Мысли, которые не дают спать

Я всегда замечала, что мои мысли интересны людям, только когда они касаются меня лично. Но есть темы, которые я переживаю с особой остротой, и, если я обойду их стороной, моя книга лишится своей искренности. Я осознаю, что могу показаться чересчур категоричной, когда дело касается вопросов, важных для меня. Все же предпочтительнее выражать несогласие с изяществом и обаянием. Если мне удастся представить свои возражения таким образом, что каждый читатель почувствует, что они его не касаются, и сможет с интересом следить за критикой, направленной на других, то чтение этой главы станет более приятным. Однако изящная ирония не является моей сильной стороной. Я не требую ничего для себя. Не страдаю от несправедливых законов. Я не считаю, что мои испытания более тяжелы и разрушительны, чем те, с которыми сталкиваются другие люди.

Я вижу, что общество разделено на две части и сосредоточено вокруг промышленности, где господствуют эгоизм, агрессия и жадность. Эта система подавляет лучшие качества человека и способствует проявлению его худших сторон. Я хорошо знакома с условиями жизни, к которым приводит эта система. Я посещала промышленные города в различных штатах, видела шахтерские поселения, была свидетелем забастовок сталелитейщиков, наблюдала за железнодорожной забастовкой на Центральном вокзале в Нью-Йорке. Я выступала в городе, где социальное напряжение было настолько велико, что, когда меня спросили о каком-то спорном вопросе, большая часть аудитории зашикала, а менеджер вышел на сцену и попросил меня не отвечать.

Я ходила по мрачным, грязным улочкам, где дети с лицами стариков играли на тротуарах. Многие из них были физически или умственно отсталыми. Меня потрясает, что множество детей в Америке проводят дни в душных, тесных помещениях, оставленные на попечение детей немногим старше себя, пока их родители трудятся на заводах или в чужих домах. Это, на мой взгляд, и есть главная трагедия нашего времени. Благополучие детей должно быть главной заботой нации. Ни одна страна не выживет, если ее дети вынуждены бороться за существование. Но страна, где дети здоровы и счастливы, никогда не погибнет. Дети, выросшие в нищете, вынужденные с малолетства работать на заводах, в шахтах и на фабриках, не могут стать полноценными гражданами. Они являются одновременно угрозой и упреком для общества.

Наши иммиграционные законы запрещают въезд слабым и больным, но эти взгляды меняются, когда речь заходит о другом виде иммиграции, более распространенном и опасном. Тех, кто выступает за ограничение размера семьи, чтобы родители могли обеспечить детям достойное воспитание, осуждают как нарушителей закона. В то же время считается законным рожать неполноценных детей и воспитывать их в нищете. Врач, который помогает матери контролировать рождаемость, защищая ее и ее семью, становится преступником. Это странный порядок, который считает преступлением предотвращение зачатия, но не закрепляет на законодательном уровне заботу о тысячах нежеланных детей.

О моя дорогая, возлюбленная Америка! Ужасно понимать, что о тебе могут сказать: «Она забирает своих малышей почти из утробы матери и отнимает у них солнце, утреннюю росу, игры и веселье, чтобы заточить их в мрачные шахты, где они будут зарабатывать себе на пропитание. Ты утоляешь голод их душ пылью, а их детские ручки, измученные тяжелым трудом, наполняешь золой!»

Я искренне люблю свою страну, и это равносильно любви к собственной семье. Я не выбирала место своего рождения и не выбирала своих родителей, но я являюсь дочерью Америки, как и дочерью моего отца-южанина и матери-южанки. Моя страна сделала меня такой, какая я есть. Благодаря ей я получила образование и воспитание. Ни одна из стран – будь то Греция, Рим, Германия, Великобритания или Китай – не смогли бы предоставить мне, глухому и слепому ребенку, такого уровня заботы, преданности, навыков и ресурсов, какие дала мне Америка.

Но моя любовь к Америке не означает слепоту. Возможно, я особенно чувствительна к ее недостаткам именно потому, что люблю ее. Я стараюсь не игнорировать и собственные ошибки. Когда видно, что старые подходы не приносят пользы, необходимо искать новые. Однако, даже когда осознаешь это, сложно удерживать прямой курс в постоянно меняющемся мире.

Одним из самых тяжелых последствий выбора пути, особенно если он непопулярен, является отчуждение от друзей. Очень трудно осознавать, что друзья, которые тебя любили, теперь избегают ваших встреч. Можно гордо заявить: «Мне все равно! Я счастлива и без их дружбы!» Но это будет неправдой. Потеря дружбы очень печалит.

Я задаю себе вопросы, на которые не нахожу ответов. Я осознаю, что мое сердце страдает, когда должно было бы радоваться. Слезы текут из моих глаз, когда уста готовы улыбаться. Я проповедую любовь, братство и мир, но сталкиваюсь с противоречиями – и вот… Я уже обнажила меч и размахиваю им, готовая к сражению.

Я убеждена, что к искренним взглядам следует относиться с уважением, но я выступаю против империи злата. Я твердо верю, что в конце концов любовь победит, но не могу не сочувствовать угнетенным, которые вынуждены бороться за свои законные права.

Это одно из объяснений, почему я с таким интересом слежу за масштабным экспериментом, который разворачивается в России. Революция никогда не является внезапным взрывом анархии и разрушения, к которому подстрекают безумцы, анархисты и бессердечные теоретики. Народы прибегают к революции, когда все их надежды давно утонули в море страданий. Если мы оглянемся на любые мощные потрясения, которые, кажется, возникли совсем внезапно, из темных глубин, то поймем, что их подпитывали тысячи ручьев недовольства и угнетения. Их истоки берут начало в несчастьях простого народа, в итоге объединяются в могучий поток возмездия.

Русскую революцию не породил Ленин, она веками жила в мечтах русских мистиков и патриотов. Однако, когда тело Ленина положили в каменную усыпальницу Кремля, вся Россия захлебнулась рыданиями. Жадные души врагов оживились, но дух Ленина обратился в сердцах народа в пламенную веру. Они отбросили страх, обратившись друг к другу: «Не будем с печалью следовать за ним, но соберем наши силы для продолжения работы, которую он нам поручил. Там, где наши угасшие глаза видят лишь развалины, его проницательный взгляд нашел путь к свободе. В революции, даже в разрушениях, которые кажутся хаосом, он усматривал проявление Божественного порядка. И наше правление будет столь же великим, как и наше освобождение. Если мы останемся непоколебимы и решительны, наши дела послужат примером мужества для всего мира».

Люди исчезают с лица земли, оставляя после себя глубокие следы своего пребывания. Я вижу след, оставленный Лениным, засеянный семенами новой жизни. Из них, несмотря на штормы и ненастья, взойдут сильные побеги, которые проявятся в будущих поколениях.

Цивилизация не может рухнуть, пока в мире есть молодежь. Во все времена именно молодежь боролась с силами зла – бедностью, болезнями, невежеством, войной, уродством и рабством – и неизменно побеждала. Поэтому я никогда не отвернусь от нового поколения из-за его самоуверенности. Наше спасение – в молодежи.

Тем не менее процесс освобождения человечества от устаревших взглядов и идей происходит очень медленно. Мы должны приложить все усилия и объединить наши духовные силы добра против материальной мощи зла.

Нам следует молиться не о том, чтобы задача была нам по силам, а чтобы наши силы соответствовали нашим задачам. И все мы должны молиться, чтобы стремление идти вперед к далекой прекрасной цели продолжало стучать в наших сердцах.

Человек непобедим, пока он отстаивает свои права. Трагическая гибель Сакко и Ванцетти – грозный сигнал друзьям свободы во всем мире о том, что силы, желающие подавить слабых и отверженных, не дремлют. Время от времени рождаются такие личности, как Либкнехт, Хуарец, Роллан, Дебс, Ленин или Толстой, – и пробуждают спящие души. В этот момент храмовая завеса разрывается, и пронзительный, как молния, свет Истины освещает безобразное месиво, в которое мы превратили человечество. Но затем завеса вновь задергивается, и мир вновь засыпает, иногда на столетия, но сон его уже не так сладок, как прежде.

Мы не должны позволять обстоятельствам сломить нас. Для тех, кто смело смотрит в будущее, всегда найдутся новые возможности.

Шум перемен может быть неприятен, и те, кто привык к уюту и безопасности привычного порядка, будут потрясены и огорчены появлением решительной молодежи, стремящейся к созданию нового мира, разрушающего старые, устоявшиеся традиции. Но я смотрю вперед с надеждой, предвкушая время, когда человечество отвергнет войну с такой же силой и страстью, с какой сейчас восхваляет ее. Наш внутренний голос, призывающий к миру, не обманывает.

«Господь великий, – сказал Уильям Пенн в своем обращении к индейцам, – написал Свой Закон в сердцах наших. Он велит нам любить и делать добро друг другу. Не в нашем обычае поднимать, враждуя, оружие против собратьев наших человеческих, поэтому мы пришли безоружными. Наша цель – нести добро, а не вред».

Если бы Пенн и его товарищи последовали примеру других колоний на атлантическом побережье, они бы готовились к смертельной войне. Любой опытный военачальник из Массачусетса, Мэриленда или Вирджинии мог бы предостеречь квакеров о хитрости индейцев, их жажде крови, внезапных нападениях с томагавками и факелами и, следовательно, о необходимости вооружения. Но квакеры либо не знали об этом, либо не верили и прибыли в глушь без оружия, чтобы основать «Город Братской Любви»… и одержали победу. Пока другие поселения горели, а их жители умирали или попадали в плен, небольшая колония в Пенсильвании наслаждалась миром и процветанием. У квакеров не было ни крепостей, ни солдат, ни оружия. Они жили среди диких племен, которые знали об их беззащитности, и тем не менее, возможно, именно поэтому они в течение семидесяти пяти лет не знали войны.

Я мечтаю о том, чтобы энергия, вложенная в подготовку к войне, была направлена на достижение идеалов, которыми мы могли бы гордиться.

Я верю, что мы должны жить на этой земле, следуя учениям Иисуса Христа, и что настоящее счастье придет в мир, когда люди последуют Его заповеди: «Возлюби ближнего своего».

Я верю, что все хорошее, о чем люди мечтали, чего они желали и на что надеялись, будет жить вечно.

Я верю в бессмертие души, потому что чувствую в себе жажду вечности. Я верю, что то, куда мы попадем после смерти, определяется нашими текущими мыслями и действиями. Я верю, что в следующей жизни у меня будут зрение и слух и мой дом будет наполнен красками, музыкой, цветами и лицами любимых.

Без этой веры моя жизнь была бы лишена смысла. Я была бы просто «столбом тьмы во тьме». Мой путь может казаться темным постороннему наблюдателю, но я несу в своем сердце волшебный свет. Вера, мой духовный маяк, освещает мне дорогу, и, несмотря на сомнения, которые подстерегают меня в тени, я без страха иду в Зачарованный Лес, где листья всегда зелены, где царит радость, где гнездятся и поют соловьи, а жизнь и смерть едины перед лицом Господа.

Глава 21

Мой ангел-хранитель

Я уже упоминала о запомнившемся мне отрывке из «Автобиографии» Гиббона:

«Между одиннадцатым и двенадцатым часом ночи я дописал последнюю страницу «Упадка и разрушения Римской империи» в моем маленьком домике в саду. Я положил перо и несколько раз прошелся по крытой аллее акаций, с которой открывался вид на окрестности, озеро и горы. Ночь была тихой, небо – ясным, и серебряный шар луны отражался в водах».

Потом Гиббон описывает смешанные эмоции, пережитые им в ту минуту:

«Мою радость от возвращения свободы, а возможно, и основания моей славы… Но, какой ни будь судьба моей Истории, жизнь историка коротка и подвержена превратностям».

Только что я дописала последнюю строчку своей автобиографии. Не в Лозанне, как это сделал Гиббон, а в уютном кабинетике моего дома в Форест-Хиллс. Опускаю руки, уставшие порхать над пишущей машинкой. Я чувствую себя свободной. В моем саду нет аллеи акаций, но зато растут пихты, сосны и кизил. Акации я упомянула лишь как символ, ведь для меня они стали отражением моего жизненного пути, освещенного любовью множества друзей. И я имею в виду не только тех, кто все еще среди нас, но и тех, кто уже покинул этот мир. Книги также являются верными спутниками. Я люблю думать о них как о друзьях, которые улыбаются мне на разных изгибах моей дороги. Чтобы передать всю палитру света, который наполнил мою жизнь красотой и смыслом, потребовался бы талант, намного превосходящий мой. Но даже сквозь тьму и расстояния я отправляю самую искреннюю благодарность и добрые пожелания тем, кто озарил мою жизнь.

Моя автобиография – это не шедевр. Ее ценность, если она и есть, заключается не в моем литературном мастерстве и не в захватывающих событиях моей жизни, а в том, что Бог сделал меня голосом тех, кто не может говорить, зрением тех, кто не может видеть, и позволил мне стать руками и ногами тех, кто по какой-то причине не может ими пользоваться. И поскольку я не могла бы сделать это в одиночку, находясь в темнице тьмы и молчания, мне был нужен ангел-хранитель. Им стала Энн Салливан.

Люди часто спрашивают меня, что бы я делала без нее. Я отвечаю с улыбкой: «Бог послал ее мне, и, если Он заберет ее, Его любовь заполнит пустоту». Но мысль о ее уходе наполняет меня ужасом. С тревогой я смотрю в будущее, где лицо Надежды скрыто за темной завесой, и страхи, пролетая сквозь тьму, волнуют и ранят мою душу. Я молюсь Господу, ведь если она уйдет, я действительно стану слепой и глухой.

Самым драгоценным днем в моей жизни стал тот, когда она пришла ко мне. Она была очень молодой и одинокой женщиной, ослепшей еще в детстве, и с тех пор ее зрение восстановилось лишь частично. Все казалось ей чужим и непривычным. Она приехала издалека в город, разоренный Гражданской войной, не имея ничего, кроме своего блестящего ума и смелого сердца. Ее единственной подготовкой было знакомство с отчетами доктора Хоу. Так, без опыта преподавания, без поддержки и советов мудрых наставников она взялась за одну из самых сложных задач в области образования.

В ее собственном образовании имелись пробелы, но она была достаточно мудра, чтобы их осознать. Возможно, именно поэтому она смогла внести столько свежести в свою работу. Она была замечательной спутницей и подругой, с радостью вникала со мной во все мои открытия и была крайне изобретательна, когда приходилось объяснять мне то, чего я не понимала. А тогда я не понимала почти ничего. Но самое главное – она меня любила.

В течение четырех лет в колледже Рэдклифф она была рядом со мной на всех лекциях, передавая на ладони каждое слово. Она читала мне на немецком, французском, латыни и греческом, учебники по истории, литературе, философии и экономике. День за днем, год за годом она делилась со мной мыслями великих людей и новостями об их достижениях. Несмотря на предостережения врачей, она постоянно перетруждала свои глаза ради меня. Теперь она может читать только с помощью сильной лупы, которую ей прописал доктор Конрад Беренс. Он был рядом на протяжении всего времени создания этой книги, стараясь сохранить свет в ее глазах, чтобы она могла рассказывать мне об уже напечатанных страницах и направлять поток моих мыслей в рамки задуманного плана.

Мысли о том, какой могла бы быть моя жизнь без нее, часто посещают меня. И не могу представить кого-либо другого на ее месте. Кажется, что те события, которые привели ее ко мне в качестве учительницы, были предначертаны самой судьбой. Ее собственное детство было настолько жестоким, что она рано научилась бороться за жизнь. Веллингтон говорил, что битву при Ватерлоо выиграли на крикетных полях Англии. Аналогично этому я утверждаю, что смогла получить образование и воспитание только за счет трагедии жизни моей учительницы. Она знала, чего мне не хватало, потому что ее собственное детство было еще более безрадостным. Иногда, вспоминая о разочарованиях, которые я ей доставляла, я не могу понять, что она нашла во мне, чтобы оставаться со мной на протяжении многих лет.

Она могла бы стать более счастливой, чем многие другие женщины. Ее сильный и ясный ум, широта ее бескорыстной души могли бы сделать ее лидером своего времени. Ее свежий и точный стиль письма мог бы принести ей широкое признание. Но она закрыла для себя эти двери, отказавшись от возможностей, которые могли бы нас разлучить. Она находит удовлетворение в тишине, окружающей ее роль в моей жизни, и считает, что история ее преподавания – это и есть история ее жизни, а ее работа и есть ее биография. Она посвятила мне лучшие годы своей жизни и продолжает отдавать мне всю себя каждый день. Многое из того, что она сделала для меня, невозможно описать словами. Силой своей дружбы она пробудила и развила мои способности, сделала мои стремления плодотворными и укрепила мое желание служить другим. Из моей слабости и беспомощности она кирпичик за кирпичиком выложила фундамент моей жизни. Никто лучше нее не знает, что жизнь редко бывает такой, какой мы хотели бы ее видеть, но именно она создала мою жизнь.

Она вывела меня из мрака на светлые просторы, наполненные прекрасными мыслями, в золотой мир любви и мечтаний. Бутоны мыслей распускаются в волшебном саду моего ума, а любовь расцветает в моем сердце. Весна поет в укромных уголках моего детства, а темная ночь слепоты освещена светом невиданных звезд.

Когда она открыла запечатанные прежде двери в мой мир, мое сердце наполнилось радостью, а ноги ощутили волнение поющего моря. Как солнце озаряет землю своими лучами, так счастье наполнило все мое существо, и я протянула руки навстречу жизни!

1929 год

Приложения

«Откуда я пришла? Ууда пойду?..»

Рассказы о Хелен Келлер ее учительницы Энн Салливан

Энн Мэнсфилд Салливан родилась в Массачусетсе. Она почти полностью ослепла в раннем детстве, но впоследствии, после того как в четырнадцать лет поступила в институт Перкинса в Бостоне, зрение к ней вернулось. В Энн с самого начала были заметны целеустремленность и многочисленные таланты, позволившие ей добиться столь выдающихся результатов.

В 1886 году она получила ученую степень, и, когда капитан Келлер обратился к директору института с просьбой найти учительницу для своей дочери, ему рекомендовали именно мисс Салливан. История ее отношений с Хелен Келлер отражена в многочисленных письмах и отчетах для института, фрагменты которых мы сочли важным опубликовать вместе с текстами самой Хелен.

«Прибыв в Таскамбию, я сразу спросила о местонахождении моей будущей ученицы. Капитан Келлер провел меня к дому и указал на девочку, стоящую в дверях: «Вот она. Она весь день ждала чего-то, хотя мы и не предупреждали ее о вашем приезде». Я едва начала подниматься на крыльцо, как девочка бросилась ко мне так стремительно, что я бы упала, если бы мистер Келлер не поддержал меня. Хелен начала водить пальцами по моему лицу, потом потрогала мое платье, а в конце забрала у меня мой дорожный мешок и попыталась его открыть. Ее мать попыталась забрать мешок, но девочка впала в ярость. Я отвлекла ее своими часами, и, когда гнев утих, мы пошли наверх в нашу комнату. Там я открыла мешок, и Хелен принялась осматривать его содержимое, вероятно ожидая найти там сладости, ведь гости всегда приносили ей что-то вкусненькое. Затем я наблюдала, как она надела мою шляпу и начала кружиться перед зеркалом, подражая взрослым.

Хелен – сильная, хорошо сложенная девочка со здоровым цветом лица, свободная и резвая, как жеребенок. Лицо у нее умное, но словно лишено духовности. Она практически не улыбается и не отвечает на ласки, позволяя это только матери. У нее очень нетерпеливый и вспыльчивый характер, и только брат осмеливается ей перечить. Передо мной стоит непростая задача: помимо обучения девочки мне нужно научить ее дисциплине и контролю, не сломив ее дух. Я буду двигаться к цели медленно и постараюсь сначала завоевать ее доверие и любовь. Сила здесь не поможет, но я буду настаивать на разумном поведении с самого начала.

Всех поражает ее активность: она всегда в движении, руки постоянно заняты, а ее внимание трудно удержать на чем-то одном. Бедный ребенок! Ее неукротимый дух ищет пищу в темноте, а неумелые руки разрушают все, к чему прикасаются, потому что она просто не знает, что делать с предметами вокруг».

Затем мисс Салливан рассказывает о своих первых попытках донести до Хелен представление об окружающем мире с помощью ручной азбуки и о столкновении с упрямым характером избалованного ребенка. Любая мелочь могла вызвать ее гнев, а вспышки ярости повторялись снова и снова, истощая силы мисс Салливан. Тогда она решилась на серьезный разговор с матерью и отцом Хелен. Она объяснила им всю сложность возложенной на нее задачи и сообщила, что, по ее мнению, необходимо на несколько недель разлучить Хелен с семьей. 11 марта они переехали из дома в жилой павильон в глубине сада. Было решено, что родители смогут навещать дочь каждый день, но при условии, что она не будет знать об их визитах.

План оказался успешным. Сцен ярости стало меньше, а Хелен выучила множество новых слов, которые стала повторять без запинки.

Через две недели мисс Салливан пишет:

«Мое сердце ликует. Произошло чудо! Луч разума осветил душу моей ученицы. Дикий зверек превратился в послушное дитя. Она сидит рядом со мной с ясным, счастливым лицом и с удовольствием вяжет крючком длинную цепочку. Теперь она позволяет мне гладить и даже целовать себя. Иногда она может несколько минут посидеть у меня на коленях. Она восприняла первый урок и отнеслась к нему со смирением, а мне остается лишь направлять ее и придавать форму ее прекрасным задаткам. Все домашние отмечают перемену в Хелен. Ее отец бывает у нас утром и вечером и удивляется ее небывалому спокойствию. Правда, он волнуется, что она стала меньше есть, и считает, что дочка по ним тоскует. Я не согласна, однако нам, очевидно, придется вскоре покинуть эту милую беседку».

Когда март подошел к концу, Хелен вместе с учительницей переехала обратно в семейный дом. Родители девочки дали обещание не вмешиваться в методы обучения мисс Салливан. В апреле она записала следующее:

«Наша жизнь словно протекает в оживленном саду, где все пробуждается и расцветает. Хелен, как и любой ребенок, наслаждается играми в земле. Например, сегодня она «посадила» свою куклу в грядку, жестами давая понять, что ждет, что та вырастет большой, как я. Дома она часто нанизывает стеклянные и деревянные бусины, составляя из них различные комбинации. Она теперь умеет вязать на спицах, крючком и шить и делает это не хуже обычных девочек ее возраста. Мы делаем гимнастику, но часто вместо этих строгих упражнений выбираем игры на воздухе и беготню. Ежедневно минимум один час у нас посвящен заучиванию новых слов, но помимо этого я на протяжении дня передаю ей ручной азбукой все, что мы делаем и что происходит вокруг нас, пусть даже пока она не совсем понимает смысл всего этого. После обеда я отдыхаю, пока Хелен играет во дворе с ее неизменными товарищами негритятами. Мы обязательно навещаем мулов и лошадей и кормим индеек. Если погода хорошая, то можем покататься часа два или навестить ее тетю и двоюродных сестер в городе. Хелен очень любит ходить в гости и общаться. После ужина мы занимаемся чем-то дома, и в восемь часов я кладу ее спать. Спит она со мной. Миссис Келлер хотела, чтобы этим занималась няня, но я решила выполнять эти обязанности сама, потому что так гораздо легче знакомить ее с новыми понятиями и предметами в неурочное время…

Мы достигли нового этапа в ее развитии. Хелен осознала, что каждый предмет в мире имеет свое имя и что ручная азбука открывает двери к этим знаниям. Однажды утром, умываясь, она спросила меня, как называется вода. Когда ей хочется узнать, как что-то называется, она указывает на это и гладит меня по руке. Я написала на ее ладони «вода» и забыла об этом. А когда мы пошли к колодцу, вспомнила ее вопрос. Я направила холодную струю из колодца на ее руку, а на другой снова написала «вода». Понимание поразило Хелен так, что она даже уронила кружку. Она повторяла «вода» снова и снова и по дороге домой спрашивала названия всех предметов, встречавшихся на пути. Таким образом, за полтора часа ее словарный запас увеличился на тридцать слов.

На следующее утро Хелен проснулась счастливой, продолжая исследовать мир вокруг себя, и изливала свою радость в объятиях и поцелуях».

Прошел еще один месяц пребывания мисс Салливан в Таскамбии.

«Моя работа, – пишет она, – становится интереснее с каждым днем и полностью поглощает меня. Хелен – удивительный ребенок, страстно желающий учиться. Мне выпала редкая удача: видеть зарождение, рост и первые робкие усилия живой души, а еще пробуждать и направлять ее светлый ум. О, если б только у меня были достаточные навыки для выполнения великой задачи! Я чувствую, что моих сил недостаточно. Мне и самой нужен учитель. Но я знаю, что, если у меня хватит ума и настойчивости, воспитание этой девочки станет главным делом моей жизни…

Хелен выучила свое первое слово всего три месяца назад, а теперь уже знает больше трехсот! Едва проснувшись, она начинает складывать слова и делает это в течение всего дня. Если у меня нет возможности с ней говорить, она оживленно разговаривает сама с собой.

Как-то раз, ложась в постель, я увидела, что Хелен крепко спит в обнимку с большой книгой. Очевидно, она заснула за чтением. Я спросила ее об этом с утра, и она ответила: «Книга плакала». Потом дополнила свою мысль дрожанием и другими проявлениями страха. «Книга боится. Книга будет спать с девочкой».

Я же заметила, что книга должна стоять на полке и не бояться, а девочка не должна читать в постели. Хелен хитро посмотрела на меня, очевидно поняв, что я раскусила ее план…»

В конце лета – начале осени появляются следующие записи:

«Хелен прекрасно пишет по системе Брайля карандашом и складывает в предложения слова, которые потом ощупывает пальцами.

Сейчас у нее началась стадия вопросов. Целыми днями я только и слышу: «Что?», «Как?» и «Почему?». «Почему?» – самый любимый вопрос. Он как дверь, через которую она проникает в мир разума. Ее жажда знаний так велика, что мой скудный багаж знаний часто не отвечает ее запросам и мне приходится проявлять находчивость.

О, как бы я хотела, чтобы хоть на время прекратили рождаться живые существа! Все эти «новые собаки», «новые телята», «новые беби» приводят Хелен в состояние неистового любопытства. Появление младенца в соседнем поместье вызвало шквал вопросов о том, как появляются беби, и все остальные. «Откуда у Лайлы новый беби? Где доктор нашел Гая и Принца?» («новых собак»). Такие вопросы естественны для ребенка, поэтому я должна была ответить на них. Я взяла книгу «Как живут растения» и, сидя с Хелен на нашем дереве для занятий, рассказала ей о жизни растений в простых выражениях. Потом провела аналогию между растениями и животными и рассказала, что всякая жизнь возникает из яйца или семени и человек не исключение. Я рассказала ей, что, если бы растения, животные и люди вдруг перестали рождаться, все на земле вскоре погибло бы. Полового вопроса я коснулась вскользь и как можно осторожнее – просто сказала Хелен, что любовь – главная продолжательница жизни. Готовность, с которой девочка восприняла мои слова, убедила меня, что в любом человеке с детства заложен и дремлет весь опыт, полученный человечеством, и он постепенно в нем проявляется словом.

Кажется, что судьба одарила меня необычайной удачей, ведь мне выпала честь заниматься такой увлекательной работой. Хелен получила от дяди приглашение посетить его поместье «Горячие Источники». Название ее удивило, ведь она знала только о холодных источниках, и это породило бесконечный поток вопросов: «Кто разжег огонь под землей? Похож ли он на огонь в нашем камине? Почему он не сжигает корни деревьев?»

После того как Хелен удовлетворила свое любопытство, она побежала показать письмо матери. Было забавно наблюдать, как она, подражая мне, держит письмо перед собой и переводит его содержание жестами на руке матери. Затем она попыталась «прочитать» письмо собаке Белль и своей младшей сестренке Милдред. Но собака хотела спать, а Милдред была слишком мала для подобного. В конце концов Белль ушла, а Милдред, подобрав письмо, отошла в сторону. Хелен, заметив пропажу, тут же заподозрила сестру в шалости. Она встала, прислушалась к шагам Милдред и быстро направилась к ней. Маленькая «преступница» уже успела засунуть половину письма в рот. Это вывело Хелен из себя. Она вытащила изо рта Милдред драгоценное письмо и шлепнула ту по рукам. Милдред заплакала, и мать, прибежав на помощь, взяла ее на руки, чтобы утешить, и спросила Хелен: «Что здесь случилось?» Хелен, смутившись, ответила: «Плохая девочка ела письмо. Хелен наказала плохую девочку». Я заметила, что Милдред слишком мала, чтобы понимать, что нельзя так обращаться с письмами.

– Я говорила ей «нельзя» и «нет» много раз, – сказала Хелен.

– Милдред пока не понимает тебя, мы должны быть с ней терпеливыми, – ответила я.

Хелен покачала головой:

– Беби не умеет думать. Хелен даст ей хорошее письмо.

Она сбегала в комнату и принесла сложенный листок с несколькими написанными словами, и предложила Милдред:

– Беби может съесть все слова.

Хелен стала интересоваться цветом предметов. Я часто задавалась вопросом: «Не осталось ли у нее скрытой, неопределенной идеи о цвете, свете и звуке?» Ведь обладавший зрением и слухом до полутора лет ребенок может сохранить хотя бы смутное воспоминание о первых зрительных и слуховых впечатлениях. Но никто не может сказать наверняка. Хелен говорит о вещах, которые нельзя потрогать: о дне и ночи, о небе и солнце, о горах и океане, а еще любит слушать описания того, что изображено на картинах.

Ей никогда не рассказывали о смерти или похоронах, но при этом, впервые отправившись с матерью и со мной на кладбище, она несколько раз коснулась наших глаз и повторила: «Плачь, плачь». Ее глаза наполнились слезами.

Успехи Хелен показывали, что сдержать ее пытливый ум невозможно. Но при этом приходилось проявлять крайнюю осторожность, чтобы не натолкнуть ее на смущающие и тревожащие мысли. «Откуда я пришла? Куда я пойду, когда умру?» – спрашивала меня восьмилетняя Хелен. Объяснения, которые я ей давала, ее не удовлетворяли, лишь заставляли молчать до той поры, пока развивающиеся мыслительные способности не проявлялись с новой силой. Тогда у нее возникала потребность обобщать впечатления и идеи, которые она почерпнула из книг и личного опыта.

Хелен искала первопричину всего сущего. В какой-то момент она осознала, что землю, небо, солнце и тысячи других, уже хорошо знакомых ей явлений сотворила какая-то высшая, нечеловеческая сила. И в итоге она спросила имя той силы у меня.

Читая рассказы о греческой истории, она, конечно, встречала там слова «небо», «душа», «бог», но почему-то никогда не интересовалась их смыслом. До февраля 1889 г. никто не говорил с ней о Боге, пока одна ее родственница, ревностная христианка, не попробовала завести этот разговор. Однако она использовала недоступные детскому пониманию слова, так что этот разговор не сильно впечатлил Хелен. Но пару дней спустя она сказала мне: «Я расскажу вам очень смешную вещь. А. (имелась в виду та родственница) говорит, что Бог сделал всех людей из песка. Она же пошутила? Ведь я сделана из мяса и костей». Хелен рассмеялась. Потом продолжала: «Еще А. говорит, что Бог везде и что Он есть любовь. Но мне не кажется, что можно сделать людей из любви. А еще она заявила, что Бог – мой отец. Я так смеялась, ведь мой отец – капитан Келлер!»

Я объяснила Хелен, что пока она не может понять эти вещи и лучше будет к ним вернуться, когда она подрастет.

Потом она нашла в одной из книг выражение «мать-природа», которое ей так понравилось, что она долго приписывала матери-природе все, что считала невозможным для человека.

Через год она снова подняла этот вопрос, так что я поняла: нельзя и дальше оставлять Хелен в неведении относительно религиозных вопросов. У нее была тетрадь, куда она записывала все, о чем хотела бы узнать. И там появилось множество таких вопросов: «Кто сделал Землю, людей и все? Почему солнце горячее? Где я была раньше? Как я пришла к матушке? Растения появляются из семян, но я уверена, что человек появляется иначе. Земля тяжелая, но почему она не падает? Где отец-природа – ведь, если есть мать-природа, у нее должен быть муж? Объясни своей маленькой ученице эти вещи, когда у тебя найдется время».

Раз ребенок способен задавать подобные вопросы, значит, он может понять хотя бы элементарные ответы на них. Как-то, проходя мимо глобуса, Хелен вдруг остановилась и спросила: «Кто сделал мир?»

Я ответила: «Никто не знает, как это произошло на самом деле, но я могу рассказать тебе, как мудрые люди старались это объяснить. После долгих размышлений они уверовали, что все силы исходят от одного всемогущего существа, которому они дали имя Бог».

Хелен умолкла, задумавшись, а потом спросила: «Кто сделал Бога?» Как ответить на этот вопрос, я не знала, поэтому уклонилась от него.

Позже я рассказала ей о полной чудес жизни Иисуса и его жестокой смерти. Хелен внимательно слушала, но чудеса казались ей странными. Когда я говорила о том, как Иисус шел по воде к своим ученикам, Хелен решительно возразила: «Значит, он не шел, а плыл!»

В другой раз она меня спросила: «Что такое душа?» – «Никто не знает точно, – ответила я. – Мы лишь знаем, что это не тело, а та часть нашего существа, которая думает, любит и надеется и которая будет жить после смерти тела согласно христианской вере». Затем я спросила Хелен: «Ты можешь думать о своей душе отдельно от твоего тела?» – «О да! – незамедлительно ответила она. – Час назад я думала о мистере Ананьосе, и тогда мои мысли… нет, моя душа была в Афинах, а тело было здесь, в комнате». И прибавила: «Но мистер Ананьос ничего не сказал моей душе». Я объяснила ей, что душа невидима. «Но если я напишу, что думает моя душа, – возразила Хелен, – слова станут ее телом и она сама станет видима».

Однажды кто-то рассказал ей о неземном блаженстве, которое ожидает нас в другой жизни. «Откуда вы об этом знаете? – с улыбкой спросила Хелен. – Вы же ни разу не умирали».

Сильнее всего ее огорчает зло, существующее в мире, и страдания, которые оно причиняет. Факт существования зла и бедствий открывался ей постепенно, по мере того как она яснее понимала жизнь и внешние обстоятельства. Окруженная любовью и добротой многих людей, Хелен с самого детства осознанно стремилась к добру. Можно сказать, что она тянется к нему инстинктивно и не видит различия между безвредным, безразличным и неумышленным злом. Ее чистой душе одинаково противно любое из них…»

«Мы будем говорить… и петь!»

Обращение Хелен Келлер к членам Общества обучения глухих устной речи

8 июля 1896 года

Если бы вы только знали, как радостно мне иметь возможность выступать перед вами, я думаю, тогда вы бы поняли, как ценен дар слова для глухих и почему я так страстно желаю, чтобы каждый глухой ребенок в мире обрел этот дар. Для меня очень странно то, что мнения ученых и преподавателей не сходятся в этом вопросе. Я не понимаю, почему ученые, которые интересуются нашим образованием и воспитанием, не могут оценить, какое удовлетворение чувствуем мы, глухие, получая способность выражать свои мысли и чувства живым, всем понятным словом… Дар слова для меня – бесценное благо! Оно делает меня ближе к тем, кого я люблю, позволяет наслаждаться обществом, от которого я была бы отгорожена стеной, если бы не могла говорить.

Я помню время, когда я бессильно сражалась с мыслями, стараясь максимально полно передать их ручной азбукой. Мысли желали вылететь на волю, бились о кончики моих пальцев, как птицы о прутья клетки, пока однажды мисс Фуллер не распахнула настежь двери, и тогда они расправили крылья и отправились в полет. Сперва, конечно, мне было трудно, и иногда казалось, что я не научусь пользоваться крыльями – со столькими препятствиями и разочарованиями я столкнулась. Но я продолжала работать, зная, что настойчивость и терпение в итоге переломят все. Упорно трудясь, я отчаянно мечтала о том времени, когда смогу говорить, как все люди! Мысль о радости моей матушки, когда она услышит мой голос, поддерживала каждый мой шаг, а неудачи лишь заставляли работать усерднее. Поэтому сегодня мне хочется подбодрить всех, кто учится говорить, и тех, кто их учит: «Не унывайте! Думайте не о сегодняшней неудаче, а о завтрашнем успехе. Да, это очень, очень тяжелый путь, но, поверьте, настойчивостью вы добьетесь своего! Вы преодолеете препятствия и почувствуете радость; взбираясь на склоны, испытаете наслаждение, которого не было бы, если б дорога была ровная и приятная».

Давайте не будем забывать, что никакое усилие на благо добра не пропадает даром. Когда-нибудь где-нибудь мы так или иначе найдем то, что ищем. Мы будем говорить – и петь, как Богом определено, чтобы мы говорили и пели!

Примечания

1

Сэ́мюэл Ле́нгхорн Кле́менс – настоящее имя американского писателя, пишущего под псевдонимом Марк Твен.

Content

Хелен Келлер
История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Предисловие

История моей жизни, или Что такое любовь

Глава 1 И день тот наш…

Глава 2 Мои близкие

Глава 3 Из тьмы египетской

Глава 4 Приближение шагов

Глава 5 Райское дерево

Глава 6 Что такое любовь

Глава 7 Девочка в шкафу

Глава 8 Веселое Рождество

Глава 9 Осязание истории

Глава 10 Запах океана

Глава 11 Большая охота

Глава 12 Мороз и солнце

Глава 13 Я больше не молчу

Глава 14 Сказка о Царе Морозе

Глава 15 Человеку нужен человек

Глава 16 Другие языки

Глава 17 Дуют ветра со всех сторон

Глава 18 Первые экзамены

Глава 19 Любовь к геометрии

Глава 20 Знание – сила? Знание – счастье!

Глава 21 Мои друзья-книги

Глава 22 Я слышу, как поет Гомер

Глава 23 Освобождение из плена

Избранные письма, или От восьми до восемнадцати

Моррисону Хэди

Эвелине X. Келлер

Делле Беннет

Джорджу Р. Крелю

Доктору Оливеру У. Холмсу

Джону X. Холмсу

Альберту X. Манселлу

Св. Николасу

Кейт Адамс Келлер

Кэролайн Дерби

Чарльзу Э. Инчесу

Кэролайн Дерби

Кейт Адамс Келлер

Кэролайн Дерби

Чарльзу Дадли Уорнеру

Уильям Тоу

Джону Хитцу

Лоренс Хаттон

Посреди реки

Глава 1 Головоломка

Глава 2 О юность, юность!

Глава 3 Мои первые годы в Рентхеме

Глава 4 Наш Марк Твен

Глава 5 Куда идти…

Глава 6 Тернистая дорога к звездам

Глава 7 Странствия

Глава 8 Старейший друг

Глава 9 Я капитулирую

Глава 10 В дороге

Глава 11 Водоворот

Глава 12 Я притворяюсь актрисой

Глава 13 Мир сцены

Глава 14 Моя матушка

Глава 15 Свет во тьме

Глава 16 Приглушенные струны

Глава 17 Аккорды жизни

Глава 18 Я пускаюсь в приключения

Глава 19 Волшебные окна

Глава 20 Мысли, которые не дают спать

Глава 21 Мой ангел-хранитель

Приложения

«Откуда я пришла? Ууда пойду?..» Рассказы о Хелен Келлер ее учительницы Энн Салливан

«Мы будем говорить… и петь!» Обращение Хелен Келлер к членам Общества обучения глухих устной речи

Примечания