В одном отделении

1

Им завидовали. Заехав по делу раз, уезжали уже неохотно, часто вспоминали и потом, когда оказывались поблизости, заходили на огонек — рассказать, посоветоваться, поспорить.

А спорили у них часто и яростно. И если даже во время спора входил сам капитан Трайнов, никто не обрывал себя на полуслове, не склонялся ниже над делом, не спешил громче заскрипеть пером.

Седой, низкорослый, щуплый Трайнов и своей внешностью и манерой держать себя с подчиненными мало походил на строгого начальника. В кабинете, где стоял огромный, как бильярд, письменный стол и блестели кожаной обивкой кресла с львиными мордами, он бывал редко. Обычно капитан не спеша, как бы невзначай, заходил к кому-нибудь в комнату, присаживался в уголке и слушал. Послушает-послушает, встанет и молча выйдет.

Как-то раз в прошлом году молодой оперуполномоченный Сафронов, увидев Трайнова, обрадовался:

— Товарищ начальник, тут такое дело…

Сафронов принялся излагать суть поданного заявления. Слушая нового работника, начальник задумчиво кивал головой. После довольно длительного рассказа Сафронов спросил:

— С адресного, может быть, начнем?

— Можно и с адресного, — согласился начальник.

— А может быть, сначала выйти на место?

— Можно и на место…

— А как лучше?

— Лучше? — переспросил капитан. Он посмотрел в лицо Сафронову, присел, сдвинул фуражку на затылок. — Тут надо подумать… С чего?.. — Трайнов закрыл глаза, потер лоб, задумался. — А ты хитрый… — засмеялся он вдруг. — Хочешь, чтоб я за тебя думал? Начинать надо всегда с начала. А где тут начало, это ты, милый, сам ищи. Твоя функция. А не найдешь, не обижайся… — Он пошел из комнаты, но у двери обернулся: — Не знаешь — посоветуйся с Ковалевым.

— Вот как начальник помогает молодым, — жаловался потом Сафронов следователю Яхонтову.

Следователь недавно перевелся из другого отделения. Работать он здесь начал почти одновременно с Сафроновым, и они подружились.

— Чудит старикан. Это он любит. А работать с ним можно, если, конечно, дашь хорошую раскрываемость преступлений. Я убедился — мужик он простецкий.

В первый же день своего появления в отделении Яхонтов обратил внимание на дубовые кресла с львиными мордами в кабинете начальника. Он решил выпросить одно.

— Все равно здесь на них никто не сидит. Для мебели. А у меня стул жесткий. И вообще — у следователя сама обстановка тоже должна действовать. Никак приличного графина не найдешь…

Трайнов внимательно посмотрел на Яхонтова.

— Сидеть решил? Чтоб помягче?.. Не обижайся, это я так, к слову. Ладно, забирай, я сегодня добрый.

А через несколько дней, прослушав один неудачный допрос, начальник подошел к креслу, на котором сидел раздосадованный Яхонтов, потрогал дубовую резьбу и спросил:

— Что, и львиные морды не помогают?

Он увидел настороженный взгляд следователя, усмехнулся про себя и пошел к двери.

Оформив протокол, Яхонтов отправился искать начальника. Нашел он Трайнова у дежурного. Облокотившись о барьер и сбив фуражку на затылок, начальник внушал собаководу:

— Ничего, слазай, слазай с ней на крышу, проверь. Я в твои годы сам с Бобиком по чердакам бегал. Да еще как резво! Не бойся, не упадешь. Хотя если тебя больше выговорок устраивает, тогда, конечно, не лазь…

При собаководе Яхонтов объясняться не стал. Да и нужды, как он увидел потом, никакой в этом не было. Трайнов продолжал относиться к нему так же, как и к другим, даже весьма ценил — Яхонтов умел быстро заканчивать дела. Ни одно дело не возвращалось у него на доследование.

Работа в отделении шла хорошо. И все-таки Трайнов находил повод подтрунивать над подчиненными, пообещать «выговорок». Впрочем, этого «выговорка» он потом так никому и не давал.

Вообще Трайнов удивлял Яхонтова. Он не раз видел, например, как седой дежурный капитан Козырьков спрашивал начальника отделения:

— Ты все задачки решил?

— Все. А ты, как всегда, не успел? Опять двоечка?

— Понимаешь, вчера дочь с мужем приезжала…

Человек преклонного возраста, Трайнов учился в десятом классе вечерней школы. Класс этот организовали в красном уголке, или, как его теперь чаще называли, ленинской комнате, по требованию молодых сотрудников. Трайнову, Козырькову и еще двум их сверстникам, которых капитан тоже заставил поступить в школу, было очень трудно учиться, однако Трайнов учился упрямо, с натугой, не жалея себя. И Яхонтову делалось тошно, когда он в каком-нибудь тихом уголке дальней комнаты натыкался на начальника и видел, как тот грыз карандаш или беззвучно пришептывал над учебником.

«Зачем это ему нужно? — пожимал Яхонтов плечами. — Чтоб освободиться от партучебы? Неужели это для него менее нудно? Или «пример подает»?..»

Майор Денисенко казался следователю фигурой еще менее привлекательной. Участковым уполномоченным он был весьма средним, на этой почве Яхонтов с ним почти не сталкивался, а как главу партийной организации не воспринимал всерьез.

Денисенко всегда ходил, озабоченно наморщив лоб, как будто никак не мог разрешить какие-то очень сложные вопросы и поэтому недоволен собою. Однако стоило ему встретить сослуживца, и лицо его круглело от детски-доверчивой улыбки.

— А-а, Константиныч, — радовался Денисенко. Он останавливался и первый протягивал руку. — Ну, как дела?

Он всегда выслушивал всех одинаково охотно и внимательно.

— Ну? Неужели? — удивлялся секретарь, когда какой-нибудь двадцатитрехлетний «Константиныч» с возмущением жаловался ему на сорокалетнего «Петровича». — Да нет, тут что-то не так… Не может быть, он же умница… А он что?.. А ты?.. — И качал головой: — Странно.

Денисенко удивлялся, расспрашивал. Говорил он тихо и, как все украинцы, выговаривал слова очень мягко, ласково.

— Да, нехорошо, нехорошо у вас вышло, — соглашался он. — Ты будто и прав, даже очень прав. Но, пожалуй, только с одной стороны. А с другой стороны, если разобраться, Петрович тоже по-своему прав. Не может же он… — И Денисенко начинал выискивать доводы в защиту «Петровича». Секретарь ничего не утверждал категорически, но получалось так убедительно, что двадцатитрехлетний «Константиныч» начинал озабоченно потирать затылок.

— В самом деле, как нехорошо получилось. — И сам шел к «Петровичу», с которым только что вконец разругался, разбираться в споре уже с «другой стороны».

А на другой день, когда Денисенко радовался встрече с «Петровичем», он как бы между прочим, но обязательно спрашивал:

— Ну, как дела?.. Все хорошо? — И, выслушав, кивал головой: — Да-да, слышал, слышал, что-то такое там у вас вышло… Договорились? Я так и думал. Константиныч молодой, но он же умница.

Яхонтова раздражала эта мягкость секретаря.

«Позер, — решил Яхонтов. — В игрушки играет… Надо же ему хоть чем-то прикрыть свою безликость…»

Сам он никогда к Денисенко не обращался. Он просто не знал, о чем еще можно было с тем говорить, разве что спросить, когда будет, во сколько начнется и на сколько затянется очередное собрание. Не только Денисенко, но и Трайнов, как заметил Яхонтов, не особенно ретиво принимал решения один. Если Денисенко во всех серьезных случаях прятался за бюро, то Трайнов любил на вопрос отвечать вопросом:

— А ты как думаешь? А что говорит участковый? А как думает Скорняков? — И при первой же возможности отсылал к своему заместителю по оперативной части: — Скорняков лучше меня в курсе этих дел. Ему и карты в руки…

А сам он больше занимался паспортной работой, беседовал с гражданами да руководил отделением «вообще».

«Ну и руководители военного учреждения! — удивлялся Яхонтов. — Подобралась же парочка — баран да ярочка… Посмотришь — в отделении тишь да гладь да божья благодать… Миротворцы! Все прямо само собой делается… Только как?»

Не одному Яхонтову казалось: работа в отделении идет сама собой. И вдруг в эту слаженную машину как песку насыпали. Она задрожала и напряглась: в отделении появились проверочные комиссии. Районное начальство сразу стало у них появляться чаще. Особых упущений комиссии не обнаруживали. Они отмечали кое-какие промахи, как всякие комиссии, однако так основательно проверяли все, так пристально изучали работу оперуполномоченного Ковалева, что всем стало ясно: быть скандалу.

Лицо Денисенко после каждой проверки становилось все озабоченнее. Трайнов однажды неожиданно накричал на майора Ковалева, а потом ходил извиняться.

Ранги комиссий от проверки к проверке возрастали. Сейчас в отделении работала третья — от республиканского управления. Чувствовалось: она решит все. Но мало кто предполагал, что скандал произойдет на собрании и поводом послужит выступление Яхонтова.

2

Яхонтов работал рьяно, с азартом, быстро. И его раздражали медлительные, твердолобые упрямцы и тугодумы вроде Трайнова или майора Ковалева. Яхонтов поражался, как мог иногда Ковалев интересное, легко доказуемое заявление неожиданно свести решительно ни к чему или вдруг затеять дело такое безнадежное и нудное, от которого потом были одни хлопоты да неприятности от начальства.

Выводила Яхонтова из себя и манера майора, лезть во все, даже туда, где его не спрашивают. Ковалев имел свою, закрепленную за ним территорию, но, с благословения Трайнова, упорно забирался к соседям, как будто преступники произрастали везде, а его территория была для них заказана. Майора, конечно, похваливали за усердие, оперуполномоченные охотно сбывали ему все кляузные бытовые дела, с которыми тот мог возиться месяцами. А Яхонтову потом приходилось лезть из кожи вон, чтобы дотянуть их до суда, и то суд обычно ограничивался или штрафом, или одним общественным порицанием. Просто пропадала всякая охота работать.

И Яхонтов и Сафронов возмущались этой видимостью благополучия на участке майора. Сафронов, тоже оперуполномоченный, целыми днями метался по своей территории. Ему суток не хватало. А участок Ковалева был много больше. Сафронову и Яхонтову казалось, что майор не дает ходу материалам о преступлениях со своей территории и на этом наживает капиталец. Но хитер и умен был старый майор, — видно, крепко держал он в руках участковых: третья проверка при всей своей тщательности не давала изобличающих фактов. Яхонтов и Сафронов помогали комиссии как могли, однако прямых улик добыть не удавалось и им. И вот перед самым собранием друзьям неожиданно посчастливилось задержать вора, преступление которого скрыл Ковалев. Яхонтов и Сафронов решили выступить открыто, тем более что на собрании присутствовали члены комиссии из республиканского управления.

Собрание шло вяло. После доклада наружная служба слегка поругала оперативных работников, те поругали наружную службу, и желающих выступить больше не оказалось. Денисенко, которого выбрали председателем, уже хотел прекратить прения, когда потребовал слова Яхонтов. Следователь начал выступление с общих вопросов, разобрал несколько последних удачно раскрытых преступлений, похвалил оперативный состав за умелое и энергичное; дознание и перешел к главному.

— Весьма странно выглядит на этом фоне Ковалев, — он улыбнулся. — Восьмого мая того года майор узнал, что всем нам известный Маркин подделал ключ к двери профессора Васина. Казалось бы, старому чекисту не трудно было догадаться — готовится самое обыкновенное ограбление квартиры. При его опыте не составило бы и большого труда взять этого великовозрастного бездельника с поличным, передать мне и таким образом избавить от него наш район раз и навсегда. Вы, конечно, думаете, он так и сделал? Ничуть не бывало! Наш великий криминалист выше этого. Он решил поиграть в жмурки и позабавить гостей, которые собрались у профессора: пришел туда с Маркиным, попил чайку и дал сеанс своего оперативного священнодействия. Ковалев продемонстрировал, как легко подделанный ключ открывает профессорскую дверь. Ну, а потом, так сказать для «профилактики», погрозил преступнику пальцем и велел попросить у всех прощения. Я не знаю, кричали ли гости «браво» или «бис», но получилось весело и впечатляюще. К тому же не надо ни суда, ни следствия, ни прокуратуры. Ковалев сам себе судья, следователь, прокурор и начальник. Хочу — сажаю, хочу — милую. И самое главное — на его территории ведь «нет преступников».

Яхонтов любил и умел выступать. Он сделал паузу, снисходительно посмотрел на ожившие лица и увидел следователя Кудинова, присланного недавно в отделение прямо с университетской скамьи — смешливого, шумного, подвижного, как мальчишка.

— Даже не верится, — вслух удивился Кудинов. — Прямо анекдот… — Он тряхнул головой, громко засмеялся, а когда на него оглянулись, сконфузился и густо покраснел.

— Именно не верится! — подхватил Яхонтов и энергично, одобрительно кивнул начинающему коллеге. — Но только тому, кто не понял Ковалева. Для майора ведь главное — быть добреньким. И все это было бы смешно, если бы не зачеркивало работу товарищей. Ведь чего хочется Ковалеву? Чтобы на его территории все тихо было, все гладко, чтоб можно было других ему поучить, как работать надо. У него же расчет простой: Маркин на его территории после этого действовать побоится, не рискнет. Но он спокойно пойдет к тому же Сафронову или еще к кому и совершит преступление там. А Ковалев, если и узнает, промолчит или опять отечески пожурит Маркина, но концов другим не даст и сам серьезно работать не будет, покроет. А на следующем собрании встанет и этому же самому Сафронову скажет: «Опять у тебя нераскрытая кража, опять висячка…» Еще сочувственно по плечу похлопает: плохо, мол, работаешь, без профилактики, не перевоспитываешь, на общественность не опираешься, и пойдет учить уму-разуму. А только заикнись ему — это-де твои к нам повалились, сейчас же руками замашет: «Что ты! Нету у меня таких и никогда не было. Я уже всех своей профилактикой перевоспитал. У меня теперь одни хорошие живут, а преступники все у вас. С населением не работаете, товарищи, с населением. Учитесь, пока жив. А то так и помрете дураками…». И находятся некоторые, действительно себя дураками считают, учиться у Ковалева пробуют… Только чему? Замазывать преступления, покрывать да пускать пыль в глаза разными ходкими словечками?

— Правильно! — возмущенно поддержал Сафронов. — Никогда не даст концов со своей территории. Всегда воруют не его, а наши… Мы ночи не спим, а он…

— Ясно, — пробасил кто-то с последних рядов. — Правильно поставил дело! Мы ему материал о своих даем, помогаем, а он нам — дудки!

— Именно! Вот и хочется спросить, — Яхонтов невольно повысил голос, — почему Ковалеву разрешено так работать? Почему он не раскрывает даже то, что само к нему в руки лезет? И кому это нужно — так своеобразно украшать показатели работы отделения? Я думаю, как это нам ни неприятно, но мы должны наконец разобраться в деятельности Ковалева и высказаться со всей определенностью. Для этого у нас достаточно сил… — Яхонтов вдруг умолк, посмотрел в зал, да так и не сказав главного, отвернулся и сошел с трибуны.

3

Ковалеву нездоровилось еще с утра. Его знобило, горели щеки, ныли колени. К обеду он почувствовал себя совсем плохо, сходил к врачу и взял больничный лист. Осталось только предупредить Трайнова, отпроситься перед собранием у Денисенко, и можно будет идти домой — отлежаться денек-другой.

Майор остановился у двери в красный уголок и закурил, ожидая секретаря. Слышались щелканье и глухой стук шаров, угрюмый бас Скорнякова, задорный хохот Яхонтова. Над ними по-юношески неуверенно пытался подтрунивать Кудинов.

— А мы с Хлоповой тебя вчера в театре видели, — приставал он к Яхонтову.

— Ну и молодец. Быть тебе великим сыщиком после этого.

— И не одного. Да-да! — не унимался Кудинов. — С какой это дамочкой ты там был? Колись!

— С женой. А ну, Алеша, гони-ка шарик!

— Брось темнить, — мрачно посоветовал Скорняков, и было слышно, как он сердито стукнул о борт штрафным шаром. — Твоя жена еще не родилась.

— Да-да, брось темнить, — засмеялся новой фразе Кудинов. — Колись, с кем был! — Ему явное удовольствие доставляло говорить Яхонтову и Скорнякову «ты», чувствовать себя с ними на равной ноге.

«Стоило кончать университет, — поморщился Ковалев, — чтоб смаковать такие словечки!»

— А что, — забив еще один шар в лузу, засмеялся Яхонтов. — Хороша?

— Хороша-а, — как-то наивно сознался Кудинов. — Гранд-дама.

— Лучше твоей Хлоповой? — рассмеялся Яхонтов.

— Ну при чем здесь она? — смутился Кудинов. — Ты о себе. С кем?

— На… Своячком!.. Говорю, с женой.

— С чьей?

— Вот это уже вопрос сыскного бога. В точку, колюсь: дедушки Сергеича. На, третий! — Яхонтов ударил кием. — Эх, черт, промазал! Кий кривой, что ли?

— Ковалева? Ну да… — не поверил Кудинов. — Такая и…

— Брось! — вдруг цыкнул на Яхонтова Скорняков. — Сам небось в антракте подошел, а раззвонился! — И быстро выглянул в коридор. — Ты? Стоишь?.. — спросил он Ковалева.

— Я… Курю вот… — Ковалев закашлялся, покраснел от натуги, сделал несколько шагов, оперся о спинку крайнего кресла, перевел дух.

Многие отвернулись. Некоторые, посмотрев, как, раскачиваясь, кашляет майор, почувствовали себя неловко и вышли в коридор, там переглянулись, молча закурили.

Яхонтов увидел злое лицо Скорнякова — тот бросил на бильярд кий. Кий упал на шары и разбил интересную комбинацию. Яхонтов только-только собирался ее использовать.

Он с досадой спросил Скорнякова:

— А что, собственно, произошло?

Скорняков не ответил, вышел. Яхонтов пожал плечами:

— Шутка.

Он постоял, оглянулся на Ковалева, который все еще с натугой кашлял, и пошел в коридор — покурить, взвесить.

«Подумаешь! Сделали из ерунды историю! — сердился он. — И так некстати! Выступишь теперь с критикой — счеты, скажут, сводишь… Так не к месту, так не вовремя…»

Но скоро началось собрание, Яхонтов сел в переднем ряду около Сафронова и забыл об этом маленьком происшествии.

Ковалев сидел в последнем ряду, на крайнем кресле. Через головы сослуживцев он видел светлую макушку Яхонтова.

«И что за удовольствие жене болтать с ним? — подумал майор. — Ведь она же умная, серьезная женщина! Неужели Надю не раздражает этот граммофон?.. И ведь знает, что я его не люблю!..»

Он не мог понять, зачем жена поддерживает знакомство с Яхонтовым. Неужели только для того, чтоб со слов следователя судить о служебных делах и неприятностях мужа? Или, может быть, она этим хочет чисто по-женски показать, что она еще может нравиться, подзадорить? Неужели она не понимает, что такие вещи способны скорее не привлечь, а оттолкнуть его?

Без интереса смотрел Ковалев, как Яхонтов поднялся на трибуну и принялся учить оперативных работников уму-разуму. Поучить других Яхонтов любил, как любил и броско выступить, смело критикнуть и начальство и кого угодно. Но Ковалев к его выступлениям не относился серьезно — сколько он их ни слышал, все они казались ему разными вариациями на одну и ту же тему.

Ковалев рассеянно поглядывал на трибуну, почти не слушал Яхонтова и думал о жене. Мысли его были невеселые, но привычные и особенно сильных чувств не будили. Он давно видел, что семейная жизнь у них разладилась, прежняя теплота отношений ушла, и они, казалось, с этим даже смирились. Собственно, ничего странного Ковалев тут не видел. Он не мыслил себе семейной жизни без детей, а они с женой прожили почти четверть века и детей не имели. Связывать их теперь могла только дружба или привычка. Привычка-то осталась, а вот дружба…

Он, конечно, понимал, что кто-то из них за эти годы изменился, но, человек добрый и любящий, он не винил одну жену, ругал главным образом себя. Однако от этого их отношения нисколько не улучшались.

Да и разладились отношения постепенно, незаметно и теперь не столько удивляли, сколько тяготили обоих. Они не раз пробовали объясниться. Объяснения переходили в упреки и еще больше запутывали и ухудшали отношения. Жена говорила, что не узнает его, ему казалось — он не узнает ее. Каждый оставался при своем мнении. Бывать вместе становилось труднее и труднее. В конце концов оба они до времени, что называется отступились. Мысль о разводе казалась нелепой, даже пугала. Хотелось верить, что жизнь их «сама» как-нибудь наладится и все будет опять хорошо. Пока же он старался поменьше об этом думать. Правда, временами ему становилось нестерпимо тяжело и больно, что жена не желает его понимать, но он по опыту знал, что за работой со временем любая боль постепенно смягчается, рассасывается и проходит, молчал и крепился.

Отношения с Яхонтовым у него были неважные. Люди разные, очень занятые своей работой, они в присутствии друг друга никогда не давали чувствовать окружающим, что враждуют. Даже наоборот, Яхонтов и Ковалев высказывались друг о друге очень сдержанно.

Но сегодня с утра Ковалев был зол. Когда он болел, то всегда был зол, — болеть ему каждый раз казалось особенно не вовремя. Потом, после выходки Яхонтова, он вознегодовал на следователя за то, что тот позволяет себе подобное, на жену за то, что дает такую возможность трепать ее имя. А когда Яхонтов заговорил с трибуны о Маркине и укрывательстве, майора охватила едва сдерживаемая ярость. Не взяв у Денисенко слова, он поднялся и, недобро поглядывая исподлобья, пошел к трибуне. Да «брать слово» ему и не было нужно — едва Яхонтов кончил, как все обернулись и стали ждать, что ответит Ковалев.

Широкотелый, с большой головой на толстой шее, Ковалев прошел к сцене тяжелыми шагами, громко топая, поднялся на трибуну, посмотрел сверху в зал.

Яхонтов сидел в переднем ряду прямо под ним, откинувшись на спинку кресла и заложив ногу за ногу. Майор посмотрел на него и в позе следователя, в этих заложенных одна за другую ногах, в его обычно веселом, а сейчас чуть нахмуренном спокойном лице почувствовал твердый, обдуманный вызов. Ковалев навалился грудью на трибуну так, что она заскрипела своей фанерной обшивкой и накренилась к Яхонтову.

— Что вы тут городили? По-вашему, я должен был ждать, пока Маркин обкрадет Васиных, взять его с поличным, короче — посадить на пять лет? — У Ковалева сорвался голос, он побагровел и кашлянул. — А может, лучше его не сажать? Может, лучше и для государства и для Маркина сделать его честным человеком? Вот вы вчера бились над тринадцатилетним мальчишкой. Вы даже не задумались: кто он? Что хотел утащить? Почему? Куда? Какой он? А ведь он хороший радиолюбитель, в кружке занимается. Управляемую по радио модель строит. Для модели нужна была лампа. Родители денег не дают. И утащить-то эту девятирублевую лампу он хотел с выставки детского творчества не для себя, а в кружок принести. Но вам, товарищ Яхонтов, до этого дела нет. Утащил? Утащил! Значит, хватай, сажай — и никаких гвоздей. Нет, не человечьей, а бульдожьей логикой вы руководствуетесь. По человечьей — за это выдрать надо, да и то не столько мальчишку, сколько родителей, чтобы вникали в его детские интересы. А вы как бульдог: тот тоже, как за что уцепится, глаза зажмурит и уже не соображает, зачем ухватил, кого. Хоть по морде его бей — он только зубы крепче сжимает. Такой уж у него дурацкий собачий рефлекс!

Денисенко встревоженно смотрел, как трибуна, скрипя, раскачивается под тяжестью Ковалева. Красный от гнева, майор смотрел сверху только на Яхонтова и ругался, размахивая руками. Ковалев, должно быть, забыл, что они с Яхонтовым здесь не одни и в зале сидят другие люди, в том числе представители главного управления министерства, их сейчас интересует ошибка майора в случае с Маркиным, если она была допущена. Об этом бы и следовало сейчас ему говорить.

От негодования, возмущения Ковалеву не хватило воздуха, он задохнулся. Денисенко хотел воспользоваться паузой и попросить Ковалева говорить ближе к делу, но не успел. Поднялся Яхонтов и с места громко спросил:

— Увиливаете? Ведь укрывательством занимаетесь вы, а не я. Об этом и говорите.

Денисенко стукнул карандашом по столу:

— Прошу не перебивать. Товарищ Ковалев не кончил.

Яхонтов повернулся к председателю:

— Извините, конечно, но мне за мундир его стыдно. — Он пожал плечами, сел, тронул локтем Сафронова, тихо сказал ему, покачав головой: — Теряя все, он, кажется, теряет и разум.

Денисенко опять стукнул карандашом:

— Тише, — и обернулся к Ковалеву: — Вы будете говорить еще?

Майор точно не слышал.

— Вы за свой мундир стыдитесь, — глухо, с яростью ответил он Яхонтову, — который стесняетесь носить и ходите в пиджаке!

Яхонтов безнадежно посмотрел на Ковалева.

— Следователь может ходить и в штатском, если это ему удобней. Вы лучше о себе говорите.

— Прошу не нарушать порядка, — возвысил голос Денисенко и вспомнил о председательском колокольчике.

Ковалев наконец обернулся в сторону президиума. Привстав, Денисенко внимательно смотрел на него, потом успокоительно кивнул несколько раз:

— Продолжайте, товарищ Ковалев, продолжайте.

Ковалев посмотрел в зал, увидел встревоженные лица товарищей, помолчал, успокаиваясь, и сказал просто, обращаясь к ним, как будто Яхонтова в зале больше не было:

— Не знаю, откуда известно Яхонтову, но похожий случай с Маркиным действительно был… — Ковалев насупился, помолчал, потом неожиданно быстро взглянул на следователя и с силой ударил кулаком по крылу трибуны, так что звякнул на подносе графин. — Но Яхонтов лжет! Маркин — не вор! Он ничего не украл! Я успел вовремя! И это не укрывательство, а профилактика преступлений!

Казалось, Ковалев уже ничего не помнил от гнева.

— Профилактика? — спросил следователь. — Чего же стоит такая, с позволения сказать, профилактика? Где уверенность, что Маркин не украдет и завтра? А ведь он украдет. Чем оправдаете или укроете вы его тогда? Опять молчанием?

— А он не украдет! Он теперь занят! Он теперь работает!

— Радостно слышать, — сказал Яхонтов. — Но не слишком ли быстро он у вас «перековался»?

— Он не только перековался! К вашему сведению, он сам приходил не раз в отделение. К вашему сведению, он и друга своего Бельского просил проучить. Тот тоже школу бросил. Попивать начал. Значит, верит Маркин в силу чаепития! Значит, верит в силу профилактики, верит, что советская милиция ему друг, а не враг! Может быть, и с Бельским мне придется попить чайку. Уж не взыщите, вас, товарищ Яхонтов, не спрошу!

Ковалев взмахнул рукой и, боясь не сдержаться, сошел с трибуны.

— К сожалению — не придется, — сказал Яхонтов. Он вторично попросил слова.

До выступления Ковалева Яхонтов не решался разоблачить его на собрании до конца. Следователь еще надеялся, что майор правильно отнесется к его критике, подумает хорошенько и признает свои ошибки. Но Ковалев никак не хотел понимать всей серьезности выдвинутого против него обвинения. Он упрямо лез на рожон, а остальные, вместо того чтоб беспристрастно разобраться в его поступках, мялись, прятали глаза — никому не хотелось выступать против этого мягкого, незлобивого человека. Яхонтов видел: первого его выступления было мало и для Ковалева и для сидящих в зале, серьезного, принципиального разговора не получалось, а сам он, не сказав всего, да еще после того, что произошло у бильярда и сейчас известно всему отделению, будет выглядеть в глазах сослуживцев кляузником, его же спор с Ковалевым — склокой на личной почве.

— К сожалению, могу вас заверить: больше не придется вам пить чай ни с Маркиным, ни с Бельским, — глуховатым от волнения голосом сказал Яхонтов Ковалеву с трибуны. — По крайней мере, в ближайшее время…

Взгляд следователя прошелся по рядам, остановился на проходе между креслами.

Яхонтов увидел сгорбленную спину майора, подходившего к своему месту. Он вспомнил его жену и умолк.

Яхонтов уважал Надежду Григорьевну. Он не понимал, как она, по-своему замечательная женщина, могла быть женой такого человека. Яхонтов сочувствовал ее неудаче в жизни. Сейчас он представил, как тяжело она воспримет новый удар, — мало ей было прежних служебных падений мужа. Так теперь он может лишиться и этой работы…

Яхонтов молчал. Стало очень тихо. Было слышно, как, неловко задевая всех в тесном проходе, Ковалев никак не может пробраться к своему креслу. Следователь видел перед собой внимательные, настороженные, ждущие лица.

Он встряхнул головой и, стараясь не смотреть на Ковалева, сказал:

— Сегодня, в три часа дня, Маркин и Бельский арестованы в частной квартире в момент совершения кражи с подбором ключа.

Ковалев подходил к своему креслу. Он вздрогнул, остановился, медленно обернулся, сделал шаг к трибуне.

— Ложь! Провокация! — хрипло выкрикнул он.

Около майора зашумели, повскакали с мест. Все смешалось.

4

Когда все сели и успокоились, Ковалева в проходе уже не было. Он или сел, или вышел. От его оскорбительных выкриков у Яхонтова звенело в голове и кривились губы. Он смотрел на лица товарищей и никак не мог продолжить — лица эти стали теперь холодными, враждебными. Яхонтов был потрясен.

«Неужели не понимают? — изумлялся он. — Неужели даже присутствие комиссии не помогает им понять? Это же не работа! Это же анархия! Так скоро черт знает до чего можно дойти!»

Только когда Яхонтов отыскал глазами в зале трех членов комиссии из управления, он взял себя в руки и смог говорить, мысленно как бы обращаясь к их авторитету.

— Маркин и Бельский задержаны Сафроновым при постовом и двух посторонних свидетелях. Ковалев может кричать и топать ногами сколько угодно, но при свидетелях провокация невозможна. Кроме того, при этом присутствовал я. И если раньше Ковалев прикрывался улыбкой наивного добродушия, то сегодня на собрании он показал свое настоящее лицо. Вчера он сообщил двум свидетелям по делу Алиева, укравшего радиолампу, что этому преступнику угрожает исправительно-трудовая колония, и отговорил их давать изобличающие показания, а затем сообщил это Алиеву и его родителям до допроса. Огласив служебную тайну и таким образом сорвав все следствие по делу Алиева, Ковалев совершил должностное преступление, попадающее под признаки девяносто шестой статьи. Больше того, когда я указал ему на это, Ковалев не только не признал себя виноватым, он даже поставил себе это в заслугу. Изволите ли видеть, если бы не он, ангел-хранитель Ковалев, то суд бы направил Алиева в исправительно-трудовую колонию, что противоречит здравому смыслу и даже интересам государства! Как известно, советский суд, вынося приговор, руководствуется советскими законами. Что же, по Ковалеву, выходит, что наши советские законы неправильны и противоречат интересам государства?!

Яхонтов говорил, полагаясь на силу логики. Он старался быть последовательным, спокойным, объективным, однако, увлекаясь, невольно повышал голос.

— Поступок Ковалева далеко не пустяк. Во-первых, Алиев не такое уж безобидное дитя, каким представляет его здесь Ковалев. Ему не тринадцать, а скоро будет пятнадцать. Он почти с меня ростом. Во-вторых, украв лампу, он сшиб с ног сотрудницу, которая пыталась его задержать, на допросах держал себя вызывающе и нисколько не чувствовал себя виноватым. Кроме того, его папаша, вызванный мной, когда я пытался выяснить причины такого поведения его сынка, встал на его защиту и, вместо того чтоб осудить преступное поведение сына, обругал меня. Не нужно объяснять, что вырастет из Алиева при таком отношении к нему родителей, если его не изолировать. В-третьих, если бы этот Алиев в самом деле был бы наивным ребеночком, который не понимает, что делает, то умиляться здесь решительно нечем, ибо каждый преступник начинает жизнь милым, наивным и беспомощным дитятей, но потом, когда он вырастает и превращается в заматерелого бандита или убийцу, его жертвам от сознания этой истины не бывает легче. Каждый преступник начинает с того же — крадет мелочь. И именно потому, что эту кражу принимают за мелочь и прощают, как в данном случае, он крадет больше. Если после такой «мелочи» и это сходит, он наглеет и грабит. Потом убивает. Тут уж после такой «мелочи» приходится в назидание другим применять крайнюю меру… В-четвертых, такой поступок у Ковалева не единственный. Здесь система. Я не знаю ее корней, но Ковалев систематически расшатывает дела. Он изо дня в день бубнит, что сажать за совершенные преступления всех не нужно, наши законы ему кажутся неоправданно суровыми. И потому мы, видите ли, не должны подходить «формально», то есть, иначе говоря, должны смягчать обвинения, подводить их под признаки статьи, предусматривающей более мягкие либо условные санкции. А когда я ему объясняю, что милиция только административный орган власти, от которого требуется одна беспристрастная объективность; мы не суд и решать судьбы людей неправомочны, он обвиняет нас в бездушии, потере здравого смысла, обзывает бульдогами…

Яхонтов устало улыбнулся, передохнул. Слушали его очень внимательно.

— Первая мысль, которая приходит Ковалеву в голову, когда он видит перед собой преступника, это как бы не дать его привлечь к ответственности. Он без конца толкает нас на путь подмены точно обозначенных законами санкций разными душеспасительными беседами, старается превратить нас, милицию, в крыловского повара, который все разглагольствует, пока кот Васька ест жаркое. В своей ревизии законов товарищ Ковалев забыл известное высказывание Ленина о том, что у нас диктатура пролетариата и она предполагает действительно твердую и беспощадную в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов революционную власть. Он забыл, что преступник есть прежде всего продукт безответственного попустительства, что преступник есть преступник именно потому и только потому, что надеется на свою безнаказанность. Никаких других корней, ни социальных, ни экономических, в нашем социалистическом обществе преступники не имеют. Вот почему органы дознания и следствия своей работой должны убедить каждого потенциального преступника в том, что он неизбежно будет найден, изобличен и наказан. Именно в этом смысл существования милиции, в этом смысл нашей работы!

Яхонтов устал от напряжения. Он помолчал. Выступление становилось слишком длинным, начинало утомлять и его и слушателей.

— Таким образом, — поспешил отчеканить свою главную мысль Яхонтов, — на партийно-комсомольском собрании, вместо того чтоб открыто и честно признать свои заблуждения, Ковалев, по существу, осмелился открыто призвать к нарушению социалистической законности, едва прикрывая этот призыв лозунгом профилактики и борьбы с формализмом. Он делает это потому, что ни разу не встретил серьезной критики ни со стороны товарищей, ни со стороны руководства. Странная позиция по отношению к товарищу, который преднамеренно забывает, что только страх перед неотвратимостью наказания может сдержать преступника! Когда преступник вышел на большую дорогу, петь песни ему смешно и непростительно, тут нужно власть употребить! Именно для того и создана милиция — употреблять власть, данную ей народом. Мы все за профилактику преступлений. И мы все знаем — только неукоснительное наказание за каждое отдельное преступление снижает кривую преступности в целом. И не душеспасительные беседы, а неотвратимость достаточно сурового наказания — вот лучшая профилактика. Ни один преступник не должен миновать наказания — вот наша задача. И мы обязаны обеспечить ее выполнение любой ценой. Вот почему мы должны, как это нам ни неприятно, но мы должны со всей твердостью заявить Ковалеву: его теперешние взгляды и поступки несовместимы с работой в милиции.

Уже заканчивая выступление, Яхонтов увидел начальника отделения. Трайнов сидел в шестом ряду и что-то быстро писал в блокноте. Денисенко вопросительно посмотрел на Трайнова, а когда следователь умолк, обернулся к Яхонтову.

— Вы уже высказались или будете говорить еще? — спросил он тем тоном, в котором одинаково трудно уловить как сочувствие, так и осуждение.

Яхонтов был недоволен собой.

— Да, я кончил, — устало и раздраженно ответил он и, сходя со сцены, услышал, как Трайнов вырвал из блокнота листок. Он заметил скомканную бумажку, запорхавшую по рядам от Трайнова к сцене.

«Сам начальник будет говорить? — удивился он. — Значит, задело? Получилось? Интересно, спасая себя, и его возьмет под защиту или отмежуется и добьет Ковалева?»

— Кто еще хочет выступить? — привстав, спросил Денисенко. Ему передали записку от Трайнова. Денисенко развернул, прочитал и опять спросил: — Никто не просит слова? Трудно сразу собраться с мыслями?

«Что же скажет Трайнов? Как отнесется он? — ждал Яхонтов. — Добьет? От этого человека всего можно ждать…»

— Я понимаю, по затронутому товарищем Яхонтовым вопросу выступать без подготовки трудно. Тут поступило такое предложение: поскольку желающих выступать нет и поскольку многих ждут и дела и посетители, то не комкать, а перенести обсуждение на вторник или среду. Час объявим особо. Кто возражает, прошу поднять руки.

Никто не возражал.

Все точно ждали сигнала. Зал дрогнул от освободившихся откидных сидений. Ряды кресел быстро опустели.

Яхонтов был ошеломлен.

— Идем, — тронул он за локоть Сафронова.

Они пошли к выходу. Среди пустых кресел в зале сидели три человека — представители управления. Они медлили, не вставали. Видимо, и для них перенос собрания оказался неожиданным. Яхонтов подошел к ним.

— Теперь видите, почему выступать на собрании без вас было бы просто бесполезно? — и он внимательно посмотрел в лицо капитану Бокалову.

Суховатое лицо капитана, председателя проверочной комиссии, казалось задумчивым. Два других члена комиссии значительно, но очень неопределенно посерьезнели.

— Мгновенно свернули обсуждение! — Яхонтов помолчал, покачал головой с удивлением. — Ну и ловкачи! Кстати, вы заметили, как передали записку от Трайнова Денисенко? Это — его инициатива. Начальник, должно быть, решил любой ценой спасти честь мундира.

Была суббота. Рабочий день капитана Бокалова давно кончился, шел седьмой час вечера, а он обещал жене быть сегодня в шесть. Капитан очень устал за день и особенно от этого собрания. Ему хотелось домой, в семью, не думать до понедельника, не ломать голову над всеми этими служебными вопросами и тем более преждевременно спешить с выводами, когда все так шатко, туманно, необычно.

— Н-да…

Капитан почувствовал беспокойство, оглянулся на членов комиссии, как бы ища поддержки этому своему высказыванию, но у тех лица приняли то удобное бессмысленное выражение, которое называют официальным. Капитан посмотрел на Яхонтова, увидел его спокойные, твердые глаза, его легкую, спортивную фигуру. Молчание получилось слишком долгим, неловким. Следователь стоял, ждал ответа. Сдерживая раздражение, Бокалов задвигался, взялся за портфель, опять обернулся к членам комиссии:

— Ну что ж, товарищи, на сегодня как будто достаточно. — Капитан вздохнул и спросил Яхонтова: — Вы в понедельник работаете?

— Работаю.

— Вот и отлично. До понедельника, — и, чуть кивнув, капитан отвернулся от Яхонтова, тихо заговорил с одним из членов комиссии.

Яхонтову оставалось только уйти. Сафронов невесело пошел за ним следом.

— Да, нелегко идти против течения, — сказал Яхонтов уже в коридоре. — Легче всего быть добреньким, никого не трогать, не обижать, чтоб и тебя не обижали… Да-а… Но ничего, наше дело правое! Жизни не остановить.

Сафронов не ответил.

5

Стояла поздняя осень, и с утра лил дождь. Давно стемнело. Ковалев сидел в своем кабинете на втором этаже. Он расстегнул воротник кителя и, горестно подперев руками свою большую голову, смотрел в окно. Крупные и частые капли стучали по жестяной крыше, и вода, стекая, булькала в водосточной трубе за стеной. Шум дождя успокаивал, смягчал горечь. Хотелось, чтоб никто не входил, не мешал смотреть в окно на мужчин с поднятыми воротниками, на женщин под зонтиками, не мешал курить и думать, думать…

Жене Ковалева, Надежде Григорьевне, завтра исполняется сорок один год.

«Завтра воскресенье. Она назовет гостей и, конечно, — Яхонтова. А я — я должен буду весь вечер изображать веселого и счастливого мужа, гостеприимного хозяина, который рад гостям, особенно Яхонтову. И что интересно — ведь все будут чувствовать фальшь, но все будут покрывать эту фальшь. А вот если я вдруг стану самим собой и выгоню Яхонтова или не приду завтра домой, потому что не желаю его у себя видеть, и ничего не подарю жене, все, конечно, возмутятся, решат немедленно, что я хам и уж, конечно, со мной невозможно жить. И тот же Яхонтов будет выражать ей сочувствие… А может, и верно — со мной трудно, невозможно? С Яхонтовым ей проводить время, очевидно, куда лучше, приятней… А я не умею. Вот невзлюблю кого-нибудь — и что делать! Хоть тресни, не могу в его компании веселиться. Смотрю, как он хохочет, заливается, и соображения разные в голову приходят… Да, тяжеловесен. Бирюк! Бирюк! Усложняю все. А таких не любят. Говорят, жизнь и без того достаточно сложна… Не умею упрощать, облегчать, как Яхонтов…»

Странно: Ковалеву казалось, что только сегодня, больной, разбитый после собрания, он впервые почувствовал — жизнь ведь почти вся уже прожита, он уже не молод, устал… а все еще какой-то неприкаянный. Не то чтобы он о чем-то сильно жалел, он понимал: начни он сначала, ему наверняка бы не удалось прожить жизнь иначе. Просто прошла жизнь в каком-то походном состоянии, он никогда не успевал привыкнуть к своему возрасту, жил без «оглядки», но ни разу серьезно не прочувствовал прожитое, не вкусил ни одного удовольствия до конца. Каждый раз не хватало времени. Он спешил жить, ему всегда казалось, что впереди еще всего будет много, много и сил и времени, он успеет еще наверстать упущенное…

«Как солдат на марше, — грустно удивлялся он. — Едва дошагал, переобуться некогда — тревога, в атаку… Едва вздремнул, а уже кричат: «Подъем! Марш! Марш! Вперед!», путем не успел намотать портянки — новый бросок, новый поход, новый бой. Увидишь что-нибудь хорошее, хочешь остановиться, да только рукой махнешь — некогда, до лучших, до мирных времен. Вот и пришли они, — не так долго ждать осталось, когда на пенсию погонят, пожалуй. И черт его знает, не специально, а как-то само собой все так получалось… И все, казалось, нормально, хорошо. А теперь?..»

Ему всегда делалось и смешно и грустно, когда Надежда Григорьевна начинала ему выговаривать за неумение жить. «Жил, жил, а ничего не нажил, как другие…» Не было ни больших праздников в жизни, ни постоянной компании. Не было у него и детей. Даже закадычных друзей, с которыми бы долго и постоянно дружил, не нажил себе Ковалев. Родственников и тех давно растерял. С людьми дружил как-то странно, сразу со всеми вообще, никого ничем не выделяя, никаких особых отношений не поддерживая. Видел, нужно помочь — помогал, не мог помочь — отходил, не мешался. Вот и все. И люди к нему приходили, когда он был нужен, и обычно теряли его из виду потом. Ковалев с одинаковым удовольствием мог поужинать и выпить рюмку-другую водки и в компании со знакомым генералом, и с милиционером-старшиной, и с кем угодно, был бы только мужик хороший. В командировках он часто жил с человеком бок о бок несколько месяцев, делился последними консервами, а потом, когда оказывался с ним в одном городе, мог даже и не зайти в гости без особой на то нужды. А такой нужды у него никогда не было — он никогда и нигде не чувствовал себя одиноким, не жаловался, не искал случая излить свою душу. Обычно душу изливали ему.

Правда, был у Ковалева раньше один особый сослуживец и друг Вася. Его даже Надежда Григорьевна очень любила и дружила с ним. Но это было довольно давно, в пору совсем других отношений с женой. Вася приходил к Ковалевым в гости со своей женой по всем семейным и несемейным праздникам и случаям. Ковалев тоже ходил к ним всегда вдвоем с женой, начиная с первого дня семейной жизни Васи — прямо со свадьбы. Так дружили они лет десять — двенадцать. Но потом у них пошли разные служебные неприятности, перемещения. Васю перевели с понижением в другой, очень далекий город, Ковалев оказался в милиции, переписка не налаживалась, да и эти годы оба были очень заняты. Сейчас Вася служил опять в Москве, но работали они уже в разных системах. Поехать к нему сейчас просто так, ни с того ни с сего, потому что плохое настроение, тем более когда они несколько лет почти совсем не виделись, и заговорить с ним сейчас о своем житье-бытье Ковалеву казалось бы странным. Тем более, Вася моложе его на десять лет, он давно уже счастливый отец семейства, за последнее время сильно выдвинулся по службе, намного обогнал Ковалева в чинах. Он не поймет. Или решит, что укатали Сивку крутые горки, что Ковалев постарел и «сдает». Еще начнет утешать, сочувствовать. А Ковалев меньше всего сейчас нуждался в сочувствии. Просто лучше хотелось понять прожитое, взвесить…

На улице мелькали все новые и новые прохожие. Одни спешили под зонтиками, другие бежали, пряча головы в поднятые воротники пальто. От воды асфальт улиц казался черным. Весело играли в лужах огни фонарей и витрин. Через стекло звуки не долетали, все глушило монотонное бормотание воды в водосточной трубе и ровный шум дождя по жестяной крыше. В кабинете было жарко. Ковалева разморило, закрывались глаза, и ему как-то не верилось, что сейчас можно выйти на улицу, бодро бежать под дождем, прыгать через лужи, спешить куда-то. Казалось, воздух в комнате загустел, двигаться в нем тяжело и жизнь остановилась.

Он прислонился к приятно свежему стеклу, потер захолодевший лоб, сердито встряхнул головой.

«Неужели все из-за Яхонтова? Обида на него? Да он еще мальчишка, молокосос! Можно ли на такого обижаться! — удивлялся Ковалев. — Что оплевал тебя… А ты и ответить не смог как следует. Нет. Не то… — И вдруг майор возмутился: — А ведь этот нахал действительно придет к жене на день рождения! Придет. И будет изображать из себя джентльмена… А я… я могу и в шею… нахала! — Ковалев заходил по комнате, размахивая рукой. — Именно в шею. И при гостях. Да, именно при гостях! Так и сделаю!»

Стукнула негромко дверь, и вошел заместитель начальника по розыску лейтенант Скорняков. Он увидел выражение лица Ковалева, его сжатые кулаки и остановился в дверях.

— Так-так, — сказал он, осматриваясь и как бы взвешивая. — Ты ведь сегодня с утра? Домой сейчас?

Ковалев остановился посреди комнаты и посмотрел на него.

— Что, Яхонтов уже ушел? — спросил майор и усмехнулся. — Минута в минуту, часы можно проверять.

— Ты вот что… — Скорняков сделал шаг, нахмурился. — Ты пистолет до завтра лучше в сейфе оставь. Или у меня. А?

— Что? — Ковалев сначала не понял, остановился, потом наклонил голову, горько улыбнулся. — Боишься, убью на почве ревности из казенного пистолета? Тебя подведу?

— Ты не горячись. Порядок есть порядок. Зачем он тебе дома нужен? С соседями воевать? С женой?

— Я пистолета не сдам! — быстро краснея, Ковалев повернулся к Скорнякову. — Все! Понял? Не имеешь права!

— Нет, имею! И приказываю вам сдать! — Скорняков наклонил голову, и лицо его тоже стало красным.

— Не вижу оснований! — отрезал Ковалев.

— Ваше возбужденное состояние — вот основание. И я вам, товарищ Ковалев, как ваш непосредственный начальник, вторично приказываю сдать пистолет.

Скорняков наклонил голову, как будто собирался лбом сбить Ковалева с ног. Он сделал шаг вперед, увидел лицо майора, остановился.

— Сам я не сдам. Попробуйте отобрать силой. Что вам стоит позвать снизу милиционеров!

Они помолчали, стоя друг против друга. Обоим стало тяжело, и оба смотрели в окно. Молчали долго.

— Скажи правду, кто тебя прислал нанести мне это оскорбление?

— Я пришел к тебе как к товарищу. И не вижу здесь оскорбления, — сказал Скорняков.

— А я двадцать семь лет с оружием не расставался, да и не в таких положениях бывал. И ни разу не нажал спуск раньше времени, ты мою биографию знаешь. Теперь тебе, конечно, трудно отступить от своего приказания. Самолюбие не позволяет. Но если ты сам пришел, если тебя не Бокалов и не Трайнов прислали, то зря. У Ковалева, товарищ начальник, держат еще нервы… — Он отвернулся, помолчал, потом повторил: — Да, держат еще нервы. Будь спокоен. Кое на что еще гожусь. Трудно мне сейчас… Не надо добавлять. А домой… не спешу. Поработаю.

Скорняков долго смотрел в темноту за окном.

— Обидеть не хотел. Поспешил. Я уже не знаю, куда мне от этих комиссий бросаться.

Скорняков потер лоб, повернулся и быстро вышел.

Ковалев прислонился лбом к холодному стеклу.

Хлопнула дверь. Он обернулся. Вошел Денисенко.

— Ну как, Сергеич, самочувствие? Горячо, горячо говорил ты на собрании. Не очень последовательно, правда, но горячо. — Денисенко, видимо, был в прекрасном настроении. Он с удовольствием подумал о чем-то, потом как будто спохватился: — Постой, ты же сегодня до семи. Почему домой не идешь?

— По тому же самому, почему и ты с начальником, — с неприязнью ответил Ковалев. — Ты сам не догадался?

— Из-за Маркина? — Секретарь ничуть не обиделся. Он доверчиво улыбнулся Ковалеву, потом сразу озабоченно наморщил лоб, словно только что вспомнил о своей неразрешимой задаче, и задумался. — Говоря откровенно, ты, Сергеич, очень уверен в Маркине?

— Я уже говорил и повторяю: Маркин украсть не мог. Ничего общего с уголовниками он не имеет. Если и воровал, то один Бельский. А как Яхонтов притянул сюда и Маркина, я не знаю.

— Так-так… Да-а… — Денисенко опять не заметил раздражения. Он с минуту постоял, сказал в раздумье: — Ну-ну… Добро… — и вышел.

Через несколько минут Ковалева позвали к Трайнову. У начальника были Денисенко, Скорняков, двое участковых.

— Ну? — встретил его Трайнов. — Слышал, ты и вечер решил поработать? Бери дело Степановой, — кивнул он на бумажку. — С участка Сафронова, ты знаешь. Она опять подала заявление. Берешь? Тут ведь по линии профилактики, — он подмигнул и засмеялся. — По твоей части.

«Ну вот, сначала пистолет хотели отобрать, — выходя, вздохнул Ковалев, — а теперь как ребенку скорей соску в рот, чтоб не плакал… утешают… Дожил!..»

Он вздохнул, сел за стол, подпер руками голову и постарался думать о Степановой: почему она не пришла до сих пор, если ее вызвали повесткой к семи?

6

Несколько лет назад у Степановой погиб муж, полковник авиации. От мужа у нее остался сын Миша, которому была назначена большая пенсия. Несколько раз Степанова подавала заявления, в которых писала, что сын ее совершенно не слушается, отбился от рук, завел знакомство с уличными мальчишками и таскает из дому вещи. Подав такое заявление, Степанова через несколько дней требовала его обратно. Сафронов пожимал плечами и с удовольствием возвращал. А через некоторое время все повторялось. Сейчас перед Ковалевым лежало очередное заявление Степановой, где она писала о краже золотых часов с браслетом. Миша кражу отрицал, отказывался сказать, куда их дел. Мать просила принять «соответствующие меры». Причем какие именно меры в заявлении не указывалось. Заявление показалось майору двусмысленным.

— Ну что ж, не идет так не идет, — майор снял трубку телефона и набрал номер Степановой.

— Алло. Вам кого? — услышал он строгий мальчишеский голос.

Майор слушал, молчал. В трубку подули.

— Алло. Нажмите кнопку. Вам кого?

— Миша? Это ты? Здравствуй.

— Я. Здравствуйте.

— А твоя мама дома?

— Ее сейчас нет. Пошла в магазин. Скоро будет, — мальчик сказал все это вежливо, но без любопытства. Он не спешил положить трубку и терпеливо ждал, не скажут ли ему что еще, потом спросил: — Ей что-нибудь передать?

— Ей? — Ковалев задумался. — Нет, не надо. — Он поколебался. — Видишь ли… Человек ты, по-моему, смелый. А вот тайны… тайны хранить ты умеешь? Не болтунишка? Положиться на тебя можно? Дело в том, что нужен мне как раз ты.

— Я? — удивился мальчик. — Я тайны храню, как могила, — очень серьезно сказал он. — Но я не знаю, кто со мной говорит.

— Верно. Ладно. Сейчас объясню. Я майор. Фамилия моя Ковалев. Запомнил? Мне срочно нужно с тобой поговорить по очень важному и совершенно секретному делу. Ты сможешь сейчас прийти в отделение милиции? Но одно условие: никто не должен знать, куда и к кому ты идешь.

— Сейчас? — Ковалев почувствовал, как мальчик заволновался. — Смогу. Сейчас приду, — сказал он и поправился. — Есть, товарищ майор. Засекайте время. Буду точно через пять минут.

— Хорошо. Засекаю. Жду. — Ковалев положил трубку, взглянул на часы и улыбнулся: начало казалось ему удачным.

Скоро по коридору протопали быстрые шаги. В дверь постучали.

— Можно? — спросил неуверенный мальчишеский голос и тут же опять поправился. — Разрешите войти?

— Входи, — Ковалев одернул китель и посмотрел на часы: — Четыре минуты, неплохо.

Миша оказался хорошо сложенным и аккуратно одетым мальчиком. Он остановился в дверях и смотрел на Ковалева строго и вопросительно.

— Здравствуй. Будем знакомы. — Ковалев встал, протянул ему через стол руку, пожал, как взрослому. — Садись.

Они сели и минуту смотрели друг на друга. Ковалева удивила немальчишеская строгость в глазах Миши. Майор помолчал, вышел из-за стола, прошелся по комнате.

— Ты без калош? Не промок?

Миша выставил из-под стула сухие ботинки.

— Я их снял внизу.

— А мои сапоги промокли, — кивнул Ковалев на свои ноги.

— А вы их по-солдатски, касторкой, — посоветовал Миша. Он поглядел на широкие золотые погоны майора — почти такие же, какие остались от отца, с голубой каймой. Не было только птички. — Я бы и себе по-солдатски, чтоб в любую погоду… Мать не дает. В калошах приходится.

Ковалев слушал, приглядывался к мальчику. Это короткое, резко произнесенное слово «мать» неприятно поразило его.

Майор долго доставал папиросы, закуривал. Мальчик молчал, смотрел на погоны.

— А вы… — Миша осторожно посмотрел на две планочки с лентами, потом внимательно, как будто выискивая что-то знакомое, заглянул в глаза Ковалеву. — Вы служили в войну в авиации? Летали? — и покраснел.

— Я? — Ковалев посмотрел на свои погоны. — Нет, это не авиационные. Просто от старой работы. Госбезопасность. Но на самолетах полетать пришлось. Попрыгал и с парашютом. К партизанам. Завидуешь? — Майор улыбнулся. Мальчуган ему нравился.

Миша вспыхнул:

— Да.

Помолчали. Ковалев строго смотрел на мальчика.

— Отца любишь? — серьезно спросил он.

— Да.

— Помнишь его?

— Помню.

— И хочешь быть таким, как он? Прямым и смелым?

— Хочу, — ответил мальчик тихо.

— Значит, будем говорить как мужчина с мужчиной? А ты знаешь, о чем будем говорить?

— О часах?

— Да. Расскажи, пожалуйста, зачем ты их взял.

— Чтобы мать их не продала, как ружье. Мне папа ружье пневматическое купил. Она продала. Потому что я ей не подчиняюсь. И часы бы — тоже… Они именные. Дядя Витя говорит, что мне рано их… Вот я и взял их… пока их… — мальчик не докончил, умолк.

— Так…

Ковалев долго молчал. Он не ожидал такого ясного ответа и уж совсем не предполагал о столь важном обстоятельстве в жизни мальчика, как появление в доме у них «дяди Вити».

— Ну ружье… Это понятно, — тихо и осторожно сказал майор. — Мама, наверно, боялась за тебя, — и чуть заметно снисходительно улыбнулся, как бы извиняя ее: — Она же не понимает, она ведь женщина… А вот часы? Не понимаю… — как бы вслух, подумал он, покачал неопределенно сам себе головой и вопросительно посмотрел на мальчика.

Миша строго смотрел в лицо Ковалеву. Он пошевелил губами, ничего не сказал, опустил голову.

— Выходит, ты плохо себя ведешь?

— Да… То есть нет… я… — и Миша словно взорвался: — Потому что никакой он мне не дядя. И нечего. Он мне никто. Пусть к ней лезет. А ко мне не пристает. Я его не трогаю, и пусть он меня… Пусть папиного не трогает. Тогда и я не буду ему грубить!

Мальчик говорил быстро, с яростью, как человек, готовый на все.

— Н-да… — Ковалев задумчиво поднялся из-за стола, прошелся, сел за стол опять, нахмурился. — А этот самый дядя Витя к вам часто ходит?

— Он не ходит. Он на машине приезжает. На такси.

Миша решительно не мог спокойно разговаривать о дяде Вите, он даже привстал со стула.

— Ты сиди. Мне кажется, ты все-таки в чем-то неправ. У тебя не хватает выдержки. Без нее нельзя. Какой же мужчина без выдержки? Ее надо развивать. Особенно будущему военному.

— Я развиваю. Только пусть папиного не трогает. Он тоже мужчина. Пусть тоже развивает выдержку и не пристает. А военный на то и военный, чтобы уметь давать врагу отпор.

При слове «отпор» Миша с таким упрямством наклонил голову, словно решил скорее умереть, чем отступить. Ковалев поторопился закончить:

— Ну, мы еще успеем с тобой поговорить. Поговорим? Разберемся? Вместе. Прямо и по-солдатски, — мягко улыбнулся он.

Миша был все еще взбудоражен. Он не ответил. Но и не возразил. Ковалев прошелся, подошел к Мише.

— Значит, договорились? Потом и с выдержкой. У нас еще будет время. Поговорим. И не раз. А теперь разберемся в другом. Эти часы у тебя сейчас где?

— У… — Миша помедлил, внимательно посмотрел на Ковалева. — У дяди Миши. Он у нас дворником работает. У товарища Хабибулина.

— У Мувофакията? — удивился Ковалев. Он знал Хабибулина как человека исполнительного, но неразговорчивого, крайне угрюмого, даже мрачного.

— Да. Его у нас все дядей Мишей зовут, по-русски.

— Ну так возьмет да и продаст. А деньги себе присвоит.

— Ну что вы, товарищ майор! — Миша даже улыбнулся. — Товарищ Хабибулин гвардеец.

— Но ведь часы-то мамины.

— Как мамины? Они папины. На них же написано: «Полковнику Степанову, славному командиру — от личного состава в День Победы». А теперь они мои. Когда папа… когда он… когда мы узнали… — у Миши задрожал голос, — тогда к нам приехал старший лейтенант Леонтьев… Привез и надел мне сам на руку. «На, говорит, носи. Всю жизнь носи и помни, каким надо быть человеком. Такой тебе от меня приказ». И я выполню…

Ковалев почувствовал громадное уважение к этому мальчугану.

Оба молчали.

— Ты о суворовском не думал? — спросил Ковалев.

— Говорят, суворовских летных нет.

— Куда же ты думаешь?

— В училище. Только бы дотерпеть и кончить школу, товарищ майор. Тогда бы я сразу…

— Значит, в летчики? — сурово спросил Ковалев.

Ему захотелось приласкать Мишу, посадить на колени, погладить по коротким волосам… Ведь это счастье — иметь такого мальчишку! Он подумал о жене и поморщился: и у него мог быть такой сын.

Вошел Трайнов, постоял в дверях и, как всегда, спросил:

— Я не помешаю? — словно Ковалев мог ему запретить слушать, и присел в уголке.

— Сидите, — пожал плечами Ковалев. — Ну что ж, — сказал он Мише, — об этом мы еще поговорим. А сейчас побудь в детской комнате. Там есть книги по авиации. У меня тут кое-какие дела, но, думаю, скоро освобожусь. Идет?

Миша неохотно кивнул и вышел вслед за майором.

— Какая подлость! — выругался Ковалев, когда вернулся.

— Оправдывается? И ты всему веришь? — спросил Трайнов.

— Я верю. Но я и проверю. И если это так, я выучу эту мамашу вместе с этим ее «дядей Витей»…

— Ну-ну, — одобрил Трайнов. — Только ведь мы безоружны. Что ты можешь сделать? Трудно это…

— И все-таки, я думаю, найду, что сделать…

— Да… хорошо бы… Ты постарайся… — Трайнов постоял и вышел.

— Ну что ж, ладно, — сам себе сказал майор. Он зажег папиросу и набрал номер телефона Степановой.

— Алло, — ответил в трубку приятный баритон.

— Простите, что беспокою, — сказал Ковалев тихо, — мне нужно гражданку Степанову, Софью Ивановну.

— Минутку, — уверенно ответил баритон. — Это тебя, Соня. Наверно, из милиции.

Трубку положили, взяли снова, и уже женский голос сказал:

— Я слушаю.

— Это оперативный уполномоченный вас беспокоит. Вы тут одно заявление подали. Да-да. Вы обещали в семь зайти… Вы нездоровы?

— Да нет, спасибо, я здорова, — Степанова помолчала, должно быть, смутилась. — Просто погода, знаете ли, дождь…

— Ах, дождь… Так-так, — Ковалев усмехнулся. — Тогда как же нам лучше сделать? Вы весь вечер будете дома? Тогда, если можно, я побеспокою вас через часок по телефону. Тут нам кое-что неясно… Вы позволите?

— Дождик, значит, мешает, — Ковалев выругался и надел плащ.

7

Дождь оказался и в самом деле сильный.

Во дворе стоял такой шум, словно крыши и стены домов секли березовыми прутьями. Открыв дверь, Ковалев остановился: в полушаге от него по ступеням били струи воды и разлетались мелкими брызгами. В лицо пахнуло холодной водяной пылью. Почувствовав озноб, он поежился: «Заболею, видно».

Ковалев надвинул глубже кепку, поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и шагнул под дождь. Вода застучала по голове и плечам майора. Капнуло за воротник. Он вздрогнул и пошел, стараясь ступать там, где было меньше воды. Но после первых же шагов Ковалев почувствовал неприятную прохладу сначала в правом, а потом и в левом сапоге.

— Готово. Оба, — крякнул он и зашагал дальше, уже не выбирая дороги. Теперь было все равно…

— Иван Сергеевич? — удивился Хабибулин, увидев в дверях своей комнаты Ковалева. — Как же ты к нам попал?

— Поговорить надо, — буркнул Ковалев, здороваясь. Он снял кепку и стряхнул с нее воду за порог. — Промок вот… — Сапоги тихо чавкнули.

Дворник посмотрел на ноги майора и вдруг сердито сказал:

— Снимай! Потом говорить будем. Заболеть захотел?

Он присел, стащил с Ковалева сапоги и унес в кухню. Ковалев переступил босыми, сизыми от холода ногами и посмотрел на детей. Все пятеро детей Хабибулина сидели за столом, и старшая из них, Зульфия, разливала из большой кастрюли щи. От крышки, от половника и из кастрюли валил пар, и вкусно пахло. У Ковалева засосало под ложечкой. Дети не обратили на него внимания. Они взяли по ломтю черного хлеба и принялись за еду.

У Ковалева закружилась голова. Он прислонился к стенке и закрыл глаза.

— Иди сюда, — сказал Хабибулин из кухни и загремел тазом. — Вставай сюда. Садись! — командовал он, наливая в таз горячей воды. — Грей ноги… Горячо? Ничего. Сейчас здоровый будешь… Совсем заболеть захотел человек!

Через четверть часа Ковалев сидел с дворником за столом и доедал миску горячих наваристых щей. Его ноги, одетые в толстые носки из грубой шерсти и вдвинутые в валенки с отрезанными голенищами, приятно горели. Ковалеву было жарко, на висках выступил пот… Дети ели гречневую кашу и улыбались, поглядывая на раскрасневшегося майора.

Ковалев долго смотрел на Хабибулина. Рябое лицо дворника своей неподвижностью напоминало каменных скифских идолов, простоявших в степи века. По лицу Хабибулина так же трудно было сказать, сколько ему лет, как трудно было определить, добрый он или злой и в каком сегодня настроении. И дети у него были такие же: пока не спросишь, сами не заговорят.

Вот и сейчас дети дворника вели себя так, словно приход милиции к ним в гости самое обыкновенное дело.

Хабибулин откусывал мелкие кусочки сахара, медленно, очень серьезно пил чай. После каждой чашки он спрашивал майора:

— Может, еще?

Ковалев выпил одну, от второй отказался, закурил.

— Скажи, Мувофакият, ты хорошо знаешь Мишу Степанова? Что ты о нем думаешь?

Дворник допил чай, отставил от себя кружку.

— Хорошо знаю. Хороший будет человек.

Он сел поплотнее на стуле и ждал, что еще спросит майор.

— Ты и семью его знаешь?

— Знаю. Конечно. Отца знаю, мать, всех знаю. Отец был хороший человек. Книги моим детям дарил. Мне ведь всем не купить. А мать — пустой человек. Мишу ругал. Его ругал. У них так всегда шло: один хвалит, другой ругает.

Хабибулин вдруг поднял голову, и щербины на его лице порозовели.

— Он что-нибудь не так сделал? Не должен он. Верно тебе говорю.

— А он не приносил к вам никаких вещей?

— Приносил. Много приносил. — Дворник встал, подошел к сколоченному из необструганных досок столику. — Это его. Он сам сделал. Все его.

Ковалев подошел к столику, присел и поднял край клеенки. Там, на доске, покрытой газетой, были разложены вещи, дорогие сердцу мальчишки: кобура, полковничьи погоны с серебряными птичками, планшет, призматический бинокль в кожаном футляре, орден Отечественной войны. Тут же лежали книжки, тетради, огрызки карандашей, сломанные плоскогубцы и отвертка. В особой коробочке на вате лежали золотые часы. Тонкий кончик центральной секундной стрелки часто вздрагивал, прыгал с одного крошечного деления на другое. Часы шли.

Ковалев осторожно вынул часы, долго и грустно разглядывал надпись, выгравированную на тыльной стороне, потом бережно положил их так, как они лежали прежде. Хабибулин стоял, скрестив руки на груди, и невозмутимо смотрел на майора.

— Это все, что осталось ему от отца? — поднявшись, спросил Ковалев.

— Машина еще была. Ее артист себе ездить взял.

— Дядя Витя? — усмехнулся Ковалев.

— Кажется, так звать.

— И давно он к ней ходит?

— Сколько живет, столько ходит. Как тот улетит — идет. А как разбился, считай, каждый день.

Они помолчали.

— Мальчугана надо поддержать, — тихо сказал майор.

— Очень надо, — сказал Хабибулин. — Ты его, пожалуйста, поддержи.

— Да… Ну что ж, ладно, надо идти к самой…

Сапоги майора еще не высохли. Хабибулин принес ему свои — кирзовые, тяжелые и непромокаемые. Ковалев обулся, раза два топнул, пошевелил пальцами, наслаждаясь сухостью в ногах, и пожал дворнику руку.

— Спасибо тебе, Мувофакият, — и, видя, как Хабибулин начинает одеваться, остановил его: — Побудь с детьми. Дождь. Сам найду.

8

Степановы жили во втором подъезде на третьем этаже. На звонок за дверью ответил женский голос:

— Кто там?

Потом было слышно, как накинули цепочку, она загремела, дверь приоткрылась, и майор увидел через узкую щель два глаза, окруженные длинными, загнутыми вверх ресницами.

— Вы Софья Ивановна? — спросил Ковалев. — Я из отделения. Простите, что без дворника, — он показал в щель удостоверение. — Нам кое-что неясно…

— Очень приятно. — Ресницы дрогнули, глаза исчезли, и дверь распахнулась. — Заходите.

Громко ступая кирзовыми сапогами, Ковалев вошел в переднюю. Перед ним стояла полная, красивая, еще не начавшая стареть женщина в халате. Она беспокойно потрогала блестящий кулон на тоненькой цепочке, неуверенно поправила вырез халата, потом неожиданно гордо вскинула голову, и Ковалев опять, очень близко от себя, увидел длинные ресницы и под ними темные влажные глаза. Одно мгновение смотрели они друг на друга. Но Степанова успела оценить и поношенный плащ майора, и его кирзовые сапоги, и широкое лицо. Такой гость ей был не интересен. Не заметила она только глаз майора, спрятанных в тени под большим козырьком. А его глаза увидели и волнение Степановой перед неприятным, но важным для нее разговором, и досаду, что он пришел так не вовремя. Заметили они мокрую мужскую шляпу, и трость, и калоши.

— Видите ли, — объяснил он, — мне бы хотелось осмотреть то место, где лежали часы и откуда они похищены.

— Какое же это имеет значение? — удивилась Степанова. — Зачем? И так ясно, что взял их сын.

— Простите, но таков порядок. — развел он руками.

Первое, что увидел Ковалев в комнате, это стол, на нем вазу с яблоками, хрустальное блюдо с кексом, две налитые рюмки и граненый графин с вином.

— Так-так, — сказал Ковалев и извинился за беспокойство перед седым сухощавым мужчиной в галстуке «бабочкой» и золотых очках. Тот посмотрел на майора, небрежно кивнул в ответ и стал смотреть в сторону. Его лицо и поза выражали подчеркнутую незаинтересованность в происходящем.

Ковалев неторопливо подошел к трельяжу, с которого пропали часы, долго осматривал мебель, потолок, стены, спросил, живет ли Степанова одна или с соседями, как будто это имело значение для розыска часов. Заодно спросил, где стояла раньше Мишина кровать и насколько ее передвинули к двери. Он поинтересовался, где лежат Мишины игрушки, и, узнав, что таковых не имеется, предложил поискать часы в его столике. Но в столике Мишиных вещей не было, там оказались одни ноты. Тогда он спросил у Степановой, играет ли Миша на рояле, и, услышав отрицательный ответ, долго глядел на здоровенный черный рояль, вытеснивший Мишину кровать от окна за буфет, где теперь она заставлялась ширмой. Все это Ковалев делал, видя в зеркало иронические взгляды Степановой и гражданина с «бабочкой». Наконец тот начал барабанить по столу пальцами.

— Так-так… Понятно… Понятно… — произносил Ковалев время от времени и подытожил наконец:

— Ясно!

Мужчина с «бабочкой» на это «ясно» вздохнул, повернулся к Степановой и майору спиной и, скучая, тронул пальцами клавиши рояля. Ковалев покосился на его спину и предложил Степановой пройти в отделение:

— Дело серьезное. Дождь, между прочим, кончился. — Он вздохнул и бессильно развел руками. — Таков порядок. Ничего не поделаешь. Надо.

— Это надолго? — спросила Степанова и посмотрела на мужчину с «бабочкой».

— Не имеет значения, раз нужно, — резко ответил тот и встал. Он оказался на полторы головы выше майора и примерно в два раза тоньше его. — Я пойду с тобой.

— Тем более, — веско сказал Ковалев.

Вышли они втроем. Впереди шел, надвинув на глаза кепку и подняв воротник плаща, Ковалев. За ним, несколько приотстав, держа трость под мышкой, вел под руку Степанову «дядя Витя». Моросил мелкий дождик. Все молчали.

9

Ковалев хотел лишь одного — откровенности. Он попросил ее поклонника подождать внизу и поднялся со Степановой к себе в кабинет. Там он предложил ей стул, разделся, сел напротив нее и сказал:

— Вы не сердитесь. Мне кажется, лучше решить все за один присест. Я понимаю, вам трудно говорить, но лучше уж поговорить один раз и откровенно.

Степанова посмотрела на него и придвинулась ближе. Он помолчал и, понизив голос, заметил, как, должно быть, трудно женщине одной воспитывать детей, да еще таких, как Миша.

— Он, видимо, весь в отца… — печально предположил Ковалев и умолк.

— Вы правы, — сказала со вздохом Степанова. — Миша весь в покойного мужа — упрямый и грубый.

Он сочувственно посмотрел ей в глаза и вздохнул.

— Я хотел бы понять, почему Миша стал таким… Видимо, до сих пор сказывается влияние отца?

Степанова тоже вздохнула и начала рассказывать про свое неудачное замужество, о том, как муж не разрешал ей принимать дома знакомых, не отпускал одну в гости и даже раз спустил с лестницы одного известного артиста.

— Вы представляете, — жаловалась Степанова, — ведь я женщина, я была молода… А он… он издевался над самыми моими светлыми чувствами, без конца попирал мое женское достоинство. Он не разрешал мне петь в спектаклях, ревновал… Я с трудом, со слезами добилась возможности преподавать пение в школе.

Степанова все более увлекалась. Она рассказывала, как муж настраивал против нее сына, учил его быть дерзким с ее гостями. Неласково встречает теперь Миша ее знакомых, особенно «того» артиста, она так и не назвала его фамилии.

Миша выкрал у нее фотографии отца, все его медали, орден, документы, дружит с этими ужасными татарчатами, приводит их к себе в ее отсутствие, таскает им из буфета фрукты и сахар. Лучшие ее годы прошли, молодость уходит, и нет возможности создать семью. Они только и бывают спокойны в те часы, когда Миши нет дома. Если он дома, им приходится уходить.

Она говорила, и Ковалев чувствовал: она жалеет и Мишу, но себя жалеет все-таки больше… О часах ничего нового она не сказала, и, когда стала повторяться, Ковалев ее остановил:

— Ясно.

Она умолкла. Ковалев долго разминал папиросу, курил.

— Так, — сказал он и придавил огонек папиросы о край пепельницы. — Я, собственно, не совсем понимаю, чего вы от нас хотите. Будем откровенны?

Она благодарно кивнула, потом потупилась.

— Вы же видите, мы исчерпали все возможности. У нас нет средств переломить его. А так жить становится просто невозможно… Войдите в мое положение…

— Так! — громко сказал Ковалев и опустил руку на стол, как бы отрезая Степановой путь к отступлению. — Значит, Миша сожителя вашего стесняет?.. Мешает? Вам надо его убрать? — он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Что-о? Да как вы… Он мой муж! — Степанова вскочила и посмотрела на Ковалева недобрым взглядом.

— Муж? — недоверчиво покачал головой Ковалев.

— Да, муж! И я попросила бы… — она шумно дышала, — я попросила бы… выбирать иные выражения!

— Зачем? Ведь мы говорим откровенно, — улыбнулся ее гневу Ковалев. — Вы же сами согласились. Дело житейское. Так что уж давайте откровенно. Да вы садитесь, — пригласил он ее и, привстав, подождал, пока она сядет. — Итак, — когда они сели, продолжил разговор Ковалев, — Миша мешает вам строить счастье, и вы просите убрать его с вашей дороги. Вы пробуете даже подобрать предлог. А ведь через год-два вам самой будет страшно вспомнить этот наш разговор. Да-да, страшно и дико.

— Да как вы смеете! Что вы мне приписываете! Какая наглость! — Степанова вся кипела. Ее шляпка съехала набок, и волосы растрепались. — Что вы лезете не в свое дело!..

Ковалев откинулся на спинку стула, потом встал.

— Давайте разговаривать сидя, — предложил он. — Я устал за день.

— Я не желаю больше с вами разговаривать.

— Напрасно. — Ковалев помолчал. — Итак, продолжим?

— Потрудитесь быть вежливым… Я в официальном учреждении. Иначе я найду способ заставить вас сделать это…

— Ну что ж, давайте говорить официально. — Ковалев достал лист бумаги, взял ручку и спросил: — Имя, отчество и фамилия вашего сожителя, род его занятий и местожительство? — и приготовился записывать.

— Он муж! — Степанова побледнела. — И при чем здесь он?

— Попробуйте убедить, что он муж. Я бы рад был поверить. Да вы сами не очень-то, видно, верите. Иначе утверждали бы это поспокойней.

Она посмотрела на него, как будто впервые увидела. В синем кителе, с орденскими ленточками на груди, почти седой, Ковалев так просто и грустно смотрел на Степанову, что она растерялась.

— Я не желаю с вами разговаривать! — Она отвернулась к стене.

— Как хотите. — Ковалев снял трубку телефона и набрал номер: — Дежурный? Это я, Ковалев. У вас там внизу сидит гражданин в золотых очках. Установите его личность и сообщите мне. — И, взглянув на часы, позвонил в детскую комнату. — Наташа? — спросил он дежурную комсомолку. — Как Миша? Читает? Возьми, пожалуйста, у дежурного его пальто и проводи другим ходом. Там внизу сидит один гражданин. Не надо, чтобы они виделись. Мальчику будет тяжело. Ты с ним беседовала? Ладно, так и сделаем. Хорошо, об этом потом. Дай-ка ему трубочку… Миша? Ты извини, я был занят, а сейчас уже поздно. Поговорим в другой раз. Денька через три я буду посвободнее. Я тебе тогда позвоню… Договорились? А сейчас иди домой. До свидания.

Ковалев положил трубку, подумал, посидел так, как будто Степановой здесь больше не было, потом позвонил дежурному вниз. Он неторопливо записал фамилию и адрес артиста на лист бумаги. Потом достал и перечитал внимательно заявление Степановой, аккуратно подколол к нему этот лист, убрал в сейф и, захлопнув стальную дверцу, повернул ключ. Степанова подняла голову, посмотрела, как майор убрал ключ в стол.

— Вот так, гражданка Степанова, — как бы подытоживая эти свои действия, сказал Ковалев. — Могу вам официально сообщить: меры по вашему заявлению приняты, часы найдены. Но принадлежат ли они вам или вашему сыну, мы пока не установили. Нам не очень понятно, почему вы стараетесь вытравить у мальчика память об отце, человеке заслуженном, боевом летчике. Кроме того, раз вы не считаете нужным образумиться и создать своему сыну нормальные условия для учения, не желаете правильно его воспитывать, мы поднимем вопрос об опеке. Я думаю, дворник Хабибулин не откажется защищать покой и имущество вашего ребенка от расхищения. И как опекун, — выделил Ковалев это слово, — сумеет воспитать достойного гражданина нашей родины. С недельку я могу подождать, подумайте над всем этим. Я поставлю в известность ваш местком, театр, где работает ваш сожитель, и начну добиваться опеки. Портить жизнь мальчику мы вам больше не дадим. Вы уж не взыщите.

Она сидела на стуле, нервно куталась в пальто и теперь казалась сутулой, некрасивой. Ковалев посмотрел на нее сверху вниз, закурил и посоветовал:

— Вот так, Софья Ивановна. Хорошенько подумайте над всем этим. У вас есть время. Зря вы мечетесь между сыном и любовником. Лучше и муж и сын. А такое решение возможно, если действительно, как вы говорите, он вас любит и вы ему дороги. А пока не обижайтесь, но он ваш сожитель, любовник. Я вам зла не желаю, поверьте моим седым волосам. Дело не в формальностях. Но мужья себя так не ведут.

10

Скорняков сидел за столом и зло двигал перед собой пресс-папье.

— Ну что? Как? — тревожно спросил он майора, когда Ковалев вошел к нему в кабинет.

— Проводил. — Ковалев сел на диван и начал неохотно рассказывать. — Одним словом, горячую обработку закончил.

— То есть?

— То есть поставил вопрос об опеке. На это они не пойдут.

— Опять опека! — почти подпрыгнул на стуле Скорняков. Он не то покачал головой, не то повертел ею, как будто ему стал тесен галстук, помолчал и спросил устало: — Ты хоть часы-то ей вернул?

От этого безнадежного начальнического «хоть» Ковалев уныло вздохнул:

— Нет.

Скорняков повернулся вместе со стулом к Ковалеву, не мигая, посмотрел на майора своими черными выпуклыми глазами.

— То есть как это нет? Ты же часы нашел?

— Нашел. Ну и что? — спросил Ковалев.

— Ты это брось! — оборвал его Скорняков. Он встал и, негодуя, прошелся по кабинету. Ты, вообще, соображаешь сейчас, что делаешь? Неужели не видишь, какое создалось положение в отделении! Хочешь всех нас зарезать? У нас не раскрыто восемь краж. Меня эти комиссии трясут как грушу… Ты думал о показателях за этот квартал, когда целый вечер убивал черт знает на что? Часы можно было найти за двадцать минут!

Ковалев встал, отошел к двери, угрюмо посмотрел оттуда на своего начальника, со вздохом сказал:

— Конечно, часы найти не трудно… Труднее человека не потерять. Ну, да тебе же показатели… Наплюй на меня, на мальчугана, прикажи…

Скорняков засопел, метнул на Ковалева быстрый взгляд, отвернулся.

— Брось ты… Я с тобой как с человеком… с товарищем… советуюсь.

Ковалев не ответил. Скорняков взял со стола пресс-папье, развернул, вынул промокашку, вставил обратно, завернул, повертел пресс-папье.

— Да ведь выгонят! Разгонят к чертям собачьим! — и заговорил тихо, еле сдерживаясь: — Ты не знаешь, каких трудов стоит добиться опеки? Это же почти невозможно! Уж на что Яхонтов — даже и он прошлый раз по твоей милости два месяца бился… И что? Ерундой все кончилось! А сейчас затеять такую канитель, когда у нас комиссия за комиссией, когда столько нераскрытых краж… За одну такую раскрываемость нас всех разгонят к чертовой матери. И, может быть, правильно сделают. Ты об этом думаешь?

— Думаю.

— Так какого. . .?!

— Ты знаешь.

— А ты не знаешь?

— Знаю. Но не могу. Если ты струсил, давай задний ход. Я не буду. Не могу.

— Это не трусость, а благоразумие. Ты это можешь понять? Мое положение ты хоть когда-нибудь можешь понять? Не желаешь? — Скорняков посмотрел в лицо Ковалеву и опять завертел пресс-папье. — Неужели даже сейчас ты не можешь прожить без этих твоих опек? Хотя бы до отъезда комиссий? Почему я тебя понимаю, почему ты не желаешь меня понять?

Таким Ковалев видел Скорнякова впервые. Красные пятна покрыли его лицо. Под глазами надулись синие мешочки, нос побелел, даже уши посерели от напряжения.

— Кто мы в конце концов? Богадельня или все-таки орган дознания и следствия? Или ты не считаешь нужным разыскивать преступников? — выкрикивал Скорняков. — Я не против этих твоих опек. Валяй! Сочувствую. Действуй. Но когда не раскрыты преступления, эти опеки — роскошь! Правильно Яхонтов сказал: ты должен облегчать нам работу! А ты прибавляешь. Ты же видишь, как мне трудно. Я с шести утра на ногах, а сейчас половина первого!

— Тебе трудно?! — возмутился Ковалев. — А мне не трудно? Больше тебя сплю, что ли?! Чем попрекнул!

— Тем более! Ты знаешь, как ты должен быть сейчас осторожен? Ты уже научен, с опытом. Если тебя зарубят, твой райисполком не придет тебя спасать, хоть ты и депутат. А что ты умное сказал по делу Маркина? Ничего! Рычал, как тигр, да кулаками размахивал? Это еще не доказательство правоты. Да-да! Яхонтов — не дурак, знает, что делает. Бабушка еще надвое сказала. А ваша свара у меня знаешь, где сидит…

Ковалев сдержался. Он действительно был здесь самый старший и по годам и по стажу работы. Совсем не пристало ему сейчас горячиться перед молодым начальником, задерганным проверками и отчетностью.

Майор подошел, медленно взял из рук Скорнякова пресс-папье, которое тот снова начал развинчивать, поставил на место.

— Я смотрю, все повторяется, Тихоныч. Можешь считать меня дураком, но по-другому я работать не могу. Не считаю возможным.

Скорняков уныло посмотрел на него, встал, прошелся по комнате.

— Видно, мы действительно никогда не поймем друг друга. Видно, тебе на меня наплевать… Значит, не сработаемся…

Ковалев задумчиво рассматривал пресс-папье. Скорняков зло обернулся к нему:

— К черту!.. Так больше нельзя! Если, ты еще можешь, я больше не могу. У меня базедова болезнь уже начинается! Хватит! Баста! Надо кончать!

Ковалев медленно поднял голову, посмотрел на Скорнякова, пожал плечами.

— Давай… кончай. Другим я не стану. Не умею. Я хочу уважать себя. Обдумай все, взвесь. Не горячись. Чтоб и тебя совесть потом не мучала. Поезжай, отоспись сначала.

Скорняков помолчал, отвернулся.

— Отоспись! Я дежурю! Не знаешь?

— Я останусь. Мне уже все равно. Опоздаешь на троллейбус. Поезжай. Только оставь ключ. Может, удастся вздремнуть на твоем диване.

11

Ковалев постоял, послушал, как Скорняков быстро затопал по лестнице вниз. «Надя дома, уже, наверно, легла, — подумал он, возвращаясь в кабинет. — Все-таки позвоню, чтоб не беспокоилась… Завтра ведь день рождения. — Он снял трубку, телефона. — А если разбужу? Она долго потом не уснет. — Он задержал палец на последней цифре номера. — А может, не спит? Ждет? Все-таки мы супруги. — Он помедлил и набрал. Долго слушал редкие гудки. — Тесто, наверно, ставит и не может подойти… Надо хоть извиниться!»

— Алло, — услышал он недовольный голос жены.

— Добрый вечер, Надя, — сказал Ковалев возможно спокойней. — Ты уже легла? Ты извини, Наденька, что так вышло. Я сегодня задержусь…

— Ты только дли этого меня и разбудил? — перебила она. — Можешь не приходить совсем. Твое личное дело.

— Послушай, Надюша, ну зачем ты так…

Но ему ответили частые гудки отбоя.

«Что ж… — Ковалев положил трубку. Он походил по комнате, потушил свет и лег на диван. — Наплевать. Сейчас покурю, успокоюсь и тоже посплю. А завтра поговорим окончательно. В конце концов у меня тоже есть нервы, и они мне еще нужны. Хватит с меня Яхонтова и Скорнякова!»

Ковалев вспомнил, как надменно, самоуверенно сидел следователь на собрании, заложив ногу за ногу. Он зло сплюнул, выкурил одну папиросу и закурил вторую.

«А собственно, чего это меня все пугают! — подумал он. — Почему я должен волноваться? Взяток я не беру. Работаю я, я считаю, правильно. Пусть себе на здоровье обвиняет, тужится, доказывает, устраивает вокруг меня эту возню. Он ее придумал, пусть он и волнуется. И Надя… если прожила со мной столько лет и ничего не поняла, то и она… Как хочет… Меня ей не переделать. И мне ее, кажется… Пусть! Как хочет…»

Ковалев лежал, курил, успокаивал себя и так разволновался, что почувствовал — теперь уже не уснуть до утра.

Он поворочался на диване с закрытыми глазами, плюнул, швырнул окурок в угол, зажег свет и позвонил дежурному вниз.

— Курченко? Это я, Ковалев… Да, вместо Скорнякова. Он плохо себя чувствует. Поменялись. А ты что такой злой?.. У тебя кто есть?.. Бродяга? За спекуляцию? Хорошо, я сейчас приду. Ты, наверно, грубо начал.

В свои двадцать пять лет Курченко считал себя старым морским волком. Он любил вспоминать о своей службе на Черном море (правда, коком на камбузе, но об этом он не вспоминал). Как истинный хранитель морских традиций, он никогда не носил сапог, в форменные милицейские брюки вшивал клинья, любил как бы невзначай расстегнуть китель и показать тельняшку, умело подвыпускал из-под фуражки чубчик черных волос. Но все это он делал очень мило, притом лихо козырял, хорошо знал устав, и все охотно, с улыбкой прощали ему его маленькие слабости. Даже Трайнов редко подтрунивал над его трубочкой-носогрейкой, которую он несколько лет пробовал обкурить.

Когда Ковалев вошел в дежурную часть, Курченко стоял у своего стола без фуражки: и зло разглядывал в маленькое зеркальце оцарапанную щеку. Несколько дворничих, облокотясь о барьер, смотрели на него и посмеивались.

— Ты йодом, йодом. А потом пудрой… Я дам… Для незаметности, — советовали они. — А то заражение получится…

— Ладно, без вас знаю, — шипел Курченко. — Обыскали бы лучше, чем лясы точить.

— Где она? — спросил Ковалев.

— Там, — Курченко показал на дверь второй комнаты.

Ковалев выразительно посмотрел на Курченко и открыл дверь. Там, в глухой комнатке без окон, верхом на стуле, положив руки на его спинку, сидело сгорбленное существо в грязном лыжном костюме. Поверх костюма красовалась мятая черная юбка и серая блуза. Длинные рукава блузы закрывали кисти рук и свисали. Голова и шея были закутаны ситцевым, сильно заношенным платком, из-под которого виднелся малиновый берет, надвинутый до самых бровей. Довершали одежду ботинки на босу ногу.

— Ну и как? — спросил Курченко остановившегося в дверях майора. — Хороша красавица? Только икону писать!

«Красавица» приподняла голову и сказала хриплым, ломким голосом:

— Молчи там, собака, пока вторую щеку не ободрала! Паразит несчастный, — она опустила голову и умолкла.

— Та-ак… — Ковалев легко представил себе, как Курченко велел дворничихам обыскать ее, а бродяжка отбивалась и кусалась, стыдясь своего грязного белья и тела. — Зачем же так ругаться…

Бродяжка подняла голову, посмотрела на него недобрым, настороженным взглядом.

— А тебе чего надо?

— Побеседовать с тобой, — ответил Ковалев. — Ты кто?

— А тебе какое дело? — с вызовом буркнула она и спрятала лицо.

— Работа у меня такая — спрашивать.

Ковалев шагнул к ней, прикидывая, сколько ей лет. Она вздрогнула и вскочила со стула.

— Не подходи! — крикнула она. — Только тронь! Укушу! — Она стояла в углу и напряженно наблюдала за Ковалевым.

— Что я, съем тебя, что ли? — спросил он ее с раздражением. — Сядь и успокойся.

Ковалев прошелся по комнате. Она стояла все в той же позе и напряженно следила за ним. Ковалев устало отвернулся, увидел в дверях веселые лица дворничих, насмешливое лицо Курченко и вышел к ним.

— Что вы с ней здесь делали? — все более раздражаясь, спросил он. — Силу свою показывали? Курченко, почему у вас в дежурной части посторонние лица?

— Это понятые, — огрызнулся Курченко. — Не могу же я сам обыскивать женщину. Я мужчина, между прочим.

— Так и держите себя как мужчина. И они пусть ведут себя как понятые. Нечего здесь цирк устраивать. Нашли себе развлечение…

Ковалев заходил вдоль барьера, ожидая, когда бродяга сядет и успокоится. Время тянулось медленно. Чтоб прогнать дремоту, он обернулся к дежурному. Курченко сидел за столом, уткнувшись в книжку.

— Ты что читаешь? — спросил Ковалев.

— Книгу, — сердито ответил дежурный.

— А почему держишь вверх ногами? — взглянув на переплет, улыбнулся Ковалев. — Принципиально?

— Так, — смутился Курченко и перевернул книгу.

Из глухой комнатки без окон послышался тихий шорох, скрип стула.

— Ну, успокоилась? — спросил Ковалев, входя.

Бродяжка уже сидела в прежней позе.

— Пойдем-ка лучше поговорим.

— Пошел к черту! — крикнула она, подскакивая на стуле.

Ковалев увидел ее лицо. По виду ей было не больше двадцати лет.

Спать Ковалеву уже не хотелось, только разболелась голова и в затылке чувствовалась тяжесть, как будто по нему ударили чем-то увесистым, но мягким. Он устало смотрел на девушку.

Она не шевелилась, потом подняла голову, и Ковалев увидел глаза долго не спавшего, измученного человека.

В этих глазах был затаенный страх.

— Что ты на меня уставился? Думаешь, испугалась, да? — крикнула она. — Плевала я на тебя! — голос у нее сорвался, и она хрипло выкрикнула: — Бейте! Сажайте! Плевать я на вас хотела! Гады! Только тиранить…

— Сажаю не я, а суд. Если ты такая умная, должна знать. А вот какие родители тебя так воспитали — неизвестно… Это нехорошо. Кто тебя учил так со старшими разговаривать?

— А у меня их, может, не было, этих родителей!

— Как не было?

— Вот так! Не было, и все, ясно?

— Подкидыш? — спросил Ковалев.

— Ну подкидыш! Дальше что? — она подняла голову. — Тебе все знать надо, да? — Озлобление у бродяги проходило. Она говорила уже устало, довольно спокойно. — Ишь как подъехал! Думаешь, дуру нашел? Хочешь посадить?

— А ты думаешь, что очень умная? — покачал головой Ковалев. — Такую ерунду говоришь. Ну скажи, какая мне радость тебя бить или сажать?

— Я почем знаю… Может быть, тебе сдельно за это платят.

— Глупая. Я помочь тебе хочу.

— Какой добрый нашелся! — усмехнулась она, но, посмотрев на Ковалева, опустила глаза. Потом, должно быть, на всякий случай проворчала: — Вы поможете. Знаем вас!

— Не хочешь говорить по душам, не надо, — сказал Ковалев, как бы не слыша. — Но имей в виду, мы ведь можем подойти формально, со всей строгостью. А жаль. Мы помогали людям и в худшем положении. Видно, девушка ты хорошая, зла только на свою неудачную жизнь. Это все поправимо. Хуже другое — вот в людях ты разуверилась. Как волк на всех зубами щелкаешь. Это вот хуже всего. Кто же тебе поможет, если подойти к тебе страшно?

Ковалев постоял, прошелся по комнате, посмотрел в окно.

Он прислушался к шуму дождя, обернулся к ней.

— А то, может, пойдем поговорим? — предложил он снова. — Я ведь все-таки майор. Могу и помочь.

Она долго молчала, потом подняла голову.

— Чем же это ты, интересно, можешь помочь?

В голосе ее прозвучала та нарочитая небрежность, за которой легко было угадать надежду.

— Расскажешь мне свою жизнь, и тогда видно будет. Заранее обещать я не могу.

— Ну пойдем, пойдем, если ты так хочешь, — она порывисто поднялась со стула. — Пристал как смола. Куда тут у вас идти? Понагородили сто дверей…

Они вышли, прошли мимо Курченко. Дворничих уже не было. «Морской волк» изображал на лице невозмутимость. Ковалев взглянул на него и покачал головой.

— Давай договоримся, только без ругани, — предложил Ковалев, желая успокоить девушку, когда они поднимались с ней по лестнице. — Хорошо?

В кабинете он сел за стол, посадил бродягу против себя. Несколько минут устало молчал, подперев голову кулаком и закрыв глаза.

— Ну, начинай, рассказывай, — сказал он тихо.

— Что рассказывать?

— Про себя, — и, пересиливая тяжесть в голове, открыл глаза.

— Голова заболела? — она с любопытством взглянула на него.

— От тебя заболит, — слабо улыбнулся он, потом потер лоб и кивнул ей: — Рассказывай.

— Про что?

— Как ты дошла до жизни такой, вот про что. Значит, ты родителей своих никогда не видела? Н-да… Куда же тебя подкинули?

— Известно, куда подкидывают, на улицу. А потом отдали в детский дом.

— Это я понимаю. Я про место спрашиваю. Где это было? На Украине?

— На Украине. В корзиночку положили и имя написали.

— Что же, не разыскивала потом родителей?

Ковалев расспрашивал без любопытства, как бы нехотя, по долгу службы. Но чем равнодушнее делался его тон, тем доверчивее становилась девушка, охотнее отвечала.

— Да, найдешь… Может, они неправильно написали мое имя. И Яковенков этих у нас там целые деревни. В детдоме и то были три: Наташа, да Нина, да я — Тамара. И все Ивановны. Только не похожие… Все спрашивали, не сестры ли мы. Как будто мы знаем… — Она задумалась. — Да и чего уж искать, раз бросили, не нужна, значит…

— Да… История… Слушай, а ты точно знаешь? Возможно, они тебя и не бросили, а просто умерли… Или несчастье какое случилось с родителями… Может и это быть. И ты совсем зря на них так грешишь. Может так быть?

Тамара удивленно смотрела на него. Потом оживилась.

— Кто их теперь знает. Теперь ничего не найдешь. Документы в войну пожгли все… Может быть. Я же не знаю.

— Вот-вот, — обрадовался Ковалев. — Это бывает. Это со многими людьми бывает. Сама или девочки придумали, и пошло. Нашли, да еще в корзиночке! Не до революции же. Глупость какая-то. Уж скорей в чемодане… А может, как раз твои родители были очень хорошими людьми, тебя очень любили. Может, мать от родов умерла или другое несчастье какое… Нельзя же так плохо думать о людях, раз точно не убедилась. Да еще о своих родителях. Нехорошо.

Помолчали. Тамара смотрела на Ковалева растерянно.

— Не знаю… Ничего я не знаю… Знаю только, что позавчера мне восемнадцать исполнилось.

— День рождения, значит, — кивнул с усмешкой майор, будто все это горе было детское, не настоящее, о котором и печалиться не стоит. — Ну и как же ты его отметила? Весело?

Тамара поморщилась и совсем неожиданно пожаловалась:

— На вокзале Казанском. Два пирожка купила. Ириску все берегла… Съесть спокойно не дали, потащили в милицию. Загорелось им. Подписку о выезде отбирать. Так вот и провела…

— Хорошее место. Весело… — Ковалев закурил и спросил: — Значит, как попала в детдом, так в нем и жила.

— И жила! — сердито сказала она.

Ковалев курил, расспрашивал, улыбался. Платок у девушки развязался, мятые концы повисли, закрывали недовольное, сердитое лицо.

— Да сними ты эту тряпку. — Ковалев привстал и сдернул с нее платок. — И берет сними. Вот так. Симпатичная девушка, а натянула на себя черт знает что! И застегнись, сиротинушка брошенная, разнесчастная…

Он улыбнулся. Она улыбнулась тоже.

12

Тамара действительно оказалась симпатичной — круглолицая, черноволосая украинка со вздернутым носиком и пухлыми щеками. Ковалев смотрел на нее и радовался такому приятному открытию, особенно двум наивным косичкам с белыми ленточками. Они подчеркивали чистое, даже гордое выражение ее лица, которое портили только нездоровые мешки под глазами. Тамара покраснела и сидела перед ним повеселевшая, улыбаясь и смущаясь.

— Ну ладно… Что же, ты так и жила в детском доме? — спросил Ковалев. Он никак не мог погасить улыбку и перейти на деловой тон. — Хорошо там было?

— Хорошо. — Тамара помолчала. — Там у нас Ольга Николаевна была, такая хорошая заведующая. Она так всех нас любила, такая была добрая тетечка…

— Была? А где она теперь?

— Нет ее. Повесили.

— Как повесили? Кто повесил?

— Немцы. Кто же еще! За то, что увезти нас хотела. Не верите, да? Она нас в поезд грузила, а они с самолета по паровозу как дадут, он и лопнул. А из него пару, пару, просто ужас. Тогда она с Севой нас бегом в лес. Мы всю ночь там сидели. Страшно так было…

— А кто этот Сева?

— Вожатый наш. Хороший был, такой веселый, сборы все устраивал и музыке нас учил, — она помолчала и придвинулась ближе. — Потом они с Севой повели нас от немцев пешком. Только пошли, а навстречу нам фашисты… Севу по дороге связали: он забыл галстук снять. Привели нас к вечеру в детский дом, построили на линейке, и самый главный немец велел Ольгу Николаевну повесить. У нас там мачта пионерская была… На ней… Две табуретки принесли… Мы стали кричать, чтоб не вешали, заплакали, а он из пистолета как стрельнет. Ольга Николаевна велела нам молчать, жить дружно и все запоминать. А сама скорей на табуретку полезла. Встала, помахала нам, сказала, чтоб осторожными были и терпели… А сама такая молодая, симпатичная… — Тамара долго молчала, глядя сухими глазами мимо Ковалева. — Эх, да разве вы можете понять! — сказала она, очнувшись. — Если вам все рассказать… И Севу повесили. Только уже мертвого. Он в лес убежал. Убили, привезли и рядом с ней повесили. Сказали, что он партизан.

Ковалев больше не спрашивал. Он хмурился, мрачнел, а она забыла все свои страхи, все предупреждения той женщины, которая за плату в десять рублей просила девушку перепродать кофточку, что ее будут бить.

Тамара рассказала, как они жили при немцах. Как разбредались по окрестным деревням собирать милостыню. Как потом пришли ковпаковцы, а потом снова немцы, как перед отступлением фашисты сожгли детдом и всем пришлось жить в землянках целый год, пока не построили новый…

— Да-а, — не выдержал Ковалев, когда Тамара умолкла, вспоминая еще что-то. — Не надо об этом. — Он встал, прошелся по комнате, резко обернулся. — Ведь это было давно. Очень давно. Так?

— Так, — ответила Тамара не сразу.

— Потом ты снова жила в детском доме? Сколько классов кончила?

— Семь.

— Рассказывай дальше. — Ковалев снова сел за стол. Он посмотрел на часы. Было половина шестого. Спать совсем не хотелось. Только голова казалась деревянной и во рту появился кисловатый привкус от папирос.

— А потом в ремесленное. Только не кончила.

— Почему?

— Потому что не кончила, вот почему!

— Ты голоса не повышай. Твой скверный характер я уже знаю. Что при немцах было, то было. Но это не оправдание. Советская власть тебя одевала, учила, в самое трудное время помогала чем могла. Вот ты и расскажи, что ты советской власти сделала за это хорошего, чем ты ей помогла. И кто тебе дал право жить бродягой, заниматься разными махинациями.

— Если вы думаете, я бродяга, если вы так думаете!.. — неожиданно перейдя на крик, Тамара вскочила и выбежала из комнаты, прежде чем Ковалев успел ее остановить. Он вышел за ней в коридор.

Зазвонил телефон. Он вернулся, снял трубку:

— Слушаю вас.

— Это я, Курченко. Она вещи требует. Что-то там ей показать тебе надо.

— Дай…

— Вот! Нате, почитайте, если так думаете! — Вбежав в комнату, Тамара бросила на стол перед Ковалевым сложенную бумагу, села на стул, обиженно отодвинулась, отвернулась.

Это была почетная грамота.

Ковалев развернул, спокойно прочитал. Она была выдана Тамаре Ивановне Яковенко за подготовку колхозного инвентаря к весенней посевной кампании в этом году.

— Тебе что, в колхозе-то, не понравилось? — спросил он спокойно. — Поругалась, что ли, с кем? Или парнишку какого полюбила, да неудачно? — пошутил он. — А?

— А вы откуда знаете? — Тамара удивленно посмотрела на Ковалева.

— Милиция, она все знает. — Ковалев сам удивился своей проницательности. — Хороший парень? Кудрявый? Чернобровый? — Ему стало весело. — Карточка его есть?

— Вот, — она достала из-за пазухи бумажный сверток, развернула и положила перед ним фотографию. — Вот он, Левочка. Хороший, да? Симпатичный? В сапожках…

И хоть на фотографии были сняты два парня в сапогах — один с растянутой гармоникой, а другой с гитарой, Ковалев не мог не похвалить, очень уж ей этого хотелось.

— Ой, как сходила я тогда с ним после паводка в лес — я все пела, а он на гитаре играл, что тут началось! — и Тамара заулыбалась от удовольствия. — Девчата деревенские мне чуть глаза не выцарапали. Ну, да я не из таковских. Я быстро…

Он с интересом наблюдал за сменой выражений на ее лице.

Тамара подобрала губы, сжала рот, откинула голову назад. Потом посмотрела на фотографию и забыла про свою гордость.

— Ну, а потом?

— А потом… — радость сбежала с ее лица. — Потом мать его меня на выгоне встретила и давай срамить. И беспризорной и голодранкой — всяко-всяко при всех обзывала. И что я решила его на себе женить, потому что у них хозяйство первое в деревне, и что научаю его против отца с матерью идти.

— Ну, а ты?

— А я молчала-молчала, да и говорю при всех — вся деревня послушать сбежалась, больно уж интересно всем было. Я и говорю, что не очень-то нуждаюсь в их Левке. Только и есть в нем чуб один да на гитаре бренчать умеет. А как сено убирать, так еле навильник поднимает, того и гляди надорвется. Мне совсем и не он нравится, а Петро — это который с гармошкой, дружок его.

— Зачем же ты так сделала? Ведь он тебе нравился.

— Ну и что ж. Буду я при всех говорить. И изругала она меня очень. — Тамара задумалась. — И вообще не такой он. Отца испугался. Из чужих рук живет. Его на Ольге-доярке скорей окрутили. Скотница такая была. Со своим хозяйством, с коровой.

— Жалеешь?

— Было бы чего жалеть, — она задумалась. — Противно только стало. Старше она его. И девчата деревенские надо мной смеялись за Левку. И Петро все лез со своей гармошкой. Ну и связала я свое белье в узелок, написала председателю, чтоб заработанное хозяйке моей отдали. Старушечка такая, сына у нее на войне убили. Она все меня жалела. Деньги у меня были — копила на косыночку с сапожками — двести десять рублей… и в Харьков. А там все, кто ни встретит, расспрашивают, почему уехала, урожая даже не дождалась. Ну я взяла в детдоме денег сто рублей — и в Москву.

— Легкой жизни искать?

— Зачем легкой? Вы, дядечка, напрасно так говорите. Я на работу хотела устроиться. Чтобы как все — работать.

— А сама спекулировать стала…

— А что же мне делать, если без документов никуда не берут? Есть-то каждый день хочется.

— Где же твои документы? Без них приехала?

— Я их Нинке дала. На хранение. И деньги, что остались, шестьдесят рублей. Насчет работы когда ходила. А вернулась — ни Нинки, ни Витьки нет. Один узелок под лавкой валяется.

— Это что еще за приятели?

— Брат и сестра. Сказали, в Ленинград едут. Мы в поезде познакомились. На деньги польстились… А говорили — детдомовские…

— Н-да… Ну и как же ты теперь планируешь свою жизнь? Без денег, без документов?

— Я? Не знаю. Теперь я не знаю, — понравилась она.

— Ну, допустим, твои документы нашлись. Тогда? Что бы ты стала делать тогда?

— Я бы… — Тамара как проснулась. — Э, да что говорить! — махнула она рукой и опустила опять голову. — Ведь вы меня все равно посадите! Уже столько подписок отобрали! Растравляете только, дразните, — она безнадежно отвернулась, потом подалась к нему и робко, с надеждой заглянула в лицо: — А вы можете меня отпустить?

— Я? — Ковалев насупился, протянул руку к телефону, снял трубку и набрал номер. — Курченко, запиши: Тамара, — Ковалев заглянул в почетную грамоту, — Ивановна Яковенко, тридцать седьмого года рождения.

Ковалев прикрыл ладонью трубку и спросил ее:

— А ты у нас задерживалась? Была?

— Была. Еще с паспортом. Давно.

— Та-ак… Алло, Курченко! Ты у нас посмотри, полистай… Месяца за два… Что? Яхонтов? Ты получше припомни. Давай, давай разыщи…

13

«Яхонтов, Яхонтов… И здесь! — гневно, словно увидел его сейчас перед собой, подумал Ковалев. — Встал же ты мне на дороге! Отпусти я ее — прибавишь еще и укрывательство спекулянток, а накорми я ее на дорогу, заподозришь в смычке с преступным элементом?! Завопишь на все отделение, что это ее все равно не спасет? Мол, без денег ей до Харькова не доехать, здесь ей никто паспорта не выдаст и без него на работу не возьмет. Значит, будет опять бродяжить, без денег обязательно спекульнет или еще хуже и неминуемо попадет на скамью подсудимых. И будешь кричать, что выпускать таких бродяг — это только лишний раз давать работу милиции, раз она все равно должна сесть, экономнее уж сразу ее оформить — и в лагерь. По крайней мере без лишних проволочек займется там общественно полезным трудом и успеет принести больше пользы нашему обществу…»

— Да-а… Положение…

Курченко все не шел.

Сжав кулаком подбородок, Ковалев смотрел мимо Тамары. Он курил, думал, мрачнел.

Яхонтов! Не первого такого встречал Ковалев на своем веку. Они попадались разные — большие и маленькие, иногда опасные, а иногда просто смешные в своих претензиях, но всегда одинаково непоколебимо уверенные в своем праве командовать и распоряжаться, решать судьбы других людей. Избыток воли при недостатке уважения к людям всегда опасен. Какой только теории не выдвинет, каких тебе только рассуждений не приведет, он и о служении обществу будет говорить с трибуны с дрожью в голосе, и нужную цитату из классика приведет, да так, что не сразу поймешь, где кончается цитата и начинается Яхонтов. А после собрания в кругу приятелей и подражателей не очень шутливо скажет что-нибудь вроде того, что победителей не судят или кто ж в тебя поверит, если ты сам в себя не веришь… Есть ли у такого человека взгляды, убеждения — не сразу поймешь. А ведь есть. И много. Слишком много. В этом вся беда. Ибо все его взгляды, теории, убеждения для него удобные складные инструменты: сложил, когда не требуются, — они и много места не занимают и не мешают. И вот живут рядом с таким «непоколебимым» десятки, сотни действительно хороших, совестливых и смелых людей, для которых и чужая и своя жизнь не забава, а дело серьезное, ответственное. Живут и часто оказываются слабее Яхонтова, безоружными перед ним. Безоружными только потому, что совестливые совестливы, они уважают не только свое, но и чужое мнение и стесняются сразу резко одернуть, встряхнуть хорошенько и поставить на соответствующее ему место, пока это не трудно. А потом, в самый, казалось бы, непредвиденный момент, потому что порядочные люди обычно не ожидают такой легкости, такой оборотистости, на которую сами неспособны, — в этот решающий момент, когда такой вот Яхонтов, отбрасывая все, что ему мешает, рванется и полезет, не считаясь ни с чем, по чужим головам вверх, совестливые люди теряются, немеют от удивления, отказываются верить. А когда приходят в себя и уже не могут не верить, оказывается поздно — они уже под яхонтовыми, подмяты ими, и очень крепко. И потом им приходится мучительно долго собираться с силами, чтоб спустить такого человека с противопоказанной для него высоты на землю, если еще возможно его спустить, а не сбросить… А сколько за это время бывает наломано дров… И каких дров!..

«Но ты, Яхонтов, не взойдешь. Не взойдешь! — мысленно повторял себе несколько раз Ковалев. — Не то время! Мы теперь ученые. Не вырвешься ты у нас в законодатели и руководители. Не ты будешь задавать тон. Я тебя заземлю. Уж себя не пожалею, но заземлю!»

Тамара смотрела в окно. Она вздрогнула, обернулась. Еще недавно такое доброе лицо майора испугало ее своим выражением.

Совсем рассвело, но в доме напротив кое-где горели огни, видно было в окно, как по комнате ходили люди. Пятясь, во двор въехала большая машина с желтой надписью «Хлеб». Из дома выбежали грузчики в синих халатах, засуетились около машины, понесли лотки с булками в магазин. Одна булка сорвалась с лотка, девушка в белом халате и косыночке поймала ее на лету и кому-то озорно погрозила. Ее загородила вторая машина, доверху нагруженная ящиками и разноцветными коробками. Девушка в белом вскочила на колесо, заглянула в кузов, засмеялась и порхнула обратно в дверь. А мимо машин шли женщины с большими хозяйственными сумками, шли важно, серьезно, торжественно — должно быть, в магазин.

За окном просыпалась та настоящая, хорошая жизнь, какой живут и должны жить все люди, жизнь эта проходила мимо. Тамара смотрела на нее через железную решетку в окне.

Видно, уж так на роду ей написано, так суждено… Пусть текут слезы, пусть капают на подоконник. Кому до нее дело? Все равно ее уже посадят, зашлют далеко-далеко.

А тогда уже все отвернутся… Никому за нее не захочется заступиться… Арестантка! Зачем?.. Все равно…

Она плакала, размазывала по лицу слезы и смотрела, смотрела, как за окном проходила мимо нее чудесная, недоступная ей жизнь.

Тамара почти не слышала, как вошел Курченко с бумагами. Его оцарапанная щека была припудрена, фуражка на голове уже сидела по-прежнему браво, показывая кокетливый чубчик из-под козырька. Он зачем-то щелкнул каблуками.

— Можно при ней? У нас Яковенко задерживалась один раз. Яхонтов начинал дело, но за малозначительностью пришлось прекратить. Отбирались подписки о выезде из Москвы, у нас и еще в двух отделениях. Позавчера была отобрана последняя. Срок истек.

— Значит, точно Яхонтов? Та-ак… С каким документом она задерживалась у нас?

— С паспортом, — Курченко назвал серию и номер паспорта Тамары. — Выдан харьковской милицией.

— Так-так, значит, действительно с паспортом? — Ковалев задумался. — Ну ладно. Спасибо. Иди.

Курченко щелкнул каблуками и вышел.

— У тебя деньги есть? — хмуро спросил Ковалев.

Тамара не сразу поняла.

— Есть, — она обернулась. — Восемь рублей.

— Я не о том. До родины доехать у тебя есть деньги?

— Нет, — она вспыхнула. — Да вы не бойтесь, я без билета, я зайцем уеду, — встрепенулась она. — Только отпустите.

— Этого еще не хватало! — разозлился Ковалев.

— Только освободите! Вы не думайте, я буду машинистам уголь в топку кидать. Они пустят на паровоз. Они добрые. Мне говорили. Я им все делать буду…

— А в Харькове?

— А там устроюсь как-нибудь! Вы не думайте! Раз так, я теперь… раз верите…

— Как-нибудь ты уже один раз устроилась, — зло перебил майор, — хватит!

Он встал, успокоился, посмотрел в окно. Погода разгуливалась, и день обещал быть хорошим.

— В Москве тебе делать нечего. Подходящей специальности у тебя нет. Сейчас в сельском хозяйстве люди нужны. Тебе там легче будет найти себя. Это ясно. Согласна?

Тамара поверила наконец в свое освобождение и взволнованно кивнула головой.

— Но вот как ты уедешь без денег, без документов? — он задумался. — Боюсь я тебя отпускать. Понимаешь, боюсь. Скажи честно, ты можешь дожить до завтра, не влезая ни в какие махинации? Можешь?.. Сегодня воскресенье, все учреждения закрыты, и мы ничего не придумаем. Ты сможешь прийти ко мне завтра сюда к десяти часам? Я все разузнаю, и мы решим. Договорились?

Ковалев посмотрел на часы и почувствовал: устал так, что голова просто отказывалась работать. Он вздохнул. Тамара вяло кивнула головой. Лицо ее казалось серым, под глазами легли фиолетовые тени.

— Ну, что ты накуксилась? Только приди завтра, сама удивишься, как все здорово выйдет.

Но Тамара подумала о том, что ей снова придется ночевать на Казанском вокзале и неизвестно, придумает ли что-нибудь завтра майор. На дорогу ведь нужны деньги.

— Ну, что ты нос повесила? — Ковалев потер колени, встал и потрепал ее по щеке. — Ну иди. А то я почти тридцать часов не спал. Надо отдохнуть. А завтра на свежую голову все и решим. Говорят — утро вечера мудренее. Хотя и так уже утро… — попробовал он пошутить, но шутка не получилась.

Ковалеву было жаль отпускать на улицу эту девушку, о которой он столько передумал за эту трудную, бессонную ночь. Ему хотелось ободрить ее, чтоб она поверила в новую, хорошую жизнь. Но он только устало попросил:

— Потерпи до завтра. Потерпи… Восемь на еду хватит. А завтра… — и он сделал правой рукой жест, как будто приглашал полюбоваться на необыкновенно красивый вид, который сейчас откроется перед глазами Тамары. Но перед ней открылась всего-навсего дверь в полутемный коридор. Она наклонила голову и вышла.

Она шла по длинному коридору, помахивая своим небольшим узелком, как обиженная, и не оглядывалась. Ковалев сморщился, заспешил за ней по лестнице, хотел ей что-то сказать, но что именно, не знал и лишь у самого выхода на улицу остановил за плечо. Тамара обернулась.

— Ты приходи, — сказал Ковалев. — Обязательно приходи. Я тебя буду ждать.

Они постояли друг против друга. Тамара опустила глаза.

— Ты никого не слушай, подружек разных вокзальных. Они наговорят… не слушай их, приходи…

Тамара кивнула и взялась за ручку двери. Дверь открылась. Ковалев отступил. В отделение энергично, с шумом вошел Яхонтов.

14

Счастье! Как верил в свое счастье Яхонтов этим солнечным воскресным утром!

Радостные предчувствия разбудили его раньше обычного. В окно уже било солнце, из широкой форточки лился на лицо приятно холодный взбадривающий осенний воздух.

Сразу захотелось крепко потянуться, заулыбаться, вскочить и действовать.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела, — вспомнил он чьи-то слова и засмеялся сказанной самому себе шутке.

Все радовало Яхонтова в это утро — и хорошая погода, и прогулка на работу пешком по чистому утреннему воздуху, когда так приятно зарядить себя бодростью на целый день. А вечером… Вечером он обещал быть у Надежды Григорьевны, поздравить ее. Он знал — там ему будет интересно. Да и почему он не должен идти? Только потому, что это может не понравиться Ковалеву? Но это, в конце концов, личное дело майора. Никто, кроме него, не виноват, что он стал ей чужим. И потом Ковалеву последнее время вообще что-то слишком многое стало не нравиться. Яхонтова в нем тоже многое не устраивает, но он всегда достаточно четко различал служебные и личные отношения и не валил их в одну кучу. Все служебные дела подлежат обсуждению только в стенах отделения. А вне этих стен майор ему просто безразличен. Кроме того, приглашала его она. И то, что Яхонтов пойдет на день рождения — пойдет, что бы ни случилось, он так обещал, — его тоже радовало, как радовали его в это утро и освещенные ярким солнцем дома, и праздничные лица прохожих, и даже то, что он будет весь день трудиться, когда все отдыхают. Потому что он чувствовал — он вступает в новую, быть может, самую интересную и счастливую полосу жизни.

Нет, это не было предчувствием счастья тихого, покладистого, мещанского — в достатке и спокойствии, в замкнутости; для Яхонтова, человека смелого, лишенного чувства успокоенности, такого счастья не было и быть не могло. Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, он прожил в движении. Он отвергал, утверждал, преодолевал, добивался, побеждал и, конечно, иногда терпел поражения. Но поражения только закаляли, оттачивали и укрепляли его волю, удесятеряли его энергию. Он и в самую сложную полосу своей жизни, в то время, когда начались разные новшества, реорганизации ведомств и он был выбит из привычной сферы громких дел, кипучих расследований особо опасных антигосударственных преступлений, таких, как шпионаж, измена родине, пособничество фашистам, он оставался верен себе, не раскис, не разуверился в своих силах, по-прежнему занимался спортом, был бодр и полон энергии, как юноша, внимательно следил за новейшими достижениями зарубежной криминалистики. И хоть война, а потом напряженная работа так и не дали ему закончить вуз, он чувствовал себя в милиции на две головы выше всех своих сослуживцев по отделению, вместе взятых. Правда, последнее время на должности следователей в отделения стали присылать дипломированных мальчиков вроде Кудинова, но толку пока от них было мало, а возни с ними да неприятностей — хоть отбавляй.

Сравнительно ровно и спокойно Яхонтов прожил лишь последние два-три года, пока привыкал к работе в новой системе. Но что значит спокойно! Разве сама романтическая профессия следователя не та же борьба ума, проницательности, выдержки, разве каждый обвинительный приговор в суде — не та же победа его воли? А он с первых дней лидировал в районе по количеству сданных в суд дел! Увы, к сожалению, не все дела кончались непременным лишением свободы, некоторым давали срок условно, но ни одно дело не возвращалось к нему на доследование, и с ним считался даже сам прокурор.

Казалось бы, самое жиденькое дело, которое другие постарались бы прекратить немедленно под удобным предлогом, Яхонтов начинал так умело и вел с таким напором, с такой верой в успех, что потом и самые опытные защитники не могли разрушить обвинения или подвести его под признаки другой статьи. Он вполне мог гордиться завоеванным — и своим авторитетом в районе, и своими показателями.

И все-таки работа приносила ему все меньше и меньше удовлетворения. Ему достаточно примелькались и надоели серенькие сослуживцы, все эти ничем не замечательные Ковалевы, Трайновы, Сафроновы, Денисенко, вся их монотонная деятельность без размаха, без оригинальной мысли наводила уныние. Сама работа тоже начинала сильно раздражать своей скрупулезной мелочностью, своей никчемностью. Дела мельчали и требовали только усидчивости, а отнюдь не взлетов оперативного или следовательского ума. Ему становилось уже невмоготу от бесконечного и бесперспективного топтания вокруг нелепых пьяных драк, глупых краж, набивших оскомину мелких хулиганств. Хотелось вырваться на настоящий оперативный простор, где можно было бы развернуться в полную силу, вложить всю гибкость и находчивость, всю смелость и изобретательность, не спать, не пить, не есть, но уж давать действительно настоящие, интересные и громкие дела. А в отделении? Стоило только появиться на горизонте какому-нибудь любопытному убийству или остроумной и значительной краже, как сверху наезжало и наваливалось на дело столько народу и разного начальства, что остальным оставалось быть у них на побегушках. А потом дело и вовсе забирали либо в городское управление, либо в прокуратуру. Но больше всего досаждало Яхонтову отсутствие четкости, ясности, определенности в работе даже с теми мелкими делами, которые к нему попадали. Пошли в ход какие-то всепрощающие теорийки о гуманизме, о профилактике преступлений. Об этой самой профилактике судили да рядили все, но никто так толком и не мог сказать, что же следует под ней понимать: беседы с бандитами и их родственниками? Лекции мошенникам о гражданских добродетелях? Уважение к ворам? Доверие к хулиганам?

Скоро и руководство оказалось в плену этих идеек, стало требовать делать в работе упор на профилактику, но никакой конкретной отчетности, конечно, так и не смогло придумать, потому что само представляло предупреждение преступности крайне умозрительно. Естественно, не последовало и никаких точных и ясных указаний. Ссылались на Макаренко, настаивали на гуманизме, на индивидуальном подходе, работе с населением, говорили о доверии и чуть ли не творчестве (это-то в дознании и следствии!) и бог знает о чем еще. Причем опять-таки без указания конкретных форм и четкого разграничения случаев. Естественно, на деле все эти добренькие благие пожелания не могли не повести и повели к расплывчатости в ведении дел. Каждый дурак теперь мог сходить с ума по-своему, начался разнобой — то, что больше всего ненавидел в ведении дел Яхонтов. Люди, которые еще вчера ловили и изобличали преступников и очень неплохо это делали, вдохновленные такими, как выживший из ума Ковалев, вдруг полезли в дебри психологии, педагогики, стали умничать, оперативную работу превратили в болтовню или просто бездельничали, прикрываясь модными словечками о доверии, сознательности, общественности и тому подобном. А тот же Ковалев шел все дальше. Он уже во всеуслышание рассуждал о том, что, мол, возможно, преступников сажать в лагерь и вообще нет смысла, особенно молодых (это самых-то энергичных и изобретательных!), а то, мол, сажаем их, сажаем, но толку нет — в лагере мало кто из них перевоспитывается, большинство там только обменивается преступным опытом, повышает свою квалификацию да возвращается к нам озлобленными и изверившимися.

«Как будто кто-то когда-то действительно серьезно думал, что из преступного или пьяного сброда в лагере сделают великих граждан, — с улыбкой удивлялся Яхонтов. — Открытие сделал! Каждому дураку до сих пор было ясно — всегда, во все времена и во всех государствах сажали за решетку, чтоб отделить этой самой решеткой отребье от общества. Это же инстинкт самосохранения любого общества! А милиция или, там, полиция, суд, прокуратура или как бы там все это ни называлось — всегда были лишь фильтром, довольно условно призванным гарантировать точность процеживания. Да и мы — сажали и сажаем прежде всего для изоляции всего деклассированного от общества — во-первых, во-вторых — чтоб заставить и их, тех, кто этого не хочет, принудительными мерами работать в лагере на социализм, или, как теперь говорят чаще, на коммунизм, и, в-третьих, этим самым показать всем, кто еще не посажен, но приближается к этому: знайте, так будет со всяким, кто переступит законы нашего советского общежития. То есть — профилактика. И такие люди тогда знали это, боялись. Боялись суда, следствия, милиции, боялись даже повестки и сдерживались, не переступали. Они знали: стоит только чуть-чуть оступиться, переступить наши законы — и готово! Загудел в лагерь!»

Приятно было вспомнить, как раньше работали! Другой и всех улик-то против себя не знает, их еще и собрать-то всех не успели достаточно, а посидит сутки в камере и сам уже просится, нервишки не выдерживают: допросите скорей. Сам еще недостающие улики против себя подскажет, все выложит. Только умей разматывать. Потому что знал: раз взяли, значит, теперь уж крышка. Такой авторитет имели. Лишь о снисхождении просит.

«А сейчас, — со смехом качал головой Яхонтов, — посюсюкает с таким подонком какой-нибудь Ковалев, двадцать раз его товарищем назовет, ручку ему пожмет вежливо, о своем доверии да уважении расскажет… А тот и рад! Шлешь потом повестку за повесткой — он и в ус не дует. И ведь на свою же голову, дураки, делают! Тому же Ковалеву приходится потом за ним бегать, уговаривать, под ручки его на допрос вести. А на допросе рассядется, как дома, и выламывается: «А почему не говорите мне «вы»? А я сегодня плохо себя чувствую и отвечать не буду! А что вы голос повышаете? А ну дайте проверить, что там у вас понаписано…» И уговариваешь такого прохиндея, Христом богом просишь ответить на вопросы, «вы» ему говоришь вежливенько, когда по нему давно лагерь плачет, разводишь с ним демократию, в кошки-мышки играешь…

И ведь, дурни, не понимают — как будто следователю не все равно! С него раскрываемость не спрашивают, он лицо независимое, по крайней мере формально. Это дело его совести, прекратить или не прекратить дело. Это с них, с оперативников, в первую голову шкуру спускают за низкую раскрываемость. Сами себе яму роют. А нам, следователям, что — демократия? Пожалуйста! Но просто неинтересно работать впустую. И только…»

Конечно, просто, по-человечески, Яхонтову было жалко того же Ковалева. Запутался он со своей этой дурацкой профилактикой и жалостливостью этой своей до того, что сам уже вызывает к себе жалость. Но разве не такие, как Ковалев, неуемные и бесхарактерные упрямцы, довели милицию до того, что на нее теперь плюют все, кому не лень, и ее теперь в грош никто не ставит?! А себя загнали в тупик, да такой, что уж и самим дышать нечем. Тыркаются, как телки, без прав, без полномочий… Голоса не могут повысить на преступника!.. Ковалев, так тот уж совсем переселился в отделение, скоро там себе и койку поставит. Небритый, щеки ввалились, еле на ногах держится… Глупый идеалист! И еще не сдается, еще воюет, все еще хочет всем что-то доказать. Собственная жена готова уже отказаться…

«Развалят все, прогорят, вылетят, — зло подумал Яхонтов. — А спасать положение, а вывозить-то придется нам. На наши плечи…»

Яхонтов вспомнил, как вчера вечером ему позвонила Надежда Григорьевна, опять расспрашивала осторожно, как дела у ее мужа, а сама… «Умная женщина! Она не обольщается, понимает, чем все это кончится. И благородная — другая бы давно махнула рукой и отступилась. И любит! За что? Удивительно! Все еще верит, надеется, что муж образумится. Вечером наверняка отведет от гостей и будет деликатно просить подействовать на мужа, повлиять, помочь. Только потому, наверно, и решилась пригласить, знает же, что Ковалев терпеть меня не может. А разве образумишь, если человек не хочет ни слушать, ни понимать своего истинного положения и лезет напролом? Майор-культуртрегер во стане уголовников! Картинка! Но я стою на реальной почве. Получить бы только опергруппу в свои руки… Я быстро положу конец разброду и приведу всех в чувство. У меня оперативники помудрствуют и пофилософствуют! Я не Скорняков. Сто не сто, а девяносто восемь процентов дам. Верных. У меня через месяц преступники будут обегать отделение за три квартала. Я их отучу появляться на моей территории. Оперативники у нас терпимые, работать могут, только болтать много стали. Но ничего — будут у меня бегать по восемь часов минута в минуту, рысью, аллюр три креста! Закон есть закон, и — марш домой. И никакой травли времени в разговорах после работы, никаких сверхурочных бдений. И ведь сами же, черти, почувствуют облегчение, скажут потам спасибо. Вот только Ковалев… Ковалев!.. Ну, да с ним почти кончено. Выдохся.

Образумить… Такого только одно — под корень и прочь с дороги. Что за дурацкая мысль — милицию, этот обнаженный меч, этого часового на страже советской власти, и превратить в болтологическую машину! Да преступники разворуют и распродадут наш социализм распивочно и на вынос! А милиция все должна говорить о своем уважении к ним? Какое нелепое, какое преступное прекраснодушие!»

Яхонтов шел размашисто, ровным, размеренным шагом, как может идти человек знающий, что ему предстоит сделать в жизни. Шел, думал, и где-то в глубине души тайно поднималось приятное, гордое чувство, радость за себя — что он такой дальновидный, следователь с широким кругозором и непоколебимо предан своему делу, что он не омещанился и теперь — вполне по заслугам — оказывается на высоте вставших перед ним задач. И уж он ничего и никого не пожалеет, ни себя, ни других ради высших интересов государства.

«В конце концов, доброта всегда от слабости. А власть должна быть сильной, не раскачиваться. Обыватель должен все время ощущать ее твердость, иначе будет позволять себе слишком много. Он уже позволяет. Даже в милиции. И лезет, куда не спрашивают. Но так долго продолжаться не может. И тогда… А пока… Я еще буду нужен, очень нужен. Без таких не обойтись. В конце концов, не так уж важно, в большом или малом, главное — приносить пользу, быть верным себе. Для большого человека нет малых дел!»

Но Яхонтов, конечно, предчувствовал, что скоро его будут ждать и дела большие. А что еще могло его так окрылить, влить в него новые силы, как не предчувствие новых путей и битв, новых побед и свершений?

Он шел и весело щурил глаза от солнца, которое засверкало сегодня после стольких пасмурных дней словно специально для того, чтоб ему было еще веселее идти в отделение в это знаменательное утро. Яхонтов радовался хорошей погоде, солнцу, жизни, своему будущему, и ему опять никак не удавалось сделать серьезное лицо. Хотелось шутить, смеяться.

У отделения Яхонтов все-таки взял себя в руки, но едва увидел в дверях Тамару в ее смешном наряде, он не смог удержать распиравшего его веселья.

— А-а! Здравствуй! — он не заметил Ковалева, который невольно отступил за широко распахнутую дверь, и громко рассмеялся: — Привет старым знакомым! Опять спекульнула? Понравилось? Так и думал. Свитер? Или теперь — чепчики?

Тамара увидела своего недавнего мучителя и попятилась, потом взмахнула узелком и рванулась мимо него из отделения на улицу.

Яхонтов легко поймал девушку, и «отбил» ее через дверь прямо в дежурную часть к Курченко.

— Не спеши. Все равно некуда. А я люблю старых приятелей!

Усталый после бессонной ночи Курченко хмуро смотрел из-за барьера на следователя.

— А ты что такой невеселый? — Яхонтов совсем забыл, что на лице у него все еще играет радостная улыбка. — У нее же полно подписок. Зачем выпускаешь? Я же прошлый раз уже отобрал подписку о выезде в семьдесят два часа. Она, конечно, не уехала. Осталось только допросить, и можно сажать. На то и закон. Да и ей самой уже надоело шататься голодной. В лагере, по крайней мере, будет есть каждый день и вовремя, — он обернулся и подмигнул Тамаре: — Правильно я говорю?

Потемневшими от гнева глазами смотрел Ковалев на Яхонтова. Сухощавый, подвижной, веселый, следователь походил на мальчишку, который нашел себе интересную забаву и страшно этим доволен.

«Развлекается… Сукин сын!»

Ковалев шагнул в дежурную часть.

Тамара увидела майора, бросилась мимо Яхонтова к нему, но милиционер в дверях остановил ее.

Яхонтов стоял у барьера. Он достал авторучку и хотел расписаться. Затем удивленно обернулся:

— А… ты… И ты здесь? Опять ночевал?

Майор с трудом выговорил, задыхаясь:

— Я ее отпускаю!

Он схватил девушку за протянутую к нему руку и с силой выволок ее мимо милиционера в коридор.

— И когда я отпускаю — значит, я отпускаю! Понятно?

Яхонтов смотрел на него с удивлением, как на сумасшедшего.

Ковалев постоял, успокоился, обернулся к Тамаре:

— Ничего. Это все так… Иди. Жду тебя завтра. А с тобой… — он вошел в дежурную часть. — С тобой мне нужно поговорить.

— Да? Это о чем?

— Я смотрю, на тебя напал игрунчик…

— Это тебя не касается.

Ковалев дернулся к нему, хлопнул ладонью по барьеру:

— Нет, касается.

Курченко вздрогнул, забеспокоился.

— Бросьте вы!..

Следователь осмотрел Ковалева, его измученное, небритое лицо, его громадные стоптанные кирзовые сапоги с широкими голенищами.

— Все кричишь да стучишь? О чем нам с тобой говорить?

— Это мы уточним у тебя в кабинете. Один на один.

— Да? — Яхонтов встряхнул автоматической ручкой, расписался, завернул ее, убрал в карман. — Любопытно. Ну что ж, идем.

Ковалев посмотрел, как подчеркнуто спокойно вышел Яхонтов из дежурной части, нехорошо улыбнулся и пошел за ним.

15

Яхонтов уже не думал теперь, жаль ему или не жаль майора.

«Ко всему прочему он еще и нахал. Так орать на меня! — раздраженно думал Яхонтов. Он чувствовал — скучного объяснения не избежать. — Еще и в кабинете будет теперь буйствовать, отрывать от работы, черт бы его побрал. Все отделение на ноги поднимет своим голосищем, старый идиот!»

Они молча поднялись наверх, Яхонтов достал ключи, открыл свой кабинет, вошел. Ковалев вошел за ним, остановился. Яхонтов разделся, повесил плащ, прошел за стол, сел в кресло с львиными мордами, по привычке откинулся на спинку так, что кресло закачалось под ним да задних ножках, посмотрел на Ковалева. Тот стоял посреди комнаты.

— Ну давай, кричи или говори… Я не знаю, какое у тебя настроение. Но долго слушать не буду.

Ковалев, казалось, не обратил внимания на его довольно миролюбивый тон, подошел к столу и посмотрел ему прямо в глаза. Светлые, опушенные, как у многих блондинов, почти бесцветными ресницами, глаза Яхонтова смотрели снисходительно и не очень серьезно.

— Ну, что нового хотел ты мне сказать?

— Я хотел тебе сказать… — Ковалев опустил на стол свой большой кулак. Он смотрел Яхонтову только в глаза. — Я хотел тебе сказать…

Яхонтов покосился на большой волосатый кулак майора. Он побледнел, но смотрел все так же снисходительно-спокойно и не качался больше в кресле.

— Я хотел сказать тебе, что ты обнаглел! Если я отпускаю человека, — значит, я отпускаю. И при мне теребить его, хватать, тащить, — майор говорил медленно, с трудом подбирая нужные слова, — хватать и тащить — это наглость! Ты должен сначала разобраться, спросить, узнать… И вообще, кто тебе дал право упражнять свое остроумие на задержанных? Кто? Для тебя это смех, а для нее это слезы и горе!

— Ну, знаешь… Хватит. Я думал, что новое, а это все я уже слышал. Если я тебя не заметил за дверью, то я не виноват. А ее я как раз знаю, и знаю как заядлую бродягу. И не знаю, — возвысил голос Яхонтов, — из каких соображений ты ее отпускаешь. Я тебе не доверяю. И выслушивать твои проповеди о заблудших овечках в мои служебные обязанности не входит. Читай их ворам и бродягам. Может быть, они оценят твое красноречие. А я придерживаюсь соответствующих законов и буду неукоснительно придерживаться их впредь. И буду бороться со всеми и всякими нарушителями законов. Ты меня понял? И вообще у меня дел сегодня по горло. Лучше уйди. И еще советую тебе хорошенько подумать о своем положении и о жене. — Яхонтов хотел встать, открыть сейф, но еще раз укоризненно посмотрел на майора, покачал головой. — И что она в тебе нашла таком… Вчера сама мыла пол, одна убиралась, переставляла мебель… Ты хоть физиономию-то свою побрей сегодня… Хоть по случаю ее дня рождения. А то у тебя хватит… Пусти! — он привстал, отодвинул кресло и вставил ключ в сейф.

— Сядь! — рявкнул Ковалев и ударил кулаком по столу. — Не о жене! Сколько ты марьяжил ее прошлый раз?! А ведь знал, что отпустишь. Улик-то не было. Тебе было наплевать, что эта девчонка оказалась в чужом городе одна, оказалась без денег, без документов, голодная. Ты поступил по кодексу, по закону — не наскреб доказательств и выгнал из отделения: иди, мол, еще раз, дозрей до настоящего преступления, с доказательствами. И после этого ты спокойно спал, чистил ногти и был в хорошем настроении, веселился, шутил.

В дверь постучали. Ковалев отошел от Яхонтова:

— Ты…

Но Яхонтов перебил:

— Ах, я должен был взять эту подзаборную девку на свое иждивение, никогда не спать, не шутить, не улыбаться? — Он помолчал, безнадежно посмотрел в сторону, встряхнул головой. — Всех не пережалеешь, знаешь ли… Да и не нужно. Нам не о чем говорить, дорогой. Да и не стоит. Я никогда не испытывал припадочной любви к ворам и бродягам. Не о чем.

Ковалев сделал шаг по комнате, остановился, обернулся. Яхонтов, не мигая, смотрел на него с сожалением, как на безнадежно больного.

— Да, ты прав, — почти спокойно согласился Ковалев. — С такими, как ты, — не о чем. И не стоит. Таких надо просто бить. Ведь ты кто? Ты же людей не видишь. Одно дело с номером. Человеческая жизнь для тебя — семечки. И не веришь ты ни во что. Кричишь о социализме, о коммунизме, а веришь в один свой кулак. И ты хочешь, чтоб и мы в него поверили. Одним кулаком коммунизм собираешься строить? Пусть я кричу, я стучу. Пусть! Но я верю в людей. А ты? Не веришь ты ни в людей, ни в идеи. В одного себя, в один свой кулак. Я очень устал, и мне очень трудно. Но я не отступлю, и ты меня не сломаешь. Ты же один! Или надеешься на Бокалова, на прокурора? Во что ты, Николай, выродился!

Яхонтов порозовел.

— Уходи!

Ковалев не тронулся с места.

Яхонтов холодно посмотрел на Ковалева, снял трубку телефона.

— Уходи. Добром. Или вызову снизу милиционеров.

Майор горько покачал головой.

— Эх ты… Сиди. Я уйду. Можешь не звать… С тобой произошло самое страшное, Николай, что только может случиться с человеком в нашей работе. Ты всю жизнь возился с самым черным, что только бывает в нашей жизни, ты работал с преступниками и постепенно перестал видеть в них живых людей, наших, советских людей. И ты уже не можешь работать иначе, ты видишь только бумаги, дело — дело, которое надо оформить быстро и так, чтоб человека посадили. Ты уже не думаешь и не чувствуешь. Ты только оформляешь. Вот почему я считаю тебя социально опасным, более опасным, чем любого преступника. Ты же убиваешь души людей каждый день, каждым делом. И я — я тебе этого больше не дам делать. Или уходи отсюда, или я тебя уничтожу. И ребята мне помогут.

Ковалев действительно казался почти спокойным.

Яхонтов долго смотрел на него, вздохнул и ничего не сказал.

— Сам уйдешь из отделения? Добром?

— Иди. Я не нуждаюсь в судьях. Тем более в таких. Не мешай мне работать.

— Ну хорошо. Работать в милиции ты больше не будешь. — Ковалев повернулся и вышел, громко ступая тяжелыми сапогами.

Яхонтов устало потер лоб, с удивлением увидел у себя в руках телефонную трубку, с досадой бросил ее на рычаг.

«Какого черта! — разозлился он на себя. — Какого черта!»

Он долго не мог успокоиться, простить себе такого глупого, такого нелепого разговора с майором. Получилось так, словно он действительно принимает всерьез его угрозу.

Так счастливо начавшийся день был испорчен. Яхонтов вынул дела, полистал, но никак не мог сосредоточиться, откинул их прочь и долго сидел, подперев голову руками.

«Черт с ним. В конце концов, ничего особенного не произошло. Всякое бывает в нашей работе… Он меня уничтожит! А? С ребятами! Да он сам уже уничтожен. Полностью. И целиком!» Яхонтов неожиданно длинно выругался. Но в словах и тоне майора было что-то такое, от чего нельзя было уйти, от чего становилось тяжело и почему-то жаль себя.

А Ковалев протопал в кабинет Скорнякова, сел на диван, распахнул китель. Хотелось пить. Он тер горячую, как после бани, грудь и шумно дышал.

«Нажаловалась! У кого пошла искать сочувствия! — он с силой уперся руками в валик дивана, закрыл глаза. — Нашла себе поверенного!..»

По коридору послышались твердые шаги. Ковалев по привычке стал застегивать воротник. Руки затекли, пальцы плохо слушались, и крючки никак не попадали в петли. Вошел Курченко. Увидев майора, потоптался на месте.

— Ну, что ты с ним грызешься? — вздохнул он. — На воды. Вообще умойся. Начальник зовет.

— Зачем?

— Там узнаешь, — Курченко опустил глаза и вышел.

16

Накануне, в субботу, когда Денисенко вышел от Ковалева, он увидел в коридоре начальника. После собрания они еще не разговаривали. Они остановились друг против друга и переглянулись.

— Ну и как? — спросил Трайнов.

— Да-а… — секретарь значительно покачал головой. — Что ж, соберем бюро. Обдумаем. Тогда и сделаем выводы.

— В каком же это смысле выводы?

— В смысле профилактических мероприятий Ковалева вообще и виновности Маркина в частности. Да и относительно Яхонтова. Обвинение тяжелое. Кроме того, вопрос принципиальный. Тут либо один прав, а другой неправ, либо оба и правы и неправы одновременно. Во всяком случае, партийная организация самоустраниться от этого дела не может. Ждать выводов Бокалова?

— Да нет, сами не маленькие, разберемся…

— Ты что? Не согласен? — не понял Денисенко.

— Видишь ли… — Трайнов сдвинул фуражку на затылок, зажмурился, потер лоб. — Я долго гадал, откуда вся эта лихорадка на отделение напала. Теперь я знаю, от какого микроба она пошла…

— Ты думаешь, писал Яхонтов? Думаешь, от одного Яхонтова три комиссии поедут? — с сомнением покачал головой Денисенко. — Так не бывает.

— Зачем от одного Яхонтова. Здесь только корешок. А маковка в другом месте.

— Думаешь, прокурор? Романов? — Денисенко внимательно посмотрел на Трайнова.

— Какая разница. Выдерни корешок — маковка сама отсохнет. — Трайнов помолчал и спросил: — Сегодня бюро собирать будешь?

— Да надо так часикам к девяти… — Денисенко задумался, потом внимательно, немножко насмешливо, но не очень весело спросил: — Если подтвердится насчет Яхонтова — искоренять думаешь?

— Нет, зачем же, сам убежит… не нам же от него…

— А-а… — Денисенко хотел что-то сказать, но из приемной начальника выглянула пожилая секретарша:

— Товарищ капитан, вас к телефону.

— Кто?

— Прокурор, — сказала секретарша. — Просит дело Маркина передать ему. — Она значительно помолчала и вопросительно взглянула на Трайнова.

— Романов?

Трайнов и Денисенко переглянулись.

— Скажите ему, — прищурился Трайнов, — что вы меня не нашли. Пусть часика через два позвонит… — и улыбнулся. — А сам он сюда не придет: все-таки суббота, поздно. Не настолько уж он заинтересован. А?

Денисенко пожал плечами:

— Черт его знает.

— Проверим, — и Трайнов махнул рукой секретарше. — Давайте. Скажите, что ушел. Часика на два.

Она понимающе кивнула и вошла в кабинет. Трайнов повернулся к Денисенко.

— Маковка это или нет, гадать не будем. Давай-ка собирай бюро, и, пока у нас не оттягали дело в прокуратуру, передадим его Кудинову. А то опять в дураках останемся. А я пока пойду скажу Курченко, чтоб не отправлял Маркина и Бельского в тюрьму. Больно уж Яхонтов насчет этого хлопочет. А туда всем бюро не пойдешь разбираться и Бокалова не пригласишь. Пусть уж у нас посидят пока. А на бюро давай-ка так и поставим вопрос: для кого, в конце концов, важнее разобраться в вопросе о профилактике и их взаимных обвинениях — для товарищей по партийной организации или для прокуратуры? Понадзирают за делом и здесь. Ничего.

Часа через полтора, когда Романову надоело ждать и пора было идти домой, он сам позвонил в отделение. К телефону подошел Денисенко.

— А, товарищ Романов, — заулыбался он, — привет, привет. Как у вас там дела? Что? Маркина и Бельского хочешь у нас забрать? Слышал-слышал… Да, щекотливое дело. Трайнова я бы с удовольствием позвал, но не могу, никак не могу, дорогой, домой уехал. После собрания что-то себя плохо почувствовал. Еле уговорили уехать. Сам понимаешь, такое собрание. Ты уже знаешь? — и весело округлил глаза. — Откуда же? Интересно, интересно… Да, к сожалению, никого нет. Я один за всех отдуваюсь. Заходи, я буду очень рад. Но я дела тебе передать не смогу. Ты же сам понимаешь, я не могу подменять начальника. Неудобно. И потом, видишь ли… — И Денисенко своим мягким украинским говорком объяснил: — Конечно, с одной стороны, по закону ты имеешь право забрать от нас к себе любое дело. Но, с другой стороны, наше бюро поручило трем товарищам разобраться в этом деле и доложить на собрании. И в этом бюро тоже, безусловно, право, так как вопрос о Маркине и Бельском имеет для коллектива принципиальное значение. Я даже не знаю, как быть… Если мы сделаем с тобой, как ты хочешь, сам знаешь, народ у нас собрался зубастый, — дело дойдет до райкома партии. Нас-то райком поймет, сами хотим разобраться… Но вот почему ты вдруг проявил к делу Маркина такой неожиданный интерес и не хочешь считаться с решением всей партийной организации, райком может и не понять. Я-то понимаю, что у тебя, конечно, чисто юридический интерес… Тут подумать надо. Может, проще тебе к нам приехать и осуществить контроль здесь? В понедельник. Да-да, послушаешь вместе с нами, побеседуешь сам. А?

Романов призадумался. В самом деле, контроль он может осуществить и в самом отделении ничуть не хуже, чем у себя. Зачем же тогда забирать дело, только потому, что так советует Яхонтов? А райком?

— Ты слушаешь? Что молчишь? — спросил Денисенко после долгой паузы.

— Да, пожалуй, ты прав, — не сразу согласился Романов. — Как всегда, пойду вам навстречу. Приеду к вам. До понедельника.

— Ну вот и хорошо.

Романов нажал на рычаг, позвонил Яхонтову сообщить о решении бюро. Но к телефону подошел Кудинов: Яхонтов, вполне уверенный, что все получится так, как они с Романовым договорились, точно в семь часов ушел.

17

Когда Ковалев вошел в кабинет Трайнова, он прежде всего удивился Денисенко, который сидел за громадным столом вместо начальника и ожесточенно писал. Трайнов же прохаживался по кабинету вдоль своего стола, как человек рядовой и подчиненный: хозяин, мол, сейчас секретарь.

— Переписал? — начальник перегнулся через стол к Денисенко, прочитал бумагу и подписал.

Шумно вошли в кабинет Яхонтов, Кудинов, Курченко, Хлопова и несколько членов бюро. Они столпились в дверях и с трудом пробирались мимо Ковалева, севшего у самых дверей и загородившего ногами проход. Ему следовало бы пересесть, но он не шевельнулся. Яхонтов вошел первым, перешагнул через ноги Ковалева, энергично прошел к окну. Его удивило лицо Трайнова. Начальник был настроен на самый благодушный разговор. Еще больше удивил следователя Денисенко, которого он обычно не принимал всерьез и потому почти не замечал: Денисенко, эта тряпка, этот безвольный, нерешительный человек, глядел на него сейчас необыкновенно значительно. Непримиримо воинственно смотрел ему прямо в глаза Курченко. Поразила Яхонтова и Хлопова. Кудинов глянул на него как-то издали и смущенно отвернулся. Ни одного хоть сколько-нибудь непринужденного или просто скучающего лица не было в кабинете. Один Ковалев безразлично смотрел мимо всех.

Яхонтов почувствовал — сейчас должно произойти нечто важное, известное уже всем, но неизвестное и враждебное ему. Видно, всех уже успел обработать и подчинить себе Трайнов. Предстояло драться.

— Зачем вы меня вызвали? — резко спросил он Трайнова:

— Я? — Трайнов обернулся и скользнул по Яхонтову лукавым, удивленным взглядом. — Я не звал. Это он, Денисенко, тебя звал. А ты что, очень спешишь?

Денисенко нашел нужную бумагу, поднял голову и улыбнулся, как добрый доктор детям, которым он сейчас пропишет сладкую микстуру.

— Пристраивайтесь, товарищи. Всем удобно? — и когда все, кроме Яхонтова, скрестившего воинственно руки на груди, сели, секретарь рассказал о решении бюро: мол, бюро, с одной стороны, верит Яхонтову, а с другой стороны, оно не имеет оснований не верить и Ковалеву. А так как в этом деле речь идет не только о чести наших товарищей, но затрагивается и принципиальный вопрос — о профилактике, то партийное бюро поручает трем коммунистам — Кудинову, Хлоповой и Курченко — разобраться в споре и методах работы Ковалева и Яхонтова и во вторник на собрании доложить. — Кому неясно, товарищи? — закончил он. — Всем ясно? Слово имеет товарищ Трайнов.

Начальник посмотрел на собравшихся, секунду помолчал и покорно сказал:

— Как член бюро, я подчиняюсь, не могу не подчиниться его решению и потому приказываю вам, товарищ Яхонтов, передать дело Маркина и Бельского Кудинову для ведения следствия. Вот приказ. Передадите Кудинову дело сейчас, при мне. Больше не задерживаю.

Яхонтов увидел, как стали присутствующие выходить, и усмехнулся, взглянув на Ковалева.

«Только и всего?» — подумал Яхонтов, ему стало досадно на себя за свои страхи перед этими людьми, которые так и не придумали ничего более умного, чем принять позу объективных наблюдателей.

В кабинете остались только Денисенко и Ковалев.

— Ты, я смотрю, совсем нос повесил, — сказал Денисенко. — Эту историю с Маркиным все переживаешь?

Ковалев молчал.

Денисенко собрал со стола свои бумаги, сунул в свою сумку-планшет, подошел к нему, постоял рядом.

— И говорить не хочется… Это все устроится, Сергеич, поверь. Тут только нужно с правильной стороны подойти. Все будет в порядке. А ты мне вот что лучше скажи: сможешь ли ты на собрании выступить с дельным рассказом об опыте своей работы? В конце концов, крал Маркин или не крал — одна сторона дела. Но он ведь не один. Есть и другие Маркины. Мы должны и о них думать. Как хочешь, а обмен опытом, хорошим ли, плохим ли, мы должны уже провести хотя бы потому, чтоб не повторять уже сделанных ошибок.

Денисенко заговорил с Ковалевым о том, о чем сам Ковалев сейчас не мог ни слышать, ни думать спокойно и о чем, возможно, не вызвался бы с ним говорить сегодня один на один никто другой в отделении. Денисенко говорил медленно, тяжеловато, со вздохами и раздумьями, как бы беря часть тяжелых мыслей собеседника и на себя. И «история с Маркиным», которая казалась Ковалеву громадной, чудовищной и заслонила в его голове все, должно быть, оттого, что Денисенко говорил о ней так тяжело, нисколько не подлаживаясь, не высказывая Ковалеву своей дешевой уверенности, что Маркин украсть не мог, быстро уменьшалась до нормальных размеров и становилась на свое место. Ковалев молчал, слушал, испытывал облегчение и был благодарен секретарю и за его сочувствие, и за спокойствие, и за то, что он не высказывал уверенности в невиновности Маркина. Слушал и сам становился спокойнее, мудрее, выше того Ковалева, который возмущался, шумел и ругался вчера на собрании.

— Не имеем мы права дать кому-нибудь свернуть профилактику из-за одной неудачи. Ты устал, конечно, но что делать… Все мы устали. А бой давать надо. Пора. Трайнов вот дает тебе три дня отгула. Отдохни, переведи дух… Надо. Если ты сам, конечно, не разуверился и убежден в своей правоте…

18

Странное было у Ковалева состояние, когда он вышел из отделения и остановился в воротах. Ему не хотелось думать сейчас ни о жене, ни о Яхонтове, ни о собрании. Он посмотрел на солнце, которое висело высоко в небе над домами, ощутил лицом его тепло, закрыл глаза, вздохнул. Как бы хорошо было прилечь сейчас, ни о чем не думать и заснуть, заснуть хоть бы на час, тогда все станет понятно. Он постоял с закрытыми глазами и покачнулся.

— Дядечка Ковалев, дядечка Ковалев! — из темноты, как это бывает во сне, крикнул знакомый, необыкновенно радостный голос.

Ковалев с усилием разжал веки. С той стороны, через улицу, бежала к нему, размахивая узелком, фигурка в лыжных брюках и мятом малиновом берете.

— Дядечка Ковалев!

— Тамара? — удивился Ковалев и окончательно очнулся. Он увидел, как на них оглядывались прохожие, и отвел ее в сторожу. — Откуда ты взялась?

— Я вас все ждала. Спросить хотела… — затараторила она радостно. — Я смотрю, вы стоите и шатаетесь. Ну, в общем, я и подошла… Устали, да? — Тамара опустила у забора на землю свой узелок. — Садитесь. Посидите. Стесняетесь? А то садитесь. Вы теперь домой? Я вас провожу. Ничего?

Ковалев улыбнулся. Он почувствовал нечто общее, сближающее его с этой девушкой. Ведь ей, как и ему, решительно некуда было спешить, никто ее не ждет, и он, пожалуй, действительно сейчас самый родной и близкий для нее человек.

Он остановился.

— Домой? Я? — Ковалев потрогал обросший щетиной подбородок. — Н-да. Нет. Я не туда, — он насупился, вдруг спросил: — Ты когда ела?

— Вчера.

Тамара удивилась — он рассердился.

— Я тоже. Идем в столовую. Там поговорим, — он взял ее за руку и потянул за собой. — И не махай узлом, а то кого-нибудь убьешь.

Отыскали скромный кафетерий и, провожаемые любопытными взглядами официанток, сели в конце почти пустого зала. Ковалев заказал два борща по-украински, две порции котлет, бутылку пива, чай и два пирожных.

Когда Тамара съела борщ и облизнула ложку, Ковалев почувствовал, как она наголодалась за эти месяцы. Утолив первый голод, котлеты она ела спокойно, смущенная своей торопливой расправой с борщом. Потом Тамара съела одно пирожное, отодвинулась от стола и сосредоточенно потупилась, как будто второе пирожное ее совсем не интересовало.

— Доедай пирожное. Или не любишь? — рассмеялся он. — Я же не девушка, не ем их. — Он пододвинул к ней блюдечко с пирожным, закурил, задумался. — Посидим. Не спеши…

Тамара опустила голову, потом так благодарно, так по-детски доверчиво улыбнулась ему, что Ковалеву стало нехорошо.

— А у меня вот нет дочки. И сына нет.

Ковалев подумал о жене. Он представил, как бы реагировали Надежда Григорьевна и ее знакомые, если бы он вдруг решил удочерить Тамару или даже просто привел переночевать до завтра. А ведь жена — педагог, и, говорят, даже очень хороший… Ну, да про кого и чего не говорят… Можно подумать, что Тамара имеет меньше права на счастье, чем Надежда Григорьевна и ее интеллигентные, культурные знакомые, которые постеснялись бы сейчас пойти с этой девушкой по улице, всерьез полагая, что на ее месте они выглядели бы иначе и ели бы не так жадно.

— Значит, завтра в десять. И вот что, запиши-ка на всякий случай мой домашний телефон. Если задержат без документов, пусть позвонят мне. И служебный запиши, а то я не знаю, как у меня дома выйдет. — Он нахмурился, доставая карандаш. — Короче, если нет дома, звони в отделение. Видно, я там и заночую. А то жена…

— Что жена? — тревожно спросила Тамара. — Что ночью домой не пришли, да?

— Да нет, не в этом дело, — Ковалев поморщился и отвернулся. Его хорошее послеобеденное настроение разрушилось. — Тут хуже. Видишь ли…

Ковалев никогда ни с кем не говорил о своих путаных отношениях с женой. Прежде его разногласия с Надеждой Григорьевной казались мелкими, ничтожными. А теперь он искал решения вопроса, а не сочувствия.

— Видишь ли, есть женщины, которые не понимают, что одному идет оперативная, живая работа, другому — другая, кабинетная, как не каждому идет шляпа и не каждому кепка.

Ковалев хотел пошутить, но Тамара смотрела на него серьезно, внимательно. Он вынужден был пуститься в объяснения, говорить о частом непонимании людьми друг друга, что разные люди на один и тот же предмет смотрят разными глазами и видят совсем не одно и то же. Чем больше он объяснял, тем меньше Тамара понимала его. Он посмотрел на нее, встревоженную, нахмуренную, и улыбнулся, как бы сведя свои сложные недоразумения с женой к пустяку:

— Вот не придумаю, что бы такое ей сегодня подарить, а то обидится. Разговаривать со мной долго не будет. И никакие объяснения не помогут…

Тамара мучительно морщила лоб.

— Знаете, — неожиданно сказала она и как-то странно посмотрела на него. — Если она так к вам относится… если она так… То она просто… дура!

Ковалев опешил.

— Что-о?

— Да! Потому что она тогда ничего не понимает. Я бы на вашем месте сама ее бросила, пусть не воображает! Да! Вы вот не спали… Я вам грубила. А она… Да я бы… Эх!

— Ну это, ты, матушка, пожалуй, не туда хватила! — с сомнением покачал головой Ковалев.

— А чего же она тогда! Такого человека. Да я бы ее обязательно разлюбила, умерла, а разлюбила! — горячо заговорила она и вдруг осеклась. — А вообще я не знаю… с ваших слов… — Она задумалась и вдруг с любопытством спросила: — А она очень красивая, да?

Ковалев улыбнулся такому ходу мыслей своей собеседницы.

— Да как тебе сказать… Пожалуй, обыкновенная… Такая, как все.

— Как все? — Тамара явно была разочарована.

— Эх, Тамара, — грустно сказал Ковалев. — Решить про человека: он, мол, дрянь — легче всего. Да и при чем тут красота! Если судить по красоте, так я, наверно, буду самым последним человеком на земле. Не в этом, милая, дело. Ну подумай сама, что у нас получается: детей у нас нет, в театры мы с ней не ходим, я то не брит, то задержусь, то совсем не приду, она ждет, волнуется, не спит, разные мысли нехорошие ей в голову лезут. То соберемся в гости, а я, оказывается, занят какой-нибудь вежливой деточкой, вроде тебя. Так и пройдет вся жизнь. Вот ей и горько. Тебе, может, и не понять этого, молода ты еще. Нет, Тамара, совсем она неплохой человек. И любит, наверно, меня. Только обидно ей… Пожить для себя захотелось, согреться. Выключиться от всего и пожить. Это бывает. Радостей захотелось. Чтоб от всего заслонили. А не получается… Ну как тебе это еще объяснить?..

Тамара неохотно согласилась.

— Не знаю… Может быть… Только странно как-то. А вы ей про свою работу говорили?

— Говори не говори… Разные у нас с ней глаза. И разве от слов ей легче станет?

— А от чего же станет?

Ковалев уже не знал, как выпутаться. Разговор получался мучительный и совершенно бесполезный. Сколько бы он ни объяснял, Тамара все равно не сможет понять его, а если и поймет, то по-своему, совсем не так, как нужно. Она была слишком молода, и урок оказывался слишком труден.

— Ну как тебе сказать? От внимания, от заботы, от другого самочувствия в жизни, что ли…

Он смотрел на девушку и не знал, каким образом осторожно закончить этот разговор и остаться одному. Ему надо было что-то решить. Тамара задумалась, и майор уже боялся, как бы со своей детской горячностью и непосредственностью она не наговорила ему еще более неприятных вещей, вроде того, что он сам тогда дурак, если его жена умная. Он даже вздрогнул, когда она неожиданно подалась к нему, будто ее сейчас осенила счастливейшая мысль.

— А знаете что?! Если так — я знаю, что нам нужно делать! Знаю! — заверила она его с жаром и вскочила. — Идемте в ГУМ! Мы ей сейчас купим такой подарок, такой подарок — чтоб она сразу все поняла! — и Тамара решительно дернула его за рукав. — Пошли! Я знаю, что надо купить! Знаю!

Ковалев посмотрел на забытое Тамарой пирожное, улыбнулся, с облегчением встал.

— Ну, если ты знаешь, тогда конечно. Идем! — согласился он. В конце концов, какое ни какое, а это было уже решение вопроса.

— Вы не смейтесь! — рассердилась Тамара. — Дело серьезное. Да! Вот посмотрите, все хорошо кончится. Я знаю, что ей нужно купить. Знаю!

— Да я и не смеюсь. Чем черт не шутит. Может, ты и знаешь… Может, со стороны тебе и видней.

19

«Знает Тамара или не знает, а подарок покупать все равно надо. Подберем, — сам себя обнадеживал Ковалев. — Она все-таки женщина. Ей виднее, что в таких случаях надо дарить». Энергия девушки передалась и ему. Майору в самом деле начинало казаться: стоит только купить удачный подарок, прийти домой веселым, шутить весь вечер с гостями и женой, и все само собой устроится, войдет в свою колею. Только нужен подарок совершенно необыкновенный. Но что? Что можно купить на четыреста рублей, которые у него с собой? Брошь, часы, кольцо, посуду, отрез? Все это было. Тут требовалось нечто особенное. Но что? Ковалев несколько раз спрашивал Тамару, но никак не мог добиться, что же такое она хотела предложить. Она только восхищенно разводила руками, не могла назвать точно, что это такое, боялась, что им не хватит денег, потому что цены она не помнила, но это, по ее словам, было такое прекрасное, перед чем ни одной женщине совершенно невозможно устоять.

«Странные все же они, эти женщины, — удивлялся Ковалев, послушно шагая за Тамарой. — И самое интересное будет, если окажется, что жена и в самом деле придет в неописуемый восторг от этой какой-нибудь глупейшей и ненужнейшей безделушки и будет на седьмом небе от счастья!»

Тамара тащила Ковалева в ГУМ. Однако по дороге они заходили во все подходящие магазины. Выбирать с Тамарой было очень удобно. Ему одному стоило бы большого труда и времени пробраться через толпу возбужденных дам к прилавку. Но достаточно было около него появиться Тамаре в своей брезентовой куртке и мятом малиновом берете, как женщины расступались, перед ней образовывалось пустое пространство, и Ковалев получал возможность вполне спокойно говорить с продавцом. Тамара безжалостно все отвергала, и они шли дальше.

В ГУМе Тамара, размахивая своим небольшим узелком, почти поволокла его за рукав в отдел фарфора.

— Неужели купили? — волновалась она, как будто только от подарка теперь и зависела судьба Ковалева. — Вот! Успели! — сказала она ему и победно протянула руку с узелком. — Вот она! — и замерла в восторге.

Действительно, ему бы и в голову никогда не пришло купить такой подарок: на старинном, окованном золотом сундучке сидела женщина в русском сарафане. Ее косы, уложенные вокруг головы, длинный сарафан, из-под которого выглядывали носки золотых туфель, руки, непринужденно положенные на колени, придавали ей особую величавость. У ног, на камне, поросшем зеленым мхом, сидела маленькая ящерица и по-человечески задумчиво смотрела в сказочную даль. Взглядом, позой, особенно косами, женщина напоминала ему Надежду Григорьевну в лучшие ее минуты.

Ковалев взволнованно моргал.

— Что? А? — удовлетворенно сказала Тамара и скомандовала, толкнув майора в бок: — Занимайте очередь, пока не купили… Становитесь в кассу!

Она исчезла в толпе у прилавка.

— Выпишите!

От недоверчивого взгляда продавца Тамара покраснела, выхватила бумажку из его рук, махая узелком, вырвалась из толпы.

— Вот! Доставайте деньги. Скорей! Заплатили? — и, схватив чек, прежде чем Ковалев успел получить сдачу, протянула и победно крикнула продавцу: — Вот. Нате. Снимайте! Давайте ее сюда. Что, я говорила! — ликовала она, оглядываясь на Ковалева. — Не заворачивайте, потом! Давайте сюда. Мы сейчас!

Она сунула майору свой узелок, подхватила с прилавка поданную продавцом скульптуру и понесла ее перед собой на вытянутых руках, как самовар, вся светясь от удовольствия.

Тамара так лавировала среди покупателей, что у Ковалева захватило дух: одно неосторожное движение, и тяжелая скульптура превратится в черепки. Он едва поспевал за ней и никак не мог понять, куда она так летит.

— Осторожно! Осторожно! — выкрикивала Тамара, увертываясь от встречных. Она почти вбежала к граверу в мастерскую, поставила Хозяйку Медной горы на табурет: — Золотом написать можете? Нет? Эх вы!

— Гражданка! В очередь! — вслед ей возмущались люди, стоявшие около окошка. — Безобразие!.. Гражданка!..

Когда Ковалев попробовал протолкнуться внутрь, его вытолкнули и обругали.

— И этот!.. Какое нахальство!.. А еще, кажется, милиционер!

Должно быть, разглядели под распахнутым плащом форменный китель.

— Что вы тут безобразничаете? — в свою очередь кричала Тамара, весьма довольная, что так просто прошла в мастерскую. — Проходите отсюда, граждане! Не видите, какая тяжесть. Это вам не блюдечки!.. Не мешайте делать заказ!..

— Уговорила!.. Через час готово! — дрожа от возбуждения, сообщила Тамара Ковалеву, когда выбралась из мастерской. — Только вот что написать, никак сразу не придумаю, — она озабоченно посмотрела на него. — Все ведь пишут. Но все не то…

Думали, думали и ничего особенного не придумали. У Тамары получилась какая-то выспренняя символика, а Ковалев вообще никогда никаких надписей не делал, всю эту затею считал для серьезных людей неуместной, но Тамара волновалась, горячилась, и он боялся ее обидеть. Наконец Тамара на клочке бумаги нацарапала: «Хозяйке Медной горы от Иванушки». Он махнул рукой, но предупредил:

— Чтоб никаких завитушек вокруг.

Она кивнула и кинулась в мастерскую.

Пока гравер делал надпись, они ходили по длинным, как улицы, линиям ГУМа. Ковалев купил Тамаре мыло, мыльницу, зубную щетку, теплые носки, ленточки для кос и уговорил не фыркать, а взять на память.

Когда надпись была сделана и Хозяйка Медной горы упакована самым тщательным образом, уже стемнело. Тамара вынесла покупку из магазина и остановилась. Ковалев взял такси.

Не доверяя ему, Тамара всю дорогу держала подарок на коленях, и, только когда подъехали к дому и отпустили такси, она передала Ковалеву с рук на руки Хозяйку, взяла свой узелок и грустно улыбнулась.

— Ну вот, теперь уж сами. — Потом нерешительно посмотрела на него, не зная, что сказать, заморгала глазами и опустила голову. — Ну, я пойду…

— Стой, — Ковалев посмотрел на нее, разом угасшую, и протянул ей скульптуру. — Держи!

Тамара покорно обняла сверток, как ребенка.

Ковалев сердито засопел, выгреб из кармана деньги, какие остались, торопливо скомкал и сунул ей в карман.

— Не надо, — глухо сказала она.

Ковалев не ответил, как-то боком посмотрел на нее, насупился и взял Хозяйку Медной горы.

— До завтра. Жду.

— А вам? Вы же все деньги…

— Ладно, ладно… Бери.

Тамара смотрела, как он, не оглядываясь, открыл ногой дверь и вошел в подъезд. Дверь за ним захлопнулась. Она еще раз посмотрела и побрела прочь.

Уже совсем стемнело. Накрапывал мелкий дождик. Она остановилась, села на скамейку, достала из узелка ленточки, мыльницу, потом вынула из кармана плотный комок денег, бережно разгладила на коленке каждую бумажку и заплакала.

20

Ковалев остановился в передней и прислушался. Везде горел свет. Через дверь из столовой слышался тот веселый гомон, какой бывает, когда все веселятся уже потому, что для этого-то и, собрались. Не зная, куда поставить тяжелый подарок, Ковалев посмотрел на выставленный из столовой шкаф и услышал голос Яхонтова:

— Вальс, дамский вальс! Ведь именинница — дама…

— Дамский? — спросила Надежда Григорьевна, и тон ее вопроса показался Ковалеву неестественно веселым, пошлым. — Тогда позвольте мне ангажировать вас, — с шутливым французским прононсом сказала она и засмеялась. — Только стол… Отодвинем стол.

И он услышал, как тяжелый обеденный стол, скрипя ножками, быстро поехал в угол.

«Не ждут. Даже не слышали!»

Вся эта затея Тамары с подарком сразу показалась Ковалеву нелепой, а сам он себе наивным до глупости. Он постоял, держа в руках покупку, потом поставил ее на шкаф и прошел в спальню. Там уныло остановился посреди комнаты, подумал, что все-таки надо переодеться и идти к гостям. Он мученически вздохнул, присел и стал стягивать кирзовый сапог. Кровать жены, как всегда, была покрыта белым пикейным одеялом, с тюлевой накидкой на подушках. Занятый своими мыслями, Ковалев даже не обратил внимания, на что сел. Он рассеянно разглядывал босую ногу и думал, когда же, в какой момент проглядел он жену, когда же она стала ему чужой и далекой, как сейчас эти ее веселые гости, их шум в столовой.

Шум в столовой казался все дальше, глуше. Ковалев прикрыл глаза, голова его медленно опустилась на подушку.

И произошло самое страшное, что только могло случиться с мужем в день рождения жены, когда дом полон гостей: он уснул.

21

Годы не ссутулили плеч Надежды Григорьевны. Правда, в последнее время она заметно пополнела, но это ей очень шло. Она по-прежнему увлекалась игрой в теннис, хорошо одевалась, любила потанцевать, повеселиться и на всех вечеринках оказывалась центром внимания. Она отнюдь не напускала на себя веселости. В ней действительно все сильнее просыпалось чувство молодости, радости жизни. Надежда Григорьевна волновалась, когда не могла попасть на очередную театральную премьеру или не прочитала одной из первых нашумевшую книжную новинку. У нее была масса интересных и значительных знакомых, она очень любила праздники и разного рода торжества. При всем том, она работала директором одного из лучших закрытых интернатов и еще успевала печатать в педагогических журналах серьезные проблемные статьи. И если бы не трудные, а в последнее время просто удручающие отношения с мужем, она чувствовала бы себя одной из счастливейших женщин.

С волнением и тревогой ждала Надежда Григорьевна дня своего рождения. Она надеялась, что хоть по случаю такого семейного праздника муж придет в субботу пораньше, поможет ей переставить мебель, в воскресенье будет весел и любезен с гостями. Ей так хотелось видеть его веселым, разговорчивым, посветлевшим, среди шумных гостей, которых, она знала, будет много, она столько об этом думала, что почти поверила в это и пробовала даже угадать, какой подарок он ей преподнесет, какой приготовит сюрприз, улыбалась, заранее предвкушая радость.

Но у Надежды Григорьевны были основания и тревожиться. Последние годы муж становился все более странным. В прошлый день ее рождения, например, он сидел за столом и молчал. Среди интеллигентных, подвижных, веселых лиц хмурый, плохо побритый, в простившем его синем мундире, он выделялся настолько, что у всех шутки застревали в горле. А потом он и вовсе ушел спать. Ей пришлось что-то путано говорить о неожиданной ночной работе, операциях. Гости сразу почувствовали облегчение, веселье пошло своим чередом, и все потом остались довольны, но у нее и до сих пор не улегся горький осадок. Конечно, такие вещи случались и раньше, когда он был на прежней работе. Случалось даже, что он не мог быть вовсе. Но теперь-то ее муж не был такой важной и незаменимой персоной. Без него вполне могли бы обойтись на работе в день ее рождения. Просто он не хотел быть с ней и ее гостями.

И когда в субботу он не пришел домой, как она просила — пораньше, не пришел даже поздно вечером, она почувствовала себя брошенной и глубоко несчастной. Она одна передвигала мебель, выставляла из столовой в прихожую тяжелый шкаф и лишние вещи, готовила, сама натирала паркет. Оскорбленная, злая, разбитая, чуть не плача, позвонила она Яхонтову и спросила, что случилось. Он постарался ее успокоить, сказал, что ничего особенного не произошло, но по телефону говорил неохотно, очень неопределенно, и она поняла — у мужа и тут дела плохи. Яхонтов пообещал зайти в воскресенье, поздравить и рассказать все лично.

Надежда Григорьевна поздно легла спать, ночью два раза просыпалась, утром ее рано разбудили звонки поздравлявших. Поздравления несколько утешили ее, примирили со случившимся, и, когда собрались гости, она уже оправилась, была весела, как всегда. Она шутила, смеялась, танцевала с гостями, спела что-то под гитару, старалась не думать о муже. И только потом, когда ушел последний гость, она осталась одна и, усталая, еще возбужденная, вошла в спальню.

Он лежал на ее кровати лицом вниз, подмяв под себя подушку, и спал. Его босая нога свисала с кровати, и около нее на коврике валялся снятый сапог. Другая его нога — в сапоге — лежала на белом пикейном одеяле, прочертив по нему темную полосу. Во всей его фигуре — в больших, сжатых даже во сне кулаках, широкой спине, толстой шее — Надежда Григорьевна увидела ту тупую, грубую силу, которая подмяла ее жизнь, придавила ее радости, надежды, мечты, как этот толстокожий сапог сейчас смял и перечеркнул белое чистое одеяло.

С ненавистью, еще не веря этому, смотрела Надежда Григорьевна на мужа, на его спину, босую ногу с желтой мозолистой пяткой. Она опустилась на стул и все смотрела на эту ногу, на сапог. Не в силах поверить, она поднялась, вышла в столовую. Там было тихо, щекочуще весело пахли букеты поднесенных ей цветов. На диске проигрывателя беззвучно вертелась забытая пластинка. А из спальни слышался здоровый спокойный храп мужа.

Словно спасаясь от храпа, Надежда Григорьевна спрятала лицо в прохладные венчики цветов и смотрела на черный вертящийся кружок пластмассы недавно так повелительно заставлявший весело кружиться. А сейчас комнату заполняло храпение мужа, глушило все — и праздничное убранство комнаты, и недавнее веселье, и все ее радости от этого казались призрачными, ненастоящими.

«Неужели это возможно? — беспомощно думала она. — За что? За что такая жестокость!»

Она опять прошла в спальню, долго стояла в дверях, потом, обессиленная, присела у своего маленького письменного столика, смотрела на мужа и не видела ничего, кроме его толстокожего сапога и торчащей перед ее лицом желтой мозолистой пятки.

Единственная дочь известного в свое время адвоката, который не пережил конца нэпа, и учительницы, Наденька была миловидной, но худенькой девушкой и в восемнадцать лет еще казалась подростком. Начитанная, не лишенная большой смелости во взглядах даже применительно к тому времени, она робела на собраниях, терялась в обществе горластых рабочих парней и девушек, которые тогда задавали тон в городке. А Наденьке непременно хотелось быть среди них, среди шума, не чувствовать себя отмирающей, гнилой интеллигенцией. Будущая теща не пожелала видеть в своем доме Ковалева ни одной минуты. Зато Наденьке молодой, неразговорчивый, сильный, как медведь, чекист в скрипучих ремнях казался самым необходимым человеком на земле. Наденьке в нем нравилось все — и мягкая снисходительность, и обстоятельность, и сила, то, что он мог пройти через любую толпу, легко раздвигая ее плечом, и то, что в городе он никого не боялся и вообще ничего никогда не боялся. С гордостью проходила она с Ковалевым по главной улице города, где вечерами гуляли девицы и местные ухажеры, весело поглядывала, как завистливо оглядываются на нее подруги. Наденька сразу полюбила Ковалева, первая призналась в любви, обняла за шею и поцеловала. Суровый чекист растерялся и не устоял. В тот же вечер разгневанная мамаша выставила дочь из дома. Ну да теперь Наденьке никто не был страшен! Ковалев только улыбнулся ее горю и на другой день увез ее к западной границе, где становилось тревожно и куда переводили его полк. Уехала Наденька легко, весело, как была — в одном ситцевом платьице, и даже не попрощалась с мамашей. Только бросила ей открытку с дороги, с какими-то глупыми, высокопарными, вычитанными откуда-то словами. Слова были жестокие, мамаша прочитала, прослезилась, поняла, что сделанного не воротишь, и простила дочь, но потом так никогда и не смогла примириться с таким замужеством — слишком неподходящей партией казался ей Ковалев. Но Наденька лучше чувствовала дух времени, была безумно влюблена в Ковалева, считала его самым пролетарским человеком и чем лучше потом узнавала, тем больше восхищалась его честностью, справедливостью. Даже его молчание о своих служебных делах восхищало ее, обволакивало романтической дымкой его суровую работу. Да и как ей было не восхищаться, не гордиться мужем, если комиссар и командир полка, люди пожилые, заслуженные, относились к Ковалеву с почтением. Рядом с мужем Наденька казалась себе обыкновенной, маленькой, слабой, старалась на все смотреть, как он, говорить его словами и так же справедливо, стеснялась своей незначительности и всегда боялась, как бы муж не заметил ее обыкновенности и не разлюбил.

С гордостью моталась она за мужем по стране.

«Вот покончим с промпартией, и тогда…» — уверял он ее и сутками не появлялся дома. «Ты уж потерпи еще немножко. Вот утихомирим кулаков, и уж тогда…» — говорил он через год и исчезал в командировку.

Ее подруги рожали детей, растили их, учили, имели свои постоянные дома, мебель, друзей, а она все ездила, откладывала, ждала… И гордилась. Еще бы! Ведь ее муж не просто кто-нибудь, а чекист. Таскалась с узлами по вокзалам и общежитиям, теряла вещи, спала на чемоданах, волновалась за него. А когда не выдерживала тягот и неудобств кочевой жизни, тоскливого одиночества в чужих краях, плакала втихомолку, чтоб муж не увидел, не усмотрел в этом мещанства или гнилой интеллигентской слабости и не разлюбил. Зато как значительно смотрели на нее окружающие, когда на вопрос о том, кто ее муж, она со скромным вздохом отвечала:

— В ГПУ работает…

Все немедленно проникались к ней уважением, вниманием, а она гордилась им — своим мужем, этим не очень понятным, но сильным, влиятельным человеком, который не просто там какой-нибудь специнженер или врач, а человек государственный, решающий судьбы многих людей и отвечающий за безопасность республики. Впрочем, о его работе она знала очень мало, столько же, сколько и другие, как и все, судила больше по слухам, по книжкам да кинофильмам, которых в ту пору об этом выходило множество. И хоть до самой войны с Германией муж носил одну шпалу и, судя по всему, особых звезд с неба не хватал, но о малейших изменениях в жизни страны и даже международной жизни она узнавала не только из газет. Изменения отражались и на ее жизни. Началась война в Испании, и муж отсутствовал несколько месяцев. Ни тогда, ни потом она не узнала, был ли муж там, но сообщения о боях под Барселоной и Мадридом были полны для нее особого значения. Когда создалось тревожное положение на востоке, муж дважды был там, где-то его даже ранили японцы. У Надежды Григорьевны до сих пор хранились его письма из Литвы, Западной Украины, с Карельского перешейка. Из Карелии он привез еще и мучительный ревматизм.

В войну он прыгал на парашюте в тыл к немцам, подолгу пропадал в партизанских и диверсионных отрядах, и за все пять лет они виделись четыре раза. Сослуживцы мужа, с женами которых она была знакома, получали чины, отпуска, месяцами жили дома, а он почему-то все время оставался капитаном, хотя находился всю войну в самом пекле.

После войны Ковалев полтора года проработал в оккупационных войсках в Германии и только потом наконец вернулся в Москву, в центральный аппарат. Лишь здесь в сорок девятом году дослужился он до майора. Иметь детей Надежде Григорьевне уже казалось поздно. Уходил муж на работу рано, оставался там часто на ночь, а если приходил, то выжатый, сразу ложился спать. Надежда Григорьевна уже привыкла к известному одиночеству, сама много работала и если иногда начинала чувствовать неудовлетворенность, раздражение, то это легко искупалось ответом на вопрос знакомых, где работает ее муж.

— В органах… — сдержанно говорила она и значительно смотрела, как бы спрашивая: понимаете?

Знакомые понимали, что это такое, с уважением на минуту умолкали, а Надежда Григорьевна опять проникалась гордостью за себя и за своего мужа, который работает в таком важном, совершенно особом месте.

Муж становился мрачнее, молчаливее, своих служебных дел в разговорах никогда не касался. В глубине души она по старой привычке все еще временами робела перед ним, ждала обещанного «потом», обещанного им так много раз… Теперь в этом для Надежды Григорьевны заключалось желание, чтоб муж поскорее дотянул до подполковника, вышел в почетную отставку полковником с солидной пенсией. Тогда они купят дачу, насадят цветов, усыновят двух мальчиков и заживут, наконец, той спокойной семейной жизнью, какой она никогда не жила и потому представляла себе верхом блаженства.

Но все рухнуло совершенно неожиданно. В один прекрасный день Ковалев, как обычно, пропал. Она была занята на конференции и почти не заметила его недельного отсутствия. А когда появился, — осунувшийся, постаревший, — бодрым голосом сообщил, что отныне он, видите ли, будет работать в милиции! Надежда Григорьевна ничего не поняла, но страшно перепугалась. На все ее вопросы о такой странной перемене работы муж молчал, отворачивался.

Кажется, впервые за всю жизнь ее муж целый месяц был дома. Он неподвижно лежал на диване, курил и молчал. Уже потом, спустя некоторое время, Надежда Григорьевна через жену Васи, друга и заместителя Ковалева по работе, узнала, что ее муж отказался подписать какое-то, по его мнению, неправильное обвинительное заключение, уговорил это сделать и Васю, не подчинился, накричал на высокое начальство. И, конечно, вместе с Васей был немедленно арестован. До трибунала дело не дошло. Ковалева выгнали, а Васю заслали куда-то на Камчатку, в самую глушь. Ковалева выгнали так быстро, что впопыхах разгневанное начальство забыло с него снять звездочки. С трудом через старых сослуживцев ему удалось устроиться в управление милиции. Но и в милиции с ним стали происходить странные неприятности, он спускался все ниже и ниже, пока не оказался на самой низшей из возможных для его звания должностей — простого, рядового оперуполномоченного в отделении. Дальше уже было некуда!

Между тем в своем вынужденном одиночестве Надежда Григорьевна не теряла напрасно времени. Она давным-давно окончила институт и теперь работала директором крупного интерната. Так как вскоре стали происходить большие изменения и по службе, она не пострадала. Она слыла опытным педагогом, работу с детьми считала своим призванием, часто выступала на педагогических конференциях, ставила в журналах глубокомысленные проблемы. С матерью, которой присвоили звание Заслуженной учительницы республики, она состояла в переписке. Впрочем, в письмах они с ней затрагивали главным образом педагогические вопросы. Близкие знакомые Надежды Григорьевны были тоже людьми заметными, образованными, с большим весом и влиянием. И вдруг ее муж — муж, которым она гордилась перед знакомыми и друзьями, — выгнан, почти разжалован, оплеван, ходит в синем мундире, а деятельность его ведомства предстает в новом, совершенно ином свете.

Король оказался голым!

Это было ужасно. Ужасно настолько, что у нее не хватало сил скрыть свой ужас. На кого же, на что она потратила свою жизнь? Во имя чего? Чем она гордилась!

Со своими знакомыми Надежда Григорьевна теперь чувствовала себя настолько неловко, что воздерживалась с ними встречаться. Она видела их строгие, серьезные глаза, слышала за своей спиной шепоток, вздохи и не знала, что же ей делать. Она стала избегать даже близких друзей, на работе стыдливо скрывала, что муж ее теперь работает простым оперативником в милиции. Положение директора не вполне спасало ее от расспросов, и она невольно становилась строже, холоднее с подчиненными, отдаляясь и отгораживаясь от них.

Первый год, пока муж донашивал прежнюю, военную форму, скрывать было легче, да и падение его казалось Надежде Григорьевне временным. Такого рода перемещения в их ведомстве случались часто как в ту, так и в другую сторону. Могло быть и хуже. Но простить мужу нелепого спора с начальством не могла. Когда же и в милиции он быстро покатился по служебной лестнице вниз, она испугалась. Но надежда еще была. Она верила, что со временем, имея большие заслуги, он подымется.

К счастью, как довольно скоро стало известно из газет, скороспелое начальство, на которое накричал и которому не подчинился тогда муж, само оказалось под следствием. Мужа без конца таскали, вызывали. Бывшие подчиненные Ковалева, пострадавшие по службе вместе с ним, быстро восстанавливались на прежней работе и при встрече выглядели именинниками. Они расспрашивали ее про мужа, удивлялись, что же он не появляется, не восстанавливается — ведь он тогда был прав и многое началось именно с него. Они передавали Ковалеву приветы, обещали зайти, навестить, но, должно быть, потом, за делами, забывали. Надежда Григорьевна не знала, что им отвечать, как себя держать, волновалась, терялась, отшучивалась и спешила поскорее кончить разговор. А дома то радовалась, то гневалась, видя, что муж ничего не предпринимает. А тем временем Вася — даже Вася, правая рука Ковалева во всей этой истории и его друг, — перевелся, а по слухам, обратно в Москву, возглавляет целый отдел и даже успел получить еще одну звездочку. Она не выдержала.

— Ты должен реабилитироваться! — заявила она со всей решительностью долго терпевшей женщины.

Он не сразу понял и нахмурился:

— В чем? Для меня работа не наказание.

— Значит, тебя это удовлетворяет? Устраивает? — выкрикнула Надежда Григорьевна. — Тебе нравится?

Он миролюбиво улыбнулся:

— Конечно. Тут же…

Но она перебила:

— А меня не устраивает! Мне стыдно за тебя!

— Да? — он секунду молча смотрел на нее. — А мне за тебя!

— Спасибо за все!..

Надежда Григорьевна заплакала, а он не стал успокаивать, хлопнул дверью, ушел.

И все-таки она верила в мужа, надеялась, что он одумается, ждала. Когда же он получил новую форму и Надежда Григорьевна увидела его первый раз не в зеленом, а в синем мундире, ей захотелось плакать. Она поняла — муж опустился, смирился, махнул на все рукой и решил остаться в своем теперешнем незавидном положении навсегда. Но Надежда Григорьевна слишком сильно его любила, она хотела его уважать, гордиться им по-прежнему и смириться никак не могла. Впервые в жизни решилась она с ним бороться, с ним за него самого.

Ковалев стоял перед зеркалом и с трогательной аккуратностью прикреплял свои майорские погоны к милицейскому кителю.

Это была одна из тех добрых и редких минут, когда он становился тихим, кротким и готов был всех любить и всем все прощать.

Надежда Григорьевна села на диван, посмотрела на мужа, потом неопределенно вздохнула:

— Все-таки ты удивительный, редкий человек. Как был молодым, так навсегда и останешься романтиком…

— Почему же? — не оборачиваясь, спросил он, занятый продергиванием шнурочка от пуговицы погона, словно перехитрить шнурочек и продеть его через дырочки в кителе было для него сейчас самым интересным занятием.

— Все такой же ясный, как в тридцатых годах…

Шнурочек был удачно продет, завязан, он улыбнулся, довольный, посмотрел на жену.

— Это хорошо или плохо?

— А как изменилась жизнь, как изменились с тех пор люди…

Лицо Надежды Григорьевны казалось задумчивым, говорила она медленно, как бы вспоминая молодость, взвешивая приятное прошлое, с какой-то неуловимой блуждающей улыбкой. Это было нечто новое. Ковалев насторожился. Он подставил стул, сел против жены, серьезный, внимательный. Она глядела на мужа красивыми, умными глазами, которые он так любил, и улыбалась.

— Удивительно легко тебе живется…

Ковалев наклонил голову, подумал, неопределенно шевельнул плечом.

— Я не понимаю. Ты к чему?

Она не ответила, посмотрела поверх него, задумалась.

— Ничего удивительного. В сущности, каждый из нас живет в том мире, который сам себе выдумает… — мире понятий, взглядов, представлений. И людей. Мы ведь людей не знаем. А додумываем их на свой вкус, чтоб понятней были. И их отношение. Додумываем всегда так, как нам хочется.

С интересом слушал жену Ковалев, ждал, когда она скажет главное. Но она умолкла, задумалась, глядя мимо него.

— Все-таки ты это к чему?

— Я о жизни думаю. Привыкаем мы к ней. А вдуматься: она очень странная — на свежий взгляд, со стороны. Живем, спорим, мудрствуем, боремся сами с собой и думаем, что каждое наше движение безумно важно. Ты видел когда-нибудь большой муравейник? Большой? В солнечный день он весь живым кажется. На нем сплошь муравьи. Суетятся, копошатся, воюют друг с другом, тащат разные травинки, пылинки, толкаются, спешат, все страшно заняты и ничего не видят кругом. А налетел свежий ветер, развеял и муравейник, и муравьев, и их войну, и все их крошечные дела. И ветер не сильный, а так себе… Грустно, да?..

— Я слушаю.

— Я вот сейчас думаю о тебе. Ну отказался ты тогда подписать какую-то бумагу. Пусть важную. И сам считал, что это страшно важно.

— Я был прав.

— Да я не о том. Ну, отказался. И что? Тебя убрали, на твое место сел другой человек. Он во много раз хуже и не опытнее тебя, он никогда не сделает ничего хорошего, как сделал бы ты. Сел, спокойно подписал эту бумагу за тебя, и все пошло своим чередом, как будто ничего и не произошло. Он не мучился, пользовался за тебя твоими благами и тебя же считал дураком, за глаза наверняка подсмеивался над тобой. А ты, честнейший, заслуженный человек, для которого дело важнее жизни, был оплеван и едва расхлебал эту кашу. И то только потому, что налетел свежий ветер, развеял и муравейник и муравьев. А если бы не налетел? Или налетел попозже?

Надежда Григорьевна подавила многозначительный вздох, посмотрела на понуро опущенную голову мужа, отвернулась.

Ковалев больше не улыбался. Он расхаживал по комнате, морщил лоб, неожиданно стал одеваться и, несмотря на поздний час и неважную погоду, пошел на улицу — прогуляться. Потом они были заняты, долго не виделись. Разговор продолжился недели через две. У Ковалева выдался свободный день, он хорошо выспался, отдохнул, за ужином у него было веселое настроение. Надежда Григорьевна подкладывала мужу в тарелку второе и тоже улыбалась.

— Оглядываешься назад, и не верится. Помнишь «фордзоны»? Чудом техники тогда нам казались. А первый харьковский трактор? У него на демонстрации тогда боялись мотор остановить: вдруг больше не заведется? — Она засмеялась. — А песню про первого тракториста на селе, которого сожгли кулаки: «Прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати»… Да, на трактор как на чудо сказочное смотрели. Да что там — перед самой почти войной пулеметным тачанкам на парадах радовались! Дирижаблям! С Финляндией тогда на перешейке сколько намучились, на линии Маннергейма. А уж Германия нам вообще казалась… А через несколько лет наши солдаты по Берлину разгуливали и на эту самую Германию, как на заштатную провинцию посматривали. Америку догоняем, по плечу похлопываем. И как еще похлопываем…

Ковалев весело кушал, кивал — что было, то было!

— Говорят, с трудом недавно нашли человека лапти сплести для артистов Художественного театра, когда возобновили недавно постановку толстовской пьесы. Какой удивительный, циклопический труд, какой невероятный путь! Ведь это такие простые люди, как ты, без громких слов на своих плечах тащили и вытащили нас из разрухи, развоевавшейся крестьянской стихии, хаоса… На своих плечах. Тащили как двужильные, один за десяток, как не мог бы тащить ни один мотор. Всего горсточка двужильных энтузиастов-рабочих на бурное крестьянское море, на этих нэпманов, кулаков… И возвели такое замечательное государственное здание! И я, конечно, представляю, каково тебе сейчас, если из-за пустяковой стычки с новоявленным начальством тебя за все твои заслуги выбрасывают вон, как старую половую тряпку… И оклад — я не о деньгах, а о принципе, нам денег хватит, но представляю, каково тебе получать вдвое меньше меня или меньше любого мальчишки-инженера…

Неожиданно густо побагровев, Ковалев посмотрел на жену, громко отставил стакан, приподнялся.

— И не ради уважения… И не ради… — Он, видимо, от волнения не мог найти нужное слово. — И вообще — не ради! И мне не нравится этот разговор, — закончил он, как отрезал.

— Конечно, — покорно согласилась Надежда Григорьевна. — Я вполне тебя понимаю. Увы, такой стала жизнь. На твое место готовы немедленно сесть десятки других, исполнительных. А мы все по-старому, все в тридцатых годах, с теми же наивными представлениями. Готовы по каждому спорному вопросу митинговать с подчиненными, мучительно искать с ними истину. В наш век, когда надо кратко приказывать. Товарищ Максим… Товарищ Андрей… А этот Максим на тебя смотрит, как на чудака, радуется: эге, мол, слабоват начальник, и завтра же тебя по плечу похлопает, а послезавтра на тебя наплюет… Ты и в отделении… Яхонтов рассказывал, как ты и тут со всеми митингуешь, шумишь, доказываешь, клянешься уголовникам в уважении. Мучаешь там всех этой своей профилактикой, надоедаешь начальству. Говорит, все очень устали от тебя. Смотри, не к добру!..

Он казался опять спокойным, встал, заходил по комнате. Надежда Григорьевна налила ему чаю, он остановился, хотел сесть, но она заговорила о воспитании, и он возмутился, нечаянно опрокинул стакан.

— Но ведь ты же педагог! Ты же Макаренко читала!

Надежда Григорьевна недовольно подняла стакан, промокнула тряпкой лужицу чая, вытерла прозрачную клеенку.

— Что же из этого? — удивилась она, когда убедилась, что на скатерть не попало. — Макаренко не икона и далеко не святой. И опять-таки это тридцатые годы. Но даже и тогда, как только он стал забираться слишком далеко, его с почетом отстранили от практического руководства колонией, хоть он и был в зените своей славы и его поддерживал Горький. И это тоже закономерно. Садись, пей.

Ковалев рассердился, махнул рукой на чай.

— Знаешь ли, я человек рабочий. И относиться к теориям с адвокатской легкостью, как ты, еще не научился.

Она оскорбилась, но сдержалась, только пожала плечами.

— Выходит, я, если читала Макаренко, должна была с шумом и громом выступить и против раздельного обучения?

— Несомненно!

— Да? — она посмотрела на разгоряченного мужа. — И меня бы освободили, как тебя. И все равно было бы раздельное обучение. Такое было время. И оно требовало. Немцы подступали к Москве, мы учили мальчишек военному делу, а семнадцатилетние парнишки наравне со взрослыми бились с врагом. Под угрозой было само наше существование. Мы вынуждены были военизировать все, даже школу. А после войны, как только установился стабильный мир, школа вернулась к совместному обучению. Сейчас опять другое время, время технического прогресса в промышленности, время автоматики, электроники. И школа идет в ногу с ним, встает на путь политехнизации, приближения к материальному производству. Прежде чем судить, надо хоть немножко понимать процесс развития школы! — В запальчивости Надежда Григорьевна раскраснелась. Она удивлялась, своей смелости. — Педагогика не совокупность догм, а дело живое, творческое, растущее. А ты подходишь к нему как доктринер, талмудист!

Так резко и смело она говорила с мужем впервые. И тут впервые она подумала, что ведь он, пожалуй, совсем не тот умный и правильный человек, за которого она его принимала двадцать с лишним лет и по привычке принимает до сих пор. Он ведь и никакого серьезного образования не имеет, и не так уж далеко ушел в своих воззрениях от очаровательного треневского Шванди. Вертелся всю жизнь вокруг одних и тех же вопросов, а сдвинь его чуть-чуть в сторону — и поплыл, Швандя — Швандей. Макса с Марксом путает. И в голову ей пришла неприятная мысль: а может, муж уже переделал все, отжил свое, и теперь он просто не может делать что-то другое, как старый станок-автомат, безотказный, но годный только для одной операции. Ушла вперед жизнь, операция стала ненужной. Старика-ветерана жалко, но производственную площадь необходимо освободить. И волокут старый станок на свалку, как хлам, в угоду прогрессу освобождают место для других, новых, современных машин…

Эта мысль испугала. Надежда Григорьевна постаралась ее отогнать, но теперь в отношениях с мужем у нее невольно проскальзывало сознание превосходства образованного, вполне современного человека. Ковалев, видимо, это чувствовал, отмалчивался, и она решила разбить его наивную идею перевоспитания преступников средствами милиции, идею давно забытую, но с которой муж упрямо носился, как с новым открытием.

— Это уже отвергнуто жизнью. Если вор перестал быть вором, это не значит, что он стал примерным гражданином. Его мировоззрение осталось прежним, культура — тоже. Просто понял, что опять могут посадить, а пожить захотелось спокойно, быть уверенным в завтрашнем дне.

Видимо, Ковалеву очень не хотелось с ней соглашаться. Он выслушал, а потом, как ни в чем не бывало, спросил:

— Почему же?

Надежда Григорьевна удивлялась и все начинала сначала:

— Да потому, что интеллект человека, как и привычка к определенному восприятию мира, уважение к другим людям, вырабатывается у ребенка в раннем детстве, во многом еще до школы, под влиянием среды. С годами восприимчивость ребенка падает. Надеюсь, ты знаешь об этом. И школа потом иногда оказывается бессильной, не может превратить отсталого в умственном развитии ребенка или озлобленного семьей в брызжущего остроумием или покоряющего великодушием. Недаром же говорят, что воспитание ребенка начинается до его рождения — с воспитания родителей. Если в ребенка не вложили соответствующих понятий о морали, не научили уважать и любить людей, а ему уже пятнадцать или восемнадцать лет, если он все еще внутренне некультурен, хам и хулиган, то ни мы, ни тем более вы, колония или лагерь, не смогут сделать его другим. Вы можете его только заставить, вынудить относительно, в меру необходимости, быть внешне культурным на людях, внешне уважать их, соблюдать внешние нормы поведения. Но внутренне или тогда, когда он забывается или уверен в своей безнаказанности, он опять будет самим собой. И задача милиции следить за такими людьми, принуждать вести себя соответствующим образом, соблюдать законы. И тем самым приучать. Но не перевоспитывать. Это совсем другое, вам оно не под силу.

— Но почему? Почему? — не мог понять он.

— Да кто у вас этим будет заниматься? В какой форме? Участковые, над которыми смеются даже дети за их серость и необразованность? Постовые — эти деревенские парни с ленивыми движениями и ленивым умом? Они смогут перевоспитать молодых людей, которых в школе за десять лет не сумели перевоспитать опытнейшие и образованнейшие педагоги? Каким же добродетелям они будут учить? Что драться нехорошо, а убивать нельзя? Это и без них известно. Ты ставишь проблему с ног на голову. С преступлениями можно бороться только повышением общей культуры, привитием вкуса к общественной жизни. А это процесс сложный и очень длительный для общества, а для отдельного человека возможен только в определенном возрасте. Не случайно же в школе у нас существует такая мера, как исключение. Когда мы, педагоги, чувствуем, что уже поздно и ничего нельзя сделать, мы идем на изоляцию такого дурного подростка, его исключение, предохраняем тем самым классный коллектив от дурного влияния, разложения, даем возможность нормально работать и педагогу и всему классу.

Тут Ковалев сразу потерял спокойствие.

— Правильно! — быстро багровея, громко согласился он. — Исключаете. И он попадает в ремесленное. Там и собираете таких. А когда пасуете и там, исключаете и оттуда. Кричите: в колонию! Отброшенный вами, он в конце концов попадает к нам. Получается, как у того паршивого терапевта, который сначала запускает болезнь, потом с легким сердцем квалифицирует ее как хроническую: мол, неизлечимая. А когда дело заходит слишком далеко, спешит снять с себя ответственность, спихивает больного хирургу: пусть он режет, кромсает. Может, что и выйдет, авось больной не умрет. Хирургу же все нипочем. Он же мясник. А мы — терапевты, в перчатках работаем, у нас чистота, тишина. И крови чтоб не было. Чистоплюи вы. Не все, а такие «педагоги». Сколько с такими ни говори о совместных мероприятиях — как об стенку горох. И смотрят на нас, как на «золотую роту». Мы же ассенизаторы. За ними убираем. Грязненькие. Да я, моя бы воля, таких педагогов разогнал бы всех к чертовой матери!

— Это, очевидно, и меня?

— Наверно. Я не знаю, как ты там директорствуешь. Но теперь представляю.

— Благодарю!

Они негодовали друг на друга и заходили все дальше и дальше.

— Да Макаренко сам признает, что не всех можно перевоспитать, — почти кричала на мужа Надежда Григорьевна.

— Где? Когда? — спрашивал ее Ковалев. — Он черным по белому писал: ни одного процента брака в воспитании людей. Ни одного!

— Это он декларировал. А сам — исключал! Да на, раскрой, прочитай, убедись! — Возмущенная, она лезла в шкаф, вытаскивала и кидала на стол перед мужем книги знаменитого педагога. — Вот. Читал? Вот здесь он описывает Рыжикова, которого он не смог перевоспитать и передал следственным органам, — она раскрывала книгу. — С кем ты споришь! Я наизусть почти помню. Статьи о нем писала. И это он в художественном произведении признает, обобщает. А в жизни у него такой случай был не один. А вот, — она раскрывала другой том, безошибочно находила нужное место. — Вот здесь он пишет, как нарушителя выгнали из колонии раз и навсегда. Исключили раз и навсегда и ни о каком прощении не хотели слышать. Для чего? В назидание другим, ради укрепления всего коллектива, ради его чистоты. Вот. Прочитай, успокойся и больше не спорь.

Ковалев хмуро смотрел на раскрытую книгу.

— Читал. Ну и что? — несколько тише говорил он. Но тут же опять повышал голос: — Так ведь это было когда? Двадцать лет назад! А теперь…

Она насмешливо перебивала:

— Теперь возрастные законы у детей стали иные?

— Жизнь! Окружение! Среда! И грош вам цена как людям, если вы так рассуждаете.

— Ну что с тобой после этого говорить… — отступалась Надежда Григорьевна. — Тебя вообще, видимо, пронять ничем невозможно…

Но отступалась она лишь до следующего удобного случая.

Чем дальше заходили они в своих спорах, тем больше теряли прежнее уважение друг к другу. Ковалев не мог простить жене, руководителю большого педагогического учреждения, ее воззрений, той легкости, с какой она шла на оправдание определенного процента брака в воспитательной работе за счет исключенных, на признание этого брака неизбежным. Надежда Григорьевна с каждым спором все больше убеждалась в ограниченности мужа, в его неспособности мыслить отвлеченно, теоретически. Она понимала всю рискованность таких споров и раздоров, понимала, что оказать простое давление на такого человека, как муж, нельзя, ссоры ему надоели и в один прекрасный день он со свойственной ему прямотой может разом покончить с разногласиями, как и с семейной жизнью.

Приходилось доказывать, убеждать, ссылаться на статьи, труды педагогов, примеры. К спорам с мужем она уже специально готовилась, вынуждена была высказываться все более решительно и непримиримо: он упорно стоял на своем, носился со своей филантропической идеей. Со дня на день он мог всем надоесть в отделении, и его выставят и оттуда, как в свое время выставили уже из управления. Яхонтов предупредил ее на этот счет очень определенно.

Надежда Григорьевна не считалась ни со своим самолюбием, ни со временем, не жалела сил, лишь бы спасти мужа от новых неприятностей. От одних ее бесед, казалось, всякий нормальный человек даже с очень средними способностями уже приобрел бы солидную квалификацию педагога и был бы за одно это благодарен, столько ею было изложено, обговорено, разъяснено и доказано.

А муж? Последний раз, выслушав молча все ее сложные теоретические построения, он просто, но очень многообещающе предупредил:

— Говорить ты умеешь. Но, знаешь, оставь меня в покое. В конце концов, я тебя силой не держу. Лучше давай останемся при своих.

Чем больше думала Надежда Григорьевна о своей жизни, чем больше вспоминала, тем оскорбительнее рисовалось отношение мужа к ней. Зачем она с ним жила? Во имя чего приносила себя в жертву, отказывалась от радостей, откладывала, ждала… Чего? Вот этой исключительной фразы: «Силой тебя не держу»? Такого вот надругательства в день ее рождения?

— Силой не держу… — задумчиво повторила она и горько покачала головой. — Большего не заслужила…

Она смотрела на спящего мужа, на этого, как ей всегда раньше казалось, самого близкого человека, человека, которого она столько лет самоотверженно любила. Она старалась мысленно хоть как-то помириться с ним и не могла.

Поднимись он сейчас, протяни ей хоть самый незатейливый букетик, пожалей ее, обессиленную, измученную, скажи ей ласковое, утешающее слово, и она, наверно, бросилась бы ему на грудь, обняла, разрыдалась, простила и забыла бы все — и несбывшиеся мечты, и работу в милиции, и смятое пикейное одеяло.

Но он спал, спокойно похрапывал во сне и был равнодушен к ее горю. Это было невыносимо, чудовищно. Надежда Григорьевна была не в силах перенести свое горе одна. И она обратилась мысленно к единственно близкому человеку, человеку, который любил ее всегда и которому она могла сейчас выплакать все до конца. Она придвинула лист бумаги, обмакнула перо в чернила.

«Милая мамочка! Двадцать лет несла я безропотно этот крест, старалась быть честной и верной женой этого бесчувственного, заскорузлого человека. Но я больше не могу с ним жить. Я скрывала от тебя — ведь он докатился до милиции! Пойми меня и прости. Лучше поздно, чем никогда, лучше одной, чем такая жизнь. Он там настолько огрубел с ворами и забулдыгами, что сегодня, даже в такой для меня день…»

Переживая все снова и снова, она выискивала самое больное, обидное в своей жизни и писала. Слезы текли по ее лицу, капали на бумагу, расплывались по ней лиловыми пятнами. Она не замечала их и писала, писала, пока усталость не взяла свое. Она опустила тяжелые от слез веки, голова склонилась на руки. Надежда Григорьевна заснула и всхлипывала во сне тихо и обиженно.

22

Какое-то не вполне осознанное чувство тревоги заставило Ковалева проснуться и сесть. Он с изумлением увидел себя на смятом пикейном одеяле, посмотрел на свою босую ногу, потом на обутую и, плохо понимая со сна, что произошло, машинально надел сапог.

Уже светало, но в комнате с задернутыми шторами был полумрак. В углу на столике горела маленькая лампочка-грибок и своим слабым светом освещала Надежду Григорьевну. Она сидела на стуле, облокотясь руками на стол и склонив голову. Казалось, она просто на минуту заглянула сюда, присела и задумалась.

Ковалев мгновенно пришел в себя. «Как тихо, — испуганно подумал он. — Сколько же я спал? — Он взглянул на часы. Завод кончился. Часы стояли. — Как же это у меня так вышло? — ужаснулся он. — Ей даже негде было прилечь! Сидя заснула…»

Неслышно встав, он стянул с кровати смятое испачканное одеяло, спрятал его в столовой. Потом быстро поправил постель, взбил подушки и подошел к Надежде Григорьевне. В ее позе, в этой поникшей голове, опущенной на руки, было что-то жалкое, беспомощное, какая-то обида и усталость. Он виновато смотрел на жену и, когда легонько, боясь разбудить, стал расстегивать бусы, не удержался и тихонько поцеловал в шею. Даже не скрипнув сапогами, он присел перед ней на корточки, снял с нее туфли. Она не проснулась, только пошевелила пальцами затекших ног, и сквозь прозрачную паутинку чулок он увидел у нее на подъеме красные рубчики. Вся его вина за испорченный день рождения предстала перед ним во всей своей жестокости.

«За что же я ее так!.. Как мог? Ведь должен был… Я хотел. Ведь я собирался туда, к ним… Она так любит этот день. Как же я мог заснуть?..»

Он встал, погасил лампу и осторожно поднял Надежду Григорьевну на руки.

— Обидел я тебя, девочка. Знаю…

Он мягко опустил ее на кровать и тихо укрыл. Она почувствовала облегчение, глубоко вздохнула, сладко чмокнула губами и перевернулась на другой бок, подложив под щеку ладошку.

Ковалев тихо пошел к окну закрыть плотнее шторы и вздрогнул: упала со стола и впилась пером в пол ручка. Он замер, испуганно оглянулся на жену, поднял ручку, подошел к столу, наклонился и увидел письмо.

«Милая мамочка! — пробежал он глазами. — Двадцать лет несла я… этот крест… Всю жизнь я защищала перед тобой этого… человека… Лучше поздно, чем никогда…»

Письмо было длинное, на нескольких листах. Дальше он не читал.

— Та-ак! — сказал он громко и выпрямился. — Значит, я — крест! Та-ак!

Ковалев завел свои часы, постоял, потом подошел к жене, долго, внимательно смотрел на нее, на ее гладкую полную шею, на ее загорелые округлые плечи. В ее красивой, крепкой полноте было что-то самодовольное, требовательное, неприятное.

— Вот как оно бывает… Что ж, ладно.

Ковалев вышел в переднюю, снял с вешалки плащ, кепку. В столовой обул новые хромовые сапоги, завернул в газету сапоги дворника и вышел из квартиры. На улице закурил и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь.

23

Было холодное хмурое утро. Унылая серая пелена затянула небо, и оно походило на ровный сухой асфальт. Нигде не виднелось никакого просвета. Здания казались блеклыми, и вся жизнь тоже казалась серой, холодной, как небо.

Зажав сверток под мышкой, Ковалев шагал из одной улицы в другую. Он уходил все дальше от дома, шел, недобро поглядывая по сторонам, пока ему не стало жарко. Он вышел к скверу с большим фонтаном, сел на скамейку и расстегнул воротник кителя.

«Ничего, — убеждал он себя. — Мы двужильные. Переживем и это. Авось в петлю не полезем». Он передохнул, вспомнил вдруг тещу, важную провинциальную учительницу, и стукнул себя кулаком по колену: «Барыня… Чуть что — «мы, педагоги». Два деятеля просвещения… Перед ней, видите ли, меня защищала. Ишь благодетельница! А мне плевать! Я, может, тоже занимаюсь педагогикой, да еще посерьезней вашей! Я не одну сотню людей к правильной жизни вернул. Или это, по-вашему, легче преподавания какой-нибудь ботаники?!»

Из боковой аллеи, похрустывая желтыми опавшими листьями, неторопливо вышел молоденький милиционер. Яркий солнечный лучик, словно специально прорвав серую пелену, сверкнул на кокарде, осветил свежее мальчишеское лицо, заиграл на пуговицах, пряжках портупеи. Милиционер посмотрел на Ковалева, заметил под распахнутым плащом синий китель, заулыбался и козырнул приветливо, как хорошему знакомому. Трудно было не улыбнуться в ответ. «Как в театре, — подумал Ковалев. — Должно быть, новенький. И, наверно, влюбленный. — И вдруг стало больно. — У этого все еще впереди. А я уже старый гриб. Старый… Сверстники мои детей женят. Снова не начнешь. Значит, один. Работа, только работа…»

Милиционер исчез. Откуда-то сбоку еще слышалось похрустывание да осталось ощущение щемящей грусти. Вспомнилось, что сегодня ему незачем идти в отделение, если бы не обещал Тамаре, у него отгул. Все наверняка даже удивятся, когда он придет.

«Очень хорошо. По крайней мере, если пристанут, скажу, что только ради нее. А там… Ну да дело найдется. До вечера прокручусь. А вечером в крайнем случае переночую у Хабибулина».

Ковалев шел неторопливо. Погода разгуливалась. Расплывались остатки туч и бежали с неба. Кончился тот тихий час, когда одни только пробуждались, другие пили чай, но город казался пустым. Автобусы, поблескивая стеклами, неслись наперегонки с троллейбусами, их обгоняли грузовики, легковые плотными толпами замирали у перекрестков, пропускали своих собратьев, дружно срывались с места и мчались дальше. А над всем этим вставало солнце, разгоралось, подымалось все выше, золотило крыши домов, заглядывало в окна, сверкало на стеклах и заливало город теплом и светом. Все больше и больше прохожих встречалось на улицах.

«Да, так вот и в жизни, — думал Ковалев. — Еще недавно холод и тучи и никого кругом, и вдруг тебя уже подталкивают прохожие, и в небе солнышко, да такое теплое, и совсем другим уже кажется мир».

Майор думал, что он уже поборол свое горе, отрезал напрочь больное место и жизнь пойдет на поправку. Все станет легко и просто, как легко ему дышится сейчас, в это хорошее утро.

Выходя от Хабибулина, которому он занес сапоги, Ковалев увидел впереди себя поклонника Степановой. Тот направлялся в отделение.

«Так. Значит, ко мне? Поговорим, поговорим, Виктор Аркадьевич!» — мысленно обрадовался Ковалев. Он улыбнулся, потер шершавый подбородок и, испытывая какой-то новый, особый, волнующий вкус к жизни, какой-то новый подъем, повернул обратно. «Поговорим, поговорим», — и засмеялся.

Ковалев шумно вошел в парикмахерскую.

«Что ж, что старый гриб, — пока брила знакомая парикмахерша, думал Ковалев. — И старые грибы нужны. От них дух в супе крепче».

Он посмотрел в зеркало и увидел там Ковалева, но другого, совсем не веселого.

— Освежить? — спросила парикмахерша обычно экономного майора.

— Освежай! — громче, чем нужно, засмеялся Ковалев. — Только быстро, — и зажмурился перед пульверизатором. А когда вытер лицо салфеткой и открыл глаза, из зеркала на него опять посмотрел другой Ковалев — насмешливо и с сомнением, как будто хотел спросить: «Храбришься?»

24

Раньше, при жизни мужа, появляясь под руку с Виктором Аркадьевичем у знакомых, Софья Ивановна говорила тем немногим, кто еще не был с ним знаком:

— Старый друг нашего дома.

Виктор Аркадьевич тепло улыбался Соне, с кротким поклоном называл себя. Ему приятно улыбались, крепко пожимали руку.

Потом, после смерти мужа, Степанова представляла Виктора Аркадьевича:

— Мой дорогой супруг.

И по тому, как уверенно, с удовольствием это сообщала, по уважительной улыбке, какой они награждали друг друга при этом, по тому, как Виктор Аркадьевич чуть наклонял голову, все видели, что он и Софья Ивановна завидная пара — они не только супруги, но и большие, хорошие друзья. И никому просто не приходило в голову углубляться в юридическую сторону их отношений — настолько привыкли их видеть всегда и везде только вместе. Да и Виктор Аркадьевич и Степанова настолько привыкли к такому положению, что, когда шли куда-нибудь, сами удивлялись — казалось, прожили жизнь рука об руку и он никогда не был женат, а она замужем — настолько это было теперь далеким и потерявшим всякое значение.

В своих отношениях с Виктором Аркадьевичем Софья Ивановна никогда не испытывала никаких затруднений, столь ясными, понятными и естественными представлялись они ей. Виктор Аркадьевич был для нее больше чем супругом или даже другом — его радостями, его интересами, его успехами жила Софья Ивановна. Она растворилась в его жизни настолько, что была бы вполне счастлива, если бы, возвращаясь домой, она не находила там неумолимого напоминания о своем неудачном замужестве, этой резкой, диссонирующей со всей ее теперешней жизнью ноты — Миши.

Ее сын словно нарочно, словно в насмешку старался как можно больше и чувствительнее напоминать Софье Ивановне о человеке, который загубил ее талант, не дав стать певицей. Мальчик то доставал отцовский китель и наряжался в него, то выволакивал откуда-то старую портупею, вешал через плечо и приставал к матери с расспросами, как она с ним познакомилась и за что полюбила, какие отец совершил уже в то время подвиги и сколько сбил самолетов, а когда она гневно одергивала сына — дерзил. Когда мать уходила и Миша оставался в квартире один, он развешивал по всем стенам фотографии и личные вещи отца, как в мемориальном музее, а когда она приходила и все сдирала, готовая выкинуть фотографии вон, он не давал, бросался на мать, скандалил, отнимал. Софья Ивановна выходила из себя, кричала, требовала, чтоб Виктор Аркадьевич вмешался и наказал Мишу, а когда Виктор Аркадьевич, повздыхав и покачав достаточно головой, принимался их успокаивать, обижалась, горячилась, говорила неприятные вещи и ему.

Виктор Аркадьевич несколько раз пытался мирить мать и сына. Человек благонамеренный и благожелательный, он пробовал объяснять мальчику, что для человека мало быть смелым летчиком, надо еще не пить водку, не портить жизнь близких своими причудами и многое другое. Софье Ивановне он со всей решительностью внушал, что, при всех недостатках, ее покойный муж в самом деле был заслуженным летчиком, героем, значит, и полезным человеком для общества. Конечно, искусство выше, но ведь кто-то должен и защищать страну. Но Миша желал видеть отца только безгрешным героем-летчиком, перед которым преклонялся весь полк, ругал мать, грубил Виктору Аркадьевичу. Тот, в свою очередь, обижался — ведь он относился к мальчику терпимо и желал ему только хорошего, удивлялся его невоспитанности. Софья же Ивановна немедленно говорила:

— Ага! Он неисправим. Он весь в отца! — и сама начинала жаловаться на сына, на жизнь, плакала и потом долго чувствовала себя разбитой и несчастной.

Каждая попытка примирить их кончалась для Виктора Аркадьевича неприятностями. Самое же тяжелое для него было видеть, как обычно веселая и милая, вполне разумная, Софья Ивановна при воспоминании о муже мгновенно превращалась в злобную женщину, которая сама не всегда понимает, что говорит и, главное, кому и зачем. Виктор Аркадьевич подавленно умолкал, уходил на кухню и долго не мог собраться с мыслями.

От семейных неприятностей уставали все, но тяжелее всех отражались они на работе Виктора Аркадьевича, и впредь, наученный горьким опытом, он обходил опасные вопросы стороной. Избегал прямых ссор с ним и Миша. Софью же Ивановну, если она пробовала воздействовать на сына окриками, Виктор Аркадьевич теперь старался куда-нибудь увести, занять чем-нибудь, лишь бы все кончилось тихо.

Жизнь входила в привычную колею. Днем и вечерами Виктор Аркадьевич был занят, если же и был дома, то Миша обычно уходил. Конечно, он не мог не видеть, что мальчик становится все более нелюдимым, замкнутым, всегда смотрит насупленно. Да и что он мог сделать, когда в разговор немедленно вмешивалась мать — ведь Миша был ее сыном, а не его. И Виктор Аркадьевич испуганно отступал, сердился, махал рукой. Софья Ивановна воспитывала окриками, командами, которые, как правило, не выполнялись, считала сына неисправимым, грубым, «наказаньем» и возлагала надежды то на школу, то на милицию, то на колонию или армию. Виктор Аркадьевич на все ее высказывания неопределенно пожимал плечами и сторонился. Впрочем, и сама Софья Ивановна затрагивала их только в самых крайних случаях, и последнее время все трое жили если и не очень мирно, то по крайней мере довольно тихо. Софья Ивановна с Мишей почти не виделась, ожила, посвежела, помолодела, много внимания уделяла своей внешности, была полна планов и, как влюбленная девушка, мило кокетничала с Виктором Аркадьевичем. Он смеялся и целовал ее, называл умницей, шутил и сам свежел, молодел. И если Виктор Аркадьевич и Софья Ивановна еще не вполне были счастливы, то и он и она чувствовали счастье где-то близко от них, они приближаются к нему. Вот почему в субботу в отделении милиции, когда Ковалев совершенно неожиданно определил отношения Софьи Ивановны с Виктором Аркадьевичем двумя словами — «сожитель» и «любовник», она искренне возмутилась.

«Да, он не муж! Потому что он больше, чем муж! — думала она, выходя от Ковалева. — У нас долголетняя дружба, общие интересы, преданность искусству!»

И все-таки эти слова пристали к ней, как липкая грязь, не давали успокоиться, тревожили. Она старалась, но уже никак не могла так же радостно, как прежде, смотреть на свои отношения с Виктором Аркадьевичем. И как будто специально за ней неторопливо раздавались увесистые шаги Ковалева и, казалось, насмешливо притопывали: «сожитель», «сожитель», «сожитель»…

Не оглядываясь, она спустилась по лестнице, остановилась. В длинном коридоре толпились дворники. Виктора Аркадьевича нигде не было видно. Ей не хотелось еще раз встретиться с глазами Ковалева, и она прибавила шагу, пробралась сквозь толпу дворников. Сапоги майора затопали чуть быстрее, но так же мерно, настойчиво. Софья Ивановна наконец услышала голос Виктора Аркадьевича из дежурной части и торопливо заглянула туда.

— Да, я считаю это самоуправством! — возмущался Виктор Аркадьевич, потрясая перед дежурным своим паспортом.

— Я же вам объясняю, — Курченко уныло вздохнул и вышел из-за барьера, — мы установили вашу личность на случай, если придется на вас воздействовать через общественность.

— То есть как это воздействовать? — изумился Виктор Аркадьевич. Степанова заметила, как он отступил, потом подался вперед. — Это в каком же смысле?

— В самом обыкновенном, — пожал плечами Курченко.

— На меня? — задохнулся Виктор Аркадьевич. — За то, что скверный мальчишка украл часы? Я же ему не отец. Какое же я имею к этому отношение? Я тут совершенно посторонний… — Он пожал плечами. — Я не отец и не мать…

— Товарищ, я не знаю, посторонний вы или нет, — Курченко подошел к артисту вплотную, так что тот вынужден был отступить к двери. — Можете жаловаться. Но не мешайте работать.

Софья Ивановна растерялась. А сзади, за ее спиной замерли шаги Ковалева.

Она чувствовала его позади себя, не могла обернуться и быстро менялась в лице.

— Вот как! Вы, оказывается, посторонний! — Она посмотрела в лицо Виктору Аркадьевичу. — Я не знала!

— Соня?.. Ты?.. Уже? — обрадовался, увидев ее, Виктор Аркадьевич и посветлел. — А со мной тут такая нелепая история…

Степанова не дослушала его.

— Не знала… — повторила она сама себе, зябко вздрогнула и быстро отвернулась. Ковалев смотрел на нее с состраданием.

Она вспыхнула, опустила голову и рванулась из отделения на улицу.

Виктор Аркадьевич ничего не понял, взял в руку трость и поспешил за ней.

— Соня! Подожди…

— Вот видите, — наставительно сказал ему Курченко. — А говорили — посторонний. Знаем мы таких «посторонних»…

Виктор Аркадьевич был уже у двери. Он грозно обернулся:

— То есть?

— Гляди, убежит, и не догонишь! — задорно крикнула какая-то молодая дворничиха Виктору Аркадьевичу. — Тогда и вправду выйдешь посторонним, — и, довольная, захохотала.

Дворники, толпившиеся у двери, тоже засмеялись.

Виктор Аркадьевич понимал, что он действительно смешон в этой глупой истории. Посерев от гнева, он обернулся, хотел что-то сказать, но увидел печальные глаза пожилого майора, который не смеялся, взмахнул тростью и, ничего не сказав, вышел вон, громко хлопнул дверью.

— Как это глупо. Устраивать сцены при людях! Смешить…

Он возмущенно поправил шляпу, сердито подумал о том, как иногда бывают непростительно невыдержанны женщины, и решил немедленно догнать Степанову, объясниться.

— Соня, — сказал он ей твердым баритоном. — Твое поведение выглядит просто странно. Я тебя отказываюсь понимать… Что случилось? Что произошло?

Софья Ивановна не обернулась. Наклонив голову, она шла все так же быстро, гораздо быстрее, чем ходил обычно Виктор Аркадьевич. С непривычки он почувствовал одышку, окончательно рассердился и больше не возобновлял разговора.

Они молча поднялись по лестнице. Виктор Аркадьевич вошел вслед за ней в квартиру. В прихожей она повернулась к нему спиной. Виктор Аркадьевич разделся и услышал, как Соня, громко топая ботами, прошла в кухню.

«Ну вот, конечно! — подумал он, опускаясь в комнате на диван. — Она теперь будет стоять на кухне в позе Чайльд Гарольда и ждать, когда я признаю себя виноватым и с покаянием брошусь к ней на шею, начну успокаивать… Черт дернул вмешиваться, идти в эту милицию! Кайся теперь, неизвестно в чем, объясняйся…»

Софья Ивановна все не шла, стояла на кухне. Это уже походило на демонстрацию. Тишина в квартире становилась тягостной. Виктор Аркадьевич задумчиво тронул клавиши рояля. Получилось неожиданно громко. Он вздрогнул и посмотрел на часы. Стрелки перебирались за цифру одиннадцать.

«Так и знал! Конечно! Теперь уже не повторить! Нечего сказать — продуктивное использование свободного времени… А такой был вечер, так хотелось петь, быть в хорошем, веселом настроении, встряхнуться. И вот изволь! Встряхнулся, отдохнул, называется. — Он с грустью посмотрел на красиво уложенные в вазе фрукты, вздохнул. — Нет, хватит! Уеду домой. Видно канители этой не будет конца, а у меня завтра достаточно ответственная запись…»

Виктор Аркадьевич решительно шевельнулся, но так и остался на диване. Он вспомнил свою маленькую холостяцкую комнатушку с тощей постелью, и у него окончательно упало настроение. Виктор Аркадьевич не любил своей квартиры, вот уже лет двадцать считал он своим временным жилищем и почти не бывал дома.

В молодости Виктор Аркадьевич был женат. Его жена увидела оборотную жизнь певца — с ежедневным сольфеджио, однообразным повторением одних и тех же музыкальных фраз, с повседневным трудом, страхом простудить горло, и от ее прежнего увлечения Виктором Аркадьевичем и его пением не осталось и следа.

Развелись они скоро и мирно. Больше Виктор Аркадьевич решил не жениться — больно уж это было хлопотно, отнимало массу времени, а духовных взлетов, как он уже раз убедился, почти не давало. Да и боялся погрязнуть в разных житейских мелочах, остыть, размягчиться в тихом домашнем уюте и стать заурядным обывателем, прирасти к одному месту, отяжелеть и опуститься.

Бывшая жена Виктора Аркадьевича вторично вышла замуж за инженера, тихого, неприметного человека в очках, имела от него троих детей, не работала, занималась их воспитанием и чувствовала себя вполне счастливой. Она заставила почти всю квартиру, вплоть до прихожей, корзинками и ящиками, посудой, тазами, игрушками, баками для белья и разным другим житейским хламом. Виктору Аркадьевичу осталась только маленькая неудобная комнатка, куда даже не влезал рояль. Приходилось пользоваться пианино. Впрочем, рояль остался стоять в большой комнате и как-то автоматически перешел в собственность его жене и ее семье. Ходить к ним Виктор Аркадьевич считал неудобным. Когда же он садился у себя за пианино и пробовал голос, его бывшая жена робко стучала в дверь — она всегда чувствовала себя очень виноватой, что так стеснила Виктора Аркадьевича, — осторожно просила подождать с пением хотя бы четверть часа: то ее младший сынишка решал задачу и его отвлекало пение, то ее старшая дочь учила какой-нибудь сопромат.

Попросив, она медлила уходить, сочувственно оглядывала неудобное жилище бывшего мужа, заботливо говорила:

— Какая на всем пыль! Когда уйдешь, оставь ключ. Я скажу Олечке, чтоб она вытерла.

— Ничего, — говорил Виктор Аркадьевич. — Я сам. Я завтра куплю пылесос и все вычищу.

— Ты второй год собираешься его купить. Уж лучше оставь ключ, мы тряпкой.

«Нет, я просто какой-то раб вежливости! — возмущенно думал Виктор Аркадьевич, когда она выходила. — Мало того, что они заняли всю квартиру, так и в собственной комнате я, оказывается, мешаю им… Черт знает что!» Он не пел обещанные четверть часа и мучительно размышлял: сам-то он все-таки счастлив или, скорее, несчастлив, каждый ли человек должен иметь детей, и вообще, в чем же смысл жизни? Неужели в том только, чтобы петь и жить в этой неудобной комнате? Проходило еще полчаса, он все размышлял и потом, когда спохватывался, петь уже не хотелось, а собственная жизнь ему казалась такой же неудобной и унылой, как эта длинная, узкая комната.

«Нет, жить так больше невозможно!» — решал он и, хлопнув крышкой пианино, надевал шляпу и выходил на улицу.

Гуляя, Виктор Аркадьевич хмурился, убеждал себя, что живет вполне правильно — искусство требует жертв. Однако жить одними своими успехами в искусстве с каждым годом становилось труднее и труднее, хотелось с кем-то быть сердечным, ласковым, кого-то любить, о ком-то заботиться. Тем более, человек перед собой очень честный, он понимал лучше других, что в пении он достиг потолка и вперед почти не двигается, топчется на месте. Но он знал: достиг он высот довольно больших, старался утешить себя этим, считать, что счастлив. И ведь у него, кроме искусства, есть еще замечательный, преданный друг — Соня.

Вспомнив о Степановой, Виктор Аркадьевич веселел, махал рукой на свои тяжкие раздумья, покупал букет или торт, иногда вино и спешил к ней. И там, в ее доме, казалось, специально созданном для Виктора Аркадьевича, начинался настоящий праздник торжества искусства, торжества музыки. Нигде, никогда не пелось так хорошо Виктору Аркадьевичу, как перед этой влюбленной и любимой слушательницей.

…Софья Ивановна все стояла на кухне у окна, не снимала пальто. «Сожительница», «любовница», — не выходили из ее головы липкие, обидные для женщины слова Ковалева.

«Именно… именно! И это он, он довел меня до этого! Он довел… превратил в любовницу, лишь красиво заурядная женщина, и если бы не муж, то и она…» И Софья Ивановна думала, думала… Думала гневно, зло.

А до этого, казалось, все было так хорошо: старая, проверенная дружба. Он приходил. Она садилась за рояль. Он пел любимые арии. В дуэтах она исполняла вторую партию. Если ее не было, Виктор Аркадьевич сам садился к роялю, разучивал, пробовал. Потом, когда приходила она, они торопливо кушали, вместе искали Виктору Аркадьевичу жесты, отрабатывали куски, разбирали, повторяли и спешили в театр или на концерт. И там, когда Виктор Аркадьевич пел, он всегда искал глазами в зале Софью Ивановну, веселел, старался по ее лицу определить впечатление. Где, когда нашел бы он другого такого взыскательного судью, такого терпеливого режиссера, такого преданного помощника и друга?

После успеха, аплодисментов они домой ехали в такси. Виктор Аркадьевич делался сентиментальным, благодарил ее за подъем, который испытал на сцене. Он уговаривал и ее идти на сцену, в искусство, не зарывать талант. Она волновалась, отказывалась, а душа ее наполнялась радостью, сознанием, что и она — незаурядная женщина и если бы не муж, то и она… И Софья Ивановна, растроганная до слез той милой легкостью, тем великодушием, с каким делил с ней свой успех Виктор Аркадьевич, благодарная и счастливая, не хотела для себя ничего, готова была пожертвовать для него всем, лишь бы он был счастлив, лишь бы он шел от успеха к успеху вперед и выше.

Могли ли они жить друг без друга? Был бы он таким известным, почти знаменитым без нее, без этого взбадривающего хмельного напитка, без ее любви?

Софья Ивановна от гнева не могла даже плакать.

«И за все это — сожительница, любовница!.. Оскорбления, опека, позор? Потерять то немногое, что еще осталось, — честь матери? Чтоб каждый мог в меня камень бросить? Ну нет, дорогой Виктор Аркадьевич, вы еще сами не понимаете, что я для вас такое! Что такое для вас мой дом! Но вы поймете, поймете… Я вам объясню!»

А Виктора Аркадьевича начинало не на шутку раздражать глупое положение, в котором он был вынужден сидеть на диване и ждать.

«Это, однако, уже ни на что не похоже… Может, все-таки пойти успокоить, утешить? Нет, это хуже. Чего доброго, расплачется, и надолго».

Он уныло посмотрел на окно и удивился. Миша стоял за занавеской, опершись руками о подоконник, и смотрел в темное окно. Он так задумался и стоял так неподвижно, что тюль занавески почти не шевелился.

«И этот в горьком раздумье, — усмехнулся Виктор Аркадьевич. — Та на кухне смотрит в окно, этот здесь. Как все это тяжело, неприятно, однако!»

— Миша… — сказал Виктор Аркадьевич. Он пошевелился, подавил вздох. — Э…

— Что? — Миша выбрался из-за занавески, остановился перед артистом и уставился в пол.

— Ты почему не ложишься спать? Уже поздно, — сказал Виктор Аркадьевич тем скучающим голосом, каким он всегда разговаривал с детьми.

Миша не ответил, подошел к своей кровати и снял одеяло. Потом, присев, начал расшнуровывать ботинок.

«Как он вырос! — Виктор Аркадьевич смотрел на мальчика. — Не отвечает… Нет, надо заняться его воспитанием, а то, чего доброго, станет законченным хулиганом».

— Миша. Э… — Виктор Аркадьевич поколебался. — Будь добр, подойди, пожалуйста, и сядь около меня на диван. Мне бы хотелось с тобой поговорить.

Миша посмотрел на артиста, зашнуровал ботинок, подошел и сел рядом с ним. Он заложил руки между колен и, глядя вниз, ждал, что ему скажут.

— Что-то ты, братец, какой-то странный? — внимательно разглядывая его, сказал Виктор Аркадьевич и поправил золотые очки. — Невеселый какой-то… Ну что ты уставился в пол? На нем ничего не написано. Это неприлично, когда с тобой беседуют.

— А куда же мне смотреть?

— Как это куда? — Виктор Аркадьевич почувствовал досаду, что так неумело начал важный разговор. — Я же с тобой разговариваю. Значит, ты должен смотреть на меня. Ведь я не поворачиваюсь к тебе боком, когда ты ко мне обращаешься.

— А я к вам и не обращаюсь никогда.

— Не груби. Впрочем, не в этом дело. Как ты, очевидно, уже заметил, у нас с тобой сложились не совсем здоровые и, я бы сказал, э… не вполне нормальные отношения. Эти отношения, мне кажется, следовало бы соответствующим образом изменить. Как ты находишь?

— Чего? — переспросил Миша.

— Ты согласен, что нам следует разрядить наши отношения? — все более досадуя на себя, спросил Виктор Аркадьевич. — Так сказать, облегчить… Или тебе нравятся отравленные отношения, и ты хочешь отравлять их и впредь?

— Ничего я не отравляю, — сердито засопел Миша, — чего вы ко мне пристали?

«Как он похож на отца! — поморщился Виктор Аркадьевич. — Та же манера говорить. Даже неприятно».

— Грубиян ты, братец, вот что я тебе скажу! — И Виктор Аркадьевич подумал: как это хорошо, что у него нет детей!

В комнату шумно вошла Софья Ивановна.

— Ложись спать, — приказала она сыну. — Завтра поговорите. А вас, Виктор Аркадьевич, очень прошу больше не затрагивать с моим сыном подобных тем.

— Вас? — он посмотрел на Соню, насмешливо пожал плечами, встал с дивана. — Признаться, не ожидал такого неожиданного обращения. Может быть, мне вообще лучше уйти?

— Может быть… — ответила она сухо.

Виктор Аркадьевич вспыхнул, сделал угрожающий шаг к двери и оглянулся на Софью Ивановну. Она не обернулась, смотрела, как Миша раздевается и ложится спать. Виктор Аркадьевич остановился.

— Соня!.. Я же люблю тебя, Соня. Зачем ты так? Ведь если я сейчас уйду, я больше никогда не смогу переступить порог этого дома… Ты знаешь это. Давай лучше обсудим все это, решим. Прошу тебя!..

Она обернулась к Виктору Аркадьевичу и горячо сказала:

— Что же с вами обсуждать? С посторонними семейных дел не обсуждают. Удобно ли вас беспокоить?

— Соня, к чему это все?.. Ты же знаешь, как ты мне дорога. Зачем? Не лучше ли поговорить, обсудить все, взвесить?

— Что же говорить? Тут не слова нужны, тут нужно ваше решение… Впрочем, — она оглянулась на сына, — можно и поговорить и взвесить. Но на кухне. Здесь мы ему помешаем спать. Поздно…

— Ах, вот даже как!.. Что ж, мы можем поговорить и на кухне.

Миша высунулся из-под одеяла, но мать погасила свет и плотно прикрыла за собой дверь.

Такого у них еще не бывало. Миша чувствовал, что в кухне сейчас происходит что-то очень для него важное. Он долго лежал с открытыми глазами, думал и никак не мог понять, лучше будет теперь ему от всего этого или еще хуже. Он вспоминал отца, каким его помнил, потом свой разговор с майором Ковалевым и на всякий случай вздохнул.

25

Шел четвертый час ночи. У Виктора Аркадьевича слипались глаза, а возможность закрыть их, заснуть отодвигалась и отодвигалась. Софья Ивановна ходила взад и вперед по кухне и кидала ему тяжелые, злые слова упреков, которым, казалось, не будет конца и которых он больше не слушал. Устав возражать и оправдываться, он скорчился на низкой кухонной табуретке и чувствовал, как от такого сидения у него начинает ныть поясница. Он сидел, наморщив лоб, и молчал.

— Сонечка, — сказал он наконец жалобным голосом. — Я тебя отлично понимаю, ты во многом права, но сейчас ночь, а завтра днем у меня запись. Давай отложим. У меня болит голова.

— Конечно! Конечно! — воскликнула она с горечью. — Ведь речь идет о моем, а не о вашем покое. Разве может перенести это ваша голова? Я удивляюсь, как вы вообще слушаете.

— Соня, к чему все эти «вы»? — вздохнул и поморщился Виктор Аркадьевич. — Это, ей-богу, уже достаточно надоело. Я не придаю значения тем гадостям, которые ты мне сгоряча наговорила. Я твой друг и останусь им. Идем спать.

— Не лгите! — Она сорвалась с места и бросилась к нему. — Друзьями мы были когда-то… А сейчас вы видите во мне только любовницу. Вам наплевать на мое женское достоинство. Вы давно уже могли оградить меня от оскорблений и грязных намеков. Боже мой! Боже мой! Если бы я знала!.. — Софья Ивановна закрыла лицо руками и попробовала заплакать. — Это я, я сама виновата. Я слишком много позволяла вам… Я! Я!

— О боже! — Виктор Аркадьевич мученически покачал головой. — За что сегодня такое наказание! Да неужели ты не понимаешь, черт возьми, что я устал и хочу спать?.. Или замолчи или я плюну, и ноги моей здесь больше не будет!

— Вот как!.. Теперь вы ищете предлога удрать, огласки испугались?.. Трус!.. Тряпка!..

— Я хочу спать! — Виктор Аркадьевич вскочил и весь затрясся. — Понимаете, спа-ать!

— Спать?.. Извольте! Ложитесь… Извольте! Но отдельно! На диване! Как спят друзья!.. Отдельно! Отдельно!

— Сумасшедшая женщина! — уже в комнате, бросаясь на диван, прошипел себе под нос Виктор Аркадьевич. — Пантера!

Но тут он услышал ее шаги, уткнулся лицом в валик и замер.

Спал он мало и плохо. Ему снилось, как Соня бросается со своей кровати к нему на диван, хватает за горло и душит. Виктор Аркадьевич стонал, ворочался, пробовал освободить свое горло. И лишь когда сорвал жесткий воротничок и галстук, заснул спокойнее. Теперь ему снилось падение в какую-то бесконечную, похожую, на погреб, черную бездну. Падать туда было холодно и страшно. Он падал, падал и никак не мог долететь до дна этой бездны, а по дну на четвереньках прыгала пантерой Соня, хохотала и кричала: «Отдельно!.. Отдельно!..»

Измученный сновидениями, Виктор Аркадьевич проснулся со щемящим чувством беспокойства.

Он осторожно разжал веки и увидел против себя Мишу. Мальчик сидел, опершись о стол, лениво грыз яблоко и серьезными глазами разглядывал артиста. Этот серьезный взгляд неприятно подействовал на Виктора Аркадьевича.

«Что он так на меня смотрит? — подумал он и закрыл глаза. — Ах да, ведь я на диване! Фу, как все это нелепо и противно!.. А она дома?»

Он долго лежал с закрытыми глазами и старался уловить малейший звук, принадлежащий Соне, но лишь слышал, как Миша равнодушно грызет яблоко.

«Какая неприятная тишина! Должно быть, он все так же на меня смотрит».

Виктор Аркадьевич поднял голову и, избегая смотреть Мише в глаза, тихо спросил:

— Мама дома?

— Уехала к тете Марусе, — не меняя позы, ответил Миша.

— Значит, уехала?

Виктор Аркадьевич потер заспанное лицо, встал и пошел в кухню умываться. В дверях он не выдержал, оглянулся.

Миша жевал яблоко и все так же серьезно смотрел на Виктора Аркадьевича.

— Что ты на меня смотришь? — недовольно спросил Виктор Аркадьевич и взглянул на себя в зеркало.

О ужас! Костюм на нем был так помят, что ехать в нем было совершенно невозможно. Он еще раз оглядел себя в зеркале.

«Вот так номер!.. Что же делать? Отказаться? Но это немыслимо! — Виктор Аркадьевич забарабанил пальцами по крышке рояля. — Может, сумею выгладить! Гладил же я в молодости!»

— Голубчик, ты не знаешь, где утюг?

— Электрический?

— Да-да! Голубчик, найди, пожалуйста, очень тебя прошу. Думай обо мне все, что угодно, но найди. И это… тряпку мокрую, через которую гладить… Побыстрее, а?

Пока Миша включал утюг, Виктор Аркадьевич нерешительно обошел комнату. Он никак не мог сообразить, что бы такое постелить на стол, какую намочить тряпку.

— Через пять минут утюг будет готов. Раздевайтесь. — Миша посмотрел на артиста, на его всегда гордое, а теперь помятое и растерянное лицо, помолчал и спросил: — А вам очень быстро нужно?

— Очень. Иначе на концерт опоздаю и товарищей подведу. — Виктор Аркадьевич потянул с кровати шерстяное одеяло и уронил подушки. — На этом гладить? — оглянулся он на Мишу. — Голубчик, попробуй, может, не греется?

Миша спокойно лизнул палец и тронул утюг.

— Греется…

Виктор Аркадьевич снял брюки, расстелил на доске, нерешительно взял утюг, как бы взвешивая, подержал его в руке и чуть было не поставил на брюки.

— Стойте! Нельзя! — испуганно крикнул Миша. — Тряпку забыли. — Он сбегал на кухню и намочил тряпку. — Вот тоже… Пожгли бы сейчас… Теперь гладьте. Ведите. Я буду держать.

— Так? — Виктор Аркадьевич неуверенно опустил утюг на тряпку. Из-под утюга с шипением вырвался пар.

— Нажимайте. Готово. Поднимайте утюг. Вот! — Миша отнял тряпку, и Виктор Аркадьевич увидел ровную складку на брючине.

Виктор Аркадьевич давно привык и не удивлялся, хоть и не понимал, за что Миша его не любит. Казалось, должно быть наоборот — Виктор Аркадьевич всегда считал своим долгом сдерживать Соню, когда она сгоряча кричала на сына. Но, чувствуя нелюбовь мальчика, Виктор Аркадьевич в его присутствии невольно становился молчаливым, сдержанным. И именно потому, что мальчик не любил его, Виктор Аркадьевич обычно прощал Мише многое из того, чего, и он знал это, взрослые никогда не прощают детям. Это совсем не было напускным великодушием или задабриванием. Просто Виктор Аркадьевич считал недостойным взрослого человека принимать всерьез грубости ребенка, который сам не понимает, что делает. И сейчас, почувствовав себя рядом с Мишей свободно, без обычной скованности, занятый утюжкой, он даже не удивился, а лишь обрадовался да рассердился на Соню.

«Вот тебе и неисправимый… Вполне нормальный. Уж эти женщины! Вечно у них какие-то крайности. И при чем здесь милиция и эта опека, я не понимаю! И это ее нелепое заявление… Вот уж действительно, сначала делают, а потом думают… Черт знает что такое, ей-богу!»

Выгладить пиджак оказалось гораздо сложнее. Виктор Аркадьевич устал и вспотел. Рукава доглаживал Миша, а он мочил и накладывал тряпку.

— Только не сожги!.. Голубчик, не ошибись только, — говорил Виктор Аркадьевич, глядя, как утюг вот-вот заедет за небольшую тряпку на шерсть. — Не спеши… Это будет катастрофа!

— Не будет, — уверял Миша, оттопыривая от усердия губы. — Надо только сильнее нажимать. Вот. Готово. Только не надевайте. Пусть отвисится. А то сразу сомнется. Успеете.

Виктор Аркадьевич послушно кивнул, сел на диван и, обхватив руками колено, задумался.

«Как все это, однако, странно. Глупо! Нелепо! Хотели как лучше, а только обидели. Неужели этот Ковалев прав, и Соня плохая мать, не умеет?.. Конечно, я тоже должен был… Но мать-то она! Она, черт возьми, а не я! Надо было ей думать. А теперь скажет — все я… И эта милиция! Пойдет теперь писать губерния… Как нелепо все, как все глупо!»

— Уже? — поднял голову Виктор Аркадьевич, когда Миша перестал пыхтеть над его воротничком и рубашкой. — И даже манжеты?.. Отлично, ты просто маленький кудесник.

— Желтовато немного получилось… — вздохнул мальчик.

Миша отошел в сторону и смотрел, как Виктор Аркадьевич одевался, укреплял на шее галстук «бабочку» и опять из растерянного человека превращался в прежнего артиста, гордого своей известностью.

— Благодарю, благодарю, — говорил тот, поправляя галстук перед зеркалом. — Не ожидал. Благодарю.

— Вот вы и опять красивый.

Мальчик вздохнул и отвернулся.

— Ты находишь? — Виктор Аркадьевич расправил брови, еще раз повернулся перед зеркалом и посмотрел на часы. — Однако пора.

Миша разочарованно опустил голову — Виктор Аркадьевич снова был прежним, ровным Виктором Аркадьевичем, спокойным и холодным. Он вышел в переднюю, оделся, взял в руки трость, оглянулся на мальчика.

— Благодарю. Э… хочешь, я куплю тебе паяльник? Или лобзик? Ну, прощай, моя палочка-выручалочка. — Виктор Аркадьевич снял надетую уже перчатку, протянул мальчику сухую, бледную руку.

Миша неуверенно посмотрел на руку, удивился.

— Вы идите. Опоздаете. Товарищей своих подведете, — и вздохнул, пожать руку так и не решился, поднял голову.

Лицо Виктора Аркадьевича опять показалось ему простым, растерянным, как на диване, когда Миша гладил ему пиджак, а он покорно сидел в трусиках и молчал.

— Да-да, подведу, — машинально повторил Виктор Аркадьевич, и рука его без перчатки опустилась, повисла.

«Ну, уйду… А потом? И эта нелепая опека… Я больше никогда не смогу сюда прийти… Нет, нет, это не должно, не может произойти… Нет, нет!»

Миша смотрел на высокого, всегда такого гордого человека, который сейчас странно топтался в прихожей, и если бы не шляпа, не галстук «бабочкой», он был бы совсем такой же простой и понятный, как на диване. Миша неожиданно заволновался, зачем-то зажег в прихожей свет, хотя был день, потом неуверенно спросил:

— Вы в Дом звукозаписи?

— Звукозаписи, — не сразу ответил Виктор Аркадьевич, думая о своем.

«Нет, этого не должно… Она никогда не простит мне этого. И он… И потом вообще… Черт знает что! Что же делать? Что же делать?..»

— Это где на пленку записывают, а потом в эфир?

Виктор Аркадьевич понимал — сейчас, именно сейчас надо было что-то решить, предпринять. И окончательное!

— Что? Это ты о чем? — с трудом сосредоточиваясь, Виктор Аркадьевич свел брови.

— Я… о пленке. Она такая же, как в кино? Прозрачная?

Миша увидел лицо Виктора Аркадьевича, сжался, испуганно втянул голову в плечи, как будто сейчас сверху его больно стукнут, — ему показалось, Виктор Аркадьевич ответит сейчас так, что он уже никогда не подойдет к этому человеку, не поверит ему.

Наморщив лоб, Виктор Аркадьевич смотрел мимо мальчика и думал о своем. Что он мог сделать? Это был не его сын. Он принадлежал Соне. Вот если бы ему — о, тогда бы он знал, как выполнить долг и поставить Соню на место. Не робкими увещеваниями… А тут — как нарыв на чужой руке, к которому не дают притронуться. Того и гляди закричат, отдернут руку и, отдергивая, хуже разбередят…

Виктор Аркадьевич раздраженно поправил шляпу.

— Она не прозрачная. Она на ацетатной основе и покрыта ферромагнитным порошком. Понятно?

— Понятно.

Миша странно, совсем не по-детски, как бы издали, взглянул на Виктора Аркадьевича и быстро пошел в комнату.

«Совсем, как Соня», — удивленно подумал Виктор Аркадьевич и недоуменно посмотрел ему вслед. Потом спохватился и растерялся — как же это у него так грубо, неловко получилось? Он нахмурился, постоял и вошел в комнату за ним.

Мальчик полулежал на диване, обняв валик. Поза его была не злой, не обиженной, а какой-то другой — точно человек что-то потерял невозвратимое и теперь ему одиноко, неуютно, холодно. Не хочется думать, не хочется видеть чужих, будничных лиц. Не хочется ничего…

Это было так знакомо Виктору Аркадьевичу. Он смотрел на стриженый затылок Миши, худой, тоненький, слабый, совсем мальчишеский, на узкие, немного сутулые, еще не развитые плечи, обтянутые серой форменной курточкой, на вылезшие из рукавов запястья рук.

«А мундирчик-то становится маловат. Растет! — подумал Виктор Аркадьевич и подошел ближе. От звука его шагов затылок мальчика вздрогнул, пальцы тихонько взялись за валик и под курточкой стали заметны острые углы лопаток. Мальчик замер, ждал.

Виктор Аркадьевич подошел совсем близко. Нет, он заволновался не потому, что вспомнил свое детство, вечно не по росту короткие рубашку и штаны. Его полуголодное детство было слишком далеким, и с тех пор он достаточно научился сдерживать себя во всем за долгую жизнь — и в порывах и в воспоминаниях. Просто он сейчас до боли, до холода в кончиках пальцев почувствовал, какую длинную, бесцветную, пустую жизнь прожил, не согретый никем, не согрев никого. И понял, если он сейчас не скажет ничего, не сбросит с себя многолетней брони сдержанности перед этим мальчуганом, не раскроет души, не впустит ребенка туда, повернется и уйдет, уйдет от этого, в сущности, единственно близкого и неожиданно понятного существа в нелепой и тесной курточке-мундире, от этой еще совсем слабой, худенькой, но уже так больно чувствующей жизни, неосторожно и неумело потянувшейся к нему с вопросом, он убьет в себе человека. И потом никакие восторги Софьи Ивановны, никакие преходящие успехи на сцене, никакие самые громкие хлопки в зале не разбудят в нем жизни, не взволнуют и не обрадуют глубоко. Пройдет месяц, два, пусть год, все опять уляжется и станет привычным, он по-прежнему будет рассудочен и вежлив, будет ходить, раскрывать на сцене рот, петь, делать театральные жесты, кланяться, в нужное время улыбаться публике. Не будет Сони — найдется другая экзальтированная дамочка, станет ходить за ним, в точности как она, говорить те же приятные слова, он привыкнет к ней и ее словам, как привык к Соне… Но прежнего Виктора Аркадьевича, живого Виктора Аркадьевича не будет никогда. Останется выхолощенная музыкальная машинка, заводной механический певец.

Он стоял, смотрел на знакомый затылок, на узкие, еще не развитые плечи мальчика, на вылезшие из рукавов руки, на его синеватые от жилок тонкие пальцы с прозрачными детскими ногтями, увидел, как пальцы трепетно зашевелились на грубой обойной ткани валика, и с удовольствием, со страхом услышал непривычно громкий, неровный стук своего сердца под толстым драповым пальто.

Виктор Аркадьевич медленно повернулся, приставил к стулу трость, снял шляпу, провел ладонью по лбу и волосам — новый, неизвестный и мало изящный, но облегчающий голову жест, расстегнул, пальто, сдвинул его назад, освобождая от толстого теплого драпа грудь, и сел на диван.

— Ты поедешь со мной.

Миша чуть дернул головой, но продолжал лежать на валике.

— Ты поедешь сейчас со мной, — громче и тверже повторил Виктор Аркадьевич и осторожно, неумело, но сильно приподнял мальчика за плечо. — Ты поедешь сейчас со мной в Дом звукозаписи, и я покажу тебе там, как записывают на пленку звук. Ты понял? Ты сейчас поедешь со мной. Со мной.

…Исполняя партию Онегина, Виктор Аркадьевич почувствовал неестественность традиционных жестов и поз, которые принимал на сцене годами, и, к удивлению партнеров, перед ними явился новый Онегин, не известный до этого по репетициям и спектаклям. Онегин горячий, страстный, но вынужденный прятать высокие порывы души под маской холодноватой сдержанности, приученный обществом прятать свои человеческие чувства, Онегин, который колеблется, мечется, который весь во внутренней борьбе и вот-вот готов взбунтоваться против общепринятых условностей и бросить вызов всему, что мешает человеку быть самим собой. Такая несколько неожиданная трактовка всколыхнула весь ансамбль, и заученная опера зазвучала свежо и проникновенно.

Мишу дважды брали в оперу. Там на сцене ходили люди в невиданных костюмах, с саблями на боку, вставали на одно колено, прижимали руки к груди. Миша не слушал, скучал, думал, настоящие у артистов сабли или нет, и к третьему акту уже не мог побороть зевоты. А тут простые люди в самых обыкновенных костюмах обижались, ссорились, никак не умели помириться и страдали. Особенно страдал Виктор Аркадьевич. Миша видел это. Видел его лицо, опять такое же простое, как недавно дома, когда они гладили ему пиджак. Мише становилось как-то не по себе за него, и в глаза лезли слезы. Не замечая концертных условностей, Миша тянулся вперед, напрягался и замирал. А когда вздрогнул и зашатался Ленский, бочком, опустив руки, побрел прочь, мороз пробежал у Миши по коже.

Исполнители видели состояние мальчика. Привыкшие играть перед публикой, они, забывая о микрофонах, играли и пели для него, для этого единственного зрителя.

— Ну, — после записи подходя к Мише с другими артистами, сказал Виктор Аркадьевич, — не устал?

— Нет! — Взбудораженный от пережитого, Миша все еще сидел на складном стуле и смотрел прямо перед собой.

— Посидим? — предложил Виктор Аркадьевич. Он сам был еще «в образе» и, присев, долго молчал. Потом ласково спросил: — Ты все понял? Это большая награда для исполнителей, если все понял. Очень большая!

— Я не все понимаю, — честно сознался Миша и покраснел. — Если вы с Татьяной друг друга любите, то зачем же тогда она ушла от вас к Гремину?

— Гремин — ее муж. Он делит с ней радость и горе. А я? Я ж так… Так сказать, любовь без всяких обязательств. — Виктор Аркадьевич нахмурился, спохватился: — Одним словом, сложная это, брат, история, трудная… Давай поговорим об этом в другой раз. — Он встал. — Пойдем, я обещал показать, как записывают звук. А к этому мы еще вернемся, — задумчиво повторил он.

Миша кивнул, поднялся и угодил в руки подошедшей к ним полной «Татьяне».

— Кто этот такой юный и внимательный слушатель? — спросила она. — Ваш сын?

— Нет. То есть да… — Виктор Аркадьевич почувствовал двусмысленность. — Это мой дружок, моя палочка-выручалочка, — отшутился он и потянул Мишу за руку: — Идем…

После оперы Миша казался вялым. Без особого интереса осматривал он магнитофоны, рассеянно слушал объяснения техника. Он все думал, думал… Думал об опере, о Татьяне, о Викторе Аркадьевиче, о матери. И самому Виктору Аркадьевичу надо было собраться с мыслями. Обоим не хотелось разговаривать, хотелось, чтобы ничто не мешало думать.

Когда они купили в магазине торт, уже смеркалось и начал накрапывать мелкий дождик.

— Все-таки пойдем пешком, — предложил Виктор Аркадьевич. — Воздух очень хороший.

Миша согласился.

26

На другой день, собираясь в отделение милиции, Виктор Аркадьевич больше всего боялся, как бы этот майор Ковалев не сбросил его с той моральной высоты, на какую он поднялся в собственных глазах, приняв самоотверженное решение жениться и усыновить Мишу. От волнения он останавливался, зажав трость под мышкой, поправляя шляпу.

«Такого чуткого, милого мальчугана — и под опеку дворнику? Пусть дворник даже очень хороший, но он малокультурный человек! Нет, я ему сейчас покажу опеку!.. Покажу общественность!» — потрясал он тростью. Он настраивал себя на самый воинственный лад, ибо — увы! — знал: не умеет он ни «доказывать», ни «показывать».

Когда Виктор Аркадьевич вошел в отделение, его покоробило от криков и ругани. Какая-то очень плохо одетая девушка отбивалась от блондина в модном габардиновом пальто:

— Ты меня не толкай, паразит! Не к тебе пришла!

— Что-о?! А ну, вставай, бродяга! Я тебя отучу так разговаривать! В камеру! — приказал милиционеру блондин, и они вдвоем стали отрывать девушку от скамейки, на которой она сидела.

Девушка ругалась, кричала и норовила лягнуть их ногами.

«Боже мой! — ужаснулся Виктор Аркадьевич. — И это в такое утро».

Но тут вошли несколько офицеров и коренастый человек в штатском: очевидно, начальство.

— Здравия желаю! — бросив взгляд на Тамару, поздоровался Яхонтов со Скорняковым и членами комиссии. — Вот, извольте: бродяга и спекулянтка. Без документов… И, конечно, к Ковалеву. Все подписки давно кончились, сажать надо, а он…

— Сам смотри не сядь! — огрызнулась Тамара, поправляя на себе блузку. Она тяжело дышала. — Рассажался!.. Сволочь несчастная!..

— Что-о? — взбешенный повернулся к Тамаре Яхонтов. — Ты забыла, где находишься? Сейчас напомню…

— Идите работайте, — резко сказал Скорняков Яхонтову. Он был сильно не в духе. — Идите!

Яхонтов поднял брови, внимательно посмотрел на Скорнякова, потом на Бокалова и опять на Скорнякова.

— Вы напрасно повышаете голос.

— Идите, я говорю! — Скорняков округлил глаза. — Или…

— Что «или»? — спросил Яхонтов, твердо глядя в круглые от гнева глаза Скорнякова. — Что? Впрочем, видно, вас, как заместителя начальника по розыску, очень устраивает, чтобы всякая преступная рвань разгуливала на свободе, спекулировала под крылышком Ковалева и безнаказанно оскорбляла сотрудников.

Яхонтов выразительно перевел взгляд на Бокалова, пожал плечами и пошел к себе наверх. Скорняков посмотрел ему вслед, помолчал, взглянул на Тамару и спросил Бокалова:

— Вы будете с ней беседовать? Она ведь к Ковалеву. Ковалев вас особенно интересует.

Бокалов подошел к Тамаре.

— Ковалев получил отгул и два дня будет отдыхать. Вы к нему по какому вопросу?

— А вам какое дело? — поднимая голову, все еще взъерошенная, спросила Тамара. — Ты еще кто такой? Тоже выгонять? Смотри не обожгись!..

Бокалов растерялся, потом рассердился.

— Что вы грубите? Я старше вас в два раза. Я инспектор, проверяю работу отделения. Только вы, очевидно, перепутали дни, Ковалев сегодня не придет. — Бокалов помолчал. — Может быть, я могу его заменить или лейтенант Скорняков? Вы расскажите, что у вас за дело?

— Ничего я не буду говорить. Я сижу тихо, вас не трогаю. Ну и вы меня не трогайте. И все! И нечего ко мне приставать! — переходя почти на крик, зашумела Тамара. — Не к вам пришла!

— Ну, — подходя к Бокалову, спросил Скорняков. — Поговорили? Тогда идемте наверх. Я думаю, надо посадить Кудинова в кабинет Ковалева. Там рядом комната. Всех можно вместить.

Виктор Аркадьевич, сочтя этот момент наиболее удобным, подошел к Скорнякову.

— Простите, уважаемый, что, Ковалев действительно сегодня не будет?

— Вы к нему? — Скорняков окинул его сумрачным быстрым взглядом. — Сегодня он не работает. Вы по делу Степановой, что ли? Что у вас там такое? Опять жалоба?

— Я по достаточно деликатному делу, — оскорбился Виктор Аркадьевич.

— Я его непосредственный начальник. Это — товарищи из руководящих органов. Слушаем вас.

— Мне безразлично, кто вы, — с достоинством ответил Виктор Аркадьевич, даже не взглянув на членов комиссии. — Мне нужен сам Ковалев, лично. Когда он будет?

Скорняков пожал плечами.

— Как хотите. Он будет послезавтра. — И обернулся к членам комиссии: — С чем вы еще желаете познакомиться?

Виктор Аркадьевич сердито повернулся и хотел уйти, но в отделение вошел Ковалев и обдал всех крепким запахом одеколона.

— Доброе утро, Виктор Аркадьевич. Рад вас видеть. Здравствуйте, — весело приветствовал он удивленных членов комиссии и начальника. — А ты чего такая злая? — спросил он Тамару. — Опять ругалась?

— А чего же они выгоняют, — смутилась девушка. — Заврались тут все. Говорили: сегодня не придете.

— Ты зачем пришел? — сводя брови, тихо спросил Скорняков. — Тебе дали отгул. Из-за Маркина?

— Зачем из-за Маркина? Вот, из-за девушки. Очень важно. И Виктор Аркадьевич, кажется, ко мне. Дела! — развел руками Ковалев и обернулся к Тамаре и певцу: — Идемте.

27

Виктор Аркадьевич сел против Ковалева за стол, оперся подбородком о трость. Подогретый Софьей Ивановной, почти сутки готовился он к бурному разговору, мобилизовал весь свой гнев, чтоб обрушиться, «доказывать» и «показывать» этому грубому, затянутому в мундир формалисту всю нелепость решения об опекуне-дворнике. А перед ним оказался тот самый майор с грустными глазами, тот самый человек, который единственный в дежурной части не смеялся и смотрел на Виктора Аркадьевича с состраданием, когда там разыгралась нелепая сцена с дежурным и Соней, а дворники превратили его в посмешище.

Ковалев мягко смотрел на Виктора Аркадьевича, деликатно молчал, давая ему собраться с мыслями, и Виктор Аркадьевич, обезоруженный его доброжелательностью, никак не мог начать. Ковалев закурил и сказал первым:

— Меня очень радует ваш приход, Виктор Аркадьевич. Откровенно говоря, я очень этого хотел, но все-таки так быстро не ждал.

Виктор Аркадьевич сидел, плотно сомкнув губы. Он выслушал майора и, не глядя на него, сказал:

— Я пришел сюда, чтобы сообщить вам о своем решении… — Он помолчал. — Я решил жениться и усыновить Мишу!

— Вот как! Это хорошо, — кивнул Ковалев. — Когда же вы приняли это решение?

Виктор Аркадьевич дернул головой:

— Вчера!

— Так, так… Значит, решили?.. Очень хорошо!

Героический монолог оказался ненужным. Виктор Аркадьевич ждал возражений, но их не последовало. Ковалев задумался.

— Я люблю Софью Ивановну и ее сына не один год, — придавая голосу необходимую твердость, сказал Виктор Аркадьевич. — Надеюсь, и для милиции любовь — законное чувство? Я до крайности возмущен!.. Да, именно возмущен!

Ковалев поднял голову.

— Чем? Опекой? Особенно опекуном-дворником?

— Именно!.. Именно это и возмущает меня больше всего. Пусть этот ваш Хабибулин — не имею чести знать, но охотно допускаю, — пусть он милейший человек, но что он даст Мише? Что?

— Н-да…

Они оба помолчали. Ковалев невесело покачал головой.

— А ведь дворник-то этот самый ближе всех к мальчику оказался… В трудную-то минуту. Когда погиб его отец. Ведь так? — он вопросительно посмотрел на Виктора Аркадьевича, отвернулся.

Возразить было нечего. Виктор Аркадьевич опять опустил подбородок на трость, долго смотрел перед собой, потом вдруг возмутился, вознегодовал:

— Да знаете ли вы, какой это мальчуган? Знаете?

— Знаю. К сожалению, узнал это раньше вас, Виктор Аркадьевич. Должно быть, именно поэтому здесь и сижу.

Виктор Аркадьевич услышал, как он вздохнул, и ниже опустил глаза, уперся ими в стол, помолчал и опять возмутился:

— Он — талант! Он тонко чувствует музыку! Ему, знаете, какое нужно воспитание? Знаете?

— Знаю! — Ковалев привстал, посмотрел на него, сел. — Прежде всего обыкновенное, человеческое. Такое, какое ему и дает необразованный дворник. А вот вы, вы уже… чуть ли не в гении его тянете. Разве это серьезно? Он ведь человек, не забава, не игрушка, которая должна тешить ваше воображение. Он же человеком должен вырасти, простым и хорошим человеком, гражданином. А вы, не крестя, не моля, его в вундеркинды какие-то тянете. Если так начнете, чем же кончите и надолго ли вас хватит? Вот почему мы за дворника. Мы ведь тоже подумали, разузнали все и хорошо взвесили. Вот ведь история какая… Вскружить ребенку голову не трудно. А вырастить человеком хорошим… М-да…

— Виноват. Вы меня не так поняли… То есть поняли правильно, это я неправильно выразил свою мысль. — Виктор Аркадьевич помолчал, взглянул неуверенно на Ковалева. — Я хотел сказать… Он славный, он несомненно способный. Вот вчера мы… — и сбивчиво заговорил о своем вчерашнем концерте, о разговоре с Мишей, о творческом подъеме, испугался, что говорит не то, запутался и умолк.

— Да-а… Грустная история получается… Ведь если со стороны, это, знаете, как выглядит…

Ковалев не докончил и посмотрел на Виктора Аркадьевича.

В жизни Виктору Аркадьевичу не было так стыдно. Если бы Ковалев начал ругать его, распекать, спорить, ему было бы легче. А тот печально опустил голову, задумался, так что и говорить, возражать стало совестно.

— Вы… вы, конечно, сейчас думаете: что же, мол, он раньше?.. А как нажали, так он сразу… И талант даже нашел. — Виктор Аркадьевич помолчал, взглянул на него, усмехнулся. — И семьи захотелось. Мне трудно доказывать, но, поверьте, поверьте, это не совсем так… Поверьте, уважаемый. Простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Иван Сергеевич. Я был бы рад думать иначе. Рад. Понимаете?

— Понимаю вас. Понимаю. Может быть, вы и правы, — тихо согласился Виктор Аркадьевич.

Майор не возражал, молчал, задумался, и от этого Виктору Аркадьевичу становилось совсем плохо.

— Да, быть может, вы и правы… Жизнь дала мне хороший урок, горький… Я ведь семьи боялся, боялся иметь детей. Боялся — помешают. Все работа, работа… Великим хотел быть! Как Шаляпин, Собинов… Работал, как каторжник. Так и прошла жизнь. Потом устал и решил — все, конец! Достиг потолка! Думал — окостенел. А ведь нет! Нет! Ведь перед ребенком, после этого, ведь другой Онегин вышел. И какой! Это признали все. Себя обворовал… — Виктор Аркадьевич разволновался, умолк.

Ковалев наклонил голову, молчал и, казалось, не слушал.

— Вы просто поймите. Мне доказывать трудно. Вы просто поймите — вот у вас, как и у всех, есть родные — жена, дети, даже, наверно, внуки. А у меня — никого! Миша и Соня. И больше — никого. Понимаете? Вы же не черствый человек! Вы же знаете, как в наши годы хочется семьи, детей, своего угла, тепла. Ведь мы почти ровесники! Не знаете? Нет, вы должны знать!

Майор отвернулся, смотрел в сторону, и Виктору Аркадьевичу казалось непростительным такое равнодушие, такая бесчувственность к его переживаниям. Он все больше возбуждался и, наконец, тронул, даже почти тряхнул майора за плечо.

— Нет, вы должны знать! Должны! И понимаете! И я буду отстаивать свое право на тепло, на счастье! Слышите — буду!

Ковалев вздрогнул, поднял голову, Виктор Аркадьевич увидел его лицо и растерялся.

— Простите… Вышло так грубо. У вас случилось что-нибудь? Горе? Простите, я не знал…

Ковалев долго глядел перед собой, потом зажег потухшую папиросу, виновато улыбнулся.

28

«Ну вот и все в порядке. И все трое будут счастливы. Просто! А я?.. Мы?..»

Ковалев смотрел, как за Виктором Аркадьевичем закрылась дверь, потом приоткрылась. Без стука, как домой, вошла Тамара, остановилась против него и сама себе улыбнулась.

«Вот и она… Довольна. Жизнь продолжается. Как будто ничего не случилось! Сейчас еще прибежит Скорняков и будет ломать голову, в какую графу записывать Мишины часы — в «раскрываемость» или «совершаемость». Все идет своим чередом… И действительно — что особенного случилось? И не сказать, и не объяснить… Сам не понимаешь. Как будто — ничего… А ведь случилось. Случилось!»

Тамара смотрела на него и улыбалась.

— Ну? Что скажешь? — он посмотрел на нее и кивнул на стул. — Садись, воительница, говори. Что нового придумала?

— Тут и думать нечего. На целину — и все… Отправляйте. Согласна. Чего же тут думать?

— Каким же способом тебя туда доставлять без денег и документов? В посылке или на ковре-самолете?

— Вы знаете, — засмеялась Тамара.

— Вот что, я договорился с ЦК ВЛКСМ. Сейчас туда поедем. Посиди в коридорчике, я начальнику доложу.

Они вышли. Ковалев запер кабинет и пошел к Скорнякову.

— Разрешите?

Скорняков оборвал разговор с членами комиссии и мрачно уставил на Ковалева свои выпуклые черные глаза.

— Ну?.. Что?..

— Все в порядке. Он женится и усыновит. Я же говорил!

— Кто женится? Кого усыновит? — не понял Скорняков.

— Этот певец на Степановой.

Выпуклые глаза начальника еще больше округлились.

— Ты украденные часы вернул?

— Нет. А почему это должен делать я? Миша сам их…

— И это ты меня спрашиваешь в присутствии комиссии? Кому собираешься дело передать?

— Никому не собираюсь, — резко ответил Ковалев. — Это вообще не «дело». Во всяком случае, не уголовное.

— Принеси его сюда.

— Что?

— Да ты что, нарочно? — взорвался Скорняков. — Дело Степановой сюда принеси, вот что.

— А там и приносить нечего. Я не писал допроса. Одно заявление Степановой. Тебе его содержание известно.

— Ну знаешь, Ковалев!.. — Скорняков привстал из-за стола и повертел головой, как будто ему стал тесен ворот рубашки. — Это тебе так не пройдет.

— Не угрожай! — вспыхнул Ковалев.

— Товарищи, товарищи! — забеспокоился Бокалов. — Давайте беседовать более парламентарно. А то этак у вас до стрельбы, пожалуй, дойдет, — улыбнулся он.

— Кражи не было, ты знаешь! — возмутился Ковалев.

— Нет, я не знаю. По документам этого не видно. А твои заверения к делу не подошьешь и не дашь никому на подпись.

Бокалов не переставал удивляться этому странному отделению, где все, вместо того чтобы, как это обычно принято, представлять положение дел в лучшем свете, делают наоборот и выкладывают комиссии все самое скверное.

— Товарищ майор, присаживайтесь и расскажите комиссии об этом деле.

Ковалев сел и, не глядя на Скорнякова, как умел, стал рассказывать о Степановой.

— Делать теперь обыск, производить изъятие, вызывать, допрашивать — просто глупо, — закончил он. — Оскорбим людей и все разрушим.

— Теперь… Теперь, конечно, глупо, — зло согласился Скорняков. — Сразу надо было делать! Как теперь Романову объяснить? Или предложишь заявление скрыть?

— Очень просто, — сказал Ковалев. — Миша принесет часы домой. Степанова напишет второе заявление с просьбой прекратить работу по первому заявлению. Романов это переживет. И ты тоже. Ничего страшного.

— Тебе — конечно!

— И тебе.

— Ну да, когда-то он их принесет, да и принесет ли вообще, и будет ли еще свадьба… Не тебе, а мне влепят выговор, если дворник часы не вернет. Мне, товарищ Ковалев. А я и так за тебя выговор получил. Может, хватит?

— Да глупо же изымать часы. Артист любит Софью Ивановну. Это проверено. Не любил бы — стал открещиваться или сбежал бы. А он ищет сближения с мальчиком. Он любит, и раз любит — найдет. И мешать им сейчас глупо. Глупо, пойми ты! Это же формальность, никому не нужная, для одной отчетности. Канцелярия.

— Ты такую демагогию брось! Не будь этой самой канцелярии, у нас бы давно про всякую ответственность забыли. Не подрывай законов. Яхонтов правильно тебе сказал.

— Твой Яхонтов, ты сам знаешь кто…

— Я знаю и другое: в своей работе он отсебятины не порет. И не его, а тебя пока ездят проверять. Если преступления не было, ты не мог, как положено в таких случаях, вернуть Степановой заявления? Не мог официально предложить ей взять заявление обратно?

— Да! Не мог! Потому что вернуть ей заявление и показать ей нашу незаинтересованность в опеке, сыграть отбой — преступление! Мы сейчас обязаны глаз с них не сводить! Держать их под угрозой опеки до конца, до тех пор, пока в семье у них все окончательно не встанет на свои места. И пусть мне грозят десять выговоров, я заявления ей не верну!

Бокалов только снисходительно покачал головой.

— Товарищи… Товарищи! Можно обсуждать, можно спорить, но не в таком же кулачном тоне! Точка зрения Ковалева комиссии ясна. Ваша — тоже. Комиссия обсудит, сделает выводы. Как вы, товарищ Ковалев, планируете свой день?

Ковалев кратко доложил о Тамаре.

— Да, я думаю, ЦК поможет, — согласился Бокалов. — До свидания. Поезжайте. Ведь мы не увидимся сегодня больше? — он вежливо улыбнулся Ковалеву. — Да, и вот еще что… Оставьте нам ключи. Комиссию очень интересует ваш стол и сейф.

Ковалев вспыхнул, взглянул на Бокалова, на Скорнякова, опустил руку в карман.

— Там есть частные письма. От таких вот Тамар. Прошу вкладывать в те же конверты, не перепутать.

Не глядя на них, он положил ключи на стол и вышел.

29

Скорняков разглядывал блестящее колечко с ключами и возмущался. Даже при комиссии подчиненные говорят ему «ты» и пререкаются с ним. Собственно, сам Скорняков в таком откровенном товарищеском разговоре не видел ничего плохого, если бы присутствовали при этом только свои. Но милиция — это милиция, организация, где действуют армейские уставы и где приказ начальника есть или по крайней мере должен быть законом для подчиненного. Ведь комиссии же гораздо проще усмотреть в пререканиях анархию, нетребовательность Скорнякова к подчиненным, обвинить его в развале дисциплины оперативных работников и именно это сделать корнем всех зол, чем серьезно проанализировать то положение, в какое оказалась поставленной милиция в последнее время разными путаными указаниями, и высказать это высшему руководству. Человек ума практического, Скорняков вовсе не идеализировал Бокалова на этот счет, несмотря на его интеллигентное лицо и вежливую полуулыбку.

В свою очередь, Бокалов достаточно ревизовал отделений и не обманывался относительно этих соображений Скорнякова, прекрасно понимая его.

— Вы что-то слишком мрачно смотрите на своих сотрудников, — заметил он.

— Наоборот, очень весело, — мрачно пошутил Скорняков. Он взял со стола ключи, позвенел ими. — Ковалев новаторствует, ссылается на указания о профилактике и готов превратить отделение в просветительное учреждение. Яхонтов закусывает удила, нажимает на карательную сторону, пишет жалобы, прокуратура плавает и страхуется, Романов мирит непримиримое, с меня спрашивают раскрываемость. Я стараюсь не ловчить, ищу какое-то правильное организационное решение и получаю выговор. Приезжают комиссии, изучают, проверяют, уточняют, никак не могут сделать выводов, на всякий случай поругивают того же Скорнякова и уезжают. А выговор остается. И проблемы остаются. И война Яхонтова с Ковалевым остается. И оба обвиняют меня. Мне как раз очень весело!

Бокалов хладнокровно посмотрел на Скорнякова.

— Каких же выводов вы ждете от нашей комиссии?

— Ясных! — Скорняков стукнул ключами по столу. — А то и то — не то, и это — не это, а в общем не так уж плохо… Надо уж либо туда, либо сюда. Нужны выводы и конкретные указания, как дальше работать. И еще, уж раз на откровенность пошло… Долго ли будут к нам ездить эти самые комиссии и мешать нам работать? — Скорняков спохватился, но было поздно.

Члены комиссии перестали изучать рисунок обоев на стенах и разом взглянули на Бокалова. Сухощавый, не по годам стройный капитан медленно встал, неторопливо прошелся по кабинету.

— Искать, искать надо самому, а не ждать директив сверху да от комиссий, работать смелее надо, товарищ лейтенант. Смелей, — назидательно сказал он Скорнякову. — Мне кажется, вы просто устали от своей работы. Вам, видимо, следует отдохнуть.

В словах Бокалова Скорняков ощутил намек на увольнение.

«Чему быть, того не миновать, — подумал он. — Пусть. Зато уж выскажусь. Всю матку правду!»

— Да, я больной от этих комиссий! Я за пять месяцев похудел на семь килограммов!

— Ну, это положим… — насмешливо остановил его Бокалов. — Худеете вы не от комиссий.

— Нет, именно от комиссий, — упорствовал Скорняков. Он понимал, что это глупо, не так и не о том следует говорить, но чувствовал, как его «понесло», и уже не мог остановиться. — Ведь пятый месяц у меня целыми днями сидит над душой кто-нибудь из начальников, и я ему должен объяснять, кто такой Ковалев, откуда он взялся, почему он именно так работает и не берет ли он взяток — уж больно за каждое дело переживает. Ведь вы первый, кто не спросил, берет ли он взятки. Объяснишь. Ну, думаешь, теперь все — уйдет. Нет, не тут-то было, сидит! И вот высиживает восемь часов, дела по листочку перекладывает, отойти от него нельзя. Устанет сидеть, по отделению пройдется. Потом проводишь его домой. Наконец-то, думаешь, отмучился! Смотришь: на другой день он с утра пораньше опять едет. А тут тебя еще в райотдел вызывают, хвост накручивают за низкую раскрываемость. А спрашивается, как я могу отвечать за раскрываемость, если я целыми днями при комиссиях и инспекторах экскурсоводом состою? И я бы давно уволился, товарищ Бокалов, давно бы — черт с ней, и с прибавкой, и со всем на свете! Просто с Трайновым сработался, и ребята у нас хорошие. Это сейчас все друг на друга косятся, после комиссий. А коллектив у нас очень дружный. Завелась вот одна паршивая овца…

Скорняков не докончил. Глядя в сторону, он качал перебирать ключи на колечке.

Бокалов все так же прохаживался и с интересом слушал Скорнякова.

— Кто же эта паршивая овца? — спросил он, когда Скорняков умолк и зазвенел ключами. — И, собственно, чем же она паршивая? Тем, что отстаивает свою точку зрения?

Высказавшись, Скорняков разрядился и теперь уныло думал только об одном: до отпуска его снимут или дадут отгулять.

— Я ведь не комиссия, — сказал он хмуро и взглянул на вежливое, очень спокойное лицо Бокалова, потом на университетский значок капитана. — Вы, товарищ капитан, университет окончили. А я ведь практик. У меня за плечами одна школа милиции. Некогда было в войну учиться… Бомбил.

— О, вы, оказывается, и дипломат, — весело заметил Бокалов.

— Дипломат или не дипломат, не знаю. — Скорняков еще более помрачнел. — А за глаза людей охаивать не буду.

— Комиссия вас и не просит охаивать, — строго поправил Бокалов. — Комиссия интересуется вашей точкой зрения на Ковалева и Яхонтова.

— Во всяком случае, Ковалев — человек честный, дельный и принципиальный. За его честность я не побоюсь поручиться своей головой. Яхонтов? Он законы хорошо знает… И работает быстро, дел не задерживает. И тоже вроде… Одним словом, оба работают… правда, по-разному…

— Мы это заметили, — улыбнулся Бокалов. — Вы конкретнее. О методах.

Скорняков морщил лоб, никак не мог собраться с мыслями и ответить. Становилось тяжело и обидно: он работал, ночи недосыпал, влезал в каждое дело, старался делать как лучше. Не один год жизни отдал он отделению. А приехал такой интеллигентный сухарь, он и вдумываться-то как следует не будет, издали улыбнется вежливо, шевельнет пальцем — и нет больше Скорнякова.

Приход Кудинова нарушил затянувшееся молчание. Он вошел шумно, быстро взглянул на Бокалова, улыбнулся и всех обдал каким-то особым ощущением молодости, энергии.

— Перчатки нашли. А сумочку действительно украли. Валялась на помойке без денег, — сообщил он, как приятную новость.

— Да? — ожил Скорняков. — Ну вот. Я же говорил! — И он подумал, что, пожалуй, есть еще порох в пороховницах. — Я думаю, сейчас мы займемся Бельским и Маркиным. Товарищ капитан, — вставая, спросил он Бокалова, — не возражаете? А на ваши вопросы я отвечу, но попозже.

30

Выпускник университета Кудинов в глубине души считал себя хорошим следователем. С первого курса он специализировался по уголовному праву, основательно познакомился с криминалистикой. Два года он был секретарем курсового комитета ВЛКСМ.

Уживчивый, открытый всем добрым ветрам, Кудинов часто вызывал улыбку товарищей своей готовностью первым признать собственные ошибки, печально повздыхать, всем посочувствовать, помочь, «войти в положение». Некоторые подшучивали над ним, он не обижался, сам с удовольствием смеялся над собой, всех любил и хотел, чтобы все любили его.

В отделении его посадили к лучшему следователю района, велели присматриваться и первое время никакой работы особо не спрашивали. Яхонтов быстро и легко убедил Кудинова, что хотя, конечно, он и знает многое, но умеет еще очень мало. И он охотно присматривался, ловил каждое замечание, смущался, краснел и кивал головой.

«Прямо девица», — удивлялся Яхонтов. Кудинов ему все больше и больше нравился, и, как старший следователь, он энергично вводил новичка в курс дела, делился опытом, как только мог. Яхонтов даже поступился своим принципом допрашивать и «колоть» преступников всегда один на один и лишь в ответственных случаях просил Кудинова поработать пока в другой комнате. Это было немножко неприятно, но Кудинов понимал — очевидно, иначе нельзя. И он не обижался, с уважением посматривал на обитую клеенкой дверь, из-за которой не долетали ни звука, но за которой сейчас решался главный для отделения вопрос — будет раскрыто преступление или повиснет, потянет все отделение по показателям вниз, на последнее место в районе и потом потянет за собой вниз весь район. У него даже появилась известная гордость — вот к какой славной когорте он принадлежит — к следователям, к самым главным и ответственным людям в милиции. Ведь это только высокое право следователя — решать, «нашел» он состав преступления или «не нашел», и тем самым оценить работу оперативников, которые бегали, разыскивали, доставали Яхонтову свидетелей, потерпевших, преступников. Решал же судьбу их труда только следователь — высшая инстанция в милиции. Работали они бок о бок, Кудинов охотно смеялся шуткам и остротам Яхонтова, иногда спорил, но это любил и Яхонтов. И хоть как старший следователь Яхонтов в какой-то мере отвечал и за него, юридически Кудинов был вполне самостоятелен. И когда последнее время Яхонтов на собраниях громко заявлял во множественном числе:

— Мы, следователи, считаем… — а в зале в полной тишине слышалось лишь потрескивание откидных сидений под оперативниками, которых неустанно отчитывал Яхонтов на каждом собрании за вялую работу, Кудинов невольно гордо выпрямлялся и делал строгое лицо. И ему безумно хотелось походить на Яхонтова, говорить всем «ты» и так же кратко указывать, как Яхонтов, какому-нибудь участковому: «Сходи по этому адресу, приведи. И быстро. А то повиснет…» И чтоб тот не ссылался на свои срочные дела, знал — надо идти. Иначе Яхонтов только молча посмотрит на него, сделает несколько шагов до кабинета начальства и там спросит: «Когда-нибудь они у нас будут работать? Или мало висячек? Хотите, чтоб еще одна повисла?..» И тот же Скорняков, который одного вида Яхонтова не мог переносить спокойно, да тот же Трайнов, способный отчитать Яхонтова, как мальчишку, за такой тон, тут вдруг забывали обо всем и спешили к участковому. И потом, потный и красный от беседы с начальником, участковый спешил к Яхонтову и уже сам спрашивал, куда и за кем ему надо сбегать. А на очередном собрании тот же несчастный участковый должен был еще выслушивать разносную речь Яхонтова о том, как по его вине чуть не развалилось обвинение одного особо опасного преступника, насколько лень и безответственность этого товарища усложнили следствие, не позволили выявить таких-то и таких-то его соучастников и, может быть, вчерашнее преступление в таком-то переулке — их рук дело, но попробуй их теперь изобличи… Память у Яхонтова была прекрасная, он никогда не забывал ничего и вспоминал участковому все его прошлые огрехи, вынося их на общий суд. Как правило, участковый, в конце концов, не рад был своему рождению на свет, получал какое-нибудь взыскание и еще удивлялся, что легко отделался.

Единственным исключением был майор Ковалев. Яхонтов посмеивался над неверными ударениями в его словах, иронизировал по поводу его «профилактики», но на собраниях прямо никогда не затрагивал. Если между ними и возникала пикировка, то косвенная — Яхонтов критиковал оперативную группу «вообще», но все понимали, кого он имеет в виду. Ковалев же сдержанно, но очень чувствительно прорабатывал «следствие» за отрыв от оперативной работы, превращение следствия в самоцель, а не в воспитательное мероприятие.

Такие стычки Ковалева и Яхонтова Кудинов первое время принимал за мелкую склоку. Они казались ему «межведомственной» борьбой за примат, за главенство в коллективе. И Кудинов со всем искренним юношеским пылом принимал, конечно, сторону Яхонтова.

— В самом деле, — доказывал он. — Для чего существует милиция? Для выявления преступников, доказательства их вины и предания суду. Значит, для милиции главная и конечная цель — следствие. Без следствия нельзя судить. А дознание, какое вы ведете, помогает следствию. Значит, ваша роль вспомогательная.

— Ну да — бегать по вашему указанию, — трунили зло в оперативной группе те, кто помоложе. — Можешь успокоиться, этого не было и не будет.

Такие ответы удручали Кудинова и очень его огорчали.

— Я серьезно, как для дела лучше, а не для личного самолюбия…

Яхонтов как-то услышал подобный разговор и потом, один на один, сказал Кудинову строго:

— Не рассуждать с ними, а командовать надо. Роняешь себя и меня.

Но Кудинов не мог удержаться не порассуждать, не поспорить.

— Ну почему же? Они же ребята хорошие… Если не понимают, надо помочь им разобраться, объяснить…

На Кудинова очень действовала открытая неприязнь оперативных работников к Яхонтову, которая, как ему казалось, автоматически распространяется теперь частью и на него. А он всех любил одинаково и хотел дружить со всеми.

— Ты еще с милиционерами начни заигрывать. Эх ты, следователь. Болтунишка… — чувствительно наказывал его насмешкой Яхонтов. Однако, увидев огорченную физиономию молодого ученика, крякал досадно, но примиренно: — Не дуйся, ладно. Но если человек не человек, а сибирский валенок, то просто странно с ним рассуждать. Надо употреблять его по назначению. И только.

Кудинов волновался, краснел, дулся и все-таки спорил:

— Но Ковалев же — хороший человек, он старый член партии. И потом вообще нельзя же так… — и грустно, с укором смотрел в глаза своему наставнику.

Глаза Яхонтова в таких случаях сразу делались холодными, не мигали.

— Надо, чтоб он был еще и хорошим работником. Благими намерениями можно вымостить пол в аду, но от этого он не станет раем. А вообще Ковалев — человек особый. Таких надо убирать, чтоб не сбивали с толку таких вот, как ты.

Но, очевидно, даже сам Яхонтов при всем том отдавал Ковалеву должное. Он взволнованно садился за стол, устало смотрел на Кудинова и удивлялся:

— И чем у нас думают! Такое невинное дитя сажать следователем! Да ведь ты не только преступника заставить сознаться, ты же ребенку на улице не можешь сделать замечания, стесняешься. Ты же еще от сказки про козлика и серого волка можешь заплакать…

Он видел, как Кудинов краснел, прятал лицо, надувался, готовый действительно вот-вот от таких слов заплакать, и сердился еще больше.

— Да пойми ты, в жизни не серые волки страшны, а двуногие. Надо быть жестче, надо быть беспощадно требовательным к себе и людям. Иначе тебе здесь делать нечего. Я же добра тебе желаю, учу, пока рядом. А ты не слушаешь. Вот уйду, останешься один, зашьешься — и съедят. Не серые, а двуногие. И не пискнешь. Учти, кроме меня, здесь твоих сомнений не поймет никто. Тут требуют работу, раскрываемость. Дашь высокую — многое простят, будешь хорош. Не дашь — посоветуют уйти. Начнешь шуметь, спорить — выгонят. И никому твои благие порывы не нужны. Здесь служба, работа. Это тебе не светлые аудитории МГУ, а милиция. Пора понять!

После каждого такого внушения жизнь для Кудинова меркла, казалась тусклой, люди — опасными, отделение неуютным, казенным присутствием с темными и гулкими коридорами, а сам воздух настолько пропитанным казенщиной, что если здесь на один из закапанных чернилами конторских столов поставить цветы, то они сразу увянут.

Уходил он домой с головной болью.

Было жалко себя, больно за несбывшиеся надежды, за университет. Зачем нужны тогда были доклады, зачем тогда нужны были рефераты и шумные диспуты в научном обществе? Вот тебе и самозабвенное служение человечеству!

Дома он, не раздеваясь, бросался на кровать, часами лежал. А может, это действительно не для него? Может, лучше в адвокатуру или еще куда?.. Потом мучительно переживал свое малодушие, но ничего не мог поделать — больше в отделение ходить не хотелось, не хотелось даже думать о нем. Привычные понятия о жизни раздваивались, она казалась не настоящей, поделенной на две неравные части, как какой-нибудь старый дом, у которого красивый фасад с парадной стороны и черный, захламленный двор позади, тот двор, где и проходит основная часть времени большинства его жильцов.

Но на следующий день Кудинов шел в отделение и там, встретив ласковую улыбку Денисенко или Ковалева, забывал о двуногих волках, какими пугал его Яхонтов, розовел, веселел, молодость брала свое, он улыбался и опять был самим собой, рассуждал, приставал ко всем с вопросами, спорил, смеялся. Раз даже увлекся рассуждениями настолько, что самому Скорнякову сказал, когда тот неожиданно вошел:

— А знаете, если с точки зрения современной… как Яхонтов… то давление…

Но, увидев сдвинутые брови начальника, ибо подчиненные рассуждали в рабочее время, спохватился.

— Что? — не сразу понял его Скорняков. — Ты об этом? Ну, это ты зря, по глупости. Яхонтов работает, как зверь. Ты послушай, как он допрашивает. Это же симфония. Ни одного ненужного слова. По двадцать дел в месяц запросто спихивает. Ты вот поменьше философствуй да учись у него. Четвертый день плевое дело тянешь, а он за тебя вывозит. Ты всерьез-то работать думаешь?

Кудинову осталось виновато вздохнуть да вспомнить слова Яхонтова.

На другой день Яхонтов, помолчав, значительно посмотрел на него и спросил:

— Меня с начальством обсуждаешь? И в оперативной группе! Да там любой оперативник при первой же твоей оплошности тебя продаст и заложит. А ты откровенничаешь. Видишь, уже позаботились, мне передали. Я, конечно, не верю…

Кудинов не знал, куда смотреть, и готов был провалиться.

«Может, лучше уйти? Уволиться, пока ничего не произошло? — панически начинал думать он. С каждым днем он все сильнее чувствовал, как вокруг него собираются какие-то непонятные силы, давят друг друга, а он оказывается между ними, не знает, куда деть себя. — По-хорошему…»

Становилось тоскливо, тяжело, как перед грозой.

— Ты не моргай. Но учти и никогда не болтай о том, что здесь слышал или узнаешь. Иначе тебе придется плохо. Возможно, даже я не смогу тогда помочь. А сейчас, чтоб в голову тебе всякая ерунда не лезла, на тебе еще одно дело. Прочти и допроси. И чтоб расколол. Я его уже пощупал немного. Когда будешь допрашивать — не волнуйся. А то преступник у тебя сидит и отдыхает, а ты весь в поту. Чтоб было наоборот — ты с ним отдыхай, а он пусть потеет. Ему в тюрьму идти.

— Как? Совсем не волноваться? Я… не могу. Я же с живым человеком разговариваю.

— Не с человеком, а с преступником. Посмотри в окно, соберись с силами, обдумай и расколи.

— Да, но пока он только подозреваемый…

— Брось свою университетскую премудрость. Хорошего человека сюда не приволокут. А с такими ты должен быть непоколебимым. И чтоб он это чувствовал. Я вообще не понимаю, как ты можешь доказывать, что он вор, если стесняешься его прямо об этом спросить? Ты их так, знаешь, сколько нам разведешь… Или думаешь, и вор покраснеет, увидев вместо следователя красную девицу? Застесняется и скажет — ах, я сознаюсь, мне стыдно, судите меня скорее… Они не из той породы, у которой есть совесть и стыд.

Яхонтов смотрел на Кудинова и еще больше сердился.

— Преступников надо ненавидеть. Ненавидеть насмерть. Вот тогда можно с ними бороться. Профессия наша жестокая. Надо уметь мобилизовать себя, вложить всю волю, возненавидеть его, что он прикидывается невинным дурачком и делает дураком тебя, обманывает честных людей, мешает нам строить коммунизм. Вот тогда он тебе будет говорить — не крал, а ты скажешь — врешь! Ты крал! И он поймет.

Со свойственной ему напористостью он учил Кудинова допрашивать и оформлять дела быстро, не тратя лишнего времени.

— Это самая страшная ошибка, если ты дал почувствовать свою неуверенность в его виновности и обреченности. Тогда надо немедленно передавать дело другому. Иначе все пропало. Ты пойми — преступник всегда знает о себе все. Ты о нем очень мало. А тебе его надо изобличить. Кому же кого легче запутать? В этом же вся трудность. Да если ты дашь слабину, заколеблешься…

Кудинову хотелось закрыть глаза. «Нет, это не для меня!.. — слушая Яхонтова, думал он. — Пусть уж лучше другие… Такие…»

А Яхонтов вдруг неожиданно решал:

— Елагина будешь допрашивать ты.

— Я? — пугался Кудинов. Он знал, что Елагин был трижды судим, главарь группы, тридцатипятилетний атлет с низким лбом и таким несокрушимым подбородком, о который разобьется любой кулак.

— Да. Ты. И чтоб расколол за три дня.

— Как?..

— Так. План такой: первое — сломить морально. Посеять страх.

— Я? У него? Нет, я отказываюсь. А то получится наоборот. Нет, нет, я отказываюсь.

— Тогда пиши заявление об уходе. Мне таких следователей не надо. Подумай.

Кудинов волновался, заикался. Яхонтов спокойно ждал.

— Ну хорошо… Я попробую… Но как?.. Я, конечно…

— План операции такой. Пусть он самый заматерелый, но в тюрьму идти он боится. Правильно? Он не знает, что мы о нем знаем, а чего не знаем. Значит, на допрос он будет идти и мучиться: что же мы о нем знаем? Ты перед допросом положишь на стол толстую папку. Сам за ним не ходи. Пусть приведут и стоят за ним. В папку насуй любых листов. Когда его введут, ты должен ее читать. Он входит. Ты смотришь в папку с «делом», на него, улыбаешься, еще раз смотришь в папку, закрываешь ее, отодвигаешь, но чтоб он видел на обложке, что это его дело. Ты гляди с минуту на него весело, как будто сейчас ты с ним приятно позабавишься. Потом, как бы из осторожности, убираешь папочку в сейф, сажаешь его и с невинным видом начинаешь его допрашивать. Дай ему немножко поврать. Задай несколько вопросов, но так, чтоб он ничего не понял. И — в камеру. Пусть у него воображение поработает. Завтра он будет мякенький, ночку-то не поспит. Назавтра так же допросишь и еще пару загадок загадаешь. Но о главном — ни звука. Как будто это уже и несущественно. На третий день он дойдет до кондиции, и можно уже подходить к главному. Но, думаю, он устанет, нервишки не выдержат, и он сам сознается. Захочет поговорить один на один. Конечно, тут штампов нет. Но Елагин — человек, а не машина. Тут тоже, знаешь, творчество… Ну-ка, прорепетируй. Я войду за Елагина…

— Да, но это давление…

Кудинову очень хотелось, конечно, «расколоть» Елагина, стать наконец настоящим следователем, а не только им числиться, но он все-таки сомневался.

Яхонтов задумался, смотрел на него. Потом спрашивал:

— Какое же? Я же его не предлагаю бить, пугать или кричать. Даже на пушку брать, как другие. Наоборот, надо вежливо… Побеседовал раз, побеседовал два, на третий он сам все рассказывает. Хоть, честно говоря, таких бандюг, как этот, убивать мало…

Яхонтов умолкал, задумывался о том, сколько еще всякой дряни ходит по нашей земле, портит нашу жизнь. Невесело вспоминал, какую громадную работу проделал он за последнее время по очищению нашей жизни от таких людей. А вот на тебе! — они еще есть, ходят на свободе, совершают преступления. Думал о еще не сделанном, о том, как много и упорно надо работать. И как именно работать. Иногда высказывал Кудинову свои взгляды, свою неудовлетворенность тем, что делает, как бы проверяя верность своей логики перед этим свежим молодым человеком, в голову которого только что вложили самые новые мысли и идеи. Проверял и лишний раз убеждался, что сам он к истине подошел ближе многих. И без университета, а повседневным, упорным трудом. Потом вдруг неожиданно спрашивал:

— Ты в шахматы играешь?

— Нет. То есть да… но… не так, чтобы…

— Зря. Надо играть. Тренирует.

Но из Кудинова никак не получалось то, чего хотел Яхонтов. Чаще и чаще с грустью смотрел он на молодого следователя, который не оправдывал его надежд и трудов, невесело говорил:

— Пойди поработай пока в соседней комнате. Мне тут надо с одним человеком по душам поговорить. Рано тебе. Не перегорел ты еще…

Кудинов нисколько не обижался. С облегчением шел он в комнату к оперативным работникам, чаще всего к Ковалеву. Тот всегда был ему рад, часто оставлял ключ.

В маленьком кабинете Ковалева голос звучал мягко, приглушенно, здесь не стояло затейливого графина с водой и кресла с львиными мордами, но, должно быть, от темных обоев сам воздух казался теплее, располагал к задушевной беседе и приятной задумчивости. Кудинов настолько привык к этой комнатке, что почти не замечал всегдашнего запаха табака. В отделении впервые он начал курить.

— Это ты по молодости его мирить со мной собираешься? — добродушно выслушав, улыбался Кудинову Ковалев. — Разве главное в нашем деле — посадить? Главное, чтоб у человека на душе было светло и чисто. Тогда и поступки его всегда будут чистыми. Чистому всегда трудно пачкаться. Он же не понимает. Разве может быть на душе у человека чисто и светло, если ему не верят? Люди не волки, а люди. Он же почему от тебя запирается — и тебя подозревает… Совестно. Чистоты твоей боится. Осуждать еще будешь, рассказывать…

Кудинов слушал, не говорил ни «да», ни «нет», а на душе становилось тепло. Яхонтов скоро заметил тягу его к Ковалеву, прикрикнул, назвал двурушником. Кудинов нисколько не чувствовал себя двурушником, но замкнулся и от Яхонтова и от Ковалева. Он все чаще и чаще работал в комнате партийного бюро, у Денисенко. Яхонтова это раздражало еще больше.

— Ты плохо кончишь, — предупреждал он Кудинова. — Порядочные люди так легко не склоняются от одного к другому. Чего доброго, ты так скоро и наушничать про меня станешь?..

Тот делал наивное лицо, не понимал. Яхонтов с сожалением смотрел на него и отворачивался. Но за глаза Кудинов никогда ни с кем о нем не говорил, хотя это было ему очень трудно. Молчать он никак не мог научиться. И когда на собрании между Яхонтовым и Ковалевым начался бой и дело Маркина и Бельского вдруг приобрело особое значение для того и другого, а следствие вести поручили ему, Кудинов готов был согнуться под тяжестью свалившейся на него громадной ответственности.

«Это что же — случайно или специально? Может быть, теперь они начнут из меня делать следователя, раз он перестал? — с тоской обреченного думал, отворачиваясь от всех, Кудинов. — Ведь с кого-то из них обязательно шерсть полетит клочьями! — Такое неожиданное превращение знакомых умных людей в лютых врагов, готовых руководствоваться почти зоологической ненавистью друг к другу, Кудинова пугало, отталкивало. — И почему я не отказался!.. Можно же было. Есть другие, умнее, опытнее меня…»

Оторванному ото всех стенами и Яхонтовым, доверчивому, не уверенному в себе и людях, Кудинову сослуживцы представлялись то необыкновенно добрыми и хорошими, то столь же необыкновенно неискренними и себе на уме. Действительно, трудно было придумать для него и как для следователя и как для человека экзамен более точный и бесповоротный — стать или не стать.

31

Кудинов еще не видел ни Маркина, ни Бельского. Допрос их решено было начать в час дня. К этому времени обещал подъехать в отделение Романов и «осуществлять надзор на месте». Правда, допрос несовершеннолетних придется вести в присутствии почти десятка людей, но не это волновало Кудинова. Взятое им от Яхонтова дело оказалось едва начатым, юридических сложностей в нем не предвиделось. Волновало другое: откуда тот мог узнать о краже? Как мог оказаться Яхонтов на месте кражи точно вовремя?

К условленному часу Кудинов освободился от других дел, еще раз перечитал принятое от Яхонтова дело Маркина и Бельского и стал готовиться к допросу, вспоминая все полученные уроки. Но так собраться с мыслями и не успел. Принесли заявление о краже кошелька из кармана, он побеседовал с потерпевшей, помог ей написать заявление и пошел с ним к начальству. Трайнова он встретил в коридоре. Капитан был одет в пальто, в одной руке держал небольшой чемоданчик, в другой под мышкой нес большой березовый веник, завернутый в газету.

— Товарищ начальник, — догнал его следователь. — Вот посмотрите.

— А, это ты? — Трайнов очень внимательно, немножко лукаво глянул на следователя. — Привет! Ну как тут у вас? Скорняков-то грозен?

— Не видел еще, — улыбнулся Кудинов. — Вот, посмотрите.

— Что это?

— Заявление. Кража. Возбуждать?

— Все воруют, значит? Плохо дело…

Кудинов не понял, шутит начальник или говорит серьезно.

— Так возбуждать? — нахмурился он.

— А уж это, милок, не знаю. Я сегодня выходной. В баньку иду, попариться. По-стариковски. Хотел в Сандуновские, да решил сюда завернуть, посмотреть, как вы тут с комиссиями. Может, лучше, чем в Сандуновских, паритесь. А с заявлением — к Скорнякову. Желаю ему легкого пару!

Кудинов засмеялся и пошел к Скорнякову.

— Вот. Гиблая карманка, — печально сказал он главе уголовного розыска, потному от беседы с комиссией (разумеется, сказал после того, как комиссия вышла). Он вспомнил шутку начальника отделения и чуть было не рассмеялся очень некстати, ибо лицо Скорнякова приняло самое трагическое выражение.

— Да, — прочитав заявление, сказал Скорняков и сделал шеей такое движение, словно его начал душить галстук. — Ну вот. Так и есть! Повиснет. Как пить дать, повиснет! — Он взглянул куда-то мимо Кудинова. — Ты вот что… Допроси потерпевшую и откажи по девяносто пятой.

— Да, но… — начал было Кудинов.

Скорняков не дослушал, сердито перебил:

— Давай хоть сегодня без «но».

— В таком случае дайте письменное указание.

Скорняков сердито дернул к себе заявление и торопливо написал: «Разобраться».

— Так я уже разобрался, — сказал Кудинов самым примирительным тоном. — Надо возбуждать.

— Ты всегда так, — раздраженно махнул на него заявлением Скорняков. — Яхонтов хоть и с гонором, но он болеет за отделение. Для чего возбуждать? Только бумагу переводить? Ты вот его осуждаешь, а он все за тебя вывозит. И эту кражу ему за тебя придется списывать.

Скорняков вышел, извинился в коридоре перед ожидавшими его Бокаловым и членами комиссии и прошел к Яхонтову.

— На, — Скорняков положил перед ним на стол заявление. — Допроси и откажи по девяносто пятой. Гиблое.

Яхонтов поднял голову, прочитал заявление, с минуту смотрел на Скорнякова, потом молча встал из-за стола, вышел в коридор к Бокалову.

— Товарищ капитан, — произнес Яхонтов таким тоном, каким диктор читает по радио правительственные сообщения особой важности. — Товарищи члены комиссии! Сейчас товарищ Скорняков в присутствии молодого следователя Кудинова передал мне вот это заявление и приказал отказать заявительнице в возбуждении дела по девяносто пятой статье УПК, то есть использовать юридическую безграмотность заявительницы и тем самым скрыть факт действительно происшедшей кражи. Такая вот укрывательская практика руководителя розыскной работы и приводит его подчиненных к прямым преступлениям, как вы могли убедиться на примере майора Ковалева. Я надеюсь, товарищ Кудинов — достаточно порядочный человек и подтвердит то, что здесь было сказано.

Скорняков был ошеломлен. Кудинов растерялся и смотрел то на Бокалова, то на Яхонтова. Бокалов разглядывал всех троих. Не Скорняков сейчас интересовал представителя комиссии в этой немой сцене. Он видел, что Скорняков работает отнюдь не меньше и не хуже других ему подобных, которых Бокалов ревизовал десятками, а вот Яхонтова он никак не мог понять. «Мина под начальника? — Бокалов посмотрел на твердое, волевое лицо следователя. — Ведь это почти нокаут!» И почему-то почувствовал неприязнь к ясным, широко открытым глазам Яхонтова.

Он протянул руку.

— Дайте!

Капитан прочитал заявление и опять посмотрел в нагловатые глаза Яхонтова.

— Разве от одного возбуждения дела пострадавшей станет легче? Ведь в таком деле, если карманник не задержан с поличным, его вина практически недоказуема, а розыск безнадежен. Или вы иного мнения?

— Такое расширенное толкование девяносто пятой статьи есть грубое нарушение социалистической законности, — не дрогнув, убежденно сказал Яхонтов. — Незарегистрированное преступление не только дезинформирует руководство, оно размагничивает оперативный состав, не стимулирует работников к дознанию и выявлению преступников.

Не дослушав, Бокалов повернулся к нему спиной.

— Так где вы нас разместите, товарищ Скорняков? Там? — И пошел по коридору, хмурясь. «Чего доброго, напишет теперь жалобу и на нас, обвинит в расширительном… И еще окажется прав! Ну и отделение!..»

Скорняков пришел в себя.

— Так ты это под меня роешь? — шагнул он к Яхонтову.

— А я не рою. Я укрепляю социалистическую законность.

— Смотри, не надорвись!.. — И Скорняков вышел за Бокаловым, сильно хлопнув дверью.

— Видел, как начальство на правду-то реагирует? — зло улыбнулся Яхонтов. — Еще скажут, что я карьерист!

Он решительно заходил по комнате.

— Но все равно Скорняков не усидит. Правду я буду доказывать где угодно и кому угодно. И если даже Бокалов посмотрит сквозь пальцы, есть еще прокуратура, Романов! — Яхонтов остановился и усмехнулся. — А ты еще хотел с ними по-хорошему. Нет, Кудинов, без комиссий таких не разбить. Тут и с комиссиями… Но я человек принципиальный. Надеюсь, и ты тоже не отопрешься от того, что здесь произошло? Помни, потерять уважение к себе человек может только один раз. А об этом мы еще поговорим на собрании. Там он на меня не рявкнет…

Кудинова трясло. Он машинально кивнул: мол, действительно не рявкнет. Однако привычной улыбки не получилось. Он был не в силах возражать, спорить, машинально кивнул, а сам испуганно смотрел на него. «Маньяк! Сумасшедший! Сумасшедший маньяк и доктринер! — Кудинов попробовал успокоиться, закурить, но у него ничего не получалось. — Ведь он страшный человек. Он может все…»

А Яхонтов не видел ничего. Он все говорил, говорил, как он всех разобьет на собрании, про свою эрудицию в юриспруденции, хоть и не кончал университета, про свою твердость и неукоснительность.

«Зато я кончал! Кончал и покажу тебе разницу. Ты оценишь светлые аудитории МГУ! — Кудинов испугался своего гнева. — Нет, конечно, я все равно буду объективным, я обязан быть объективным. Но как следователь я ж имею право и на внутреннее убеждение. А я убежден, вот теперь убежден — таких надо уничтожать!»

Яхонтов все говорил. Кудинов не дослушал его излияния, швырнул коробок в угол и вышел, пошел к Денисенко — успокоиться.

У секретаря сидел Трайнов.

— Что с тобой? — удивился начальник. — Подрался? Или нас собираешься бить? Тогда скажи хоть, за что…

Кудинову было не до шуток. Он мрачно постоял в дверях, потом вошел, сел на стул.

— Ничего, ничего, — заулыбался Денисенко. — Не боги горшки обжигают. Да что с тобой? Случилось что-нибудь? — встревожился он.

— Да нет, все в порядке. Это я так просто…

«В самом деле, чего это я? Ведь первое серьезное дело — и такое! Хоть бы уж скорее начать, что ли».

— Кудинов, ну что ж ты? Ждут! — распахнув дверь, крикнул Курченко. — Еле нашел.

— Ничего, ничего, — улыбнулся на прощание Денисенко. — Я сам сейчас приду. Разберемся! Вместе во всем разберемся. Ты же не один. Мы поможем.

Кудинов благодарно взглянул на этого человека и вышел.

32

В кабинете было очень тихо. Из соседней комнаты, где Скорняков за приоткрытой дверью поместил Романова и членов комиссии, не долетало ни звука, и Кудинов забыл о них.

— Итак, гражданин Бельский, — сказал Кудинов, — вы утверждаете, что Маркин впервые узнал о ваших преступных намерениях в субботу около четырех часов, когда встретил вас на улице. Вы показали ему подделанный ключ к квартире номер семь дома сорок и предложили совершить кражу совместно. Маркин от вашего предложения начал отказываться и стал отговаривать вас. Вы ему напомнили прежний долг и обещали избить, если он не пойдет с вами совершать кражу. А если Маркин согласится совершить вместе с вами кражу, вы пообещали дать ему двести рублей денег и купить набор инструментов. Это действительно так и было, гражданин Бельский? Вы это хорошо помните? На следствии вы должны говорить только правду.

Семнадцатилетний белобрысый парень, крупный, с маленьким лицом, на котором выделялись толстые оттопыренные губы, проглотил воздух и кивнул головой:

— Так…

— Плакать поздно. Только чистосердечное признание может теперь вам помочь. Вас поймали с поличным. Расскажите еще раз, что было потом.

Уже не плача, а только всхлипывая, Бельский еще раз рассказал.

— Ну, это… Я ему кулак в нос. Чтоб чувствовал… — Бельский показал большой грязный кулак. — Он жался, жался… Ну и пошел. Потом в магазин, посмотреть, как бабка из этой квартиры — очередь ее подходит или нет.

— Кто входил в магазин? Маркин?

— Он. Я на улице стоял. Когда он успел милиционеру сказать, я не знаю.

— Он же шел неохотно. Почему же вы послали его? Маркин ведь мог убежать?

— Куда же он убежит? Я на улице. Выход-то из магазина один.

— Дальше?

— Ну, выходит он, опять жмется. Говорит: «Смотри, поймают. И бабкина очередь, говорит, подходит». Ну, я говорю: «Не ври. Она за картошкой стоит, а ее только привезли и выгружают». Ну, это, в общем, опять ему… Ну, он и пошел.

— Значит, вы побоялись, когда рассказали ему, что собираетесь обокрасть, как бы он вас не выдал, и решили сделать Маркина соучастником насильно. Это правда, Бельский? Имейте в виду, мы ведь все это будем проверять. Это действительно было так?

Бельский печально помолчал и кивнул:

— Так.

— Вот вы говорили, что Маркин якобы предупредил милиционера, который случайно заходил в магазин. Почему вы так думаете? Он что, злобу на вас какую имел или отомстить задумал? Не дрались раньше?

— Дрались. Я его бил. Я всех во дворе бил…

— Сколько же времени прошло, пока он был в магазине?

Бельский неуверенно посмотрел на Кудинова, помолчал, пожал плечами.

— Ну, а сколько времени прошло с того момента, как вы вышли из магазина, до того, когда вас задержали в квартире номер семь?

— Я не знаю… У меня часы не ходят, — робко ответил Бельский и, боясь, что ему не поверят (при аресте у него отобрали часы, и они значились в описи), пояснил: — Я их тут как-то разобрал, ну и не ходят после этого. Какое-нибудь колесико не туда вставил, — смущенно улыбнулся он, но, видимо поняв, что теперь ему уже не до колесиков, опустил голову.

— Ну десять, пятнадцать минут или больше?

Хлопова, которая, как детский работник, обязана была присутствовать при допросе несовершеннолетних, слушала не только допрос, но и то, что происходило в соседней комнате. Она уловила там волнение. Романов, санкционировавший арест Маркина, поднялся и заходил по комнате.

Хлопова посмотрела на Курченко. Тот понимающе усмехнулся.

— Минут, наверно, пятнадцать, — сказал Бельский и заколебался. — А может, и десять. В общем, я покурить успел. Ну, вышел, и мы туда…

— В чужую квартиру, хозяйничать?

Бельский отвернулся и не ответил.

Кудинов старался вести допрос без нажима, ничего не вытягивая и не подчеркивая, старался быть объективным. Этот здоровенный, грубоватый парень, размазывающий по лицу вместо слез грязь, вызывал у него смешанное чувство жалости и брезгливости. Кудинов долго молчал, смотрел, как Бельский оттопыривает свои толстые красные губы. Собственно, он выяснил уже все и тем не менее еще раз спросил:

— Так вы, гражданин Бельский, вполне уверены, что именно Маркин сообщил в милицию? Почему вы в этом так уверены?

— Кто же еще? Больше никто не знал. Никто ничего не видел. Я теперь понял — это его ваш Ковалев научил.

— А почему Ковалев? — внутренне напрягся Кудинов.

— Раньше парень как парень был, свой. Скажешь — сделает. А после того как майор к нему пришел, засел он дома. Говорит — болею. Потом на завод пошел. Сколько времени во двор не выходил! Это все майор, деньги ему за меня обещал. Вы за это платите? Он заложил, кто же еще? Продался, гаденыш, — скорее пожаловался, чем выругался Бельский.

— Все на деньги меряешь? — Кудинову стало противно. Он с трудом скрывал отвращение к этому балбесу.

— Конечно! Если бы я знал… Думал, отвык он, вот и брыкается… А он заложил, продал.

— Продал? — усмехнулся Кудинов. — Ну ладно. Пока на первый раз у меня к вам все.

— А мать знает, где я? Хотя теперь, конечно, вся улица знает. Трое вели… Все смотреть сбежались. Радуются…

— Я ее вызвал на завтра и еще не видел.

— Плачет небось… Передачу-то разрешите? Без передачи-то тоже сидеть нет интересу, на баланде…

— А Маркина бить был интерес? Подписывай. — Кудинов увидел, как Бельский потянулся к его ручке, невольно отодвинул ее и указал на другую — в стакане. — Подписал? Курченко, уведите Бельского и приведите сюда Маркина. Чтоб не виделись.

Бельский остановился. Губы его изобразили что-то похожее на улыбку.

— Значит, и он? Сидит? Пусть! Узнает, гаденыш, как дружить с милицией. Как верить ей! Пусть!

Кудинов отвернулся и молчал.

— Шагай, шагай… — ткнул Бельского в плечо Курченко. — Губы-то распустил… Тюря!

33

Когда Маркин замер на секунду в дверях, Кудинова поразило его лицо: умное, нервное, с огромным синяком, который съехал со лба на бровь и расплылся там фиолетовой кляксой. Из этой кляксы на следователя смотрели большие черные глаза подростка.

— Садитесь, — сказал Кудинов.

Маркин вздрогнул.

— Гражданин Маркин Дмитрий Васильевич? С вами говорит следователь, которому поручили вести ваше дело. Будем знакомы — Кудинов.

— За что вы меня схватили, за что? — не дослушав, выдохнул Маркин, и нижняя челюсть у него затряслась.

Кудинов растерялся и не нашел ничего лучшего, как печально улыбнуться.

— Я вас не хватал. Я как раз и хочу разобраться, насколько правильно вы были арестованы.

— Я же не предатель! Я хотел как лучше! Меня же обманули! Мы с Ковалевым договорились! Позовите Ковалева, он вам все объяснит. Где он? — Маркин вскочил.

— Погоди. — Окончательно теряя следовательскую невозмутимость, Кудинов резко поднялся и усадил Маркина за плечи обратно на стул. — Почему ты думаешь, что только Ковалев тебе поверит? Откуда ты его знаешь?

Курченко подал Маркину стакан воды. Маркин торопливо глотал воду и быстро отвечал на вопросы следователя.

Да, он, Маркин, знает Ковалева. Да, он относится к Ковалеву хорошо. Нет, никаких денежных дел между ними не было. Да, Ковалев через своего знакомого, гравера Посошкова, устроил Маркина учеником на завод. На той неделе ему присвоили четвертый разряд.

Да, Маркин знает профессора Васина, он живет с ним в одном подъезде. Да, в прошлом году он подделал ключ к двери профессора Васина. Подделал очень просто: выпилил из болванки по оттиску на пластилине. Оттиск он снял с ключа домработницы профессора. Хотел забраться в квартиру. Кто подговорил его? Это Бельский заставил его лезть.

Нет, чем кончилось, ни Бельский, ни другие ребята не знают. По просьбе Ковалева профессор Васин обещал никому ничего не говорить. Маркин тогда пропускал уроки в школе, отстал, прятался с Бельским и другими ребятами на чердаке, курил.

Ковалев поступил очень просто — привел тогда Маркина к профессору, заставил вынуть ключ и показать, как он легко отпирает дверь. Маркин плакал от стыда, но показывал, отпирал дверь при всех. И тут же всем рассказал и про двойки в школе и про чердак. На другой день Ковалев с дворником одну дверь на чердак забили, другую заперли на большой замок, а пожарную лестницу обили досками, и по ней стало невозможно лазить.

С Бельским Ковалев тоже много разговаривал, водил его на завод, но тому на заводе не понравилось — очень уж грязно там и воняет. И вставать надо рано. Бельский плакался матери, и она разжалобилась, сказала, чтоб год еще дома побыл, успеет, еще наработается. А отца у Бельского нет…

Кудинов подробно записал все, что относилось к прошлогодней истории Маркина с подделкой ключа и роли, которую сыграл в этой истории Ковалев. Он задал несколько вопросов, уточнил все подробно и только после этого перешел к допросу о событиях, которые произошли на днях. Вот что выяснилось, если верить показаниям Маркина.

В субботу после работы Маркин, наскоро перекусив, вышел из дому и направился к Посошкову. Павел Иванович Посошков был единственным гравером на заводе. Он уже старичок, решил сделать способного подростка своим помощником и преемником весьма редкой своей профессии. На заводе они занимались тяжелой гравировкой, делали металлические формы для кокильного литья. А дома Посошков занимался гравировкой по цветным металлам, в основном художественной работой. Маркин так увлекся этим делом и так был занят, что совсем не появлялся во дворе.

У парадного Маркин встретил Бельского. Дальше происходило все так, как рассказал на допросе Бельский. Маркин хотел идти своей дорогой, но Бельский не пустил. Произошла ссора, Бельский был на полтора года старше Маркина и гораздо сильнее. Он ткнул Маркина кулаком, пообещал ему переломать ноги, и не сам… А дружил он с такими ребятами, которые не пожалеют. Маркин их знал. Еще раньше он уговорился с Ковалевым: если Бельский будет его преследовать, Маркин должен позвонить Ковалеву. Тот примет меры. В овощном магазине, куда зашел Маркин посмотреть, как продвигается бабкина очередь, он увидел автомат и позвонил в отделение сначала по ноль-два, а потом, узнав от дежурного номер, позвонил в оперативную группу. Ковалева на месте не оказалось. Снял трубку кто-то другой. Сбиваясь и путаясь, Маркин объяснил, в чем дело, просил записать адрес и срочно передать Ковалеву. Тут Маркин заметил, как Бельский, покурив, бросил сигарету, перешел через улицу и подошел к магазину. Маркин вышел к нему, хотел уйти. Однако Бельский вынудил его отправиться с ним. Когда Бельский открыл подделанным ключом дверь седьмой квартиры, Маркин попробовал убежать. Бельский втолкнул его в коридор, дверь захлопнул. Началась драка. Маркин упал и не мог подняться. Драка в коридоре подтверждалась и хозяйкой квартиры. Дамская туфля, которой Бельский ударил Маркина по лицу, как записал Яхонтов в ее показаниях, «пришла в полную негодность ввиду отвалившегося каблука». Во время драки подоспели из милиции. Прибежала на шум и хозяйка квартиры, старуха. Избитого Маркина вслед за Бельским доставили в отделение. По дороге Маркин сначала молчал, потом пробовал объяснить все Яхонтову. Но тот не дослушал:

— Ты это Ковалеву рассказывай. Распустил вас! Но я наведу порядок. Вы у меня полазаете по чужим квартирам! Почувствуете! И ваш Ковалев вместе с вами!

Кудинов старался записывать рассказ Маркина слово в слово, особенно разговор с Яхонтовым.

— Хотите что-нибудь добавить к тому, что вы сообщили? — Кудинов очень устал писать. Он поднял затекшую правую руку.

— Что ж, теперь, значит, и меня посадят? — спросил Маркин угрюмо. — Это неправильно. Я хотел, чтобы как лучше. И я… я Ворошилову все напишу, как меня обманули. Я проходил Конституцию, я знаю… Это обман… Ковалев вам скажет…

Кудинов задумался, потом улыбнулся.

— Писать не стоит. Возможно, сумеем обойтись и без Верховного Совета. Посиди минутку…

Махая затекшей от долгого писания рукой, он прошел в соседнюю комнату к Романову.

Помощник прокурора смотрел в окно и нещадно дымил.

— Товарищ Романов, я нахожу, — Кудинов взволнованно, очень сильно произнес это «я нахожу», — что Маркин находится третий день под стражей без достаточных оснований. Я считаю такую меру пресечения неправильной. Вы согласны, или я вынужден буду писать…

— Да-да, — поспешно перебил Романов. Он представил себе, как бы трагически сейчас выглядел, если бы не послушался осторожного совета Денисенко. — Да-да. Обязательно! Немедленно! Отпускайте!

Кудинов посмотрел, как Романов быстро выбежал из комнаты к Маркину, остановился перед ним, разглядывая. Он и остальные вышли за помощником прокурора.

— Подписал? — улыбнулся Кудинов Маркину. — Вот и все. Теперь можешь идти домой. И не беспокойся. Скажи родным, чтоб не тревожились и тебя не ругали. Я сам вечером к ним зайду и все объясню. Курченко, проводите его и пригласите сюда свидетеля Яхонтова.

— Всегда рад, — засмеялся Курченко.

— Ничего… Не надо! Я сам… сам за ним схожу! — Романов сорвался с места и исчез за дверью.

Все переглянулись. Романов действительно был забавен. Курченко приоткрыл дверь, всем подмигнул:

— Послушаем. Сейчас должен быть небольшой шум.

34

Романов был помощником прокурора по надзору за милицией. Но прокурор уже больше месяца болел, и Романов его замещал. Ошибки работников милиции никогда не удивляли и не раздражали Романова. Они казались ему естественными и неизбежными. Он снисходительно учил работников отделений уму-разуму, вскрывал ошибки и разъяснял. При этом лицо помощника прокурора по надзору за милицией ясно показывала, что только он один постиг тот истинный, высший смысл законов, до которого не доросли те, за кем он поставлен надзирать. Единственным человеком в отделении, способным более или менее подниматься на какую-то высоту юриспруденции, Романов считал Яхонтова и любил с ним порассуждать, поспорить о разных казусах. Увлеченный спором с Яхонтовым, он часто переходил с ним на «ты», стукал себя по коленке, подскакивал и, доказав свое, весело потирал руки. Работники отделения считали Романова не ахти каким умным человеком, но зато справедливым и, главное, хорошо знающим свое дело. С ним сработались, уважали его как знатока законов, поражались его памяти. Романов без затруднения цитировал любую статью со всеми дополнениями и изменениями, которых в нашем уголовном кодексе превеликое множество. Многие верили в его непогрешимость, но сам он верил в нее больше всех. И вдруг он, Романов, ошибся! Да и дело-то совсем не принадлежало к казусам. И как ошибся!..

Слушая допрос Маркина, он непрерывно курил, прикуривая одну папиросу от другой. Легко сказать — отменить собственную санкцию! А межведомственное совещание? Узнает весь район! Как же теперь он сможет осуществлять надзорность после такого неслыханного скандала?

У сидевших в тесной комнате от табачного дыма начинало першить в горле. Скорняков первый не выдержал: сдавленно чихнул и закашлялся. Романов извинился, бросил папироску в урну, но тут же забылся и машинально закурил новую.

— Послушайте, если вам не жаль себя, то пожалейте нас и потолок, — мягко сказал ему Бокалов. — Нас здесь пятеро, мы отцы семейства. Пощадите!

— Да-да, — согласился Романов. — Простите. — Он заложил руки за спину и, морща загорелую лысину, заходил взад-вперед по комнате.

Бокалов переглянулся с Денисенко и Скорняковым.

Все невольно заулыбались, и, когда Романов снова закурил, никто уже ничего не сказал.

«Нет, это черт знает что!.. Заставлять столько напрасно пережить мальчишку и его родителей! Обрадовался, не дослушал, помчался! Мало того, что сам ошибся, еще и меня ввел в заблуждение. Не мог же я, в самом деле, предвидеть звонка! С поличным!» — негодовал Романов.

35

Очередная «симфония» у Яхонтова была в разгаре. Допрашивал он, как обычно, один. Раскачиваясь в мягком кресле с львиными мордами, Яхонтов допрашивал незнакомую Романову женщину в платочке. Она сидела, наклонив голову, и прижимала к себе грудного ребенка, завернутого в синее одеяльце. Яхонтов был так увлечен, что не слышал, как раскрылась дверь. Он изогнул дугой свою светлую бровь, искоса с удовольствием взглянул на женщину.

— Ну?

Она подняла голову, и Романов увидел ее некрасивое после родов лицо с крупными веснушками на лбу. Это было лицо крестьянки, недавно переехавшей в город и еще не привыкшей к новой жизни. Она прижала ребенка еще крепче к себе и ничего не сказала.

— Что молчишь? — наблюдая за ней, спросил Яхонтов. — Значит, не хочешь говорить, куда твой муженек спрятал краденые стельки? Ладно, что ж, сами найдем. Я ведь только твою честность проверить хотел. Муженек твой сидит, и тебя посадим, раз ты такая… раз ты сообщница. Думаешь, рука дрогнет? Мне вот только малютку твоего жалко. — Яхонтов привстал, перегнулся через стол, приподнял уголок одеяла, заглянул в лицо ребенку. — Агу! Какой славный… Мальчик?

— Мальчик, — сдавленно ответила она и со страхом отстранила ребенка от следователя. — Не крал он… Не крал… И ничего мы не прятали…

— Так-так, — Яхонтов ухмыльнулся. — Так-таки и не прятали? Я ведь только проверяю тебя. Муж-то сознался.

— Нет, нет, гражданин следователь, не может быть. Верьте моему слову, не брал он… Он не возьмет, я его хорошо знаю, да-да… — горячо, порывисто заговорила она, и Романов увидел, как по ее некрасивому лицу потекли слезы. Придерживая ребенка, она прижала концы платка к глазам. Романов не выдержал, вошел, громко закрыл за собой дверь. Яхонтов обернулся, увидел его, заулыбался, но женщина всхлипнула, и он быстро повернулся к ней.

— Ну ладно. Нечего мне здесь… — он поморщился. Допрос получался долгий и, как он увидел, бесперспективный. А ему уже хотелось услышать от Романова новости. — Поди посиди пока в коридоре, подумай…

Женщина встала, хотела что-то спросить или сказать, но Яхонтов махнул на нее рукой, и она покорно вышла.

— Ну? — не выдержал Яхонтов и улыбнулся. — Какое решение вынесли о Ковалеве представители высших сфер?

— Ее муж, — кивнул Романов в сторону вышедшей, — действительно украл стельки?

— Вряд ли, — удивился вопросу Яхонтов. — Но есть подозрение. А там кто их знает… Все у них там на фабрике воры. Если верить ее слезам — не крал. Так что они там решили?

— Так какого же ты черта над ней издеваешься? — заорал Романов. — Кто тебе дал право так допрашивать? Как ты можешь? Она же кормящая мать! А если у нее пропадет молоко? Ты будешь кормить? — Романов забегал по комнате, остановился, посмотрел на Яхонтова, отвернулся. — Вы больше не будете следователем. Вам нельзя доверять людей. К вам больше нет доверия! И я жалею только, что я так редко присутствовал на ваших допросах. Жалею!

Яхонтов сначала опешил, потом оскорбился.

— Ну знаете… Вы, товарищ Романов, сегодня что-то громко надзираете за нами, — вставая, сказал он с достоинством. Он подумал, сел, попробовал все свести к шутке: — Неужели на вас так сильно подействовал совет наших сыскных богов? Они что, решили произвести Ковалева в святые, а меня предать анафеме?

— Они нашли, что вы человек недобросовестный, если не хуже…

— Вот как?.. — удивился Яхонтов и опять улыбнулся. — И вы, как прокурор, с ними согласны?

Романов обернулся и увидел улыбку, более чем странную в положении Яхонтова.

— Я, товарищ Яхонтов, не прокурор, а помощник прокурора по надзору за милицией, — наставительно сказал он и помолчал. — Вы заключили под стражу Маркина, который не только не крал сам, но препятствовал краже всеми доступными ему средствами. Кроме того, вы, скрыв весьма существенные обстоятельства дела, ввели в заблуждение меня. Я буду обязан доложить о своей ошибке прокурору. А вам советую пройти в соседнюю комнату и дать Кудинову объяснение. — Романов отвернулся и стал смотреть в окно.

— Я?.. Что-то скрыл? От вас?..

Это было слишком. Даже Романов забыл о спокойствии, с которым он должен надзирать и указывать.

— Да, вы скрыли звонок!..

— Какой звонок?

— Маркина! Вы что, не знаете? Кто сообщил о готовящейся краже?..

— Вот это Скорняков! — сообразив, изумился Яхонтов. — Вот это ход! Так-так… Значит, они поработали с Маркиным, он дал нужные им показания. Вот это ход! Вы теперь, конечно, по мягкости своей отмените санкцию, а я окажусь виноватым? Я же «ввел вас в заблуждение». Эт-то ход конем!..

Яхонтов несколько минут молчал, потом тихо спросил:

— Товарищ Романов, положа руку на сердце, скажите: вы очень верите в то, что показания Маркина не инспирированы?

— То есть?..

— То есть вы очень верите, что не могло произойти следующее: Маркин и Бельский вместе совершили кражу. Их арестовали. В исходе этого дела заинтересованы некие лица. Возможно? По-моему, даже больше чем возможно. Эти некие заинтересованные лица имеют возможность повидать Маркина и Бельского. Более того, они делают все возможное, благо они обладают властью, и оба преступника, вопреки моим усилиям, остаются у нас в КПЗ и не едут в тюрьму, куда, кроме следователей, никого не пускают. Это вся дежурная часть подтвердит. Затем некое лицо проникает в камеру и говорит преступникам следующее: «Вас подозревают в групповой краже. За это дают много. За одиночную меньше. Зачем вам садиться обоим и получить большой срок? Не лучше ли, чтоб одного оправдали, а другому дали условно? Как это сделать? А вот как: Бельский лез по глупости, первый раз, несовершеннолетний. Ему дают условно. Маркин после «чаепития» с Ковалевым перековался и не пускал, мешал «всеми доступными средствами». Поняли?.. И не бойтесь, правды все равно никто не узнает, в душу-то не залезешь. А опровергнуть нельзя. Разве мы не знаем таких случаев?.. Они и мне пробовали говорить, но я и слушать не стал — механика известная!..

Романов слушал.

— Конечно, если не окажется улик, Маркина надо выпустить. Но очень уж верить в его показания по меньшей мере странно. Каждый преступник любой ценой старается себя обелить.

Папироса в руке Романова погасла. Он слушал.

— Я не понимаю людей, у которых обморок оттого, что Маркин посидел в милиции три дня… Ах-ах, мало оснований! А, собственно, отчего ахать? Кто такой Маркин? Это человек, который виртуозно подделывает ключи. Он уже пробовал забираться в чужую квартиру. И если только он не крал, то в силу категорического императива: нельзя — поймают, посадят. А в другом, более безопасном случае украдет. И вот мы сейчас ахаем, расшаркиваемся перед ним: извините, улик против вас так мало, а мы вас продержали три дня. Такой либерализм он оценит по-своему: ага, рассудит он, раз в отделении милиции есть такие добренькие дяденьки, как Ковалев, а в прокуратуре, как дяденька Романов, значит, и бояться особенно нечего. Просто красть надо умнее, квалифицированнее, чище, тогда даже и на три дня сажать не будут. Человек он умный, изобретательный, изучит криминалистику, полистает кодекс и начнет лепить нам такие кражи, что мы только руками разведем. Будем знать, что это он, а ничего не сделаем: без доказательств не возьмешь, а с уликами нам он не дастся. Вот и сейчас висят две аналогичные кражи. Кто поручится, что не его рук дело? Знаете, с ворьем другой раз, ей-богу, и ошибиться не грех. Ведь грустно и смешно. Почти на сороковом году революции никак не покончим с преступностью! А ведь это только мы виноваты. Миндальничаем, либеральничаем. И с кем? Вон в Финляндии отрубали за воровство руки — и ни одного карманника не было. Без замков люди жили. А мы до сих пор пудовые замки к сараям привешиваем, к каждой паршивой скамейке в сквере сторожей ставим. Посчитай-ка, во сколько обходятся нашему социалистическому строительству все эти замки, побитые хулиганами фонари и стекла, изуродованные урны, памятники, насаждения, разные вахтеры, сторожа, собаки, ночная охрана, заборы — миллиарды выйдут… Да если бы вовремя расправились с преступниками, у нас бы облик земли другой был, мы бы на две пятилетки вперед ушли! А мы: «Ах! Маркин просидел три дня». Ну, просидел — и выпустим. Ничего страшного. Ахаем не там, где следует. Знаете, альтруизм — вещь, конечно, приятная и ублажает душу, но в нашем деле совершенно недопустим, совершенно недопустим, товарищ Романов. Я не себя оправдываю. Я слишком прав для этого. Просто в нашем деле доброта — хуже воровства. И когда Ковалев с трибуны начинает слезы лить: ах, они бедненькие, — я ненавижу его за это. Я ведь знаю этих бедненьких… Дай им волю, они резать людей начнут.

Романов слушал его с изумлением. Так горячо Яхонтов не говорил никогда. Временами ему казалось, что Яхонтов прав, даже очень прав, но согласиться с ним он уже не мог, не мог потому, что Яхонтов был… Яхонтов. Все возмущалось внутри.

У Романова разболелась голова. Ему надо было по-быть одному. Он на минуту закрыл глаза, потер лоб.

— Знаете, не время сейчас все это обсуждать.

— Что ж, вы правы. Говорить так у нас теперь стало не принято, — покачал Яхонтов головой и грустно улыбнулся. — Не положено. Даже с убийцами мы обязаны теперь играть в демократию.

— Знаете… Ладно. Идите. Там Кудинов и эти… Ждут вас. И мне тоже потом напишите объяснение.

Яхонтов вздохнул и вышел. Навстречу ему поднялась забытая им в коридоре женщина с ребенком. Следователь взглянул на нее, нахмурился, потом вспомнил:

— А… Все в порядке. Муж дома. Иди. Да хорошенько за ним поглядывай. — Он прошел к Кудинову.

Там все стояли и ждали его.

— Садитесь, — пригласил Кудинов.

Яхонтов сел.

Кудинов очень устал.

Может, именно поэтому он не испытывал никакого волнения. Он просто молчал и думал, смотрел на «мастера симфоний», смотрел серьезно и сосредоточенно.

— Что ж, — не выдержал и усмехнулся Яхонтов. — Начинай, допрашивай…

Глаза их встретились.

— Допрашивать вас я не буду и не имею права. Я по делу Маркина могу только просить вашего объяснения. По поручению партийного бюро я могу вас только спрашивать. Вы согласны дать объяснения и ответить своим товарищам по партийной организации?

— Я всегда готов отвечать на вопросы как гражданин и как коммунист.

— Вот и хорошо. Я так и думал. На собрании вы говорили о своем непосредственном участии в аресте Маркина и Бельского в чужой квартире. Что они делали, когда вы вошли?

— Крали, — слабо улыбнулся Яхонтов. Вопрос показался ему глупым.

— Какие предметы?

— Дамские туфли.

— Почему вы думаете, что они эти туфли крали? Они что, держали их в руках, прятали себе за пазуху или в карманы?

— Держали в руках.

— Вы хорошо помните, какие это были туфли?

«Решил на деталях путать? Странно… — подумал Яхонтов. — Зачем?.. Что ему даст, если я и ошибусь? Как хорошо, что я подробно расспросил бабку!»

— Дамские, черные, лакированные, на высоких каблуках, тридцать шестой размер. Очень хорошо помню.

— Вы потом не откажетесь?

— Здесь столько свидетелей, — окидывая глазами Бокалова, Скорнякова, Курченко и других, попробовал пошутить Яхонтов.

Однако шутку его не приняли.

Никто не улыбнулся, и разрядки не произошло. Все глядели на него и молчали.

«Ну Скорняков… я ему опасен. А Бокалов? Кудинов? Эти? Им-то до Маркина что? Или у Скорнякова есть рука, а я не знаю?»

— И что же? Пару этих туфель держали одновременно и Маркин и Бельский?

«И этот… перед ними выслуживается, — вскинул он глаза на Кудинова. — Да, видно, у него рука, и я буду бит!» Яхонтов, с трудом сосредоточиваясь на вопросе, ответил:

— Бельский держал в руках одну туфлю, а Маркин, кажется, вторую. — Яхонтов заколебался и подумал: «А может, я не уловил в этой истории какой-то важной пружины?»

— Это вам кажется или вы точно помните? — деловито спросил Кудинов.

— Какое значение имеют туфли? — Яхонтов возмутился. — Ты по существу дела спрашивай!

— Так-так… Значит, вы не решаетесь ответить на этот вопрос? Вы точно помните?

Яхонтова выводило из равновесия это деловитое спокойствие Кудинова, словно этот мальчишка заранее знал нечто такое, что неизбежно погубит его, многоопытного следователя.

— А вот хозяйка квартиры показывает, — Кудинов придвинул листы, как бы приглашая Яхонтова удостовериться, — что правую туфлю, когда она в субботу пришла домой, она обнаружила на своем месте. Вы ее туда не клали? Может быть, Сафронов? Милиционер? Понятые? Нет? Не припоминаете? Но ведь, кроме вас троих и Маркина с Бельским, до ее прихода в квартире никого не было.

— Простите, я ошибся. Теперь я определенно вспоминаю, что Бельский стоял у окна и держал в правой опущенной руке туфлю.

— Так-так. Что же, он стоял и смотрел, как вы входите?

«Мое «так-так» повторяет! А я еще его учил. Рад, скотина, дорвался!»

Яхонтов с горечью глянул на Кудинова:

— Да, стоял и смотрел! И не танцевал от радости!

— А Маркин в этот момент тоже стоял, смотрел, как вы входите? Или, быть может, он сидел или даже лежал?

— Лежал.

— На полу?

— На полу.

— Вы не волнуйтесь. Я просто спрашиваю. Что же Маркин делал на полу?

— Не знаю.

— Но вы совсем недавно утверждали, что Маркин в момент вашего появления крал туфлю, которая лежала в шкафу. Непонятно, зачем, если он действительно это делал, он лег на пол. Может быть, он их не крал и вы тогда ошиблись?

«Э-э!.. Да они обеляют не себя, а Маркина! — понял Яхонтов, и в голову ему пришла страшная догадка: — А вдруг связи у родителей Маркина и они ждут, когда я на нем сломаю зубы! Да, кажется, я попал в положение… Но ничего, еще посмотрим!..» Яхонтов задумался, старался вспомнить, где же он слышал эту проклятую фамилию «Маркин»: в министерстве? главном управлении? областном? Но где-то в этих кругах он ее слышал.

— Я жду ответа, Яхонтов.

— Я сам удивился, зачем он валяется на полу.

Все молчали.

Яхонтов чувствовал на себе пристальные взгляды семерых людей, которые сурово слушали этот своеобразный полудопрос. Кудинов сделал большую паузу, и он понял: сейчас последует главный вопрос, к которому его подводили.

— Каким же образом вы вообще попали в эту квартиру? Ведь дом сорок довольно далеко от отделения… это участок майора Ковалева. Однако вы не опоздали, попали туда как раз вовремя. Что, собственно, побудило вас отложить дела и заняться несвойственной вам работой? Вы ведь и Сафронова уговорили бросить свои дела, в которых он увяз по уши, и бежать туда.

Яхонтов почувствовал, как все замерли в напряжении. «Так вот мне какую пилюлю приготовили! — покачал он головой. — Вот куда хотят повернуть!» С укором посмотрел он на Кудинова.

— Напрасно вы стараетесь сделать из мухи слона…

— Отвечайте по существу!

— Так, Кудинов, с товарищами не разговаривают.

— Вы меня не учите! — неожиданно почти крикнул на него Кудинов. — Поучили. Хватит! И вы мне не товарищ. И никому здесь больше не товарищ. И запомните — завтра будет собрание. И мы будем докладывать. Чистосердечное признание может еще помочь вам понять вашу вину. Будьте хоть сейчас, перед собой порядочны.

— В чем же я не порядочен? Не зарывайтесь! Я, знаете ли, не преступник! Выход следователя на место происшествия преступлением никогда не был. Это наоборот — поощряется инструкциями.

— Откуда же вы узнали о предстоящей краже? Отвечайте на вопрос.

— Я — лично от Сафронова. А откуда узнал он, очевидно, лучше спросить у него.

Кудинов насмешливо посмотрел на него.

— Интересно. Как раз на последнем собрании Сафронова ругали за то, что он последним узнает о происшествиях на своей территории. Это было при вас. И вы поверили? Какая наивность! Может быть, вы все-таки сознаетесь? Вы знали о звонке Маркина! Мы ведь и Сафронова подробно расспросим. И вам не будет стыдно, если выяснится, что вы еще и лжец?

У Яхонтова на секунду рот приоткрылся от изумления. «Так и режет, стервец! Без ножа режет! Ребеночек, ничего себе!» Но он тут же закрыл его, твердо посмотрел в глаза Кудинову.

— Вы порете чушь. Больше вопросов нет? — Яхонтов быстро поднялся, пошел к двери, взялся за ручку.

— Минутку.

— Да, минутку, — загораживая выход, остановил его Курченко.

— Вы подпишите ваше объяснение. Закрепим на бумаге.

— Да, подпишите, — Курченко нагловато улыбнулся Яхонтову в самое лицо. — Закрепим.

Яхонтов обернулся, посмотрел на Кудинова, сел, взял ручку.

— Я вас знал другим, Кудинов. Умным и порядочным человеком. И мне больно за вас. Зарываетесь. Так свою работу в коллективе не начинают.

Кудинов выслушал, кивнул.

— Я учту. Вы пишите.

36

Уже затемно Трайнов зашел в отделение.

— Ну как тут мои с комиссией? — показывая глазами наверх, спросил он седого и толстого дежурного Козырькова.

Дежурный был давнишним приятелем Трайнова. Пользуясь минутой относительного затишья, он ел сваренное вкрутую яйцо и пирожки, захваченные из дому, причмокивая и запивая чаем. Застигнутый за таким мирным занятием, дежурный смутился. Он торопливо сунул остатки пирожка в рот, спрятал кружку с чаем под стол и не очень внятно произнес:

— Все разбираются.

— Ну-у?.. Все разбираются? — Трайнов покачал головой, потом серьезно спросил: — Слушай, Козырьков, а ты не боишься, что тебя когда-нибудь разорвет от еды? Как ни приду, ты все ешь. Когда же ты с задержанными разбираешься?

Дежурный поперхнулся и покраснел.

— Нет, надо сказать твоей жене, чтобы она тебе на дежурствах разгрузочные дни устраивала.

Козырьков гневно глянул на двух милиционеров у барьера. Те отвернулись, и он увидел их дрожащие от беззвучного смеха спины. Козырьков надвинул на глаза фуражку, взял журнал учета задержанных и обмакнул ручку в чернила.

Когда Трайнов начал подниматься по лестнице, сверху прямо на него быстро бежал Яхонтов. Они чуть не столкнулись, и оба остановились.

— Что это ты летишь сломя голову? Чуть не сшиб, — Трайнов сердито поправил завернутый в газету березовый веник. — Тебя что, ошпарили?

Яхонтов стоял и всматривался в хитрое лицо начальника. «Ишь как глядит — сама простота! А может, спустят еще на тормозах? Скоро сдавать дела. Конец месяца!»

— Что молчишь? Ну как тут работает без меня комиссия? — Трайнов с удовольствием разглядывал Яхонтова. — Я уж и то удивляюсь, как это ты на лишний час задержался. Не заболел случаем? Или, может, пожевали тебя немного?

«Издевается? Нет, спустят на тормозах, — решил Яхонтов. — И все равно, все равно мы еще повоюем. Не первый снег на голову, видали и не такое!» — Он не ответил, сбежал с лестницы и заспешил по коридору — скорее на улицу.

Трайнов насмешливо посмотрел ему вслед.

— Будь здоров! Гляди не споткнись…

В кабинете Ковалева Кудинов и Бокалов просматривали переписку, о которой говорил майор. Денисенко стоял рядом и удовлетворенно улыбался не столько самому содержанию писем, сколько лицу Бокалова, задумавшегося над ними. Скорняков, скрестив руки на груди и наклонив голову, решительно расхаживал от окна к сейфу и обратно.

Трайнов остановился в дверях, окинул всех неторопливым, оценивающим взглядом и покачал головой.

— А накурили, накурили-то — топор повесить можно. Окно бы хоть открыли…

Скорняков поднял голову.

— С легким паром, товарищ начальник. Слыхали, наша-то профилактика победила! Это ведь Маркин предупредил о краже! По его звонку они и вышли. Яхонтов думал всех запутать, и сам запутался.

— Ваша? — и Трайнов повернулся к Денисенко. — Слыхал? Оказывается, профилактика-то его уже стала!

— Мы все за профилактику, — мягко ответил Денисенко. — Яхонтов ведь тоже за профилактику. — И неожиданно значительно сказал: — Но за какую — вот вопрос. Что под ней понимать.

— Как это, что под ней понимать? — делано рассердился начальник. — Вы что, не знаете, что понимать под профилактикой? Да вы что… за указаниями не следите? Обсуждать указания вздумали? Разговорчики в строю? Смотрите!.. Вот полномочная комиссия услышит и скомандует: «Кругом, шагом марш!»

Бокалов сразу поднял голову. Эти насмешливые слова Трайнова явно адресовались к нему, Бокалову, ибо ни он, ни члены комиссии пока еще не высказались. Попав в бурную обстановку отделения, члены комиссии положились во всем на Бокалова, как на более опытного, да к тому же и председателя. А Бокалов молчал. Ведь не сегодня-завтра, по слухам, будут введены значительные новшества. Вдруг он выскажется вразрез с ними? Народ в отделении резкий, языкастый… Опасение попасть впросак и делало капитана Бокалова таким вежливым и неопределенным. Да и что он мог сказать, если сам не понимал, как все обернется. И его бесила эта манера Трайнова стрелять по комиссии из кривого ружья. На этот раз Бокалов решил одернуть Трайнова, дать ему почувствовать, что все-таки ревизор он. Однако сделать этого не успел.

— Ну знаете, товарищ начальник, вы это зря, — оскорбился Скорняков. — Я во всем, чем мог, поддерживал Ковалева. Разве что с начальством на рожон не лез. — Скорняков помолчал и сказал с восхищением: — Нет, а молодец майор! Маркин ему до последней минуты верил. Вот какой авторитет мои оперативники имеют у населения! — и покрутил головой удивленно. — До последней минуты, а! С тем и отпустили!

— Ну-у?.. — удивился Трайнов так, как будто ни Романова, ни Бокалова в комнате не было. — И товарищ Романов признает, что Маркин не виноват? Что же, выходит, он ошибся? Не может быть! Он же никогда не ошибается. Не верю! Тут что-то не так…

— Да, я ошибся, — видимо все еще казня себя, горько сказал Романов. — Маркин находился под стражей без всяких оснований. Он освобожден. — И, опасаясь, как бы Трайнов не съязвил еще, быстро вышел.

— Так-так, — Трайнов плотно прикрыл за Романовым дверь, помолчал, потом спросил Курченко: — Ну, а ты? Видишь, вот комиссия переписку изучает, проверяет, нет ли в письмах Ковалеву намека на взятку или еще чего-нибудь. Мало ли что можно усмотреть в письмах… А ты на отшибе стоишь. Надо помочь обнаружить, вскрыть.

— Пусть ищут. Только странно — обыск без понятых и без подозреваемого. Так и с уголовными не поступают. Ну да начальство, ему, конечно, виднее.

— Курченко! — укоризненно сказал Денисенко. — Ты все-таки не забывайся. Они просто смотрят.

— А я и не забываюсь… Я вообще так просто говорю… На вопрос начальника отвечаю. Я же обязан ему отвечать.

Бокалов вспыхнул, встал. Его охватило чувство неприязни к этим людям. Что они хотят? Что им сделала комиссия? Кажется, даже воды не замутила!

— Ну, а как вы все это находите? — самым невинным тоном спросил его Трайнов. — Веселая ситуация, правда?

— Вы о чем? О Яхонтове? Или о профилактике? — Все колкие слова, которые готовил Бокалов, ускользнули у него из головы. Он увидел глаза Трайнова — умные, зоркие глаза старого человека — и почувствовал смущение. — Видите ли, все это вопросы сложные. Мы, откровенно говоря, не все еще переварили и продумали… — Бокалов почувствовал затруднение, помолчал. — Одно могу вам сказать, вам очень повезло с коллективом. У вас чудный трудовой коллектив, у вас просто витает дух критики и самокритики.

— Н-да, возможно, витает, спорить не буду. Но тогда тут вот что непонятно получается: почему этим самым чудным, трудовым коллективом за полгода интересуется третья комиссия? Или сие тайна неисповедимая есть? — Трайнов был достаточно стар, чтоб позволить себе такой разговор. — Секрет?

— Ну зачем так?.. Ведь вы же и сами знаете… Яхонтов находил, ну, что ли, не очень правильными некоторые действия сотрудников… И откровенно написал об этом. Вот мы и приехали разобраться вместе с вами. Ничего плохого здесь нет.

— Значит, с нами? Ну и разобрались? И как нам теперь быть с Яхонтовым? Увольнять его по собственному желанию или другие какие указания будут? — Тут Бокалов болезненно поморщился. — Я, между прочим, интересовался в том отделении, откуда его к нам перевели. Вы не интересовались? Жаль. Так вот, туда тоже комиссии ездили, пока его не подарили нам. Теперь, что же, опять найдут, что к нашему отделению ему приходится из дома ездить с пересадкой и в третье тоже следователем переведут? Или, может быть, теперь уже с повышением?

— Прежде всего, партийная организация не высказала своего мнения, — раздраженно сказал Бокалов. — Пусть выскажется она, а потом будем решать мы с вами.

— С нами? Ну-ну…

37

«Да, они все трое будут счастливы — и Виктор Аркадьевич, и Степанова, и Миша. У них еще все впереди… А я? Надя? Мы?..»

Разговор с Виктором Аркадьевичем всколыхнул все то, о чем так упорно старался не думать Ковалев последнее время. Всколыхнул так, что не думать он больше не мог. Появилось мучительное чувство обиды. Ну почему, почему он не может быть счастливым рядом с Надей, почему он не имеет права на уважение собственной жены? Чем он, Ковалев, хуже этого певца или ниже его по положению? Ведь он, Ковалев, учит певца жить, создавать семью, воспитывать ребенка, а не наоборот! Неужели только потому, что у него теперь «не те звезды» на погонах и не тот оклад? Так ему, Ковалеву, плевать на оклад, он никогда не работал ради денег или чинов, наград. Плевал он на все это. Он, может, сейчас впервые чувствовал себя на своем месте, занимался тем самым своим делом, которое искал для себя всю жизнь. И, может, именно сейчас он счастлив по-настоящему, по большому счету, именно потому, что нужен людям именно такой, какой он сейчас есть. Он, может, незаменим в отделении в своей теперешней роли гораздо больше, чем этот певец в Большом театре, и гораздо нужнее здесь, чем тот — там!

И, как всегда, мысли о жене тянули за собой другие, еще более неприятные — о женщинах вообще, о многих женах, судящих о своих мужьях по тому окладу, какой они приносят домой, по диплому, должности и бог знает еще каким другим самым поверхностным признакам, не давая себе труда за целую жизнь даже вдуматься в подлинный смысл служебной деятельности своего супруга. Сколько он перевидал на своем веку семей, основанных только на личной верности или любви к детям, при полном равнодушии супругов к внутреннему миру друг друга, причем считающих это даже нормой! Сколько таких семей создается еще и теперь!

«Даже я… мы… — гневно думал он. — Ведь если бы мне на фронте оторвало ногу, выбило бы глаза или искалечило, Надя с гордостью ухаживала бы за мной всю жизнь, никогда в жизни бы не сказала ни одного резкого слова, ни одним поступком не сделала бы мне больно. А вот здоровому, полному сил и нашедшему наконец себе дело по душе — такому мне она считает себя вправе мешать, не уважать моих желаний и взглядов, оказывать давление… Ну почему, почему, когда я наконец чувствую себя счастливым, на своем месте, она считает возможным и чуть ли не нормой отравлять мне жизнь своими претензиями и мелочными рассуждениями, сводить на нет все радости? Какая странная логика, какая жестокая нелепость!»

Ковалев думал, возмущался, негодовал. Сильные чувства требовали таких же сильных и решительных действий. Но каких? Этого Ковалев не знал. Он мучился, думал, не мог ничего придумать и… мучился еще сильнее.

К счастью, служебные неприятности иногда имеют и свою целебную сторону. Громкий разговор со Скорняковым, беседа с Бокаловым, наконец, вопрос о его бумагах, проверка сейфа — все это отодвинуло семейную проблему на дальний план, лишь прибавив злости.

Сдав ключи, Ковалев вышел в коридор, одернул кобуру и крикнул Тамаре:

— Едем!

— А куда пошлют? На целину? Или обратно? — спросила Тамара, едва поспевая за майором по лестнице: — Я обратно не поеду.

— Что значит «не поеду»?

Ковалев взял ее за руку, как непослушного ребенка, потащил за собой, но спохватился: ведь Тамара не Яхонтов и не Скорняков. Она даже не Бокалов и ни в чем не виновата. Какое же он имеет право срывать на ней зло?

— Ты не волнуйся, все хорошо будет, — успокоил он ее. — Главное, не надо хныкать, унывать. Надо ехать туда, куда тебя направят. Это теперь единственный умный выход из твоего положения. И как это тебе ни неприятно, а если придется ехать в Харьков, то надо пока ехать туда. Про Петра твоего там никто не знает, — улыбнулся он. — А если и узнает — невелика беда! Не вечно же теперь из-за него без паспорта жить, правда?

Тамара кивнула и засмеялась. Потом весело забежала вперед, заглянула ему в лицо и спросила:

— А как у вас? Она все поняла? — и, не дожидаясь ответа, обрадовалась: — Я же говорила! Я знала: она поймет! Она такая! Ой, дядечка Ковалев, расскажите. Хоть кусочек. Она очень обрадовалась, да?..

Ковалев остановился.

— Что? Ты о чем? Ладно! Потом! Едем!

Уже в троллейбусе, по тому, как сосредоточенно брал он билеты, как, не взглянув больше на нее, прошел и сел на диванчик один, Тамара догадалась, что произошло. Неподвижный, с поднятым воротником плаща, Ковалев казался старым, закоренелым нелюдимом. Тамара не решилась сесть рядом с ним, всю дорогу стояла, пока он не встал и не окликнул ее.

— Наша!

Они сошли. Тамара хотела спросить у него, почему же так плохо все вышло. Она неуверенно заглянула ему в лицо, Ковалев прибавил шагу, в дверях она замешкалась и догнала его уже внутри, в бюро пропусков. Там он, как будто боясь вопросов, быстро кивнул ей на диван:

— Садись. Жди, — а сам, не останавливаясь, прошел в кабинет заведующей приемной.

Тамара покорно села, долго ждала и все думала, старалась представить себе, какая же произошла у него новая неприятность с женой и как теперь ему помочь. Может, и не говорить ему ничего, а позвонить ей и рассказать, объяснить, раз она сама ничего не понимает? И пугалась: а вдруг получится еще хуже?

Наконец Ковалев позвал ее в кабинет. Она так ничего и не придумала.

Тамара вошла, села и все старалась заглянуть майору в лицо, угадать по нему, что же произошло и как помочь. Ковалев стоял боком, не смотрел на нее. Он громко разговаривал с молодой, на вид очень строгой женщиной. Майор убеждал ее, доказывал, что новый паспорт Тамаре могут выдать только в Харькове, Тамару надо немедленно отправить туда, а если ЦК ВЛКСМ не вмешается, то это затянется, а девушке совершенно нечего есть, негде спать. И вслед Тамаре от имени ЦК надо послать письмо, чтоб девушку устроили не в колхоз, а в совхоз, где она будет независима от собственного хозяйства и сразу встанет со всеми на равную ногу. Тут Тамара не удержалась и перебила Ковалева, заявила, что она хочет ехать только на освоение целинных и залежных земель в Казахстан.

Строгая женщина посмотрела на Тамару и пожала плечами.

— Туда направляют лучших из лучших, комсомольцев. А ты уже раз испугалась трудностей и сбежала.

Тамара привстала.

— Я? Много вы понимаете! И не сбежала! И не из-за трудностей! А потому… потому…

Строгая женщина сразу встала из-за стола.

— Виновата и еще грубишь?

— Да! И ничего! Засели тут!..

Но Ковалев успел нащупать под столом ногу Тамары и придавил сапогом. Тамара зло зашипела, подскочила, увидела его лицо и осеклась.

Строгая женщина подозрительно смотрела теперь то на нее, то на Ковалева.

— Ну зачем вы… Я же вам все объяснил. У человека такое положение… Несколько суток она не ела. — Ковалев ласково усадил строгую женщину за стол, извинительно улыбнулся: — Это что! Послушали бы, что она мне вчера за ночь успела наговорить. Понятное дело. Обозлился человек на жизнь, — и, приговаривая, он пододвинул строгой женщине пачку бланков, подал ручку. — Тем более, вы обещали. Пишите. Надо же человека из беды выручать…

Строгая женщина сдалась. Она взяла ручку, косо посмотрела на Тамару:

— Характер!.. — и начала писать.

Тамара отвернулась. Хотелось плакать от обиды.

— Ты не дуйся. И не фыркай. Слушай, что тебе говорят. Паспорт тебе могут выдать только в Харькове. И только оттуда направить, — Ковалев говорил строго, а подмигнул Тамаре весело, но тут же мягко сказал женщине, которая сразу перестала писать и подняла голову: — Пишите, пишите. В Даниловский детский приемник… Направляем вам… Нет, срочно направляем вам…

Строгая женщина написала направление, подписала и вдруг спохватилась:

— Но ей уже больше восемнадцати. На несколько дней. Приемник может не принять.

— Поэтому мы к вам и пришли, — улыбнулся Ковалев. — Чтоб вы помогли. Не гибнуть же ей. Ваш авторитет… И потом, зачем же в направлении указывать возраст? Это же необязательно. А когда примут, созвонятся с Харьковом и узнают — не выставят же ее. Отправят! Подписали уже? — Он взял направление, быстро пробежал глазами и сунул Тамаре. — На. Иди. До свиданья, — и подтолкнул к двери.

Пока строгая женщина удивлялась быстроте майора, а он весело улыбался, Тамара вышла. Догнал ее Ковалев уже в вестибюле, у выхода.

— Постой! Как до приемника-то доехать, знаешь? Не задерживайся, никуда не заходи, не навещай никаких подружек вокзальных, мчись прямо туда. Приемник теперь обязан тебе обеспечить проезд. Ночью уходит поезд в Харьков. Я узнавал. Постарайся успеть. Не смущайся, если в Харькове будут расспрашивать. Плохого ты ничего не сделала. Поняла? Открыто и прямо живи! Ну? Рада? И вот еще что… Ты номер моего телефона не потеряла? Позвони перед отъездом. Не успеешь — брось открытку с дороги. Чтоб я был спокоен. Прямо на отделение. И вообще…

Ковалев взял ее за плечи. Глаза его погрустнели на секунду, но он быстро справился, улыбнулся.

— Напишешь? Или с глаз долой — из сердца вон?

У Тамары задрожали губы. Она замотала головой и все смотрела, смотрела в лицо майору. Он улыбался, а глаза у него были грустные. Как будто думали глаза совсем о другом.

— Ну, лети. Плакать не надо. Все хорошо. И будет у тебя еще много счастливых встреч… Ну что тебе сказать еще? Ты, главное, от людей не замыкайся. Держись за людей. Ты дружи с ними. Не с одним, не с двумя, а вообще со всеми… Поняла?

Она улыбнулась, кивнула. Он легонько оттолкнул ее от себя.

— Ну, лети — лети в новую жизнь!

Тамара крепко стиснула в руке записку, толкнула дверь и быстро, чтобы не заплакать, перебежала улицу. Через большие стекла в дверях Ковалев увидел, как она ловко, как мальчишка, увернулась от автомобиля, взмахнула последний раз узелком и затерялась среди прохожих.

Ковалев долго стоял у дверей, смотрел вслед ушедшей от него девушке, должно быть пропавшей из виду теперь навсегда. Все ли он ей сказал? Все ли она поняла?

Он вернулся в приемную, там помог набросать письмо вслед ей. И уже потом, в троллейбусе, когда письмо было отправлено и он остался один на один со своими мыслями, он никак не мог избавиться от какого-то странного чувства потери. Он не понимал. Что же случилось? Одной хорошей судьбой стало больше, он должен радоваться, а не грустить. Почему же ему так нехорошо? Сколько у него было уже таких вот Тамар, Маркиных, Миш, Викторов Аркадьевичей! И в каждого он вкладывал столько же, сколько в нее. Он всех их любил одинаково. Все они потом так или иначе уходили из его поля зрения, пропадали и даже письма писали не всегда. А тут тоска, чувство пустоты… Что же он потерял вместе с Тамарой? Кусочек человеческого тепла? Наивную веру в силу Хозяйки Медной горы? Или просто испугался одиночества, как Виктор Аркадьевич?

Темнело. В отделении делать было сегодня нечего. Да и просили его очень понятно не приходить. Он прошел медленно по бульвару, постоял, присел на скамейку.

Солнце скатилось с неба куда-то за дома и светило через крыши вдаль, забыв улицы. Бульвар погрузился в холодный, сырой осенний сумрак. Деревья стояли без листьев, казались голыми и обломанными. Опавшая листва побурела и на еще зеленой траве казалась чешуйками разъедающей газоны ржавчины.

Ковалев сидел, смотрел, как торопливо проходят по бульвару редкие прохожие, совсем не склонные созерцать грязь и запустение. Один прохожий оглянулся на Ковалева. И он вдруг понял всю нелепость такого вот сидения, когда надо что-то делать, когда надо говорить и убеждать, всю нелепость, ничтожность ссор с женой, с человеком, с которым они прожили целую жизнь и теперь никак не желают понять друг друга. Он возмутился, поднялся и быстро пошел. Он не знал, что надо делать и что он сейчас сделает, но знал — делать надо, необходимо. Иначе грош ему, как человеку, цена!

Ковалев сначала просто пошел, потом подумал, пошел обратно — к станции метро — в другую сторону было ближе. Потом он решил, что метро — это непростительно долго, и взял такси. Он поехал к жене прямо на работу.

«Ничего. Не уйдет. Еще застану! — подгонял он себя. — И поговорим!..»

Но в интернате, в кабинете жены, возилась уборщица, гремела ведром и щеткой. Она удивленно посмотрела на него.

— Ну куды… Куды!

— Жена где?

— Какая еще жена? Здесь директор. Ай ослеп? — и уборщица указала ему на табличку.

Ковалев рассердился.

— Вот она и есть моя жена. Куда она делась?

Уборщица, видимо, не очень поверила, оглядела его плащ, кепку, но на всякий случай объяснила:

— С полчаса как ушли. Военный такой заходил, — и стала с удовольствием показывать, какой высокий да представительный был военный — не чета Ковалеву.

— Цветы ей принес. Во-о!..

— Вася? — перебил Ковалев. Но уборщица ничего определенного не могла сказать, показывала, какой громадный был букет, болтала, не могла остановиться.

Ковалев не дослушал, сбежал с лестницы, поехал домой. Там, должно быть думая, что теперь все зависит только от его быстроты, он перевернул шкаф, выгреб содержимое, нашел старую записную книжку и позвонил.

— Привет. Жена у тебя? Жалуется?

Вася очень обрадовался его звонку, стал его расспрашивать, что с ним такое случилось, почему вдруг он спрашивает о ней. Ковалев улыбнулся, разом успокоился.

— Да нет, ничего… Просто соскучился…

— А… Нет, не у меня.

Но по медлительности, по этому значительному «А!..» Ковалев понял: жена у Васи или только что ушла от него. И, конечно, она жаловалась на него.

Говорить о жене не хотелось. Вася улыбался трубке, расспрашивал о житье-бытье, Ковалев тоже улыбался, тоже расспрашивал. На том разговор и кончился. Сердитый и на себя и на Васю, и на весь белый свет за такой странный разговор с другом, которого не видел несколько лет, он вышел на кухню и подставил голову под кран. Он долго стоял так, пока его обостренный слух не уловил звука знакомых шагов по лестнице, щелканье сумочки, звон вынутых ключей. Он поспешно кинулся в столовую, едва успев погасить за собой свет, плотно закрыл дверь и какой-то подвернувшейся под руку тряпкой стал торопливо вытирать волосы.

«До чего можно дойти! — удивился он на себя. — Если так пойдет, скоро валерьянку начнешь пить!» А сам с наслаждением слушал, как Надежда Григорьевна открывала дверь, торопливо вошла, постояла в прихожей и медленно прошла к себе в спальню. Потом он услышал, как она вернулась в прихожую, долго снимала пальто, вздохнула устало.

«Черт знает что! — Ковалев засунул тряпку за диван, тихо лег. — Черт знает что! Вздыхает!..»

Он услышал, как она опять пошла в спальню, представил себе, как там она снимает туфли, ставит их под кровать. Как потом, опасливо оглянувшись на окно, снимает платье, надевает халат и, присев, осматривает чулки-паутинку — не побежала ли где петля.

Ковалев почти видел ее, ощущал запах волос и улыбался: она была здесь, целая, живая, ходит почти рядом — всего лишь через стенку, что-то там делает… Конечно, сердится, дуется на него… А у него нет больше сил ни спорить с ней, ни сердиться, ни доказывать. Хочется просто вскочить, не притворяться больше спящим, вбежать к ней, схватить и целовать, целовать… Целовать голову, шею, плечи, руки… И если она рассердится еще больше, пусть даже назовет медведем — пусть!.. Все равно она любит его, и все плохое уйдет.

Ковалев даже встал, уже хотел ринуться к ней и разом покончить со всеми разногласиями, но зазвонил телефон. Надежда Григорьевна подошла, сняла трубку.

— Я слушаю, — сказала она негромко. — Да, это я. Что? Думаю, спит, — и умолкла надолго, может быть на целых полчаса, и лишь изредка одним-двумя словами подтверждала, что слушает очень внимательно то, что говорит ей по телефону неизвестный Ковалеву человек.

Ковалев опустился на диван, закрыл глаза. Он слушал, как Надежда Григорьевна прощалась, желала удачи, успехов и, наконец, положила трубку. Потом в коридоре послышалась какая-то возня, она зачем-то двигала там стул. А он простить себе не мог своей ребячьей наивности, своей забывчивости. Со всей силой почувствовал он, как далеко они отошли друг от друга, какая глубокая трещина разъединила их. И бросаться к ней, как мальчишке, обнимать… Смешно!

«Серьезный человек!.. Учу других жить… А готов броситься на шею, как мальчик, и поцелуем мирить непримиримое!» — думал он, и было жалко, что он уже не мальчик, Надя давно не девочка и все так тяжело, сложно, путано…

Неожиданно хлопнула дверь, вспыхнул свет. Он припал лицом к подушке, замер. Надежда Григорьевна вошла, постояла, подошла ближе. Он услышал ее шаги около себя, плотнее закрыл глаза. Лежать было неудобно, а пошевелиться, показать, что он притворяется, стыдно.

А Надежда Григорьевна стояла над ним, удивленно смотрела на его мокрые волосы, взволнованно и тревожно улыбалась.

Ковалев ощутил ее дыхание, понял, что она наклонилась, и крепче прижался к дивану.

— Милый… — вырвалось у нее. Она обняла его голову, поцеловала в мокрые волосы.

Ковалев вздрогнул, растерянно сел, зажмурился от яркого света люстры. Надежда Григорьевна улыбалась. А в открытую дверь на шкафу в прихожей видна была распакованная Хозяйка Медной горы.

— Я думала, тебя нет или спишь. Тебе сейчас Тамара звонила. Дядечку Ковалева спрашивала…

Все это было как-то неожиданно. Он сидел, моргал глазами от яркого света люстры, а Надежда Григорьевна сидела рядом и мягкой теплой рукой гладила его мокрые волосы. Она знала его привычку совать голову под кран и улыбалась. Потом спросила:

— Ты что, голову мыл?

— Мыл, — сердито буркнул он и вдруг испугался: — Что она тебе наговорила?

38

Пробуждение утром, после веселого празднования дня рождения, было тяжелым.

Сквозь сон Надежда Григорьевна услышала, как громко хлопнула выходная дверь. Это муж ушел на работу. Значит, скоро пора и ей. Он утром уходил к десяти. Она пошевелилась, неохотно открыла глаза, потянулась и удивилась: почему он так громко хлопнул? Даже звякнула посуда в шкафу.

Надежда Григорьевна полежала, удивленно думая об этом, приподнялась, оглянулась на окно. За окном едва светало. На столе горела лампа, платье ее беспорядочной кучей лежало на стуле, на полу валялись исписанные листы. Она встала и неожиданно все поняла — муж прочитал ее письмо к матери, оскорбился, хлопнул дверью и ушел из дома! Она пошла в спальню, увидела мокрое полотенце, обрывки газеты на полу, неплотно вдвинутый на место матрац дивана. Да, муж умылся, надел новые сапоги и ушел, хлопнув дверью. Не просто ушел, а умылся, обул новые сапоги, ушел рано и хлопнул дверью так громко, что звякнула посуда…

«Вот и случилось то, чего я боялась… Что же теперь? Идти за ним? Извиняться?»

Чтоб хоть как-то привести свои мысли в порядок, она долго умывалась, убирала комнаты, мыла посуду после вчерашнего праздничного ужина, обратно ставила мебель — лишь бы ничего не осталось напоминающего о нем, этом ужине. Она вспомнила письмо — гадкое, злое, неумное. Не читая, она сложила листки стопкой, разорвала ровно пополам, сложила, разорвала еще раз, потом еще и еще. Так же долго и тщательно пудрилась потом перед зеркалом и, когда пошла на работу, была уверена — она и сегодня выглядит, как всегда. В интернате она с обычной сдержанной уверенностью сделала несколько замечаний, поздоровалась со встретившимися ей педагогами, но когда вошла в свой кабинет — заперлась, на большее не хватало сил.

«Неужели для него все так просто? Так просто и обыкновенно? Так буднично? Обул новые сапоги, хлопнул дверью и — все? И не надо ничего говорить, спорить, убеждать? Молча хлопнул дверью и — чужие? Как будто не прожили вместе всю жизнь? Из-за какого-то письма, из-за какой-то работы? Так легко, просто… Не может быть!» Это казалось чудовищным, невероятным. Но она вспоминала их последние споры, его последнюю спокойную фразу: «Силой не держу…»

Спокойную! Значит, он уже думал об этом, был даже готов. А она не видела, все упрямилась, спорила… И вот письмо — такое глупое, истерическое, словно написанное не ею, умной, спокойной женщиной, а взбесившейся мещанкой — и ушел. Может, он решил, что и написано оно специально для него?

Надежда Григорьевна ходила по кабинету, садилась за стол, подпирала голову руками, вставала. Но, сколько ни думала, уход мужа никак не умещался у нее в голове.

«Как же так можно? Ничего не сказать, не объяснить, не дать возразить… Молча взять сапоги и уйти… Совсем? Как же так можно?»

На втором этаже, где находился кабинет Надежды Григорьевны, было тихо, как всегда. Но сейчас эта, с таким трудом ею завоеванная тишина раздражала. Телефон не звонил, точно умер, педагоги не беспокоили, а сама она никого не вызывала. Даже завхоз — бич божий каждого директора — забыл о ней. Казалось, и интернат и весь мир отлично обходились без нее. В коридорах через нужные промежутки времени раздавались звонки, дети входили и выходили из классов, входили и выходили из учительской педагоги, в журналах на нужном месте проставлялись нужные цифры — все шло само, помимо нее. И она впервые подумала, что ее здесь, пожалуй, не любят. Просто привыкли, как привыкли к определенному порядку, к звонкам, к партам. Если бы ее сейчас вовсе не было в кабинете, она заболела, не пришла, делась бы куда-нибудь, все шло здесь так же точно и размеренно, никто не заволновался бы, не удивился. А математик, которого дети за глаза прозвали Лапшой, два дня не приходил, заболел, и на третий к нему целая делегация от класса ходила, просидели у него весь вечер, опоздали к ужину, и ей пришлось ребят наказывать, а ему сделать предупреждение. Или географичка — бесхарактерная близорукая старуха, клуша, а не педагог. А ушла в прошлом году на пенсию, и дети к ней до сих пор бегают. Откуда-то узнали адрес, ездят на другой конец Москвы, без разрешения, тайно, и сделать с ними ничего невозможно. А вот она — хороший директор, знающий, опытный методист — уйдет завтра отсюда, и никому из детей или педагогов и в голову не придет заехать к ней, проведать, о чем-нибудь поговорить, спросить…

От такой мысли Надежде Григорьевне стало грустно, даже на минуту не захотелось быть директором. Почему она им стала? Для чего? Чтоб вот так вот в трудную минуту сидеть одной в кабинете, бояться с кем-нибудь откровенно поговорить, поделиться и тем самым уронить свой авторитет? Даже запирать дверь, чтоб никто ее не увидел случайно в такие минуты?

— Как душно… И краской почему-то пахнет…

Надежда Григорьевна открыла окно, невесело посмотрела во двор, на старый корпус. Вспомнилось, как лет десять назад она работала там. Новый корпус тогда еще и не начинали строить, у директора тогда не было своего кабинета, все преподаватели вместе с завхозом и секретаршей теснились в одной комнатушке, называвшейся учительской очень условно. И именно тогда всем было очень хорошо, жилось и работалось весело, все дружили. Она просто преподавала ботанику, доучивалась и даже не думала быть директором. А жилось весело. Трудно, но весело. Раз она задержалась в институте, позвонила мужу, он пришел вместо нее на пионерский сбор класса и что-то рассказывал ее ребятам про войну, партизан. В день ее рождения мальчишки от имени класса подарили ей линкор. Смешные мальчишки! Она тогда еле донесла метровую модель и дома не знала, что с ней делать, куда поставить. А потом, когда он на шкафу покрылся пылью, она никак не могла его всунуть в мусоропровод. Линкор не влезал, и пришлось ломать. Тогда выбросила, а теперь, через столько лет, стало жалко. Мальчишки долго ей тогда объясняли, что модель самодействующая, объясняли, как ее надо пускать в воду и что-то там нажимать, чтоб поплыла сама. Она забыла, завертелась и так ни разу и не попробовала… А вот муж, тот бы собрал весь двор, пускал бы в какой-нибудь луже и смеялся…

Время тянулось уныло, медленно. В интернате жизнь шла своим, установившимся порядком. Дел никаких неотложных не было, да и делать ничего не хотелось. Надежда Григорьевна сидела в своем кабинете, ходила по нему, останавливалась у окна. В голову приходили странные мысли — одна неожиданней другой. Она думала, но никак не могла себе представить, как же теперь будет жить одна. Приходить с работы, ужинать, никого не ждать, читать перед сном толстый роман, потом спать, утром приходить в этот кабинет и сидеть здесь тоже одной? И точно знать, что и сюда, как и домой, сам по себе, без вызова никто не придет. Раз в день она будет обходить коридоры, раз в неделю собирать педсовет, раз в месяц бывать в роно. При обходе она каждый раз будет делать одно и то же лицо, одинаково строгое и невозмутимое, что бы ни происходило, на педсовете одинаково требовать с учителей высокий процент успеваемости по классам, в конце месяца писать одинаковыми словами отчеты. Все дни, недели, месяцы будут строго одинаковы, и никогда ничего неожиданного не произойдет. Никогда! Разве потом кто-нибудь из педагогов случайно узнает, что она развелась с мужем. Но и об этом ей сам никто не скажет, не спросит, педагоги поговорят лишь между собой, а она уж, конечно, сама с ними не заговорит об этом. Она ведь — директор. Впрочем, о ее разводе поговорят недолго, скоро забудут…

Ей стало обидно. Она никогда не предполагала, что директором так неудобно и неинтересно работать. И вдруг она подумала: а что, если ей взять класс? Взять тридцать живых, шумных ребят и стать их классным руководителем, как раньше. Переживать за их отметки, мирить драчунов, пересаживать беспокойных с «Камчатки» поближе, водить на экскурсии, все им объяснять и каждый день видеть, как они умнеют, взрослеют, превращаются в чутких, приятных юношей. Это в тысячу раз интереснее, веселее, чем раз в день обходить коридоры и видеть перед собой стихающую массу детей, из которых она не знает ни одного в лицо. Помнит только журналы, где слева в широкой графе написаны фамилии, а правее в клеточках против них цифры. И то глаза ее останавливаются лишь против тех фамилий, где стоят единицы и двойки. В лицо же она знает только педагога, которого она должна вызывать и ругать за эти цифры, распекать, учить его преподавать предмет иначе, чтоб в четвертях таких отметок не появилось против фамилии неизвестного ей Иванова, Петрова или Сидорова. Педагог будет мяться, покорно выслушивать все, что она скажет, краснеть, невнятно обещать исправиться. Ему будет очень неприятно слушать, точно так же, как неприятно будет ей выговаривать ему…

Она представила себе, как тревожно забьется ее сердце, когда она первый раз войдет в класс, как дети будут недоверчиво слушать ее, привыкать, а потом расспрашивать обо всем на свете, удивляться, как она много всего знает и как много им следует еще узнать, проникнутся уважением и обязательно дадут какое-нибудь прозвище, какой бы ни считали ее хорошей и доброй. На Восьмое марта они подарят ей неумело раскрашенный альбом с трогательной надписью, а в день рождения опять преподнесут линкор или еще что-нибудь такое, с чем неизвестно как обращаться и куда ставить.

Смешные, доверчивые, трогательные дети! Как щедры они бывают в своей любви! Неведомыми взрослым путями они задолго узнают о дне рождения любимого учителя, задолго готовятся, шепчутся, придумывают. А когда поздравляют, всегда выглядят смущенными и важными. Даже самые непослушные в такой день мочат под краном волосы, долго приглаживают и целый день сидят необыкновенно тихо. Знают, бесенята, чем можно порадовать учителя больше всего.

Да! Щедры на любовь дети! Про любимого учителя они знают все. Знают о нем гораздо больше, чем взрослые…

«А что, если действительно взять класс? — подумала она. — Вот бы он обрадовался». Он бы непременно сказал — взять! Немедленно! И засмеялся бы над ее нерешительностью… И тут же испугалась: он теперь ничего не скажет. Он не обрадуется за нее! Не засмеется над ее нерешительностью. Никогда.

«Как же так? Нет, это неправильно! Он не имеет права! Этого не должно быть! Я должна поговорить с ним… Объяснить!»

Надежда Григорьевна с горькой досадой подумала, как легко, как необыкновенно легко живется на свете ее мужу, таким, как он. Такие никогда себя ни в чем не сдерживают. Захотел работать оперативником, махнул рукой на нее, на мнение людей и пошел. И улыбается, ходит себе довольный. Захотел — оскорбился, хлопнул дверью, ушел — и как не жил с ней двадцать лет! А каково ей? Ей вот тоже — хочется взять класс… Но она директор, помнит об этом, понимает, что не может поставить себя в один ряд с другими педагогами, уравняться с ними. Как же она тогда сможет распекать их за низкую успеваемость класса, если сама может оказаться в их положении, будет обсуждаема на педсоветах, сама может оказаться быть вынужденной выслушать их замечания или неудовольствие, пусть глухое, но высказанное вслух? Как же сможет она тогда управлять огромным коллективом?

В который раз подумала она, как сложна, как противоестественно тяжела жизнь, насколько трудно и страшно подниматься над другими, но насколько еще труднее потом спускаться, насколько страшнее…

Кто знает, куда бы еще завели Надежду Григорьевну невеселые мысли, если бы в дверь неожиданно не постучали. Она вздрогнула, насторожилась — она же никого не вызывала! Потом испугалась — может, случилось что-нибудь? Потом прислушалась. Стучали громко, настойчиво. Никто из педагогов стучать к директору так не мог.

Надежда Григорьевна торопливо поправила волосы, подошла к двери. Снаружи дверь сильно дернули, и громкий, раскатистый бас весело спросил:

— Да что ее нет, что ли?

Смех за директорской дверью прозвучал несколько неожиданно, и никто не ответил.

Надежда Григорьевна одернула костюм, придала лицу самое обычное выражение и сказала, открыв дверь:

— Да. Войдите.

Первое, что она увидела в дверях, был огромный, весело и резко пахнущий букет цветов. А над букетом улыбалось широкое лицо военного в фуражке с золотом.

— Вася! Ты? Какими судьбами? Как с неба! — она отступила, потом прислонилась к букету лицом и чуть не расплакалась. — Ты просто на счастье!..

— Ну… Ну что вы… Ну, ну…

Вася стоял, ждал, когда она успокоится. Он был в новеньком голубоватом мундире, с кортиком. На мундире было много золота, на околыше фуражки тоже блестело золото, как у генерала. Сам он был праздничный, светлый, новый. И она невольно подумала опять: на счастье! Ведь это был старый друг ее мужа, единственный человек, который мог сейчас повлиять на его решение. И он пришел сам…

— Ну… Ну… — улыбался Вася.

— Вася! Васенька! Если бы ты только знал!

— Да ну что вы… Честное слово… Успокойтесь. Все плохое уже позади. Давайте лучше радоваться.

Она разглядывала его, видела поседевшие виски, удивлялась, как рано он начал седеть, и все никак не могла успокоиться.

— Если бы ты знал, что я пережила… Все нас забыли. Извини, так неожиданно. Садись. Уже полковник? Поздравляю, Васенька, поздравляю.

— Да, — садясь, сказал он как-то сдержанно. — Уже полковник и даже начальник отдела. И болею уже… — Он помолчал, поглядел на нее. — А вы все такая же… Хотя нет… И у вас в лице появилось что-то новое… Директорское, — и засмеялся.

— Ну какой я директор! Даже в слезах! — смутилась она.

— Итак, приступаю к торжественной части. Поздравляю вас. Ну и извиняюсь, что на день позже. Не мог.

Они помолчали, задумались.

— Значит, растем. Вы директор, я полковник. Ну, а как наше главное начальство? Я слышал, в милиции? Начальник отделения? Района? Или поднимай выше? В каких небесах парит?

— Оперативник!..

Он не понял.

— Как? Простой опер?

Надежда Григорьевна отвернулась, молчала. Ему надо было что-то говорить.

— Н-да… Ну что ж… Дело живое… С людьми… И общественность теперь… — Он смотрел на нее и не знал, что добавить.

Она мученически вздохнула, обернулась к нему.

— Скажите, Вася… Знаете, многое изменилось… Вы ни в чем не вините его? Не жалеете ни о чем?

Вася не вполне понял, о чем она, пожал плечами.

— Нет.

Ей показалось, что сама мысль о возможности такого была ему неприятна, настораживала. Но он оценил и прямоту вопроса.

— Я рада за вас…

Она заволновалась, не могла больше сдерживаться, заговорила быстро, сбивчиво, горячо, сразу обо всем, что ее мучало, жаловалась, как самому близкому, родному, который обязан выслушать все до конца, решительно все, важное и неважное, и всему посочувствовать. Правда, Надежда Григорьевна никак не могла привыкнуть к новому Васе, Васе солидному, седеющему, Васе-полковнику, начальнику отдела, уверенному в себе человеку, твердому, скупо тратящему слова. Она сама не заметила, как начала говорить ему «вы», и потом, уже у него дома, за чаем, когда наобнималась и с его женой Катей и с его детьми, спохватилась — она же раньше, лет десять, всегда говорила ему «ты», как старшая младшему. Но, вспомнив, говорить Васе «ты» уже не могла — не получалось. Это было смешно, но все трое смеялись мало. Катя вспоминала свою свадьбу, как они с Васей первое время жили у Ковалевых и она больше всех боялась Надежду Григорьевну, а Ковалева не боялась нисколько. Но и дома у них больше всех говорила Надежда Григорьевна. Вася хмурился, слушал молча, лишь изредка говорил:

— Пустяки. Глупости это все. У нас его все помнят и уважают, удивляются, куда он пропал… Ну, это вы зря… Я к себе в отдел его всегда готов…

— А если ему завтра объявят выговор? Или исключат?

— Так уж и сразу? Есть же райком. Разберутся…

— Вы еще не знаете Яхонтова! Я сама член партии и знаю, как могут, когда человек всем надоест…

Катя не верила, удивлялась, тормошила мужа, говорила, что он непременно должен вмешаться, но слушала урывками, часто выбегала то на кухню, то к детям, хлопотала по хозяйству. А Надежде Григорьевне делалось досадно, что Вася ей не очень верит, волновалась, горячилась еще больше, и скоро у нее разболелась голова. Катя немедленно уложила ее на диван, стала уговаривать остаться у них отдохнуть, переночевать. Но зазвонил телефон, Надежда Григорьевна поняла из слов Васи, что звонит ее муж, и вскочила.

Вася разговаривал с мужем как-то странно, пугающе сдержанно.

— Что он сказал? Что говорил? — заволновалась Надежда Григорьевна подходя. Вася уже клал трубку. Она со страхом смотрела то на непонятное лицо Васи, то на телефон. — Он же утром ушел из дома… Да говорите же! Что? Где он сейчас?

— Я не сказал, что вы здесь. Он тоже жалуется. Говорит, устал.

— Боже мой! Ну почему вы не дали мне трубку? Откуда он говорил? Что он решил?

Вася почувствовал досаду, но сдержался.

— Послушайте, Надежда Григорьевна… Поверьте — он не мальчик. У него не бывает сорок пятниц. Успокойтесь. Он говорил из дома. Пойдите и спокойно поговорите с ним. И если нужно будет, скажите мне, и я всегда сделаю необходимое для его перехода к нам, если он этого захочет.

— А если он не будет со мной говорить?

— Поговорю с ним я.

39

«Нет, Вася определенно явился сегодня для нашего счастья! — думала Надежда Григорьевна, почти бегом поднимаясь по лестнице. — Для него только пальцем шевельнуть — и переведут. А каково мне? Еще сейчас на меня накричит! Только бы послушал меня, согласился!..»

Со страхом отпирала она дверь. Но в квартире нигде не горел свет. Она постояла в прихожей, послушала, как тоскливо журчит вода из крана, завернула и пошла в спальню. Что ей оставалось делать? Только ждать. И потом уговаривать, как ребенка! За последние дни она так много пережила, так устала и так хотела счастья, покоя, что почти готова была уже махнуть рукой на его перевод к Васе в отдел, лишь бы в отделении завтра все обошлось хорошо. И когда позвонила Тамара, заговорила с ней, сбивчивый рассказ девушки о том, как они с Ковалевым выбирали подарок, успокоительным бальзамом растекался по телу. «Любит! Не мог он уйти! — радостно думала она, распаковывая тяжелый сверток на шкафу. Она, попробовала его снять, но побоялась. — Конечно! Это он так! Разве он мог так уйти!» Когда же она увидела Хозяйку Медной горы во всей сказочной красоте, она уже вообще не верила больше ни во что плохое. Она тормошила мужа, целовала его мокрые волосы, радовалась, смеялась, требовала, чтоб он немедленно перенес подарок в столовую и поставил на стол.

Ковалев удивленно смотрел на жену, медленно, но очень крепко взял ее за руки, отвел их от своей шеи, поднялся с дивана, прошелся по комнате несколько раз из угла в угол. А ей так хотелось забыть хоть на вечер о плохом, отдохнуть, порадоваться…

«Господи! — горько подумала она. — Опять он страдает! Страдает! Неужели не надоело! Как мы устали от этого… Или он думает — мне легче!»

Вот он хмуро обернулся. Никакой радости на ее лице больше не было. Осталась одна усталость. И боль.

— Ваня… Я не могу… Не могу так больше!

— А я могу?

— Зачем же ты тогда на себя напускаешь? Я же знаю, почему ты мочил голову под краном… Неужели нельзя жить просто…

— Просто? Тогда давай пить чай, — он постоял на месте, покачался с пятки на носок, поскрипел новыми сапогами.

Надежда Григорьевна невесело села за стол.

— Садись и ты. И давай поговорим последний раз. Ведь я тебя люблю, я желаю тебе добра. Ведь почему я с тобой спорю? Да, я против этой твоей милиции. Оставаясь здесь, ты механически относишь себя к людям недостойным, выгнанным. А я хочу гордиться тобой. Пойми! Мне же обидно видеть, ведь другие сами лезут, локтями толкаются, не имея на это никаких прав. Одно твое слово, одно твое согласие, я уже договорилась, и тебя возьмут обратно. Ну неужели тебе интересно воевать с Яхонтовым, рисковать, неужели ты не можешь пожить просто, спокойно, как все… Я понимаю, ты не мог не выполнить тогда свой гражданский долг. Я тебя уважаю за это. Вася его тоже выполнил. И я в войну выполняла. Все выполняли. Но потом все живут спокойно. Твой Вася уже полковник. Я директор. А на тебя кричат недалекие лейтенанты вроде Скорнякова. Ну неужели тебе не противно? Мы не юноши уже… И мне иногда становится просто страшно с тобой жить. Я никогда не знаю, какой номер ты выкинешь на следующий день. Вот я от чужих людей узнала — завтра у тебя собрание… И я не смогу сегодня спать…

Он слушал ее довольно спокойно. Но тут устало перебил:

— Да. У меня завтра собрание. Очень важное, поворотное. Продолжение твоей речи я дослушаю завтра. А сейчас давай сделаем так: ты ляжешь спать здесь, а я позанимаюсь у тебя в спальне. Мне нужен Макаренко. Он у тебя далеко?

«Нет! — безнадежно подумала Надежда Григорьевна. — Он не человек. Он просто камень. Камень!»

— За Драйзером. Или Бальзаком.

— Не беспокойся. Ложись спать. Найду.

Было нестерпимо обидно за свои волнения, за свои усилия, за разговор с Васей, просьбу… А ему трын-трава!

Надежда Григорьевна услышала, как он захлопнул дверь в спальню, долго смотрела в направлении этого неприятного звука.

«В конце концов как хочет… Я устала! Пусть его выгоняют, пусть всыплет ему хорошенько Яхонтов… Может, тогда поймет, что так нельзя жить. Пусть тогда сам просит Васю… Я больше не пойду!»

Она долго не могла уснуть. Под одеялом было жарко, диван казался покатым, она чувствовала каждую пружину, ворочалась, вставала, перекладывала подушку и никак не могла понять, как муж умудряется на нем спать. Неужели нельзя было купить другой!

Шел второй час ночи, когда она не утерпела и вошла в спальню. Свет там горел, на столе лежали книги, выписки. А муж спал. И ей стало очень обидно, даже жалко его за такую неудобную, несладкую, неумелую жизнь.

«Даже цитаты путем не может выписать… На большие листы… Как же ими пользоваться при выступлении?» Она покачала головой, достала пачку каталожных карточек, какими пользовалась для выписок в библиотеке, когда работала над статьей, и переписала ему цитаты на каждую карточку по одной. Получилась маленькая, компактная стопочка. Он не слышал, даже не проснулся. Она еще раз сверила цитаты, проверила в них знаки препинания и положила их на его размашистые записи. А утром, едва он вышел из дому, бросилась к телефону, набрала номер.

— Худо, Васенька… Худо! Надо спасать…

Вася долго думал, прикидывал время. Освободиться он мог только к пяти.

Моросил мелкий дождик. Вася был в плаще-капюшоне и никак не мог взять Надежду Григорьевну под руку. Она забыла зонтик, но сейчас это не имело значения. Вася шагал быстро, размашисто, и она едва поспевала за ним.

Отделение показалось вымершим. Из дежурной части лениво выглянул милиционер, но увидел солидного полковника, стряхивающего с плаща воду, и потерял к вошедшим всякий интерес.

— Кажется, опоздали. Партийный билет у вас с собой? Теперь уже не пустят? — тихо спросила Надежда Григорьевна и нерешительно пошла по коридору. Она не знала как быть, беспомощно присела на диван.

Вася молчал, хмурился, мял в руках перчатки.

— Слышите? Говорят… — Она прислушалась, замерла. Из-за двери слышался резкий молодой голос:

— Я глубоко убежден — о звонке он знал. Служебное расследование считаю законченным. Вывод делайте сами. Но, думаю, он может быть только один.

— Слышите — один! — тихо сказала Васе Надежда Григорьевна и полезла в сумочку за платочком.

Вася раздраженно промолчал, взмахнул неопределенно рукой и прислушался.

— Слово предоставляется… — объявлял в зале тягучий голос председателя с мягким украинским выговором, — депутату нашего районного Совета депутатов трудящихся, члену районной комиссии по трудоустройству и борьбе с детской безнадзорностью, оперативному уполномоченному…

Надежде Григорьевне стало страшно. Она-то знала, какой сейчас вес и влияние имеют депутаты и такие комиссии. С таким не заспоришь. Припечатает и еще на исполком вытащит!

— Кажется, он никогда не кончит!.. — вырвалось у нее. Вася недовольно оглянулся. Она опустила голову, готовая прижать платочек к глазам.

— …теперь уже только по детской работе, — и по голосу в зале чувствовалось, что председательствующий улыбнулся, — нашему товарищу майору Ковалеву.

И — хлопки! Редкие, но ему хлопали. И — тишина. У Надежды Григорьевны приоткрылся рот, платок странно замер между сумочкой и глазами.

— Я считаю служебное расследование проведенным неправильно, — узнала она голос мужа. — Кудинов по своей неопытности свел его только к одному вопросу — знал Яхонтов о звонке Маркина или не знал. И ничего не доказал. Я как раз глубоко убежден, что Яхонтов о звонке не знал. Иначе его поведение было бы странным. Да, не знал! Но ведь это еще хуже, товарищи! Как следователь, он во всех случаях обязан был это знать, прежде чем спешить запихнуть Маркина в камеру и бежать с сенсацией на собрание. А ведь Маркин пробовал ему говорить об этом. Но Яхонтов даже не потрудился выслушать! Перебил! Обругал! И это совсем не частный случай для Яхонтова, для него такое отношение типично. Он никому не верит, ко всем подходит только с одной меркой — можно упрятать человека в тюрьму или нельзя. Не понять человека, не постараться, если возможно, помочь ему, а только наказать, посадить. К счастью, права советских граждан охраняются достаточно надежно. Дни таких следователей сочтены. Но ведь они изворотливы. Он еще здесь, на собрании, когда все уже было ясно, как божий день, пробовал нам доказывать, что ставка на доверие, на сознательность, на перевоспитание преждевременна. Да, Яхонтов подозревает всех…

Надежда Григорьевна растерянно улыбалась открытым ртом и выглядела необыкновенно глупой. Вася еле сдерживался.

— Вам не стыдно? Я представляю, сколько крови вы ему испортили за последнее время!

Она видела гневное лицо Васи, плохо понимала, что он говорит и почему не радуется, а ругается. И чем больше он ругался, тем приятней ей становилось. «Депутат!.. Член комиссии!.. — радовалась она. — Как его разносит! Вот оно как!.. — И не слышала, что ей говорит Вася. Какое это теперь имело значение… Она все ждала цитат, ее цитат, тех цитат, которые она ему ночью переписывала. — По моим карточкам будет читать? Не забыл?»

Растерянная, смешная, с раскрытым ртом и забытым платочком в руке, она слушала, что там говорит людям ее муж — ее муж! И сердилась, что голос Васи заглушает его слова. Вася посмотрел на нее, махнул рукой и пошел к выходу. Он не желал выглядеть в глазах Ковалева надзирателем, подглядывающим за чужим мужем по указке не очень умной его жены. Не дожидаясь конца собрания, Надежда Григорьевна тоже пошла к выходу, во дворе долго не могла успокоиться, прийти в себя.

Скоро захлопали двери отделения. Возбужденные, шумные, выходили на улицу после собрания сослуживцы мужа. Надежда Григорьевна боялась в темноте его проглядеть и подошла ближе к двери. Дверь долго не открывалась. Потом громко хлопнула, и вышел Яхонтов. Он был один. В криво нахлобученной шляпе, в расстегнутом плаще, с какой-то папкой под мышкой он выглядел растрепанным, жалким. Он увидел ее, поспешно застегнул плащ, поправил шляпу, остановился и хотел ей улыбнуться как старой знакомой, подойти.

Неожиданно, прямая, Надежда Григорьевна уверенно, немного свысока посмотрела на этого человека, который так долго ее пугал, скользнула по нему взглядом, точно не узнала, и медленно, с достоинством отвернулась, пошла к скамейке. Когда она села, Яхонтова уже не было.

Она удобно сидела на скамейке, наслаждалась так быстро и неожиданно свалившимся покоем. И была счастлива. Ведь она хотела так немного — любить своего мужа и гордиться им. Она улыбалась, представляла себе, как теперь, если ее кто-нибудь спросит о муже, она совсем как раньше, немножко понизит голос и скажет значительно: «Устает очень… Депутат, член комиссии исполкома… Общественная работа…» — и посмотрит, как бы спрашивая: «Понимаете?»

И, конечно, была уверена — люди поймут, обязательно поймут, какая это важная и ответственная должность — быть депутатом, членом комиссии. Поймут и посмотрят на нее с уважением. А ей будет радостно, душа наполнится гордостью за мужа, за себя…

Да, как ни думала она о нем плохо, как ни спорила, а он оказался и тут выше и намного умнее ее. Он гораздо лучше понимает дух времени, был прав, как всегда, и, как всегда, он был на переднем крае, в самых первых рядах. И это ей было тоже необыкновенна приятно сознавать, совсем как в юности…

А Ковалев? Он и не подозревал, какие важные события в его личной жизни происходят под его окном во дворе. Сердитый мужчина привел к нему мальчишку, ругался, кричал, что это безобразие — выбивать мячиком стекла у мирных граждан. Мальчишка пробовал робко оправдываться, говорил, что разбил нечаянно. Мужчина возмущался, кричал еще громче, что и нечаянно выбивать стекла тоже безобразие, и спрашивал Ковалева, куда теперь смотрит милиция.

Ковалев с интересом слушал гражданина, кивал ему, спокойно выжидал, когда он наконец выговорится, разглядывал убитого горем мальчишку и чуть приметно улыбался.

Ковалеву всегда делалось немножечко смешно, когда взрослые и с виду неглупые люди из-за нечаянно выбитого стекла смотрят на дворовых ребят как на злейших врагов, словно сами никогда не были детьми, и готовы кричать несколько часов, вместо того чтоб вместе с виновником спокойно подумать, как быстрее вставить новое и потом соорудить во дворе удобную площадку для игр.

Мужчина шумел, возмущался, Ковалев кивал ему, ждал, когда он устанет, и улыбался, тихонько подмигивал оглушенному криком виновнику. Ковалев тоже был счастлив. Потому что он знал — он сейчас нужен и этому мальчишке, и шумному гражданину, потому что он занимается самым важным делом на свете — помогает людям правильно жить. И пусть он старше Яхонтова, пусть он с трудом победил сегодня, но все равно будущее принадлежит не Яхонтовым, а ему, таким, как он…

Content

В одном отделении

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39