Пол Биглер

Мозг и боль. Как сознание влияет на наши ощущения

Посвящается памяти Эндрю Шермана

WHY DOES IT STILL HURT?

How The Power of Knowledge Can Overcome Chronic Pain by Paul Biegler

Copyright © Paul Biegler 2023

© Коломейцева Т. С., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

ПОЛ БИГЛЕР – журналист, ученый и бывший врач, специализирующийся на скорой медицинской помощи. Его публикации о здоровье и науке печатались в газетах The Age, The Sydney Morning Herald, Good Weekend, The Australian Financial Review, Cosmos, New Philosopher и Arena. Он написал книгу «Этическое лечение депрессии», которая завоевала премию австралийского музея «Эврика» за исследования в области этики.

Введение. Карточный фокус

Это был один из тех летних дней в Австралии, когда выходишь на обжигающее солнце из своего автомобиля и уже знаешь, что кожа головы поджарится, пока пройдешь три метра до ближайшей тени по тротуару. В то ослепительно яркое утро вторника ноября[1] 2019 года я устремился под защиту портика безымянного здания со стеклянными фасадами в пригороде Мельбурна под названием Мураббин. Это аборигенское слово значит «место отдыха», но сегодня оно больше похоже на улей: будничный гул дешевых китайских ресторанов сменяет жужжание авторемонтных мастерских в ряду одинаковых промышленных кварталов.

Я метнулся к раздвижным стеклянным дверям и прошмыгнул в прохладное пространство атриума здания, там быстро осмотрелся и обнаружил вывеску, которую искал: «Группа реабилитационной медицины». Внутри на стенах нейтрального оттенка красовалась обычная офисная живопись в современном стиле, находились стойка администратора и ряд гладких белых стульев с постоянными посетителями, которых художник изобразил бы нейтральной серой краской. «Вы к доктору Фриду на 11 часов?» – спросила секретарь, я кивнул в знак согласия, и она предложила мне сесть.

Есть нечто в приемных у врачей – как в парикмахерских или самолете – что ослабляет волю и внушает чувство беспомощности, когда вы передаете контроль над ситуацией врачу, парикмахеру или пилоту. Я впал в это состояние монотонности фуги[2], играл с телефоном, а затем погрузился в размышления, почему я вообще тут сижу и жду встречи с алгологом[3]. И надо ли мне все это. Я считаю себя медицински грамотным: в конце концов, я проработал врачом 20 лет, 10 из которых в скорой помощи, боролся с последствиями болезней и травм, угрожающих человеческой жизни. Я также провел приличный объем собственных исследований – в том числе в рамках докторской диссертации и на постдоке[4], – того, как наш процесс принятия решений человеком могут подкосить столь разнообразные факторы, как депрессия или ухищрения рекламы. В довершение всего, я научный журналист, и и мне на почту каждый день приходят самые свежие исследования. С таким опытом, скажете вы, я бы не просиживал штаны в приемной алголога в ожидании решения своей медицинской проблемы. Но вот я здесь – бывший медик, напичканный знаниями, в безнадежном замешательстве.

Причина моего внутреннего смятения возникла зимним утром пятью месяцами ранее. Я проснулся с болью в правом колене, и мне пришлось преодолевать дискомфорт и ноющую боль, когда я отводил детей в школу. Я думал, дело в баскетболе и чрезмерных пробежках по парку. Но с последних тренировок прошло уже пять недель, и я потерял терпение. По счастливой случайности у меня есть приятель – физиотерапевт и эксперт-диагност, поэтому я решил, что пришло время заново познакомиться с профессией. Паоло – высокий, атлетически сложенный мужчина, и в последние годы, когда нам обоим перевалило за 50, я стал замечать седину в его темных волосах и бороде. Я встретился с Паоло в его апартаментах в Бейсайде Мельбурна, он приветствовал меня в непринужденной дружеской манере, оттененной серьезностью медицинского работника. Чтобы попасть в его кабинет, мне пришлось сражаться со ступеньками лестницы, вздрагивая и держась за перила. Паоло проверил насколько сильно сгибается колено и могу ли я приседать на этой ноге. Это было больно. Настолько, что я чуть не расплакался. Но боль, как оказалось, являлась обязательным условием для постановки диагноза. По словам Паоло, я травмировал участок хряща в колене, называемый медиальным мениском. И он оказался прав: диагноз был подтвержден через несколько недель с помощью магнитно-резонансной томографии. Но это, как выяснилось, было лишь начало – вся сложность заключалась в том, что именно с этим делать.

Я знаю хирурга-ортопеда с непререкаемым авторитетом. Это мой бывший коллега, которого я очень уважаю, поэтому проконсультировался с ним, и совет был однозначным: операция по удалению разрыва мениска поможет справиться с болью, которая в противном случае будет то усиливаться, то ослабевать в течение неопределенного времени. На самом деле он тоже перенес эту операцию с отличным результатом. Такая рекомендация – на вес золота, и я сразу подписал документ о проведении операции в местной государственной больнице. Однако длительность процессов в государственной системе здравоохранения предполагала, что мне предстояло ждать, возможно, несколько месяцев, и, пока время медленно тянулось, многое изменилось.

Я отказался от своих любимых пробежек и бросил играть в баскетбол с маленьким сыном. Я все больше отдавал предпочтение своей «хорошей» ноге, и квадрицепсы на травмированной постепенно слабели и истощались.

Я также разгреб небольшую гору медицинских исследований о разрывах менисков, которые, как ни странно, заставили меня задуматься. Я задавал себе вопрос: неужели ложиться под нож – действительно лучший вариант?

Итак, что же я узнал такого, что заставило меня усомниться в рекомендациях хирурга? Все началось с более глубокого понимания той маленькой части меня, которая подлежала операции.

Мениск – это амортизирующий хрящ в коленном суставе. Он не только распределяет силу тяжести, которая воздействует на колено при ходьбе, беге или прыжках, но и выполняет жизненно важную задачу – помогает нижнему концу бедренной кости скользить по верхнему концу кости голени – большеберцовой кости – при сгибании колена.

Менисков два: медиальный – с внутренней стороны колена – и латеральный – с внешней. Если рассмотреть мениски поближе, они будто созданы для тренировок скейтбордистов: словно два причудливых колизея, спроектированных Антонио Гауди[5], с ужасно высокими стенками, которые плавно опускаются к центру.

Но если вы вдруг надумаете устраиваться на работу в качестве какой-нибудь части тела человека, не будьте мениском. Силы, давящие на колено, испытают на прочность даже легендарных Атлантов[6][1]: при легкой ходьбе мениски получают нагрузку в полтора раза больше массы человеческого тела, а при спуске по лестнице – в три раза. Выйдите на пробежку – и через ваше колено, скорее всего, пройдет нагрузка, превышающая ваш вес в восемь раз. Значительная часть этой силы сжатия приходится на мениск [2], и особенно на заднюю часть медиального мениска. [3] Именно в этом месте и случился разрыв мениска у меня. Сейчас можно подумать, будто лечение очевидно. Люди постоянно получают подобные травмы, их тщательно изучают уже более трех десятилетий при помощи магнитно-резонансных томограмм [4], а хирурги еще раньше начали исправлять ее с помощью процедуры, называемой частичной менискэктомией. [5] Тем не менее до сих пор мало ясности в том, какой метод лечения разрыва мениска лучший. И здесь кроется урок, который касается боли, выходящей далеко за пределы колена и распространяющейся на самые отдаленные участки тела.

Давайте разберемся, что же это на самом деле за процедура. Под наркозом хирург-ортопед делает два разреза в передней части колена, чтобы вставить артроскоп, который позволяет увидеть разорванный хрящ и удалить его зазубренный край. Но большинство хирургов хотят срезать поврежденный участок до ровной дуги, а это часто означает удаление 15–20 % мениска. Как это устранит боль? Вот тут и закрадывается неопределенность. Мениск имеет мало нервных окончаний, поэтому сам по себе разрыв зачастую вообще не причиняет боли. Хирурги считают, вызывает боль то, что оторванный лоскут хряща трется и раздражает блестящую полупрозрачную ткань, покрывающую коленный сустав и называемую синовией. [6] В отличие от мениска, синовия богата на нервные окончания, и, следовательно, у нее есть все шансы превратить вашу жизнь в мучение.

Однако никто не смог убедительно доказать, что именно порванный лоскут, натирающий синовию, вызывает боль. В этом вопросе, если честно, существует море сомнений, подмывающее статистику, которая должна бы стать фундаментом для принятия решения об операции. Если взять случайных людей с улицы в моей возрастной группе – старше 50 лет, – то разрыв мениска будет у трети из них. [7] Если кажется, что это много, то помните, что пожилые люди особенно подвержены дегенеративным разрывам, которые происходят, когда мениск разрушается, а не когда на него оказывается чрезмерное амортизирующее воздействие. Но есть и другая, еще более поразительная статистика. У 60 % тех людей с улицы с разрывом мениска, явного большинства, боль в коленях просто отсутствует. Задумайтесь на секундочку, что это значит, потому что это грандиозно: можно жить с разрывом мениска и при этом без боли. Фактически вокруг вас ходят миллионы людей и даже не знают, что у них разрыв мениска. Поэтому если вы как раз тот человек, который испытывает боль и вам предлагают частичную менискэктомию избавления от нее, то, узнав данную статистику, вы можете задуматься: «Как бы мне оказаться среди людей старше 50 лет с разрывом мениска, у которых ничего не болит без операции?» Это глубоко личный вопрос для меня. Могу ли я победить боль и вернуть подвижность без операции? Но кое-что еще не давало мне покоя. Поскольку я много лет учился медицине, то хорошо понимал, что все лечение, которое надо было пройти в течение этих пяти месяцев, уже сделано. Так почему же до сих пор болит?

Я очень много думал об этом, словно играя мыслями в пинг-понг, но ничего не решил и тогда записался на прием к одному из лучших специалистов в области боли. Люди из моего района идут к Кэлу Фриду, когда боль встает между ними и велосипедом, баскетбольным мячом, бадминтонной ракеткой или чем угодно еще, приносящим им удовольствие, улучшающим здоровье или просто дающим свободу. К Кэлу обращаются по поводу кратковременных «острых» болей, но его специализация – боль, которая длится более трех месяцев, как у меня сейчас, и официально называется «хронической» или «постоянной» болью.

Фрид – врач спортивной медицины и лечебной физкультуры, и на страницах его резюме рассыпаны свидетельства о выгодах этой профессии: можно прикладывать свои исцеляющие руки к работе со спортивной элитой и общаться с ней. Например, Фрид был клубным врачом футбольных команд Мельбурна и Коллингвуда AFL, работал с национальной австралийской сборной по нетболу[7] «Даймондс». Но он не стал снобом, помешанным на спорте. Его призвание заключается в том, что одинаково нужно и звездам спорта, чьи травмы грозят завершением карьеры, и пенсионерам из пригорода с больной спиной, – в распространении «болевой грамотности».

Фрид – сторонник того, что понимание боли является ключом к ее преодолению. Если это и звучит ортодоксально, то его подход на самом деле довольно причудливый. Его веб-сайт «приправлен» блогом с записями [8], названия которых могут показаться весьма пикантными. Здесь есть «Извините, но в боли гораздо больше, чем 50 оттенков серого» и загадочная «Копуляция спортивной и тренажерной медицины и революции боли». Однажды там появился дисклеймер: «Я не получаю материального вознаграждения за часы, потраченные на создание и поддержку этого сайта, кроме эффекта самотерапии. Следовательно, я могу сэкономить на психологе». Наверное, вы уже поняли, что хороший доктор обладает чувством юмора. Возможно, именно по этой причине я не испытал особого трепета, когда в приемной появился он сам, чтобы вывести меня из задумчивости.

Фриду около 60 лет, у него гладко выбритое оливкового цвета лицо и пронзительные голубые глаза с гусиными лапками вокруг, которые танцуют, как лепреконы[8], когда он улыбается. Фрид был одет в стандартную офисную одежду – брюки и деловую рубашку с открытым воротом, но, когда мы оба сели к столу, я заметил прислоненный к стене за его спиной дорожный велосипед, который, очевидно, уже проехал много километров, так что я знал: где-то здесь припрятана лайкра. Тон его голоса был в равной степени уверенным и неторопливым, но считывалось, что он спешил выполнить миссию – избавить меня от боли.

Мы не виделись с Фридом лет 10, с тех пор как он наблюдал велосипедную травму другого моего колена, и сначала просто болтали о том о сем. Как вдруг он с дерзкой улыбкой и сноровкой фокусника сунул мне три коробочки с игральными картами, каждая из которых была аккуратно уложена одна на другую. «Пол, подержите-ка», – сказал он. Верхняя коробка, по его словам, была полна карт, а две другие были пусты. Я обхватил пальцами стопку из трех коробочек, которая как раз поместилась в моей руке, и подержал их несколько секунд, прежде чем Фрид попросил их обратно. Затем он протянул мне ту самую коробочку с полной колодой карт. Я немного подержал ее пальцами. «Что-нибудь замечаете?» – спросил Фрид, приподняв брови и улыбаясь во весь рот. О да, заметил. Полная коробочка карт сама по себе казалась тяжелее, чем все три вместе. Чего, конечно, быть не могло. Она должна ощущаться легче, ведь веса двух пустых коробочек больше не было в моей руке. Я повторил это – тот же результат, то же мистическое, странное чувство. Фрид торжествующе наблюдал, пока иллюзия производила на меня впечатление. Я понял, что до меня он очаровал уже многих пациентов этой нейробиологической уловкой, когда объяснял мне, как она работает, с беглостью, отточенной, очевидно, многократным повторением.

По его словам, когда вы держите одну полную коробочку только пальцами, мозг воспринимает ее вес как более тяжелый, чем на самом деле, в отличие от захвата всех трех упаковок, вес которых ощущается более широким участком ладони. «Неважно, знаете ли вы, что две коробочки пустые, а одна полная, и неважно, сколько раз вы это повторите, ощущение будет одно и то же, – сказал он, – это свидетельствует о том, что не только мозг отвечает за то, что мы чувствуем, и он не всегда понимает это правильно».

Запомните эту фразу, потому что она критически важна. Я пришел с болью в колене, но неважно, откуда она взялась; проблема заключается в том, что, когда она сильно затягивается, то во многих случаях является обманкой. Это словно карточный фокус, который с нами разыгрывает тело, используя мощнейшие ресурсы нервной системы, чтобы обмануть сознание, заставив его думать, будто телу все еще больно и единственный выход – это сжаться и защищать травмированную часть. У боли два лица, как у римского бога Януса.

Первое лицо боли не любит никто, но оно прямо смотрит нам в глаза и является неотъемлемой частью выживания. Наряду с отеком, покраснением, жаром и потерей функции боль является значимым признаком воспаления – ответа организма на болезнь и травму. Если какая-то часть тела болит, то вы ею не пользуетесь, и такое замедление в активности способствует исцелению. Но стоит повернуть боль и увидеть ее второе лицо, как вы обнаружите непроницаемый покерфейс, который обманул немало людей на Земле. Ведь чем дольше продолжается боль, тем менее надежным симптомом повреждения колена, спины, плеча, чего угодно она становится. Многих такое озарение встревожит. Может ли боль, непревзойденный сигнал опасности, по чьему велению мы идем с гнилым зубом к стоматологу и со сломанной костью к травматологу, настолько дезинформировать?

За последние несколько десятилетий растущая волна исследований показала, что постоянная боль может привести к тому, что нервная система становится сверхчувствительной к ощущениям, исходящим из пораженного участка. Ощущения, которые вызывали бы боль в обычной ситуации, теперь становятся еще более неприятными. А то, что обычно не причиняло дискомфорт, например давление или простое движение, теперь становится болезненным. На практике – и я говорю об этом из собственного опыта – это означает, что самое безобидное дуновение ветерка на многострадальное колено может неверно восприниматься как боль. Звучит как чистое безумие, но эта фатальная ошибка – побочный продукт, возможно, самого изысканного примера физиологии человеческого тела. Это называется нейропластичностью, и она проявляется в каждом элементе чувствительной к боли системы: от нервов, принимающих болевые сигналы из поврежденного участка, до их соединения со спинным мозгом и даже до участков мозга, которые обрабатывают боль и заставляют вас осознать ее.

Нейропластичность стала модным словом благодаря бестселлеру Нормана Дойджа «Пластичность мозга. Потрясающие факты о том, как мысли способны менять структуру». Проще говоря, это способность мозга перестраиваться в процессе обучения, например, игре на скрипке или при восстановлении утраченных навыков, таких как умение говорить после инсульта. Эта концепция перевернула представления, державшиеся десятилетиями, согласно которым в младенчестве связи в мозге податливы, как пластилин, а в зрелости становятся твердыми, как янтарь. Нейропластичность, без сомнения, является настоящей звездой в мире нейронаук и во многом заслуживает этого статуса. Но у любой медали есть две стороны, и нейропластичность имеет собственную теневую. Она называется дезадаптивной нейропластичностью [9]. Когда боль долго не проходит, это может означать, что стимулы, которые являются неноцицептивными, – то есть не вызывают объяснимой боли, – ошибочно регистрируются как ноцицептивные[9] – ведь они причиняют эту чертову боль. Это то, что я называю ошибкой боли, и могу сказать, что ее существование требует полной переоценки понятия боли. Причина в том, что понимание ошибки боли – это ключ к ее устранению. Моя миссия в этой книге – передать хотя бы часть знаний об этом и показать, как с их помощью можно исключить многие случаи постоянной боли.

В ходе прочтения книги мы познакомимся с женщиной-полицейским, которая годами мучилась от боли после тяжелейшей травмы и все-таки нашла ключ к своему выздоровлению, услышав всего два слова. Мы послушаем легендарного нейробиолога из Гарварда о том, как он обнаружил странную особенность организма, заставляющую людей испытывать боль. Мы познакомимся с чемпионом по боевым искусствам, которого после несчастного случая боль почти довела до ручки и который выздоровел без лекарств и операций при помощи того, что уже у многих людей появилось в гостиной. Мы поговорим с человеком, которому предстояла замена коленного сустава при остеоартрите и который после тяжелой операции на сердце нашел способ избавиться от боли без новой операции. Мы узнаем, почему знаменитый ученый, изучающий боль, ничего не почувствовал, когда его укусила одна из самых смертоносных змей в мире, но испытал мучительную боль от царапины веткой.

В то же время мы ответим на ряд важнейших вопросов. Как понимание ошибки боли может помочь от боли избавиться? Если постоянная боль не сигнализирует о текущем повреждении, то почему она возникает? Можно ли научиться испытывать боль, и если да, то можно ли отучиться? Хоть может показаться, что физические упражнения ухудшают состояние, может быть, на самом деле они помогают от боли? Являются ли депрессия и тревога только следствием хронической боли или они могут быть еще и ее причиной? Мы также рассмотрим последние исследования методов, включая психотерапию и лечебную физкультуру, которые позволяют вернуть контроль над болью в наши руки.

Но еще мы столкнемся со страшной аномалией: несмотря на свою эффективность, эти методы лечения используются ограниченно и практически неизвестны для подавляющего большинства людей, страдающих от боли. А таких людей очень много. Только в 2016 году в системе здравоохранения в США на лечение заболеваний опорно-двигательного аппарата [10], включая боли в спине, шее, суставах и конечностях, а также таких заболеваний, как ревматоидный артрит и остеоартрит, было потрачено 380 миллиардов долларов. Не менее чем каждый пятый человек живет с хронической болью. [11] Однако методы лечения, основанные на понимании нейропластичности, вытесняются таблетками, инъекциями и операциями, – универсальными решениями в медицине, которые могут нанести вред миллионам людей. Опиоидный кризис в США может послужить наглядным примером губительного влияния фармацевтики: передозировки и самоубийства, обусловленные употреблением опиоидных обезболивающих, стали основной причиной первого за последнее столетие снижения продолжительности жизни в стране. [12] Но и физические методы лечения также усугубляют статистику. Возьмем, к примеру, спондилодез[10] при болях в спине. За десятилетие до 2009 года число таких операций в США удвоилось, и в 2015 году расходы на эту процедуру превысили 10 миллиардов долларов. [13] Однако каждая шестая операция приводит к осложнениям, в том числе к повреждению нервов. [14] Вдобавок к этому эксперты спешат заявить, что в качестве лечения боли в спине формирование спондилодеза практически бесполезно [15]: оно уступает физическим упражнениям, когнитивно-поведенческой терапии и физиотерапии. Эти фармацевтические и хирургические методы лечения являются соучастниками ошибки боли. Они направлены на часть тела, а не на нервы, которые ее ощущают. Они стремятся изменить анатомию, а не мозг, воспринимающий боль. Они не понимают важности дезадаптивной нейропластичности и перепрошивки сверхчувствительных проводящих путей.

Все это заставило меня во время встречи с Кэлом Фридом задать себе вопрос, который мог изменить жизнь: был ли я сам жертвой ошибки боли? Я обладал начальными знаниями о дезадаптивной нейропластичности, полученными после той, более ранней травмы на велосипеде, и задавался вопросом: может быть, она – фактор, вызывающий мою нынешнюю боль в колене? Но я своими глазами видел разрыв мениска на МРТ. Существовала очевидная, четко сформулированная причинно-следственная цепочка, ведущая от моих перегрузок на беговой дорожке и баскетбольной площадке к симптомам больного колена и диагнозу «разрыв мениска». Боль продолжалась пять месяцев, потому что я просто не смог от нее избавиться. Хирургическое лечение казалось логичным решением. Но я не мог взять и выбросить из головы эту цифру – 60 %. Если разрыв мениска совместим с жизнью без боли, то почему эта жизнь не могла быть моей?

После карточного фокуса мы с Фридом перешли к обсуждению того, что будет устранять мою боль и, что особенно важно, является ли операция частью решения проблемы. К счастью, люди уже давно работали над этим вопросом. Вскоре после нашей консультации Фрид прислал по электронной почте несколько статей, которые я внимательно изучил. А еще чуть позже получил другое электронное письмо от Фрида. Он только что закончил создание учебного модуля для Австралазийского колледжа подготовки спортивных врачей и врачей лечебной физкультуры [16] и предложил мне его посмотреть. Модуль был полон фирменных причуд Фрида, включая слайд, на котором он едет по мучительному Альп дЮэз, одному из самых крутых подъемов на трассе «Тур де Франс». Из его пыхтящих губ идет облако с текстом: «Боль не является точным маркером повреждения тканей, боль не является точным маркером повреждения тканей, боль не является…» Был еще слайд со статистикой, подтверждающей эту точку зрения: изображение скелета с различными болевыми точками, обведенными синим, включая колено, поясницу, шею и плечи. Прилагались цифры об отклонениях, выявленных при обследовании этих областей, но у людей без всякой боли. Это поразительные данные.

В области шеи у 87 % людей в возрасте 20–70 лет есть грыжи межпозвонкового диска без боли. У 37 % 20-летних и 97 % 80-летних есть дегенеративные изменения дисков поясничного отдела позвоночника. Без боли. У 43 % людей старше 40 лет наблюдается дегенерация хряща, выстилающего коленный сустав. Совсем. Без. Боли. Но когда у людей присутствует боль в одной из указанных областей, это приводит к целому ряду процедур, направленных на исправление анатомии. При этом буквально толпы людей ходят вокруг с такой же анатомией, и у них ничего не болит. Простительно сделать вывод, что у значительной части людей проблема не в анатомии.

Теперь я заполучил самый важный инструмент, которым может овладеть каждый, кто решает, как лечить свою боль: знание. Я принялся обдумывать все это, продвигаясь к ответу на главный вопрос: что мне следует сделать? Я надеюсь, что рассказы на следующих страницах, взятые из моих интервью с ведущими мировыми учеными, изучающими боль, и с теми, кто излечился от боли, помогут вам получить знания, актуальные и значимые для принятия вашего собственного решения. В общем, это книга о том, почему боль остается, почему до сих пор болит и что мы можем сделать, чтобы перестало.

1. Кто стал лучшим? (как мозг пытается вас защитить, исходя из прошлого опыта)

Примерно посередине северного побережья Тасмании[11] есть плоский песчаный пляж, весь в корягах и с кустами банксии[12] по краям. Пляж переходит в булыжную осыпь, которая видна во время отлива, и если вы пройдетесь по камням на восток, то вскоре они окажутся разделены устьем реки Форт, где банксия уступает место сплетенным, словно сутулым, эвкалиптам, стоящим на страже реки, уходящей в глубь суши. Это место называется Тернерс Бич, и, если пройти несколько сотен метров вверх по течению, перед вами появится приземистый бетонный мост, по которому реку Форт пересекают четыре полосы шоссе Басс – артерии, соединяющие редкие деревушки, которыми усыпана северная часть Тасмании.

Приятным летним утром в феврале 2015 года Лорен ехала на восток по шоссе Басс на своем дорожном велосипеде вместе с подругой Тиной. Лорен была в отличной форме, всего три недели до того она участвовала в соревнованиях «Айронмен» в Мельбурне и, отправляясь на незначительные 120 километров, уже отдохнула после непрерывных многокилометровых гонок. День казался благоприятным, и Лорен с подругой болтали, приближаясь к мосту Форт. Но ни одна из них в тот день не добралась на велосипеде на другой берег реки.

«Я только помню этот сильный удар прямо в центр моей спины, и потом я упала, – рассказывает Лорен. – Думаю, что промежуток времени между ударом и падением был всего в секунду. Я помню, как сказала себе: „Меня что-то ударило“, „Будет больно“, и „Я еще смогу участвовать в гонках?“»

Сила удара превратила Лорен в снаряд. Она выбила из седла Тину, чей велосипед остался лежать на асфальте по ходу движения, а Лорен оставила ошеломленной на обочине. Пока она лежала, машина переехала велосипед, и его обломки пролетели мимо нее. «Я спросила Тину, все ли в порядке, и она ответила: „Да, убери велосипед, убери велосипед“. Я попыталась встать. Старалась опереться на правую руку, которая была подо мной, но не смогла. Я не могла себя поднять».

Впереди, на другой стороне моста Форт, остановился грузовик, из которого вышли двое мужчин и направились обратно по проезжей части навстречу Лорен. Один из мужчин помог ей встать и перешагнуть через ограждение на безопасный вал, где она прилегла, и накрыл ее спальным мешком, который взял с собой. Там, лежа на придорожной траве, Лорен услышала рефрен, который открыл новую главу в ее жизни, состоящей наполовину из ужаса, наполовину из откровения.

Мужчина продолжал повторять: «Извини, пожалуйста. Извини, пожалуйста. Я просто тебя не видел».

* * *

Лорен невысокого роста – примерно 163 сантиметра, ее волосы песочного цвета собраны в хвостик, она говорит на австралийском английском, у нее большие серо-зеленые глаза, которые время от времени тускнеют, когда она вспоминает пережитое. Последствием аварии для 44-летней женщины-полицейского стал раздробленный правый локоть, который хирургу пришлось собирать воедино с помощью множества металлических пластин и спиц. Правое запястье было сломано, поврежден локтевой нерв, который контролирует движения кисти и запястья, – все это нуждалось в хирургическом вмешательстве. Пока Лорен лежала в больнице, на ее правом бедре внезапно образовалась обширная гематома: жировая прослойка под кожей, по словам врачей, отошла от мышц, и это пространство заполнилось кровью. Все это очень болело, но, как ни странно, грузовик вскоре отошел на второй план в грандиозном замысле театра боли. «Боль воспринималась как ожидаемый результат аварии. Похоже, физически я восстановилась за обычный срок, но не думаю, что до конца восстановилась психологически», – говорит Лорен.

Вдобавок она только оправилась от очередного напоминания о собственной смертности. В 2013 году Лорен остановилась от сильной боли в затылке во время тренировки по прыжкам в высоту. Спустя несколько часов она не могла говорить. Обследование показало, что кровоизлияние в мозг едва не оборвало ее жизнь. И вот теперь Лорен сбил грузовик – ясным утром, причем на ее шлеме и велосипеде мигали красные огни. Не хотелось бы подумать в такой момент, что бог любит троицу. Люди говорили: «Ты обманула смерть дважды, скоро у тебя закончатся жизни». Казалось, смерть преследовала ее. Вот как это проигрывалось в ее голове.

«Вскоре после аварии начались эти страшные сны. Я страдала от ночных кошмаров, где умираю, и об этом были мои постоянные мысли и страхи. Если я шла по мосту, то видела в своем воображении, как падаю с него, стремглав падаю на землю, а затем ясно видела себя переломанной и мертвой. Мне снились смерти, которые я видела, будучи офицером полиции, и я представляла себя в роли погибших, лежащих в разбитой машине или в постели».

Совет по страхованию от ДТП Тасмании рассмотрел аварию и попросил Лорен пройти психиатрическую экспертизу. Как сказал психиатр, у нее был букет симптомов посттравматического стрессового расстройства; наверное, неудивительно, учитывая ее трудовую биографию. Лорен поступила на службу в полицию Тасмании в 22 года и работала в Берни, портовом городке с населением 20 тысяч человек, который живет лесным и сельским хозяйством. Ей доводилось вести всякие дела: от краж в магазинах до наркорговли и убийств. За годы работы, будучи одной из двух женщин в отделе уголовного розыска Берни, Лорен часто словно вытягивала короткую соломинку на дела о сексуальном насилии, жертвами которого в основном были женщины, а иногда и дети.

Но когда речь заходит о силах, сформировавших ее психику, Лорен еще сильнее углубляется в прошлое: «Я отчетливо поняла, причем довольно рано, что должна очень стараться, чтобы привлечь внимание родителей, ведь они были слишком заняты. Поэтому, если я получала награду за учебу или играла главную роль в театральной постановке, они приходили на мероприятие, и на небольшое время я была им интересна. Думаю, это отчасти и привело меня к тому, чтобы всегда стремиться побеждать, быть лучшей, делать больше, чем все остальные». Выпускаясь из полицейской академии, Лорен заняла второе место по успеваемости и, готовая лопнуть от гордости, позвонила маме, чтобы поделиться новостями. Прошло более двух десятилетий, но ответ ее матери до сих пор стоит в ушах: «Это хорошо, а кто занял первое место?» Как оказалось, это был 30-летний бывший адвокат. В любом случае отсутствие одобрения заставило Лорен стараться лучше. Она поднялась по служебной лестнице и стала полицейским прокурором. И занималась не просто триатлоном, а его экстремальной версией, известной как «Айронмен».

Когда подошел 2017 год, Лорен достаточно поправилась, чтобы возродить свои спортивные амбиции. Она решила принять участие в ультрамарафоне, и именно во время подготовки к этому 100-километровому забегу у нее впервые появилась ноющая боль, которая в итоге заставит Лорен в третий раз подумать о собственной смертности. Все началось с небольшого покалывания над правым коленом, которое усиливалось до тех пор, пока во время бега не стало казаться, что в кожу вонзается нож. Лорен прекратила беговые тренировки и сходила к хирургу-ортопеду, который провел эндоскопическое исследование сустава, но ничего не нашел. Боль нарастала. «Я сидела неподвижно или лежала в постели и думала о том, что болезнь мешает мне заниматься тем, что я люблю. Я на самом деле представляла себе, как нож вонзается в кожу и причиняет боль по всему бедру».

Лорен обратилась к переменчивой мудрости «доктора Гугла», проведя часы за чтением симптомов, которые могли совпасть с ее собственными, чтобы поставить тот самый неуловимый желанный диагноз. Ее интернет-усилия, казалось, наконец-то окупились, когда она наткнулась на так называемую парестетическую мералгию. Защемленный нерв вызывает целую палитру боли [17]: от покалывания, холода, жжения и ноющей боли до молниеносных спазмов. Большинство людей сталкивается только с каким-то одним симптомом, но, согласно статистике, у небольшого процента людей их может быть несколько [18]. Лорен знала об этом. «А дальше вы понимаете, что появилась боль с другой стороны, сильное жжение. Я все время прикладывала лед к ногам. Ночью я не укрывалась одеялом, чтобы отдохнуть. Я просто не знала, как это прекратить. В конце концов у меня болели обе ноги весь день, каждый день, безостановочно. Так продолжалось несколько месяцев».

Врач выписал Лорен обезболивающее «Лирику», прегабалин, который убрал пиковые ощущения боли, и примерно через полгода она вернулась к регулярным прогулкам, а затем и к бегу, и к велосипеду. Идея с ультрамарафоном все время маячила на горизонте, как морковка, и Лорен все бежала по тротуару, с нарастающей интенсивностью, пока не посвятила себя этому полностью. Она должна была делать 25 000 шагов в день, а если к девяти часам вечера успевала пройти только 20 000, то выходила на улицу и пробегала пять километров. Раньше, когда могла только ходить, она ограничивала калорийность пищи, чтобы снизить вес. Теперь, подгоняемая почти сатанинским импульсом, Лорен продолжала сидеть на этой строгой диете. Уровень железа в крови снизился, и развилась анемия. Потом дефицит кальция. «В октябре 2018 года я заболела так сильно, что у меня стали выпадать волосы, ломаться зубы, пропали месячные на несколько лет. Несмотря на это, я продолжала бегать каждый день до Рождества».

Однако этот почти религиозный ритуал ждали большие перемены. На пробежке по пологому склону Лорен подвернула ногу, и это отозвалось жгучей болью в левой ягодице. Шли недели, боль усиливалась, и снова появилось жжение в бедрах, которое она так долго держала под контролем. Она не могла сидеть за столом, и ей пришлось прекратить работу. Врачи ввели ей кортизон в ягодицу, увеличили дозу «Лирики» и назначили опиоидный обезболивающий препарат «Эндон» (оксикодон). МРТ показало стрессовый перелом копчика, диагноз, который принес Лорен первоначальное, но недолгое спокойствие, поскольку на свободу был выпущен гнев богов, приносящих боль, и, разбушевавшись, она распространилась на ягодицы, бедра и поясницу. «Ничего не помогало, кроме как усыпить себя тяжелыми лекарствами. Опиоиды не избавляли от боли, но они хотя бы притупляли чувства», – вспоминает Лорен.

«В этой точке симптомы ПТСР обострились, и у меня начались панические атаки. Кошмары стали невероятно сильными, и, хотя я хотела только спать, чтобы убежать от боли, я боялась, что умру во сне. Я просыпалась, хватая ртом воздух. Путь от марафонского бега к боязни прогуляться до почтового ящика я преодолела за несколько месяцев. Врачи сказали, что к тому времени мои переломы уже успели зажить, и объяснений боли больше не было.

Я начала всерьез подумывать о самоубийстве, так как сама мысль, что моя жизнь останется такой навсегда, была невыносима».

Говорят, что самая темная ночь перед рассветом. Для кого-то это просто банальность, но для Лорен выражение стало пророческим, поскольку после бездны отчаяния появилась надежда в виде трех знаков. Во-первых, несмотря на интенсивную боль, Лорен заметила, что во время сна все спокойно, что необычно. Второй знак появился в тот день, когда невыносимая боль заставила ее снова прийти к врачу. У здания хирургии она свернулась клубком в машине и не хотела выходить.

Наконец, собравшись с духом, она вошла в больницу, чтобы найти нового врача, который, как оказалось, обладал исключительным терпением и навыками общения с пациентами. «Я вошла в кабинет и все рыдала и рыдала, умоляя о помощи, и, когда физически полностью истощилась от плача, у меня уже ничего не болело. Я подумала: „Что произошло вместе с этой физической разрядкой?“»

В то время Лорен жила довольно замкнуто, и, возможно, именно поэтому она все планировала, но никак не могла съездить со своей невесткой на музыкальный фестиваль «Жаркое красное лето». Шоу 2019 года должно было стать просто бомбой с Сьюзи Кватро[13] в качестве хедлайнера, и по мере приближения назначенной даты Лорен чувствовала, что ее доброжелательно подталкивают к поездке, и не в последнюю очередь инициатором был ее партнер. Путешествие в кольце боли казалось скорее испытанием, нежели приятным времяпрепровождением. Наконец Лорен сдалась и отправилась к месту проведения фестиваля в ухоженные зеленеющие ботанические сады Хобарта XIX века. Это место наполнено магией. Кувшинки под одиноким красным мостиком на тихой воде в японском саду. Кроны дубов своим навесом фильтруют лучи жесткого южного солнца, и на покатых зеленых лужайках играют пятна света. Пока музыка то нарастала, то стихала в бодрящем потоке воздуха с близлежащей реки Дервент, Лорен и думать забыла о своем затруднительном положении. Это был третий знак. «Два дня я провела со своей невесткой и не думала об этом. У меня почти ничего не болело. Уже дома появилась мысль: „Почему это произошло?“»

Как по команде, демоническая беговая дорожка начала свою работу, и вскоре Лорен снова начала испытывать боль, просыпаясь и допрашивая себя: «Насколько мне больно? Что болит? Могу ли я пойти на работу?»

Она собирала информацию о возможности хирургического вмешательства и писала в клиники с вопросом, могут ли ей помочь. «Я была готова ко всему. Если бы кто-то сказал: „Сделайте спондилодез“, – я бы сделала. Я уже настолько отчаялась, что была полностью одержима идеей прекратить боль. Но те три знака не выходили у меня из головы».

Лорен спрашивала себя: как боль исчезла без видимых причин? Она углубилась в «Гугл» и начала искать подкасты с историями людей об их болях. Одна женщина после несчастного случая на лошади превратилась из заядлого скалолаза в человека, который едва может встать с кровати. Пустившись в исследовательскую одиссею, эта женщина обнаружила термин, описывающий боль, которая исходит не из травмированной части тела, а передается в мозг звеняще сверхактивными нервами – состояние, которое ей удалось изменить.

Такое явление носит название «центральная сенсибилизация».

«Этот термин был первой подсказкой, – говорит Лорен. Ее травма прошла, но боль никуда не делась. – Я спросила себя: „Вау, интересно, может, это и со мной происходит?“»

Пройдите по Госпитальной улице в Йоханнесбурге мимо закусочной «Мистер Чипс» и супермаркета, мимо местных жителей в яркой одежде, сидящих на столбиках и урнах, болтающих и жестикулирующих, затем направляйтесь вдоль стены из красного кирпича, которая становится все выше и выше по мере подъема уровня грунта, и вы придете к одинокой дороге. Вдали на ней вы разглядите низкое строение с облупившейся белой краской и окнами с жалюзи. За ним строго и величественно возвышается внушительное здание, окна которого похожи на сторожевые башни, и сбоку имеющее цементную винтовую лестницу, которая примыкает к строению, как модернистский барберпол[14] и напоминает о нью-йоркском музее Гуггенхайма Фрэнка Ллойда Райта.

Это Старая больница Йоханнесбурга, возведенная в 1939 году южноафриканским архитектором Гордоном Лейтом, но дни ее архитектурной славы остались далеко позади. В начале 1970-х годов апартеид[15] был в полном разгаре, и почти рядом, в нескольких километрах на запад, набирала силу ожесточенная борьба с правительственным угнетением, которая вскоре вылилась в восстание в Соуэто[16]. Волнения происходили и в хирургических отделениях больницы. В те времена, если у вас была язва желудка, принято было вырезать ее – сейчас же вы могли бы принять антибиотики или препараты, останавливающие секрецию кислоты в желудке. Практически не было выбора и при раке молочной железы. Скорее всего, больным предстояла бы полная мастэктомия – полное удаление молочной железы, а не удаление опухоли на химиотерапии, как сейчас. Эти радикальные операции причиняли пациентам много боли – факт, не оставшийся незамеченным молодым студентом-медиком Клиффордом Вульфом, когда он переходил от кровати к кровати, ухаживая за своими подопечными.

Вульф, цепкий, как овод, не боялся использовать свой пронзительный интеллект для того, чтобы по-сократовски[17] исследовать часто непрозрачную практику медицинского руководства. Однажды он столкнулся с молодым хирургом, который прикладывал электроды к животу пациента после операции – новый метод под названием «транскутанная электростимуляция нервов», сокращенно ЧЭНС[18]. Вульф спросил: «Для чего вы это делаете? Как это работает?» [19] Ответ на первый вопрос оказался прост: «Для снятия боли». Ответ на второй: «Не знаю, мне все равно, без разницы». Боль, очевидно, была неотъемлемой частью опыта пациентов хирургии.

Эту мысль Вульф слышал ясно и отчетливо с самого начала. «Я познакомился с болью, когда зашел в послеоперационные палаты, увидел всех пациентов, испытывающих ужасную боль, и спросил у местного хирурга: „Что происходит?“ – вспоминает Вульф. – В ответ прозвучало: „А что вы хотите? Они перенесли операцию. Им больно. Они не должны жаловаться“. Тогда я понял, что здесь есть огромная нерешенная задача».

Когда это бурное десятилетие истекло, Вульф твердо решил изучать боль. Он собрал чемоданы, направился в Лондон и в конце концов устроился в лабораторию некоего Патрика Уолла. Уолл был небрежным простодушным человеком с бородой, как у Зигмунда Фрейда, и настроем против истеблишмента. Будучи студентом-медиком в Оксфорде 1940-х годов, он возглавлял социалистический клуб [20], потом пошел еще левее к коммунистам и наконец принял учение Прудона, знаменитого родоначальника боевого клича анархистов: «Собственность – это кража». Уолл также попробовал себя в писательстве. В середине 60-х годов он опубликовал роман под названием «Организация бунтующих интеллектуалов»[19]. [21] В тексте шла речь о психиатре, который давал разрядку фрустрациям своих высоколобых клиентов, натравливая их на коррумпированного бизнесмена, продававшего в Северной Африке запрещенные антибиотики. Есть ощущение, что Уолл не боялся оттолкнуться от фундамента консерватизма – вероятно, эта черта и стала решающей в его становлении как знаковой фигуры в науке о боли XX века. Вместе с канадским психологом Рональдом Мелзаком в 1965 году Уолл опубликовал радикальную статью [22], в которой предложил совершенно новый взгляд на боль.

В то время существовал укоренившийся подход среди врачей, причем среди большого их числа, что боль была такой, какой ее представлял себе Декарт в XVII веке. В «Трактате о человеке», опубликованном в 1662 году, Декарт рисует причудливый образ человека[23] с накачанным телом барочного Адониса[20] и головой ухмыляющегося озорного херувима. Однако ухмылка, вероятно, – на самом деле гримаса боли, поскольку мужчина держит ногу слишком близко к огню от небольшого костра из веток. В своем описании пути, который проходит боль, Декарт говорит, что пламя, касаясь кожи, дергает за небольшое волокно, «точно так же, как если подергать за один конец шнура, то одновременно зазвенит колокольчик на другом его конце». [24] Эта идея сохранялась веками: при таких травмах, как ожог, ушиб или перелом кости, или при таких заболеваниях, как артрит или рак, организму достаточно дернуть за «болевой шнур», чтобы предупредить мозг о проблеме. «Считалось, что это довольно простая система – что-то вроде охранной сигнализации внутри человека, которая срабатывает при травме, и так это все работает, – сказал Уолл в 1999 году в интервью [25] австралийскому радио ABC. – Врачи действительно не обращали особого внимания на боль, они не слушали пациентов, считали, что это симптом и нужно бороться с болезнью. Они пришли к очень простой идее: у человека есть болевые волокна в тканях, конечностях, внутренних органах, и так далее. При воздействии на них волокна передают сигнал и человек испытывает боль. Я не верил ни единому слову из того, чему меня учили в медицинской школе, и пациенты тоже».

Одной из причин скептицизма Уолла был опыт врачей, имевших дело с ужасными травмами от боевых ранений, скрупулезно задокументированными со всеми подробностями американским анестезиологом Генри Бичером после службы в полевом медицинском подразделении во время битвы при Анцио. В начале 1944 года союзные войска на десантных машинах высадились на узкую полоску пляжа, примыкающую к мелиорированной болотистой местности рядом с Анцио, рыбацким портом к югу от Рима. Дальнейшая оборона этого плацдарма под беспощадными бомбардировками принесла одним солдатам смерть, а другим – тяжелейшие ранения. Один «крепкий 19-летний солдат», как вспоминал впоследствии Бичер [26], был ранен минометным снарядом, который оставил «рану как от ножа для разделки мяса и пробил с 5-го по 12-е ребра рядом с позвоночником», разорвав легкие, диафрагму и почки. Молодой человек был испуган и испытывал боль, но быстро успокоился, когда ему дали барбитурат в настолько небольшой дозировке, что он «не смог бы облегчить боль», как уверял Бичер. Этот случай вызвал у анестезиолога подозрения о любопытном несоответствии между тяжестью солдатских ранений и ощущениями боли.

Он начал измерять болевые ощущения, изучая военнослужащих, перечень травм которых включал переломы длинных костей, обширные повреждения мягких тканей и проникающие ранения в грудь, живот и голову. В исследование были включены только те люди, которые мыслили достаточно ясно, чтобы точно сообщить о боли. Для любого, кто получал серьезную травму или, как я, лечил людей с тупыми и проникающими травмами, результаты исследования Бичера почти непостижимы. У 69 человек, почти четверти, боли вообще не было. Пятьдесят пять солдат, ровно четверть, испытывали лишь слабую боль. «Три четверти тяжелораненых, несмотря на то что они на протяжении нескольких часов не получили морфина [27], испытывали такую слабую боль, что не захотели обезболивающих препаратов», – сообщил Бичер в своей статье, опубликованной вскоре после войны. Что же такое происходило на полях сражений, если столь жесткие травмы причиняли лишь незначительный дискомфорт?

Десятилетие спустя Бичер, работая анестезиологом в Массачусетском госпитале общего профиля в США, решил сравнить опыт тех военных с их гражданскими «коллегами». И если вы задаетесь вопросом, где в мирное время можно встретить подобные случаи увечия, то обратите внимание на местную больницу. Ежедневно там делаются разрезы брюшной полости для удаления толстых кишечников и желчных пузырей по болезни. Врачи вскрывают грудную клетку, чтобы залатать растянутые аорты, и оголяют позвонки для их сращения. Бичер отобрал 150 гражданских лиц, перенесших эти и подобные операции [28], засыпав их вопросами о боли и фиксируя их потребность в тяжелых обезболивающих. Затем он сравнил свои записи с соответствующими данными группы из 150 солдат, воевавших под Анцио. Полученные результаты кажутся необъяснимыми логикой. Почти четверть солдат – 32 % – просили облегчить боль. Среди гражданских лиц подавляющему большинству – 83 % – нужны были обезболивающие. Что может сделать тщательную, контролируемую операцию в обычной больнице более мучительной, чем боевые ранения? Обстоятельства, заключил Бичер, решают все. «В ситуации, когда ранение становится большим преимуществом и означает конец непреодолимой тревоги и страха смерти на поле боя (боевые ранения, прекращающие военную службу), обширные раны ассоциируются со сравнительно небольшой болью. В ситуации, когда рана означает катастрофу (крупная операция в гражданской жизни), меньшие раны ассоциируются с гораздо большей болью, чем в предыдущей ситуации», – писал Бичер.

«Интенсивность страдания в значительной степени определяется тем, что эта боль значит для пациента».

Открытие Бичера очевидно подрывает модель «охранной сигнализации» Декарта. Если надежды, мечты и ожидания могут вмешиваться в сигнал, то идея безошибочного одностороннего детектора повреждения тканей кажется маловероятной. Уолл был впечатлен работой Бичера. Он знал и другие примеры того, как психология накладывает свой отпечаток на податливый феномен боли, причем это были примеры, гораздо более близкие к бытовой жизни, чем плацдарм в Анцио. «Что вы обычно делаете, когда ребенок спотыкается, падает на тротуар и начинает плакать? Вы начинаете отвлекать его, берете на руки, танцуете вокруг, воркуете. Так что отвлечение внимания – как раз то, что используется всегда», – сказал Уолл в интервью ABC. Удивительно также, как удачно подобранное видео может утихомирить беспокойного ребенка.

У народной медицины есть и другие анальгетики на вооружении. Стукнитесь локтем, и вам захочется инстинктивно к нему прикоснуться. «Зачем вы трогаете больное место, к чему это? Оказывается, что это тормозит некоторые болевые сигналы, – говорит Уолл. – Как только мы начали рассматривать предсказанные механизмы, оказалось, что они не существуют сами по себе… в них задействовано множество факторов. Тогда мы начали возвращаться к пациентам, чтобы ответить еще на один вопрос: „Эти пациенты реагируют только на один стимул?“ Ответ был „нет“ – всегда были задействованы другие факторы».

Этими другими факторами, по мнению Уолла и Мелзака, являлись входные отверстия в спинном мозге – ворота, которые можно захлопнуть, чтобы отказать болевым сигналам во входе. Как может работать эта воротная теория боли? Допустим, вы действительно ударились локтем. Воздействие будет воспринято сенсорами в коже, называемыми ноцицепторами, – слово, образованное от двух латинских слов: nocere, что переводится как «вредить», и receptor – «рецептор», клетки-детективы, передающие сигналы. Ноцицепторы напоминают потрепанную[21] ткань на джинсовых клешах, на конце штанин превратившуюся в бахрому. На самом деле ноцицепторы представляют собой растопыренные концы сенсорных нервов, всегда стоящие на страже болевых ощущений, например от удара, ожога или инфицированного пореза. Если активировать ноцицептор, то тонкий нерв, называемый С-волокном, передаст сигнал через руку к ретранслятору в спинном мозге, где перейдет к вертикальным волокнам. В конечном счете в той части мозга, которая называется сенсорной корой, регистрируется ощущение «ой!». По сигналу вы начинаете энергично растирать локоть, прыгая и ругаясь, как сапожник.

Теперь, после растирания, активируется другой тип сенсоров, которые определяют давление на кожу и называются механорецепторами. Сигнал о растирании немедленно передается по гораздо более толстым нервам, называемым А-волокнами, которые также сходятся в спинном мозге перед тем, как направиться в головной. Очень важный момент: Уолл и Мелзак предположили, что и С-волокна, и А-волокна также соприкасаются кое с чем в спинном мозге – с небольшим соединительным нервом, или интернейроном, который, как угрюмый пограничник, может поставить штамп в ваш паспорт и махнуть: «Проходите!» – или закрыть ворота перед вашими мечтами о путешествии. Путешественник – это, конечно, боль и сигналы, передаваемые С- и А-волокнами, которые имеют совершенно разные последствия для поездки. С-волокна походят на действующие визы, которые открывают ворота для беспрепятственного следования. А-волокна, напротив, заставляют пограничника относиться к боли как к хиппи-безбилетнику. Спинномозговые ворота захлопываются – и проход воспрещен. Потирание локтя, согласно теории спинномозговых ворот, закрывает дверь для боли еще до того, как она достигнет мозга.

Мозг, вероятно, тоже может участвовать в этом пропускном механизме. Изучая солдат с торчащими наружу кишками, опьяненных мыслью уйти с войны, или детей, которых отвлекают, чтобы они успокоились, Уолл и Мелзак предложили гипотезу нисходящего механизма, с помощью которого волокна, идущие от головного мозга, также могут закрывать ворота для боли. Теория до сих пор звучит довольно правдоподобно, но реальное соединение нервов в спинном мозге так и не было найдено. Считалось, что оно находится в полупрозрачном желеобразном кусочке, называемом желатинозной субстанцией. Эта загадочная материя содержится в сером веществе спинного мозга, похожем на рога лося и так и называемом.

Когда Клиффорд Вульф устроился в лабораторию к Уоллу, ему было дано поручение обнаружить эти соединительные нервы в рогах спинного мозга. Он должен был выяснить, как на самом деле работает воротная теория боли.

Главное здание Университетского колледжа Лондона представляет собой неоклассический монолит эпохи Регентства с 10-колонным портиком, увенчанным фронтоном, который мог бы сойти за Пантеон в Риме. В здании находится художественный музей Калифорнийского университета. Прогуляйтесь по его залам, расцвеченным подсолнухами, и вы найдете множество отсылок на связь между искусством и анатомией: от картин с обнаженными телами до классических греческих бюстов и множества натурных рисунков, которые на протяжении почти двух веков создавались студентами расположенной неподалеку Школы изобразительного искусства Слейда. Если направиться от музея на юг, то примерно через 100 метров вы попадете в анатомический корпус, фасад которого также выполнен в классическом стиле Возрождения. Здесь на фронтоне изображен переплетенный со змеей жезл Асклепия – символ медицины и врачевания. Анатомия изучается, напоминает он, не только ради искусства, но и для того, чтобы помочь человеку. В этом здании на заре 1980-х годов, когда по окрестным улицам ходили панки в тартановых костюмах и с петушиными космами, решительный Клиффорд Вульф собирал оборудование на лабораторном столе, занимаясь подготовкой к экспериментам со спинномозговыми воротами. Объектом исследования стала мышь. Вульф начал с того, что привел животное в бесчувственное состояние, аккуратно удалив верхнюю часть мозга под общим наркозом, после чего наркоз можно было гуманно прекратить. В таком состоянии мышь могла прожить несколько недель. Затем Вульф обнажил мышиный спинной мозг и обнаружил сенсорные (дорсальные) рога, после чего отметил их красителем из корня хрена. Теперь ученый мог визуализировать мельчайшие нейроны, находящиеся внутри, и вставлял крошечные электроды для регистрации их активности. Однако сложность этой задачи вскоре стала очевидной. Вульф обнаружил множество нейронов, которые, в отличие от похожих друг на друга панков, стремились заявить о своей индивидуальности. «Каждая клетка была уникальна, – вспоминает Вульф. – Я опубликовал работу, в которой было, не помню сколько, 20 или 30 клеток. Они были не похожи друг на друга. Можно было бы рассказать о каждой из них, о том, как они потенциально могут усиливать или ослаблять боль. Но на самом деле в то время у нас не было возможности препарировать спинной мозг. И это меня очень огорчало».

Вскоре Вульф решил покончить со своей задачей, которая при тогдашнем инструментарии была невыполнимой – сродни изолированию каждого провода в телефонном кабеле, чтобы выяснить, кто с кем разговаривает. Но он еще не закончил. Ученный задавался вопросом: есть ли другой способ выяснить, что делают все эти хитрые нейроны, не вмешиваясь в их работу напрямую? Его идея заключалась в том, чтобы работать в обратном направлении.

Подумайте, что бы вы сделали, если бы маленький ребенок подошел слишком близко к огню. Как любой родитель или человек, заботящийся о самых маленьких членах общества, вы бы, скорее всего, очень занервничали. И это правильно, но, даже если случится беда, не все потеряно, ведь организм обладает удивительно эффективной встроенной системой безопасности. Если малыш поднесет руку слишком близко к огню, то при повышении температуры кожи он резко ее отдернет, причем, как правило, до того, как произойдет неприятный ожог. И эта система практически безошибочна, поскольку ребенку даже не нужно знать, что боль означает предстоящий очень неприятный ожог. Это всего лишь рефлекс, который идет от болевого нерва руки к дорсальным рогам спинного мозга и обратно к двигательным нейронам, управляющим мышцами руки. Никакого мышления не требуется – мозг задействован лишь в последующем осознании произошедшего. Поэтому отдергивание конечности – верный признак присутствия болевого раздражителя. Почему бы, подумал Вульф, не использовать это для изучения боли?

Идея прижилась, и Вульф сосредоточился на анатомии лабораторной мыши, переместившись ниже, к задним лапам животного. Если точнее, к пальцам задних лап. Ущипните палец на ноге или опустите его в горячую воду, и он быстро и ловко сожмется. Это называется сгибательным рефлексом отведения, и, подобно малышу, играющему с огнем, исходящая часть цепи завершается двигательным нейроном.

«Я решил отвлечься от спинного мозга и посмотреть на двигательные нейроны, поскольку мы точно знаем, что они делают. Когда нейрон подает сигнал, он заставляет мышцу сокращаться», – рассказывает Вульф.

Из спинного мозга человека выходят тысячи двигательных нейронов. [29] Вначале они собираются в большие, похожие на кабель нервы, а затем идут к мышце и погружаются в нее. План Вульфа заключался в том, чтобы вычленить отдельные двигательные нейроны, питающие лапу мыши, а затем щипать и ошпаривать кожу лапы, чтобы наметить участки, где болевой раздражитель может вызвать срабатывание нейрона и сокращение мышцы. Участок расположения каждого нейрона называется рецептивным полем. Итак, Вульф начал методичную картографию нейронов задних конечностей, и все начиналось грандиозно: каждый двигательный нейрон подавал сигнал в ответ на стимуляцию конкретного участка кожи. Затем все стало странным, ведь речь идет о мышах с удаленным мозгом, подвешенных на лабораторном столе.

Некоторые из двигательных нейронов срабатывали только тогда, когда ожог или щипок приходился на крошечный участок – часто всего лишь на один палец задней лапы мыши. Другие нейроны были менее привередливы. Некоторые срабатывали при стимуляции практически любой части лапы, часто всего лишь легким движением маленькой кисточки – болевой стимул не требовался вообще. Это открытие просто не соответствовало тому, как должна работать боль. «Я просто не мог понять, почему это происходит, ведь рефлекс отвода активируется под действием раздражителя. Он не активируется легким прикосновением, а также имеет большую анатомическую локализацию – вы отстраняетесь от места стимуляции, а не от всего тела. Значит, что-то было очень странным», – вспоминает Вульф.

Действительно, если бы люди были оснащены такими сумасшедшими нейронами, на которые наткнулся Вульф, можно было бы ожидать, что дети в детском саду будут бояться пораниться кисточкой или отдернут ногу, если какой-то непослушный дошкольник ущипнет их за бедро.

Все это не отвечает великой гуманитарной функции боли – защите организма от физической опасности.

Шли месяцы, Вульф продолжал свои скрупулезные записи. Британия завершала Фолклендскую войну, а премьер-министр Тэтчер обменивалась колкостями с Артуром Скаргиллом, профсоюзным деятелем, возглавившим злополучную забастовку угольщиков Великобритании в середине 1980-х годов. Однажды Вульфа что-то озарило, и он пережил момент, который он называет «ага!». «Я вдруг понял, что все двигательные нейроны с большими рецептивными полями и низким порогом активации безобидными стимулами регистрировались в конце дня. А те, которые имели крошечные рецепторные поля и требовали сильных раздражителей, регистрировались в начале дня».

Как может время суток повлиять на то, какую боль и на какой площади нужно причинить, чтобы двигательный нейрон сработал? Вот тут-то и проявляются дедуктивные способности великих ученых. Неприхотливые двигательные нейроны с триггерной реакцией на прикосновение к любой точке ноги – это не недавно открытая категория клеток, а скорее созданная таким образом.

Вульфу за 60, он носит темные очки в роговой оправе и рубашку с открытым вырезом, демонстрирует миру чисто выбритое лицо и кожу головы, говорит с легким южноафриканским акцентом в мягком, размеренном регистре. Однако даже по прошествии почти 40 лет волнительность этого момента очевидна, и, когда он описывает, что произошло, его тон переходит от терпеливого и профессорского к оживленному и, в общем, гордому. «Тот момент „ага!“ наступил, когда я понял, что в ходе эксперимента меняю спинной мозг», – говорит Вульф.

Что мог сделать Вульф, чтобы изменить природу самой нервной системы? Он просто причинял боль. Каждый день Вульф мог выделить и зарегистрировать 15–20 двигательных нейронов, и с каждым из них он проделывал одну и ту же процедуру: обжигал или щипал участки, расположенные на пальцах, задней лапе и голени мыши. В течение дня лапа животного травмировалась и воспалялась, а стимул, необходимый для запуска рефлекса отмены, становился слабее, распространялся на соседние зоны. Ключ к механизму, по мнению Вульфа, заключался в пучке новых чувствительных нервов в спинном мозге, а эти перестроенные нервы, чувствующие боль, в свою очередь, создавали пучок двигательных нейронов, готовых к действию.

Но Вульфу нужны были дополнительные доказательства. Поэтому он решил проследить за активностью одного двигательного нейрона в течение дня. В то время как солнце прочерчивало дугу на лондонском небосклоне, Вульф повторял свои действия: щипал, жег и гладил лапу мыши, все время концентрируясь на сокращении одного двигательного нейрона. В течение дня рецептивное поле нейрона значительно расширилось, а порог срабатывания резко снизился. Все было именно так, как ученый и предсказывал. И все же Вульф был обеспокоен. Может быть, все это явление вызвано тем, что травмы приводят болевые рецепторы кожи в состояние сверхчувствительности и быстрого реагирования? Вульф ввел местный анестетик в кожу вокруг поврежденной стопы и повторил свои тычки и ожоги. Даже при онемении поврежденного участка двигательные нейроны реагировали на все более широкие и слабые болевые раздражители. Нервы спинного мозга претерпели серьезные изменения. «В этот момент я вдруг понял, что передо мной не фиксированная нервная система с определенными свойствами, как тогда было принято считать. На самом деле нервная система менялась, и я был причиной этих изменений, поскольку наносил травму, – объясняет Вульф. – Тогда я смог доказать, что изменение нервной системы запускается перифирической травмой и после этого никуда не исчезает. Можно сказать, что нервная система запоминает травму». Так была открыта центральная сенсибилизация.

Последствия открытия Вульфа были ошеломляющими. Повторяющиеся травмы изменяли нервную систему так, что даже безобидные раздражители, например поглаживание мягкой кистью, могли вызвать болевую реакцию, причем с течением времени это происходило на все более обширных участках кожи. Если этот механизм применим к человеку, то он может объяснить боль, сохраняющуюся и распространяющуюся после медленно заживающей травмы. Возможно, источник боли находится не там, где ее ощущают люди – в спине, колене, шее, плече, где угодно, – а в перевозбужденных нервах спинного мозга?

Не теряя времени, Вульф поделился полученными данными со своим уважаемым наставником Патриком Уоллом. Реакция великого человека была не такой, на какую рассчитывал Вульф. «Он счел результаты интересными, но сказал, что они полностью противоречат его работе и я могу опубликовать их без его соавторства», – добавляет Вульф. Уолл просто не хотел ставить свое имя под статьей. Поэтому Вульф пошел на это в одиночку, представив работу в ведущий научный журнал мира Nature, указав на рукописи только свое имя, поскольку, по его словам, больше никто ему не поверил.

По крайней мере одной из причин всеобщего скептицизма было то, что, несмотря на множество ученых, занимающихся подобными исследованиями, никто не отмечал ничего подобного. Почему Вульф единственный столкнулся с таким феноменом, хотя эксперименты над мышами и двигательными нейронами проводились во многих других лабораториях? Ответ, как оказалось, кроется в этике. В соответствии с этическими нормами все мышки должны были быть обезболены, прежде чем исследователи приступали к работе со скальпелями и иглами. Но Вульф был сосредоточен на рефлексе и знал, что анестезирующие газы, необходимые для того, чтобы мышь уснула, действуют не только на мозг. Переносимые кровеносной системой, они попадают в спинной мозг и блокируют рефлекс сгибания – отведения. [30] Именно поэтому Вульф сделал своих животных децеребрационными – удалил им мозг, чтобы и соблюсти этические нормы, и сохранить рефлекс отведения. «Все изучали спинной мозг под общим наркозом, поэтому они подавляли явление, которое я открыл. Никто не смог его увидеть».

В конце концов журнал Nature опубликовал эту работу [31] в декабре 1983 года. Вульф, который сейчас является профессором неврологии в Гарвардской медицинской школе, был потрясен. «Я подумал: „Вот это да, у меня есть статья в Nature“. Мне казалось, я открыл что-то действительно важное». Но если он и ожидал признания, то этого не произошло. После публикации статьи Патрик Уолл получал сотни запросов на перепечатку от других ученых. «В течение следующего года, мне кажется, я получил три запроса, – говорит Вульф. – Сразу это не оказало никакого влияния». Новым идеям, конечно, требуется время, чтобы перестроить вселенную вокруг себя, и Уолл в конце концов передумал, с сожалением размышляя о своем решении не ставить свое имя на этой работе.

Год спустя он сказал, что это была самая большая ошибка в его карьере.

В центре Лонсестона на севере Тасмании находится ущелье Катаракт – заросшая деревьями расщелина в местной долеритовой породе, спускающаяся к изумрудной реке, которая расширяется между скалами и заполняется купающимися в жаркие летние дни. Есть и рукотворная эстетика: кованый железный мост, перекинутый через устье реки, и причудливые викторианские и эдвардианские дома, примостившиеся на менее обрывистых склонах у входа в ущелье. Собственно, сам Лонсестон изобилует великолепной старинной архитектурой, что делает его недвижимость востребованной для жителей материка. Отель Grand Chancellor, к сожалению, относится к другой категории. Он расположен всего в нескольких минутах ходьбы от ущелья и представляет собой пастиш 1980-х годов с фальшивой мансардной крышей и окнами и отголосками Стиля Людовика XV, нарисованными на облицовке. К счастью, Лорен отправилась в поездку не из-за визуальной привлекательности отеля, а чтобы пасмурным мартовским днем послушать выступление группы под названием «Революция боли». [32]

Группа «Революция боли» была основана в 2017 году профессором Лоримером Мозли, физиотерапевтом, ставшим ученым, которого психиатр Норман Дойдж назвал «одним из самых креативных ныне живущих исследователей, изучающих боль». [33] Миссия «Революции боли» заключается в расширении возможностей медицинских работников и широкой общественности в области новейших достижений науки о боли.

Один из способов сделать это – одеть группу экспертов по боли в розово-желтую лайкру и посадить их на велосипеды для участия в информационном туре – они едут по сельским дорогам Австралии, чтобы провести серию встреч с населением.

У Лорен в это время дела шли не очень хорошо. Боль сильно мешала ей жить. Женщина не могла работать и проводила дни, слушая подкасты с рассказами людей о боли. В ее голове, обычно очищаемой бодрой метлой физических упражнений, царила тревога, и она избегала людей. Ее правая рука была покрыта шрамами, и она не могла ее выпрямить.

«Когда на меня что-то накатывало, я хотела убежать, но не могла этого сделать. Я чувствовала себя в ловушке. Я каждый день смотрела на себя и видела, что мое тело не такое, как у других людей. В тренажерном зале все, кто толкал тяжести, держали руки в воздухе прямо. Мои были согнуты, и я чувствовала, что сломана».

Однако не все было так мрачно. Физиотерапевт заставлял Лорен ходить каждый день – сначала километр, а потом, если она чувствовала себя хорошо, чуть больше. Лорен делала растяжку, легкие упражнения с утяжелителями и занималась диафрагмальным дыханием, которое может облегчить боль [34], хотя и не совсем понятно как. В своих блужданиях по интернету она наткнулась на выступление Мозли, харизматичного и убедительного оратора, и решила отправиться в Лонсестон. Итак, Лорен, тело и разум которой были опустошены после четырехлетнего пребывания на карусели боли, прошла мимо аккуратной живой изгороди перед зданием Grand Chancellor и псевдодорическими колоннами его портика, вошла в фойе. И остановилась. Лорен охватила тревога: она не могла заставить себя зайти на семинар не зная, сколько людей может быть внутри. Но она не стала раздумывать. Лорен заметила женщину у справочной службы, которая, как выяснилось, была из «Революции боли». Ее кабинет был гораздо менее пугающим, чем просторное и шикарное помещение, где проходил тот семинар. В итоге они пообщались, в значительной степени затронув тему центральной сенсибилизации, и, пока Лорен слушала, а другие люди, страдающие от боли, толпились вокруг и делились своими историями, что-то изменилось.

«Эта женщина говорила мне: „Вы можете испытывать боль еще долго после того, как травма заживет“, – чего я до этого не понимала. Я не понимала, что могу продолжать получать болевые сигналы после того, как переломы срастутся».

Женщина разложила несколько ярко раскрашенных информационных листков, и Лорен изучила их. В них содержались мощные идеи. В одном из них объяснялось, что постоянная боль – это плохой индикатор повреждения мышц, мягких тканей и нервов. В другом говорилось, что боль – это «детектор опасности», который может включиться, когда опасность только воспринимается, но не существует. Еще одна листовка рассказывала о том, как с помощью правильных средств можно снизить интенсивность болевого синдрома. Эти сообщения нашли глубокий отклик у Лорен, и по мере того, как они впитывались в сознание, с души спадала тяжесть. «Это было большое облегчение. Я подумала: „Теперь я могу перестать искать диагноз. Теперь я могу вернуть себе контроль над ситуацией“. До этого контроль находился в чьих-то руках. Я все время ждала, что кто-то даст мне волшебную таблетку. Но я сама могла это сделать. Я могла помочь себе. Все просто совпало. Я подумала: „Да, это то направление, в котором я должна двигаться. Я устала от лекарств“».

Работая с психологом и эрготерапевтом, Лорен собрала целую армаду стратегий и приступила к работе. «Я узнала, что мое тело упорно посылает сигналы, потому что защищает меня, и нужно переучить его, чтобы количество сигналов уменьшилось. Моя роль заключалась в том, чтобы со временем попытаться ослабить чувствительность системы, добиться понимания того, что я не сломана».

Лорен продолжала идти, с каждым днем продвигаясь все дальше. Она изменила язык боли. Вместо того чтобы спрашивать: «Как сильно у тебя сегодня болит?» – ее партнер спрашивал: «Ты в порядке?» В плохие дни, когда боль усиливалась, Лорен использовала самовнушение: «Мое тело защищается, и это нормально». Она обращалась к своему телу напрямую: «Спасибо, что защищаешь меня, но сейчас мне это не нужно». Она использовала дыхательные практики, представляя, как боль – иногда в виде букв самого слова «боль» – покидает ее тело на выдохе. Лорен заняла позицию принятия, вспомнив слова своего терапевта: «Не борись с болью. Признай ее и работай с ней».

Однако все оказалось сложнее. «Как только пришло понимание, выяснилось, что это не так просто исправляется. Когда все стало ясно, я подумала: „Теперь я могу все исправить“. Я перестала принимать „Лирику“, пошла на пробежку, и боль усилилась. Я подумала: „О нет, это была ошибка“. Мне потребовалось время, чтобы смириться с тем, что этот процесс будет длиться долго. Можно впасть в уныние. Послание „Революции боли“ заключается в том, что выздоровление – это не прямая линия».

Родственники, друзья и коллеги с благими намерениями постоянно делали «полезные предложения». Может быть, обратиться к этому хирургу, к этому врачу; может быть, использовать альтернативные средства. Лорен решила написать письмо, которое отправила своей дочери, начальнику и друзьям: «Вот что со мной происходит. Мне нужна психологическая и физическая работа, чтобы восстановиться. Пожалуйста, примите участие в этом процессе».

В ходе лечения Лорен также получила множество сообщений от медицинских работников, причем некоторые из них были явно бесполезными. После стрессового перелома один из них сказал ей, что «переломы – это просто боль, сожалею». Лорен сказала: «Это настроило меня на то, что боли впереди будет еще много». Другой сказал: «Вы через многое прошли, эта небольшая травма не должна вас беспокоить». – «Это было пренебрежительно и заставило меня почувствовать, что я не должна жаловаться на свою боль». Но одно сообщение задело за живое. Оно звучало очень просто: «Ваша боль – настоящая». «Это было очень важно! Мне было так важно услышать это утверждение», – говорит Лорен.

Когда я впервые связался с ней, Лорен прислала мне несколько записей, чтобы объяснить, что с ней произошло, некоторые из которых я привожу здесь. Это был семистраничный документ в формате Word, который я решил просто быстро пролистать, поскольку знал, что вскоре возьму у нее интервью и услышу историю из первых уст. Поэтому в начале чтения я торопился и был немного нетерпелив, ведь мне казалось, что это должен быть шаблонный рассказ о травмах, рентгеновских снимках и визитах к врачу. К третьей странице я уже рыдал и тяжело дышал, стараясь дольше выдахать, чтобы успокоиться. Авария, разрушительные травмы, посттравматическое стрессовое расстройство – все это было тяжело воспринимать, но кое-что из воспоминаний о детстве Лорен подействовало особенно.

Лорен никогда не сомневалась, что родители любят ее, но слишком часто их не было рядом. В начальной школе мама и папа уходили еще до того, как она вставала с постели, а деньги на обед оставляли на скамейке. Лорен не помнит, чтобы когда-нибудь брала с собой в школу домашний обед, и это вызывало зависть у других детей, потому что у нее были деньги на столовую. Но Лорен смотрела на это по-другому. «Я так завидовала ребятам, у которых были собранные дома обеды, что однажды залезла в чью-то сумку и съела красивые бутерброды, за что меня наказали». Когда она училась в пятом или шестом классе, мама должна была забрать ее после спортивной тренировки, но так и не пришла. Кто-то, живший рядом со школой, заметил, что Лорен сидит там в 17:00, и позвонил ее родителям. «Когда мама подъехала, то вела себя так, будто ничего не произошло. Не было никаких извинений, меня просто подбросили до дома, и она вернулась на работу». А потом произошел инцидент с «Кто занял первое место?» после выпуска. «Как будто мои достижения были не самыми лучшими, а значит, неважными, хотя я знаю, что она никогда так не думала», – вспоминает Лорен.

Уверен, что я не одинок в воспоминаниях об отсутствующих родителях и в сочувствии к Лорен. Возникает соблазн сделать аккуратные психологические выводы. Жажда внимания родителей подстегивала все бо́льшие усилия Лорен быть замеченной, одобренной и любимой, что вылилось в почти навязчивую потребность в успехе. Спортивный триумф был связан с самооценкой Лорен, а неудача стала тем ужасом, который мог разрушить ее чувство собственного достоинства.

Боль представляла угрозу победам и ежедневным физическим упражнениям, которые были бальзамом для психики Лорен, и таким образом из нормальной и управляемой части выздоровления боль превратилась в сигнал опасности, который подпитывал сам себя.

Правдоподобно? Возможно, но эта теория, конечно, слишком упрощена, невероятно линейна и почти наверняка недоказуема. Однако становится все более очевидно, что центральную роль в сохранении боли, независимо от ее происхождения, играют внутренние установки. Например, «катастрофическое мышление», при котором боль воспринимается как серьезная угроза, имеющая мало шансов на разрешение, и является мощным предиктором хронической боли. Отсюда вытекает часть необычной истории Лорен, которая заставила меня задуматься.

Сейчас Лорен выздоровела. Она работает на полную ставку и даже совершила 700-километровый пробег «Революции боли» по сельской местности юго-восточной Австралии в марте 2020 года, выступала с рассказами о своем опыте перед аудиторией тех, кто испытывал то же, что и она. Ее история – это надежды и страхи, мечты и разочарования, проблески оптимизма и сокрушительные падения, на которые повлияли слова врачей, сообщения на листовке и даже звуки песни Сьюзи Кватро Can the Can, разносящиеся над декоративным садом. Все это по большому счету просто набор мыслей и чувств. И они обладают способностью усиливать или ослаблять боль. Но центральная сенсибилизация и комплекс факторов, влияющих на нервную систему, влекут за собой изменения в самих нервах. Поэтому возникает озадачивающий вопрос: действительно ли мышление может изменить вашу нервную систему? И если ответ «да» и результатом является боль, то может ли мышление изменить это обратно?

2. Кроличья нора самовосприятия (корректируя представление мозга о теле)

Выходные – это потрясающе, но часто они наполнены самыми скучными повседневными мелочами. Унылым субботним утром в марте 2011 года, в то время как бурые осенние листья опадали с платанов, окаймляющих улицы в Элвуде в Мельбурне, преподаватель по имени Карл сидел на полу своей спальни, решая проблему, ставшую для него приоритетной. Его кровать была старовата и стала до того шаткой и скрипучей, что, если Карл или его жена переворачивались во сне, она громко и без остановки скрипела и будила их. Задача починить ее поднялась в списке дел на первое место.

Карл – крупный парень. Ростом примерно 190 см, с задумчивыми темными глазами, коротко стриженными редеющими волосами, округлой козлиной бородкой и с лицом, выражающим что-то между серьезностью и спокойствием: оно было бы устрашающим, если бы Карл не разбавлял свою речь шутками, которые часто завершались хохотом. Достаточно сказать, что Карлу пришлось изрядно попотеть, чтобы опустить голову на один уровень с поперечными балками кровати, на которые он намеревался установить усиливающие кронштейны. Между человеком и кроватью было серьезное геометрическое несоответствие, и нужно было что-то делать.

«Большую часть дня я провел скрючившись, наклонившись, – вспоминает Карл, которому сейчас чуть меньше 50 лет. – Я стоял на коленях, потом приподнялся и тут же почувствовал, что у меня затекла спина. Я хотел пошевелиться, но было ощущение, что что-то застряло, и я заставил себя выпрямить спину. Я встал на колени, поднялся, почувствовал сильный хлопок и боль в ноге. Я подумал: „Это нехорошо“. – Боль нанесла свой удар за левой коленной чашечкой и была как будто электрическая, горячая и жгучая, как будто в ногу вбили гвоздь».

Он прошел обследование в отделении скорой помощи и был отправлен домой с обезболивающими препаратами, чтобы взять отпуск и отдохнуть. Но когда ситуация не улучшилась, Карл записался на прием к хирургу-ортопеду. Тот сказал: «Послушайте, я не хочу оперировать. Если немного отдохнуть, то все пройдет». Сложилось впечатление, будто он сказал, что Карл немного сглупил. Тем не менее Карл прислушался к совету и дал своему колену еще немного времени, но к августу ситуация стала ухудшаться. Он принимал сильные обезболивающие и испытывал проблемы с мочеиспусканием. У него онемела внешняя сторона левой ноги, а левая стопа перестала гнуться. «Я не хотел возвращаться к хирургу, наверное, из-за того, что он сказал в первый раз. Но потом понял, что попал в беду. Я едва мог дойти до туалета. Лучше не становилось».

Карл снова потащился к хирургу, который теперь взялся за дело и назначил МРТ спины. Результаты оказались плохими. Выпуклый диск в нижней части поясничного отдела позвоночника сдавливал нервы, контролирующие мочевой пузырь и обеспечивающие движение и чувствительность ног и стоп. По словам хирурга, была необходима операция. Выступающие кусочки диска нужно подрезать, чтобы уменьшить давление на нервы. К сожалению, из-за того, что анатомия спины не успела развиться настолько, чтобы облегчить жизнь хирургам, доступ к диску несколько затруднен. Часто для этого приходится вырезать костную крышу над спинным мозгом, образованную пластинками, которые соединяются между собой, образуя в поперечном сечении подобие готической арки. Устранение свода также позволяет снять давление с нервов, отходящих от спинного мозга и направляющихся к ногам.

Дата операции была назначена, и в сентябре Карлу была проведена ламинэктомия[22] и дискэктомия[23] на уровне четвертого и пятого поясничных позвонков. Как оказалось, состояние анатомического дефекта Карла было лишь предположительным, но подтвердилось под опытным взглядом хирурга после удаления мышц спины и вырезания дуги позвонка. «Он сказал, что это одна из самых тяжелых операций, которые он когда-либо проводил. Между диском и костью оставался один миллиметр или около того для прохождения нервов», – рассказывает Карл.

Операция прошла по плану, и Карла выписали домой. Но через полторы недели все снова пошло наперекосяк. Вернулась боль в задней поверхности бедра, отдающая в ногу ниже, – основной симптом сдавливания нерва.

Но уже удалена и часть диска, ущемляющая нерв, и костная капсула, покрывающая его. Так что же вызывало боль? Карл послушно вернулся к хирургу. «Он не хотел мне верить и говорил, что я паникую без причины, но я был очень настойчив», – вспоминает Карл.

Он отправился на очередную МРТ, и снова новости оказались плохими. Протрузии дисков проявляются в том, что желеобразная центральная часть диска, ядро, выпячивается через фиброзное внешнее кольцо, кольцевую оболочку. В редких случаях даже после удаления первоначальной грыжи студенистое ядро может, не удержавшись, прорваться наружу. Карл, имеющий научную степень и работавший в университете научным сотрудником, предполагал, что это может произойти. Шансов было всего 5 %, но именно это и случилось. [35]

Через две недели он во второй раз лег лицом на операционный стол, где ему была проведена так называемая ревизионная дискэктомия. После этого хирург был настроен оптимистично в отношении перспектив. «Я помню, как он сказал мне: „Теперь ты должен быть в порядке, потому что в диске ничего не осталось. Он практически пуст“».

Конечно, у организма есть свои ритмы и причины, и прогнозы врачей часто можно сравнить со старыми добрыми предсказаниями дождя до появления метеорологического спутника. «У меня были боли по задней поверхности бедра, но до этого никогда не было болей в пояснице», – рассказывает Карл. После операции боль в задней поверхности бедра исчезла, но появилась сильная боль в пояснице, и я едва мог стоять или сидеть. Операция была проведена в октябре, и в итоге я вернулся на работу в начале следующего года в январе. Я работал только полдня, но, даже используя одновременно фентаниловые пластыри и трамадол, я едва мог выдержать четырехчасовой рабочий день. Я испытывал просто сильнейшую боль».

Теперь Карлу предстояло провести математические расчеты другого рода – прикинуть шансы на будущее. Расчеты должны были изменить его жизнь. «Тогда я понял, что не смогу работать. Я просто должен был уволиться». Он уволился из университета и пытался укрепить спину с помощью физиотерапии и пилатеса. «Ситуация так и не изменилась. Я не мог стоять или сидеть более 10 минут без сильной боли. Я говорю о боли, которую оценивал, наверное, на 8 по 10-балльной шкале. У меня были камни в желчном пузыре, и 9 или 10 – это когда ты корчишься на полу, пытаясь найти удобное место. Восемь – ты еще можешь двигаться, еще можешь себя контролировать. Но это было очень плохо». Именно в это время стало заметно, как сильно пострадал Карл-стоик. «Я знаю, что были люди и в худшем состоянии, но помню, как лежал в постели и думал: „Определенно есть вещи хуже смерти“. Я думал: „Если будущее выглядит именно так, то оно не очень хорошее“».

После этого Карла затянул водоворот лечения, которое продолжалось два года. Его эффективность была, мягко говоря, непостоянной. Он встретился со специалистом по лечению боли, который ввел раствор глюкозы в оболочки спинного мозга [36] – лечение, которое в некоторых исследованиях обещало хорошие результаты, но его механизм оставался неизвестен. Оно не было панацеей. Затем Карлу провели так называемую радиочастотную абляцию, которая использует электрический ток для того, чтобы нагреть и уничтожить нервы [37], передающие мозгу боль от позвонков и дисков. Это принесло некоторое непродолжительное облегчение.

В отчаянии Карл полетел в клинику в США, чтобы у него взяли стволовые клетки из костного мозга бедренной кости [38] и ввели их в остатки поврежденного диска. Этот метод еще проходит клинические испытания, но боль Карла уменьшилась до более приемлемых 5–6 баллов из 10. Однако он все еще не мог работать полный рабочий день.

«К тому времени я уже решил, что испробовал все возможные физические и медицинские методы лечения, которые могли бы помочь. И тогда терапевт порекомендовал мне клинику лечения боли Барбары Уокер». Карла не пришлось долго уговаривать, но, когда он отправился на консультацию, ему предложили то, чего не было ни в одном контрольном списке по лечению боли, который он когда-либо читал. Врачи порекомендовали трехнедельный курс лечения боли, в ходе которого вы прекращаете прием всех лекарств и учитесь справляться с ней. «Я отнесся к этому крайне скептически. Я просто не был готов обходиться без обезболивающих». В глубине черепной коробки Карла зародился вполне справедливый вопрос: что это за клиника, в которой можно отказаться от обезболивающих, чтобы избавиться от боли?

На севере Мельбурна есть большое старое здание, которое словно вырвалось из-под земли по линии разлома архитектурных мотивов, насчитывающих два тысячелетия. Его романские арки могли бы возникнуть на вилле Адриана, а венчающий здание купол повторяет ренессансное мастерство флорентийского Дуомо. Его сводчатые залы стали свидетелями важнейших событий австралийской истории – от Мельбурнской международной выставки 1880 года, для которой он был построен, до открытия первого парламента Австралии в 1901 году и, не в последнюю очередь, до сдаваемых экзаменов на аттестат зрелости тысяч школьников, одним из которых спустя столетие после основания этого здания стал ваш покорный слуга.

Пройдя на восток через обширные Карлтонские сады, мимо фонтанов со скульптурами викторианской эпохи, полупрозрачных зеленых веток английских дубов и массивных змеевидных корней инжира из залива Моретон, вы обнаружите здание из кремового кирпича в комплексе, составляющем больницу Святого Винсента. Если Королевское выставочное здание – это возвышенное величие жизни, то эта кирпичная коробка – его прочная оболочка, потому что внутри находится хрупкое собрание душ, для которых страдания были доведены до самой сути. Это Центр лечения боли Барбары Уокер, названный в честь жены покойного мельбурнского бизнесмена Рона Уокера; ее собственная борьба с хронической болью побудила супругов финансировать клинику. На протяжении 21 года центром руководит специалист по обезболиванию Джейн Тринка. «Большинство людей страдают от боли на протяжении 10 лет, – рассказывает она. – Часто люди посещают множество врачей, физиотерапевтов, хиропрактиков и других специалистов, но боль не проходит. Они принимают множество обезболивающих, у них ухудшаются отношения на работе и в семье, начинается депрессия. Почему люди приходят к нам? Часто им кажется, что это конец пути. Иногда это происходит потому, что их врачи просто говорят: „Я больше ничего не могу для вас сделать, идите в клинику лечения боли“».

Джейн Тринка пришла к лечению боли окольным путем. Будучи молодым анестезиологом в середине 1980-х годов, она искала работу в государственной больнице, что было бы редкой удачей, и в конце концов получила трехмесячную стажировку, когда кто-то ушел в отпуск. Но, как ей сказали, была одна загвоздка. Джейн придется ухаживать за больными, о которых в медицинских кругах ходит легенда как об одних из самых тяжелых пациентов, и эту группу многие врачи стараются избегать. Каждую среду утром Джейн Тринка делала блокады, вводя местный анестетик в различные участки тела для лечения болевых синдромов. Но по мере того, как проходили недели, ее внимание к кропотливой работе по обезболиванию ослабевало, и вдруг она заметила несколько любопытных черт среди своих пациентов. «В отделении я видела очень странных пациентов, которые, казалось, делали очень странные вещи, – добавляет Тринка. – Помню, как одна женщина причитала от боли в грудной клетке без видимой причины. Я ввела ей очень маленькое, субтерапевтическое количество внутривенного анальгетика, и боль сразу же исчезла. Я задалась вопросом: „Может быть, мы используем инъекции плацебо?“ И подумала: „В составе боли есть еще один элемент“».

Коллега предложил Джейн Тринка подкрепить свой растущий интерес поездкой на конференцию Международной ассоциации по изучению боли в Аделаиду в 1990 году. Она поехала и в процессе познакомилась с Патриком Уоллом, Рональдом Мелзаком и «новичком» Клиффордом Вульфом. Джейн Тринка «была потрясена», и этот опыт укрепил ее в мысли о том, что стратегии лечения боли, направленные не только на тело, но и на разум, могут повысить отдачу от инвестиций. Эта идея теперь лежит в основе подхода Центра Барбары Уокер, но это привело к политике, которая не всегда популярна среди людей, участвующих в их основной программе под названием СТАРТ. [39]

«Люди должны согласиться с тем, что откажутся от всех обезболивающих препаратов, – объясняет Джейн Тринка. – Так что если они продолжают принимать опиаты, „Лирику“ или антидепрессанты от боли, то мы будем вынуждены попрощаться». Для некоторых это предписание оказывается слишком сложным, и в результате из тысячи пациентов, ежегодно направляемых в Центр, отбирается всего сотня, считающихся готовыми занять одно из немногих мест. Но какой же смысл может быть в безумии прекращения приема обезболивающих средств?

Самый главный из методов называется «опиоидиндуцированная гипералгезия». [40] Опиоидные препараты, такие как кодеин и морфин, вначале заглушают боль, но у них есть и обратная сторона: через некоторое время они могут «завести» болевую систему, сделав ее сверхчувствительной.

Подобно электрической проводке с ее изоляцией, болевые нервы покрыты глиальными клетками, которые всегда считались простыми физическими опорными структурами.

Теперь мы знаем, что они обладают богатым набором функций, одной из которых является выработка воспалительных белков – под воздействием опиоидов. В результате нервы, воспринимающие боль, срабатывают гораздо чаще, чем нужно, усиливая ее.

Но есть и другая, совершенно иная причина, по которой опиоиды попадают под запрет в соответствии с бескомпромиссным режимом Центра. «Некоторые люди, принимающие опиаты, считают их полезными, потому что, как только их уровень в крови снижается, они чувствуют себя „не в своей тарелке“, – отмечает Джен Тринка. – Боль как бы возвращается, тогда они принимают еще, и снова чувствуют себя нормально. Но часто это просто результат отмены препарата. Сам препарат действует так, что, когда вы его не принимаете, вы чувствуете себя не совсем правильно, а как только вы его принимаете, не то чтобы испытываете кайф, но просто снова чувствуете себя нормально».

Для некоторых сильнодействующее лекарство стало костылем, который их психика использует как обязательный элемент ежедневного плана, в то время как на самом деле он является необязательным дополнением.

Это похоже на диснеевского слона Дамбо. Он думал, что ему нужно волшебное перо, чтобы летать, но в конце концов обнаружил, что не оно обладает особыми свойствами – его большие уши были волшебными – и он прекрасно летал без пера. Считавшееся необходимым для полета, перо на самом деле мешало Дамбо. Лекарства, однако, не единственный костыль, который команда под руководством Джейн Тринка предлагает отбросить, чтобы открыть неокрепшие умы для работы по преодолению боли. Есть люди, которые ходят к массажисту каждый второй день или настолько зависимы от горячих компрессов, что получают ожоги кожи. У них может быть специальная подушка, или им нужно три подушки под голову и одна под ногу. Есть люди, у которых имеется специальное кресло, и они не могут спать нигде, кроме как в нем. Им приходится отказываться от кучи вещей – от отдыха и лежания. Есть люди, которые из-за своих болей стали фактически прикованными к постели без необходимости.

В любой день в Центре кипит непрерывная работа: специалисты по болевой медицине читают лекции, физиотерапевты со своими подопечными растягиваются на ковриках, а за закрытыми дверьми люди под руководством психологов бьют киркой по горам своих предубеждений о боли. Джейн Тринка тщательно следит за тем, чтобы исключить причины боли с помощью четкого лечения, проверяя все возможные варианты – от неправильно расположенного винта во время операции по сращению позвонков до страшной тени рака. Как только результаты проверки оказываются чистыми, она готова открыть клетку, удерживающую решение проблемы боли там, где болит.

«По рентгеновскому снимку или МРТ невозможно диагностировать многие болевые состояния. Вы можете увидеть патологию, да, но это не обязательно означает, что она вызывает боль, – объясняет мне Тринка. – Я часто говорю: если бы мы вышли на площадь Виктории и сделали МРТ позвоночника каждого человека, то обнаружили бы, что у некоторых он имеет первозданный вид, но они жалуются на ужасную боль. И мы видим, что у других людей позвоночник выглядит ужасно, но на самом деле у них ничего не болит. Поэтому идти по пути исследования за исследованием, пытаясь найти что-то ненормальное, а затем удалить это хирургическим путем многим просто не получится. Мы рассказываем им о результатах операций на спине. Общее мнение таково: несмотря на то, что есть состояния, которые, безусловно, требуют хирургического вмешательства, многие люди остаются разочарованы. Они делают несколько операций, иногда получают кратковременное облегчение, но потом им становится еще хуже».

Джейн Тринка проясняет, что операция по соединению позвонков для их стабилизации, иногда с помощью кости, взятой из бедра, может передавать нагрузку на позвонки, расположенные выше и ниже места соединения. Эта дополнительная нагрузка может переутомлять мышцы, которые реагируют спазмом и болью. Об этом свидетельствует статистика. Один из обзоров показал, что одна пятая всех операций по сращению позвонков требует повторной процедуры в течение пяти лет [41], причем почти в половине случаев соседние позвонки были повреждены механической нагрузкой. В 2018 году австралийская кампания «Выбирай мудро» рекомендовала попросту не ложиться на операцию по сращению позвонков людям без признаков компрессии нервов [42] или тем, у кого боль не вызвана онкологическим или инфекционным процессом, приводя к нестабильности позвоночника.

Вся эта тщательная подготовка приводит к важному осознанию на пути избавления от боли. Она устанавливает, что человеку можно двигаться. Безопасно выйти из-под купола защиты, созданного страхом, часто многолетним, что движение может привести только к травме. Теперь человек готов к следующей важной части программы. Он готов к темпу.

Темп – это постепенное возвращение движения в тело, которое его избегало. Команда снимает на камеру первые шаги своих учеников по длинному коридору в школе Барбары Уокер: выглядит это не очень красиво. «Обычно они ходят очень медленно, и у них ужасная осанка», – говорит Тринка. После такого неспешного крещения каждому вручается небольшое сине-белое устройство, которое прикрепляется к одежде. Это мини-будильник, звонящий для того, чтобы побудить сделать все сложные движения – подняться, лечь, сесть, встать, – настолько, насколько это возможно, до приступа сильной боли. Затем, с каждым днем, карманный тиран заставляет их делать это еще дольше.

У Джейн Тринка светлые волосы, подстриженные в короткий боб, очки в стиле 50-х годов, словно взятые у Женщины-кошки, и сияющий цвет лица, как у человека, который на десятки лет моложе своих 65. Такое крепкое здоровье она получила несмотря на собственные невзгоды: рак груди, тяжелый развод и статус матери-одиночки – все это случилось в возрасте около 30 лет, когда Тринка только начинала входить в мир чужой боли. Она из семьи медиков – ее отец был врачом-анестезиологом, – и она настоящий врач, преданный ежедневной работе и получающий удовлетворение от единичных побед своих пациентов. Для меня она попросила коллегу собрать статистику по каждому пациенту, прошедшему через стартовую программу с 1998 года. Это данные, которые никто не видит, о которых не трубят на шикарном корпоративном сайте, но ими трудно не впечатлиться.

Из 857 пациентов 795 (93 %) закончили трехнедельный курс, а по 450 из них Тринка располагает данными за 12 месяцев.

Самому младшему пациенту было 17 лет, самому старшему – 90, средний возраст – 45 лет. Две трети из них были женщинами. Люди страдали от боли в среднем в течение девяти лет – от менее 1 года до 67 лет. Более половины пациентов испытывали боль в двух и более местах, причем чаще всего в нижней части спины (62 %), ноге, колене или стопе (55 %), плече, руке или кисти (50 %), груди и верхней части спины (47 %) и шее (46 %). Актуальный вопрос: как они справились? Ответ на него можно найти в показателях, которые могут выглядеть обыденными, но для каждого человека они способны обозначить разницу между работой и очередью на получение пособия.

Средняя продолжительность работы без перерыва выросла с четырех минут в первый день до 15 минут через две недели. В 12-месячном промежутке этот показатель составил 43 минуты. Аналогичные успехи были достигнуты и в умении стоять. Затем – подъем по лестнице. При поступлении пациенты могли преодолеть в среднем 71 ступеньку, а через 12 месяцев этот показатель увеличился более чем в два раза и составил 146 ступенек. Кроме того, новобранцы должны были пройти тест на скоростную ходьбу, чтобы определить, какое расстояние они могут пройти за 12 минут. Средний показатель увеличился с 634 метров в первый день до 1034 метров через 12 месяцев. В то время как достигались все эти успехи, происходили значительные изменения, связанные с лекарствами. Изначально средняя доза обезболивающего, измеряемая в эквиваленте морфина, составляла 37 миллиграммов. На 15-й день она снижалась всего до 0,6 миллиграмма. Через 12 месяцев этот показатель снова возрастал, но уже до 7,3 миллиграмма. Снижались показатели выраженности боли, депрессии, тревоги и стресса, а также степень влияния боли на настроение, сон, отношения, работу и удовольствие от жизни. Катастрофические мысли типа «это ужасно, и я думаю, что не станет лучше» также становились более редкими.

Статистика может рассказать лишь часть истории. Но у команды Тринка есть подтверждение: через три недели после начала занятий проводится видеосъемка, в ходе которой выпускники повторно проходят длинный коридор Барбары Уокер. «Что действительно потрясающе, так это видеть разницу на этих видео, потому что люди ходят быстрее, выглядят счастливее, они сильнее, и их осанка лучше», – подмечает Тринка.

Для Карла, перенесшего две операции и годы боли, одна часть опыта особенно важна. «Без сомнения, самым сильным эффектом был темп, – делится он. – Я перешел от возможности сидеть около 10 минут без боли к возможности сидеть без боли час. Я не мог пройти без боли более 100 метров, но вскоре после этого я смог пройти пару километров. Теперь, когда я выгуливаю собаку, я могу пройти 10 километров. Боль при ходьбе все еще ощущается, но она уже на том уровне, с которым я могу справиться. Я не могу жить абсолютно без боли, но теперь с ней можно справиться. – Карл по-прежнему принимает трамадол, но в гораздо меньших дозах, и он убежден, что курс стал поворотным моментом: – Это, несомненно, оказалось важнейшим событием, которое вернуло меня к возможности работать полный рабочий день».

Так может ли мышление изменить нервную систему? Карл – человек прямолинейный. Он не любит размышлять о своих мыслях или эмоциях и признается, что до начала курса считал когнитивно-поведенческую терапию (КПТ) танцами с бубном. Сейчас он использует ее элементы – мысленно проводит «сканирование тела», визуализируя свою анатомию от макушки до пят, чтобы отпустить стресс, беспокойные мысли. Он также считает, что ключевым фактором стало изучение процесса того, как сенсибилизированная нервная система может вызывать боль при отсутствии травмы: «Все стало совершенно логичным».

Вот один из способов, с помощью которого мышление может изменить нервную систему. Понимание того, что движение вряд ли приведет к травме, когда ваша возбужденная нервная система посылает болевые сигналы, может, как пишет австралийский физиотерапевт Дэйв Моэн в названии своей недавней книги, дать людям «разрешение двигаться». Для Карла это неумолимое увеличение ежедневной подвижности сделало то, что не смогли инъекции глюкозы, радиочастотные абляции, инъекции стволовых клеток и куча таблеток. Каким-то образом это научило его не испытывать боли.

Однако весь этот процесс основан на концепции, с которой многие люди могут не согласиться, – что боли Карл, по крайней мере значительной ее части, научился с самого начала. Но как можно научиться вызывать боль?

Нить цвета хаки тянется вниз от Круквелла в Южном плоскогорье Нового Южного Уэльса, мимо мозаики рабочих ферм и участков для отдыха, а затем уходит на север и попадает в долины, чьи поросшие деревьями склоны пронизаны гранитными отвесами, обозначающими путь вверх по отвесным склонам. Это река Вуллондилли, и в одном из таких кварталов из буша[24] ранним майским утром около 20 лет назад проснулся Лоример Мозли, надел саронг и отправился к реке, чтобы искупаться. Прогулка прошла без происшествий, если не считать царапины на левой ноге – похоже от ветки, – которая почти не мешала идти. Вскоре Мозли стоял у реки во время большой засухи и отлива, отложил саронг в сторону, собравшись встретить утро во всей красе, и зашел в воду, чтобы поплескаться. На этом история заканчивается, потому что это последнее, что запомнил Мозли. Царапина оказалась не от ветки, а от укуса восточной коричневой змеи, второй по ядовитости змеи в мире.

Этот опыт умерил бы энтузиазм многих людей в отношении прогулок в буше[25], но Мозли не только выжил, но и не утратил своей любви к австралийской природе. Не прошло и полугода, как он снова бродил по Национальному парку Лейн-Коув – идиллическому буш-оазису на севере Сиднея, где среди плетня и каракулевых эвкалиптов кормятся болотные валлаби. И тут Мозли ошеломила внезапная боль в левой ноге. По его воспоминаниям, боль была настолько сильной, что сбила его с ног. Вот как Мозли описывает это в своей книге «Болезненные нити» [43]: «Боль пронзила мою ногу, как электрический разряд… Я согнулся пополам, упал спиной на неудачно расположенный камень и схватился за ногу. Я не мог себя контролировать, мое лицо исказилось, и я высматривал змею, как сумасшедший в поисках здравого смысла, а затем крепко зажмурился. Я был в агонии». Придя в себя, Мозли посмотрел вниз, чтобы осмотреть место укуса, и обнаружил, что его поцарапала ветка, оставив крошечный след.

Почему же укус одной из самых опасных рептилий в мире не вызывает у жертвы никаких болевых ощущений, а царапина от ветки провоцирует агонию?

Мозли отвечает на этот вопрос несколькими короткими словами: «Я думаю, это свидетельствует об обучении». Он имеет в виду не обучение, когда зазубриваешь билеты к экзаменам, а обучение ассоциативное, когда понимаешь, часто неосознанно, что две вещи происходят вместе. Самый известный пример ассоциативного обучения – собаки Павлова. В ходе экспериментов легендарного физиолога они узнали, что вкусная мясная каша всегда сопровождается звонком колокольчика. Поначалу животные пускали слюни, когда им приносили мясо. Но вскоре у них начиналось слюноотделение при одном только звуке колокольчика. Такой тип ассоциативного обучения называется классическим, или павловским, обусловливанием.

Мозли считает, что ассоциативное обучение может объяснить его случай с веткой в национальном парке Лейн-Коув, когда он едва не погиб. Укус змеи в Вуллондилли был почти безболезненным. Но все, что оказалось с ним связано, – ощущение царапины, область ноги, хождение по колючему подлеску австралийского буша – вскоре стало непременно ассоциироваться с очень близкой схваткой со смертью. Последующий инцидент с веткой воплотил в себе достаточное количество этих элементов, чтобы обозначить опасность, и таким образом возникла боль – главный признак того, что наше благополучие находится под угрозой.

Теория Мозли правдоподобна, но доказать ее – трудное дело. Для начала необходимо провести эксперимент, который научит людей испытывать боль. Но как это сделать, и, даже если бы это удалось, согласится ли кто-нибудь на это? Оба вопроса не давали покоя молодому южноафриканскому физиотерапевту Виктории Мэдден, которая в 2014 году совершила путешествие из Кейптауна в Аделаиду, чтобы получить докторскую степень. Мэдден задалась целью выяснить, действительно ли люди могут познать боль по ассоциации. Казалось, что это имеет смысл.

Мы связываем вещи, объясняет Виктория Мэдден, потому что это помогает нам понять мир и защищает нас. Например, если в детстве вы ошпарите руку горячей водой, то навсегда свяжете горячую воду с опасностью, что само по себе хорошо. А вот у организма в этой области есть своя программа – он склонен к чрезмерной защите. Если бы у человеческого тела был девиз, то он, вероятно, звучал бы так: «Лучше перестраховаться, чем потом жалеть». Это, по словам Виктории Мэдден, означает, что в следующий раз, когда вы опрометчиво погрузите руку в горячую ванну, вы, вероятно, почувствуете боль, даже если вода не будет такой горячей, и все это во имя обеспечения вашей безопасности. «Если вы почувствуете боль заранее, вы быстрее вытащите руку, и ваша кожа не повредится», – объясняет она.

Другая проблема заключается в том, что мы, возможно, слишком хорошо умеем связывать вещи. Виктория Мэдден рассказывает историю Дебби, игрока в нетбол, которая получила неприятное растяжение лодыжки, поцарапав ее о гравий во время матча в ледяную погоду. Да, и еще один джентльмен в стороне случайно закурил сигару. Как в приключениях Шерлока Холмса, все детали имеют значение. «Любая из этих деталей – дым от сигары, царапина на лодыжке, холодная погода – может стать для Дебби сигналом опасности, – замечает Виктория Мэдден. – Даже после полного заживления связок лодыжки она может обнаружить, что место немного болит в холодную погоду, или когда Дебби чувствует запах сигарного дыма, или же когда задевает лодыжкой ножку стола на работе».

Мэдден знала, что не одинока в своей догадке о том, что заученная боль – это нечто. В медицинских кругах не было секретом, что многие пациенты испытывают боль, вызванную тем, что не должно ее вызывать. Почему бы, подумала Мэдден, не вынести это на всеобщее обозрение? Поэтому она начала опрос группы специалистов по боли [44], включая врачей, физиотерапевтов, психологов и остеопатов.

В итоге Мэдден получила ответы более чем от 1000 специалистов по лечению боли из 57 стран. Виктория спросила их, может ли боль возникать без ноцицептивного, или типично болевого, стимула – 86 % ответили «да». Она спросила, может ли боль быть классически обусловленной, как, например, травма Дебби в нетболе, и 96 % ответили «да». Наконец, она спросила, есть ли, по их мнению, научные доказательства того, что боль может быть обусловлена, – 98 % ответили «да». Казалось бы, подавляющее большинство заняло удивительно просвещенную позицию в отношении боли, предположительно основанную на их клиническом опыте. За исключением одного момента. В вопросе о достоверности научных доказательств существования условной боли они были откровенно неправы. Потому что таких доказательств не было.

Виктория Мэдден – светловолосая девушка со свежим лицом, говорит с легким южноафриканским акцентом в четкой, бодрой и лиричной манере. Чтобы восполнить пробел в знаниях, она проявила настойчивость и творческий подход. Она, Мозли и группа ученых кинули клич о том, что ищут участников исследования. [45] Это должны быть взрослые люди, которые не испытывают острой боли и никогда не страдали хроническими. Участники также должны были обладать толстой кожей, в буквальном смысле этого слова. Это связано с тем, что ее предстояло облучить лазером – не тем, который режет сталь, а тем, который дерматологи используют для удаления сосудистых звездочек. Лазеры используют свет и тепло и могут повредить хрупкую кожу. Кроме того, они причиняют боль, а это именно то, чего хотела Виктория. Другой ключевой деталью в ее арсенале было устройство, заставляющее вибрировать ваш смартфон, – вибромотор.

Шестнадцать человек приняли предложение, и Мэдден с командой приступили к работе. Они попросили группу снять верхнюю одежду, лечь на живот и слушать белый шум через наушники, чтобы замаскировать звук нажатия на педаль лазера. Затем команда приступила к болевой тренировке. Сначала они облучали лазером спину каждого испытуемого, чтобы установить мощность для наименьшей интенсивности боли. После этого они были готовы к серии болевых разрядов, но с некоторым отличием: прямо над зоной лазерной мишени на спине каждого человека был закреплен вибромотор смартфона, который Виктория Мэдден настроила на срабатывание при каждом разряде. Во время третьей тренировки лазерное излучение было ослаблено, чтобы не причинять боли, а вибромотор был пристегнут чуть ниже зоны лазерной мишени на спине каждого испытуемого, но настроен на срабатывание одновременно с каждым импульсом.

Теперь добровольцы были готовы к болевому обследованию. Лазер, откалиброванный таким образом, чтобы находиться на пороге восприятия боли, был направлен на их спины, а вибромотор располагался либо над точкой лазера, либо под ней.

Виктория Мэдден и ее коллеги хотели выяснить следующее: влияет ли положение жужжащего вибромоторчика на то, причиняет ли лазер боль? То, что они обнаружили, вознесло команду на Олимп ученых. В случаях, если вибромотор располагался выше лазера, добровольцы ощущали его более интенсивно, неприятно и чаще болезненнее, чем при воздействии лазера с вибромотором снизу. И это притом, что интенсивность всех импульсов была абсолютно одинаковой. Что же произошло? Расположенный выше вибромотор оказался связан с болью в сознании добровольцев. Теперь он мог обмануть их, заставив думать, что не вызывающий боли стимул на самом деле причиняет ее.

Виктория Мэдден представила первые, пусть и предварительные, доказательства того, что боль можно обусловить. То есть ей можно просто научиться. Как же это может работать при болях в спине? Допустим, вы наклоняетесь, чтобы поднять тяжелую коробку. Когда выпрямляетесь и поворачиваетесь с коробкой в руках, вы чувствуете резкую боль в спине и получаете травму, которая на несколько дней укладывает вас в постель. В результате ассоциативного обучения движения, связанные с наклоном вперед, выпрямлением и скручиванием, связываются в вашем сознании с болью. Из-за этой ассоциации, когда будете наклоняться или поворачиваться, может возникнуть боль, даже после того, как травма заживет. Нагибание подобно вибромотору Виктории Мэдден: оно нажимает на кнопку боли, даже когда ее не должно быть.

Но, хотя исследование Виктории Мэдден свидетельствует о том, что боль может быть обусловлена, оно упускает нечто важное. Почему это происходит только с некоторыми людьми? Как получается, что один человек, повредив спину, поправляется с помощью отдыха, обезболивающих средств и постепенного возвращения к движению, а у другого возникает постоянная, распространяющаяся боль?

Одно из объяснений возвращает нас к оригинальным экспериментам Павлова. Известная всем история, как я уже упоминал, гласит, что русский лауреат Нобелевской премии приучил своих гончих к слюноотделению в ответ на звон колокольчика непосредственно перед подачей мясной каши. На самом деле Павлов использовал метроном, регулярное тиканье которого работало [46] как неосознаваемый предвестник появления мяса. Но в этих ранних экспериментах сокрыт еще один, менее известный алмаз. Павлов заметил, что, как только собаки приучились пускать слюни под звук метронома, другие звуки также могли спровоцировать слюноотделение, даже если они никогда не использовались в паре с мясной кашей, например колокольчики и свистки. [47]

Это явление называется генерализацией стимулов [48], поскольку первоначальный стимул, вызывающий слюноотделение, метроном, обобщается до аналогичных – колокольчиков и свистков, которые затем наделяются способностью вызывать такое же поведение.

Мозли полагает, что то же самое происходит и с болью, и он объяснил это в своей новаторской работе, написанной в соавторстве с голландским исследователем Йоханом Влаейеном в 2015 году. [49] Если вы повредили спину, поднимая ящик, то действительно можете научиться испытывать боль от точно такого же движения в будущем, уже после того, как все заживет. Но боль может возникнуть и от движений, которые лишь напоминают первоначальные: наклоны в стороны, потягивания назад, поднятие ноги также могут вызвать боль. Первое движение, связанное с болью, подобно метроному Павлова – только ассоциируется не со звонками и свистками, а с другими движениями. В пользу этой теории свидетельствует нечто очень странное, что происходит с телом людей, страдающих хронической болью, и что можно измерить с помощью одного из самых простых тестов, которые только можно себе представить, – для него нужна всего лишь скрепка.

Если хотите попробовать, раскройте скрепку так, чтобы ее концы находились на расстоянии полусантиметра друг от друга. Теперь прижмите их к кончику пальца. Вы почувствуете две точки или только одну? Большинство людей почувствует две точки. Но ладонь менее чувствительна [50] – вам нужно раскрыть скрепку примерно на сантиметр, чтобы наверняка ощутить именно две точки. Тыльная сторона еще меньше восприимчива к тесту, который называется двухточечной дискриминацией: булавки должны находиться на расстоянии трех-четырех сантиметров друг от друга, прежде чем вы сможете почувствовать две точки соприкосновения. Но вот в чем дело: если у вас хронические боли в спине, то расстояние еще сильнее увеличивается. Обзор 2018 года показал: нужно раздвинуть точки на целых 12 сантиметров [51], чтобы люди с хроническими болями в нижней части спины почувствовали обе. Итак, что же происходит?

«При хронической боли способность мозга точно представлять часть тела снижается», – отмечает Мозли. Представьте себе это так. У вашего разума есть глаза, на которые надеты пескоструйные очки. И через них отчетливые изгибы вашей спины он видит размыто. Фотореализм закрашивается широкой кистью импрессионизма. Мозли считает, что такое нечеткое представление спины мозгом, подтверждаемое тестом с двумя точками, – признак того, что, когда в мозгу регистрировалось исходное болезненное движение, оно тоже было нечетким и неопределенным. Именно это, по его мнению, повышает вероятность того, что движения, похожие на первое, болезненное, тоже будут причинять боль.

Когда Мозли впервые рассказал мне об открытии, я, как и вы, наверное, счел это несколько эзотерическим. Почему образ спины, обычно хранящийся в мозге в виде четкого знака, превращается в размытый рисунок акварелью? И почему хроническая боль, судя по его примеру, распространяется на соседние области? «Это не патология распространяется, а защитная система увеличивает зону своего действия», – объясняет Мозли. Мозг, похоже, снова выполняет свою функцию «родителя-защитника».

Согласно гипотезе неточности, как ее называет Мозли, наш мозг рисует нечеткую карту поврежденного участка, а затем огораживает расширенную зону сигнальным забором, чтобы не допустить вредных движений.

Сигналом тревоги, конечно же, является боль. Мотив, как вы уже догадались, – «лучше перестраховаться, чем потом жалеть».

Все эти механизмы казались бы очень интересными, если бы с ними можно было что-то сделать. Так можем ли мы приспособить наш близорукий мозг к очкам для повышения остроты зрения? И если да, утихнет ли от этого боль? Для всемирно известного исследователя боли Мозли ведет себя довольно непринужденно. И на спортплощадке, и в своем отделении Университета Южной Австралии, он одет в неизменную серую футболку под темным джемпером с открытым вырезом. Ему около 50 лет, редеющие темные волосы подстрижены очень коротко, выразительные брови, чистая, молодая кожа. Он осторожен в выборе слов о боли: «Я не шериф правды», – предостерегает он меня, но у него есть причудливая сторона. Когда я впервые написал ему письмо, то получил забавный, поэтичный автоответ: Мозли не увидит моего сообщения, говорилось в нем, потому что «блуждает мыслями» по «бушу и пляжам». Это мог бы сочинить американский трансценденталист XIX века Генри Торо. Однако основное впечатление от общения с Мозли – это ощущение твердости и упорства. Он уже давно вцепился в тему боли и не собирается ее отпускать. И, как и многие другие исследователи, имеет личный опыт в изучении своего предмета: «исследование – изучение себя».

В 1988 году 17-летний Мозли отрабатывал футбольный маневр, прославленный звездным игроком той эпохи Диего Марадоной. Удар выполняется спиной к воротам – вы подпрыгиваете, чтобы подняться в воздух, затем отставляете ударную ногу назад над головой, чтобы запустить мяч в сетку. Для выполнения этого зрелищного и требовательного к подготовке удара необходим мягкий газон, чтобы амортизировать падение при ударе спиной о землю. К несчастью для Мозли, его приземление пришлось на жесткий металл головки разбрызгивателя, торчащего из травы. Травма спины, по его словам, вызывала «довольно тупую боль» в течение 10 лет. Поэтому у Мозли были все основания уделять особое внимание лекциям по науке о боли во время получения диплома по физиотерапии. Он вспоминает, что среди прочих была приличная порция лекций Клиффорда Вульфа о центральной сенсибилизации.

Мозли приходил на занятия по биологии и думал: «Это просто лучшее, человек просто невероятен». Но практические, лечебные занятия были совсем другим делом. Когда Мозли приходил на клинические занятия, в голове крутились мысли: «Ребята, вы что, не ходите на занятия по биологии?» Казалось, что они никак не связаны между собой, и советы по медицине, физиологии, которые он получал, были слабо связаны с биологией. Такая неспособность к сочетанию не сулила ничего хорошего начинающему физиотерапевту. «Я работал физиотерапевтом, лечил людей с непрекращающейся болью и просто чувствовал себя бесполезным. Я думал, что ничего не могу предложить этим людям. И никто не предлагал им ничего полезного. Мне хотелось сказать: „Не платите. Вы не должны платить, потому что у меня ничего для вас нет“».

И все же без ведома Мозли в нем действовали благотворные силы. Увязая во всей этой юношеской откровенности, Мозли невольно предлагал своим пациентам нечто бесценное. Он говорил: «Вот почему я думаю, что не могу вам помочь», – и объяснял свое понимание биологии боли, а потом замечал, что люди возвращались и говорили: «Это было здорово. Мы можем еще поработать над этим?» Людям становилось лучше. И что же он такого говорил своим пациентам? «Я в значительной степени опирался на материал Клиффорда Вульфа о центральной сенсибилизации. Основная идея заключалась в том, что вы слишком защищены системой, которая не понимает реальности проблемы, – вот те вещи, которые могут способствовать развитию вашей боли. Есть кое-что, что вы должны уметь делать, – хотите попробовать?» С тех пор Мозли выполняет миссию по наделению людей знаниями. Он занял нишу мирового лидера в области исследования боли и образования и подготовил огромное количество исследований, а его публикации цитировались почти 25 000 раз. Но все это время что-то не давало ему покоя.

Одна из самых больших проблем для ученых – это результат исследования, подтверждающий что тот или иной метод лечения работает.

Вы, конечно же, думаете, что ученые должны прыгать от радости? А вот и нет. Представьте себе на минуту, что вы – исследователь и придумали новый способ лечения боли в спине. Допустим, что это шестинедельный курс массажа спины. Вы набираете 100 добровольцев с болями в спине, проводите им курс терапии, а по истечении шести недель делаете ряд тестов, чтобы проверить, как испытуемые себя чувствуют. Вы обнаруживаете, что у 9 из 10 состояние сильно улучшилось. Должно быть, массаж – это чудодейственное средство, верно? Не торопитесь. На самом деле причиной вашего отличного результата могли стать несколько факторов. Во-первых, естественное течение большинства болезней таково, что человеку просто становится лучше, даже если ничего не делать. Возможно, боль в спине у ваших добровольцев сама прошла. Кроме того, существует статистический феномен, называемый «регрессия к среднему». Применительно к медицине это означает, что плохие симптомы со временем возвращаются к средней степени тяжести, что, как правило, означает их улучшение.

И конечно, существует знаменитый эффект плацебо. Людям может стать лучше просто потому, что они этого ожидают. Эффекты плацебо особенно сильны при состояниях, завязанных на работе головного мозга – как при боли, когда они могут вызвать взрывной выброс эндорфинов – внутренних обезболивающих для тела. [52] Эффект плацебо также является невероятно распространенным явлением, поскольку практически все может повлиять на ожидания людей в отношении выздоровления. Могут повлиять на результаты и авторитет врача, и впечатляющие пластиковые модели позвоночника, стоящие на его столе, и бодрая манера излагать суть лечения. Однажды я беседовал с врачом, который считал, что его галстук – это часть лечения, поскольку он способен снять боль с помощью эффекта плацебо.

Если вы случайно проводите кому-то курс массажа, в то время как совершенно другие средства облегчают боль, естественно думать, что это массаж сделал свое дело. Но это не так.

Все это означает, что перед исследователями боли стоит сложная задача: убедиться в том, что именно от их лечения больному стало лучше. Вот тут-то и проявляется вся тонкость дизайна исследования. Нужно дать половине добровольцев настоящее лечение, а другой половине – поддельное. Если настоящее лечение работает лучше, значит, можно открывать бутылку шампанского. Но если и настоящее лечение, и плацебо сработают одинаково, вы поймете, что эксперимент не удался. Люди выздоравливают по одной из трех причин: естественное течение болезни, регрессия к среднему значению или эффект плацебо. В этот момент ситуация становится еще более сложной для исследователей боли в спине.

Если метод лечения – это лекарство, то дать испытуемым поддельный препарат относительно просто. Достаточно сделать таблетку, похожую на настоящую. Это классическое плацебо – слово происходит от латинского «угождать», что поддельная таблетка часто и делает. Но бо́льшая часть методов лечения боли в спине не лекарственные. Часто это упражнения или психологическая терапия вроде КПТ – то есть то, что очень трудно имитировать. Что же делают исследователи? По сути они отказываются от имитации настоящего лечения вообще и прибегают к чему-то совершенно иному. [53] Поддельным лечением может стать, например, электрический стимулятор нервов – аппарат ЧЭНС-терапии, дисплей которого светится так, что кажется, будто он включен, хотя на самом деле нет. Или акупунктурные иглы, которые должны подавать электрический импульс, но не подключены к розетке. Главное, чтобы люди поверили в то, что они получают настоящее лечение, и таким образом мог возникнуть эффект плацебо. Такие процедуры называются мнимыми, и, как рассказывает мне Мозли, они не дают ему покоя.

«В исследованиях боли в спине мнимые методы почти всегда отстой. Люди понимают, что не получают настоящего лечения, и в любом исследовании боли это сильно мешает понять, что именно работает и каков реальный эффект, – объясняет он. – Но даже если группа, получающая мнимое лечение, считает его реальным, существует более серьезная проблема. Кажется, до сих пор любой комплексный метод лечения боли в спине с полуправдоподобной фикцией не показывал никакого эффекта».

Это серьезный вызов для ученых и неутешительная новость для людей с болью в спине. Для Мозли это чертовски сложная проблема еще и потому, что он вместе с небольшой армией австралийских исследователей боли под руководством Джеймса Маколи из Австралийского исследовательского центра нейробиологии и Бена Ванда из Университета Нотр-Дама хотел испытать собственный комплексный метод лечения. В значительной степени он был основан на гипотезе неточности – затуманенном мозгом представлении о спине. В 2015 году группа получила финансирование на проведение испытания «Решимость» – название, которое казалось подходящим, поскольку они столкнулись с проблемой. Чтобы доказать, что лечение работает, группе пришлось придумать действительно хорошую фикцию. Усложняло задачу то, что им нужно было сфокусировать очки мозга многих людей с болью в спине, или, как выразился Мозли, «восстановить нормальную точность кодирования спины мозгом». Задача не из легких, как же ее выполнить?

Команда начала с того, что набрала 276 взрослых, которые свыклись с болью в пояснице по меньшей мере за 12 недель до того. [54] Половина из них должна была пройти курс лечения по методу Маккоя, начиная с обучения по канонической книге Мозли «Объясните боль», написанной в соавторстве с австралийским экспертом по боли Дэвидом Батлером. Книга, по словам Мозли, имеет особую цель: «Она направлена на то, чтобы читатель переосмыслил боль как проблему чрезмерной защиты в своей болевой системе, а не как патологию в спине». Затем испытуемые приступили к 12-часовым тренировкам, рассчитанным на 12–18 недель. Одним из заданий было «перерисовать» свою спину на холсте, созданном самим мозгом. Проводя аналогию с искусством, можно сказать: если образ больной спины имеет кровоточащие края экспрессионистской живописи, то задача состоит в том, чтобы придать ему четкие линии архитектурного чертежа. Но как научить человека перерисовывать участок своего тела, который он практически никогда не видит, с кристальной четкостью опытного чертежника?

Исследователь попросил испытуемого сесть на смотровой стол, раздеться до пояса, а затем нарисовал маркерной ручкой сетку точек на его пояснице – всего 16: квадратом четыре на четыре. Затем исследователь передавал испытуемому фотографию сетки, на которой каждая точка была пронумерована от 1 до 16. После этого начиналось «нажатие». Вооруженный инструментом в форме карандаша, один конец которого был заострен, а другой снабжен маленьким ластиком, исследователь поочередно наносил легкие удары каждым концом инструмента по всем точкам на спине добровольца. Испытуемый должен был ответить на два вопроса. Во-первых, острым или тупым концом производится нажатие? Во-вторых, на точку под каким номером, исходя из соответствующей карты, которую испытуемый держал в руках, исследователь нажимал карандашом?

Вскоре наметилась тенденция. Большинство добровольцев начинали вяло, но с каждым испытанием давали все больше правильных ответов. Восприятие спины их мозгом обострялось. Исследователь пошел дальше и, взяв тонкую деревянную палочку, нарисовал на спине человека букву А. «Какую букву я нарисовал?» – спрашивал он. Затем рисовал слово «кошка», цифру 3, сумму 4 + 4, при этом доброволец, основываясь исключительно на ощущениях, возникающих на спине, сообщал, что же там написано. Этот процесс получил название сенсорного тренинга, и его результаты оказались весьма обнадеживающими. Но когда речь заходит о том, чтобы навести резкость на больную спину, к сожалению, нужно сделать кое-что еще.

Мозг кодирует не только ощущения, идущие от спины, что можно назвать входящим путем. В нем также есть участки, отдающие команды, которые приводят к движению.

И как бы ни было плохо людям с болями в спине, у них возникают проблемы и с этим исходящим маршрутом. В 2011 году Мозли возглавлял исследование, в ходе которого людям с болями в спине предстояло посмотреть на серию фотографий [55] – на них люди поворачивали туловище влево или вправо. Испытуемым нужно было сказать, в какую сторону повернут человек на фотографии. Это может показаться простым, но команда Мозли усложнила задачу, варьируя фотографии – их было 56 – так, чтобы модель была повернута под углом от 5 до 90 градусов. Как же вели себя участники? Группа здоровых контрольных испытуемых, как и следовало ожидать, давала правильный ответ в 87 % случаев. А вот люди с больной спиной оказались в проигрыше. Они отвечали правильно лишь в 53 % случаев, что немногим лучше случайности. Что же произошло?

«Ваш мозг подстраивается под позу на картинке. Вы немедленно изменяете положение спины, а затем отвечаете, потому что уже поняли, какой ответ правильный», – указывает Мозли.

Вероятно, это происходит благодаря зеркальным нейронам, которые представляют собой клетки мозга, отвечающие за определенное действие, которые срабатывают, когда вы видите, что кто-то делает то же самое.

Зеркальными нейронами объясняется то, что младенцы улыбаются автоматически, когда видят улыбку матери, без какого-либо научения. Но зеркальное движение спины в сознании людей, страдающих от боли, кажется странным. Почему? Недавнее исследование намекает на ответ.

Так уж получилось, что по обе стороны от позвоночника проходят мышцы: – широчайшая и многораздельные, которые помогают стабилизировать спину. Каждая контролируется отдельными участками моторной коры головного мозга – при условии, что у вас нет хронических болей в пояснице. Австралийские исследователи использовали магниты для стимуляции двигательной коры и измерили реакцию [56] каждой мышцы. В норме участки мозга, управляющие каждой мышцей, разделены. У людей, страдающих болями в спине, это было не так – участки накладывались друг на друга. Они, по выражению авторов, «размазались». Это похоже на изощренный способ саботировать очень важную работу, так почему же организм но поступает?

И опять же из благих намерений. Одним из результатов размытой карты спины в мозге является потеря четкого контроля над отдельными мышцами спины. Это означает, что они активизируются массово. Такая совместная работа является плюсом после травмы, поскольку мышцы стабилизируют позвоночник и затрудняют его вовлечение в движение [57]. Однако если мышцы долго находятся в напряженном состоянии, это плохо. Напряженные мышцы приносят больше вреда, чем пользы, поскольку вам нужен гибкий позвоночник для равномерного распределения нагрузки между дисками [58], которые играют роль амортизаторов, а также между поддерживающими его мышцами и сухожилиями. Биомеханика спины нарушается, и это приводит к появлению боли.

В 2016 году группа исследователей была готова попытаться исправить эту ошибку биологии. Как и в исследовании 2011 года, участникам показывали картинки, на которых люди поворачиваются в ту или иную сторону, и просили их сказать, в какую именно – влево или вправо. Затем задачу усложнили, постепенно сократив время, отведенное на ответ. В дальнейшем участникам эксперимента показывали видеоролики, на которых здоровые люди выполняли различные движения спиной и поднимали все более тяжелые грузы, а испытуемых просили внимательно следить за происходящим и представлять, как они сами выполняют эти движения. Цель такой «тренировки двигательной эмпатии» заключалась в том, чтобы отточить двигательный контроль мозга, в результате чего движения спины будут более координированными, и люди смогут лучше справляться с нагрузкой. Боль, если верить теории, также должна была уменьшиться. Затем участникам предложили выполнить реальные движения с постепенно возрастающей нагрузкой. Им давали обратную связь, чтобы движения спины точно стали плавными [59] и, что самое главное, точными, а движения поясницы, бедер и грудного отдела позвоночника производились изолированно.

Вся программа официально известна как «сенсорно-моторный ретренинг с градуированными двигательными образами».

Сработала ли она? Чтобы ответить на этот вопрос, исследователи приложили немало усилий, в том числе и для того, чтобы подготовить достаточно качественное плацебо для контрольной группы. Вместо обучения боли ее участники получали «вербальную вентиляцию» – инструктаж по анатомии спины и возможность рассказать о своих болевых ощущениях терапевту, но без формального консультирования. Фиктивная двигательная тренировка тоже отличалась. Она была призвана имитировать терапию, которая способна влиять на нейропластичность. Испытуемые контрольной группы получали высокотехнологичные стимуляторы мозга, закрепляемые на ухе, которые подают в мозг электрический ток низкого уровня. Но в данном случае эти приборы имели важное отличие. Они были выключены.

Наконец по истечении 18 недель были получены результаты. Команда была в восторге. «Мы выявили значительные улучшения у людей с хроническими болями в пояснице», – подчеркивает Мозли. Исследование еще не завершено, и на момент написания статьи результаты остаются предварительными, но в группе настоящего лечения выраженность боли уменьшилась на целый балл по 10-балльной шкале по сравнению с контрольной группой. «Звучит не очень грандиозно», – замечает Мозли, прежде чем высказать свое мнение о недостатке методов лечения боли в спине, которые показали бы какую-либо пользу на фоне достоверной фикции. Что же думают о своих «стимуляторах мозга» сами испытуемые? «Мы проверили, и в этом испытании фикция воспринималась как более достоверная, чем реальное лечение, – добавляет Мозли. – На самом деле она не оказывала никакого эффекта, но некоторые люди получали такое сильное облегчение, что спросили о возможности купить эти аппараты после окончания испытания». Нет, команда ничего не продавала. Но успех плацебо позволяет сделать выводы, полученные в результате испытаний, обнадеживающими. Лечение, основанное на гипотезе неточности, похоже, имеет реальный эффект, превосходящий даже фальшивый стимулятор мозга, который работал настолько хорошо, что предприимчивый маркетолог мог бы разогнать его продажи. Так стоит ли при болях в спине записываться на курс сенсорного и моторного тренинга? Одним из факторов, влияющих на принятие решения, и без этого никак не обойтись, является то, что комплекс процедур, предлагаемых компанией, – это тяжелая работа.

Карл не участвовал в исследовании, но его выздоровление также требует времени и усилий, что вполне может подтвердить поговорку греческого трагика Софокла о том, что «нет без труда пути к вершине славы». Я спросил Карла, может ли он после всех изнурительных трудов дать напутствие другим людям, испытывающим боль. «Это воспитание характера», – ответил он. Сначала я подумал, что Карл шутит, но он был абсолютно серьезен: «Нет, это так, это закаляет характер. Это изменит вас, и должно изменить к лучшему. Вы просто должны быть открыты для этого. Если у вас нет открытого ума, то ничего не получится». Я немного углубился в тему: «Значит, это сделало вас лучшим человеком?» Карл не колеблется: «Да, это было очередное путешествие в кроличью нору моего самовосприятия. Это было еще одно серьезное препятствие, которое я смог преодолеть в своей жизни».

Это откровение стало шоком, поскольку до сих пор Карл не слишком философски относился к своему девятилетнему путешествию сквозь боль. Но очевидно, что ему пришлось глубоко копать, и человек, которым он стал в итоге, хоть и состоял из прежних частей, но их композиция изменилась. Все это соответствует недавно появившейся концепции под названием «биопластичность» [60] – это способность нервов и других структур организма адаптироваться и изменяться в соответствии с новым знанием.

Несмотря на все достоинства работы, надетое на ухо фейковое устройство, похоже, оказывает значительный эффект. Фальшивый стимулятор мозга работал просто потому, что люди думали, что он работает, – классический эффект плацебо. Люди избавлялись от боли, просто думая по-другому. В связи с этим возникает провокационный вопрос: может быть, существует способ отказаться от поддельного устройства и просто использовать собственные мысли для избавления от боли?

3. Старый ржавый робот (как новые убеждения помогут перепрошить ваш мозг)

На рассвете одного жаркого дня в 1998 году на ничем не примечательной фабрике на окраине Голд-Коста – залитого солнцем австралийского мегаполиса, Тайрон Коул устроился на работу в качестве судостроителя. В свои 20 лет он был кем-то вроде крутого парня из неблагополучного пригорода близлежащего Брисбена, где уличная драка считалась обрядом инициации. Однако ему удалось обуздать свои зудящие кулаки с помощью боевого искусства, известного как чоу гар, и подняться по карьерной лестнице до побед во многих турнирах по всей Австралии и Новой Зеландии. Коул был достойным чемпионом с соответствующим телосложением, гибким и закаленным дисциплиной. Но впереди его ждал противник, который затмил его оппонентов по чоу гар.

«Это был обычный день на Голд-Косте, когда мы приходим рано, в 5:30, чтобы поработать со стекловолокном, пока еще прохладно», – вспоминает Коул. Одна из его задач заключалась в том, чтобы управлять пушкой, которая нарезает и затем обжигает стеклопластик в деревянной форме для создания палубы судна. Установка пушки – тяжелая задача. Орудие крепится шлангом и металлическим рычагом к 160-литровой бочке со смолой, стоящей на тележке, которую нужно тянуть за большую Т-образную ручку через форму, чтобы добраться до места укладки стекловолокна.

На этой палубе был упрямый выступ, через который Коулу пришлось протаскивать тележку. Она не проходила. Отойдя назад, Коул попробовал еще раз. Тележка все еще не проходила. Тогда он приложил всю силу своего мощного тела, и в этот момент рукоятка, как пистолет, отделилась от буровой установки. «Когда она откололась, я уже полностью поднялся и откинулся, и тут по инерции просто полетел назад, а стальная рукоятка – вместе со мной». Горизонтальный удар отбросил Коула примерно на пять метров, но именно вертикальное падение нанесло ущерб. Он упал с метровой высоты на закаленную стальную трубу лодочного прицепа, его поясница ударилась о металл, а руки и ноги раскинулись в стороны, как у тряпичной куклы. «Ощущение было такое, будто в спине произошел взрыв, и я подумал, что вскрыл себя. Я не знал, насколько серьезной была травма, но не мог двигаться. Мне было очень плохо».

Коула доставили к врачу компании, который сказал ему: «У вас в позвоночнике шишка размером с половину крикетного мяча», – и дал ему трехнедельный больничный. По окончании короткого курса лечения Коул записался к другому врачу, чтобы пройти обследование. «В те дни я был в хорошей физической форме и очень гибким, и доктор попросил меня дотронуться до пальцев ног, но я не смог. Дотянулся только до колен, – вспоминает Коул. – Обычно я без проблем касался земли. Вот и все. Это и было моим обследованием. И доктор сказал: „Да, вы в порядке, возвращайтесь на работу“».

Коул, которому сейчас 47 лет, смеется с оттенком горечи. «И он отправил меня на работу. Но через три недели я все еще не мог передвигаться и выполнять свои задачи. Я не мог укладывать стекловолокно или что-то еще. Да. Так я потерял работу по строительству лодок».

В последующие годы трудовая этика Коула заставляла его работать так сильно, как только позволяло тело. Коул устроился инструктором по огнестрельному оружию. Затем нашел в стрелковой академии вакансию офицера, следящего за безопасностью и соблюдением правил. Коул проработал там четыре года, но спина периодически давала о себе знать. «Я работал, наверное, 60–80 часов в неделю. Я справлялся, но, когда уставал или что-то делал не так, например поднимал ящик с патронами или поворачивался, вот тогда у меня начинались проблемы. Если такое случалось, то меня ждал вызов скорой помощи, день нахождения в госпитале, обезболивающие и заточение на неделю. Но обычно это происходило лишь раз или два в год».

Брисбен находится в часе езды на север от Голд-Коста. Он расположен на берегу залива Моретон и смотрит на клиновидный остров, который, словно перо ехидны, вонзается в бирюзовые воды Кораллового моря. Это остров Северный Страдброк, или Страдди, как его называют местные жители, и с середины XX века здесь ведется добыча драгоценных минеральных песков. Кремнезем из Страдди используется в производстве стекла для бутылок, ветровых стекол и солнечных батарей, а циркон идет на изготовление керамической плитки. Все эти раскопки оставили свой след. Среди равномерной зелени чайных деревьев, эвкалиптов и низкорослых кустарников, покрывающих остров, образовались провалы – перевернутые желтые дюны с наваленным рядом серым грунтом. При разработке взрывным способом, который является основным на месторождении Страдди, ущерб неизбежен. Шахтеры выкапывают огромную яму, затем заполняют ее водой, чтобы получить суспензию, изобилующую минеральными богатствами, и она выкачивается через сверхпрочные трубы и поступает на переработку.

В 2013 году Коул устроился на один из таких дражных карьеров. Его работа заключалась в рытье траншей и укладке 40-футовых стальных труб для суспензии. В том году, через четыре дня после своего 40-летия, Коул вырыл траншею и шел назад по мягкому белому песку, подавая сигнал парню, управляющему погрузчиком, поднимать следующую трубу, когда наступил в собственноручно вырытую канаву, подвернул лодыжку и упал. «Я порвал связки с внешней стороны лодыжки и разрушил бо́льшую часть внутренней части сустава, – перечисляет Коул. – И с тех пор все становилось только хуже и хуже. Травма потребовала многочисленных операций по восстановлению связок и анатомического строения с помощью винтов. После операции я так и не смог восстановить стабильность лодыжки. Я не мог переносить тяжести, потому что лодыжка просто подгибалась. Прошло около двух лет, прежде чем я смог пройти более 100 метров. Мне было очень больно, и меня накачивали всякими обезболивающими». Компания относилась к нему лояльно, продолжая поручать легкие задачи, но Коул уже знал свой приговор. Сработал инстинкт самосохранения, и он начал изучать новые области горнодобывающей промышленности, которые позволяли ему переключиться на посильную работу. Если появлялся какой-нибудь курс, он его проходил. Коул изучал работу на высоте и в замкнутом пространстве. Начал изучать управление шахтой. В общей сложности он получил 17 сертификатов. Однако очень скоро эти видения альтернативного будущего стали более призрачными, что свидетельствовало о грядущем разрыве связи с его работой.

Коул – коренастый, с ясными голубыми глазами, бледной, без морщин кожей и седеющей щетиной над полным подбородком. В нем все еще чувствуется некая крутизна. Его взгляд не совсем смертоносный, но в нем есть некая развязность в духе «не испытывай меня». В его нахмуренных бровях есть намек на гневный смайлик, а в поношенном козырьке черной бейсболки с надвинутыми на глаза солнечными очками – напор крутого парня. Но глубокие тени под глазами говорят о ранимости, а бамбуковый узор на его черной рубашке напоминает мне о восточной философии чоу гар: чтобы уравновесить противоборствующие силы инь и ян и напитаться жизненной силой ци, практикующий чоу гар должен смотреть внутрь себя. Следующие слова Коула выходят изнутри него, и по мере их появления его голос то замирает, то повышается в тоне.

«Они сказали, что отпускают меня. Я должен был припарковать машину и пройти определенное расстояние до офиса. Там был мягкий песок, а я не мог ходить по неровной поверхности. Так я потерял работу в горнодобывающей промышленности. И тогда я потерял все: арендованный дом, машину, мотоциклы». Коул – семейный человек, женат, у него двое детей, и все это усугубило потери. «В финансовом плане я был просто уничтожен. Я сформировался в среде, где нужно было зарабатывать для близких, и то, что я не мог обеспечить свою семью, убило меня. Эта ситуация меня очень подкосила. Я много работал, чтобы у моей семьи была хорошая жизнь, и все это потерял».

Все пошло по наклонной. Вынужденный ходить с палкой, Коул «ковылял, как пингвин». Новая биомеханика дала нагрузку на спину, и боли усилились. Он не мог тренироваться в своем любимом клубе «Чоу Гар» и набирал вес, прибавив 40 килограммов к своему некогда крепкому телосложению. Он подавал заявления на работу одно за другим и каждый раз получал отказ – травма спины никогда не украшает резюме.

Неустойчивый из-за травмы, Коул несколько раз падал. Его спине стало хуже. «Боль в нервах была невероятной. Мне казалось, что позвоночник сжался и задевает нерв 24 часа в сутки. Около 30 раз в день у меня случался спазм, если я наклонялся, и я смешно двигался. Это было похоже на то, как если бы меня вбили током в течение 30 секунд. Я был настолько искалечен, что не мог двигаться. Я не мог водить машину. Не мог нажимать на тормоза, – вспоминает Коул. – Мне прописали „Лирику“. Я перепробовал все, что связано с обезболивающими и нервами, и ничего из этого не снимало боли. Меня просто накачивали наркотиками и портили мне жизнь». Тело и разум имеют свой предел, и Коул был близок к нему.

«Я был потерян, и, честно говоря, все обезболивающие, которые я принимал, только усилили депрессию. Это привело меня в очень плохое, мрачное состояние. В течение, наверное, двух лет я был одержим мыслью о том, что мне здесь не место. Потому что я не мог обеспечить свою семью». Примерно в это время Коул встретил человека по имени Дэниел Харви. Харви – физиотерапевт и исследователь боли, работающий в кампусе Университета Гриффита на Золотом побережье. Харви – спокойный, мягко говорящий человек лет 30, с темной бородой и тонкими волосами, собранными в хвост. Во время беседы стояла прохладная погода, и Харви был одет в толстый кардиган в стиле навахо поверх футболки с Хенли. Если прищурить глаза, то можно увидеть средневекового волшебника Кетвизла[26], что, несмотря на научную строгость работы Харви, вполне уместно, поскольку он неравнодушен к иллюзорному.

Одна из профессий Харви – водитель автобуса, но не того, который ходит по улицам города.

Раз в год он участвует в информационном туре «Революции боли» в качестве капитана «мозгового автобуса» – переоборудованного фургона с изображением бегущего на боку скелета. Этот фургон, который называют «передвижным фургоном иллюзий», оснащен всем необходимым для того, чтобы запудрить больные мозги, – от системы виртуальной реальности до компьютера, на котором собраны образы, не поддающиеся рациональному объяснению для начинающего зрителя. Я прошу Харви показать презентацию, и он услужливо открывает «Пауэр Пойнт».

На экране компьютера появляется изображение. Оно называется «Иллюзия Кукурузы». Два ромбовидных блока неустойчиво балансируют один на другом. Они соединены шарниром и открываются на поле, похожем на ковер из Аксминстера 1950-х годов, цветочный узор которого уходит вдаль под ослепительно голубым небом.

Верхний блок – черный, а нижний, что совершенно очевидно, – белый. Поэтому вопрос Харви прозвучал несколько неожиданно: «Какой из этих двух блоков кажется вам темнее?»

«Ну, – отвечаю я, немного сомневаясь, – верхний блок выглядит темнее». Теперь, с видом заядлого фокусника, который проделывал свой трюк слишком много раз, Харви говорит мне, что на самом деле блоки абсолютно одинакового цвета. Чтобы доказать это, он накладывает на изображение еще один слой – большой черный квадрат, полностью закрывающий ковер и небо, с двумя маленькими окошками, в которых видны только блоки. Эффект ошеломителен. Очевидно, что оба блока серые. Но как могут быть одинаковыми черное и белое – полярные противоположности? По словам Харви, все дело в солнце.

По сути, ваш мозг задает вопрос, который звучит примерно так: «Какого цвета это?» Чтобы принять такое решение, он учитывает информацию, получаемую непосредственно из изображений блоков. Но он также принимает во внимание и другую информацию – например, откуда исходит свет. Свет на изображении, по-видимому, исходит сверху, попадая в первую очередь на верхний блок и оставляя нижний в тени. В реальном мире темные предметы на прямом солнце выглядят светлее. Белые предметы в тени выглядят темнее. Ваш мозг подстраивается под это. Два блока серого цвета, но мозг говорит, что верхний на свету, вероятно, темнее – черный, а нижний блок в тени, вероятно, светлее – белый. Вы делаете вывод, что блоки разные, и ошибаетесь. Это хорошо, но какое отношение это имеет к боли?

«Когда речь идет о боли, мозг также задает вопрос, и он звучит примерно так: „Есть ли опасность в теле?“ – рассказывает Харви. – Конечно, мозг действительно собирает информацию, которая исходит от интересующей его части тела. Но его также интересует и другая». Эта информация может включать, по словам Харви, что-то пугающее врача, физиотерапевта, или тревожную информацию от друга, или что-то увиденное на рентгеновском снимке, или например, память о движении, которое причиняло боль в прошлом и при этом похоже на только что совершенное. А если это болезненное движение произошло на работе, то даже рабочее место может попасть в «картотеку опасностей» мозга. Таким образом, как и в случае с цветом блоков, ваш мозг будет делать предположения о том, нужно ли вас защищать.

Дело в том, что точно так же, как мозг считает блоки черным и белым, когда они оба серые, он может генерировать боль, когда часть тела уже зажила.

Все дело в контексте – наклон солнца меняет восприятие цвета, а контекст вашей информации меняет восприятие опасности. В результате боль может возникнуть при отсутствии опасности, явной или настоящей.

Это изящная теория, и она очень далека от однонаправленного тревожного колокольчика Декарта. Но давайте посмотрим правде в глаза: боль часто привлекает внимание, как сирена скорой помощи на дороге. Боль неотложна, она приходит без предупреждения. Может быть, это действительно обдуманный, пусть и подсознательный, отблеск каких-то данных, на которые ваш мозг только что наткнулся своим орлиным глазом? Подумайте об этом. Если бы боль была чистым ощущением, не замутненным никаким багажом наших мыслей и чувств, то можно было бы ожидать, что она сосредоточится в маленьком кусочке мозга с надписью «ай». По логике вещей этот кусочек должен находиться в сенсорной коре – той части мозга, где регистрируются ощущения. Но когда ученые сканируют мозг людей, испытывающих боль, они видят совсем другое.

«Когда мы выполняем сканирование с помощью фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии), мозга людей, испытывающих боль, в нем светится не только сенсорная кора, – отмечает Харви. – Светится дюжина или около того областей. Поэтому я считаю наиболее правдоподобным такое объяснение: мозг при любом сценарии боли собирает информацию из всех областей – из данных, которые могли исходить от тела, или от зрения, или от слуха, или от областей памяти, или от центров страха. Мозг делает вывод о том, что тело в опасности, не на основании сигналов, поступающих по одному нейронному пути, а на основании всей доступной ему информации». Это, по словам Харви, и есть нейроматричная (то есть происходящая из сети нейронов в мозге) теория боли – идея, впервые выдвинутая Рональдом Мелзаком в 1990 году и получившая распространение по мере развития технологий визуализации мозга в течение последующих трех десятилетий.

Итак, если мозг обрабатывает множество данных о мыслях, чувствах и ощущениях, чтобы вычислить опасность, вызывающую боль, и если мозг часто ошибается в расчетах, то Харви хотел узнать следующее: можно ли изменить процесс сбора информации в мозге, чтобы он работал как надо? Возможно ли дать мозгу другую информацию, чтобы боль ушла?

Харви не производит впечатление гуру в области технологий. Он готовит комбучу и предпочитает винтажную гитару Fender slimline 1969 года. Однажды он написал песню Homesick о трудностях фермеров, страдающих от засухи. В клипе Харви с надеждой протягивает большой палец, чтобы отправиться в путешествие автостопом по одинокой грунтовой дороге в глубинке. Вайб чего-то природного и домашнего. Но подход Харви к лечению боли самый передовой. Он решил использовать потрясающую, захватывающую силу виртуальной реальности.

Работая в команде, в которую входили Лоример Мозли и Виктория Мэдден, Харви искал добровольцев.

Они должны были страдать хроническими болями в шее и не бояться вскружить себе голову в виртуальном мире – то есть в своем собственном. Харви отобрал 18 женщин и 6 мужчин. В среднем они в течение 11 лет страдали от болей в шее, вызванных хлыстовой травмой, дегенеративным заболеванием позвоночника и постоянными нагрузками. По очереди Харви проводил с ними эксперимент. Каждый сидел в кресле с ремнем, обвязанным вокруг плеч для предотвращения скручивания корпуса. Затем они надевали наушники с белым шумом, чтобы заглушить окружающие звуки. И наконец, надевали очки виртуальной реальности. Наступало время войти в киберреальность, которая могла оказаться парком, буколической сельской местностью, церковью или столовой. Тогда Харви выдавал две простые инструкции: «Медленно поверните голову влево и остановитесь, когда станет больно» и «Медленно поверните голову вправо и остановитесь, когда станет больно». Указания были простыми, но VR-девайс был специальным. Харви измерял, насколько сильно каждый человек повернул голову, с помощью датчиков движения, установленных в очках. Измерения были крайне важны, поскольку в новом порядке этого искусственного мира все было не так, как казалось.

Харви тайно манипулировал виртуальной сценой. Иногда сельская местность проносилась мимо чуть дальше, чем нужно, и человеку казалось, что он повернул голову на 20 % больше, чем на самом деле. Иногда Харви замедлял поворот поля зрения. Тогда человеку казалось, что он повернул голову на 20 % меньше, чем на самом деле. Иногда кибернетический мир вращался точно с такой же скоростью, с какой человек поворачивал голову. Харви хотел выяснить, может ли влиять искаженная информация виртуального мира на боль в мире реальном. Результаты были ошеломляющими.

«Если я создавал впечатление, что они поворачиваются больше, чем на самом деле, то боль при движении возникала раньше. А если создавал впечатление, что они поворачиваются меньше, то боль возникала позже», – рассказывает Харви. Давайте представим это в цифрах. Когда человеку казалось, что он повернул голову дальше в виртуальном парке, сельской местности, церкви или столовой, боль возникала при повороте шеи на шесть градусов раньше, чем обычно. Невероятно, но, когда люди думали, что в киберпространстве они повернули голову меньше, они еще могли повернуть ее на семь градусов, прежде чем появлялась боль. [61] По мнению Харви, вывод получился максимально конкретным. Он показал, что боль зависела не только от реальных физических нагрузок, но и от того, насколько, по мнению их мозга, люди поворачивались.

Таким образом, боль – это скорее умозаключение, вывод об опасности, основанный на всех имеющихся данных. А умозаключения хороши лишь настолько, насколько хороши доказательства, на которых они основаны.

Но что же за сомнительные доказательства посылало тело в мозг людей, испытывающих боль? Харви начал поиски, разгребая угли в мангале теории боли. Среди них он обнаружил эксперимент, который может стать ключом к исправлению ошибки мозга в отношении боли. Он называется «иллюзия резиновой руки».

Чтобы понять, что такое иллюзия резиновой руки, ее стоит опробовать. Если вы готовы к этому, найдите картонную коробку, достаточно большую, чтобы поместить в нее кисть и предплечье, вырежьте из одной стенки коробки полукруг, достаточный для предплечья, и полностью удалите противоположную стенку. Затем сядьте на стул, опираясь обеими руками на стол. Попросите помощника ввести ваше правое предплечье в коробку через полукруг. Возьмите резиновую перчатку и положите ее слева от коробки, на видном месте, где удобно расположилась бы ваша правая рука. Теперь накиньте полотенце на манжету перчатки и на правую руку – правая рука находится в коробке, поэтому видно только резиновую перчатку, торчащую из полотенца. На этом этапе вашему помощнику понадобятся две маленькие кисточки. Попросите одновременно погладить ими указательные пальцы резиновой перчатки и – через открытый конец коробки – вашу спрятанную правую руку. Где вы чувствуете поглаживание? Если иллюзия сработает, а это бывает часто, то вы почувствуете, как поглаживают указательный палец резиновой руки. Это странное ощущение. Ученые называют его «иллюзией обладания телом», поскольку нас обманывают, заставляя думать, что что-то является частью нашего тела, хотя это не так. Лоренс Розенблюм, профессор психологии из Калифорнийского университета, часто добавляет к этому трюку вторую часть. Когда испытуемые говорят, что чувствуют кисть на резиновом пальце, он достает молоток и бьет по нему. Если у вас были сомнения в том, что люди воспринимают перчатку как собственную руку, то они развеются: вы увидите, как они сходят с ума.

Какое отношение имеет этот превосходный трюк к лечению боли? Когда я работал врачом в мельбурнской больнице принца Генри в 1980-х годах, отделение сосудистой хирургии было заполнено людьми с очень распространенной проблемой: нарушением кровообращения в ногах, часто из-за диабета или курения, и гангреной стопы. Во многих случаях ногу приходилось ампутировать ниже колена. Впоследствии некоторые из пациентов испытывали странные ощущения. Им казалось, что потерянная нога все еще на месте, иногда зудит, часто болит, почти всегда причиняет страдания. Это хорошо известный синдром фантомных болей, который в дополнение к инвалидности ампутантов, причиняет им огромные страдания. Один человек, потерявший руку после аварии на мотоцикле, описал это так: «Как будто кожу с руки содрали [62], посыпали сверху соль, а потом бросили в огонь». И здесь на помощь приходит наше податливое, пластичное ощущение собственного тела, примером которого может служить иллюзия резиновой руки.

«Иногда утраченные части тела людей находятся в изуродованном состоянии, – отмечает Харви. – Скажем, рука до ампутации была раздавлена. Иногда им кажется, что рука все еще на месте и раздавлена». В таких случаях у терапевтов есть низкотехнологичное решение, которое способно хорошо помочь. Они усаживают пациента и заставляют его положить оставшуюся руку на столешницу. В том месте, где должна была находиться отсутствующая рука, терапевт устанавливает зеркало. В результате пациент в зеркале видит свою ампутированную руку вновь неповрежденной. Многочисленные исследования показывают, что это может облегчить фантомную боль в конечностях. [63] Как? «Боль может частично возникать из-за того, что в мозгу сохраняется представление об утраченной части тела как о поврежденной и нуждающейся в защите, – объясняет Харви. – С помощью зеркальной терапии можно использовать отраженную конечность, чтобы как бы развеять эту иллюзию и воспринять конечность в нормальном состоянии. Таким образом, можно, по сути, обратить вспять это нездоровое, травмированное представление части тела». Это очень крутой лайфхак. Убедив мозг в том, что поврежденная часть тела неподвижна, можно отключить детектор опасности – боль. Но пациенты Харви не были ампутантами. Что он мог сделать, как помочь, скажем, пациентам с болями в спине?

Когда речь заходит об иллюзиях обладания телом, Харви понимает, что виртуальная реальность оставляет резиновые руки нервно курить в сторонке.

Наш мозг считает виртуальный мир непреодолимо реальным. В одном жутком исследовании участники в очках виртуальной реальности положили руки на стол [64], который был воспроизведен в виртуальном мире. Возможно, это был первый в истории случай киберсадизма, когда экспериментатор вонзил виртуальный нож в виртуальную руку участника, и виртуальная кровь полилась во все стороны. Добровольцы не просто испугались, что их могут поранить ножом, записи их мозговых волн показали, что моторная кора головного мозга была направлена на то, чтобы отдернуть соответствующую руку, как это произошло бы в реальной жизни. Харви захотел воспользоваться этим правдоподобием.

В 2018 году Тайрон Коул проходил курс лечения от боли в университетской больнице Голд-Коста. [65] Это помогло ему сократить прием обезболивающих препаратов и снова начать двигаться, но он все еще находился в депрессии и чувствовал себя «калекой с лишним весом». Затем старший физиотерапевт на курсах упомянул, что человек по имени Дэниел Харви хочет использовать виртуальную реальность для лечения боли. И Коул отправился в офис Харви в Университете Гриффита.

Я пришел к Дэну с мыслью: «Пока мне ничего не помогает, так что я готов попробовать, – вспоминает Коул. – Дэн надел на меня очки виртуальной реальности и сказал: „Давай попробуем бокс, ты уже занимался этим раньше“». Игра, которую выбрал Харви, не была похожа на чоу гар, но должна была подойти. Она называлась «Крид: восхождение к славе». Вы попадаете в тело Адониса Крида, пробивающего стены, напрягающего сухожилия, бойца-призера и звезды франшизы про Крида, которая переносит историю Рокки Сильвестра Сталлоне в XXI век. В первом фильме, вышедшем на экраны в 2015 году, Крид изложил свою философию простым языком: «Я дрался всю свою жизнь. Для меня это не выбор». То же самое было и с Коулом, но на этом сходство закончилось.

«Последние пять лет я не мог наносить удары. Я мог совершать движения, но невозможно было прикладывать усилия, не травмируя спину, – отмечает Коул. – Если бы я боксировал, наносил удары, как обычно, то позвоночник бы сильно болел. Всю свою жизнь я только и делал, что тренировался в боевых искусствах и наносил удары. Но сейчас я не могу этого сделать. Меня превзошел бы даже 12-летний ребенок», – смеется он.

Но в лаборатории Харви, когда руки Коула сжимали контроллеры, которые стали его кулаками в перчатках на виртуальном боксерском ринге, где он столкнулся с противником, похожим на старшего и более крутого брата Майка Тайсона, что-то изменилось. «Я медленно вращался, шаг за шагом. Я выполнял удары и движения, характерные для бокса, и довольно быстро, в первый же раз, когда попробовал, я понял, что могу двигаться намного более раскованно, – вспоминает Коул. – Как будто старого ржавого робота наконец смазали. Я смог двигаться гораздо свободнее, чем мог себе представить в течение последних пяти лет. Метод работал. Это меня поразило». Харви дал Коулу систему виртуальной реальности для использования дома. «Внезапно я смог сильнее напрягать бедра. Было приятно стоять в своей гостиной с гарнитурой и входить в зону соперника. Я работаю над телом, и время от времени – раз, раз, раз – появляется больше силы, которую я могу вложить в движения бедрами». Вряд ли „Метро-Голден-Майер-Пикчерз“, одна из компаний, создавших первый фильм о Криде, задумывала своего героя как терапевтическое средство для людей, страдающих от болей в спине. Но вхождение в образ Адониса стало для Коула частью трансформации.

Харви задался вопросом, возможно ли, применив что-то посерьезнее шаблонных движений боевой арены, продвинуть дело дальше. Игра в виртуальной реальности под названием «Восхождение» включает в себя несколько высотных объектов, один из которых представляет собой скальный ландшафт в стиле бесплодных земель, состоящий из отвесных гор и вершин, разделенных обрывистыми каньонами. Альпинист преодолевает вертикальные скальные лестницы и перемещается в стороны, держась руками за неглубокие выступы, чтобы не упасть в долину. Я смотрел видеозапись, с игрой опытного альпиниста – это физически тяжело и страшно настолько, что он вздрогнул при падении. Как бы Коул справился с такой симуляцией?

«Все, что я пробовал до этого, было связано с отталкивающими движениями. Но когда занимался скалолазанием, я понял, что на самом деле хватаюсь, подтягиваюсь и прижимаюсь. А я никогда не мог этого делать. Я понял, что, черт побери, не мог совершать подобные движения в течение пяти лет, и вот я это делаю».

Движения в виртуальной реальности, конечно, сильно отличаются от совершаемых в реальном мире. Вы не сбрасываете тяжесть своего тела, свисающего с вертикальных скал. Ваши удары не наталкиваются на сопротивление тела противника. Смог ли Коул ухватиться за свою новую мобильность и перенести ее в реальность? «У меня были настолько сильные нейропатические боли в позвоночнике, что я буквально не мог ничего делать. Но в VR я находил спасение, а потом, внезапно, смог двигаться и без очков виртуальной реальности», – вспоминает Коул. Однако удручающее состояние его финансов означало, что придется проявить изобретательность. «Я не мог позволить себе виртуальную реальность. Поэтому приобрел боксерскую грушу. Еще купил балансборд и начал тренироваться без виртуальной реальности». После всех этих виртуальных скитаний Коул наконец-то вернулся в реальность.

«Теперь я не принимаю никаких обезболивающих. Я не говорю, что живу без боли, потому что время от времени она дает о себе знать. Но я не принимаю никаких обезболивающих. Не принимаю антидепрессанты. Я не принимаю ничего, потому что теперь, полагаю, что перевоспитал себя».

Харви задокументировал удивительные результаты Коула в статье, опубликованной в 2020 году [66] в журнале Frontiers in Virtual Reality. Коул отметил ряд изменений, которые впечатляют. Терапия проходила в течение четырех недель и включала девять 15-минутных сеансов: три очных и шесть домашних. По целому ряду показателей образа тела, в том числе по тому, насколько сильным и ловким чувствовал себя Коул, насколько уверенно выполнял повседневные действия, он набрал от 3 до 7 баллов из 10. А в вопросах самоэффективности – верил ли Коул в то, что сможет жить нормальной жизнью и достигать большинства своих целей, несмотря на боль, – он поднялся с 2 до 10 баллов из 12 возможных. А по такому важному вопросу, как боль, показатель снизился с 5 до 3 баллов из 10. Харви, как строгий ученый, осторожен в навешивании ярлыков на виртуальную реальность как на чудо-средство для лечения боли, и опыт Коула – это единичный случай, а не контролируемое исследование – таких не проводилось, – поэтому здесь действуют обычные предостережения. Коулу могло стать лучше в силу естественного развития болевого процесса, или его симптомы могли регрессировать до среднего уровня. Возможно, виртуальная реальность произвела эффект плацебо. Тем не менее Харви предполагает, что вхождение в накачанное, пригодное для тренировок тело Адониса Крида вполне могло обновить ошибочный, все еще травмированный образ тела Коула.

Если причина тому виртуальная реальность, то это своего рода парадокс. Это была иллюзия, которая заставила Коула обновить представления и убеждения о своем теле и его возможностях так, чтобы они больше соответствовали реальности.

Пересмотренный образ тела Коула меньше нуждался в защите, и поэтому мозг причинял ему меньше боли.

Но нужны ли сложная терапевтическая программа и система виртуальной реальности, чтобы изменить свои убеждения? Нет, не нужны.

Около 20 лет назад Лоример Мозли принял в своей физиотерапевтической клинике пациентку. Женщина средних лет, вряд ли способная извлечь из жизни максимум пользы: она была прикована к инвалидному креслу из-за 25 лет непреодолимых болей в спине. Мозли приступил к работе. Он собрал анамнез, подробно изучил то, как менялась боль, что ее усиливало, что ухудшало. Он проанализировал результаты медицинских исследований, которые пациентка делала на протяжении многих лет. Затем провел физический осмотр, надавливая на спину, прося женщину поднять ноги, проверяя чувствительность и рефлексы. В конце Мозли пришел к единственному и неотвратимому выводу: нет никаких доказательств травмы, которая могла бы привести к столь тяжелой инвалидности.

В общей сложности Мозли провел с пациенткой три часа, в конце которых объяснил, почему считает, что мягкие ткани спины в порядке, и убедился, что пациентка все поняла. Затем Мозли попрощался и записал женщину на повторный прием, в надежде, что его заверения принесут свои плоды. «Она вернулась через неделю, вошла в кабинет и выглядела на миллион долларов и на 10 лет моложе, – рассказывает Мозли. – Я спросил ее: „Как думаете, почему же вы поправились?“

Я ждал, что она будет петь мне дифирамбы, а она сказала: „Ну, после того как ушла от вас, я наконец-то попала на прием к ясновидящей моей сестры, и, когда уходила, она сказала: „Вы можете встать с инвалидного кресла, потому что в вашей спине больше ничего не болит“. Я проснулась на следующий день, и с тех пор спина больше не болела“». Как и подобает профессионалу, Мозли проглотил свою уязвленную гордость, смирился с тем, что его самоотверженное объяснение науки о боли оказалось на втором месте после гадалки, и спросил женщину, не возражает ли она, если он понаблюдает ее.

Команда Мозли наблюдала женщину в течение следующих 11 месяцев. Она не испытывала боли, отказалась от инвалидного кресла и вернулась к полноценной работе. Как Мозли объясняет избавление от кресла, которое служило ей тюрьмой на протяжении стольких лет, – такое драматичное и подобное Лазарю? «Я думаю, если мозг убежден в том, что не нуждается в защите, он просто не будет испытывать боль».

Катя Вич – психолог и нейробиолог из Оксфордского университета, вся ее профессиональная жизнь была посвящена выяснению того, как убеждения влияют на восприятие боли. «Среди пациентов с хроническими болями в спине очень распространено убеждение, что в их позвоночнике происходит дегенерация, которая и вызывает боль, что, естественно, усиливает тревогу, – объясняет Катя Вич. – Но, даже несмотря на то, что эти люди очень часто проходят диагностическую визуализацию и патологий не находят, они просто придерживаются этой идеи, потому что она, как им кажется, соответствует их восприятию. Люди просто чувствуют, что в их организме происходит нечто ужасное». Миссия Кати Вич заключается в том, чтобы препарировать эти убеждения, увидеть, как они вызывают боль, и в конечном счете выяснить, есть ли надежда их изменить. Сейчас в Оксфорде середина утра, Катя Вич выглядит свежо, улыбается, ее очки для чтения покоятся на голове, как ободок, а воротник рубашки обрамлен над темным свитером с V-образным вырезом. Ее живость убедительна, но я не могу не взглянуть через ее левое плечо. Там на белом комоде стоит потрясающий портрет молодой женщины с надменно поднятыми бровями [67] в одежде средневековой аристократии. На шее – ожерелье из трех цепочек, волосы скрываются под конусообразным хенином – модным головным убором того времени. Это поразительно не только с эстетической точки зрения, но и потому, что Катя Вич использует женский портрет как инструмент исследования.

Чуть более 10 лет назад она объединилась с психологом Мигелем Фариасом, специализирующимся на религии и духовности. Их объединило увлечение одной из самых известных и загадочных фигур прошлого тысячелетия. Военные подвиги Жанны дАрк сыграли немалую роль в возведении ее в ранг святой покровительницы Франции. Но любопытство исследователей вызвала еще одна черта героини. В 1429 году, во время осады Орлеана в конце Столетней войны между Францией и Англией, Жанне в левую подмышку попала стрела. По преданию, она вонзилась на 15 сантиметров, но Жанна, проявив нечеловеческий стоицизм, продолжила сражаться. Позднее женщина была захвачена англичанами и сожжена на костре, не проронив ни слова. Спустя 600 лет некоторые факты остаются неясными. Однако то, что Жанна была благочестивой католичкой, представляется несомненным, и многие считают, что вера помогла ей терпеть, должно быть, невыразимую боль. Теперь Вич и Фариас хотели разобраться в этом вопросе. Могут ли религиозные убеждения уменьшить боль, и если да, то каким образом?

Вич и Фариас обратились за помощью к 12 молодым католикам из Оксфорда [68], которые регулярно посещали церковь, ежедневно молились и исповедовались время от времени. К ним присоединилась дюжина атеистов, которые подтвердили, что не имеют ни религиозных, ни духовных наклонностей. Всех их подвергли магнитно-резонансной томографии, к тыльной стороне их левой кисти был прикреплен электрод, подающий слабый электрический разряд. Задача была проста. Испытуемые должны были оценить интенсивность удара по шкале от 0 до 100. Однако Вич и Фариас добавили изюминку, и именно здесь пригодились старые изображения молодых женщин. Перед первой половиной ударов они показали всем добровольцам изображение Девы Марии – La Vergine Annunziata итальянского художника эпохи барокко Сассоферрато. Перед второй половиной все добровольцы увидели аналогичное светское изображение – «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи. При этом участники должны были сосредоточиваться на лице каждой женщины, пока их бьет током. Вич и Фариас хотели выяснить следующее: испытывают ли католики меньшую боль, глядя на мать Иисуса?

Гипотеза подтвердилась. Католики испытывали на 12 % меньше боли при взгляде на Деву Марию, чем при взгляде на «Даму с горностаем». Атеисты, напротив, испытывали одинаково сильные болевые ощущения, на какую бы картину ни смотрели. При недоброжелательном толковании результатов исследования можно было бы усмотреть в них божественное возмездие, но то, что говорили участники на подведении итогов, говорит о чем-то более интригующем. Когда католики и атеисты смотрели на картину Леонардо, они отвечали примерно одинаково: «Мне понравилась картина, она показалась интересной», «Картина чисто эстетическая», «Она выглядит спокойной, умиротворенной». Но когда католики смотрели на икону, их ответы отличались от ответов атеистов. По их словам, они ощущали успокоение, умиротворение и заботу, чувствовали себя в безопасности. Эти ответы, заключили Вич и Фариас, свидетельствуют о том, что католики используют Деву Марию для того, чтобы переосмыслить значение боли. По сути, они переосмысливают переживания, превращая их из угрожающих в безопасные.

Отсюда вытекает второй вывод. Во время того, как католики меняли свое представление о боли, на МРТ-скане отображалась одна область мозга. Она называется вентролатеральной префронтальной корой (влПФК), и у атеистов она упорно не активизировалась. Чем же занимается эта область мозга? Во-первых, известно, что она активна, когда мы меняем взгляд на ситуацию, чтобы почувствовать себя лучше [69], – например, когда напоминаем себе, как много на свете людей, которым хуже, чем нам. Но влПФК также является ключевой областью в одной из связей спинномозговых ворот Мелзака и Уолла. Вы, наверное, помните солдат с плацдарма в Анцио, которые, зная, что скоро покинут поле боя, не чувствовали боли от полученных ран. ВлПФК – это ключевой ретранслятор, с помощью которого мысли, чувства и ожидания могут изменять активность нервов в спинном мозге, подавляя болевые сигналы. [70]

О чем же говорит нам исследование Девы Марии? Должны ли врачи носить в кармане халата миниатюрный портрет в стиле кватроченто[27], чтобы облегчить боль своих верующих пациентов? Возможно, нет.

Однако исследование дает убедительное доказательство того, что если по-другому взглянуть на боль, то она может уменьшиться, вероятно за счет включения нервных путей, которые закрывают спинномозговые ворота.

На первый взгляд, это звучит просто, но, как известно всем, кто страдает от постоянных болей, думать о боли нелегко. Мысль о том, что спина повреждена и будет болеть при движении, кажется, застывает в сознании, словно мамонт отвердевает в смоле. Другая часть исследования Кати Вич помогает объяснить причину этого. Взможно, будет проще, если я приведу пример. Он заключается в том, что вы, скорее всего, неправильно прочитали последнее предложение. Вернитесь назад и прочитайте его еще раз. Вы прочитали «возможно», а не «взможно»? Если да, не волнуйтесь: вы не одиноки. [71] Вы прочитали то, что ожидали увидеть, и это отражает интересную особенность нашего мозга, когда он пытается что-то усвоить.

Почти во всех текстах, которые вы читали в прошлом, правильным было написание «возможно». По мере того, как шли годы и количество прочитанного росло, ваши ожидания относительно того, как должно выглядеть слово, закрепились, подобно фундаменту в основании исторического здания. Теперь вы просто ожидаете увидеть «возможно». Когда ваш мозг вдруг видит «взможно» – у него есть два варианта. Он может решить, что «взможно», это правильно и пора выучить новое написание. Или же он может назвать это опечаткой и проигнорировать ее. В большинстве случаев мозг игнорирует ее совершенно бессознательно. Это называется склонностью к подтверждению своей точки зрения или предвзятостью подтверждения – тенденцией воспринимать вещи так, чтобы они подтверждали наши существующие взгляды. В данном случае написание «возможно» обычно оказывается верным. По большому счету это полезно, поскольку мы не тратим драгоценную энергию на расшифровку таких выходящих из ряда вон «взможно». [72]

Однако головоломка со словом «взможно» – это всего лишь маленькая стычка в нашей титанической борьбе за понимание того, что такое мир на самом деле. В кирпичи и раствор фундамента наших ожиданий постоянно влетают шарики новой информации. Если она соответствует нашим ожиданиям, то никаких действий предпринимать не нужно. Но если новая информация расходится с нашими ожиданиями, у нас есть два варианта. Мы можем обновить ожидания. Или отказаться от новой информации. Именно это и происходит с некоторыми людьми, испытывающими боль. Если задуматься, то, когда вы наклоняетесь, у вас тоже есть два варианта. Вы можете почувствовать боль в спине или не почувствовать. Если вы живете с постоянной болью, то будете ожидать, что она появится. Для многих таких людей вариант «не болит» подобен слову «взможно»: это ошибка, которую отбрасывают, информационный шарик, который, не имея достаточного упорства, просто соскальзывает с монументального здания ваших ожиданий боли.

«Когда у вас болит спина и вы думаете, что определенное движение окажется болезненным, и наклоняетесь, физиологически это не вызовет никакой боли в спине, – объясняет Катя Вич. – Но поскольку у вас есть сильное ожидание, что это произойдет, боль появится еще до того, как вы достигнете положения, при котором она обычно возникает. Происходит борьба между болью, которую вы ожидаете почувствовать, и известием о том, что спина выздоровела. Зачастую победитель очевиден. В перетягивании каната побеждает ожидание, потому что оно тянет за собой поступающую информацию и как бы усиливает боль». Это называется прогнозирующим кодированием [73], поскольку мозг обрабатывает информацию на основе собственных прогнозов – ваших ожиданий.

Можете ли вы изменить свои ожидания? Вскоре после исследования Девы Марии Катя Вич вошла в состав группы исследователей. Они обратились за помощью к 22 здоровым людям. [74] Команда собиралась предложить каждому добровольцу нечто плохое и нечто хорошее. Плохим было небольшое квадратное устройство под названием «датчик тепловой стимуляции» (ДТС), которое прикреплялось к внешней стороне икры каждого человека. ДТС, как следует из названия, нагревает кожу и жжет ее с точно выверенной интенсивностью. Исследователи увеличивали мощность ДТС до тех пор, пока добровольцы не оценивали боль на 7 баллов из 10 – не слишком приятно. Хорошим или относительно хорошим был мощный опиоидный обезболивающий препарат ремифентанил. Все добровольцы получали его в виде непрерывной инфузии через капельницу в руку. Но все они получили и кое-что еще – информацию, которая, в зависимости от того, где они сидели, могла быть хорошей, плохой или неважной.

Исследователи начали эксперимент с включения и выключения ДТС для получения мини-ожога, снова и снова. Затем включили капельницу, и обезболивающее начало поступать по венам каждого человека. И тут начинались психологические манипуляции. Обезболивание длилось целых 30 минут, о чем добровольцам никто не сообщал. Как себя чувствовали испытуемые в этот период? Боль немного уменьшилась, что свидетельствовало о том, что препарат работает. Затем один из исследователей объявил, что сейчас анестезиолог снова будет вводить обезболивающее. Как вы думаете, что произошло с болью добровольцев? Она уменьшилась вдвое, хотя обезболивающее продолжало поступать в их организм в той же дозе. Просто вера в то, что действие препарата началось, значительно уменьшила боль. Прошло еще около 10 минут, и исследователь сделал еще одно заявление. Введение обезболивающего, по его словам, «теперь приостановлено». Угадайте, что произошло с болью добровольцев? Она вернулась. Теперь боль была такой же сильной, как в самом начале, еще до введения ремифентанила. Но препарат продолжал подаваться без изменений.

Давайте немного подумаем, что это значит. Ремифентанил – это не обычное обезболивающее средство. Он используется при проведении общей анестезии, часто при таких серьезных вмешательствах, как операция на головном мозге, шунтирование сердца или пластика позвоночника. Если говорить об обезболивающих средствах, то ремифентанил является основным. Но одно лишь осознание того, что действие препарата прекращено, полностью сводит на нет все его эффекты. Вы понимаете, насколько сильными могут быть ожидания? Они диктуют боль настолько, что даже самое сильное обезболивающее не может полностью нейтрализовать их действие. Группа исследователей также проводила сканирование мозга добровольцев. Вы, наверное, не удивитесь, узнав, какие участки головного мозга дали о себе знать – те, которые являются частью нисходящего болевого пути. Те, которые закрывают спинномозговые ворота.

Это, конечно же, удивительный эффект плацебо. Мы усиливаем или ослабляем боль в зависимости от того, чего ожидаем, потому что, как подтвердила группа здоровых добровольцев, мы все так устроены. Делает ли это боль менее реальной? Вовсе нет – рейтинг боли добровольцев был очевиден для всех. Боль реальна. Просто она может означать не то, что вы думаете.

Я спросил Катю Вич о пациентке Лоримера Мозли. Могло ли ее потрясающее избавление от инвалидного кресла произойти благодаря тому, что ясновидящая изменила ее ожидания? «Безусловно. Вы действительно меняете свои ожидания, поэтому поступающая информация не усиливается, а как бы возращается на место», – объясняет Катя Вич.

В каждом случае – с женщиной, поднявшейся из инвалидного кресла по указу ясновидящей, с католиками, которые лучше переносили потрясения при созерцании Девы Марии, и с пациентами, не получавшими дополнительную дозу ремифентанила, но ощутивших двойное облегчение, – манипулирование ожиданиями приводило к изменению интенсивности боли. Люди переоценивали свою ситуацию, и от этого им становилось легче. Но если вы захотите использовать этот механизм для лечения боли, то столкнетесь с проблемами. Многие люди не приемлют ни религии, ни ясновидящих. Еще большее число людей не желает полагаться на благонамеренную ложь врачей, даже если это означает облегчение боли. А как насчет истинных убеждений – могут ли они принести значимое облегчение боли?

В последнее время Тим Саломонс проводит много времени дома. Психолог и нейробиолог, он работает в Университете Рединга в Великобритании и Университете Куинс в Канаде. В этом году исследования, по его словам, были «заморожены»: пандемия пробила брешь в его рабочем графике и ограничила трансатлантические гастроли. Дом – Кингстон, Онтарио, офис Саломонса напоминает шаманскую пещеру. С одной стороны на стене висит аппликация, изображающая нью-эйджевскую сцену со скалами и горой, за которой струятся лучи стилизованного солнца. Загадочные картины с изображением мрачного индустриального пейзажа и неразборчивых слов, стекающих по стене, стоят на полке за его столом. Если подойти поближе, можно понять, что это обложки альбомов и что Саломонс питает склонность к винилу, предпочтительно записанному хриплыми голосами англичан в 1970-х годах. Эта музыка, в которой поэзия сочетается с глубокой заботой о состоянии человека, отлично сочетается со смыслом существования Саломонса. «Меня поддерживало то, что я слышал от пациентов, страдающих от боли, как часто они являются потерянной частью медицинской системы, – делится Саломонс. – Они страдают каждый день, а люди относятся к ним так, будто у них какая-то ненормальная болезнь. Они подразумевают, что это фальшивка». Есть фраза, которой многие пациенты, страдающие от боли, боятся больше всего на свете: «Это все у вас в голове». Это «страшилище», брошенная фраза, которая одним махом отметает боль как нечто нереальное. Но, как видно из всего вышесказанного, боль может быть и «реальной», и «в голове» – ведь в голове находится мозг, а он создает боль. Однако Саломонс догадывался, что мозг делает что-то еще, что он играет более важную роль в возникновении боли, чем это представлялось даже самым просвещенным исследователям. Что, если мысли и чувства, задался он вопросом, вызывают физические изменения в отдаленных от мозга местах, где боль обрабатывается, например в спинном мозге? Саломонс, работая с превосходной командой ученых из Университета Торонто [75], был намерен выяснить это.

Они обратились к добровольцам в университетском городке и к работникам близлежащей Западной больницы Торонто, занимающей ряд коричневых кирпичных монолитов в центре города. Описание работы было знакомо: нужны были здоровые люди без хронических болей, готовые терпеть боль – естественно, в контролируемых условиях. В итоге вызвались 34 человека в возрасте от 20 до 30 лет. Им предстояло прикрепить к внутренней стороне левого предплечья ДТС, аналогичный тому, который использовала Катя Вич.

В течение трех недель добровольцы приезжали в больницу и уезжали из нее на сеансы обезболивания, всего их было восемь. Во время каждого сеанса ДТС – черная керамическая грелка размером три на три сантиметра – включался и выключался восьмисекундными вспышками в общей сложности 45 раз. Звучит как пытка, но по дискомфорту это равносильно легкому солнечному ожогу. Однако после каждого сеанса на руках людей оставался красный квадрат, и эта форма имела решающее значение для следующей части исследования, для полного понимания которой необходимо вернуться к знаковому эксперименту Клиффорда Вульфа, проведенному в 1983 году в Университетском колледже Лондона.

Когда Вульф снова и снова щипал или ошпаривал небольшой участок на лапе мыши, ее поведение менялось. Мышь стала рефлекторно отдергивать лапу от того, что не должно причинять боль, например от легкого прикосновения кисточки. Техническое название этого явления – боль от того, что обычно не болит, – аллодиния, от греческого allos, что означает «другой», и odyni, что означает «боль». Но произошло и кое-что другое. Невероятно, но, когда Вульф ущипнул мышь за лапу прямо на бедре – далеко от поврежденной лапы, – она отдернула ее, что является классической болевой реакцией. Техническое название этого явления – боль вдали от зоны повреждения – вторичная гипералгезия, то есть избыточная боль, от греческого hyper, означающего «сверх», и algia, другого слова, означающего «боль» (первичная гипералгезия – избыточная боль при стимуляции самой зоны повреждения). И аллодиния, и вторичная гипералгезия возникают вследствие тех изменений в спинном мозге, которые Вульф назвал центральной сенсибилизацией. Вы, вероятно, понимаете, к чему это приводит.

Если вы будете обжигать человека снова и снова, у него, скорее всего, возникнет центральная сенсибилизация.

Вопрос в том, как узнать это наверняка? Можно использовать что-то вроде вторичной гипералгезии в качестве запасного варианта. Именно так и поступила команда Саломонса. В конце первого и восьмого сеансов исследователь отводил каждого испытуемого и определял место ожога от ДТС на его предплечье. Затем они вооружились научным эквивалентом острого карандаша – удобной штукой под названием «нить фон Фрея», которая представляет собой жесткую нейлоновую леску, при надавливании которой на кожу до изгиба происходит равномерный, мягко говоря, неприятный укол. Исследователь начал с широких шагов, тыкая нитью в запястье добровольца, а затем приближая ее все ближе и ближе к красному квадрату ожога. «Скажите, когда укол будет более интенсивным», – просили исследователи. Когда доброволец отвечал «сейчас», на коже делалась отметка ручкой. Затем они проделывали то же самое, начиная со сгиба локтя добровольца, затем с боковой стороны предплечья, повторяя уколы по направлению снаружи внутрь и снова и снова в виде узора, напоминающего полоски на американском флаге. По окончании исследования был намечен овал вокруг ожога. За исключением красного квадрата в центре овала, в нем находилась кожа, никогда не контактировавшая с ДТС, к которой было больно прикасаться. Это была классическая вторичная гипералгезия. Когда Саломонс вычел красный квадрат из большого овала, он получил точную площадь дополнительной болевой чувствительности в квадратных сантиметрах, которая развилась у человека за восемь сеансов ожога. Теперь у него была мера центральной сенсибилизации в виде одного конкретного числа.

Теперь вы понимаете, что у Саломонса в запасе должен был быть еще один трюк. Перед началом всего шоу добровольцы, фактически подбрасывая монетку, были разделены на две группы. Одна села за стол для приятных бесед, в центре которых были сценарии, направленные на развитие навыков межличностного общения. «Представьте себе, – говорил исследователь, – что ваш лучший друг пришел обсудить личную проблему в довольно неудобное время – вы собираетесь ложиться спать. Как бы вы поступили в этом случае? Предоставляю вам самим подумать над этим вопросом». Дело в том, что это не имело никакого отношения к боли, это была просто контрольная группа для реальной терапии, которую получала другая группа. Другие люди получили короткий и четкий сеанс когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) для оттачивания навыков преодоления боли. Сеанс включал в себя воздействие на убеждения добровольцев относительно боли путем предоставления им различных научных фактов о боли, а также откровенной правды об эксперименте.

В первую очередь добровольцам пришлось столкнуться с обезболивающим аппаратом Саломонса – футуристической белой коробкой со зловещим черным кабелем, подсоединенным к ДТС. «Когда люди видят эту штуку, она их несколько пугает. Они спрашивают: „Что это может со мной сделать? Навредит ли он мне? Не обожжет?“» – говорит Саломонс. Он объяснил им, что это не приведет к длительному повреждению кожи, а затем в рамках КПТ углубился в изучение того, как добровольцы могут справиться с болевыми сеансами.

Для этого Саломонс искал что-то значимое для каждого человека. Один из участников был членом футбольной команды. Это довольно высококонтактный вид спорта. Там много ударов, и поэтому ему регулярно приходилось жить с легкими, но раздражающими болями. В этом случае мы сосредоточились на вопросе: «Как вы думаете, если вы будете практиковать это в течение восьми сеансов, это поможет вам справиться с такими болями?» Для некоторых людей Саломонс подчеркивал тот очевидный факт, что им платят 130 долларов за участие в эксперименте. Это может показаться хватанием за соломинку, но стратегия отражает, по словам Саломонса, то, что происходит в реальной психотерапии. Мы говорим: «Сосредоточьтесь на этом аспекте вашего негативного мышления или попробуйте произнести небольшую мантру, позитивную ободряющую мысль. Дайте мне список этих мыслей, чтобы вы могли увидеть, какая из них работает лучше всего». Например, в реальном мире люди часто воспринимают боль как признак того, что организм дает сбой. В этом случае может помочь внутреннее ободряющее слово о том, что постоянная боль обычно не означает повреждения тканей. Задача состояла в том, чтобы устранить угрозу, переоценить боль с «Как я выдержу еще час в камере пыток доктора Саломонса?» на то, с чем можно справиться. Что же произошло?

После первого сеанса у группы, которую учили справляться с межличностными проблемами, средняя площадь вторичной гипералгезии составила 45 квадратных сантиметров. Это означает, что в результате многократных ожогов уже после одной процедуры вокруг квадрата ДТС образовался овал сенсибилизированной кожи. В течение всего эксперимента центральная сенсибилизация усугублялась – после последней, восьмой процедуры площадь увеличилась до 48,5 квадратного сантиметра. Группа КПТ начала эксперимент с аналогичного показателя – у них было 48 квадратных сантиметров вторичной гипералгезии после выполнения процедуры «американский флаг». Но в ходе болевых сеансов, против которых каждый был вооружен мини-мантрами и самовнушением, основанным на фактах, их нервная система пошла по совершенно иному пути. После последнего сеанса площадь вторичной гипералгезии у пациентов, прошедших КПТ, не увеличилась – она сократилась с 48 до 30 квадратных сантиметров, то есть почти на 40 %. Метод КПТ не просто изменил их мышление, он перестроил систему восприятия боли. КПТ, по сути, обратил вспять центральную сенсибилизацию.

Я не могу переоценить важность этого. Когда вы думаете о том, как переосмыслить боль в позитивном свете, чтобы закрыть спинномозговые ворота – так называемую нисходящую модуляцию входящих болевых сигналов, – это кажется тяжелой работой. Возникает ощущение, что необходимо «мыслить позитивно», чтобы контролировать свое мышление и держать боль в узде. Результаты исследования Саломонса показывают, что это не так. Переоценка фактов может оказывать быстрое воздействие на боль, вероятно, через закрытие ворот, но она также оказывает жесткое физиологическое воздействие на области, опосредующие центральную сенсибилизацию, такие как нейроны дорсального рога.

Все это позволяет говорить о том, что «разум над материей» – это подарок, который не перестает действовать на пациентов с болью.

Но как это работает? Саломонс провел фМРТ-сканирование мозга в начале и в конце эксперимента в обеих группах. Результаты не были убедительными. Однако он отмечает, что при картировании нисходящего болевого пути обнаруживаются области среднего мозга, особенно воротник ткани, называемый центральным серым веществом головного мозга, которая посылает сигналы в дорсальные рога для подавления боли. Эта область, по словам Саломонса, имеет две очень важные связи: «Центральное серое вещество также получает информацию из таких областей мозга, как миндалевидное тело и префронтальная кора, которые отвечают за наши эмоции и мысли. Миндалевидное тело – это центр страха, а префронтальная кора – рационального мышления. У пациентов с болью эти области находятся в постоянной борьбе за первенство. Это создает очень правдоподобный механизм, с помощью которого мысли и эмоции могут изменять то, как мы воспринимаем поступающую ноцицептивную болевую информацию».

Это мощный урок. Получите ключевое знание, позволяющее увидеть боль в новом, менее угрожающем свете, и эффект наступит быстро. Ключевое знание может вызвать реальные изменения в нервной системе, что подтверждается такими объективными показателями, как вторичная гипералгезия. Примите за истину факты, которые отвлекают ваши мысли от катастрофизации и чувства обреченности, и вы сможете затормозить центральную сенсибилизацию. В настоящее время Саломонс погрузился в масштабирование этого небольшого исследования [76], чтобы изучить людей, которым предстоят операции из-за различных заболеваний и которые, таким образом, подвержены риску центральной сенсибилизации. Он хочет предсказать, кому из этих людей будет полезно применение КПТ в качестве профилактики боли.

Некоторые люди, конечно, не склонны углубляться в свою психику и мотивы. Они просто хотят снова стать активными. Так может ли существовать способ борьбы с болью без воздействия на убеждения? Может быть, существует способ уменьшить боль, не задумываясь о ней слишком сильно?

4. Главное – самоотдача (о важности регулярных физических упражнений)

Тихим осенним лондонским утром в 2017 году Лоури, его жена и несколько австралийских друзей шли по тротуару, каменные плиты которого были еще покрыты влажной мозаикой ночной росы. У них был план. Лоури составил список художественных галерей, и друзья посещали их одну за другой. Сегодня очередь галереи Тейт Бритен, и хотя автобус подъехал близко, предстояло еще немного пройти пешком. Столица пробуждалась от дремоты, пока группа размеренным шагом продвигалась мимо кофеен, где звон фарфора возвещал о первом за день кофе, и мимо одинокого черного такси, выхлопы которого вместе с мокрым асфальтом создавали характерный запах лондонского Сити.

Группа уже находилась недалеко от Бейкер-стрит, знаменитый бывший обитатель которой, мистер Холмс, почти наверняка отметил бы кое-что любопытное: группа усердно придерживалась тротуаров с одной стороны улицы. Всегда с левой.

Если кто-то из членов хотел перейти дорогу, Лоури всегда возвращал его обратно. «Мне приходилось перетаскивать всех на свою сторону улицы, потому что нужно было идти по левой, – вспоминает Лоури, которому уже за 60 и который, по его собственному признанию, немного тяжеловат – чуть больше 100 килограммов. – Люди, с которыми мы путешествовали, были очень любезны и смирились с этим».

Почему ему нужно было ходить слева? В течение 18 месяцев левое колено Лоури доставляло ему неприятности – вначале это был дискомфорт, а затем все чаще – полноценная боль, заставлявшая 180-сантиметрового мужчину ковылять. Что-то особенное в левой стороне улицы успокаивало его боль. Это было связано с конструктивной особенностью, называемой поперечным уклоном. Для того, чтобы вода стекала от зданий в водостоки и ливневки, городские власти предписывают делать тротуары с уклоном от одного до двух с половиной сантиметров на метр. Когда Лоури шел слева, поперечный уклон смещал его осанку и открывал внутреннюю сторону левого колена, облегчая нагрузку, лежащую в основе его боли. При ходьбе справа все происходило наоборот: он словно топал по крутому склону с обратным уклоном, оказывая давление на эту очень чувствительную медиальную сторону. В конце концов одержимость Лоури одной стороной улицы принесла свои плоды, и друзья успели посетить Национальную портретную галерею, Музей Виктории и Альберта и многие другие. Но Лондон был лишь одной из остановок в европейском путешествии. Лоури собирался отправиться туда, где внимание к геометрии тротуаров было гораздо менее строгим.

Они сняли коттедж в крошечной французской деревушке Бербигьер, представляющей собой открыточный пейзаж с каменными домами, полукругом расположенными под одноименным замком XII века. Все это находится на склоне холма, ограниченного неровной дорогой, которая серпантином вьется по краю и испещрена мощеными переулками и ступеньками. Здесь нет ни одной ровной площадки. Стратегия Лоури тут не сработала, и его колено начало болеть. Но зато были достопримечательности. Бербигьер находится в департаменте Дордонь на юго-западе Франции, который примерно соответствует старому графству Перигор. Этот регион славится не только черными трюфелями, но и своей историей, в частности целым рядом поселений троглодитов, расположенных в известняковых скалах по берегам реки Везер, которые впервые были заселены во времена неандертальцев. Лоури запланировал поездку в одно из таких древних поселений – Ла-Рок-Сен-Кристоф, представляющее горизонтальную расщелину на высоте 80 метров над рекой, что давало ее жителям преимущество обороны. Идти туда пришлось по ступеням. А их было много.

«Подъем по всем этим ступеням занял чертовски много времени. Мне очень повезло, что у меня была такая заботливая жена и хорошие друзья, которые терпеливо относились ко мне, чтобы я мог, пусть медленно, но добраться до места. Все закончилось бы в два раза быстрее, если бы я мог нормально ходить», – рассказывает Лоури. Но возможность увидеть раскопки каменного века далась дорогой ценой: у Лоури стало мучительно болеть колено. Полтора года до того он проходил по 10 километров. Теперь с трудом преодолевал 50 метров, даже используя для опоры туристические палки. «Это была боль 8 из 10, постоянно присутствующая, жгучая боль на внутренней стороне колена под коленной чашечкой, как когда вы падаете на твердую поверхность, а вы к этому не готовы. Хрясь! – описывает Лоури. – Это было очень угнетающе. Именно та самая соломинка, которая сломала спину верблюда».

Лоури нужно было что-то делать со своим коленом. По прилете домой в Мельбурн он записался на прием к хирургу-ортопеду, чей кабинет находился в лиственном пригороде Малверн. «Я вошел, и хирург сказал: „Я могу сказать вам, почему оно болит“. Я ответил: „Откуда вы можете знать, мы же только что познакомились?“» Хирург обратился к компьютеру и вывел на экран рентгеновский снимок колена Лоури, сделанный 18 месяцами ранее по заказу терапевта Лоури, когда у него начались боли. Хирург сказал: «Я могу гарантировать вам, что теперь будет еще хуже». Он снова отправил Лоури на рентген, и, когда снимки были готовы, даже не радиолог мог бы понять, что у Лоури проблемы.

Нижний край бедренной кости обычно располагается, как уравновешенная качель, над верхним концом кости голени, эти две кости разделены толстым буфером из хряща и смазывающей суставной жидкостью. Рентгеновский снимок Лоури выглядел так, будто на одном конце качелей сидел большой ребенок, и они ударились о землю. Внутренняя сторона сустава в состоянии «кость на кости». У Лоури был остеоартрит – износ и разрыв хряща и кости, который, подпитываясь воспалением низкой степени, вызывает боль, скованность и трудности при сгибании колена. Хуже того, это была четвертая категория, самая тяжелая. Хирург и пациент сели за стол, чтобы серьезно обсудить возможные варианты развития событий. Было решено, что ему потребуется тотальное эндопротезирование коленного сустава, при котором концы бедренной и берцовой костей, а также задняя часть коленной чашечки срезаются и заменяются блестящими металлическими и пластиковыми имплантатами.

Но тут возникла сложность. Сейчас Лоури на пенсии, но в годы своего расцвета он был одним из лучших альтистов мира и занимал места за пультом ведущих симфонических оркестров Австралии. Не принято думать, что классические музыканты слишком любят выпить, но, по словам Лоури, во время гастролей он выпивал достаточно. Возможно, это и послужило причиной его лишнего веса. На фотографиях того времени бородатый мужчина с полным лицом, улыбающийся сквозь очки в медной оправе и блистающий в белом галстуке и фраке, сжимает в руках великолепный альт, изготовленный в 1767 году итальянским мастером Карло Ландольфи. В наши дни борода уже белая, а волосы редки, все это в совокупности с легкой улыбкой и нежным смехом Лоури. Но лицо стало более круглым, а с годами вес привел к появлению привычных спутников – высокого кровяного давления и диабета, которые, наряду с высоким уровнем холестерина, сделали Лоури уязвимым для проблем со здоровьем.

«Я был на плановом осмотре у своего специалиста по диабету, и он воскликнул: „Что вы такое сделали? Ваш уровень триглицеридов просто шокирует“. А затем он как бы покраснел, когда увидел, что мне предстоит замена коленного сустава». К сожалению, у Лоури были почти все признаки сердечно-сосудистых заболеваний. Операция на колене при недиагностированном заболевании сердца может быть очень рискованной, поэтому врач-эндокринолог предложил Лоури пройти обследование, начав его с теста, называемого стресс-эхокардиограммой. Во время теста пациент совершает бодрую прогулку на беговой дорожке с постепенным увеличением уклона, а сердце сканируется ультразвуком. Но такой темп был не по силам Лоури – он не справлялся. В итоге пришлось заставить его сердце биться сильнее с помощью лекарств, и, когда пришли результаты, оно показало себя не с лучшей стороны.

Отдельные камеры сердца Лоури плохо сокращались при нагрузке, что привело к сужению коронарных артерий, питающих сердечную мышцу. Ситуация снова обострилась, и Лоури отправили к кардиологу. Тот не скупился на слова. По его мнению, Лоури необходимо сделать ангиограмму. В его коронарные артерии введут краситель, и, если будет обнаружена закупорка, артерии можно будет открыть с помощью стента.

Лоури помнит, как после ангиограммы он лежал на больничной койке, рядом с ним сидела его жена, и вот пришел кардиолог, чтобы рассказать, как все прошло. «Моя жена спросила: „Вы поставили стент?“ Он ответил: „Вообще-то нет, не поставили. Ваш муж очень болен. Ему нужно четырехстороннее шунтирование. И немедленно“. Грубо говоря, я был на волосок от смерти. Он сказал: „Если у вас нет реальной причины ехать домой, вы останетесь в больнице“».

Пришло время расставлять приоритеты, а в иерархии выживания сердце выигрывает у колена в любой день недели. Поэтому планы по замене коленного сустава Лоури были отложены, и в марте 2018 года ему провели операцию по пересадке артерий с предплечья в обход пораженных коронарных сосудов для восстановления кровотока в сердце. Операция прошла успешно, но Лоури предстояло столкнуться с еще одним препятствием, которое довело его до предела.

Кардиологическая реабилитация направлена на восстановление организма после операции и предполагает строгую программу физических упражнений.

Но у Лоури было разбито колено. Он не мог даже ходить на беговой дорожке. Как он мог восстановиться?

«Я перешел в кардиореабилитационный центр, и тут столкнулся с Милли. Вернее, она просто пробежала мимо меня и сказала: „Хорошо. Начинайте заниматься спортом. Вот такие дела“. Милли не жестока, но она очень требовательная, жесткая и не делает никаких шагов назад. Она постоянно подталкивает». Лоури дважды в неделю ходил на часовые занятия к Милли, физиотерапевту, которая защищала докторскую диссертацию по остеоартриту и физическим упражнениям. Они начинали с растяжки, ходьбы и прогулки Лоури на стационарном велосипеде. Несмотря на это, колено болело, и он прихрамывал. Затем Милли попросила его подниматься и опускаться на низкую платформу. Лоури справился с этой задачей, но каждый подъем был скорее шатанием, чем шагом. Тогда Милли попросила его сесть на стул и поднять больную ногу так, чтобы она выпрямилась. Затем Милли обхватила его лодыжку килограммовой гирей и снова заставила поднять ногу, плавно увеличивая сопротивление на каждом занятии, пока он не поднял пять килограммов. Лоури выполнял по 10 повторений каждого упражнения в сетах по три подхода.

Когда шестинедельная программа закончилась, произошло нечто совершенно неожиданное. «Я сказал ей: „Милли, должен тебе сообщить, что я ненавижу физические упражнения, ненавижу спортзалы, но мне будет очень не хватать этих занятий, – вспоминает Лоури. – Потому что в конце занятия, после выполнения всех упражнений с отягощениями, подъемов коленей, я начал ходить без палочки, и я действительно замечаю, что здесь есть огромная разница. Я могу ходить – не быстро, но могу“».

Это был настоящий прогресс. Но колено Лоури все еще болело. Милли решила, что ему нужно больше упражнений, причем специализированных. Поэтому направила его в программу с оптимистичным названием GLA: D[28], что было аббревиатурой для англоязычного словосочетания «Хорошая жизнь с остеоартритом: Дания» – это программа обучения и физических упражнений, которая началась в Дании в 2013 году и была предназначена для людей с остеоартритом тазобедренного и коленного суставов.

Прохладной мельбурнской зимой 2018 года Лоури пришел на свой первый сеанс в реабилитационную клинику. Может быть, название GLA: D звучит слишком оптимистично, но реальность под руководством нового руководителя Лоури, физиотерапевта по имени Джейсон, была просто прагматичной. Репертуар упражнений Лоури расширялся. Опять же, он начал с малого: встал со стула и выполнил серию подтягиваний. Джейсон подбадривал его. Лоури выполнял выпады вперед, перемещая вес на больное колено, выпады в сторону, приседания на одной ноге, приседания и подъемы таза на гимнастическом мяче.

Для следующего шага Джейсон подготовил эластичные ленты большого размера, которые имеют цветовую кодировку: от суперэластичной желтой, обеспечивающей сопротивление в один килограмм, до золотой, которая при полном растяжении выдерживает нагрузку около шести килограммов. Лоури сидел на стуле, обмотав ленту вокруг ножки стула и лодыжки, затем поднимал ногу до прямого положения, вытягивая ленту на полную длину. Он проделывал это снова и снова. Затем Джейсон закрепил ленту на стене, и Лоури переместил ногу вперед, назад, в сторону. Десять раз в трех сетах. Всегда по три подхода. Его усилия начали приносить плоды. «Поначалу я входил в зал с болью 6 из 10, а выходил, чувствуя, возможно, только 5. Но примерно через две-три недели я выходил почти без боли. Я просто чувствовал себя сильнее. Я чувствовал себя сильнее, и точка».

Через шесть недель Лоури отбросил свою фобию к физическим упражнениям и с усердием взялся за GLA: D. Все это вернуло его в те дни, когда он зубрил этюды и гаммы, поступив в учебный оркестр Австралийской комиссии по радиовещанию, в это бесконечное повторение репетиций, в основном в похожих на пещеры помещениях Линдфилдского масонского зала, зданиях из красного кирпича в стиле ар-деко на севере Сиднея. «Вы садитесь, занимаетесь, занимаетесь, занимаетесь, занимаетесь, и, когда вам кажется, что вы достаточно позанимались, делаете это снова. Вы продолжаете делать что-то до тех пор, пока не выучите это или пока оно не будет полностью под вашим контролем. С упражнениями было примерно так же. Их нужно делать, продолжать, а потом, когда думаешь, что сделал достаточно, сделать их снова».

В июле 2018 года Лоури закончил обучение GLA: D, и Джейсон подбил некоторые цифры. Они поражают воображение. До начала занятий Лоури испытывал боль в колене в среднем на 8,5 балла из 10 и принимал парацетамол (ацетаминофен) замедленного действия три раза в день. Когда он окончил курс GLA: D, его боль уменьшилась до 2 баллов из 10 и он не принимал никаких обезболивающих препаратов. Через год Джейсон снова пригласил Лоури, чтобы проверить, как он себя чувствует. В среднем боль составляла 3 балла из 10, а парацетамол ему требовался всего три раза в неделю.

В сентябре 2019 года, спустя почти два года после мучительного пребывания Лоури в пещерах Перигора, он решил, что пришло время для нового путешествия. Словно сдутый футбольный мяч, который вот-вот пнут, на носке итальянского сапога находится остров Сицилия, а на его южном побережье, упирающемся в изумрудные воды Средиземного моря, – древний город Агридженто. Город раскинулся на плато, окаймленном невысокими скалами, и, как и вся Сицилия, он построен на многих уровнях, которые, естественно, соединены между собой лестницами. «Боже мой, это остров ступеней. Повсюду ступеньки, – восклицает Лоури. – Чем больше я проходил ступенек, тем сильнее становились мои ноги».

Классические корни Агридженто уходят далеко в прошлое. Он был заселен греками во времена диаспоры, предшествовавшей Золотому веку Эллады, около 500 года до нашей эры. Наследием того времени является группа храмов в дорическом стиле, посвященных Гераклу, Зевсу и богу медицины Асклепию. Они разбросаны по открытой гряде к югу от города и известны как Долина храмов. Это международная туристическая достопримечательность, занимающая более тысячи гектаров. Одних только размеров достаточно, чтобы вселить страх в сердце любого, у кого болит колено. Лоури, однако, был невозмутим. «Это целый день ходьбы. Я не могу даже начать рассказывать. Это целый древний город с руинами и храмами, и ты просто идешь, идешь и идешь весь день». Как он справлялся со всеми этими прогулками? «Да без проблем».

Лоури, конечно, уже отправлялся в незапланированную поездку с не самым простым маршрутом, который включал в себя боль, трепет, операцию на открытом сердце и замену коленного сустава. Вот только до последней остановки он так и не доехал. Невероятно, но его догматическое следование режиму физических упражнений, казалось, каким-то образом устранило боль в колене. Но Лоури своими глазами видел рентгеновские снимки. Его старое шишковатое колено, грубо выражаясь, было похоже на кактус. Как могли упражнения на колено, которое считалось настолько дряхлым, что его следовало отправить в биологический мусорный бак, улучшить его состояние? Что произошло?

В одной из комнат дома Кэтлин Слука в Айова-Сити, студенческом городке, расположенном среди кукурузных и соевых пашен на Среднем Западе США, стоит невзрачная серая печатная плата. Не желая сидеть сложа руки, Слука взялась за исправление эстетического дефекта. Вооружившись кистями, акриловыми красками и холстом, она начала наносить отобранные оттенки из своей палитры: ультрамарин и берлинскую лазурь, вермильон и оранжевый, кадмиевый желтый, смешивая их по ходу работы. Готовая картина удивительно зачаровывает. [77] От клубней луковиц красного и синего цвета отходят стебли, корневища, которые, извиваясь и разветвляясь, образуют органическую раму, сквозь которую просвечивает совсем другая структура. Упорядоченные линии резко расширяются в узлы, их зубчатые ряды отходят влево и вправо в бесконечном повторении какого-то стерильного порядка. Это очень личный рисунок для Кэтлин Слука, изображающий встречу клеток человеческого мозга и искусственной попытки создания их эквивалента – кремниевого чипа. И все это теперь закреплено на вертикальных петлях, которые захлопываются над уродливой печатной платой в ее студии. Вы можете посмотреть на потрясающие работы Кэтлин Слука на ее сайте, их там целое множество. [78] Это буйство красок, и все они посвящены одной и той же теме: мозгу, нервам и мышечным клеткам. Откуда такая одержимость рисованием биологии? Тут не только желание украсить стену. Кэтлин Слука – одна из ведущих мировых исследовательниц боли, и три десятилетия назад она столкнулась с проблемой, которая означала, что внимательное изучение человеческих клеток просто обязано стать делом ее жизни. В процессе работы она наткнулась на то, что перевернуло наше представление о роли физических упражнений в возникновении боли.

В середине 1980-х годов Кэтлин Слука, только что окончившая школу физиотерапии, работала в клинике Хьюстона, штат Техас. Многие из ее клиентов страдали от болей в спине, и Слука собрала целый арсенал средств для их устранения. Она прикладывала горячие пакеты, пощипывала кожу с помощью ЧЭНС, воздействовала на спину ультразвуковым датчиком, заставляла пациентов стоять на коврике лицом вниз, вытянув руки вперед, как попрошайки, и растягивать мышцы спины.

В общем и целом это работало, и пациенты возвращались за добавкой до трех раз в неделю. В зависимости от ваших профессиональных целей и бизнес-модели это может показаться успехом. Но не для Кэтлин Слука. «Я подумала: „Это неправильно, мы должны заставить их заботиться о себе“, – вспоминает она».

Одна пациентка запомнилась ей особенно. Это была женщина средних лет, немного полноватая, с болями в спине без видимых причин, которой Слука назначила программу упражнений. Ничего сложного. Обычная ходьба, приседания, несколько подъемов рук и ног на коврике, стоя на четвереньках. «Все очень просто, – объясняет Кэтлин Слука. – Но этого достаточно, чтобы заставить ее двигаться». Может быть, и просто, но действовало это великолепно. Боль действительно полностью проходила, когда женщина занималась. Но она продолжала возвращаться каждые шесть месяцев, как по расписанию, с новыми болями. «Я спрашивала: „Вы продолжаете делать упражнения?“ А она отвечала: „Нет. Вы хотите сказать, что я должна делать их всю оставшуюся жизнь?“»

Хм, должна ли она? Все зависело от того, как упражнения помогали ей справиться с болью – загадка, на которую у Слука не было ответа. Она решила это выяснить, а для этого нужно оставить физиотерапевтическую клинику. Так получилось, что лучший в мире институт по изучению боли находился всего в нескольких километрах по дороге, через дамбу на острове Галвестон, в Техасском университете. Поэтому Кэтлин Слука поступила в докторантуру по анатомии и нейронаукам, с энтузиазмом взялась за работу, опубликовала множество работ и в кратчайшие сроки получила должность профессора в Университете Айовы, еще одном ведущем исследовательском учреждении. Его исторический кампус расположен на берегу реки Айова в Пентакресте – группе зданий, окружающих Старый Капитолий – здании в греческом стиле, которое когда-то было резиденцией правительства Айовы. Все это пришлось по вкусу Кэтлин Слука, и она быстро нашла себя, продолжив исследования по изучению архитектуры боли в десятках экспериментов. Но загадка физических упражнений упорно оставалась на втором плане. Пока однажды в университетский городок не забрела подающая надежды аспирантка. Ее звали Мари Хогер Бемент, она была физиотерапевтом, работающим с пациентами, страдающими хроническими болями. И она хотела изучать физические упражнения.

Девушки нашли общий язык и, имея совместный опыт работы в клинике боли, ломали голову над одним и тем же вопросом. Они знали, что при физической нагрузке мозг выделяет эндорфины – фирменные болеутоляющие средства организма, которые действуют на те же рецепторы, что и такие сильные лекарства, как морфин. Но что-то в эндорфинах не сходилось с тем, что Кэтлин Слука и Мари Хогер Бемент наблюдали у своих пациентов.

Исследования показали, что нужно усердно позаниматься, прежде чем начнут вырабатываться эндорфины [79]: нагрузка, эквивалентная 45 минутам танцевальных тренировок, целому часу бега в марафонском темпе или езде на велосипеде на скорости около 85 % от максимальной мощности.

Однако девушки наблюдали, что пациенты получают пользу от ходьбы и упражнений на коврике, интенсивность которых далека от этой. Они хотели узнать, действительно ли низкоинтенсивные упражнения помогают от боли и если да, то могут ли эндорфины быть причиной?

Они решили изучить мышей, чья генетика, сходство с физиологией человека и способность справляться с контролируемой лабораторной средой давали наибольшие шансы на получение значимого ответа. Первая задача состояла в том, чтобы повторить у мышей человеческий процесс развития хронической боли, который практически у каждого человека начинается с блаженного состояния полного ее отсутствия. Кэтлин Слука и Мари Хогер Бемент должны были знать болевой порог животных в этом состоянии.

Для этого они использовали связку нитей фон Фрея, которые, как вы помните из исследования Тима Саломонса, представляют собой нити нейлона, которые вдавливаются в кожу. Они вдавливали нейлон в заднюю лапу каждой мыши, начиная с тонких, супергибких и причиняющих мало боли нитей и переходя к более толстым, способным причинить боль. Нить с силой, достаточной для того, чтобы мышь отдернула лапу, фиксировалась как повседневный болевой порог животного.

Следующим шагом было гуманное введение животных в ужасный мир боли. Исследователи поместили каждое животное под наркоз и ввели в икроножную мышцу мыши кисло-соленую воду, повторив инъекцию через пять дней. Уколы вызывают стойкую боль без воспаления, поэтому являются хорошим аналогом того, что испытывают люди с хронической болью, но без повреждения тканей. Кэтлин Слука и Мари Хогер Бемент снова прогнали каждую мышь через тест на нити фон Фрея, и, конечно же, животные отдернули лапы, чтобы избежать боли. У мышей наблюдалась механическая гипералгезия – усиление боли от резкого укола.

Теперь настало время двигаться. По имеющимся данным, мыши способны развивать скорость до 13 км/ч. В течение пяти дней их заставляли запрыгивать на беговое колесо, вращающееся со скоростью треть километра в час, по 15–30 минут в день. Результаты были мгновенными и поразительными. Спустя несколько минут после схода с беговой дорожки в первый день болевой порог мышей вернулся к нормальному уровню [80], и, когда две исследовательницы в течение последующих пяти дней усердно применяли нити фон Фрея, общий эффект сохранился. Это было подтверждением всего того, что они наблюдали в клинике. Низкоинтенсивные физические нагрузки избавили мышей от боли. Но как?

Чтобы выяснить это, Кэтлин Слука и Мари Хогер Бемент обратили особое внимание на одну группу мышей. Перед каждой дневной прогулкой они вводили в их мохнатые животики налоксон. «Этот препарат я вводила сотни раз за годы работы в отделении скорой помощи, в основном людям с передозировкой героина. Эффект от его применения потрясающий. Человек, который уже посинел и не дышит, приходит в себя за считаные секунды». Налоксон останавливает присоединение героина к опиоидным рецепторам, и точно так же он действует на эндорфины, блокируя эффект хорошего самочувствия. Как вели себя мыши, получавшие налоксон, после занятий на беговой дорожке? Ужасно. Поскольку эндорфины у них были нейтрализованы, физические упражнения не давали практически никакого обезболивающего эффекта. Эта пара сделала важное открытие в исследовании боли.

Низкоинтенсивные физические упражнения не только помогали справиться с болью, но и, по крайней мере частично, включали эндорфины.

Мари Хогер Бемент получила докторскую степень и перешла в новую лабораторию, а Кэтлин Слука продолжила свои исследования, постоянно накапливая внушительный список публикаций. Затем в 2011 году произошло нечто странное. Слука пыталась получить данные по обычному вопросу: как далеко пробегут мыши после травмы икры? Сначала нужно было приучить мышей к бегу на колесе, поэтому она попросила своего научного сотрудника, женщину по имени Линн Расмуссен, дать им пять дней свободного бега, при этом колесо было подключено к счетчику, который подсчитывал их пробег. По окончании пятидневного периода Расмуссен ввела в икроножные мышцы испытуемых кисло-соленую воду, чтобы вызвать у них гипералгезию – аналог хронической боли. Но что-то было не так. «Я попросила Линн проследить за ходом эксперимента и посмотреть, что произойдет. Но у животных не развилась гипералгезия. У них ничего не изменилось, – продолжает Кэтлин Слука. – Я подумала: „О, что же происходит? Ладно, это странно. Повторим еще раз“». Линн Расмуссен повторила эксперимент. И еще раз. Каждый раз результат был одинаковым. Мыши не испытывали хронической боли от инъекций. Слука безошибочно вызывала эту модель боли у сотен грызунов. Почему же она не появилась сейчас?

На одной из картин у Кэтлин Слука изображена куча помпонов [81]: фиолетовых, синих, зеленых и золотых, больших и маленьких – аморфное скопление, которое пытаются собрать две тонкие черные руки, как будто кто-то купил эти помпоны для производства шапочек и случайно уронил свой груз, возвращаясь из галантерейного магазина. Слука, конечно, рисует биологию, и это не ремесленные принадлежности, а клетки иммунной системы. Одна из таких клеток попала в поле ее зрения в загадке мышей, устойчивых к боли. Она называется «макрофаг». «Есть резидентные макрофаги, которые находятся в мышцах. Они сидят там, контролируют микросреду, и это нормальное явление, – говорит Кэтлин Слука. – Если мышца повреждается, макрофаги начинают руководить восстановительными операциями». При этом, спрашивала себя Слука, могут ли они стать фактором, влияющим на возникновение боли?

Макрофаги, как она знала, реагируют на бугристые, шарообразные клетки, называемые липосомами, словно моряки на сирен. Макрофаги просто не могут удержаться – они должны проглотить липосомы, но, словно совершая невольное самоубийство, макрофаги при этом быстро погибают. [82] Кэтлин Слука ввела липосомы в тельца мышей, чтобы уничтожить все макрофаги, и обнаружила, что, когда мыши получили инъекцию кисло-соленой воды, они совсем не испытывали боли. Макрофаги должны были что-то делать, чтобы вызвать болевую реакцию. Но что?

Кэтлин Слука знала, что ответ на этот вопрос может решить проблему, которая мучает каждого врача-терапевта. Ведь в то время как многие пациенты с хроническими болями улучшают свое состояние с помощью физических упражнений, у других пациентов все совсем наоборот. А некоторым даже становится хуже. Слука должна была смоделировать на животных имитацию опыта этой последней группы – особенно тех несчастных пациентов с хронической болью, у которых боль усиливалась уже после одного сеанса упражнений. Поэтому Слука поиграла с составом инъекции, сделав ее чуть менее кислой [83]: сама по себе она не вызывала болезненных ощущений. Затем Слука добавила эквивалент серьезного утомляющего упражнения. Одних животных она заставляла бегать в колесе в течение часа, а других стимулировала электрическим током: включала на шесть минут, выключала на шесть минут. Как и у ее бывших пациентов, у животных развивалась боль от одной тренировки. Теперь Кэтлин Слука начала серию экспериментов, чтобы понять причину, руководствуясь фундаментальными представлениями о биологии физических упражнений.

Допустим, вы выходите на пробежку. Мышцы ног начинают усиленно работать, всасывая кислород, который, смешиваясь с глюкозой, образует АТФ – эквивалент энергетического батончика для клеток организма. Продолжайте бегать, и ваши мышцы перейдут в анаэробное состояние, сжигая глюкозу в отсутствие кислорода, запасы которого иссякли. В результате в мышцах накапливается лактат, молочная кислота – «враг бегуна», вызывающий жжение в ногах, – и создается более кислая среда.

Где же здесь макрофаги? Оказывается, макрофаги очень чувствительны к тем веществам, которые вырабатываются мышцами при интенсивных тренировках: АТФ и лактату. Экстраординарный результат исследования, которое выполнила Кэтлин Слука, заключается в том, что макрофаги реагируют на эти продукты выработкой провоспалительных цитокинов, которые раздражают ноцицепторы мышц. Утомляющая физическая нагрузка побуждала макрофаги выплевывать белки, вызывающие боль.

Однако следует помнить о том, что в этих экспериментах использовались мыши. Они моделировали боль от одного сеанса физических упражнений. Сколько упражнений они делали до этой одиночной прогулки? Ноль. Это были типичные лабораторные мышки, бездельники, которые проводили свои дни ничего не делая или пассивно слоняясь без дела. Если вдуматься, то это совсем не похоже на людей. Что произойдет, думала Кэтлин Слука, если дать этим животным эквивалент неограниченного абонемента в спортзал? Что будет, если ее мыши придут в форму?

Поэтому она установила в клетках животных беговые колеса. Мыши могли заходить туда и бегать когда им захочется, и в основном они бегали ночью, говорит Слука. Каждый, у кого была песчанка, видел это. Некоторые грызуны пробегали за ночь более пяти километров, хотя не все с легкостью, как песчанки, заходили в колесо: некоторые пробегали всего 200 метров. «Они похожи на людей. Кто-то очень активен, а кто-то нет». Тем не менее животные занимались спортом, причем не разово, а регулярно – от пяти дней до восьми недель. А когда Кэтлин Слука вводила животным инъекции, происходило нечто особенное. Вернее, не происходило. Они не испытывали никакой боли. Пока мыши бегали, не имело значения, пробегали они один километр, пять или больше. Не было никакой корреляции между дозой обезболивания и количеством бега.

Мы разговариваем по видеосвязи, и я пристально смотрю на Кэтлин Слука. Она светлокожая, с серо-зелеными глазами и рыжевато-русыми волосами, разметавшимися по плечам и сцепленными ободком наушников. Она становится все более оживленной и немного раскрасневшейся, ее кожа выглядит более розовой на ее любимом фоне в видеоконференции – сине-зеленом цвете кувшинок Моне. «Все это время мы проводили эксперименты на малоподвижных животных», – объясняет Кэтлин. Инъекции кислоты всегда вызывали боль, потому что ни одно животное не двигалось. Если же заставить их шевелиться, то они, по сути, становятся устойчивыми к хронической боли. Упражнения, как она выяснила, не только лечат боль, но и предотвращают ее появление. Они – хорошая вещь, но нужно заработать баллы лояльности. Нужно постоянно тренироваться.

Однако кое-что все еще не было понятно. Куда делись макрофаги? Почему они не звонят в колокола боли при всех этих упражнениях? Кэтлин Слука сделала снимок, взяв образец икроножных мышц животных и окрасив его, чтобы выявить макрофаги. Произошло нечто экстраординарное.

Макрофаги, похоже, обладают неким раздвоением личности. Когда вы получаете травму, они впадают в неистовство, выбрасывая провоспалительные цитокины, чтобы мобилизовать батальоны клеток, необходимых для заживления. Такие макрофаги имеют специальное обозначение: M1. Но для того, чтобы процесс заживления протекал нормально, необходимо выключить воспаление. Так получилось, что у инь-макрофага М1 есть свой ян в виде макрофага М2, который как раз и выполняет эту функцию. Макрофаги М2 останавливают прибывающие иммунные клетки шквалом противовоспалительных цитокинов.

Когда Кэтлин Слука посмотрела на икроножные мышцы мышей, которые сидели без дела, она обнаружила преобладание макрофагов М1.

Но когда мышки стали заниматься спортом, их мышцы наполнились макрофагами М2. Регулярные физические нагрузки привели к тому, что у отдельных макрофагов произошла смена личности: из Хайда они превратились в Джекила, что имеет далеко идущие последствия для боли. При физической нагрузке по-прежнему вырабатываются АТФ и лактат, которые вызывают активность макрофагов. Но макрофаги уже совсем другие.

Для того чтобы физические упражнения оказывали противовоспалительное действие, доза имеет решающее значение. Если и можно вывести какой-то урок для людей с хроническими болями, то он заключается в том, что первая тренировка, особенно если вы находитесь в плохой физической форме, скорее всего, будет болезненной. «Однако если заниматься регулярно в течение определенного времени, то по крайней мере в одном исследовании показано, что боль во время занятий действительно уменьшается. Так что через две-три недели, если вы сможете придерживаться этого подхода, у вас будет слабее боль во время занятий, но, что еще важнее, она в целом утихнет», – объясняет Кэтлин Слука.

Если вы похожи на меня, то вас будет мучить один большой вопрос. Упражнения предотвращают боль от травмы, но одна из основных причин существования боли заключается в том, что она не дает нам двигаться, чтобы травмы могли зажить. Почему должна развиваться другая система, подавляющая боль и заставляющая нас двигать травмированной частью тела? «Движение способствует правильному отложению коллагена, – отмечает Слука. – Коллаген – один из основных структурных белков, и в процессе заживления он ремоделируется. Движение может обеспечить наилучшее функционирование конечной конфигурации. Но есть и другая причина. Нормальное состояние – это физическая активность. Ненормальное состояние – это сидячий образ жизни. Таким образом, эволюционно мы уже находились в таком состоянии, когда мелкие травмы не вызывали боли. При небольшой травме можно было продолжать заниматься делами». Эта теория, признает Кэтлин Слука, является чистой спекуляцией, но она подтверждает нашу интуицию, что движение было ключом к выживанию в доисторическом периоде. «Пещерные люди убивали людей и добывали пищу. Они не сидели целыми днями за столами, разговаривая по видеосвязи».

Поскольку ключ к уменьшению боли с помощью физических упражнений – регулярность, Кэтлин Слука советует заниматься тем, что вам нравится.

«Лучше всего заниматься тем, что нравится. Если вам нравится йога, занимайтесь ею. Если хотите прогуляться по лесу – гуляйте. Если вы предпочитаете ходить на беговой дорожке, это прекрасно. Если вы хотите поплавать – отлично. Если ненавидите плавание, не делайте этого, займитесь чем-нибудь другим. Причина номер один, по которой физические упражнения не работают, заключается в том, что люди их не выполняют. Главное – самоотдача».

Работа Кэтлин Слука с животными отличается скрупулезностью. Об этом свидетельствует огромное количество научных исследований, проведенных ею с целью установления причинно-следственных связей между физическими упражнениями и болью. Но когда речь заходит о назначении физических упражнений людям с хронической болью, мы сталкиваемся с удручающей проблемой.

Проедьте по низменному острову Фюнен в Дании, и вы увидите множество готических замков, украшенных шпилями, которые выглядят прямо как в сказке Ганса Христиана Андерсена, что неудивительно, ведь писатель родился здесь в 1805 году. В отличие от них, главное здание Университетской больницы Оденсе представляет собой модернистский обелиск в форме каноэ из голубого стекла, возвышающийся над традиционными домами из красного кирпича в стиле домов приходских священников, которые выстроились на соседней улице. Оно кажется тревожно антиутопичным, непохожим по атмосфере на мрачные сказки Андерсена, и тут хранятся свои истории болезни. В больнице находится Южный центр лечения боли – клиника, в которую ежегодно обращаются 1300 новых пациентов с хроническими болями. Еще в 2010 году туда пришел молодой физиотерапевт, который хотел внести свою лепту в облегчение этих страданий. Он был худощавого телосложения, с лохматой бородой полярника, и поддерживал форму с помощью напряженного графика походов и поездок на велосипеде, которые проходили от еловых лесов в немецких горах Гарц до скал и льдов норвежских фьордов. Хенрик Вегтер был также ревностным сторонником физических упражнений для своих пациентов, страдающих от боли, и этот подход прекрасно сочетался с программой, разработанной датским правительством несколькими годами ранее. Программа «Скоординированные усилия по сохранению работы» имела очень конкретную задачу: заставить людей с мышечными и суставными болями быстрее вернуться к работе после больничного. Вот как это работает: они получают субсидируемый государством доступ к врачу, психологу и физиотерапевту, но взамен должны записаться в спортзал и регулярно выполнять физические упражнения. Первые результаты программы были обнадеживающими. Прогулы на работе сократились на 34 %, участники программы отмечали уменьшение боли и улучшение работоспособности. Однако Вегтер заметил тревожную тенденцию среди своих пациентов, участвовавших в программе.

«Очень многие пациенты говорили мне: „Это усиливает мою боль. Я не могу заниматься спортом. Когда я делаю упражнения, боль только усиливается“», – вспоминает Вегтер. Он изучил литературу, и его недоумение росло. Впечатляющее количество исследований говорило о том, что пациентам должно становиться лучше от физических упражнений, а не хуже. В исследовании, опубликованном в 2011 году, было опрошено более 46 тысяч норвежцев, и выяснилось, что 29 % из них страдают хроническими болями. Но у людей, которые занимались физическими упражнениями не менее 30 минут три раза в неделю, распространенность хронической боли снизилась на 12 % в целом, а у пожилых женщин – почти на 40 %. Почему же его пациентам не становилось лучше при регулярных занятиях?

Вегтер начал копать и наткнулся на явление, называемое гипоалгезией, вызванной физической нагрузкой, или «уменьшением боли при физической нагрузке». Как и у исследовательниц Слука и Бемент, лабораторные мыши которых испытывали облегчение боли на беговой дорожке, гипоалгезия, вызванная физической нагрузкой, наступала быстро, иногда за считаные минуты, но на этот раз у людей. Однако многие пациенты Вегтера не поддавались этой тенденции. Вегтеру захотелось узнать, почему так происходит, и он начал изучать этот феномен.

Его эксперименты начинались со здоровых испытуемых. Вегтер заставлял их расслабиться в кресле, а затем доставал прибор – альгометр давления[29], похожий на 3D-печатный пистолет с укороченной прямоугольной рукояткой и трубчатым металлическим стволом. При нажатии на поверхность прибор точно фиксирует приложенное усилие. Предупредив об этом, Вегтер прикладывает альгометр к бедру каждого испытуемого. «Скажите мне, когда ощущение давления сменится болью», – просил Вегтер, записывая, какое усилие необходимо приложить, чтобы вызвать боль. Это и есть болевой порог. Иногда он продолжал надавливать, чтобы определить максимальную боль, которую может выдержать человек, и записывал это как его болевую толерантность. С цифрами на руках Вегтер направлял каждого участника к стоящему неподалеку велотренажеру, чтобы тот покатался 15 минут – достаточно, чтобы щеки покраснели и ноги почувствовали усталость, – а затем снова снимал показания альгометра. Вегтер проводил эту процедуру с каждым, и эффект был удивительно устойчивым. «Мы действительно могли наблюдать повышение болевого порога и терпимости после езды на велосипеде, то есть участники могли выдержать большее давление, прежде чем оно становилось болезненным, и больше боли в целом». Насколько увеличивалось давление? На целых 15–20 %.

Вегтер подтвердил, что гипоалгезия, вызванная физическими нагрузками, очень часто встречается у здоровых людей. Но затем он провел тот же эксперимент с несколькими своими пациентами, страдающими с хроническими болями. Когда люди сошли с велосипеда, альгометр зафиксировал нечто совершенно иное.

«Есть люди с хронической болью, у которых результат такой же, как и у здоровых участников. Но мы также видим, что у людей с болью в нескольких областях тела – это может быть фибромиалгия – наблюдается противоположный результат. Либо у них отсутствует гипоалгезическая реакция, либо повышается чувствительность после физической нагрузки», – рассказывает Вегтер. Эти люди не получали обезболивающего эффекта от физических упражнений, а некоторым становилось хуже. Как такое может быть? Вегтер решил найти то, что, возможно, скрыто от глаз.

Он собрал в Оденсе группу исследователей боли и специалистов по реабилитации и набрал 96 взрослых людей с болью в пояснице. Каждому из них измеряли болевой порог с помощью альгометра, сначала вдавливая прибор в поясницу – источник боли, а затем в икроножную мышцу – ту, что они будут тренировать. Затем в местном реабилитационном центре испытуемые должны были выполнить утомительное упражнение: за шесть минут пройти как можно большее расстояние, перемещаясь туда-обратно между двумя конусами в 20 метрах друг от друга. «Продолжай в том же духе! Ты молодец!» – кричали исследователи хорошо отрепетированные подбадривания для каждого участника. Несмотря на это, у некоторых дела шли не очень хорошо: при перемещении между конусами у 27 человек возникла неприятная боль в спине. В конце эксперимента команда Вегтера повторно проверила болевой порог каждого участника, еще раз надавив альгометром на поясницу и икры. Люди, у которых спина была в порядке на протяжении всего испытания, получили ожидаемый обезболивающий эффект от бодрой ходьбы. Но проанализировав результаты тех, у кого боли в спине усилились, Вегтер обнаружил обратное: болевой порог у них снизился.

На первый взгляд, это может показаться очевидным: боль в спине вызывает еще большую боль в спине. Пока не поймешь еще кое-что. Болевой порог снижался не только в спине, но и в икрах. Выполнение упражнений, причиняющих боль одной части тела, по мнению Вегтера, может свести на нет обезболивающий эффект упражнений в другой его части. Но была и обратная сторона. У тех, чья спина хорошо справлялась с челночным тестом (70 % добровольцев), обезболивающий эффект проявлялся не только в икрах, на которые приходилась нагрузка, но и в верхней части спины.

Тренировка частей тела, которые не болят, влияет на все тело. Полученные результаты дают возможность понять, как правильно подобрать упражнения людям, испытывающим боль.

Ходьба помогает многим страдающим от боли в спине, но, если она причиняет еще большую боль, терапевт может разработать план тренировки других мышц – возможно, посредством езды на велосипеде или упражнений на верхние конечности, – который тем не менее способен помочь спине.

Однако, изучая все большее количество людей, Вегтер заметил нечто странное. Гипоалгезическая реакция, вызванная физической нагрузкой, которая возникает у человека в понедельник утром, не очень постоянна.

«Результат, который вы получите после тренировки в понедельник, на следующей неделе может быть совершенно иным, даже если ситуация с болью не изменится», – говорит он. Это был факт, который не имел смысла. Давление альгометра имеет так называемую высокую надежность «тест – ретест». Нажимайте им снова и снова на участок тела одного и того же человека в одних и тех же условиях, и вы, как правило, получите один и тот же результат. Эффект утра понедельника не был вызван ошибкой прибора. Однако даже в тех случаях, когда уровень боли оставался неизменным или человек вообще не испытывал ее, обезболивающий эффект физических упражнений менялся от недели к неделе. Что же происходило по понедельникам? Эксперимент был фиксированным, испытуемые тщательно отобраны. Может быть, дело в самих исследователях?

Вегтер собрал еще одну исследовательскую группу, и ее участники развесили листовки в нескольких университетских городках в Оденсе. Он хотел набрать людей, не испытывающих боль, которые могли бы выдержать приседания у стены в течение трех минут. Если вы когда-нибудь делали такое приседание, то поймете, что это довольно сложная задача. Нужно согнуть колени до перпендикулярного положения, прижавшись спиной к стене, и оставаться в таком положении. Очень скоро ваши квадрицепсы будут гореть от напряжения. Тем не менее, это эффективный метод достижения гипоалгезии, вызванной физической нагрузкой.

Восемьдесят три человека прошли отбор, и команда Вегтера сразу же приступила к измерению болевого порога своих подопытных. Ученые надавливали на тело в двух местах: в районе четырехглавой мышцы бедра и трапециевидной мышцы, проходящей по боковой поверхности шеи. Затем приседающих разделили на три группы и дали им следующую информацию: первой группе сказали, что физические упражнения – это болеутоляющее средство, которое помогает лучше справиться с альгометрическим тестом, а второй группе объяснили, что физические упражнения могут причинить боль и ухудшить результаты альгометрического теста. Третьей группе ничего не рассказывали ни о физических упражнениях, ни о боли. Затем всех испытуемых отправили в ад приседаний у стены и, когда все закончилось, провели повторные замеры.

Исследование, опубликованное в 2020 году, называлось «Сила слов». Вот почему. Люди, получившие позитивное сообщение о физических упражнениях, смогли выдержать на 22 % больше нагрузок, прежде чем почувствовали боль. Они получили большой обезболивающий эффект от приседаний у стены. Люди, не получившие никакой информации, также получили обезболивающий эффект, но не в такой степени, как первая группа. А что же последняя? Испытуемые не получили никакого обезболивающего эффекта от приседаний у стены, и их болевой порог снизился на 4 % – им стало хуже. Вегтер обнаружил, что негативные слова причиняют людям боль в буквальном смысле слова. Нобыло еще кое-что. Позитивные сообщения на самом деле ничем не лучше, чем их отсутствие.

Как это связано с эффектом утра понедельника? Когда человек испытывает боль после тренировки на одной неделе, это формирует его ожидания на следующую. Люди верят, что будет больно, и так оно и происходит. Но нет смысла надевать на них розовые очки. «Большинству людей не нравится, когда мы говорим о том, чего они не испытывают. Мы утверждаем: „Упражнения – это обезболивающее, упражнения сделают вас счастливыми, упражнения сделают вас стройными, и если люди не испытывают этого на себе, то это контрпродуктивно“», – объясняет Вегтер. Гораздо лучше, по его мнению, просто избегать негатива. Такие простые слова, как «каждый шаг имеет значение» и «никогда не поздно начать», вполне могут стать лучшим лекарством.

Работа Кэтлин Слука и Хенрика Вегтера имеет большое значение для истории Лоури. Физические упражнения, вероятно, привели к выработке у него эндорфинов. Возможно, они оказали противовоспалительное действие, увеличив количество М2-макрофагов. И может быть, его позитивный взгляд на жизнь как на наполовину полный стакан способствовал развитию гипоалгезии, вызванной физическими упражнениям. Тем не менее кое-что в выздоровлении Лоури вызывает недоумение.

Остеоартрит – это классическое дегенеративное заболевание, что в медицине означает «дальше будет хуже».

Это просто наблюдаемый факт. Из-за износа, усугубляемого одной из основных проблем Лоури – избыточным весом, перспективы его колена неумолимо ухудшались. Рентгеновский снимок, помнится, показал «кость на кости». Однако физические упражнения, казалось, смогли изменить эту судьбу. Но как упражнения могут устранить боль в колене, которое разрушается на глазах?

Пройдите вдоль тонкой нити мельбурнского ручья Даребин-Крик на север и увидите, как его тесные повороты постепенно расширятся до открытой парковой зоны, а еще дальше – до большого биллабонга[30] с зарослями местных камышей и берегами, поросшими травой кикуйю. Отсюда рукой подать до университета Ла Троб и малоэтажного здания из кремового кирпича и бетона, в котором находится кабинет физиотерапевта и исследователя Кристиана Бартона. Бартон высок, ему около 30 лет, он одет в джинсы и рубашку небесно-голубого цвета, а его волосы собраны в аккуратную прическу и напоминают Джонни Роттена[31]. Он тщательно подбирает слова, произносит значимые, взвешенные фразы, но при этом, в духе того же музыканта, испытывает здоровое неуважение к существующему положению вещей.

Несколько лет назад Бартон играл в футбол по австралийским правилам и сломал одну из костей предплечья – локтевую, которую хирург восстановил с помощью металлической вставки. После операции хирург посоветовал Бартону в течение 12 недель не поднимать тяжести более двух килограммов. Бартон изучил литературу и пришел к выводу, что для восстановления кости необходима нагрузка. Поэтому он разработал собственный план реабилитации, который включал постепенное увеличение тяжестей. Через несколько недель Бартон уже поднимал 15-килограммовые гантели. Через семь недель после травмы играл в футбол в финале местной лиги – и проиграл, хотя результат не имеет значения. Бартон не пренебрегает рекомендациями врачей, но не готов пасовать перед некоторыми упрямыми болячками, которые диктуют лечение, особенно при остеоартрите.

В 2017 году Бартон был одним из трех руководителей проекта, который дал старт программе GLA: D в Австралии. Задача GLA: D очень проста: дать знания и разработать упражнения людям с остеоартритом коленного и тазобедренного суставов. Бартон и небольшая армия преподавателей обучают физиотерапевтов по всей стране проводить занятия по программе, а затем собирают данные о том, как занимаются их пациенты. В момент нашего разговора Бартон вносил последние штрихи в годовой отчет за 2020 год. Судя по всему, GLA: D набирает обороты. За три года курс прошли 7641 человек, причем 80 % из них разделяют жалобу Лоури – остеоартрит коленного сустава. Через год после окончания курса эти люди сообщили, что боль уменьшилась в среднем на 31 %. Половина из них заявили, что стали «меньше или намного меньше пользоваться лекарствами», такими как парацетамол, противовоспалительные средства или опиоиды. Скорость ходьбы увеличилась на 14 %, а качество жизни, связанное с суставами, которое определяет влияние проблем с коленями на образ жизни человека, улучшилось на 36 %. Но, как показывает история Лоури, выяснилось еще кое-что. До начала программы четверть людей с остеоартритом коленного сустава планировали операцию. Через год после окончания программы GLA: D две трети из них так и не решились на нее. Они просто больше не хотели этого делать.

«Большинство пациентов и, соответственно, медицинских работников считают, что при остеоартрите главным фактором, вызывающим боль, является структура сустава. Они очень сосредоточены на рентгеновском снимке, – рассказывает Бартон. – Но мы знаем, что структура сустава очень слабо связана с выраженностью боли или даже с ее наличием». Бартон добавляет, что если мы дойдем до «кости на кости», то это повысит вероятность возникновения боли, но не гарантирует ее. Подобно адвокату, ведущему дело, Бартон размахивает вещественными доказательствами. В его клинике находится 82-летний мужчина с тяжелым остеоартритом коленного сустава. На рентгеновских снимках виден истонченный хрящ. Тем не менее этот человек каждые две недели пробегает 15 километров и по субботам участвует в пятикилометровом забеге. У него нет боли в колене, отмечает Бартон.

Чтобы понять, как такое возможно, стоит послушать свидетельство человека по имени Скотт Дай. Невысокий, торопливо говорящий человек, Скотт Дай – хирург-ортопед и доцент Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Он также известен кое-чем необычным. В конце 90-х годов Скотт Дай закрепил свое место в пантеоне врачей, которые ставят эксперименты на себе и расширяют знания человечества. Скотт Дай, которому в то время было 46 лет, попросил своего тогдашнего коллегу Джеффри Вопеля сделать артроскопию его колена. Процедура должна была иметь два отличия от стандартной. Невероятно, но Скотт Дай отказался от анестезии и сохранял сознание в течение всего времени. Другим отступлением от протокола было использование небольшого подпружиненного зонда, прикрепленного к концу металлического артроскопа, вводимого в колено. Зонд был специально сконструирован таким образом, чтобы с силой в полкилограмма давить на любую поверхность, к которой прикасается.

Начало работы было неудачным. Вопелю пришлось сделать два разреза в передней части колена, а затем открыть канал в суставе, проталкивая артроскоп через синовию – розовую, блестящую оболочку, покрывающую сустав. Этот первоначальный толчок, как сообщают Джеффри Вопель и Скотт Дай в написанной ими позднее статье, привел к «непроизвольным словесным восклицаниям» со стороны Скотта Дая, что едва не положило конец эксперименту. Природа этих восклицаний остается загадкой, но Скотт Дай подтвердил, что синовия, изобилующая нервами, обладает высокой чувствительностью.

Затем Вопель продвинул зонд глубже, и атмосфера в операционной стала спокойной. Джеффри Вопель надавил под коленной чашечкой. Скотт Дай вообще ничего не почувствовал. Вопель надавил на внутренний край мениска. Боли нет. Затем на внешний край мениска, который имеет нервы и кровоснабжение, – боль слабая или умеренная. Наконец Вопель надавил на нижние концы бедренной кости и верхнюю часть большеберцовой кости – «кость на кости» на рентгеновском снимке Лоури. Какова была реакция Скотта Дая? Никакой боли – только легкий дискомфорт на верхнем конце большеберцовой кости. Почему? Шелковисто-гладкий хрящ, покрывающий коленный сустав, не содержит нервных окончаний. Само по себе прохождение через него не может причинить боль.

Итак, если у вас остеоартрит коленного сустава, откуда берется боль? По словам Бартона, подозреваемых несколько. Кровоизлияние на кости, лежащей ниже, которое видно на МРТ, связано с болью. Кроме того, существует сверхчувствительная синовия, которая может воспаляться и вызывать резкие боли.

Синовия также выделяет жидкость, которая может скапливаться за коленом в так называемой кисте Бейкера, которая причиняет боль при сгибании и разгибании ноги.

Боль при остеоартрите часто носит генерализованный характер, поэтому может отдавать в мышцы вокруг колена. Она также может исходить от места соединения связок с костью. Но Бартон считает, что один виновник заслуживает особого упоминания.

«Нет ни одного нервного волокна, которое бы говорило: „Эй, здесь болит“. Есть нервные волокна, которые сообщают нам информацию о температуре, давлении, движении, – объясняет он. – Дело в том, что остеоартрит коленного сустава сопровождается низкоинтенсивным воспалением, при котором выделяются тепло и жидкость, поэтому нервы оказываются занятыми. А когда по проводам передается много информации, случаются ошибки».

Пару лет назад у Бартона был пациент по имени Рис Доннан, которому было около 30 лет. Он страдал от сильных болей в колене и прошел через нескольких хирургов. Первой операцией было вправление вывихнутой коленной чашечки. Затем ему провели несколько артроскопий, а после частичное эндопротезирование коленного сустава, в результате чего мужчина был искалечен артритом и к 24 годам стал практически неподвижен. Семь лет спустя Доннан с хроническими болями, прихрамывая, пришел в клинику Бартона.

Он был очень подавлен. У него были мысли о самоубийстве, и он ничего не мог делать без сильной боли. «Я поставил перед ним лестницу в рамках оценки и сказал: „Я хочу, чтобы вы встали на нее“», – вспоминает Бартон. Доннан ответил: «У меня заболит колено даже до того, как я начну это делать». Бартон сменил тактику. Он заверил Доннана, что тот не повредит колено, а затем начал с малого, попросив его встать на одну книгу, которую взял с полки. Доннан сделал это.

В течение нескольких дней Бартон добавлял по одной книге, постепенно увеличивая высоту. «Через неделю он уже не испытывал боли при выполнении этих действий», – отмечает Бартон. Не удовлетворившись подъемом по небольшой переносной лестнице, вскоре Доннан без проблем преодолел Сиднейский мост Харбор-Бридж и отправился в Перу, чтобы пройти по тропе инков.

История Доннана необычна, но, возможно, еще более поразителен тот факт, что Бартон каждую неделю встречается с такими пациентами. Как им становится лучше? Бартон подчеркивает, что такое ошеломляющее улучшение всего за семь дней наступает слишком рано, чтобы его можно было объяснить тем, что физические упражнения делают мышцы сильнее. Слишком быстро проходит воспаление в суставе. Очень важно, что многие пациенты, как и Доннан, испытывают боль, если даже думают о том, чтобы пошевелить коленом.

«При остеоартрите хирурги и врачи общей практики предупреждают: „Посмотрите на рентгеновский снимок. Здесь все структурно изменено. Теперь вам нужно быть осторожным, перестать бегать, перестать делать эти упражнения“, – продолжает Бартон. – Это вызывает страх. Если люди боятся совершать эти движения, потому что думают, что они вредны и опасны, то их болевой порог, вероятно, снижается».

Страх, вызванный убеждением, что движение опасно, усиливает восприятие боли как часть попытки мозга защитить поврежденную часть тела.

Что еще хуже, Бартон считает, что страх подпитывается чем-то в колене.

Возможно, вы помните, что при центральной сенсибилизации болит то, что не должно, и такое состояние называется аллодинией. Я сам испытывал это, когда легкое дуновение ветерка, касающееся моего колена, причиняло боль. Как отмечает Бартон, воспаление при остеоартрите повышает температуру, давление и вызывает отек, а все это изменяет ощущения в колене. В свою очередь они, просеянные через фильтр страха, могут быть неправильно истолкованы как боль. Страх может создать боль из ощущений, которые по своей сути не являются болезненными. Упражнения могут уменьшить этот страх. «Мы заявляем людям, что они не повредят колени, поднимаясь и спускаясь по лестнице. Но мы также делаем это постепенно, начиная с небольших шагов и переходя ко все более высоким ступеням, – отмечает Бартон. – Они учатся тому, что эти действия не должны быть вредными для их суставов, а затем практикуются и проверяют это на себе». По словам Бартона, это продолжение обучения – подкрепление опытом знания, что движение не представляет угрозы.

Если изменение мышления и уменьшение страха так важны, как же на самом деле помогает наращивание мышечной силы, которого добился Лоури в рамках программы GLA: D? Интуитивно можно подумать, что более сильные мышцы снимут нагрузку с колена и уменьшат сжимающую силу, действующую на него, особенно у людей с избыточным весом. Однако недавнее исследование показало, что, хотя более сильные квадрицепсы и уменьшают боль в колене при остеоартрите, это происходит не за счет снижения силы, действующей на колено, и не за счет изменения биомеханики ходьбы. Исследователи не нашли объяснения. Бартон, однако, ссылается на собственные наблюдения в клинике. Если последить за бегом людей, не обладающих хорошей силой квадрицепса, то можно заметить, что они часто приземляются с довольно прямым коленом, говорит Бартон. «Эти люди перераспределяют все силы на внутренние структуры колена. Если повысить силу квадрицепсов, то при ударе о землю они смогут принимать эти нагрузки с согнутым коленом, то есть квадрицепсами, а не внутренними структурами колена». Такая модель приземления, по мнению Бартона, изменяет ощущения в колене, которые воспринимаются механорецепторами и поступают в мозг. Это пока лишь теория, но перераспределение нагрузки может ослабить ощущения, которые мозг ошибочно воспринимает как боль.

Эту картину дополняет недавнее поразительное открытие. Испанский хирург-ортопед Эдуард Аленторн-Гели возглавил группу специалистов, изучивших результаты исследований, посвященных остеоартриту у бегунов. Всего было проанализировано 17 исследований, в которых было опрошено более 100 тысяч человек. Группа обнаружила, что чуть более 13 % элитных бегунов, среди которых были профессионалы, страдали артритом коленного или тазобедренного сустава. Контрольная группа неспортсменов, ведущих малоподвижный образ жизни, показала несколько лучшие результаты: артрит наблюдался чуть более чем у 10 %. Но когда были получены данные по любителям, чей пробег был значительно меньше, чем у профессионалов, частота встречаемости остеоартрита снизилась и составила всего 3,5 %.

Исследование показало, что для развития остеоартрита мало двигаться так же вредно, как и много.

«Если вы недогружаете сустав, сидите на диване и не занимаетесь физическими упражнениями, то сустав будет разрушаться быстрее», – подсказывает Бартон. Одна из причин заключается в том, что нагрузка на сустав стимулирует образование белков в хрящевой ткани, называемых протеогликанами, которые поддерживают ее в упругом состоянии и помогают амортизировать удары. Умеренные физические нагрузки, согласно исследованию, снижают риск остеоартрита коленного сустава и всех сопутствующих ему ощущений.

Прошло уже три с половиной года с тех пор, как Лоури должны были заменить колено. Этого до сих пор не произошло. Он проходит по пять километров в день и продолжает выполнять упражнения по программе GLA: D. Да, в начале занятий Лоури было больно, но боль постепенно отступала, что, по словам Бартона, нормальный процесс: боль обычно проходит примерно через 2–6 недель после начала программы упражнений. Как же Лоури стало лучше? Возможно, физические упражнения активировали выработку эндорфинов или запустили противовоспалительный эффект Кэтлин Слука. Или гипоалгезию, вызванную упражнениями, подтолкнула сила поддерживающих слов. Возможно, у Лоури стало меньше страха и появились новые убеждения о пользе физических упражнений, поэтому его мозг просто не создавал болевых ощущений при движении колена. Возможно, помогла и изменившаяся биомеханика. Каков бы ни был механизм, это отличная новость, поскольку, хотя эндопротезирование коленного сустава может дать хорошее обезболивание, оно не подходит примерно каждому пятому человеку и, как и любая операция, сопряжено с потенциальными осложнениями.

Все это вызывает недоумение. Основная причина замены коленного сустава – облегчение боли. Но если боль можно снять без хирургического вмешательства, то что, собственно, дает операция?

5. Пассажиры в автобусе (о вопросах к хирургии)

Средняя школа Роксборо – это громада из красного кирпича с нависающей дымовой трубой, тянущейся на целых три этажа и вырисовывающей драматический силуэт на фоне неба Кливленда, штат Огайо. Под ее западным фасадом находится заброшенная автостоянка, асфальт которой испещрен линиями трещин. Стоянка ограничена с одной стороны шатающимся ржавым забором, который упирается в бейсбольную клетку спортплощадки, а с другой – тремя теннисными кортами, некогда новенькие зеленые квадраты которых покрылись пестрыми пятнами от многолетней непогоды. Сквозь трещины в изношенном покрытии пробивается трава. В общем, мало что говорит случайному наблюдателю о том, что это теннисные корты имени Гарольда Т. Кларка, на которых когда-то выступали величайшие игроки мира.

Ярким летним днем в августе 1970 года болельщики устремились на главную арену, представляющую собой прямоугольную конструкцию из трибун – подмостков, увенчанных деревянными скамейками с разметкой, как на линейке – с пронумерованными белыми черточками, обозначающими места. Женщина в солнцезащитных очках Jackie O и безрукавке раздавала программки мероприятия – финала Кубка Дэвиса между США и Западной Германией. Посетители: мужчины в белых рубашках с короткими рукавами и тонких галстуках и женщины в платьях Twiggy – жадно хватали их. Это был парный матч, в котором за сборную США выступали Стэн Смит и Боб Лутц. На более поздний матч был заявлен Артур Эш. Один из зрителей занял место у корта, но, что интересно, мужчина лет 30 с короткими темными волосами, зачесанными набок, не выглядел так, будто пришел сюда ради удовольствия. В руках у него была современная кинокамера Nikon Super Zoom-8, которую он направлял прямо на чемпиона Стэна Смита, когда тот разгибался для оглушительной подачи или сворачивал туловище для сокрушительного бэкхенда. Смит вскоре должен был занять первое место в мире. Репортером был хирург по имени Роберт Ниршл, и он приехал сюда, чтобы решить проблему, из-за которой теннисная игра закончилась для несметного числа игроков.

Несколькими годами ранее Ниршл окончил ортопедическую программу в престижной клинике Майо в Рочестере, штат Миннесота. Затем он получил работу в Медицинском центре Джорджтаунского университета в Вашингтоне и перевез семью на восток. Они поселились в Маклине (штат Вирджиния), элитном районе, который облюбовали дипломаты и государственные служащие и который находится в нескольких минутах езды от столицы через реку Потомак. Жители этого района незадолго до того объединились и купили семь акров леса, чтобы создать клуб отдыха Такахо, выделив место для бассейна и четырех теннисных кортов. Ниршл, который в старших классах школы занимался теннисом, записал всю свою семью в Такахо и вскоре стал постоянным посетителем кортов, часами оттачивая свою игру. Однако вскоре что-то помешало его самоотдаче. При каждом ударе по мячу, особенно с бэкхенда, у Ниршла появлялась боль во внешней стороне правого локтя. Ноющая боль, которая не проходила даже после отдыха и изменения техники. Что было не так с его локтем? Лучше всего это можно понять, проведя простой эксперимент на себе.

Положите предплечье на стол ладонью вниз, а другой рукой проведите по внешней стороне локтя. Вы должны почувствовать костный выступ, расположенный чуть выше смешной кости[32]. От этого выступа на верхней части плечевой кости отходят три важные мышцы – разгибатели запястья и пальцев. Они растут как единое целое, а затем разделяются и тянутся вниз по верхней части предплечья, где крепятся к костям тыльной стороны кисти. Когда эти три мышцы одновременно сокращаются, они выполняют важнейшую работу: тянут запястье вверх. Это движение называется разгибанием. На самом деле, если положить руку на костное основание при сгибании запястья кверху, можно почувствовать, как двигаются сухожилия, что прикрепляют каждую мышцу к кости. Обычно вы задействуете эти мышцы, чтобы причесаться или привести руки в положение для набора текста – ничего сложного.

Разгибание запястья на теннисном корте может улучшить или разрушить карьеру игрока, будь то выступающий раз в неделю на социальных платформах любитель, или чемпион Уимблдона. Это связано с тем, что такое движение очень важно для выполнения одноручного удара с бэкхенда. Именно здесь и начинаются все проблемы. С каждым последующим ударом бэкхенда наносится сила около 70 ньютонов, что примерно соответствует весу шара для боулинга. Прикладывайте такую силу снова и снова, и в конце концов мышцы – разгибатели локтя и сухожилия разгибателей могут перегрузиться. И это вызывает боль. Ниршл, после всех этих выходных в живописном Такахо, заработал себе «теннисный локоть».

Как и следовало ожидать от специалиста по спортивной медицине, Ниршл сразу понял, в чем дело. Но чем больше он думал об этом, тем больше замечал нестыковок. Ниршл, как никто другой, знал, что одной из причин, по которой ведущие игроки становятся мировыми чемпионами, является невероятная сила, с которой они бьют по мячу. Но при этом у игроков самого высокого уровня заболеваемость «теннисным локтем» не выше, а даже ниже. Ниршла охватило любопытство. Почему элитные игроки избегают этого заболевания? Если бы ему удалось это выяснить, он смог бы справиться с собственной болью и, возможно, решить проблему своих пациентов. Примерно четыре из пяти человек с «теннисным локтем» выздоравливают в течение года, но 20 % испытывают постоянные боли и часто вынуждены полностью отказаться от игры. Может быть, Ниршл сможет помочь им?

Он начал изучать литературу. Читал статью за статьей, но ни одна из них его не удовлетворила. Ниршл, работающий сейчас в Джорджтаунском университете, решил, что ему придется провести собственное исследование. Начал он с анализа ударов ведущих игроков. Ему понадобилась кинокамера, и он купил Nikon. Но тут встал вопрос о доступе к игрокам самого высокого уровня. По счастливой случайности капитан американской команды Кубка Дэвиса, человек по имени Дональд Делл, жил неподалеку, в Вашингтоне. Ниршл договорился о встрече, объяснил свою проблему, и Делл организовал для него съемки команды. Таким образом, в тот жаркий августовский день Ниршл оказался в Кливленде на самом удобном месте.

Он менял катушку за катушкой в своей камере. Затем, вернувшись в Маклин, просмотрел видеозаписи ударов, которые делали американские игроки, – форхендов, бэкхендов, воланов и смешей. Вскоре он заметил закономерность в ударах. Но для сравнения ему нужны были снимки другой группы игроков – любителей. Поэтому Ниршл начал ездить по загородным клубам Вирджинии: от Такахо до Вашингтонского гольф-клуба и кантри-клуба и за его пределами. Он сделал сотни фотографий мужчин в коротких белых шортах и женщин в коротких белых юбках в различных фазах всевозможных ударов. В энтузиазме недостатка не было, но в одной области, как заметил Ниршл, имелся ключевой недостаток.

«Самым важным было создание силы удара», – отмечает Ниршл. Сейчас ему 87 лет. Его волосы стали серебристо-серыми, но по-прежнему аккуратно зачесаны набок, а серо-зеленые глаза смотрят со стальной силой человека, который не теряет остроты зрения. Он продолжает принимать пациентов в ортопедическом центре Ниршла в Арлингтоне, но свою последнюю операцию сделал в 2015 году. «Неопытные игроки, как правило, используют предплечья как для контроля, так и для силы, или мощности. Игроки мирового класса или опытные используют предплечья для контроля, но в плане силы полагаются на гравитацию, распределение веса тела и более крупные мышцы». Любители на играх выходного дня просто использовали предплечье для выполнения двух задач, когда оно должно было выполнять одну. Сухожилия разгибателей в локтевом суставе были перегружены до предела.

Ниршл был уверен, что добился значительного прогресса в понимании того, как техника делает любителей склонными к «теннисному локтю». Он отправил тезисы для выступления на конференции Американской академии хирургов-ортопедов, их приняли, и весной 1972 года Ниршл вместе с тысячами слушателей отправился на встречу в пещерные недра конференц-центра Лас-Вегаса, монолита в форме летающей тарелки с огромным круглым залом, в котором выступали «Битлз», «Лед Зеппелин» и Мухаммед Али. «В конце дня я участвовал в дискуссии. Думаю, меня туда поставили, потому что хотели спросить: „Ну, и к чему это все?“ Все остальные выступления уже закончились, и наша небольшая группа из трех или четырех докладчиков была единственной. Поэтому нас слушала самая большая толпа – может быть, четыре или пять тысяч человек». Доклад Ниршла о механике удара прошел на ура. Но в аудитории была небольшая группа врачей, которые слушали его особенно внимательно. Они открывали новый журнал и после окончания доклада обратились к Ниршлу с просьбой написать статью для первого номера. Он согласился, и статья под названием «Хороший теннис – хорошая медицина» была опубликована в журнале The Physician and Sportsmedicine в 1973 году. Именно тогда люди по-настоящему заметили доктора Роберта П. Ниршла.

Журналист Джим Каплан приехал и взял у него интервью для статьи в журнале Sports Illustrated. Артур Джонс, изобретатель тренажеров Nautilus, связался с ним, и Ниршл установил это оборудование для тренировки своих пациентов. Он быстро стал палочкой-выручалочкой для людей с «теннисным локтем», и они получали шикарное лечение. Ниршл анализировал их технику, составлял для них индивидуальные программы упражнений. Тем, кому требовалась дополнительная помощь, он мог вводить стероиды в область сухожилия разгибателей. Но всегда, что бы ни делал Ниршл, находились люди, которым просто не становилось лучше. В итоге они неизбежно задавали ему один и тот же вопрос: «Есть ли операция, которая может помочь?» «Я отвечал: „Ну, у нас есть одна старинная операция, и, если вы хотите ее попробовать, давайте попробуем“», – вспоминает Ниршл.

Эта старинная методика называлась процедурой Хохманна, которую впервые предложил баварский хирург-ортопед Георг Хохманн и описал в своей статье Über den Tennisellenbogen в 1927 году. Смысл операции прост: нужно как-то ослабить силу, действующую на место прикрепления сухожилий к костному выступу рядом с локтем, называемому латеральным надмыщелком. Что это означает на практике? «Просто берешь скальпель, находишь сухожилие в месте его прикрепления к латеральному надмыщелку и перерезаешь его», – объясняет Ниршл. Звучит варварски, и Ниршл не был счастлив, делая это, не в последнюю очередь потому, что процедура срабатывала примерно в 50 % случаев – так же часто, как и удачный бросок монеты. Ни на одном этапе хирург не определял, где именно находится проблема; по сути, он делал разрез мягких тканей и надеялся на лучшее.

Ниршл решил, что пришло время вернуться к основам. Он отправился в патологоанатомическую лабораторию в Джорджтауне, где часами вскрывал желтую, законсервированную плоть предплечий трупов, пока едкий запах формалина раздражал его ноздри. Ниршл обнаружил общий разгибатель и сразу под ним длинный. Но был еще один член этой тройки мышц, сгибающих запястье вверх, – короткий. Где он находился? Ниршл заглянул глубже и обнаружил нечто тревожное. Начало сухожилия короткого разгибателя было спрятано под длинным. Ниршл сразу же понял, что это важно. Хирурги, которые делали процедуру Хохманна, вообще не наблюдали короткий разгибатель. Может быть, именно в нем, задался вопросом Ниршл, кроется настоящая проблема?

Он не собирался выяснять это с помощью дополнительных осмотров: на столах для препарирования не нашлось бывших футболистов. Единственным вариантом стали живые пациенты с «теннисным локтем». «Если мы собираемся делать операцию, то, я думаю, нам придется переместить разгибатель длинной мышцы, чтобы раскрыть разгибатель короткой мышцы, осмотреть его и проследить, что произойдет», – Ниршл вспоминает, о чем он думал в то время. И он начал обсуждать этот вопрос с пациентами, которые уже не знали, что делать. Ниршл вспоминает обмен мнениями с самым первым пациентом, которому предстояла операция. Это был 1975 год. «Мне сказали: „Эй, делайте уже операцию“, – а я ответил: „Ну, конечно, я собираюсь взглянуть на ваш короткий разгибатель и посмотреть, что там“».

Наблюдать за работой Ниршла – значит восхищаться подвигом человеческой ловкости. Когда он делает первый разрез на коже рядом с локтем и отслаивает ее, открывая тусклый, белесый блеск сухожилия, его рука тверда и целеустремленна. Он захватывает длинный разгибатель щипцами, а затем ловко и настойчиво проводит лезвием скальпеля по его нижней стороне, чтобы обнажить сухожилие короткого разгибателя. Уже в этот момент корень проблемы становится очевиден. «Я увидел не только явное повреждение сухожилия, но и его разрыв, так что совершенно ясно понял, что это патологический участок», – говорит Ниршл.

Он начал предлагать операцию тщательно отобранным пациентам, которым не удавалось добиться улучшения при стандартной реабилитации – примерно каждому 20-му из тех, кто обращался к нему с «теннисным локтем». Ниршл проводил операцию за операцией, и каждый раз, когда обнаруживал короткий разгибатель, он видел одно и то же. Вместо твердого белого сухожилия у этих людей было мягкое серое, истекающее жидкостью. Ниршл отправил образцы в лабораторию, где они были окрашены и изучены под микроскопом. То, что Ниршл видел невооруженным глазом, оказалось еще более впечатляющим при увеличении.

Нормальный коллаген при окрашивании образует упорядоченные параллельные розовые линии, как у качественной древесины.

У пациента Ниршла сухожилия были похожи на древесно-волокнистую плиту – куча клеток, сплюснутых вместе и слабо уплотненных. Коллаген был полностью дезорганизован. «Как будто на пшеничное поле в Канзасе обрушился торнадо», – так выразился Ниршл. Клетки, называемые фибробластами, толкались, как неуправляемый сброд, пытаясь увлечь за собой мелкие кровеносные сосуды, и все они были деформированы. Это было не воспаление, заключил Ниршл, а дегенерация. Полумертвая ткань. Он начал удалять ее у пациентов осторожными, деликатными движениями скальпеля. Зачем Ниршл это делал? Ответ он сформулировал в одном из многочисленных ниршлеизмов, которые собрал в виде небольших руководств по хирургической практике: «Я рассматриваю нарушение функции в этом случае как инфаркт сухожилия. Это нездоровая ткань. Она, как правило, вызывает боль».

К 1979 году Ниршл прооперировал достаточное количество пациентов, чтобы опубликовать результаты 88 операций. Показатель их успешности посрамил архаичную процедуру Хохманна. Целых 98 % пациентов улучшили свое состояние, а 85 % вернулись к активным занятиям спортом. К Ниршлу стали обращаться самые известные теннисисты. Он прооперировал Стэна Смита, который после победы на итоговом турнире WCT в 1973 году впал в депрессию. После операции Смит выиграл Открытый чемпионат США по теннису в парном разряде в 1980 году, опередив Джона Макинроя и Питера Флеминга. Ниршл сотворил свое волшебство с испанцем Мануэлем Орантесом, который всего через 59 дней после операции на игровой руке выиграл у Джимми Коннорса чемпионат США по теннису на грунтовых кортах 1977 года. В знак благодарности Орантес прислал Ниршлу ракетку, которой он пользовался, и она занимает почетное место на стене консультационного кабинета Ниршла в Арлингтоне. Затем был чемпион Уимблдона Ричард Крайчек, за которым последовали многие другие. В 1996 году Ниршл выступил в одной из самых популярных утренних новостных программ США «Доброе утро, Америка». В 2017 году, в возрасте 84 лет и на закате своей яркой карьеры, Ниршл был удостоен одной из самых высоких наград, которые только может получить врач. Клиника Майо, постоянно занимающая первое место в мире, вручила ему награду, которая ежегодно присуждается лишь нескольким выдающимся медикам.

Но пока Ниршл получал награду среди ламп «Тиффани» и библиотечных стульев в величественном доме Фонда Майо в штате Миннесота, на другом конце света происходило нечто тревожное. Два врача вносили последние штрихи в работу, вывод которой, учитывая все признания Ниршла, был практически немыслим: операция Ниршла не работает. Возможно, Джорджу Мурреллу было суждено потрепать ей перышки. Его отец Тимоти Муррелл, работая врачом в Папуа – Новой Гвинее в 1960-х годах, перевернул давно существовавшие теории о пищевых отравлениях, связанных со свиным мясом. Он обнаружил, что причиной отравления является бактерия, а не аллерген или вирус, как считалось ранее, что привело к некоторому замешательству тех, кто все еще верил в старые теории.

На самом деле именно когда Муррелл-младший показывал слайды новаторских исследований своего отца на уроке биологии в 11-м классе в Аделаиде, его собственные медицинские амбиции переместились на первый план. «Мой класс, очевидно, увидел во мне что-то такое, чего не замечал раньше. Это было очень здорово, и тот кайф, который я получил от этого, подтолкнул меня к желанию заниматься исследованиями и медициной», – рассказывает Муррелл, которому сейчас 61 год. Он не только закончил медицинский факультет, но и получил стипендию Родса для обучения за рубежом в Оксфордском университете. Затем в 1989 году отправился в США для прохождения ортопедической стажировки, в том числе в течение двух лет в Нью-Йорке в ведущей в мире больнице специальной хирургии, расположенной рядом с Ист-Ривер в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена. «Во время года стажировки я познакомился со многими спортивными ортопедическими операциями, и одной из наиболее распространенных была процедура Ниршла для лечения „теннисного локтя“, – вспоминает Муррелл. – Хирурги, с которыми я работал, были уверены, что это очень полезная процедура для лечения рецидивирующего „теннисного локтя“».

Но 10 лет спустя произошло нечто, заставившее Муррелла усомниться в этом. Он присутствовал на конференции в Вашингтоне, где выступал Бернард Морри. Морри был всемирно известным локтевым хирургом и руководителем отделения ортопедии в клинике Майо. Эта должность предполагала высокий статус, но также включала работу с тяжелыми пациентами, которых никто не мог вылечить. Среди них оказались и те, кто не оправился после операции Ниршла. «Казалось, он не считает операцию действительно стоящей. Было много неудач, которые он видел», – вспоминает Муррелл.

На момент проведения конференции Муррелл снова жил в Австралии, работал хирургом-ортопедом в Сиднее и вел процветающую частную практику. Кроме того, он стал доцентом Университета Нового Южного Уэльса, где возглавлял Научно-исследовательский институт ортопедии. Учитывая неопределенность в отношении процедуры Ниршла, он подумал: почему бы не провести исследование?

Так получилось, что к нему обратился молодой студент-медик Мартин Крослак, который искал исследовательский проект. Муррелл предложил ему идею, она прижилась, и они приступили к разработке. Мужчины решили, что в ходе исследования будет сделано сравнение настоящей процедуры Ниршла с фиктивной. После получения надлежащего информированного согласия половине пациентов хотели провести настоящую операцию, а другой половине – такую, в ходе которой были бы выполнены все этапы процедуры Ниршла, но тогда, когда обычно удаляется мокнущая серая ткань сухожилия, операция бы заканчивалась. Это было бы классическое слепое исследование, призванное показать, действительно ли пациентам стало лучше благодаря последнему хирургическому шагу.

Первым препятствием для пары ученых стало прохождение их предложения через этический комитет местной службы здравоохранения. По словам Муррелла, оно прошло во многом благодаря тому, что некоторые ревматологи, входящие в его состав, разделяли желание получить больше доказательств. Но затем начались проблемы. «Государственная больница не позволила мне провести исследование, – вспоминает Муррелл. – Они сказали: „Как вы можете проводить плацебо-операции в государственной больнице? Либо ваша операция работает, либо нет“». Он начинал понимать, через что пришлось пройти его отцу, столкнувшемуся с укоренившейся ортодоксальностью истеблишмента. Тогда ученые представили эту идею местной частной больнице и, к своему облегчению, получили одобрение.

Вскоре после этого, осенью 2005 года, в газете St. George and Sutherland Shire Leader появились объявления, призывающие добровольцев с хроническим «теннисным локтем» принять участие в исследовании.

Теплым ноябрьским днем в небольшой больнице в пригороде Когараха Муррелл прооперировал первого добровольца. Крослак подготовил несколько обычных белых конвертов, в каждый из которых вложил листок с надписью «фиктивная операция» или «процедура Ниршла», и положил их в пластиковую папку. Перед отправкой пациента в операционную, пока Муррелл мылся и одевался у корыта из нержавеющей стали в соседней комнате, медсестра достала наугад один из конвертов и выложила его в записи пациента. Затем началась операция. Муррелл нашел костный выступ рядом с локтем, сделал надрез чуть выше него, нашел общий разгибатель, приподнял его над длинным разгибателем, а затем препарировал последний, чтобы обнаружить истоки короткого разгибателя. Сухожилие было тусклым и серым с классическими изменениями, характерными для «теннисного локтя». Тогда анестезиолог открыл конверт, достал листок бумаги и показал его Мурреллу. Там было написано «фиктивная операция». Что сделал Муррелл? Он просто отметил внешний вид сухожилия, затем закрыл разрез. Вот и все. Он оставил эту серую ткань – Ниршл называет ее «несчастной» – в покое.

Если борьба с государственной больницей и показалась ученым тяжелой, это было ничто по сравнению с тем, что произошло потом. Целых 10 лет они трудились над тем, чтобы набрать достаточное количество добровольцев для достижения статистических показателей. Процедура Ниршла, по словам Муррелла, просто не была распространена в этих краях, возможно, потому, что австралийские врачи и физиотерапевты не считали ее полезной. В апреле 2015 года, когда операции были проведены у 26 человек, по 13 в каждой группе, Крослак и Муррелл наконец довели исследование до конца.

В течение двух с половиной лет с каждым испытуемым проводилась целая серия тестов. Измерялись боль в покое и при движении, скованность и плавность. Фиксировались трудности при поворотах и поднятии предметов, способность сгибать и разгибать локоть и даже – с помощью устройства, которое Муррелл помог разработать и изготовить, – точное усилие, с которым каждый человек мог разгибать запястье на больной стороне. Однако после операции Муррелл больше не видел ни одного пациента. Все последующие действия выполнял Крослак и, как и его пациенты, не знал, кому была сделана настоящая операция, а кому – фиктивная.

Что же они обнаружили? По всем показателям боли и большинству функциональных показателей пациенты, которым была проведена операция Ниршла, добились значительных успехов. Но и тем, кому была проведена фиктивная операция, тоже стало лучше. Им всем стало лучше. Когда Крослак и Муррелл изучили результаты, оказалось, что различий между группами просто нет. Почему?

Муррелл – высокий и стройный, с копной в основном все еще светлых волос, и он справляется с прохладной сиднейской зимой, надев просторный твидовый пиджак поверх рубашки и галстука. В Оксфорде он стал чемпионом по легкой атлетике – его личный рекорд в тройном прыжке был более 15 метров, – и сейчас он поддерживает отличную форму. Учитывая все, что сделал Муррелл, он удивительно мягкий человек, и, возможно, именно поэтому с немалой долей смирения признает слабости хирургической деятельности. «Человеческий организм невероятно хорош в самосовершенствовании, а мы как бы мешаем ему, – замечает Муррелл. – Мы либо мешаем, либо являемся пассажирами в автобусе». Другими словами, когда врачи оперируют, они часто просто составляют компанию в процессе выздоровления – в ходе естественной истории болезни, из-за регресса симптомов или благодаря эффекту плацебо. Какова бы ни была причина, главный вывод исследования заключается в том, что удаление ткани, которая, по мнению Ниршла, вызывала боль, не дает никаких преимуществ по сравнению с оставлением ее в покое. Почему же это не помогло? «Это немного доисторическое решение, как и многое другое, что мы делаем в ортопедии, – думать, что вырезание небольшого участка макроскопически выглядящей плохо ткани решит проблему, – объясняет Муррелл. – Это явно травма, связанная с чрезмерной нагрузкой. Существует несоответствие между тем, что сухожилие может выдержать в плане нагрузки, и тем, какую нагрузку оно получает. Думать, что можно все восстановить, вырезав немного ткани, я считаю несколько наивным, теперь я это точно знаю».

Ниршл – очень обаятельный человек. Он очень умен, виртуозно работает в операционной, и у него есть резюме, за которое и умереть не жалко. Он помог бесчисленному количеству людей, используя сочетание физических упражнений, лекарств и хирургических вмешательств, основанных на обширных исследованиях, бо́льшую часть которых провел сам. По его подсчетам, он провел около 2000 процедур Ниршла и, в общем, получил фантастические результаты. Но исследование Муррелла показывает, что польза от операции заключается не в том, что, как однажды выразился Ниршл, соскребается «старая краска» с сухожилия. Сама по себе уверенность в том, что вы перенесли операцию, и ожидание того, что вам станет лучше, почти наверняка играют определяющую роль. Но есть еще кое-что особенное в Роберте Ниршле, что также может объяснить, почему его пациенты так хорошо себя чувствуют.

В 2011 году перед молодым психологом Люком Чангом встала дилемма. Как и все его коллеги, он очень хотел, чтобы у его пациентов дела шли лучше. Это означало, что ему необходимо стать лучшим терапевтом. Стандартный способ сделать это – стать экспертом в той части психотерапии, которая действительно имеет значение. В рамках когнитивно-поведенческого подхода применительно к лечению депрессии это может заключаться в том, чтобы заставить клиента усомниться в своих негативных мыслях. Терапевт может оспорить убеждение клиента, что, например, только потому, что девушка бросила его, никто не считает его привлекательным. Чанг мог бы просто глубже вникнуть в методы терапии, чтобы лучше их применять. Но тут возникла небольшая проблема, связанная с его офисом. Чанг проходил стажировку в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, и ему выделили комнату в Институте нейронаук и поведения человека имени Семела. Институт Семела находился всего в нескольких минутах езды на кадиллаке от предгорий Санта-Моники и сказочных особняков Бель-Эйр, а также прямо напротив нового медицинского центра Калифорнийского университета имени Рональда Рейгана. Но он стоял между ними, как неродной. В Институте Семела не было ничего ни роскошного, ни нового. «Это старое ветхое здание. В нем флуоресцентное освещение, а стены просто отвратительные и в пятнах, – живописует Чанг. – Там грязный линолеум». Вдобавок ко всему там были тараканы. Поэтому Чанг принялся за работу. Он покрыл линолеум ковром, повесил картины, чтобы скрыть дефекты стен. Купил лампу, чтобы создать более мягкий свет, и выключил неоновое освещение. Затем Чанг занялся собой. Он сменил теннисные туфли на дорогие мокасины. Смахнул пыль со своего спортивного пиджака. Надел галстук.

Зачем он все это сделал? Чанг знал, что до 70 % результатов психотерапии не имеют никакого отношения к самой терапии. Многим людям становится лучше из-за чего-то совсем другого.

Из-за того, что называется общими факторами. Это то, что происходит в любой терапии, независимо от того, работает ли она с негативными мыслями или раскрывает ваши глубочайшие фрейдистские неврозы. Одним из общих факторов являются близкие, доверительные отношения между клиентом и терапевтом. Другим фактором является принятие обеими сторонами обоснования терапии, той основы, на которой, как считается, она работает. Но Чанг, наводя порядок в своем кабинете, пытался использовать совсем другой фактор.

Люди, ожидающие, что терапия сработает, с большей вероятностью пойдут на поправку.

«По сути, вы продаете надежду» – так выразился Чанг. В то время он был стажером и отчаянно пытался создать впечатление опытного, заботливого и авторитетного человека, которому бы поверили клиенты. Он искренне желал, чтобы оформление интерьера и обновление гардероба убедили их в том, что им предстоит серьезная терапия. Но, несмотря на все усилия, было что-то, что работало против него, что-то, укоренившееся в его личности.

Чанг производит впечатление вундеркинда. У него густые черные волосы, подстриженные под каре, темные брови над напряженными орехово-карими глазами, бледная кожа без единой морщинки и пышная борода, которая, похоже, только недавно познакомилась с бритвой. Он носит очки в стальной голубой оправе, на шее у него тонкая побрякушка, надетая на темный свитер с открытым вырезом. Он обильно посыпает свои сообщения словами «типа», но в промежутках между ними демонстрирует поразительную широту знаний обо всем – от психологии до программирования и машинного обучения. Поэтому неудивительно узнать, что ему 41 год, а не 25. По иронии судьбы интеллектуальные качества, которые делают Чанга «топом», помешали его усилиям еще в том унылом кабинете в Институте Семела стать лучшим терапевтом.

Одним из действительно важных общих факторов является преданность. Терапевты, которые искренне верят в то, что их терапия сработает, которые привержены ей, получают лучшие результаты.

Чанг, однако, был завзятым скептиком. Он был убежден, что терапия работает в основном за счет вещей, периферийных по отношению к ее предполагаемому механизму. Он не верил в психотерапию, и это было плохо для его пациентов. Разочарованный, Чанг стал больше думать о преданности профессии. Он переоборудовал унылый офис в полуприличный терапевтический кабинет. С легкостью привел в порядок свою одежду. Но как Чанг мог убедить себя в преимуществах преданности?

Он пришел к выводу, что должен понять, как бесстрастная преданность терапевтов своей работе отражается на клиентах. Он должен был изучить ее, манипулировать ею, переворачивать и смотреть, что из этого получится. Но это означало, что одни терапевты будут верить в свою терапию, а другие – нет, что невозможно в консультационном кабинете, где предвзятое отношение каждого психолога к тому или иному методу лечения уже укоренилось. Тогда у Чанга возникла идея. А как насчет боли? Он знал, что убеждения пациента относительно обезболивающих средств могут помочь в борьбе с болью благодаря эффекту плацебо. Может быть, задался вопросом Чанг, убеждения врача относительно обезболивающего, его преданность ему также могут оказывать влияние?

Возможность проверить свои идеи появилась через несколько лет, когда Чанг устроился на работу в Дартмутский колледж, где также работал его наставник по постдоку и легендарный исследователь плацебо Тор Вагер. Чанг собрал группу для изучения этого вопроса, в которую вошел и Вагер. Первая задача состояла в том, чтобы контролировать убежденность врача в эффективности болеутоляющего средства. Это исключало привлечение настоящих врачей, которые уже прикипели к своим любимым препаратам. На их место решили взять студентов-психологов. Ученые объявили об этом в Дартмуте, и записалось около 200 человек. С наступлением зимы 2015 года они один за другим входили в величественный исторический зал Мур-Холл на территории Дартмутского кампуса в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир, всего в нескольких сотнях метров от поросшего деревьями берега идиллической реки Коннектикут. Облачались в синие хирургические операционные и белые халаты, словно проходили кастинг на роли интернов в сериалах «Анатомия страсти» или «Скорая помощь». Однако объявление о кастинге было немного нестандартным. Студентам сказали, что они будут вводить пациенту обезболивающее, но, чтобы понять, как оно действует, им придется испытать его на себе.

Чанг провел каждого «доктора» в одну из лабораторий на втором этаже, усадил их за небольшой стол и принес пробирку с этикеткой «Термедол. 7 % Икаптенол HCI Желе. Блокатор ГТО». Затем он выдавил немного термедола на маленькое блюдечко и попросил доктора смешать его с красным пищевым красителем. После этого Чанг достал баночку с вазелином – старинным бальзамом для сухой кожи. Он выдавил немного вазелина в другую посуду и попросил доктора смешать его с синим пищевым красителем.

Теперь Чанг втирал часть красного и часть синего геля в разные участки предплечья доктора. Затем достал ДТС – прибор, вызывающий болезненное ощущение жжения. Чанг прижал горячий прибор к коже, покрытой синим вазелином. «Да, – буднично сказали врачи, – это больно». Затем прижал к коже, покрытой красным термедолом. Как и ожидалось, врачи сказали, что это гораздо менее болезненно. Термедол, содержащий блокатор TRP-каналов, действительно работал. Была только одна маленькая загвоздка. Посмотрите любой справочник лекарственных средств – вы не найдете в нем икаптенола. И хотя исследования блокаторов TRP-каналов все еще ведутся, ни один из них пока не стал полноценным обезболивающим средством. Термедол – это полная выдумка. В пробирке тоже был просто вазелин. Так как же он снимал боль? Никак. Чанг просто снижал температуру термода, когда прижимал его к коже, покрытой красным гелем термедола. Первая часть эксперимента была завершена. Врачи присягнули на верность термедолу как лучшему обезболивающему средству, не обращая внимания на то, что это обычное вазелиновое масло.

Настало время «пациентов». Добровольцев одели в белые халаты пациентов и усадили напротив врача. Врач намазывал вазелин на руку каждого пациента и прикладывал горячий ДТС. «Да, больно» – таков был всеобщий ответ пациентов. Тогда врач намазывал руку пациента кремом «Термедол» и прижимал к ней горячий ДТС. Стало гораздо менее больно. Термедол работал. Да, на этот раз он действительно работал. Чанг не снижал температуру – она все время была установлена на 47 градусах Цельсия. Но как вазелин мог вдруг стать настоящим болеутоляющим средством?

Чтобы выяснить это, Чанг и его команда сконструировали нечто гениальное. Это был борцовский шлем с прямоугольной рамой из ПВХ-трубы, на которой размещалась камера GoPro, снимающая лицо владельца шлема. Врачи надевали шлем во время консультации, а сложная программная система, разработанная Чангом и его командой технологов, регистрировала точное выражение их лица.

Когда врачи прикладывали горячий прибор к покрытой вазелином коже, происходило нечто удивительное. Они едва заметно вздрагивали – как от боли. Но когда прикладывали к коже, покрытой термедолом, программа не улавливала ничего необычного. Выражение лица врачей оставалось невозмутимо нейтральным. Лицо – барометр всех наших чувств и передатчик эмоций во внешний мир – передавало пациенту неоспоримую уверенность врача в эффективности термедола. Термедол был и остается обычным вазелином, но врачи поклялись ему в верности. И он работал.

Что же рассказывает о процедуре Ниршла необычное исследование Чанга, опубликованное в журнале Nature Human Behaviour в 2019 году? Возможно, Ниршл видел, как после операции выздоравливало так много людей, что убедился в ее эффективности. Возможно, он действительно глубоко верил в благо своей операции и передал эту веру благодаря мимолетным выражениям своего лица, которые исследовал Чанг. Но что-то еще в Ниршле, возможно, помогало ему все это время.

Подсказку можно найти в интервью «Доброе утро, Америка» 1996 года. Вот как ветеран телеэфира Чарли Гибсон представил сегмент: «Сегодняшняя тема – теннис. Игра в теннис – прекрасный способ поддерживать себя в форме. Но то, что полезно для сердца, может оказаться убийственным для локтя, – произнес Гибсон. – С нами хирург-ортопед доктор Роберт Ниршл, пионер в области лечения „теннисного локтя“, и я рад, что сегодня вы с нами». Что ответил Ниршл? «О, мы с удовольствием». Мы. Мы с удовольствием. Когда я впервые услышал это, то опешил. Ниршл использовал первое лицо множественного числа, королевское «мы». Если задуматься о его происхождении, то становится немного неловко.

По одной из версий, величественное множественное число восходит к языку Англии XII века и временам правления Генриха I и II, когда оно использовалось для обозначения «Бог и я» и божественного права королей. Слово «мы», относящееся к единственному числу, является формой брендинга высокого статуса. Но это касается не только королевских особ. В 1989 году Маргарет Тэтчер, как известно, заявила: «Мы стали бабушкой». Это весьма распространенное явление. Пилоты используют «мы» и «наш» чаще, чем подчиненные им первые офицеры и бортинженеры.

Но есть кое-что еще более любопытное в королевском «мы». В 2013 году психолог Джеймс Пеннебейкер из Техасского университета в Остине провел исследование, в ходе которого изучалось поведение в группе при личной встрече, тексты повседневных электронных писем и формулировки в переписках между солдатами разного ранга. Пеннебейкер обнаружил, что люди с более высоким статусом чаще использовали слово «мы». Но при этом они делали и кое-что другое – чаще использовали «вы». Они были более «ориентированы на других» – черта, которая, возможно, и помогла им занять руководящую должность, поскольку ассоциируется со справедливостью, щедростью и, что особенно важно, большей полезностью. Именно поэтому еще один вывод, сделанный Чангом, столь интригующий. Пациенты отмечали, что врачи проявляли больше сочувствия при использовании термедола – препарата, про который «знали», что он сработает. Чанг не может точно сказать почему, но у него есть некоторые соображения. Если вы знаете, что человек будет испытывать боль, то чувствуете ответственность и находитесь в напряжении, в то время как, если знаете, что обезболивающее сработает, вы можете оставаться более спокойным, успокаивающим или больше говорить, уделять больше внимания.

Вот в чем дело. Раз за разом в исследованиях обнаруживается, что одни и те же черты предсказывают реакцию на плацебо: уверенность врачей; насколько позитивно они оценивают вероятный исход; насколько внимательно и сочувственно относятся к пациенту. Ниршл обладал всеми этими качествами в полной мере, а также, если принять выводы Пеннебейкера, чувством статуса, которое сопровождалось душевной щедростью по отношению к другим. В общем, доктор Ниршл оказался идеальным кандидатом для передачи эффекта плацебо своим пациентам.

Однако, стоит отметить, сам Ниршл был иного мнения. Исследование Крослака и Муррелла, по его словам, глубоко ошибочное. У них было всего 26 пациентов. Они не отправили ни одного образца сухожилия разгибателя в лабораторию, чтобы подтвердить повреждение. «Мы понятия не имеем, была ли там патология, – говорит он. – Одна из моих лучших цитат для коллег: „Если оперировать нормально и не слишком накручивать себя, результаты могут оказаться очень хорошими“». По словам Ниршла, в фиктивной операции присутствует фундаментальная проблема. Рассекая общий разгибатель и длинный, чтобы увидеть короткий, вы, по сути, «освобождаете» некоторые мышцы, которые тянут и перегружают сухожилия. Это своего рода мини-версия процедуры Хохманна. Чтобы добраться до серого, полумертвого материала короткого разгибателяя, по словам Ниршла, нужно сделать то, что также помогает при «теннисном локте». На самом деле это была не фиктивная операция. Но тогда, спросил я, неужели невозможно провести ненастоящую операцию Ниршла? «По сути, это так», – ответил он. Поэтому эффективность процедуры Ниршла, как ни странно, не поддается фальсификации. Австралийское исследование получило награды, а по результатам недавнего анализа его качество было оценено как отличное. Тем не менее Муррелл признает, что небольшое количество пациентов ограничило исследование.

Добиться совершенства в любом исследовании – задача не из легких. Но пока Крослак и Муррелл завершали свою работу, кто-то пытался сделать именно это. Он стремился провести идеальное слепое тестирование операции.

Этот некто проводил исследование, выводы которого были бы вне конкуренции, и сосредоточился он на том, что практически у каждого человека с возрастом вызывает проблемы. В результате этот ученый изменил медицинскую практику. Но за это пришлось заплатить. В нескольких кварталах от паромного терминала на берегу залива Сан-Франциско, в районе, известном как СоМа, стоит огромное здание с низким стеклянным фасадом, похожее на аэровокзал, скрещенный с торговым центром, и занимающее площадь 50 футбольных полей. У Москоун-центра яркое прошлое. В 1995 году в нем снимался триллер «Сеть» с Сандрой Буллок, а совсем недавно размещался стенд Fortnite Battle Royale на конференции по видеоиграм. Но в 2001 году в здании произошло то, что, возможно, повлияло на жизнь гораздо большего числа людей.

В один из февральских дней хирург из Хьюстона Брюс Мозли выступал с докладом на 68-й ежегодной встрече Американской академии хирургов-ортопедов. Пока Мозли рассказывал и демонстрировал слайд за слайдом с графиками, фактами и цифрами, в огромном зале царила тишина – лишь изредка по слушателям, сидящим ровными рядами, пробегал ропот. Но когда Мозли закончил, начался настоящий ад. Люди были в ярости. Они толпились у микрофонов. Они были совершенно вне себя. Они кричали. Они почти плакали, вспоминает Теппо Ярвинен, финский профессор ортопедии, который, будучи хирургом-стажером, являлся частью восторженной аудитории Мозли. «Мы наблюдали, как Брюс Мозли cбросил бомбу на медицинскую дисциплину». Что же такого сделал Мозли, что привело толпу угрюмых медиков в неистовое бешенство? Он бросил вызов практике, которая была сердцем и душой ортопедической хирургии.

В то время хирурги обычно предлагали пациентам с остеоартритом коленного сустава одну операцию. Она называлась артроскопической санацией и лаважем. Хирург вводит металлический артроскоп, осматривает внутреннюю поверхность колена, сглаживает повреждения хряща, выстилающего сустав, подрезает разрывы мениска, удаляет мусор и промывает все это несколькими литрами физраствора.

Ежегодно только в США проводится 650 тысяч таких операций, стоимость которых составляет 3,25 миллиарда долларов.

Однако Мозли сомневался в их эффективности. Поэтому организовал исследование, в котором приняли участие около 160 человек с остеоартритом коленного сустава, и разделил их на три группы. Первой группе была проведена стандартная артроскопия с выравниванием, обрезанием и промыванием. Второй группе сделали артроскопию только с промыванием. Третья группа получала плацебо: хирург делал три разреза на передней части колена, сгибал и разгибал его, как при настоящей операции, но не вводил артроскоп в колено.

Мозли наблюдал за пациентами в течение двух лет, проверяя, как они чувствуют боль и как их колено справляется с нагрузками вроде ходьбы или подъема по лестнице. Почему зал в Москоуне взорвался? Мозли обнаружил, что люди, получившие плацебо, справлялись с нагрузкой после операции так же хорошо, как и те, кто испытал настоящее хирургическое вмешательство. Эта операция, источник жизненной силы хирургов, которую они раз за разом совершенно добросовестно предлагали пациентам, оказалась пустой тратой времени. В Центре Москоун ощущалась тревога.

Ярвинен, напротив, оказался очарован. «Это был просто судьбоносный момент, – говорит он. – Боже мой, какое прекрасное исследование, какие поистине судьбоносные данные». Исследование Мозли дало начало чему-то новому. Ярвинен вернулся в Финляндию и поступил в ординатуру по ортопедической хирургии в Университетскую клинику Тампере, города, известного своими озерами и кровяной колбасой – деликатесом под названием «мустамаккара». Ярвинен быстро освоился, и вскоре стало очевидно, что одна процедура будет занимать значительную часть его времени.

Люди, в основном пожилые, приходили с болью в колене, иногда после травмы, иногда просто так. Ярвинен осматривал их и назначал магнитно-резонансную томографию. Очень часто он обнаруживал разрыв мениска – С-образной части амортизирующего хряща, расположенного в коленном суставе. Далее все происходило по отлаженной схеме. Ярвинен ставил пациентов в лист ожидания на дневную операцию. Затем, когда освобождалось место, проводил операцию по обрезанию разорванного мениска и восстановлению его гладкого края – артроскопическую частичную менискэктомию. «Это был своего рода хлеб с маслом для молодого ординатора. Очень простая процедура, которую легко освоить. Нужно научиться пользоваться оптическим прицелом и маневрировать вокруг колена».

По мере того как Ярвинен проводил операцию за операцией и становился все более опытным, у него постепенно сформировалась идея. Он хотел провести собственное фиктивное исследование с тех пор, как услышал Мозли в Сан-Франциско. Почему бы, думал он, не провести его на артроскопической частичной менискэктомии. Но мотивы Ярвинена не были иконоборческими. Он не хотел доказать, что артроскопическая частичная менискэктомия бесполезна. Напротив, он хотел показать, насколько она хороша. В своем юношеском задоре Ярвинен хотел быть защитником профессии, в которой одна из процедур оказалась брошена на плаху выводами Мозли. Если взглянуть на биографию Ярвинена, то нетрудно понять почему. Он вырос в Турку, старейшем городе Финляндии, расположенном на юго-западе у впадения реки Аурайоки в Архипелаговое море – скопление тысяч островов, которые похожи на шрапнель, разлетевшуюся в холодных водах Балтийского моря. Отец ученого, Маркку Ярвинен, был не только хирургом-ортопедом, но и пионером артроскопической хирургии коленного сустава в Финляндии, а также врачом финских олимпийских команд в 1976-м и 1980-м. Когда Ярвинен был маленьким мальчиком, в их доме часто бывали спортивные знаменитости, в том числе бегун на длинные дистанции Лассе Вирен, «Летающий финн», завоевавший четыре золотые олимпийские медали. «Это было круто для молодого, увлеченного спортом ребенка. Я боялся разговаривать с этими звездами – в то время они были героями. Меня поражало то, что мой отец разговаривал с ними так же, как и со всеми остальными», – вспоминает он.

Ярвинен обратился к своему начальнику в Тампере, хирургу со стажем по имени Рейн Сихвонен, вместе они обдумали идеи исследования и начали разрабатывать стратегию. Чтобы доказать работоспособность артроскопической частичной менискэктомии, нужно было показать, что обрезание хряща и только оно улучшает состояние людей (в бизнесе это называется испытанием эффективности). Поэтому исследователи составили контрольный список. Требования к пациентам были следующие: люди возрастом от 35 до 65 лет, с болями в колене, продолжающимися не менее трех месяцев. Тип разрыва должен быть одинаковым: только дегенеративные разрывы, которые происходят, когда мениск стареет. Место разрыва должно быть одинаковым: медиальные разрывы на внутренней стороне двух хрящей. Для чего же все это? Ярвинен и Сихвонен хотели убедиться, что теоретически именно в разрыве кроется причина боли. Как они могли убедиться в этом? Каждый разрыв должен был быть подтвержден на стандартной магнитно-резонансной томографии. Но все равно оставалась проблема.

Дегенеративные разрывы мениска – обычное возрастное явление, но есть и кое-что другое. Остеоартрит – чаще всего заболевание пожилых людей.

Эти два заболевания встречаются настолько часто, что разрыв мениска теперь рассматривается как неотъемлемая часть остеоартита. Дело в том, что остеоартрит тоже может причинять боль. Ярвинен и Сихвонен должны были быть уверены, что остеоартрит не является причиной боли у их пациентов, поскольку это запутало бы ситуацию. Они решили сделать рентгеновские снимки и доказать, что у каждого пациента нет остеоартрита коленного сустава, но и это сопровождалось проблемами. Рентгенологи, рассматривая рентгеновские снимки коленного сустава, часто расходятся во мнениях относительно выраженности и даже наличия остеоартрита. Поэтому Ярвинен и Сихвонен решили, что рентгенолог опорно-двигательного аппарата и старший хирург каждой больницы, участвующей в исследовании, должны согласиться с отсутствием или минимальными признаками остеоартрита на рентгеновских снимках коленного сустава у будущих пациентов. Затем были набраны лучшие хирурги-ортопеды Финляндии, которые имели многолетний опыт проведения артроскопической частичной менискэктомии. Они были готовы приступить к работе.

В 2007 году, в самый разгар финской зимы, санитар вкатил первого пациента в операционную. Анестезиолог ввел ему эпидуральную анестезию и легкий седативный препарат; пациент ничего не чувствовал ниже пояса, но был в сознании, хотя и немного сонливый. Сихвонен смазал йодом больное колено, накрыл его стерильной тканью и сделал два разреза спереди. В один из них он ввел артроскоп. С помощью камеры артроскопа Сихвонен обнаружил разрыв мениска и повернул монитор так, чтобы пациент мог видеть свой поврежденный хрящ. В качестве доказательства во время операции велась видеосъемка. Затем Сихвонен попросил медсестру повернуть монитор обратно, чтобы пациент ничего не видел. Медсестра открыла конверт, достала оттуда лист бумаги и показала его Сихвонену. Это был листок рандомизации, на котором могло быть написано: «резекция мениска» или «плацебо-операция». Сихвонен молча прочитал его.

То, что Сихвонен сделал дальше, противоречило всему, чему учили и его, и всех остальных хирургов-ортопедов. Он достал нечто, похожее на электрическую зубную щетку, с узким металлическим стержнем, торчащим с одного конца. Внутри него крошечная насадка, похожая на миниатюрную средневековую булаву, которая вращается с большой скоростью. Если провести ею по истертому краю разорванного мениска, она счистит рыхлый хрящ, который отсасывается артроскопом, оставляя мениск чистым и гладким. Но сегодня внутри не было насадки, и Сихвонен не стал вводить бритву внутрь колена. На бумаге было написано «плацебо-операция». Он включил прибор и прижал его к внешней стороне колена пациента, чтобы имитировать звук и ощущения. Затем запустил насос, подающий физраствор через артроскоп. При этом раздавались громкие хлюпающие звуки, но хрящ не удалялся. Все это было тщательно продуманной мистификацией с единственной целью: заставить пациента думать, что ему делают настоящую операцию. Испытания, получившие название «Точность», уже официально начались, и Ярвинен был уверен, что они покажут преимущества артроскопической частичной менискэктомии.

Тем временем в старом шведском городе Лунд, расположенном в 800 километрах на другом берегу Балтийского моря, молодой исследователь Мартин Энглунд трудился над другим исследованием. Энглунд, также работавший в Массачусетсе в Медицинской школе Бостонского университета, входил в состав исследовательской группы, перед которой была поставлена несколько прозаическая задача. Она заключалась в случайном обзвоне жителей Фрамингема, небольшого городка на окраине Бостона. Когда кто-то брал трубку, сотрудник группы уточнял, подходит ли человек под возрастное ограничение от 50 до 90 лет и может ли он ходить. Если ответ был положительным, исследователь обращался с необычной просьбой: «Согласны ли вы пройти магнитно-резонансную томографию правого колена?» Это было утомительно, но в конце концов около тысячи человек согласились. Исследователи хотели выяснить следующее: если взять случайных пожилых людей, у скольких из них будет разрыв мениска? Ответ, как я уже сообщал во введении, – почти треть. У чуть более чем 308 жителей Бостона обнаружился разрыв мениска. Но Энглунда и его команду интересовало и другое. Каково это – жить с поврежденным мениском? Оказалось, что большинство людей, а точнее, 61 % не испытывают никакого дискомфорта. У них вообще не было никаких симптомов. Ни острой, ни ноющей боли, ни скованности. Заинтригованные, исследователи начали тщательно изучать полученные данные, задавшись еще одним вопросом. Появляются ли симптомы, если у вас есть остеоартрит? Они обратили внимание на людей, у которых на рентгеновских снимках были хотя бы незначительные признаки остеоартрита, а также присутствовали боли в колене: у 63 % из них оказался разрыв мениска. Если исходить из традиционного мнения, что поврежденный мениск болит, то находка имела большой смысл. Но затем команда посмотрела на людей с остеоартритом, у которых вообще не было боли в коленях. У скольких из них был разрыв мениска? Как ни странно, их доля была почти такой же: у 60 %.

Разрыв мениска, как показал Энглунд, абсолютно совместим с полным отсутствием боли.

Это открытие заложило глубинный заряд в исследование Ярвинена. Оно нанесло удар по всему обоснованию операции артроскопической частичной менискэктомии. Если не существует прямой связи между разрывом мениска и болью, то как может существовать прямая связь между обрезанием мениска и избавлением от боли? Но для Ярвинена все оказалось еще хуже. Хотя результаты исследования Энглунда были опубликованы в журнале The New England Journal of Medicine в сентябре 2008 года, он указал на отсутствие связи между разрывом мениска и болью в колене в своей статье еще в 2004 году, когда Ярвинен только начинал заниматься дизайном программы «Точность». Эту статью он еще не читал.

«Мы разрабатывали программу „Точность“ как испытание эффективности, чтобы стать самыми популярными ребятами в своей дисциплине, – вспоминает Ярвинен. – Теперь, узнав то, что должны были знать, еще когда начали разрабатывать испытание, мы поняли, что оно вряд ли сработает». Ярвинен был ошеломлен и смущен, но продолжал работать. Это был тяжелый труд. Поскольку разрыв мениска очень часто сопровождается остеоартритом, было практически невозможно найти людей с разрывом и без артрита. Но когда ученым это удавалось, протокол был очень строгим. Ярвинен сам никого не видел и не оперировал. Он находился на расстоянии, чтобы не «загрязнить данные» тем самым эффектом плацебо, который обнаружил Люк Чанг. Хирург, оперировавший пациентов, также никогда их не видел. За каждым из них следила отдельная группа, и никто из ее членов не знал, кому что досталось. В течение целого года исследователи Ярвинена следили за своими пациентами-добровольцами, при этом все оставались в неведении относительно того, кому была сделана фиктивная операция. Через 2, 6 и 12 месяцев исследователи просили каждого пациента заполнить анкету. Испытывали ли они боль в колене после физической нагрузки? Фиксировалось ли колено и могли ли они его согнуть или разогнуть? Появилась ли у них хромота? Насколько сильной была боль в целом? Могут ли они приседать? Могут ли подниматься по лестнице?

В марте 2012 года, спустя почти пять лет после начала исследования, хирурги прооперировали 146 человек, половина из которых перенесла фиктивную операцию, и этого было достаточно, чтобы начать анализировать результаты. Но навязчиво строгий Ярвинен все еще был не удовлетворен. Он создал комитет, который сделал нечто необычное: разделил данные и получил набор результатов для каждой из двух групп – тех, кому сделали артроскопическую частичную менискэктомию, и тех, кому не сделали. Но они не знали, кто из них кто. Первую группу назвали «А», а вторую – «В». Сначала специалисты предположили, что группе А провели настоящую операцию. Они сделали выводы исходя из этой предпосылки, и каждый автор из комиссии по написанию статьи подписал их. Затем предположили, что группе B провели реальную операцию. Они снова сделали выводы, и снова каждый автор подписал их. Они, по сути, закрепили за собой то, что, по их мнению, показало исследование. Даже в том, как были оформлены результаты, не должно было быть никакой предвзятости. Карты были раскрыты только после упорного труда в течение почти половины десятилетия.

Моя беседа с Ярвиненом состоялась в 9 утра. Честно говоря, он был не в лучшей форме. Он писал всю ночь, спал всего четыре часа или около того, и его мучила сонливость. На фотографиях, сделанных в ранние годы, Ярвинен запечатлен ярким мужчиной с квадратной челюстью, подстриженной бородой и густыми, зачесанными назад волосами светло-рыжего цвета. Норвежский воин в очках с темной оправой. С тех пор он немного располнел, лицо воина стало одутловатым, под глазами появились темные круги. Однако он ухожен, борода аккуратная, волосы расчесаны. На нем свежая рубашка-поло бело-зеленого цвета, а кожа загорела на финском солнце до золотистого блеска. Когда он рассказывает мне о том, что произошло после публикации его исследования в том же самом высококлассном журнале, который опубликовал исследование Энглунда, я не могу не задаться вопросом о том, как оно на него повлияло.

Исследование, конечно же, показало, что и люди, которым была сделана настоящая, и люди, которым была проведена фиктивная операция, показали одинаково хорошие результаты.

В среднем в каждой группе улучшение было значительным. Обрезание мениска не уменьшило боль и не ограничило функции сустава, что является проблемой для самой частой процедуры, выполняемой хирургами-ортопедами. В 2006 году только в США их было проведено 425 000. Это было проблемой и для Ярвинена, который точно помнит, когда все пошло наперекосяк.

«Вы должны понимать, что мой отец был спортивным хирургом-ортопедом, поэтому я знал много знаменитостей и даже изобретателей артроскопии. Многие из них бывали у нас на даче в Финляндии и являлись хорошими друзьями, – делится Ярвинен. – Я посещал конференции по артроскопии от двух до пяти раз в год. Я встречался с этими ребятами за чашкой кофе. Мы обсуждали, как поживают их семьи, как они стали дедушками. В течение 2013 года встретился с одним из них примерно пять раз. А потом все изменилось. Я могу точно назвать день, потому что это был День подарков 2013 года». Что же такого особенного произошло в четверг, 26 декабря 2013 года? Это был день, когда опубликовали исследование Ярвинена. «В следующий раз, когда я увидел этих ребят, они даже не посмотрели на меня. Я попытался сказать „привет“, поднял руку, но они прошли мимо, как будто не знали меня».

Ярвинен провел исследование и стал изгоем в кругах артроскопистов. Вскоре в журналах начала появляться критика. Группа хирургов заявила, что New England Journal of Medicine предвзято относится к артроскопической хирургии. Они утверждали, что ни один человек «в здравом уме» не согласится на фиктивную операцию, и поэтому результаты исследования не могут быть «обобщены на психически здоровых пациентов». Другой критик высказал мнение, что, «к сожалению, любое исследование, изучающее операции на людях, родившихся и выросших в Финляндии, не может быть экстраполировано на остальной мир», поскольку финны исповедуют «сису» – особую форму мужества, смелости и решительности, которая влияет на то, как они справляются с болью. Что же говорит Ярвинен? Испытуемые дали четкое, хорошо обдуманное информированное согласие. А если внутренняя сила «сису» и повлияла на результаты, то в равной степени в обеих группах – все были финнами, – так что ключевой вывод об отсутствии различий сохранился. Ярвинен считает, что эти колкости говорят об отчаянии: «У нас закончились пули, теперь мы бросаем камни».

Показатели артроскопической частичной менискэктомии остаются высокими в США, но снижаются в Финляндии, где, по словам Ярвинена, многие хирурги участвовали в программе «Точность» и наблюдали результаты воочию. Кроме того, они работают в основном в государственной системе, поэтому имеют мало финансовых стимулов для продолжения этой процедуры. Я спрашиваю Ярвинена, уверен ли он в том, что от артроскопической частичной менискэктомии в конце концов откажутся. «Науку двигают вперед похороны», – отвечает он. Это цитата из трудов лауреата Нобелевской премии немецкого физика Макса Планка, которую нужно понимать буквально. Оппонентов не победить рациональными истинами – их убеждения должны умереть вместе с ними. Только когда сегодняшняя молодежь, взрощенная богатой землей новых идей, станет завтрашним авангардом науки, может произойти концептуальная смена караула. К сожалению, опыт Ярвинена подтверждает это. За последнее десятилетие его не пригласили выступить ни на одной международной конференции по ортопедии.

В наши дни Джордж Муррелл – травматолог, специализирующийся на хирургии плечевого сустава. Многие люди приходят к нему на прием с одной проблемой. Если поднимать что-то слишком тяжелое, слишком часто или слишком неаккуратно, особенно с возрастом, можно порвать сухожилия плеча. Хирурги часто пытаются исправить это с помощью операции, называемой восстановлением ротаторной манжеты, – операции, которая была хлебом насущным для Муррелла на протяжении большей части его профессиональной жизни. Однако в последнее время появились исследования, свидетельствующие о том, что хирургическое вмешательство не лучше устраняет симптомы, чем простое укрепление плеча с помощью физиотерапии. Эти исследования скоро достигнут собственной, неумолимой кульминации. Под руководством профессора Яна Харриса из Сиднейского университета восстановление ротаторной манжеты будет проверено в ходе исследования с фиктивной операцией. Оно называется «Австралийское исследование ротаторной манжеты», и Теппо Ярвинен является его ассоциированным исследователем.

Муррелл принимает это исследование очень близко к сердцу. Он нервничает – боится, что оно покажет бесполезность.

Как он поступит, спросил я, если команда Харриса проведет безупречное исследование, которое покажет отсутствие пользы от операции? Отказался бы он от восстановления ротаторной манжеты? «Мне было бы трудно, потому что я эмоционально привязан к попыткам исправить порванные сухожилия ротаторной манжеты», – говорит Муррелл.

Волны новых научных достижений накатывают на нас, в то время как волнорез того, что мы уже делаем, крепко держится. Что же делать пациентам? Харрис, хирург-ортопед, автор замечательной книги «Хирургия – лучшее плацебо», дает простой ответ: «Просто спросите хирурга: „Буду ли я чувствовать себя лучше после операции или без нее?“»

Это вопрос, который очень важен для людей, подвергающихся хирургическому вмешательству для лечения боли. И для ответа на него нужны доказательства. Вы, наверное, заметили кое-что в исследовании Крослака и Муррелла, посвященном процедуре Ниршла, и в исследовании группы Ярвинена, посвященном артроскопической частичной менискэктомии. В каждом случае одним из основных показателей успеха было отсутствие боли. А теперь задайте себе вопросы. Почему до сих пор никто не провел исследование, чтобы проверить, помогает ли наложение гипсовой повязки на сломанную руку? Или восстанавливает ли зрение замена хрусталика при катаракте? Или может ли пересадка печени человеку, умирающему от печеночной недостаточности, спасти ему жизнь? Ведь зажившую кость, восстановленное зрение и нормальную работу печени – все это видно сразу. Показатели объективны. Их можно измерить с помощью рентгена, таблицы для проверки зрения, анализа крови. Боль – другое дело. Она хамелеон. Она может исходить от поврежденной ткани. Но с таким же успехом и от чувствительных нервов. Она может быть выученной, обусловленной. И успешное обезболивание, как прекрасно показал Люк Чанг, может зависеть от капризного факта – насколько врач заинтересован в лечении. Как он смотрит на вас. Насколько он заботится о вас.

Если речь идет о боли, то вероятность того, что врач – просто «пассажир в автобусе», очень высока. В этом случае было бы ошибкой исправлять анатомию с помощью хирургии.

Если хирург говорит, что большинству его пациентов становится лучше после операции, это еще не говорит о том, что они жили бы хуже без операции. И если операция работает благодаря эффекту плацебо, то не лучше ли получить его без хирургического вмешательства? Ведь оно никогда не обходится без риска. Ярвинен недавно опубликовал результаты пятилетнего наблюдения за участниками программы «Точность». В обеих группах сохранялись сходные улучшения, однако выявилось тревожное различие. В группе, которой провели реальную операцию, на 13 % чаще развивался остеоартрит в прооперированном колене. Как показала программа «Точность», артроскопическая частичная менискэктомия не только не дает никаких преимуществ, но и может навредить людям.

Подобные исследования проводятся не для того, чтобы доказать бессмысленность хирургии. Они дают нам информацию, которая является основой для информированного согласия. Без нее люди не могут решить, подходит ли им операция. Давайте посмотрим правде в глаза – в конечном счете это решение всегда остается за нами. Самое меньшее, что мы можем попросить у врача, – это предоставить всю необходимую информацию.

6. Матрица безопасности (роль гипноза в лечении боли)

Ясным летним днем, в выходной, сразу после Рождества 2018 года, Анна Цеестратен и ее девятилетняя дочь Корали нежились на солнышке у пирса на Помпано-Бич – одной из многочисленных полосок теплого бежевого песка с видом на высотки побережья Майами во Флориде. Корали только что вышла из воды, посмотрела вниз и заметила нечто необычное. На верхней части правой ноги, чуть ниже линии плавок, появилась шишка. Корали тут же показала ее маме. «Я подумала, может быть, кто-то укусил ее в воде, – говорит Цеестратен. – Она вовсе не выглядела больной, и температуры не было». Тем не менее Цеестратен подумала, что лучше обратиться к врачу, и они отправились в отделение скорой помощи ближайшей больницы. Врач взял несколько анализов и затем исчез на, казалось, непомерно долгое время, чтобы проверить простой укус.

«Это было ненормально. Потом врач подошел ко мне и сказал: „Вам нужно вернуться на родину и поговорить со своим врачом“».

Он вручил Цеестратен, которая свободно владеет французским, родным голландским, а также английским языками, бумагу с направлением к врачу. «Они дали мне направление на английском языке, которое я не очень поняла, потому что там была медицинская терминология».

Цеестратен начала волноваться. Они с дочерью прилетели домой в Монреаль и отправились к терапевту. Была середина января, и на канадский город обрушились сильнейшие за последнее столетие снежные бури. Снега было по колено, машины стояли на улицах, как ледяные пряничные домики, а температура упала до минусовой отметки. Терапевт направил Корали в монреальскую детскую больницу, но пришлось переждать ледниковый период, прежде чем попасть на прием. «В марте нам позвонили из больницы, и мы поехали туда в пятницу, – рассказывает Цеестратен. – К следующему понедельнику мы уже знали. После этого все произошло очень, очень быстро». В больнице Корали назначили биопсию паховой опухоли под общим наркозом, и процедура подтвердила подозрения врачей. У девочки был редкий вид рака, называемый лимфома Ходжкина детского возраста, при котором происходит неконтролируемый рост одного из видов белых кровяных клеток, называемых лимфоцитами.

Новость была ужасной, но у Цеестратен было мало времени, чтобы принять новую действительность. Химиотерапия должна была начаться как можно скорее, но перед этим Корали необходимо было пройти короткую процедуру. Химиотерапия занимает несколько месяцев, и, чтобы не совершать инъекцию для каждой капельницы, врачи хотели установить периферически имплантируемый центральный венозный катетер. Это пластиковая трубка, которая вставляется в вену в верхней части руки и входит в большую вену, ведущую к сердцу. Катетер остается там на все время терапии, и через него можно удобно вводить химиопрепараты. Дело в том, что иногда не все проходит гладко, особенно у детей.

Монреальская детская больница является частью огромного медицинского комплекса, недавно построенного в южной части острова Монреаль, между суматохой района Кот-де-Нейж и озерцами канала Лашин XIX века, в двух шагах от лабиринтной эстакады на шоссе 136. Здесь царит атмосфера запустения и индустриальности, но дизайнеры скрасили это настроение разноцветными витражами на фасаде со стороны входа, а в задней части здания разместился паблик-арт: серебряный медведь балансирует на огромном шаре, а дальше на тяжелом сером цоколе расположилось большое красное сердце, состоящее из перекрещивающихся ремней, пропускающих свет. На цоколе – надпись, строчка из песни французского певца Шарля Трене: Un bon sourire et tout séclaire. Она означает: «Одна добрая улыбка – и все вокруг сияет». При встрече с Вики Фортин можно подумать, что эта фраза была написана про нее.

Фортин 37 лет, у нее темные волосы, уложенные в прическу из волнистых локонов, голубые глаза, окаймленные улыбающимися морщинками, и звонкий смех, напоминающий о детстве. Во время интервью, она одета в элегантную повседневную одежду, включающую плетеный белый топ на бретельках. Фортин рассказала мне, что начала работать технологом по медицинской визуализации в Детской больнице еще в 2004 году, сразу после окончания колледжа. За это время она повидала практически все, что может пойти не так, во время процедур с больными детьми. Ее рабочее место – просторная, освещенная неоновым светом комната на третьем этаже. Она заполнена шкафами на колесиках, в которых размещаются ящики с медицинским оборудованием.

Здесь есть контейнеры для опасных отходов, кислородные розетки, а посреди всего этого – одинокий смотровой стол с большим видеомонитором, за которым нависает зловещая роботизированная дуга рентгеновского аппарата. Кабинет постарались сделать как можно лучше: на одной стене висит фотография девочки в духе Пеппи Длинный чулок с флюоровыми волосами, рядом с ней – одинокая игрушечная курица, а когда Фортин приступает к работе, она надевает свинцовый фартук, украшенный бабочками, и шапочку с изображением тропических рыб, плавающих среди кораллов. Настроение, особенно когда машины начинают работать с жужжанием и гудками, – рабочее, серьезное, с тревожным ощущением обреченности. Это не способствует спокойствию детей.

Вики Фортин помогала проводить биопсию печени и почек, при которых в брюшную полость ребенка вводится большая игла, исследование мочевого пузыря, при котором в уретру вводится катетер, помогала с поддержкой питания при помощи питательных трубок, вводимых в желудок, и с процедурами, при которых в сердце вводятся провода. Она также работала с венозными катетерами, которые научилась вводить сама. Для обезболивания всегда вводится местный анестетик, но некоторые дети, по понятным причинам, все равно против. Часто – категорически. В таких случаях у Вики Фортин есть заранее согласованная с родителями стратегия. «Мы всегда объясняем за пределами палаты, прежде чем войти, каков план, что будем делать для иммобилизации, чтобы родители знали, что их ждет, и, конечно, объясняем это и ребенку, – говорит Вики Фортин. – Затем мы просим семью сообщить нам, если в какой-то момент они почувствуют, что что-то пошло не так, что их ребенок находится не в лучшем состоянии, и захотят прервать процедуру. Мы укутываем ребенка в одеяло, а затем с помощью липучки фиксируем к столу. Мы могли бы включить видео и попытаться отвлечь его, но так или иначе некоторые дети все равно начинают кричать, и процедуры иногда отменяются».

Когда подобное происходит, ситуация осложняется. В таких случаях у Вики Фортин остается напуганный и очень расстроенный ребенок, который, очевидно, только что лишился той доли доверия, которую он испытывал к своему врачу. Хуже того, детям назначалась седация с применением таких сильнодействующих препаратов, как хлоралгидрат, мидазолам и пропофол. Столь сильные препараты может вводить только анестезиолог и, пока его дождешься, дети начнут капризничать и возникает риск, что седация сорвется. И это еще не говоря о том, что персонал серьезно переживает, удерживая детей. Никто не задумывался о возможности существования более эффективного способа, пока на это кое-что не указало.

В 2018 году тогдашний начальник Вики Фортин, главный технолог по медицинской визуализации Йоханна ЛЭкюйер, услышала о том, что в двух больницах Франции происходит нечто любопытное. Врачи университетской больницы Руана, расположенной к северо-западу от Парижа, проводили различные процедуры, включая удаление варикозных вен и колоноскопию, обычно под седацией или общей анестезией, без применения сильных лекарств. Вместо этого они прибегли к тому, что многие считают в лучшем случае дешевым сценическим трюком, а в худшем – «змеиным маслом». Они использовали гипноз.

ЛЭкюйер – шикарная, красноречивая, не признающая возражений женщина, была настроена крайне скептически, но по настоянию старшего коллеги согласилась посетить Францию, чтобы убедиться: гипноз – это действительно то, что можно добавить в свой арсенал. Вместе с коллегой она отправилась в Руан. Они также посетили госпиталь Femme Mère Enfant, педиатрическую больницу в Лионе, где использовался гипноз установления центральных венозных катетеров и процедуры склерозирования вен. Сказать, что эти визиты привели к перестройке мировоззрения канадских врачей, было бы преуменьшением.

«Мы были совершенно ошеломлены, – поделилась ЛЭкюйер, когда они вернулись. Гипноз, похоже, действительно оказывает эффект». Теперь технолог была намерена провести испытания гипноза в больнице, но на ее пути появилось серьезное препятствие. Монреальская детская больница входит в состав Центра здоровья Университета Макгилла, крупнейшей в Канаде системы больниц по количеству коек. Университет Макгилла – один из ведущих университетов мира, занимающий 27-е место в мире по состоянию на июнь 2021 года. Могут ли эти уважаемые учреждения допускать применение гипноза? Да еще и к детям?

ЛЭкюйер представила свои доводы руководству больницы, и это произвело впечатление. Ей дали добро на проведение пилотного исследования, и дальше события развивались стремительно. В январе 2019 года для обучения четырех сотрудников был приглашен специалист-гипнотерапевт из больницы Лиона Клер Бенуа-Руби. Вскоре после этого команда ЛЭкюйер начала официально предлагать гипноз детям, проходящим различные процедуры.

Весенним утром 2019 года застенчивая девятилетняя девочка с отсутствующим передним зубом пришла в отделение медицинской визуализации вместе с мамой и села ждать. Корали немного волновалась, как и Цеестратен. Вскоре их встретила Вики Фортин, которая рассказала о процедуре, о том, что будет вводиться игла и что такое местная анестезия. Но затем она предложила нечто неожиданное и немного волшебное. «Не хочешь ли ты полетать где-нибудь? Не хочешь увидеть сон?» – спросила она Корали.

Цеестратен и Корали впервые слышали о применении гипноза. Они не колебались. Фортин провела Корали в смотровую комнату, где они остановились у двери. Она попросила девочку осмотреться и прислушаться к звукам аппарата, после чего они прошли к кровати. «Вот здесь ты будешь лежать. Кровать теплая. Я накрою тебя одеялом и буду пеленать, как драгоценный подарок. Мы позаботимся о том, чтобы ты была в полной безопасности», – произнесла Фортин. Корали легла на кровать, и Вики Фортин попросила ее выбрать любой предмет, находящийся в поле зрения, и сосредоточиться на нем. «Я хочу, чтобы ты обратила внимание на звук моего голоса, на его вибрацию. Чем дольше ты будешь смотреть на предмет, тем больше будешь чувствовать, что твои глаза становятся тяжелее и моргают». Голос Вики Фортин неуловимо изменился, превратившись в медленное, ритмичное уговаривание, которое волной пронеслось над Корали, как дуновение морского бриза. «Чем больше ты думаешь, тем больше погружаешься внутрь себя. Просто смотришь и слушаешь. Как будто вокруг тебя пузырьки. Ты видишь пузырьки в воздухе, их округлость, цвет, чувствуешь, как они проникают в нос, скользят по горлу в грудь. Попробуй просто прислушаться к звукам своего дыхания, вдох и выдох, и чем больше ты вдыхаешь, тем больше выдыхаешь, чем больше ты моргаешь, тем больше проскальзываешь внутрь. В какой-то момент глазам захочется просто закрыться и отдохнуть, и ты можешь позволить им открыться или закрыться, как тебе захочется. Пока ты дышишь, ты можешь почувствовать, что твои ноги становятся тяжелее. Почувствуй их на кровати. Почувствуй разницу между тяжестью ног и легкостью грудного дыхания. Вот так, очень, очень легко, ты начнешь воображать».

Затем Вики Фортин «отвела» Корали в другое место. Девочка была в комнате одна. Там была лестница, ведущая вниз. Корали спустилась по лестнице и вышла на дорогу. Рядом с ней причалил корабль, и Корали поднялась на борт. Корабль отчалил, и вскоре на палубу рядом с ней приземлилась большая бабочка. Корали взобралась на спину бабочки, и они вместе полетели, проносясь над водой. Там были дельфины, киты, всевозможные рыбы. Потом появилась птица. Она приземлилась на руку Корали. Девочка почувствовала лапки птицы, вцепившиеся в кожу, на своей руке. Это было неприятно. Но это не было больно.

Пока Корали совершала свой круиз, под жестким светом лампы рентгенолог подготовил набор для введения венозного катетера, обработал руку пациентки и накрыл стерильной салфеткой. Птица, копошащаяся на руке Корали, чтобы получше ухватиться, была инъекцией местного анестетика, и врач вводила венозный катетер в верхней части руки. Больно ли это? «Да, немного больно, – делится Корали, которой сейчас 11 лет, – но не очень сильно».

Это поразительно. Вики Фортин использовала два элемента гипноза: индукцию, когда расслабление и дыхательные техники помогают человеку войти в состояние, подобное трансу, и суггестию – внушение новых мыслей или идей – для проведения процедуры под местной анестезией, которая, согласно одному из последних исследований, требует седации почти в двух третях случаев. Как звук голоса человека и воображаемая поездка на бабочке через море могут заменить мощный наркоз?

«Вы насыщаете свой мозг информацией, и ему приходится выслушивать столько, что вы забываете обо всем на свете и сосредоточиваетесь на том, что внутри», – объясняет Вики Фортин, ее акцент оттеняет певучесть квебекского французского языка. По ее словам, цель состоит в том, чтобы переключить внимание с внешнего мира, с «критического осознания» всех потенциально тревожных вещей процедурного кабинета, на внутренний мир «воображаемого сознания». В этом новом мире все имеет свой собственный смысл. Сюжет должен соответствовать тому, что вызывает боль в данный момент. Если птица цепляется лапами, то это может быть момент тычка. Тело будет чувствовать боль, но, если она имеет смысл в воображаемой ситуации, вы просто примете это, например, так: «Хорошо, птица на моей руке. Это не процедура, это не больно, это птица прилетела ко мне».

Перед процедурой Вики Фортин внимательно выслушивает своего маленького пациента, его предпочтения и страхи. Так она узнает, куда лучше поехать: в парк аттракционов или на хоккейный каток, и какое ощущение на руке подойдет: тепло или холод. Перефокусировка происходит с добавлением так называемой диссоциации. Когда солнце светит сильно, оно всегда на «руке», но не на «вашей». «Просто с помощью такой маленькой техники – это не ваше тело, это просто тело – вы диссоциируете, отделяете себя от этого состояния. И вы можете отправиться в другое место. Это как если бы вы отсоединили часть тела, чтобы не чувствовать ее». И язык очень важен еще по одной причине.

Чтобы понять ее, стоит провести мысленный эксперимент, известный в психологических кругах благодаря великому русскому писателю Федору Достоевскому. Летом 1862 года Достоевский совершил поездку по Западной Европе и зафиксировал свои зачастую едкие наблюдения в эссе под названием «Зимние заметки о летних впечатлениях». Во время путешествия, которое, вероятно, сопровождалось множеством размышлений, Достоевский узнал об одной из причуд мозга. «Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться», – пишет он. Потратьте несколько минут на то, чтобы противостоять вторжению белого медведя в ваше мысленное пространство, и, возможно, вы разделите впечатление Достоевского. Официально к этой проблеме более века спустя обратился американский психолог Дэн Вегнер, который в ходе серии экспериментов заметил, что после появления образа белого медведя изгнать его из своего сознания практически невозможно.

Эти эксперименты несут в себе уроки о боли. Как отмечают специалисты по медицинскому языку Аллан Сайна и Эльвира Лэнг, «отрицательные слова… не способны смягчить воздействие слов с отрицательными коннотациями».

Проще говоря, если ваш врач упомянет слово «боль», даже если он предварит его словами «не волнуйтесь, ее не будет», «боль» прочно засядет в вашей голове.

В монреальской детской больнице этот урок привел к появлению нового языка. Такие фразы, как «Я не причиню тебе вреда» и «Не бойся», исключены, поскольку дети будут слышать «вред» и «бойся» и не обращать внимания на все остальное. Фразы, употребление которых допускается: «Я позабочусь о тебе» и «Ты в безопасности». Когда выйдет солнце и осветит кожу ребенка, сопровождая жжение от местного анестетика, не будет никакого «жжения», а наоборот, «скоро ты почувствуешь солнце на своей коже. Чем сильнее ты его чувствуешь, тем лучше ты защищен».

В течение нескольких месяцев после установки венозного катетера Корали проходила химиотерапию, ее волосы выпадали, и мама собрала то, что осталось, в короткую стрижку. Корали периодически прикрывала их бейсболкой или серой шапочкой с большой английской буквой «Х» спереди – эмблемой ее любимой хоккейной команды «Монреаль Канадиенс», известной как «Хабс», то есть «Местные». Лето пришло и ушло, серебристые клены на улицах у набережной реки Святого Лаврентия накрыли мостовые осенним желтым ковром, и Корали получила хорошие новости от врачей. У нее была ремиссия. Вскоре должен был начаться радостный праздник. Но сначала нужно было сделать еще кое-что. Необходимо было удалить венозный катетер.

Обычно это простая процедура, выполняемая медсестрой в онкологическом отделении. Но когда пластиковая трубка в течение нескольких месяцев находится в кровеносной системе, организм иногда не может ее отпустить, вероятно из-за спаек, образовавшихся между трубкой и стенкой сосуда. «Врачи пытались, но не могли извлечь венозный катетер, потому что он застрял, вспоминает Цеестратен. – Они тянули и тянули, а Корали было больно. Она плакала, и нам пришлось сделать перерыв. Врачи попробовали еще раз, но катетер не поддавался. Поэтому они решили применить гипноз». Корали отвели обратно в процедурный кабинет. Но венозный катетер не просто застрял. Он переломился, часть осталась в большой вене возле сердца Корали. Теперь рентгенологу пришлось проводить новую процедуру, чтобы получить доступ к вене с другой руки Корали и поймать кончик блуждающего катетера. На этот раз, однако, все прошло спокойно, поскольку Корали под успокаивающим руководством Вики Фортин, нашептывавшей слова, находилась в другом месте.

К ноябрю 2019 года группа ЛЭкюйер собрала достаточно данных, чтобы представить результаты эксперимента. В общей сложности они провели 80 процедур под гипнозом у детей в возрасте от 5 до 17 лет, включая 48 введений пиколидов, пять исследований мочевого пузыря и 16 биопсий щитовидной железы, почек и лимфатических узлов. После каждой процедуры ребенка просили указать свои ощущения на шкале боли, состоящей из цветных рожиц: 0 – зеленое счастливое лицо, 10 – красное лицо с печальным ртом и водопадом слез. В контрольной группе из 28 детей, которым процедуры проводились без гипноза, средний уровень боли составил 5,4 балла из 10. У детей, прошедших гипноз, средний балл боли составил всего 1,4 из 10. Это был всего лишь пилотный проект, результаты которого не были официально опубликованы, но ЛЭкюйер и ее команда были в восторге, как и больница. Они решили, что настало время поделиться результатами с общественностью.

Корали и ее мама согласились провести демонстрацию для СМИ, было опубликовано сообщение для прессы. Гипнотерапию проведет Вики Фортин. В прохладный декабрьский день 2019 года в процедурном кабинете собралась толпа журналистов. Среди них присутствовал оператор из отдела коммуникаций больницы, который надел наушники, позволявшие ему слышать, как Вики Фортин с микрофоном уговаривает Корали погрузиться в потусторонний гипнотический мир. В ретроспективе, учитывая то, что произошло дальше, это, возможно, было ошибкой. «Он воскликнул: „Боже мой, мои колени, мои колени подкашиваются“. Ему пришлось встряхнуться, чтобы избавиться от этого ощущения, – говорит Вики Фортин. – На самом деле оператор подпадал под действие гипноза, просто слушая, что я говорю девочке». По ее словам, это признанный побочный эффект мысленных поездок в Диснейленд и на пляж, которые теперь регулярно звучали в процедурном кабинете. «Даже врачи, с которыми я работаю, должны быть осторожны, чтобы не слушать меня слишком внимательно».

Это мощная вещь, и к технике гипноза проявляется все больше интереса. Однако ее применение сдерживается недостатком исследований, возможно, из-за того, что идея гипноза до сих пор вызывает недоумение. Из существующих исследований некоторые разочаровывают. Недавнее австралийское исследование гипноза людей, которым делали перевязку при ожогах – одну из самых болезненных процедур, – показало, что он не помог справиться с болью, хотя и снизил тревожность и частоту сердечных сокращений. С другой стороны, вывод, опубликованный в European Journal of Cancer в 2020 году, дал «настоятельную рекомендацию» по «использованию гипноза при любых процедурах с использованием игл» у детей с онкологическими заболеваниями, основываясь на данных умеренного качества – четырех исследованиях с участием 120 детей.

Если не принимать во внимание споры об эффективности гипноза в принципе, остается большой вопрос о применении его в отношении людей с хронической болью. Применяемый в детской больнице вид гипноза, известный как эриксоновский гипноз, названный в честь его создателя, американского психиатра Милтона Эриксона, направлен на устранение боли здесь и сейчас. Вики Фортин должна была находиться у постели больного и нашептывать мечты в ушки своих маленьких пациентов. Люди с хронической болью, как правило, не могут позволить себе иметь личного гипнотерапевта. Их интересует, может ли посещение гипнотерапевта сегодня избавить их от боли завтра. Если да, то значительную часть из них будет интересовать и другое. Как?

Стив Олсон вырос в Рокфорде, штат Иллинойс, промышленном городе, расположенном вдоль реки Рок в округе Виннебаго на северной окраине штата. В 1960-х годах компания «Крайслер» открыла в Рокфорде сборочный завод, и отец Олсона, инженер, получил работу в компании, которая занималась проектированием и изготовлением металлорежущих станков и другого оборудования, используемого при производстве автомобилей. Увлечение Стива, однако, было другим – дерево. Извилистая текстура полированной столешницы или ступенчатые изгибы хорошо выточенной ножки были ему по душе, и поэтому его будущее оказалось связано с мебельным бизнесом. Он занимался ремонтом и отделкой, изготавливал ножки для столов и стульев в Ethan Allen, одной из крупнейших мебельных компаний Америки. Спустя 17 лет он перешел на другую работу, занялся проектированием и созданием франчайзинговых магазинов для компании, производящей изделия из дерева на заказ, и в конце концов поселился во Франклине, небольшом городке на окраине Нэшвилла, штат Теннесси, известном своей архитектурой викторианского возрождения в центре города. Жизнь удалась. Но в 2009 году начались колебания. На фоне мирового финансового кризиса компания по производству изделий из дерева понесла большие убытки. «После того как я проработал там около 20 лет, мне просто позвонили и сказали: „У вас больше нет работы“. Они закрывали свой отдел франчайзинга», – рассказывает Олсон. Он впал в депрессию, но в конце концов взял себя в руки и устроился на работу в магазин спортивных товаров во Франклине. Это была не работа с деревом, но Олсона устраивали ежедневные задачи по инвентаризации на компьютере, выкладке товара, работе с покупателями и с подъемом на лестницу для складирования товара.

Однажды, в октябре 2013 года, Олсон пришел на работу в магазин – массивное здание в торговом коридоре к северу от центра города, и так получилось, что пустые полки оказались внизу. «Я стоял на коленях на полу, перебирая товары, и мне оказалось трудно встать на ноги», – вспоминает Олсон. Единственное, что помешало ему встать, – это боль. «Началось все с одной ноги, потом перешло на другую. Боль стала настолько сильной, что я не мог встать на колени, не мог стоять, не мог ходить. На 10 сантиметров выше коленей, до середины бедер, появилось ощущение, что кто-то ударил меня бейсбольной битой. Несколько раз, по обеим ногам». Олсон не смог вести машину, поэтому жена забрала его и отвезла в местное отделение неотложной помощи. «Врач в скорой помощи дал мне столько морфина, сколько я мог выпить, чтобы попытаться заглушить боль, но это никак не помогло».

Хуже того, врачи понятия не имели, чем боль вызвана. Олсон получил направление в самую лучшую больницу штата Теннесси – Медицинский центр Университета Вандербильта в Нэшвилле, где начал многомесячное обследование и лечение, пытаясь выяснить, в чем дело и как прекратить боль. Среди множества исследований была так называемая электромиография: врач подавал слабые электрические разряды на нервы в ногах Олсона, чтобы определить, насколько быстро они могут передавать сигналы. Результаты были тревожными. Нервы Олсона не справлялись со своей работой.

Несколькими годами ранее у него был диагностирован диабет второго типа, который не только влияет на уровень сахара в крови, но и может делать кое-что еще. Это заболевание поражает мелкие кровеносные сосуды, в том числе и те, по которым кислород поступает в нервную сеть. Когда это происходит, нервы повреждаются, это называется диабетической нейропатией и причиняет боль. И боль Олсона не прекращалсь даже по ночам. «Бывали ночи, когда я просто сидел в кресле и плакал по три-четыре часа, потому что боль была очень сильной. Я не мог спать, накрыв ноги одеялом или даже простыней. Казалось, что кто-то положил на них большую доску и стоит на ней».

Усилия, направленные на борьбу с болью, не принесли практически никакого результата. «Неврологи и врачи, к которым я обращался, были просто в тупике. Они не могли сказать, что мне делать». Олсон собрал впечатляющий ежедневный коктейль из лекарств от боли, включая транквилизаторы, миорелаксанты, оксикодон, снотворное, морфин с пролонгированным высвобождением и габапентин – препарат от нейропатической боли. Олсон показывает мне фотографию на своем телефоне. Это зип-пакет объемом примерно четыре литра, внутри которого словно радужные обломки, выброшенные приливом, лежат: крошечные диски и стержни желтого, розового, зеленого и оранжевого цветов. На самом деле это снимок его тогдашней диеты, состоящей из таблеток. «Я был практически овощем. Я не мог нормально функционировать».

Жизнь Олсона погрузилась во мрак и хаос. Он был вынужден оставить работу в спортивном магазине. Отчаявшись найти решение проблемы, он записался на прием к неврологу в престижной клинике Майо. «Врач сказал, что повреждения, нанесенные нейропатией моим ногам, необратимы и что я буду страдать от этой боли всю оставшуюся жизнь». Новости из Нэшвилла были не лучше. «Врачи сказали, что через несколько месяцев я, скорее всего, сяду в инвалидное кресло на всю оставшуюся жизнь». К этому времени Олсон испробовал практически все: инъекции анестетика в спинномозговые нервы, эпидуральную анестезию, электротерапию с пропусканием тока низкого уровня через кожу, даже инъекции богатой тромбоцитами плазмы из его собственной крови в мышцы бедра. Ему предложили установить спинальный стимулятор – устройство, похожее на кардиостимулятор, которое посылает электрические импульсы в спинной мозг, но, по словам пациента, страховка не покрывала это лечение. Ничего не помогало.

После всех этих неудач, наверное, следовало ожидать, что вскоре Олсон начнет разрабатывать собственный план лечения. «Боль была настолько всеобъемлющей, невероятно сильной, что я просто дошел до точки, когда почувствовал, что больше не могу с ней справиться. Было бы лучше, если это прекратит боль, остаться без ног. Я умолял врачей отрезать мне ноги, но они не хотели, они не хотели слушать меня. Они сказали: „К сожалению, даже если мы это сделаем, боли не утихнут“».

Сейчас Олсону 70 лет. Это солидный мужчина с редеющими седыми волосами, в больших очках в темной оправе над тяжелыми щеками, одетый в простую серую футболку. Во время разговора он тепло улыбается и легко смеется, но если манера поведения мало что выдает, то это потому, что все эмоции отражаются в голосе. Он низкий, редко отклоняющийся от ритма анданте[33], иногда переходящий в карканье и часто резонирующий с глубоким тембром грусти. Его историю трудно слушать.

Следующим препаратом, который Олсону назначили врачи, был тестостерон, уровень которого может снижаться у людей, принимающих опиоидные обезболивающие. Гормонозаместительная терапия иногда помогает справиться с болью, но Олсон считает, что это крайность. «Я сломался. Я даже не знал, почему я сломался и просил помощи. Я просто сидел на заднем крыльце и плакал. Я не мог перестать плакать, потому что мне было так больно», – тогда у Олсона появились мысли о самоубийстве. Его положили в психиатрическое отделение с тяжелой депрессией. Это был октябрь 2016 года, и он уже три года жил с невыносимой болью.

Через неделю Олсона выписали из больницы, и он вновь погрузился в мир, который, по его мнению, больше ничего не мог ему предложить. Пока кто-то случайно не упомянул, что в Вандербильте есть служба помощи больным, о которой Олсон еще никогда не слышал. Она называлась Центр интегративной медицины Ошера, и одной из ее услуг была медицинская гипнотерапия. «Я был настроен очень скептически. Я не знал, верил ли в это вообще», – говорит Олсон. Его единственным знакомством с гипнозом были трагикомические сценические шоу по телевизору, где людей заставляют выходить и кудахтать, как курица, или убеждают, что губка – это кирпич. Тем не менее он решил попробовать.

В пасмурный ноябрьский день в 2016 году Олсон стоял перед Центром Ошера – современным зданием, отделанным белыми панелями в стиле «Космической одиссеи», которое пропускает посетителей через проем в фасаде, похожий на молнию, и расположенным на оживленной Вест-Энд-авеню в Нэшвилле. Внутри Олсона встретила женщина с мягким голосом и каштановыми волосами длиной до плеч. Ее звали Линдси Маккернан, она была клиническим психологом и доцентом кафедры психиатрии и поведенческих наук Университета Вандербильта.

«На первом сеансе мы познакомились с ней и немного поговорили о том, что беспокоит, – вспоминает Олсон. – Затем она попросила меня найти в ее кабинете что-нибудь, на что я мог бы смотреть, будь то растение на полке, книга или точка на стене, и я просто начал думать об этом месте, на котором пытался сосредоточить внимание. Затем она медленно начала уговаривать меня расслабиться, почти как во сне. Я просто закрыл глаза. Я чувствовал себя очень расслабленно, очень комфортно». Вскоре Олсон оказался на тропинке, затем спустился по ступенькам, всего их было 10, к двери внизу, рядом с которой стоял ящик, в котором можно было оставить все свои проблемы. Открыв дверь и пройдя через нее, он обнаружил скамейку, на которую можно было сесть и, по предложению Линдси Маккернан, испытать меньшую боль.

Сеанс был интересным, но не потрясающим, и Олсон вышел из кабинета Линдси Маккернан, опираясь на ту же трость, с которой и приковылял. Олсон пришел на следующей неделе, потом еще через неделю, и каждый раз все повторялось. Однако во время четвертого посещения что-то изменилось. На этот раз, после того как он вошел в расслабленное состояние, Линдси Маккернан попросила его представить на ноге диск управления, похожий на регулятор громкости на радиоприемнике. Диск, как Олсон вскоре обнаружил, обладал способностями, которых не должно быть у воображаемых вещей. «Она сказала мне: „Если мы увеличим громкость, то боль усилится, а если уменьшим, то уменьшится“. Мы прибавили громкость, и я тут же разрыдался и затрясся. Это было запредельно больно. Линдси тут же сказала: „Давайте убавим громкость, чтобы уменьшить боль“, – и я убавил громкость», – рассказывает Олсон. То, что последовало за этим, запечатлелось в его памяти. «Я вышел из ее кабинета без трости».

Когда Олсон зашел в кабинет, боль была 9 баллов из 10. После сеанса, освободившись от трости, которой он пользовался годами, Олсон оценил ее в 2 балла. Это был переломный момент в его жизни, предвещавший новый этап, который он даже не мог предположить. Линдси Маккернан записала несколько сессий, и Олсон сохранил их на своем телефоне. Если во время прогулки с женой по Франклину он снова чувствовал боль, то возвращался в машину, садился в кресло и под звуки голоса Маккернан опускался на скамейку у двери и регулировал циферблат на ноге, чтобы ее уменьшить. То же самое он проделывал во время перелета на самолете – тот же результат.

Медицинский гипноз также побудил Олсона провести небольшую уборку. Не зря он показал мне тот пакетик с таблетками в своем телефоне. Он выбросил его вместе с тремя другими такими же пакетами, набитыми таблетками. Олсон проходит пешком от четырех до восьми километров в течение дня, он не возвращался к психиатру, и, хотя уровень боли колеблется, он значительно снизился. Согласно официальному исследованию этого случая, опубликованному Линдси Маккернан и ее коллегами в Американском журнале клинического гипноза в 2020 году, у Олсона снизился уровень боли на 2 балла по 10-балльной шкале и сохраняется уже в течение пяти лет.

Одно из увлечений Олсона – рыбалка. В окрестностях Франклина есть несколько прудов, в том числе песчаный, в форме клевера, в парке на ферме Харлинсдейл. Старые амбары и заброшенные силосные башни загромождают край пруда, а в его мутных водах водится крупный окунь. Несколько лет Олсон не мог ловить рыбу. Он снова вернулся к этому занятию, и есть фотография, на которой он, наклонившись вперед, держит в руках огромного окуня, чье обширное брюхо серебристо поблескивает от вспышки фотоаппарата, стремясь помочь фотографу запечатлеть его для потомков. Рыба весит, наверное, килограммов пять. Это момент, который был немыслим для Олсона всего за несколько лет до того, когда он не мог даже встать перед раковиной и помыть посуду.

Это, несомненно, поразительное выздоровление, но здесь действуют все обычные оговорки. Может быть, это эффект плацебо? Может быть, состояние Олсона все равно бы улучшилось? Может быть, мы стали жертвой логического заблуждения, известного как post hoc ergo propter hoc[34]? Ведь облегчение боли, наступившее после гипноза, не доказывает, что оно было вызвано гипнозом. Недавний анализ 85 исследований, посвященных экспериментально вызванной боли, показал, что гипноз, особенно у людей с более высокими баллами по шкале гипнотической внушаемости, действительно приводит к «клинически значимому уменьшению боли». В исследовании также отмечается необходимость проведения дополнительных исследований «нелабораторной» боли.

Несмотря на все сомнения, чем можно объяснить воображаемый регулятор громкости на ноге, уменьшающий реальную нейропатическую боль – одну из самых мучительных, которые только может испытать человек? Есть еще кое-что необычное в выздоровлении Олсона. В течение длительного времени боль была под контролем, пока он занимался своими повседневными делами, без необходимости входить в гипнотический транс. Как гипноз в один день может повлиять на боль в другой день? Чуть более 10 лет назад, когда Кэролайн Десмарто было 19 лет, она вместе со своей младшей сестрой-погодкой возилась в их двухуровневой квартире в пригороде Монреаля. Десмарто хотела стать актрисой, а ее сестра любила петь и танцевать, поэтому их сестринская игра имела ярко выраженную перформативную окраску. Кэролайн Десмарто изо всех сил старалась подражать сценическим гипнотизерам, которых видела по телевизору. «Вы расслабляетесь, закрываете глаза и погружаетесь все глубже и глубже», – говорила она. Как по команде, глаза сестры закрылись, и она откинулась в кресле. Воодушевленная актерской игрой сестры, Кэролайн Десмарто достала еще кое-что, что видела в арсенале гипнотизера. «Вы будете подчиняться моим командам и не сможете поступить иначе. Когда вы откроете глаза, вам будет пять лет». И тут произошло нечто странное. Сестра медленно открыла глаза и одновременно с этим убрала ноги под стул, зацепив каждую ступню за одну из передних ножек стула, пальцы ног были направлены наружу. «В этот момент я поняла, что она не шутит», – вспоминает Десмарто. По ее словам, об этой привычке в семье не говорили и девочку в такой позе не фотографировали, но это было ровно то, что всегда делала ее сестра, когда была маленькой.

«Я не видела этого на протяжении 15 лет». В юности ее сестра была экстравертом, но в тот момент, говорит Кэролайн Десмарто, она вдруг стала застенчивой, ее глаза были прикованы к полу, как в детстве. Это называется возрастной регрессией, и в кругах гипнотизеров эффект весьма известен; это один из показателей Стэнфордской шкалы восприимчивости к гипнозу, который, наряду с тестами на то, закрываются ли ваши глаза, опускается ли ваша рука или ощущают ли ваши вкусовые рецепторы кислинку лимона по предложению гипнотерапевта, позволяет определить, насколько легко вы можете поддаться гипнозу. Этот впечатляющий пример очень заинтересовал Кэролайн Десмарто. По ее первым ощущениям гипноз мог бы стать прекрасным инструментом для осуществления одной из ее театральных надежд – стать режиссером.

«Актеры на сцене именно этим и занимаются, они генерируют ощущения, альтернативные обычным. Они в это верят. Они находятся в этом альтернативном состоянии и пытаются соединиться с этим чувством», – рассказывает Десмарто. По ее мнению, актеры входят в это состояние с помощью слов – слов драматурга. Решившись, Кэролайн Десмарто поступила в школу гипноза, École de formation professionnelle en hypnose du Québec, расположенную недалеко от доков старого порта Монреаля в одном из промышленных зданий XIX века, которые правительство спасло от разрушения. Она блестяще окончила школу и открыла практику в непритязательном здании из коричневого кирпича на улице Массон, все еще намереваясь использовать гипноз в качестве театрального средства.

Но когда она начала принимать пациентов, многие из которых страдали хроническими болями, что-то изменилось. Кэролайн Десмарто проводила стандартную индукцию, а затем, используя образ ручки управления, которую Стив Олсон считал столь полезной, просила своих клиентов усилить или ослабить ощущения. Помня о том, что люди могут захотеть повторно войти в это состояние позже, в ситуациях, когда прослушивание записи невозможно, она добавила еще кое-что: «Вы даете ключ, который люди могут использовать позже и воссоздать то, что они сделали в гипнозе». Таким ключом мог быть простой жест, например сведение большого и указательного пальцев в щепотку, которая оживляла расслабленное состояние гипноза и возвращала контроль над ситуацией в руки клиента.

В результате было полностью перевернуто устаревшее представление о гипнозе как о чем-то, что терапевт делает с клиентом.

Ключ – это пример того, как можно постепенно возвращать человеку контроль над ситуацией. Сначала человек может сказать: «Хорошо, это гипнотерапевт, это не я. Что-то происходит, и я это не контролирую». Но постепенно они начинают пользоваться этими инструментами, чтобы снова взять контроль в свои руки и сказать: «Да, я могу воздействовать на боль, когда она слишком сильна. Я не обязан подчиняться ей. Это не то, что происходит со мной». Обретенная клиентами самостоятельность стала для Кэролайн Десмарто откровением, и ее охватило новое желание. Ей необходимо было выяснить, как это работает.

Как оказалось, почти через дорогу находился эксперт в этой области. Пьер Ренвиль, человек с темными локонами рок-звезды и философским взглядом, был профессором Монреальского университета и уже почти два десятилетия проводил передовые исследования в области гипноза и боли. В 2017 году Кэролайн Десмарто записалась на бакалавриат по нейропсихологии и через две недели постучала в дверь Ренвиля, чтобы поздороваться. Через два года она поступила в докторантуру, а Ренвиль стал ее консультантом, присоединившись к группе, которая занималась сбором данных исследования, начатого им в 2014 году. Исследование было призвано ответить именно на тот вопрос, который интересовал Кэролайн Десмарто: как гипноз в один день может повлиять на боль в другой?

На Квин Мэри Роуд, через дорогу от самого высокого сооружения Монреаля – базилики Оратория Святого Иосифа с выпуклым армейско-зеленым куполом в стиле ренессанс и фантасмагорическим интерьером в стиле ар-деко – стоит строгое здание из коричневого кирпича, окутанное деревьями. Оно было построено в 1932 году по проекту архитектора Альфонса Пише, который в одной из биографических справок восхваляется как компетентный специалист с оговоркой, что в его творчестве «нет ни одной работы, которая бы отличалась новаторством или прогрессивностью». В здании, построенном Пише, сейчас располагается отделение нейровизуализации Института гериатрии Монреальского университета, работа которого далека от того нелестного описания – насколько только можно себе представить.

В 2014 году 24 человека пришли в это здание для проведения исследования с использованием гипноза. В основном это были люди в возрасте около 20 лет, прошедшие отбор, чтобы убедиться, что никто из них не страдает хроническими болями и не принимает обезболивающие препараты. Каждый ложился в магнитно-резонансный томограф. Исследователь прикреплял два электрода к коже за лодыжкой, над икроножным нервом, который передает ощущения от стопы и голени. Вскоре, по словам исследователя, испытуемые получили несколько умеренно болезненных ударов током по лодыжке. Затем исследователь надевал на человека наушники, закреплял на его голове рамку в стиле Дарта Вейдера и спрашивал, видит ли он маленький экран, прикрепленный к ней. После того как человек кивал в знак согласия, на экране появлялся крест, и голос через наушники просил его смотреть на крест.

«Теперь, когда вам удобно, расслабьтесь. Расслабьтесь полностью, глубоко, – говорил голос. – Расслабьте каждую мышцу вашего тела. Сейчас вы получите удивительный опыт. Пусть ваше тело станет мягким, мягким, мягким». Индукция была завершена, теперь нужно переходить к внушению, к суггестии. «Представьте, что ваша лодыжка становится все более и более чувствительной. Ваша кожа становится очень чувствительной, и вы все сильнее и сильнее ощущаете разряд, как будто между вашей кожей и разрядом находится слой металла. Теперь представьте, что вся ваша нога превращается в металл. Помните, что металл – очень хороший проводник». Затем исследователь включил девять болевых разрядов, один за другим, и попросил испытуемого оценить их по шкале от 0 до 100. После небольшой паузы вновь зазвучал завораживающий голос. «Представьте себе, что ваша лодыжка становится все менее и менее чувствительной. Ваша кожа онемела, и вы почти не чувствуете разряда. Это как слой резины между вашей кожей и разрядом. Потратьте время на то, чтобы представить, что ваша нога полностью состоит из резины». После этого последовало еще девять ударов током, а сканер все это время жужжал, собирая изображения мозга человека, испытывающего боль.

К началу нашего разговора Кэролайн Десмарто и ее команда как раз закончили анализ полученных данных. Это необычное исследование. Первый вывод, который бросается в глаза, возможно, предсказуем: участники, которые были более гипнотически внушаемы по Стэнфордской шкале, испытывали более сильную боль после подсказки про «металлическую ногу» и меньшую после подсказки про «резиновую» по сравнению с теми, кто был менее внушаем. Откровением стало то, что происходило в мозге этих «высоко внушаемых».

Люди, которые более эффективно модулировали боль, повышая или понижая ее уровень, проявляли большую активность в области, называемой парагиппокампальной извилиной (ПГ), которая представляет собой язык серого вещества в эмоциональной системе мозга.

«Эта область связана с интеграцией семантической информации, не столько формулировки, сколько смысла, – говорит Кэролайн Десмарто. – А интеграция слов создает дополнительный контекст». Звучит немного загадочно, но Десмарто описывает цепь событий, имеющих глубокие последствия для людей, испытывающих боль. Такие утверждения, как «вся ваша нога превращается в металл» и «ваша нога полностью состоит из резины», – это, в конце концов, просто слова – «семантическая информация». Как превратить последовательность слов в измененное восприятие части тела? Во-первых, необходимо вызвать ощущение мягких, как губка, изолирующих свойств резины и твердых, гладких, электропроводящих свойств металла. Затем необходимо вписать это новое ощущение в контекст: в данном случае – в контекст болезненного удара по ноге. В результате происходит сдвиг в представлениях о том, что будет испытано, когда удар наконец-то произойдет. Аналогичная ситуация, по словам Кэролайн Десмарто, происходит и с термином «белый халат». Это всего лишь слова, которые приводят к восприятию одежды, смысл которой меняется, когда она накидывается на плечи человека, сидящего за столом со стетоскопом на шее.

Это скромное одеяние в контексте медицинской консультации может само по себе повышать артериальное давление, что называется синдромом белого халата, или добавлять авторитета врачу и усиливать реакцию плацебо на таблетку.

Вывод исследования заключается в следующем: люди с более высокой активностью парагиппокампальной извилины лучше умели использовать слова для изменения своих убеждений и ожиданий относительно того, что произойдет, когда они почувствуют боль. В результате произошло смещение баланса сил между убеждениями и поступающей информацией о боли. «У людей будет сенсорная информация, идущая к телу из внешней среды, ноцицепция и убеждения. Убеждения будут иметь большее влияние, так как люди способны придать им дополнительную важность», – говорит Кэролайн Десмарто. Очень важно, что эти более весомые убеждения формируются до болевого стимула. Группа исследователей обнаружила механизм, с помощью которого гипноз может со временем уменьшать боль. Но и это еще не все. Группа объясняет этот результат в рамках прогностической обработки – то есть способности ожиданий изменять поступающие болевые сигналы, как мы видели в главе 3. Гипноз для людей, поддающихся внушению, может наложить отпечаток благотворных ожиданий, которые отбивают настойчивый, стук болевых сигналов, поступающих от тела, подобно тому, как заглушаются капли дождя на только что закаленном стекле.

Кэролайн Десмарто любит нейропсихологию, но театр она никогда не бросала – более того, она получает степень магистра театрального искусства в Университете Квебека. Ей удается совмещать эти два занятия. В Квебеке есть аккуратное кирпичное здание с деревянным фасадом, выкрашенное в лиловый цвет, с надписью Editions du Grand Midi, выведенной золотыми буквами над французскими дверьми магазина. Днем это издательство, но дождливым майским вечером 2019 года пять актеров пригласили сюда своих зрителей на спектакль. Главная героиня – Кэролайн Десмарто, одетая в белый плащ, остальные – музыкант, мим, танцовщица и актриса. Место действия – парижская больница Сальпетриер в 1880-х годах, где великий невропатолог Шарко проводил один из своих знаменитых «вторничных уроков». Он использовал гипноз для того, чтобы вызвать и якобы вылечить симптомы «истерии» – судороги, крики, припадки и бред – у женщин, находящихся под его наблюдением.

Жалобная, навязчивая интонация певицы служит фоном для почти сомнамбулических сценических движений актрис. Зрители задаются вопросом: они играют или действительно загипнотизированы? По словам Десмарто, играющей Шарко, они действительно загипнотизированы. Но здесь есть своя изюминка. Она работала с актерами в течение трех лет, чтобы воплотить постановку в жизнь, и за это время научила их самогипнозу. Это ниспровержение авторитарного представления о гипнозе как об упражнении в контроле, как у Свенгали[35], вместо этого гипноз предлагается как самостоятельное упражнение по расширению возможностей. Женщины, а не Шарко, были авторами своего гипнотического транса.

Некоторые называют гипноз открытым плацебо. И действительно, внушения в гипнозе очень похожи на плацебо. Однако есть по крайней мере одно принципиальное отличие. Обезболивание, которое вы получаете от плацебо, происходит благодаря эндорфинам – естественным опиоидам организма. Поэтому вполне логично, что плацебо-обезболивание можно отменить с помощью препарата налоксон, который блокирует связывание опиоидов с рецепторами. Однако налоксон не отменяет обезболивание, вызванное гипнозом. Похоже, что гипнотическая анальгезия действует не через опиоиды организма. Здесь имеет место нечто иное.

На территории кампуса Университета Вашингтона в Сиэтле есть круглый водоем, который сверху выглядит как потемневший экран неработающих смарт-часов. Однако каждую осень фонтан Драмхеллер, известный знатокам как «пруд для новичков», оживает и становится местом посвящения первокурсников университета, которые проходят ритуальное крещение водой.

Если спуститься от фонтана вниз и пересечь северо-восточную Пасифик-стрит, то можно увидеть множество малоэтажных зданий с видом на стальные серые воды сиэтлского залива Портадж. Это корпуса Медицинского центра Университета Вашингтона, постоянно входящего в число лучших больниц мира. В 1989 году в многопрофильном центре лечения боли появился один из новобранцев. Марк Дженсен закончил докторантуру по клинической психологии в Университете штата Аризона и вернулся в Сиэтл, чтобы занять должность лечащего психолога. Ежедневно Дженсену предстояло принимать постоянный поток людей, обратившихся к нему с хронической болью. Как и любому новичку, Дженсену, конечно, пришлось осваиваться, но вскоре его работа вошла в хорошо отлаженную колею. Он обучался когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), основной принцип которой заключается в поиске когнитивных искажений и их устранении. Например, человек, страдающий болями в пояснице, может считать, что эта область повреждена до неузнаваемости и что движение может только ухудшить ситуацию. Если медицинские данные опровергали эту версию, Дженсен заставлял человека бороться с этими мыслями, отгоняя их, пока они не улетучивались.

На какое-то время этот подход дал хорошие результаты. Вначале у большинства пациентов болели мышцы и суставы, часто после травм. Но затем к Дженсену стали обращаться люди с проблемами совершенно иного рода. У них, как и у Стива Олсона, была нейропатическая боль, возникающая непосредственно в поврежденных нервах. Эти новые пациенты представляли для Дженсена серьезную проблему по одной ключевой причине. «У них редко были когнитивные искажения, – вспоминает Дженсен. – Они просто испытывали боль». Он принялся за работу.

В отсутствие этих искаженных убеждений, исправление которых было главной целью излюбленного им метода КПТ, Дженсену практически нечего было предложить. По сути, он оказался бесполезным.

Это обескураживало, и Дженсен все больше разочаровывался в своем бессилии перед лицом нейропатической боли. Он начал искать альтернативы и в процессе поиска наткнулся на книгу. Она была написана американским литератором Рейнольдсом Прайсом и называлась «Совершенно новая жизнь». Прайс был стипендиатом Родса, другом поэта У. Х. Одена и профессором английской литературы, которого в возрасте около 50 лет сразили изнурительные боли, вызванные опухолью спинного мозга. Промучившись много лет, Прайс наконец нашел то, что помогло ему изменить ситуацию, – гипноз. Эта история произвела на Дженсена глубокое впечатление: «Я подумал: „Наверное, мне стоит научиться этому“». Он так и сделал, и, к его удивлению и радости, гипноз помог многим его пациентам с нейропатической болью. Теперь Дженсен расширил свой арсенал методов лечения до аккуратной дихотомии: для пациентов с когнитивными искажениями он использовал КПТ, а для тех, у кого их не было, мог применять гипноз.

Но у Дженсена все еще была одна проблема. Хотя КПТ и работала, она имела недостаток. Когда он проанализировал растущее число исследований, посвященных КПТ, ее воздействие на боль оказалось в лучшем случае скромным. Для тех, кто превозносит КПТ как один из своих фирменных методов лечения, это стало проблемой. Дженсен много размышлял над этим, но безрезультатно. Затем, северной весной 1995 года, в журнале Journal of Consulting and Clinical Psychology незаметно появилось исследование, которое должно было повлиять на мышление Дженсена до конца его карьеры.

Ведущим автором статьи был Ирвинг Кирш, в то время психолог из Университета Коннектикута. Кирш проанализировал 18 исследований, в каждом из которых было сделано нечто новое. Они объединяли КПТ с гипнозом для лечения болезни. Цель? Выяснить, насколько совместное применение двух методов лечения лучше, чем применение каждого из них в отдельности. Были исследования, посвященные тревожности, фобии змей и бессоннице, но, когда Дженсен перелистал страницы, стало очевидно, что большинство исследований, почти половина, были сосредоточены на одной большой проблеме: они изучали, может ли двойное лечение повлиять на святой Грааль множества людей – на потерю веса. То, что обнаружил Кирш, остановило Дженсена на месте. Гипноз, несомненно, помог справиться с ожирением и привел к потере веса примерно на пять килограммов. Но добавление гипноза к КПТ эффективно удвоило потерю веса – примерно до 10 килограммов, и эффект сохранялся по крайней мере в течение двух лет. Это было ошеломляющее откровение. А в статье Кирша было запрятано исследование, которое напрямую касалось проблемы Дженсена. Два исследователя добавили гипнотическую индукцию к КПТ для людей, страдающих хронической болью. Хотя это было небольшое исследование, результаты были многообещающими – но на этом исследовательская тропа заглохла. Однако это натолкнуло Дженсена на идею.

До этого момента большинство гипнотерапевтов использовали прямые внушения для подавления боли. Например: «На вашей ноге есть регулятор – поверните его вниз, и вы будете испытывать меньше боли». Но Дженсен знал, что почти все пациенты, в том числе и с нейропатической болью, склонны к катастрофическому мышлению. «Это ужасно, и я думаю, что лучше уже не будет», или «Я думаю, может ли случиться что-то серьезное» и тому подобное. Зачастую эти прогнозы оказывались совершенно неверными. Идея Дженсена заключалась в следующем: если бы он мог обратиться к работе с катастрофическим мышлением с помощью КПТ и усилил такую работу с помощью гипноза, возможно, он получил бы лучшие результаты. И смог бы использовать КПТ в качестве терапии нейропатической боли.

В то время существовала еще одна группа людей, которая регулярно стучалась к Дженсену за помощью.

Рассеянный склероз поражает миелиновые оболочки, изолирующие нервные клетки, ухудшая их способность передавать сообщения, которые из четкого сигнала превращаются в обрывочный шум, как у не настроенного радио.

Неприятным побочным продуктом такого повреждения нервов является нейропатическая боль. Многие из пациентов Дженсена, страдающие рассеянным склерозом, также были подвержены катастрофическим мыслям. Одним словом, они представляли собой идеальную группу для решения вопроса о том, насколько радикален его новый подход.

Дженсен собрал команду и набрал 15 человек для пилотного исследования. Каждый получил четыре вида лечения. Им дали информацию – в основном о том, как тело и мозг создают боль. Люди получали КПТ, направленную на борьбу с катастрофическими мыслями. Они обучались гипнозу, включая специальную инструкцию по проведению самогипноза в домашних условиях – «сделайте глубокий, освежающий вдох, задержите его на мгновение и отпустите» – и предложения по приглушению боли. И они снова получили КПТ, но уже под влиянием гипноза. И что же они обнаружили?

Чтобы понять это, необходимо быстро разобраться в том, что называется величиной эффекта. Это стандартизированная мера изменений, вызванных лечением – в данном случае уменьшением боли. Величина эффекта 0,2 считается малой, 0,5 – средней, а более 0,8 – большой. Исследование Дженсена, опубликованное в 2011 году, показало, что обучение само по себе мало способствовало снижению средней интенсивности боли у людей с рассеянным склерозом. Несколько лучше с этой задачей справилась КПТ, эффект которой составил 0,23. Однако гипноз в одиночку оказался более чем в два раза эффективнее КПТ – размер эффекта составил 0,56. А размер эффекта гипноза в сочетании с КПТ? «К нашему удивлению, он оказался довольно большим, – отвечает Дженсен с оттенком преуменьшения. Величина эффекта гипнотической когнитивной терапии составила впечатляющие 0,96, что почти в два раза больше, чем при использовании только гипноза.

Дженсен понял, что они что-то придумали. Но он не был уверен, и на то были веские причины. Исследование было не только небольшим, но и не позволило ответить на два ключевых вопроса. На первый из них обязательно нужно ответить, если мы хотим, чтобы этот метод приняли на вооружение специалисты по лечению боли: как работает гипнотическая когнитивная терапия? Второй вопрос, который должен был задать почти каждый пациент: подойдет ли она мне?

Холодным февральским днем в 2013 году Дженсен работал в Медицинском центре Университета Западной Европы, собрав новую команду и обеспечив финансирование для более масштабного исследования. Они приступили к работе. В течение следующих четырех лет они расклеивали листовки в клинике лечения боли, обследовали медицинскую систему университета в поисках людей с постоянной болью, разослали по почте около 2500 брошюр по набору участников и обзвонили всех, кого могли, чтобы проследить за ходом исследования. Это была неблагодарная работа, они получали много отказов, но все же им удалось заручиться сотрудничеством 173 человек с хроническими болями в пояснице или болями, вызванными рассеянным склерозом, травмой спинного мозга или ампутацией конечности. Возраст этих людей составлял в среднем 54 года, а средняя интенсивность боли – почти 5 баллов из 10.

На этот раз команда Дженсена назначила им только один из четырех видов лечения – обучение, КПТ, гипноз или гипнотическую когнитивную терапию, проследив за испытуемыми в течение 12 месяцев. В 2020 году команда опубликовала свои результаты. Они были убедительными. Все четыре вида лечения, включая обучение, которое в экспериментальном исследовании показалось неэффективным, привели к значительному снижению интенсивности боли – величина эффекта составила от 0,6 до 0,8 – и сохранялась в течение 12 месяцев. Но в очередной раз когнитивно-гипнотическая терапия оказалась на высоте, и только она статистически достоверно превзошла обучение. Почти 60 % участников этой группы заявили, что их боль значительно или очень значительно уменьшилась. Добавление гипноза к КПТ действительно помогло справиться с болью.

Дженсену 63 года, он небрит, с бородой и копной редеющих волос, черный цвет которых переходит в седину. Его голос несется галопом, то поднимаясь, то опускаясь, когда та или иная мысль вызывает страстное объяснение. Его манера – «заботливого отца», с заразительным оптимизмом и преданностью своему делу. По его словам, одна из целей недавнего исследования – сделать «полезные» мысли более автоматическими. Возьмем человека с болью в пояснице, у которого, по имеющимся данным, нет повреждений. Вы говорите: «Те ощущения, которые вы испытываете, – это нормально, и в некоторые дни они будут сильнее, а в некоторые – слабее. Но важно понять, что ваша спина крепкая. Она в безопасности. Она долговечна». Когда терапевт внедряет эти полезные мысли, говорит Дженсен, нужно, чтобы «кнопка записи» клиента была «включена». Как же щелкнуть этим выключателем?

В течение обычного дня в мозге различные группы нейронов пульсируют с разной скоростью, подобно сердцебиению, которое то учащается, то замедляется. Это и есть наши знаменитые мозговые волны. Есть группы нейронов, которые работают с большей скоростью и очень активны, когда вы бодрствуете и сосредоточены: это более быстрые биения, называемые бета- и гамма-волнами. Кроме того, есть группы нейронов, которые работают медленнее и более активны, когда человек расслаблен, находится в состоянии бодрствующего покоя: эти медленные колебания называются альфа- и тета-волнами. «Похоже, что медленные колебания невероятно важны для нового обучения, – указывает Дженсен. – Что происходит, когда вы входите в гипнотический транс, когда говорите: „Слушайте мой голос, сосредоточьтесь на моем голосе“? Активность мозга в целом снижается, но количество медленных волн увеличивается. Мы считаем, что когда вы помогаете кому-то привести мозг в состояние, когда в нем происходит больше медленных колебаний, мозг готов. Кнопка записи включена».

Дженсен подчеркивает, что это лишь предположение, но его команда в ходе исследования, часть которого готовится к публикации, сделала еще кое-что относительно этого вопроса. Они пытались выявить людей, которым гипнотическая когнитивная терапия принесет больше пользы. Они проверили всех по Стэнфордской шкале восприимчивости к гипнозу и, что неудивительно, обнаружили: те, кто набрал большее количество баллов, справились с задачей лучше. Но ученые измерили и кое-что еще. Перед каждой процедурой к каждому пациенту подключался прибор ЭЭГ, измеряющий мозговые волны. У некоторых людей активность альфа-волн была выше – просто так они устроены. Эти люди также лучше справлялись с гипнотической когнитивной терапией. Полученный результат соответствует идее о том, что альфа-волны настраивают человека на более эффективные изменения в мозге. Короче говоря, избыток медленных волн способствует тому, что мозг начинает использовать свойственный ему способ получения новых знаний – нейропластичность.

Группа Дженсена также обратила внимание на то, как меняются мыслительные процессы людей. Катастрофическое мышление, как выяснилось, уменьшилось во всех четырех группах, и это уменьшение было связано с уменьшением болевых ощущений.

Исследователи проанализировали другой тип мышления: наличие так называемых контролирующих убеждений, таких как «Я научился контролировать свою боль» или «Есть много моментов, когда я могу повлиять на уровень боли». В обеих группах, получавших терапию, направленную на эти убеждения, – когнитивную и гипнотическую когнитивную терапию – наблюдался рост контролирующих убеждений, что, по заключению специалистов, отчасти и явилось причиной ослабления болевых ощущений. Дженсен считает, что все эти изменения в мышлении могут много рассказать о том, как мозг обрабатывает информацию.

Возьмем, к примеру, человека с хронической болью в пояснице, у которого исключены серьезные патологии.

Боль – это не сигнал о повреждении. Это сигнал об угрозе повреждения. Когда реальной угрозы больше нет, лучше отключить этот сигнал. Как заставить мозг сделать это? Новые ассоциации.

Когда человеку больно, включается матрица боли. Мозг пришел к выводу, что повреждение уже произошло или вот-вот произойдет. Это опасно, это ужасно, это пугает. Вы хотите, чтобы человек перестал ассоциировать ощущения, которые он получает от спины, с опасностью. Помните, что эти ощущения – еще не боль, это пока просто ощущения. Задача состоит в том, чтобы помочь мозгу сделать вывод: «Знаете что? Это нормально». Цель – активизировать матрицу безопасности». Иными словами, Дженсен хочет включить в мозге совокупность активности (constellation of activity), которая порождает чувство безопасности. Гипноз, переведя мозг в режим медленных волн и настроив его нейронные цепи на восприятие новой записи, похоже, именно это и делает.

И все же остается вопрос: почему нельзя объяснить пользу гипноза эффектом плацебо? История предлагает нечто похожее на ответ. Несколько лет назад, когда Дженсен еще занимался клинической гипнотерапией, к нему пришел мужчина. Это был обычный водитель грузовика, и он, мягко говоря, не очень хотел идти к Дженсену. Он сказал: «Знаете, моя жена сказала мне, что я должен прийти к вам и научиться гипнозу. Это глупо, я не могу этого сделать», – вспоминает Дженсен. Как он справился? «Должен вам сказать, что он был поражен, как и я». У него все получилось просто потрясающе. Затем, вскоре после этого, в клинику пришла молодая женщина. От нее исходило что-то вроде вайба хиппи – пестрые шейные платки, экзотические серьги, а отношение к гипнозу было таким, как будто она раскрывала ему свои объятия и возлагала большие надежды. Я подумал: «Ладно, это будет легко». И как она справилась? «Никак».

По словам Дженсена, можно предсказать, кто будет реагировать на гипноз, но не на основе стереотипов. Вполне вероятно, что водитель грузовика получил бы более высокий балл по Стэнфордской шкале и, скорее всего, находился бы под влиянием альфа- или тета-волн. Восприимчивость к гипнозу имеет и генетическую составляющую. Но эта история, по словам Дженсена, также иллюстрирует одно из отличий гипноза от эффекта плацебо. В эффекте плацебо ключевую роль играют ваши ожидания: если вы верите, что лекарство эффективно, то более вероятно, что так оно и будет. Но то, что вы ожидаете от гипноза, хотя это и является фактором, не так сильно влияет на то, будет ли он работать на вас. Это связано с тем, что, хотя внушения являются частью обоих методов, в гипнозе они как бы внедряются в вас. Приживутся ли эти внушения и смогут ли они использовать нейропластичность для переключения реакции мозга с опасности на безопасность у людей с постоянной болью, в конечном счете зависит от того, есть у вас такая способность или нет. И это не так удручающе, как кажется, поскольку значительная часть из нас управляема.

По одной из оценок, около 10–15 % людей имеют высокую степень восприимчивости, а до 70 % – среднюю. Эти цифры вселяют небольшую надежду и подчеркивают послание, которое Стив Олсон попросил меня передать.

«Просто не сдавайтесь. Если лекарства не помогают, ищите другой способ помочь себе. Вы должны делать это сами – необязательно, чтобы за вас это делали люди. Если я смогу заставить хоть одного человека попробовать гипноз для снятия боли и он ему поможет, значит, все, через что я прошел, было не зря».

7. Сквозь объектив мировоззрения (эмоции, память и неврологическая реальность хронической боли)

Держитесь западного направления по шоссе US 50 из города Салида, штат Колорадо, через долину, ограниченную пологими гребнями предгорий, усыпанных соляными кустарниками, укрывающими зарослями проса и степным клевером, через ручей Томичи, который выделывает арабески[36], перегоняя поток талого льда Скалистых гор мимо горы Тендерфут к горе Биг Меса и дальше, и в конце концов доберетесь до небольшого городка Ганнисон. Чуть выше холма на задворках города, сильно выделяясь своим зеленым орошаемым квадратом на фоне марсианских дюн, располагается футбольное поле. Это стадион Mountaineer Bowl, возведенный на склоне холма, выравненном динамитом в 1948 году и ставшим самым высоким в мире студенческим футбольным полем. Это домашний стадион для команды «Альпинистов Западного Колорадского университета», что подтверждает эмблема команды – голова бородатого архетипического пограничника американского Запада в шапке из шкуры енота – с четырехметровой надписью. Однако это не просто картинка. В этом стилизованном образе заключено сочетание двух свойств, общих для игры в гридирон[37] и для суровой красоты кустарниковых степей и каньонов западного Колорадо: они одновременно захватывают дух и не прощают ошибки. И в мире футбола есть одна позиция, которая прощает их меньше, чем любая другая.

В 1988 году молодой человек надел красную майку, серебряный шлем и штаны команды Mountaineers, чтобы играть за нее на позиции полузащитника. Грегу Уислеру было 19 лет, у него были темные волосы, заразительная улыбка, сверкающие белые зубы и персиково-кремовая кожа, а также крепкое телосложение человека, способного выжать почти 136 килограмм. Он был умен, специализировался на математике и компьютерных науках, собираясь стать дипломированным учителем средней школы. Однако ни ум, ни мускулы не смогли подготовить Уислера к тому, что ему предстояло в роли полузащитника. «По сути, я был тараном». В те времена американский футбол был гораздо более ориентирован на бег, чем сейчас. Защитная позиция предполагает, что тело готово к наказанию, и именно во время игры в футбол в средней школе Уислер впервые заметил боли в пояснице. В колледже удары были пропорционально сильнее, и боли тоже усилились.

«В те времена я принимал слишком много тайленола, – вспоминает Уислер, имея в виду заменитель парацетамола, стандартная доза которого составляет 500 миллиграммов. – Перед тренировкой я принимал от двух до трех тысяч миллиграммов тайленола. После трехчасовой тренировки я принимал две, три, четыре тысячи миллиграммов тайленола. Утром я просыпался и принимал еще две-три тысячи миллиграммов. Вскоре стало очевидно, что тайленол больше не помогает».

Уислеру предложили более сильные наркотические обезболивающие, что стало для молодого футболиста тревожным сигналом. «Дошло до того, что я сказал: „С меня хватит. Я не собираюсь становиться наркоманом“. Я не хотел лечить себя медикаментами. Мануальная терапия не помогла, йога не помогла, растяжка не помогла. У меня было много товарищей по команде с похожими проблемами, которые перенесли операции. Семь операций – это самое большое количество среди всех моих товарищей по команде, и ни один из них так и не избавился от боли в спине. Я подумал: „Ну что ж, раз операция не поможет, я отказываюсь принимать и лекарства. Думаю, боль в спине – это просто часть моей жизни, и мне придется научиться с ней жить“».

Так Уислер, опустив голову, пробивался сквозь суровые будни. Он получил высшее образование, женился на своей возлюбленной из школы, стал школьным учителем, а затем помощником директора средней школы. Уислер занялся недвижимостью, делая оценку рефинансирования, а затем, в конце 1990-х годов, стал брокером. Он занимался своим любимым делом – тренировал школьную команду по футболу. Затем Уислер стал семейным человеком – у супругов родилось двое мальчиков. И все это время его не покидала боль. «Иногда она валила меня на землю, я имею в виду буквально, я падал плашмя на лицо. Это была сильная, острая, стреляющая боль прямо у линии бедра, на уровне пояса, внизу позвоночника. Она просто отправляла меня на небеса или на землю. Но всегда, всегда, всегда, всегда, в 100 % времени со мной была тупая боль, пульсирующая, всеохватывающая стесненность и напряжение, которые никогда не проходили».

Решив не прибегать к ложной панацее в виде наркотиков и алкоголя, Уислер обратился за утешением к еде. Он набирал килограммы. Перестал бегать и поднимать тяжести. Уровень его активности резко упал, и он перестал даже выходить на прогулки. Боль и неподвижность оказывали усиленное воздействие. «Я дошел до того, что, уронив что-то на пол, думал: „Как же я подниму эту вещь? Она же так далеко внизу“». Шли годы, и медленно червоточина боли вгрызалась в сердце Уислера, разъедая основу, на которой зиждились его стойкость и самосознание. Если бы мы увидели Грега Уислера в прошлом, мы бы его сейчас не узнали. «Я всегда считал, что смогу стать жестче и просто справлюсь с этим. Но я не понимал, что боль была настолько всепроникающей, настолько сильной, настолько изнурительной, что она изменила мою личность. Я стал раздражительным, усталым, не мог нормально спать. Я стал человеком, с которым не очень приятно находиться рядом».

Семья жила на небольшом участке земли в окрестностях города Голден, штат Колорадо, компанию ей составляли олени, кролики и иногда рыси, а с запада открывался вид на впечатляющую плоскую вершину горы Норт-Тейбл. Но если снаружи все выглядело просто замечательно, то в доме шло наперекосяк. Уислер стал злым, агрессивным, он легко выходил из себя. С младшим сыном он часто ссорился по пустякам. Его отношения с женой начали давать трещину. Однажды в январе 2014 года они поссорились из-за того, что Уислер много работал и тренировал футболистов, вместо того чтобы проводить время с семьей. В итоге он с тяжелым сердцем решил бросить тренерскую работу, которая была его страстью, но остался разбитым и обиженным.

Студеной ночью две недели спустя Уислер заснул на диване в гостиной, а когда проснулся посреди ночи, не мог пошевелиться. «Я подумал, что просто неудобно уснул. Я не мог встать с дивана». С трудом он добрался до пола. «Я буквально полз. Мне потребовалось полчаса, чтобы проползти девять метров до кухни». Жена отвезла его в местное отделение скорой помощи, где в четыре часа утра ему вкололи обезболивающее и сделали МРТ спины. В 11 часов того же утра к Уислеру пришли хирурги. Они сказали: «Грег, мы проведем операцию на твоей спине. Дела плохи». Я ответил: «Ни в коем случае. Я не согласен на операцию». Уислер выписался из больницы, но приговор казался очевиден. «Я был уверен, что буду испытывать боль всю оставшуюся жизнь».

Прошло три года, и совершенно случайно жена Уислера получила по электронной почте сообщение об исследовании боли в спине, проводимом в Университете Колорадо. Она переслала его Уислеру. Он подал заявку, был принят и вскоре оказался в 20 минутах езды от университетского городка в Боулдере. Это идиллия тосканских зданий из песчаника с известняковой отделкой, украшенных римскими арками и увенчанных морем терракотовой черепицы в миссионерском стиле, расположенных среди елей Дугласа и сосен пандероза. Там Уислера встретил научный сотрудник лаборатории когнитивной и аффективной нейронауки, который провел с ним ряд тестов. Он должен был лечь на небольшую прямоугольную подушку, которая была надутой, чтобы поднять спину. Было больно. Затем он засунул большой палец левой руки в белый пластиковый цилиндр, внутри которого что-то защемило ноготь большого пальца. Это тоже было больно. После этого исследователь пригласил его прийти через неделю, чтобы побеседовать с человеком по имени Алан Гордон.

«Мы проболтали с Аланом около часа, а потом мне нужно было снова вернуться через несколько дней. И вот я снова еду туда и разговариваю с Аланом, а в голове у меня крутится мысль: „Это очень долгий процесс адаптации“, – и только через две трети второй встречи я понял, что нахожусь на терапии и разговариваю с психиатром! Я никогда не верил в терапию». Уислеру предстояло провести восемь сеансов в течение четырех недель с Гордоном, психотерапевтом и специалистом по хронической боли, который был одним из авторов этого исследования. Однако примерно на полпути к завершению курса произошло нечто неожиданное.

«Алан сообщил, что опаздывает, и я решил чем-то занять себя. Я проверил электронную почту, сделал несколько телефонных звонков, встал, обошел парковку и пошел прогуляться по кварталу. Алан присылал мне сообщения: „Я в 10 минутах езды“, „Я в 5 минутах езды“. Я продолжал идти и думал: „Боже мой, я хожу уже 20 минут. Я уже 15 лет не ходил 20 минут без боли“. Я просто смеялся и думал: „Вау, это удивительно“». Это было откровением, и Уислер был ошеломлен улучшением, но все же задался вопросом: может все это временно? «На той же неделе я мыл свой грузовик. И даже не осознавая этого, опустился на корточки. В положении сидя на корточках и ползая боком, я мыл днище своего грузовика. Перебрался с заднего колеса на переднее и фактически расплакался посреди этого занятия, потому что я не делал этого, не двигался так, не испытывая боли, уже много лет. Боль в спине исчезла. Я не принимал никаких таблеток. Мне не делали никаких уколов. Все, что я делал, – это сидел в маленькой комнате и разговаривал с Аланом. Это было мое лечение».

Грег Уислер терпел мучительную боль в спине изо дня в день в течение 30 лет, а теперь она исчезла. Что же произошло в той комнате?

Жизнь Вани Апкаряна была определена совсем другой болью. В результате геноцида армян в 1915 году миллионы христиан были изгнаны с территории нынешней Восточной Турции. Среди них оказались и предки Апкаряна, которые, как и многие другие представители той вынужденной диаспоры, нашли убежище в Сирии и поселились в Алеппо, где в 1953 году родился Апкарян. Однако это был не последний случай хаоса и потрясений, которые обрушились на семью. Сирийское правительство, склонное к военным переворотам, возглавлявшее страну, охваченную беспорядками и общей нестабильностью, в конце концов привело ее к поражению в Шестидневной войне с Израилем в 1967 году. Поэтому семья Апкарян снова бежала, на этот раз в Ливан, где построила свой дом в Бейруте. Но в Ливане на почве межконфессиональных противоречий назревала гражданская война, которая впоследствии охватила всю страну. Так в 1971 году 18-летний юноша оказался на пороге нового мира – Соединенных Штатов Америки, и перед ним встал серьезный вопрос. Что ему теперь делать?

«Я вырос в культурах, где наукой занимались только боги. Конечно, мы изучали Эйнштейна и Ньютона, но считали их буквально богами. Я даже не представлял, что могу заниматься наукой». Но это должно было измениться. Блестящий ученый Апкарян поступил в Университет Южной Калифорнии, где изучал математику и электротехнику. Однако он не нашел в них своей страсти. «К моменту получения диплома я решил, что не собираюсь всю оставшуюся жизнь заниматься созданием электрических схем, и по счастливой случайности обнаружил, что в мозге есть электричество и мои знания можно использовать для изучения мозга». Апкарян сменил направление деятельности и стал искать аспирантуру, где мог бы заниматься новообретенным интересом к нейронаукам. Но тут возникло препятствие. Чтобы получить право на учебу, ему нужно было изменить свой статус с иностранного студента на резидента, что было сопряжено с огромным количеством бюрократических проволочек. «С моими документами произошла накладка, – вспоминает он. – Офицер сказал: „Нет. Все документы оформлены неправильно. Вы теперь нелегал“. Через неделю меня разыскивало ФБР, чтобы отправить обратно в Ливан». Призрак бегства снова замаячил на горизонте.

Как раз в это время открылась вакансия научного сотрудника в Медицинском университете Апстейт, входящем в систему Университета штата Нью-Йорк. Оказалось, что университет может уладить проблемы в документах Апкаряна. ФБР было должным образом умиротворено, и Апкарян переехал в Сиракузы, штат Нью-Йорк. Мозг всегда был в центре внимания ученого, и доступная должность – исследователь боли – была простой и понятной, но что-то в науке о боли приглянулось человеку, которого перебрасывало с места на место. «Я происхожу из разных линий разломов на этой планете, и для меня наука остается возможностью оптимистично смотреть на планету, на людей, на рациональность. Это дает мне надежду на то, что работа, которую мы делаем, уменьшит количество страданий».

В конечном счете эта работа определилась одним вопросом. Почему из миллиардов случаев, когда человек получает острую болезненную травму, только у некоторых развивается хроническая боль? Что провоцирует это? Чуть более 10 лет назад Апкарян положил начало эпохальному исследованию, разработанному для ответа на этот вопрос. К тому времени Апкарян был профессором физиологии в Медицинской школе Фейнберга при Северо-Западном университете в Чикаго. Его исследовательская группа занималась поиском местных жителей Чикаго, страдающих болями в спине, но с важным условием. Боли должны были появиться недавно – в течение последних 4–16 недель – и пациенты не должны были иметь других эпизодов болей в спине в течение предшествующего года. План был таков: команда будет отслеживать этих людей в течение года, заставлять их оценивать боль в спине, одновременно проводя сканирование мозга, и смотреть, какие различия есть между теми, кому стало лучше, и теми, у кого боли сохранялись. Казалось бы, все просто, но есть нюанс.

«Если я прямо сейчас спрошу пациента: „Как сильно у вас болит?» – то, допустим, он ответит: „На 5 из 10“. Если задать этот же вопрос через минуту, то ответы можно будет сравнить с генератором случайных чисел. Он может быть каким угодно, – говорит Апкарян. – Боль сама по себе не является стабильным понятием. Ее величина постоянно меняется». Это было большой проблемой для Апкаряна. Он хотел установить, в какой области мозга происходит активность, когда люди сообщают о боли.

Если бы он не знал, когда они испытывают боль и насколько она сильна, это было бы невозможно сделать. Вот тут-то и пригодились математические и инженерные знания, которые Апкарян получил еще в университете. Он разработал специальное устройство, использующее датчики положения – электроды, прикрепленные к большому и указательному пальцам человека, – которое позволяло человеку сообщать о боли простым движением этих пальцев. Соприкосновение большого и указательного пальцев в щепотку означало нулевую боль по 100-балльной шкале, а полное раздвигание пальцев – все 100 баллов. И конечно же, все промежуточные значения. Прибор, позволяющий непрерывно сообщать об уровне боли и сопоставлять его по времени с данными сканирования мозга, был взят на вооружение.

В конце кампании по набору пациентов было отобрано 94 человека. Добровольцы, чуть более половины из которых составляли женщины, испытывали боль средней интенсивности – 6 из 10 – в течение 9 недель. Все они прибыли в школу Фейнберга, перед которой возвышается мемориальное здание Монтгомери Уорда – неоготическое сооружение из индианского известняка, бетона и стали, построенное в 1927 году и известное как первый в мире небоскреб академической науки. В высокотехнологичной лаборатории Апкаряна каждый человек проходил первичное сканирование мозга, одновременно непрерывно оценивая свою боль в спине с помощью прибора Апкаряна.

Когда человек оценивал свою боль, в его мозге активировались те же области, которые бы активировались, ущипни вы его за кожу. У этих испытуемых были выявлены все области мозга, которые, как мы знаем, активизируются при остром болевом раздражителе. Поэтому стало понятно, что это похоже на острую боль. Неудивительно, что активные области располагались в сенсорной коре головного мозга, которая, по общему мнению, является местом возникновения ощущений, в том числе и боли. У кого же наблюдались эти изменения? Однозначно, у всех, у 94 человек. «У всех острая боль, и выглядит она одинаково».

Но Апкарян собирался попытать удачу. Помните, что все эти люди находились на ранних стадиях боли в спине. Апкарян не имел представления о том, сколько из них, если они вообще есть, будут испытывать постоянную боль. Если ни у кого не будет хронических болей, то исследование во многом окажется пустой тратой времени. Шли месяцы, и шансы на удачу стали очевидны. «Нам повезло в том смысле, что примерно 50 % пациентов в течение года продолжали испытывать точно такую же боль, а у других 50 % боль уменьшилась, – говорит Апкарян. – Таким образом, мы получили четкую дихотомию пациентов».

В течение этого времени испытуемые Апкаряна возвращались в Фейнберг для оценки боли и сканирования мозга с интервалом в 3, 6 и 12 месяцев. Во время этих визитов снимки людей, у которых боли прошли, были более или менее нормальными. «Интенсивность боли меньше, поэтому со временем активность мозга просто исчезает, и это вполне логично, – говорит Апкарян. – У этих испытуемых активность мозга снижается до нуля в течение одного года». А что насчет людей, у которых боль не прошла? Как и следовало ожидать, их мозговая активность продолжала отображаться на снимках. Но кое-что изменилось. Причем кардинально. Их боль больше не регистрировалась в сенсорной части мозга. Она переместилась в совершенно другие области: миндалевидное тело, гиппокамп, медиальную префронтальную кору и прилежащее ядро. Странно, ведь эти области обычно не связаны с восприятием физических ощущений. Что же происходило?

Чтобы разобраться в этом, нам нужно вернуться в прошлое, в 1939 год, и отправиться на запад, в Миннесотский университет, где знаменитый психолог Б. Ф. Скиннер только что изобрел устройство, которое для его будущих обитателей окажется не слишком приятным. Это были 24 цилиндрические клетки, снабженные металлическими решетками на полу, рычагом, торчащим из стены примерно на полпути вверх, и короткой латунной трубкой в задней части. Все это напоминало нечто среднее между телефонным коммутатором и курятником. На самом деле это была версия знаменитого ящика Скиннера, созданного для изучения поведения животных. Скиннер вместе с молодым психологом Уильямом Кейем Эстесом начал серию экспериментов с группой самцов мышей-альбиносов. Сначала ученые приучили мышек нажимать на рычаг, награждая их пищевыми гранулами, специально изготовленными фармацевтической компанией Parke-Davis из отборного зерна. Гранулы высыпались из маленькой латунной трубки. Когда мыши были должным образом обучены, исследователи начали подавать звуковой сигнал дважды в час через телефонную трубку в задней стенке каждой цилиндрической тюрьмы. Звук продолжался три минуты и по окончании мышей пугали ударом тока, который подавался на их лапы через металлическую решетку пола. В течение следующих нескольких дней ученые увеличили продолжительность звукового сигнала до пяти минут и с живым интересом наблюдали за поведением животных. Вскоре они заметили нечто необычное. Мыши стали меньше нажимать на рычаг подачи пищи, когда звучал сигнал.

В самом начале эксперимента наблюдалось 75 %-ное снижение реакции, а затем, примерно к концу третьего дня, пара сообщила, что «реакция практически прекращается во время подачи сигнала».

Мыши были просто напуганы. Их научили бояться сигнала, исходящего из телефонной трубки. «Если обратиться к литературе по обучению условному страху, то все они основаны на шоке, на болевом стимуле, – говорит Апкарян. – То есть используется именно память о боли. Это называют страхом или тревогой, но все механизмы, безусловно, имеют отношение к долгосрочным следам, которые болевой стимул формирует в мозге». Безобидный звук прочно связался в памяти с болевым шоком и теперь сам по себе может вызвать классическую реакцию животного на страх – замирание.

Именно поэтому одно из открытий, сделанных Апкаряном, является столь впечатляющим. В миндалевидном теле, небольшом бугорке, расположенном в глубине височной доли мозга, постоянно регистрировалась активность в группе испытуемых с хронической болью. Эта область – ядро системы страха в мозге. Миндалевидное тело может в одно мгновение накрыть человека тревогой, вызвать пот и учащенное сердцебиение при панике. Оно также играет ключевую роль в приобретении воспоминаний о страхе, особенно тех, которые связаны с сигналами, подобными тем, которые Скиннер подавал своим мышкам. Или, например, тем, которые присутствовали, когда человек впервые повредил спину. Например, он мог наклоняться вперед и поднимать тяжесть. Боль от травмы может быть связана с предшествующим сигналом: наклоном вперед. Если в будущем человек снова наклонится вперед или, возможно, только предвидит, что наклонится, это движение может само по себе вызвать страх.

Гиппокамп же, пожалуй, является ключевой областью в формировании памяти. Исследования Апкаряна показали, что при постоянной боли гиппокамп претерпевает едва заметные изменения формы, которые сопровождаются усилением памяти на боль. А это может вызвать дискомфорт, которого вы не ожидаете. Если я вхожу в комнату и так получилось, что в этот момент у меня сильно болит спина, учитывая, что боль в спине постоянно колеблется, то в следующий раз, когда я войду в эту комнату, моя боль будет еще сильнее просто из-за памяти в гиппокампе, который теперь будет действовать на поступающий ноцицептивный сигнал и усиливать его. Однако роль гиппокампа, как и многого другого, связанного с болью, сложна.

Гиппокамп хранит воспоминания не только о боли, но и, подобно миндалевидному телу, о страхе.

Если миндалевидное тело хранит память о страхе в отношении сигналов, таких как тон голоса или движение, то гиппокамп хранит память о страхе в отношении места. Именно гиппокамп оказывается виновником того, что страх связывается с местом, например с местом работы, где произошла болезненная травма. Все это позволяет предположить, что в механизме хронической боли глубоко запрятана память о страхе, которая может быть активирована таким простым явлением, как движение или место. Вывод столь же убедительный, сколь и обескураживающий: страх вызывает боль.

«Лимбические области мозга, связанные с эмоциями, в первую очередь префронтальная кора, а также гиппокамп, миндалевидное тело и прилежащее ядро, – это те области, которые активизируются. У людей, страдающих хронической болью, активизируются все более и более эмоционально нагруженные области мозга», – говорит Апкарян.

Есть нечто уникальное в эмоциях, возникающих у людей с хронической болью: все они негативные. К ним относятся страх и его близкие родственники – депрессия и тревога.

Негативные эмоции всегда были связаны с угрозой. Представьте, как бы вы себя чувствовали, если бы у вас закончилась еда, вас выселили из дома или бросил партнер. Думаю, довольно паршиво. Эти негативные эмоции появились, чтобы заставить вас рассматривать проблему как угрозу, а затем действовать, чтобы предотвратить плохие события, – все это мотивировано поиском облегчения негативных чувств и получением вознаграждения в виде позитивных чувств в случае успеха. Отсюда следует, что, если вы помечаете ощущение, исходящее от тела, как негативное, мозг придет к выводу, что эта часть тела находится под угрозой. Она находится в опасности. Поэтому мозг склоняется к тому, чтобы воспринимать это ощущение как боль, побуждая вас защитить эту часть, например не двигать ее. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. «Боль – это эмоциональное состояние, да, это негативное аффективное состояние, мы даже не можем отделить их друг от друга», – так резюмирует Апкарян.

Как он пишет в своей недавней статье, хроническая боль не является «временным продолжением острой боли». Восприятие в каждом случае идентично – больно, но мозговые механизмы максимально разные. Острая боль локализуется в сенсорной коре головного мозга. Хроническая обитает в эмоциональных отделах мозга.

Что же отличает 50 % участников из более широкого круга испытуемых, с которыми работал Апкарян, от тех, кто страдает хронической болью? «Мы буквально посмотрели на мозг этих испытуемых и подумали: „Есть ли в мозге что-то, что говорит нам о том, кто через год будет продолжать испытывать боль, а не восстанавливаться после нее?“ Прогноз оказался удивительно успешным. На 85–100 % мы правильно предсказали, кто через год будет испытывать боль, а кто нет». Ключ к разгадке лежит в двух оставшихся областях мозга, активность которых была столь высока в группе хронически страдающих от боли: медиальной префронтальной коре и прилежащем ядре. Эти области играют большую роль в том, о чем вы, возможно, и не догадывались. Они являются частью системы вознаграждения, которая побуждает нас есть вкусную пищу или стараться на работе, а также, что очень важно, удерживает некоторых людей от наркотиков, алкоголя и азартных игр. Команда Апкаряна обнаружила, что люди с более сильными связями – повышенной активностью между этими двумя областями – продолжали испытывать боль. Звучит абсурдно, но что-то в переживании боли доставляло вознаграждение так же, как и в наркомании.

Оказалось, что при постоянной боли избегание вещей, которые усиливают ее, само по себе становится наградой, наполняя мозг гормоном радости дофамином.

Чтобы получить это вознаграждение, люди прикладывают огромные усилия, чтобы избежать определенных движений, и становятся навязчиво бдительными при любом признаке того, что боль возвращается или усиливается. Такое поведение очень похоже на зависимость. Мне вспоминаются пациенты Джейн Тринка, чьи стратегии, направленные на то, чтобы придать своему телу правильное положение с помощью подушек, или спать только в определенном кресле, или вообще перестать двигаться, казалось, граничили с манией.

Что же остается? Очень большой пряник и кнут.

Не двигайтесь, и вы получите вознаграждение в виде «отсутствия боли», что в психологической литературе называется «положительным подкреплением». Вы также избегаете наказания – боли, что называется «отрицательным подкреплением». И то и другое – мощные стимулы для прекращения движения. Но вот в чем загвоздка: люди, которые настроены на получение наибольшего вознаграждения от избегания боли, чаще всего страдают от постоянных болей – потому что они также настроены на восприятие боли как огромного негативного фактора. Если вы воспринимаете боль как нечто очень плохое, то ее присутствие или риск ее возникновения, естественно, будут вызывать те негативные эмоции, которые накладывают фильтр «голубого» периода Пикассо на сигналы, поступающие от вашей спины. «У вас есть положительная и отрицательная эмоциональная оценка окружающей среды, основанная на подкреплении, и эта схема предсказывает долгосрочное будущее этих пациентов, – говорит Апкарян. – В некотором смысле их механизм принятия решений – это их уязвимость к развитию хронической боли. Этот механизм решает, насколько усилить или ослабить ноцицептивный сигнал, поступающий в мозг. Мы считаем, что у пациентов с хронической болью в спине центральное усиление ноцицептивного сигнала является основным регулятором».

Работа Апкаряна предлагает совершенно новый взгляд на боль. Но она также и пугает. Я помню, как читал некоторые из его работ, прежде чем отправить ему письмо с просьбой об интервью. Это было угнетающе, вызывало тревогу. Если хроническая боль – это стойкий след памяти, уходящий корнями в страх, то можно ли ее когда-нибудь погасить? Если хроническая боль похожа на зависимость, если можно предсказать, кто ею заболеет, делает ли это ее приговором? Является ли она просто судьбой, которая для каждого из нас, имеющего несчастье испытывать боль после травмы, является предсказанием звезд? А если это связано с эмоциями, недоступно для лекарств и операций, то что с этим можно сделать?

Если отправиться на юг от Йеллоустонского национального парка в штате Вайоминг с его скалистыми, покрытыми снегом вершинами, отвесными каньонами, окаймленными соснами и голубыми елями, вздыбленными водопадами, выбрасывающими кувыркающиеся брызги в бурлящие реки внизу, и горячими источниками, бьющими из-под земли, как слезы, падающие вверх, то можно попасть в высокогорную долину, географическую особенность которой первые охотники за пушниной назвали «норой». Это и есть Джексон Хоул, на южном конце которого расположен город Джексон, приютившийся между горными хребтами Тетон и Грос Вентре и огибающий одну из лучших горнолыжных трасс в Америке. Это было место, где Тор Вагер провел свое детство.

Выросший в 1970–1980-х годах, он был окружен разреженным воздухом высокогорья и погружен в эзотерические учения, интерес к которым вызван тем, что его мать придерживалась очень специфической веры. «Моя мать, когда я рос – а в детстве я также посещал эту церковь, – была христианским сайентистом[38], а они известны тем, что верят в силу молитвы и власти разума над телом, особенно в отношении исцеления. Так что я рос в окружении людей, которые очень сильно верили в целительную силу мысли, – вспоминает Вагер, директор лаборатории когнитивной и аффективной нейронауки в Университете Колорадо. – Я никогда не верил в мистическую составляющую, но меня интересовало, насколько глубоко убеждение может проникнуть. На что могут повлиять ваши мысли и убеждения?»

После окончания школы Вагер начал искать ответы. Он поступил в Принципию, колледж христианских сайентистов в Иллинойсе, где получил двойную специализацию по философии и физике, а затем перешел на бакалаврскую программу по музыкальной композиции. Он также оттачивал ментальную практику с помощью йоги – дисциплины, которая влекла его на Восток. После окончания университета в 1996 году Вагер отправился в Азию и нашел себя в походах по горным тропам между огромными кремнеподобными пиками массива Аннапурна в Центральном Непале. Есть что-то такое в зияющем вакууме невозможных просторов, что фокусирует сознание, но во время путешествия произошло одно событие, которое сделало все предельно ясным для Вагера. «Я съел что-то плохое. Я сошел с проторенной дорожки, съел плохой дал-бат[39], заболел и провел около суток, ничего не делая, просто сидя с температурой за маленьким столиком для пикника в маленьком хостеле, и действительно мне нечем было заняться, – вспоминает Вагер. – Но в то же время у меня был своего рода кризис. Я думал: „Что бы такое классное изучить?“. Потом я подумал: „Это мозг“».

Когда речь заходит о мозге и силе мысли, способной исцелять, в поле внимания Вагера естественным образом попадают две темы.

И плацебо, и психотерапия лечат боль, и оба делают это, заставляя человека думать по-другому.

Кроме того, у плацебо и психотерапии одна и та же проблема: существует большая неопределенность в отношении того, как они работают, так что Вагер называет их «хлюпающими штуками». «Их очень трудно оценить количественно, – говорит Вагер. – Вы не знаете, какова доза. Вы не знаете, каковы активные ингредиенты. А когда вы не знаете, как работает тот или иной метод лечения, нужно сделать кое-что еще».

Тем более важно иметь действительно правильные цели. Влияют ли они на биологические, физиологические результаты?

Что это могут быть за результаты? Конечно, можно просто спросить человека: «Насколько вам больно?» Но, как объяснил Ваня Апкарян, сигналы боли, как известно, непостоянны. Вагер хотел узнать следующее: существует ли диагностический тест на боль, который не зависит от слов человека? Существует ли объективный маркер боли в мозге?

В 2010 году Вагер был доцентом, располагался в собственном здании в тосканском стиле в Университете Колорадо и собрал исследовательскую группу, чтобы выяснить это. Они набрали 20 здоровых людей и прикрепили к левому предплечью каждого из них термодатчики, запрограммированные на подачу тепловой боли различной интенсивности. Исследователи попросили каждого испытуемого сообщить, когда он оценит боль на 1, 3, 5 и 7 баллов по 10-балльной шкале. Затем команда поменяла направление. Они откалибровали ДТС таким образом, чтобы он выдавал одну и ту же интенсивность. Однако на этот раз исследователи сканировали мозг добровольцев с помощью аппарата функциональной МРТ. Они собирали изображение за изображением, когда каждый человек испытывал 1, 3, 5 и 7 единиц по 10-балльной шкале интенсивности боли. И тогда они повысили технологический уровень. Теперь команда задействовала алгоритм машинного обучения, который прочесывал снимки, содержащие данные о тысячах участков мозга, в поисках паттерна активности, соответствующего каждому уровню интенсивности боли.

В статье, опубликованной в 2013 году в журнале New England Journal of Medicine, команда Вагера сообщила, что алгоритм был получен в экстраординарном результате.

Когда они применили его к новой группе добровольцев, то, проанализировав снимки мозга испытуемых, смогли с 93 %-ной точностью предсказать, ощущают ли они 1 балл из 9 по шкале – «безболезненное тепло» – или 3, 5 или 7 баллов из 9 – все уровни болезненного тепла. Команда Вагера назвала свой шаблон мозга «Неврологической сигнатурой боли». Активными оказались те области мозга, которые и следовало ожидать – классические области, участвующие в ноцицепции и реакции на острую боль, включая сенсорную кору и область, называемую островком.

Вагер сделал большой шаг к созданию объективного маркера боли. Но оставался еще один вопрос: что происходит в мозге, когда вы даете плацебо-анальгетик, когда убеждаете человека, что поддельный препарат или лечение помогут ему справиться с болью? В 2015 году Вагер объединился со своей бывшей аспиранткой Лорен Атлас, которая сейчас является экспертом по боли в Национальном институте здоровья. Вместе они проанализировали сотни исследований, в которых собирались данные визуализации мозга людей, получавших обезболивающие плацебо. В результате был получен поразительный набор изображений мозга, усеянных синими точками. Точки представляли собой области, в которых активность мозга снижалась после приема плацебо – болевые зоны, включая сенсорную кору и островок. Казалось, что плацебо воздействует на боль именно там, где ее можно было бы ожидать. Однако на рисунке мозга этой пары присутствовала еще одна группа точек, окрашенных в красный цвет. Здесь активность мозга, как ни странно, повышалась после приема плацебо.

Красным цветом выделялась вентромедиальная префронтальная кора, или vmPFC. Вагер понимал, насколько важен этот результат. Исследования на животных показали, что стимуляция вентролатеральной префронтальной коры может закрывать ворота для поступающих в мозг болевых сигналов. Если эта область кажется знакомой, то это так и есть – она практически полностью совпадает с областью, которая была активна у пациентов, получивших лечение по методу Апкарян, и в дальнейшем страдала от постоянных болей. Почему же гиперактивная медиальная префронтальная кора может быть связана с усилением боли у пациентов Апкаряна с болезнью, но с уменьшением боли у людей, получавших плацебо? Вагер подготовил исследование с использованием термодатчика, которое должно было прояснить ситуацию.

На этот раз его команда попросила людей, чтобы, когда ДТС будет нагреваться на их предплечьях, они с помощью воображения усиливали боль, и попросили их «представить, как вашу кожу обжигает, она плавится и пузырится в результате сильного нагрева». Затем добровольцам предлагалось представить боль в лучшем свете, назвав ее «приятно теплой, как одеяло в холодный день». Эти мыслительные стратегии изменили оценку боли в ожидаемом направлении. Но в процессе работы каждому испытуемому проводилось сканирование мозга, и именно эти результаты оказались наиболее интригующими. «Когда мы обучаем людей оценивать боль как ужасную, жгучую, кошмарную или как нормальную, терпимую, „теплый плед в холодный день“ и так далее, именно вентромедиальная префронтальная цепь, а не классические ноцицептивные опосредует эти изменения в мышлении, влияющие на оценку боли», – говорит Вагер.

Группа Вагера обнаружила, что повышенная активность в вентролатеральной префронтальной коре может как включать, так и выключать боль, в зависимости от того, как каждый человек интерпретирует тепло на своей коже. Оказалось, что вентролатеральная префронтальная кора является ключевой среди мозговых схем, называемой сетью стандартных режимов, которая делает нечто удивительное. Она необходима при определении ценности, когда мы выясняем, что та или иная ситуация означает для нас и нашего благополучия.

Для людей с хронической болью это означает, что они должны решить, является ли то или иное ощущение просто безвредным и дискомфортным или опасным и непереносимым. «Вентролатеральная префронтальная кора – это не просто „хорошо“ или „плохо“ для боли, – говорит Вагер. – Мы считаем, что она обеспечивает смысловой контекст, в котором интерпретируется боль, „линзу“ мышления. У здорового человека это „отключение боли“. У человека с постоянной болью деятельность, создающая этот контекст, переключается на „поддержку боли“».

Вагер пришел к неумолимому выводу: т виды переоценки, которые люди делают, когда получают плацебо или когда им назначают психотерапию для переинтерпретации болевых ощущений, снижают уровень боли, привлекая вентролатеральную префронтальную кору. Если все действительно так, то Вагер мог решить проблему, которая давно не давала ему покоя. «Мы добились определенного успеха, отслеживая активность мозга, связанную с тем, насколько сильно человек испытывает боль, – говорит Вагер. – Но это не хроническая боль, потому что хроническая боль – это состояние человека, а не непосредственное переживание, и боль – не единственное, что с ней связано».

У Вагера появилась новая цель поиска. Может ли существовать биомаркер мозга, неврологическая подпись, для людей, страдающих хронической болью? Если да, то связан ли он с вентролатеральной префронтальной корой, на что так сильно намекала работа Апкаряна? И самое главное, можно ли переключить вентролатеральную префронтальную кору на «отключение боли» с помощью плацебо? Или, может быть, с помощью специально подобранной формы психотерапии?

Весной в 2017 году красные бутоновые деревья на территории Университета Колорадо цвели огненно-розовым цветом, и команда Вагера полным ходом набирала участников для исследования боли в спине. Они разместили объявления в социальных сетях и сайте электронных объявлений Craigslist, в местной газете Daily Camera, в листовках местных клиник по лечению боли, в итоге подняв объявления в ответах на поисковые запросы «Гугла» по ключевым словам «хроническая боль». Исследователи искали местных жителей в возрасте 21–70 лет в районе Боулдер-Денвер, которые испытывали боли в спине в течение большей части предыдущих шести месяцев. В итоге в группу записался 151 человек, средний возраст которых колебался в районе 40 лет. Среди них был мужчина средних лет по имени Грег Уислер. Исследователи разделили испытуемых на три группы. Пятьдесят человек оставались на привычном лечении, которое, по словам Вагера, включало в себя противовоспалительные препараты и опиоидные обезболивающие. Пятьдесят один человек получал плацебо. Этим людям показали несколько видеороликов с ключевым посылом: плацебо могут сильно уменьшить боль, поскольку «задействуют естественные реакции организма на исцеление». Плацебо работают, внушили им, даже когда люди знают, что получают пустышку. Именно так: добровольцы знали, что получат фиктивное лечение. Это так называемое открытое плацебо, и ряд исследований показывает, что оно может быть столь же эффективным, как и скрытое плацебо, когда человек думает, что получает настоящий препарат. Людям из этой группы вводили один миллилитр физраствора под кожу спины, как раз в то место, где болело сильнее всего. Уислер, конечно же, оказался в третьей группе, которая «общалась» с психотерапевтом Аланом Гордоном. Эти беседы, как в конце концов понял Уислер, представляли собой уникальную психотерапию, которую исследователи назвали терапией репроцессинга боли.

Группа ученых наблюдала за людьми в течение целого года, прежде чем приступить к анализу результатов. Их главный вопрос заключался в следующем: сколько людей не испытывают боли совсем или почти, то есть регистрируют нулевой показатель или 1 по 10-балльной шкале боли в спине – через месяц? Неудивительно, что из тех, кто получал «обычный уход», только пять человек – 10 % группы – достигли этого показателя. У тех, кто получал плацебо, дела обстояли несколько лучше: 10 человек из этой группы, то есть 20 %, не испытывали или почти не испытывали боли через месяц. Но когда команда Вагера подсчитала результаты группы, прошедшей терапию репроцессинга боли, она обнаружила нечто необычное. «Для того чтобы попасть в исследование, люди должны были испытывать боль интенсивностью 4 из 10 в среднем на протяжении 10 лет. После окончания исследования 66 % из них не испытывали или почти не испытывали боли, а через год эффект снизился совсем незначительно. «То есть людям действительно стало лучше, – говорит Вагер. – Новизна этой работы заключается в том, что психотерапия действительно дала огромный эффект по сравнению с плацебо или обычным лечением».

Это был ошеломляющий результат. Случай Уислера был отнюдь не единичным – в его психотерапевтической группе две трети участников добились значительного улучшения. Но как же работает терапия репроцессинга боли? Ответ заключался в одном из тестов, которые проходили испытуемые, – так называемой Тампской шкале кинезиофобии. Как следует из названия, она оценивает страх перед движением. Люди, получившие высокие баллы по шкале Тампа, соглашаются с такими утверждениями, как «Мое тело говорит мне, что у меня что-то опасно неправильное» и «Я боюсь, что могу получить травму, если буду заниматься спортом». «Если посмотреть на эти пункты, то они касаются восприятия людьми причин боли и того, что она означает, – говорит Вагер. – Например, „если я чувствую боль, это всегда означает, что мое тело травмировано“. Это действительно убеждение о том, что такое боль, чем она вызвана и что она означает для вашего будущего. „Если я буду пытаться преодолеть боль, она только усилится“. „Я буду испытывать ее до конца жизни“. Именно эти убеждения продемонстрировали наиболее сильные изменения в ходе психотерапии и стали предикторами, медиаторами эффективности».

О чем же говорили Гордон и Уислер в той маленькой комнатке в Боулдере? Их беседа в консультационной комнате была сосредоточена на списке ключевых идей. Гордон рассказал Уислеру о центральной сенсибилизации – о том, что боль в большинстве случаев является полезным признаком повреждения, но иногда это ложная тревога, когда «пожара нет» и организм на самом деле не поврежден. Гордон подкреплял это доказательствами, например, тем, что патологии на МРТ спины часто наблюдаются у людей, не испытывающих боли. Разве не интересно, говорил Гордон, как боль усиливается при стрессе, который является эмоциональным триггером, не имеющим никакого отношения к движению? Ученый сосредоточился на ощущениях в спине и предложил Уислеру переоценить их: «Даже если это ощущение стягивания, жжения, покалывания, мы знаем, что оно безопасно. Мы собрали множество доказательств. Ваша спина… здорова. Ваш мозг просто неправильно интерпретирует сигналы, поступающие от тела, как опасные». Гордон использовал техники осознанности, предлагая не менять ощущения в спине, не избавляться от них, а просто наблюдать за ними. Как и подобает хорошему психотерапевту, он изучил другие проблемы в жизни Уислера, которые могли усилить стресс, страх или чувство угрозы. Но во время терапии произошло еще кое-что важное. За пределами маленькой комнаты.

«За этим следует экспозиция[40], смысл которой – делать то, что причиняет боль. Если больно, то это совершенно безопасно, идите вперед и двигайтесь, – говорит Вагер. – Так что здесь есть реальное обязательство, это очень смело. Это внушение и убеждение, а затем воплощение этого на практике через движение и экспозицию – самовоздействие на боль и возвращение к деятельности. Таким образом, вы практически доказываете себе, что это предложение верно, что это просто боль, это безопасно». Короче говоря, это было аккуратное, мастерски составленное резюме основных положений современной науки о боли и психотерапии, такой как когнитивно-поведенческая терапия.

Уислер назвал свое выздоровление «чудесным». Вагер, однако, рассчитывал на нечто более земное. В начале исследования команда проводила сканирование головного мозга, когда участники испытывали боль, которую причиняла надувная подушка, растягивающая их спину вверх, и когда они сообщали о спонтанной боли, указывая ее интенсивность на визуальной аналоговой шкале. Сканирование повторили через пять недель, после окончания лечения. На повторном сканировании две области мозга показали пониженную активность. Это островок и передняя поясная кора, которые наиболее устойчиво задействованы в болевых ощущениях. «В нашем исследовании мы смогли измерить активность в этих областях, отслеживая момент за моментом боли в спине и затем нормализуя ее в процессе лечения. Мы думаем, что это действительно коррелят непосредственного, ноцицептивного переживания боли, который уменьшается после лечения», – говорит Вагер.

Он получил убедительные доказательства изменений в мозге, отражающих уменьшение боли. Но какую роль во всем этом играет вентромедиальная префронтальная кора? Чтобы объяснить это, Вагер предлагает провести мысленный эксперимент: «Попробуйте представить, что кто-то врывается к вам в комнату с оружием, и вашей жизни угрожает опасность. Смогли бы вы заставить сердцебиение участиться? Да, возможно, вы сможете уговорить себя начать нервничать, верно? – рассказывает он. – Но если события складываются так, что вы действительно верите, то это будет совершенно иначе ощущаться». В примере Вагера речь идет о переоценке и об очень важном вопросе, который возникает в связи с этим: как человек приходит к искренней вере в свое новое мировоззрение? Вагер считает, для того, чтобы воображаемое стало реальностью, нам необходим особый ингредиент, который обеспечивает вентромедиальная префронтальная кора и ее «улей» мозговых цепей. «Все стрелки указывают на то, что сеть по умолчанию является центром конструирования смысла, ощущения себя и контекста и объединяет различные фрагменты контекста из воспоминаний, из окружающего мира в концепцию причинно-следственных событий, которые я должен извлечь из своего опыта, и оценить, как они отражаются на мне и моем благополучии. И когда что-то действительно влияет на вас и действительно задействует систему правильным образом, тогда вы воспринимаете это эмоционально».

Подобно тому как боль становится угрожающе реальной благодаря сопровождающим ее мрачным эмоциям, переоценка боли также становится реальной благодаря положительным эмоциям. Так считает Вагер. Это «аффективная оценка», когда предложение «моя спина в безопасности» не просто осознается, а полностью охвачено эмоциями, с помощью которых мы наделяем мир ценностью. Новое мышление становится подлинным, реальным. Вентромедиальная префронтальная кора с ее витиеватыми связями, проникающими в системы болевого восприятия мозга, оказывает эмоциональное воздействие, которое может заглушить боль. Как же Вагеру удалось обнаружить признаки хронической боли? «Мы искали изменения в вентромедиальной префронтальной коре и не нашли их, – говорит он с оттенком разочарования. – Почему? Нет никакой гарантии, что мы увидим эти сигналы в сканере. Чтобы запечатлеть смысловое изменение, нам нужно знать точный момент, ведь оно не всегда происходит во время сканирования».

Для Грега Уислера справедливым представляется вывод, что «изменение смысла» произошло за несколько дней до его 20-минутной прогулки вокруг квартала и прозрения на корточках на местной автомойке.

Если не принимать во внимание неопределенность, то трактовка Вагера во многом совпадает с трактовкой Апкаряна. Ключевым является страх.

Страх боли, как и страх движения, пропускает безобидные ощущения через призму угрозы, превращая их в опасные сигналы боли. Но влияние страха можно нивелировать.

Новые убеждения, основанные на фактах и подкрепленные опытом движения и положительными эмоциями, приходящими с новым пониманием, могут погасить боль.

Не так давно Вагер выступал перед группой анестезиологов. Он попросил их рассмотреть двух гипотетических пациентов. У одного из них недавно появилась боль в колене. «Представьте, – обратился он к аудитории, – что у вас есть новое обезболивающее средство, разрабатываемое под названием „блокатор канала Nav 1.7“, которое может блокировать сигналы от ноцицепторов в колене. Это может сработать, – сказал Вагер, – потому что у пациента есть периферическая патология. Боль вызвана повреждением колена, поэтому лечение, направленное на колено, имеет смысл». Затем Вагер предложил врачам рассмотреть второго пациента, у которого боль в колене приобрела хронический характер. Боль переместилась в эмоциональные области мозга – префронтальную кору и прилежащее ядро. Что это означает для лечения? Вагер был категоричен: «С коленом ничего нельзя сделать, чтобы улучшить его состояние». По его мнению, такому человеку необходима психотерапия, ориентированная на боль, например КПТ или терапия репроцессинга боли. Это проблема дезадаптивной нейропластичности, завернутая в аккуратную упаковку.

Постоянная боль приносит страдания. Она реальна. Чаще всего она вызвана областями мозга, отвечающими за эмоции. Поэтому любое лечение должно быть направлено именно на них.

Существует огромное количество причин, по которым очень важно правильно выбрать цель. «Я буду открыт, прозрачен и честен настолько, насколько это возможно, – делится со мной Грег Уислер. – Я был женат на своей школьной возлюбленной, с которой начал встречаться в 16 лет. У меня двое замечательных детей, которым сейчас 21 и 19 лет. Они были моим миром, это было все, чего я когда-либо хотел, и я их очень люблю. Но хроническая боль затронула и мою личность. Как уже сказал, я стал человеком, которого никто не хотел видеть рядом, до такой степени, что, к сожалению, год назад жена ушла от меня после 26 лет брака.

У нас с младшим сыном случаются ссоры, и я думаю, что в какой-то степени виной тому моя несдержанность. Я срываюсь в основном от боли, а не из-за него. Я имею в виду, что на те вещи, из-за которых мы спорили или ссорились, можно было бы реагировать гораздо более мягкими, менее конфронтационными способами. Но из-за того, где я находился эмоционально и физически, испытывая боль, это выливалось в гнев и агрессию, которые оттолкнули жену и сына. Так что двое из четырех членов семьи больше со мной не разговаривают, и это меня опустошает. В конечном счете это стоило мне всего самого дорогого.

В ходе работы, которую проводил с Аланом, я понял, что мне не нужно жить с ежедневной болью. Я могу жить нормальной, полноценной жизнью. Активной жизнью. Без боли. Это меняет взгляд на мир, и цели, мечты, желания становятся реальностью, а не находятся под вопросом: „Как я сегодня доживу до конца дня с этой чудовищной болью?“ К сожалению, в моем случае было слишком поздно, и теперь я здесь, так сказать, собираю осколки и заново строю свою жизнь так, чтобы это больше не повторилось».

Одной из страстей Уислера была езда на мотоцикле. Он не ездил на нем уже 15 лет. Десять минут сидения в седле – и боль становилась слишком сильной. Вскоре после занятий с Гордоном он вернулся к увлечению и мог путешествовать на несколько сотен километров. Это было вдохновляюще, и, воодушевившись короткими поездками, он вместе с другом запланировал эпическое путешествие по Соединенным Штатам Америки «на четыре угла» с заездом в Сан-Исидро (Калифорния), Блейн (Вашингтон), Мадаваску (Мэн) и Ки-Уэст (Флорида). Ковид не позволил завершить тур, и они ограничились южными штатами.

По окончании путешествия, в темное, раннее утро в конце мая 2020 года, друзья выехали из Джексонвилла, штат Флорида, на запад по шоссе Interstate 10. С восходом солнца они проехали Таллахасси, затем Мобайл, штат Алабама, и Батон-Руж, штат Луизиана, останавливаясь каждые три часа, чтобы заправиться и размять ноги. Они ехали до заката, потом до ночи, и вот они уже в Техасе, все еще на шоссе № 10, приближаются к крошечному городку Ван Хорн. Ландшафт здесь завораживающе ровный, скотоводческие фермы, испещренные песком и известняковыми карьерами, монотонность которых нарушается лишь изредка появляющимися вдали холмами. Есть некий гипнотический эффект.

После наступления темноты, когда чистый воздух не засвечен городскими огнями и не замутнен выхлопными газами, звезды становятся манящими и яркими на фоне черной ночи. Сразу после полуночи небо было безоблачным, и, убаюканный пульсирующим стуком мотоциклетного двигателя, Уислер отвлекся от дороги.

«Звезды были совершенно потрясающими, и я отвлекся. Я засмотрелся на них на этом небольшом отрезке, как мне казалось, прямого шоссе, увидел Млечный Путь, и это вызывало у меня так много эмоций, что на долю секунды я повернул голову». Когда шоссе Interstate 10 подходит к повороту на дорогу Хоэфс, оно делает небольшой изгиб влево, который Уислер в роковой момент наблюдения за звездами не смог преодолеть. Он слетел с дороги на скорости примерно 130 километров в час, и, когда мотоцикл врезался в рыхлую придорожную грязь, вылетел из седла, и врезался в землю левым плечом. Уислер был ошеломлен, но, находясь в шоке и испытывая прилив адреналина, смог подняться на четвереньки. «Я просто начал идти к мотоциклу, и мой приятель наконец догнал меня. Он сказал, что я ходячий мертвец. Он пытался кричать, но я не слышал».

Уислера доставили самолетом в травматологический центр в Одессе, штат Техас, где его травмы каталогизировала бригада скорой помощи. У Уислера была раздроблена ключица, сломаны восемь ребер, пробито легкое, сломана лопатка. «У меня была раздроблена вся левая сторона тела. Было много операций, сломанные кости, неделя в реанимации и месяц в постели», – вспоминает Уислер. Но было в этом пребывании в больнице и кое-что еще, примечательное своим отсутствием. «Моя спина ни разу не заболела. Это меня просто поразило».

Во время одного из сеансов Алан Гордон дал Уислеру ручной кликер, подобный тем, которые используются на турникетах для подсчета количества проходящих людей. По словам Гордона, Уислер должен использовать его для того, чтобы отмечать каждый раз, когда в течение дня думает о своей боли в спине. Идея заключалась в том, чтобы научить Уислера замечать ощущения в спине и описывать их, что он часто делал в терминах температуры и цвета. Сейчас, лежа на больничной койке, Уислер остался без кликера, но тренировка прошла успешно, и он анализировал замирания и треск ощущений, которые передавал ему новый набор травм. «Боль в ребрах обычно была черно-синей, очень темной, пятнистой, очень тупой, ноющей, в то время как боль в задней части ребер, лопатках и даже ключице казалась гораздо более острой, игольчатой, красной и оранжевой, – перечисляет он. – Я просто думал об этом, описывал и чувствовал, не пытаясь изменить или остановить – я просто наблюдал. Эта техника, заимствованная из практики осознанности, позволяет отказаться от взаимодействия с неприятными симптомами и перейти в позицию отстраненного, неосуждающего наблюдения, что может привести к деэскалации ситуации. Мне вообще не приходилось иметь дело с болью в спине, поэтому я просто применил те же техники к другим источникам боли».

Исследование боли в спине, проведенное Университетом Колорадо и опубликованное в журнале JAMA Psychiatry в сентябре 2021 года, впечатляет. Конечно, везде есть недостатки. Например, из исследования исключались пациенты с симптомами, указывающими на нейропатическую боль, которая может быть менее чувствительна к психотерапии. И в Алане Гордоне тоже есть что-то особенное, как утверждает Тор Вагер. «Чего, на мой взгляд, мы не знаем о терапии репроцессинга боли, так это для кого она будет работать, при каких обстоятельствах, и насколько преданным должен быть терапевт». Поэтому Алан Гордон провел почти все эти процедуры, и он из тех, кто скажет: «Я сделаю тебя лучше, мы сделаем это вместе». По 10-балльной шкале самоотверженности Гордон получил 11 баллов, и – как убедительно доказывал Люк Чанг, который вместе с Вагером проводил исследование с красным и синим вазелином, – эффект преданности проявляется практически в любом случае выздоровления.

Все это не меняет одного факта: когда понимаешь, что постоянная боль возникает в той части мозга, которая играет очень малую роль в восприятии острой боли, следует придерживаться другого способа ее лечения.

Некоторое время назад Ваня Апкарян выступил с докладом перед группой хирургов, каждый из которых наблюдал большое количество пациентов с постоянной болью в нижней части спины. Перед этим Апкарян прослушал несколько их докладов, в которых подробно перечислялись хирургические методы лечения болей в спине. «Фактически все эти люди были спинальными хирургами, они показывали одну за другой картинки этих хирургических процедур, – рассказывает Апкарян. – Мое послание совсем другое». Послание Апкаряна адресовано всем людям, которые рассматривают возможность хирургического вмешательства при болях в спине, чей мозг регистрирует их уже не в острых, а в эмоциональных областях, которые так ярко засветились в его, ставшем уже классическим, исследовании. «Просто не делайте этого. Хорошо?»

Заключение. Будьте как птицы

Держитесь южного направления по Спрингвейл-роуд в Малгрейве, на окраине Мельбурна, мимо «Макдональдса» и через Веллингтон-роуд, и слева вы увидите цепочку улиц под названием Полумесяц Гленвейл Кресент[41], которая, что удивительно, имеет прямоугольную форму. Оцените эту аккуратную геометрию, и, скорее всего, вы не заметите ничего особенного. Это унылое промышленное место, скопление малоэтажных складов из кремового и коричневого кирпича 1960–70-х годов, с большими роликовыми дверьми по бокам и неброскими офисами со стеклянными панелями перед входом для приема оптовых клиентов. Здесь вы увидите продавца расходных материалов для принтеров, поставщика офисной мебели и других; здесь стоит мертвая тишина, и только случайные погрузчики деловито перевозят палеты с товаром, или то тут, то там из рабочего фургона выходит ярко одетый торговец. Однако в воскресенье утром все меняется. Прямоугольник Гленвейл, длиной около километра, становится местом для чего-то более впечатляющего.

Ежегодно, с октября по апрель, клуб велосипедистов Карнеги Колфилд оцепляет квадрат улиц для серии критериум-велогонок[42]. В течение прошедших лет здесь бывали лучшие велогонщики мира. Победитель «Тур де Франс» и легенда австралийского велоспорта Кадель Эванс выступил в ней в 2000 году в начале своей карьеры. Он занял четвертое место. Баден Кук, завоевавший зеленую майку спринтера на туре в 2003-м, также участвовал в гонке на трассе в Малгрейве. Саймон Кларк, выигравший «Короля гор» на «Вуэльте Испании», был постоянным участником велогонки в Гленвейле. И вот солнечным февральским утром 2010 года, когда Кларк готовился к гонке класса «А», менее известный велосипедист надел лайкру и оседлал велосипед для участия в своем первом соревновании класса «D». Это был я.

Тогда, в возрасте 47 лет, я занимался любительским велоспортом уже шесть или семь лет, и велогонка заняла свое место в моем списке желаний. Мой первый заезд намечался на 45 минут плюс один круг по полумесяцу. Я нервничал, но стартовал на адреналине со скромными надеждами остаться в группе. В самом начале произошла драма: авария на повороте на служебную полосу на Спрингвейл-роуд. Однако уже скоро я нашел свой ритм, и мне как-то удалось оказался впереди группы. Некоторое время все было хорошо, пока я не осознал, примерно за круг до сигнала о начале последней петли на полумесяце, что просчитался и слишком рано ускорился. Группа настигла меня, и ее лидер прокричал: «Есть кто впереди?» «Нет!» – крикнул я в ответ, и в ушах просвистел ветер, когда мимо пронеслись велогонщики с громом и визгом, оставив измученного меня катиться домой среди отставших.

Это было уроком, и я подсел на тренировки. Я решил заниматься еще усерднее. В те дни я ездил на своей рабочей лошадке – велосипеде, оснащенном двумя большими велосумками, на рынок Королевы Виктории ради еженедельного шопинга. Иногда покупки весили и 25 килограммов. Почему бы не использовать это время для спринтерской тренировки? Купив баранью ногу, несколько яблок, один-два ананаса и арбуз, я совершал интервальные спринты вдоль Биконсфилд-парада, усаженной пальмами прибрежной полосы, которая начинается от моего дома в Бэйсайде. Но вскоре после начала этого ритуала тренировочных поездок за продуктами я заметил боль над левой коленной чашечкой. Я отдохнул – немного полегчало, и я снова начал кататься. Стало хуже. Я перестал тренироваться. Затем боль начала распространяться по боковой поверхности колена и под коленной чашечкой. Казалось, от езды мне было еще хуже, и я перестал ей заниматься. Я начал плавать, но от вольного стиля мне тоже было плохо, и я бросил. Тогда мои физические упражнения свелись исключительно к ходьбе. Так прошла пара месяцев, пока я не упомянул о проблеме своему другу-физиотерапевту Паоло, и он меня осмотрел.

После очень осторожного физического осмотра Паоло заключил, что у меня случай так называемого синдрома пателлофеморальной боли. Это травма от перенепряжения, часто встречающаяся у бегунов и велосипедистов. [84] Как принято считать, она вызвана напряжением в месте соприкосновения задней части коленной чашечки и надколенника с передней нижней частью бедренной кости. Паоло предложил несколько упражнений. Увы, они не помогли. Боль не была мучительной, но мне часто приходилось сидеть с выпрямленной ногой, а плюс ко всему я постоянно думал, что, наверное, больше никогда не смогу участвовать в гонках или даже кататься на велосипеде.

Только через несколько месяцев я решил обратиться к специалисту по спортивной медицине. Тогда я и записался на самую первую консультацию к Калу Фриду, за 10 лет до нашей встречи по поводу другого колена. Это было давно, но пара воспоминаний засела в моем мозгу после того визита. «Люди, которые сидят на диване, не выздоравливают», – сказал он. Это противоречило всему моему медицинскому бэкграунду, который свидетельствовал, что травмированной конечности нужен отдых: ты прикладываешь лед, делаешь компрессы и фиксируешь ее повыше[43] до тех пор, пока не станет лучше. Фрид также упомянул термин «нейропластичность» и объяснил, что, раз моя боль теперь официально «хроническая», сенсибилизация в спинном и головном мозге почти наверняка сыграет роль в сохранении боли.

Фрид предложил мне приобрести велотренажер. Я купил его. Это была оранжевая с черным клиновидная металлическая рама, она стояла на полу, и у нее имелся ролик, на который крепилось заднее колесо велосипеда, чтобы кататься, сколько хочется, в гараже, никуда не выезжая. «Начните по чуть-чуть, а затем постепенно увеличивайте обороты», – посоветовал Фрид. Будучи всегда осторожным, я решил начать с 30 секунд, а потом подождать пару дней и посмотреть, что будет. Боль в колене не усилилась. Тогда я сделал еще один подход в гараже, на этот раз проехал 60 секунд. И подождал еще два дня. Боль вела себя сдержанно. Понемногу я увеличивал количество минут, пока наконец не прозанимался без боли полчаса. Тогда я испытал то, о чем говорила Джейн Тринка: я увеличивал свою активность с помощью постепенного увеличения физических упражнений, и это сработало. Я вернулся к своему велосипеду. У меня снова была свобода, хотя дни моих гонок, такие непродолжительные, остались позади.

На этом опыте я основывался в собственном подходе к разрыву хряща в моем правом колене. Исследование Теппо Ярвинена, конечно же, стояло на видном месте среди той литературы [85], которую Фрид прислал мне после визита в тот обжигающе жаркий ноябрьский день 2019 года. После прочтения, как вы понимаете, я стал довольно скептически относиться к перспективам частичной менискэктомии при моем дегенеративном разрыве мениска. Поэтому начал укреплять квадрицепсы, растягивая ногу с помощью эластичного ремня – упражнение, похожее на то, что Лоури делал в программе GLA: D. Затем я приступил к упражнениям поэтапной программы, чтобы посмотреть, смогу ли снова начать бегать. В первый день я пробежал 10 метров до студии в глубине сада. Во второй день я отдыхал. На третий день пробежал до студии и обратно. Следующий день – отдых. Вы поняли схему. Скоро я уже бегал по паре километров в неделю. Что в итоге я решил с операцией на колене? Отменил ее. Я написал хирургу, что постараюсь привести колено в порядок, не ложась под нож. Прошло уже три года, а я так и не сделал эту операцию.

Хочу пояснить, что я не специалист по лечению боли. Да, я много лет был медиком, но, как и у многих врачей, мое понимание науки о хронической боли было в лучшем случае обрывочным. Эта книга – журналистское исследование, поэтому я надеюсь, что мне удалось передать глубокие знания и опыт исследователей и людей, которые очень долго страдали от боли. Однако, несмотря на то что мы прошли большой путь, горы науки о боли очень высоки и длинны, и, честно говоря, мы только подошли к их подножию. Спустя четыре десятилетия Клиффорд Вульф по-прежнему является ведущим в мире исследователем боли. Я прочитал его недавний обзор по проблемам разработки эффективных анальгетиков [86] для лечения острой и хронической боли без разрушительных побочных эффектов. Даже для научно подкованного человека эта книга почти непреодолимо сложна. Однако начинается она с четкого описания различных типов боли. Есть острая боль от активации ноцицепторов интенсивным теплом или холодом, механической силой или химическими раздражителями, которая выполняет высокоадаптивную функцию, поскольку учит избегать травм или давать покой поврежденной части тела. Еще есть боль от воспаления, возникающего при инфекции, тоже адаптивная, поскольку заставляет вас отдыхать, способствуя исцелению. Есть и дезадаптивные боли, которые, к несчастью, пользы нам не приносят. Это нейропатическая боль, которая, как и у Стива Олсона, возникает из-за повреждения нервов. И есть то, что недавно стали называть ноципластической болью, – постоянная боль в отсутствие актуального повреждения тканей, о которой говорится в большей части этой книги.

Мой собственный опыт является наглядным примером того, как рассмотренные нами исследования могут помочь вам справиться с болью при минимуме лекарств и операций. Один важный урок возвращает меня снова к Стиву Олсону. Во время гипноза он мог усиливать и ослаблять свою боль с помощью воображаемого переключателя. Но, конечно, тело – это не машина. Для многих из нас в большинстве случаев постоянная боль – это не то, что мы можем включить или, что еще важнее, выключить, как бы ни хотели. И есть по крайней мере одна важная причина этого.

Вскоре после беседы с Олсоном я начал подготовку к написанию последней главы этой книги. Было чувство облегчения, но еще и легкий страх, поскольку я знал, что мне предстоит написать рассказ о чем-то значимом, что люди не только захотят прочитать, но и из чего смогут извлечь пользу. Это вызов. И это стресс. Пока я находился в режиме работы над главой, у меня снова заболело левое колено. Но на этот раз боль была точно такой же, как и в правом, поэтому я был уверен, что это тоже разрыв мениска и что боль так же со временем исчезнет. Тем не менее я решил помочь себе упражнениями и снова достал эластичный ремень. Однако это привело к нежелательным последствиям. У меня снова появился дискомфорт в коленном суставе – главный признак синдрома пателлофеморальной боли. Я не испытывал его уже несколько лет. Теперь я забеспокоился. «Все вернулось? Зачем я вообще делал эти упражнения? Теперь я вернул боль».

В то время я изучал работы Вани Апкаряна и наткнулся на его высказывания, что боль – это память на всю жизнь и что болевой порог может быть снижен из-за повышенной бдительности, когда ты постоянно проверяешь, не вернулась ли она. Мое беспокойство возросло. Я вспомнил, как Лорен постоянно искала симптомы и как Дэниел Харви рассказывал мне об огромной силе пугающих слов, которые наш мозг записывает в файл с названием «опасность». Я также с небольшим сожалением вспомнил о Хенрике Вегтере и его совете найти упражнение, которое не обострит повреждение.

А потом, в разгар всех этих событий, произошли похороны близкого друга, которые из-за пандемии проводились онлайн. Кэтрин ушла слишком рано, от болезни печени, вызванной, по крайней мере отчасти, алкоголем. Я хотел проститься с ней, но нужно было выполнять работу, придерживаться графика. Начались похороны, и я сидел за компьютером один в своем кабинете. Я задумался над тем, чтобы открыть рабочее окно в браузере и отвлечься на подготовку книги. Похороны начались с длинной речи партнера Кэтрин. Затем подруга прочитала стихотворение «За хребтом» Банджо Патерсона. «Когда мы придем к финальному изменению, мы встретимся с нашими любимыми, ранее ушедшими в прекрасную страну за хребтом», – произнесла она. Вслушиваясь, я начал обращать больше внимания на похоронную службу. Партнер Кэтрин показал слайд-шоу. Там были фотографии, в том числе детские и того времени, когда я впервые встретил подругу на вечеринке в Мельбурне в 1982 году, и когда она играла в музыкальных группах, и с разных работ, иногда в нарядах, которые я помнил, особенно платье в сине-черную полоску. Довольно скоро я разрыдался. Дедлайн наступал мне на пятки, и после обеда я снова вернулся к работе.

Я начал еще сильнее беспокоиться, мучимый мыслью о том, что попал в ловушку, слежки за тревогой – и это все усугубит. Той ночью я проснулся в поту. На следующий день я почувствовал холодное прикосновение хандры. Я чувствовал себя ужасно. Мне часто хотелось прилечь. Мелочи выводили меня из себя. Порвался футбольный мяч моего маленького сына, но, хоть мячик был сдутым и сломанным, я не мог выбросить его в мусорную корзину, ведь в нем заключались воспоминания о наших совместных уроках игры. Я вспомнил, как мой покойный друг Рикардо однажды сказал, что нужно больше плакать. Я стал больше плакать. Я повторял себе, что мне не нужно быть идеальным, что я могу потерпеть неудачу, быть неполноценным, и все будет хорошо.

И после этого моя боль ушла. Она просто исчезла, не благодаря сознательным усилиям, а, возможно, как и в случае с Лорен в машине возле приемной врача, от эмоциональной разрядки. Все это еще раз подтвердило, насколько сильно боль связана с тем, что происходит в нашей жизни. Со стрессами, которые провоцируют плохое настроение. И конечно, когда вы находитесь в стрессе или депрессии, тело легче почувствует угрозу. Как подтверждают многие люди в этой книге, боль – это феноменологическое явление, это ощущение того, что ваш разум чувствует опасность. В конечном счете, как прояснили Катя Вич и Дэниел Харви, представление «мое тело в опасности» – это умозаключение, связанное с тем, что реальными кажутся все угрозы, обоснованные или нет: от пугающего рентгеновского снимка до неправильного восприятия тела мозгом, которое не обновлялось по мере исцеления. Так много идей, которые я услышал от людей из этой книги, сходятся в том, что боль можно вылечить, изменив то, что она означает – перестав считать ее непреодолимой угрозой, свидетельствующей о катастрофических и непоправимых повреждениях организма. Как говорит Лоример Мозли, если мы сможем убедить мозг в том, что нам не нужна защита, есть большой шанс, что он не будет создавать боль.

Я вспоминаю средневекового философа Пьера Абеляра, который предвосхитил настроения, распространенные несколькими столетиями позже в эпоху Просвещения. Во времена Абеляра было популярно изречение, приписываемое святому Ансельму Кентерберийскому, которое можно обобщить на латыни credo ut intelligam – приблизительно так: «Я должен верить, чтобы я мог понимать». При достаточно сильной вере, говорит нам эта максима, вы можете достичь истины. Абеляр умолял не соглашаться с этим. Его мысль базировалась на учении Аристотеля, отца силлогизма и использования логики в аргументации. Поэтому Абеляр поставил эпиграмму с ног на голову. «Я должен понять, чтобы поверить [87], – говорил он. – Сомневаясь, мы приходим к вопросам, а спрашивая, постигаем истину».

Некоторые люди меняют свои убеждения с помощью веры. Мы видели это в исследовании Кати Вич, где использовались изображения Девы Марии. Но многим людям нужна причина для веры, чтобы основывать любое изменение мировоззрения, хорошие доказательства. Наука о боли, современный этап которой, вероятно, начался с ошеломляющего открытия Клиффорда Вульфа в Лондоне в 1983 году – хотя его корни ведут в прошлое через Уолла и Мелзака, к Бичеру на плацдарме в Анцио, – предлагает гору веских оснований рассматривать многие случаи постоянной боли не как признак повреждения тела, а как свидетельство изменений в спинном и головном мозге, которые заставляют нас продолжать испытывать боль еще долго после того, как тело выздоровело. Работа Тима Саломонса показывает, как эта информация может стать основой для изменения убеждений с помощью терапии, настолько могущественной, что она перепрограммирует нервную систему. А работа Тора Уэйгера по переработке боли является убедительным доказательством того, что изменение убеждений в некоторых случаях может полностью излечить боль. Все это можно ускорить с помощью гипноза, который, как утверждают исследования Марка Дженсена, улучшает альфа- и тета-волны мозга, способствующие нейропластичности и облегчающие обучение новому. И еще у нас есть физические упражнения. Кэтлин Слука показала, что упражнения могут уменьшить боль за счет противовоспалительного эффекта, но, как убедительно обосновал Кристиан Бартон, они также могут служить доказательством, представленным к суду в нашем повседневном опыте, что тело теперь в безопасности, что оно больше не нуждается в защите.

Когда боль в колене вернулась, моя подруга умерла и нужно было написать непростую последнюю главу книги, я вспомнил психолога, который помог мне почти два десятилетия назад. Я написал ему на электронную почту. Учитывая спрос на специалистов в области психического здоровья в пандемию, я удивился, когда он ответил через несколько часов. Мы провели встречу в «Зуме», он терпеливо выслушал меня, после чего предложил несколько мыслей. «Не старайтесь избавиться от тревоги, – сказал он. – Ее можно вытерпеть. Если она пришла, наблюдайте за ней, как за поездом, прибывающим на станцию. Вы стоите на платформе, но вам не нужно садиться в поезд, просто смотрите, как он уезжает. Это мозг посылает сигналы, к которым он привык, когда считает, что существует угроза. Сигналы будут приходить и уходить, но они не опасны. Нет цели их остановить, но побочным продуктом принятия ситуации является то, что они постепенно уменьшатся».

Мое беспокойство действительно уменьшилось, но не из-за решения его прогнать. Напротив, это произошло благодаря пониманию, принятию и мягкому возвращению моего внимания с помощью осознанности к тому, что я делал в тот момент. Меня поразило, что переживания боли во многом похожи. Работа Апкаряна и Вагера среди прочих показывает, как сильно боль связана с эмоциями, и поэтому есть вероятность, что помогут методы терапии, использующие осознанность или направленные на «эмоциональную переоценку», такие как КПТ и переработка боли. Ноципластическая боль, как и эмоции, не исчезнет по команде. Предстоит много работы.

Естественно, у нас у всех свои методы. Как бывший преподаватель студентов-медиков и врачей, готовящихся специализироваться по медицине скорой помощи, я помню, что часто повторял: «Вы знаете о птицах из семейства шалашниковых? – спрашивал я их. Большинство отвечало отрицательно. – Эти птицы собирают синие штучки и украшают ими свои гнезда, – рассказывал я, отсылая к уникальному брачному ритуалу этого вида, обитающего в Австралии и Новой Гвинее. – Вы должны собирать медицинские штучки и вить из них свое гнездо», – призывал я, имея в виду, что студенты должны искать и сохранять все полезные фрагменты информации, которые услышат от своих наставников-медиков.

Я надеюсь, что вы станете такими птицами, там и тут собирая сведения от экспертов и людей, прошедших через все это, и совьете из них свое гнездышко, чтобы снова почувствовать себя комфортно. Люди с болью просто хотят, чтобы она прекратилась. Однако путешествие так же важно, как и пункт назначения. Поездка сложна, она пугает и кажется слишком долгой, но с ней связано так много опыта. Сам факт, что вы нашли время прочитать эту книгу, собрать свои фрагменты информации, – это то, за что я вам аплодирую, потому что порой нелегко слушать этих экспертов и людей, страдающих от боли. Однако это признак того, что вы находитесь в поиске, который необходим для восстановления. Ваш путь будет, несомненно, уникальным, и когда он подойдет к концу или вы поймете, что еще некоторое время будете то ступать на этот путь, то сходить с него, я надеюсь, что вы захотите поделиться приобретенной вами мудростью, которая не будет похожа ни на чью другую, с теми, кто только начал свой путь.

Благодарности

Я благодарю тех людей из моей книги, которые самоотверженно открыли и пролили свет на некоторые из самых интимных, болезненных и уязвимых моментов своей жизни на благо всех нас. Я благодарю исследователей, часть из которых прошла свой собственный путь борьбы с болью, за то, что они поделились своими историями и за их часто пожизненную преданность делу избавления от хронической боли. Если в трудные минуты вы впадаете в отчаяние оттого, куда катится наш мир, подумайте немного об этих людях. Кал Фрид заслуживает особого упоминания. Он – борец за правое дело, который помог мне как в личном плане в качестве врача и преподавателя науки о боли, так и профессиональном плане в качестве проводника к истинному источнику боли.

Многие другие помогали мне на этом пути. Спасибо Лизе Хардвик за сбор данных о стартовой программе. Кеннет Голдберг, Президент Исторического общества Кливленд-Хайтс, вместе с Эриком Сильверманом и Мэриан Мортон поделились своими глубокими знаниями местности и великолепными историческими фотографиями, чтобы установить точное местоположение теннисных кортов имени Гарольда Т. Кларка. Роберт К. Ниршл, сын доктора Роберта П. Ниршла, помогал налаживать связи и предоставил массу полезных материалов.

Благодарю Пола Висентини, Милли Белл, профессора Джеймса Маколи, доктора Мартина Крослака, профессора Бернарда Морри, профессора Роберта Джонсона, профессора Пьера Ренвиля и доктора Йони Ашара. Особую благодарность я выражаю своему редактору в издательстве Scribe Publications Дэвиду Голдингу, чьи замечательные исправления и предложения научили меня разумно использовать вопросы, определять границы объяснений, ценить краткость и многое другое. Конечно же, глубочайшая благодарность и любовь Люси Рено и нашим детям – Лидии, Адель и Дилану – за то, что в трудные времена они поддержали меня.

Примечания

[1] Harvard Medical School. ‘Why Weight Matters When It Comes to Joint Pain’. 2019. https://www.health.harvard.edu/pain/why-weight-matters-when-it-comes-to-joint-pain.

[2] Fox AJS, Bedi A, Rodeo SA. ‘The Basic Science of Human Knee Menisci: structure, composition, and function’. Sports Health 2012;4(4):340– 51.

[3] Luks HJ. ‘Can I Make a Meniscus Tear Worse If I Run on It?’ 2021. https://www.howardluksmd.com/running-meniscus-tear/.

[4] Reicher MA, et al. ‘Meniscal Injuries: detection using MR imaging’. Radiology 1986;159(3).

[5] McGinity JB, Geuss LF, Marvin RA. ‘Partial or Total Meniscectomy: a comparative analysis’. J Bone Joint Surg Am 1977;59(6):763–6.

[6] Roemer FW, et al. ‘The Association Between Meniscal Damage of the Posterior Horns and Localized Posterior Synovitis Detected on T1-Weighted Contrast-Enhanced MRI’: the most study’. Semin Arthritis Rheum 2013;42(6):573–81.

[7] 60 per cent of those people with a torn meniscus, a clear majority, have no knee pain at all. Englund M, et al. ‘Incidental Meniscal Findings on Knee MRI in Middle-Aged and Elderly Persons’. N Engl J Med 2008;359(11):1,108–15.

[8] http://www.kalfried.com.au

[9] Kuner R, Flor H. ‘Structural Plasticity and Reorganisation in Chronic Pain’. Nat Rev Neurosci 2017;18(2):113.

[10] Dieleman JL, et al. ‘US Health Care Spending by Payer and Health Condition, 1996–2016’. JAMA 2020;323(9): 863–84.

[11] Searing L. ‘The Big Number: 50 million adults experience chronic pain’. Washington Post 21 October 2018.

[12] DeWeerdt S. ‘Tracing the US Opioid Crisis to its Roots’. Nature 2019;573(7,773):S10–S12.

[13] Machado G, Lin C, Harris IA. ‘Needless Treatments: spinal fusion surgery for lower back pain is costly and there’s little evidence it’ll work’. The Conversation 2018.

[14] Harris IA, et al. ‘Lumbar Spine Fusion: what is the evidence?’ Intern Med J 2018;48(12):1,430–4.

[15] там же.

[16] Fried K. ‘“Protection” Neurobiology – a Key Piece of the Pain Puzzle’. SEM Academy. 2020. https://semacademy. org/collections/featured-modules/products/painmanagement-1.

[17] Cheatham SW, Kolber MJ, Salamh PA. ‘Meralgia Paresthetica: a review of the literature’. Int J Sports Phys Ther 2013;8(6):883–93.

[18] Ivins GK. ‘Meralgia Paresthetica, the Elusive Diagnosis: clinical experience with 14 adult patients’. Ann Surg 2000;232(2):281–6.

[19] Zapol WM. ‘Clifford J. Woolf, MB, BCh, PhD: recipient of the 2004 Excellence in Research Award’. Anesthesiology 2004;101(4):820–3.

[20] ‘Patrick D. Wall.’ In: Squire LR, editor. The History of Neuroscience in Autobiography. San Diego, California: Academic Press, 2001.

[21] Wall PD. trio: The Revolting Intellectuals Organization. CN Potter, 1965.

[22] Melzack R, Wall PD. ‘Pain Mechanisms: a new theory’. Science 1965;150(3,699):971–9.

[23] Descartes R. The World and Other Writings. Cambridge, New York: Cambridge University Press, 1998.

[24] Там же.

[25] Mitchell N. ‘Pat Wall: pain man of the century’. ABC Radio, 2003.

[26] Beecher HK. ‘Pain in Men Wounded in Battle’. Ann Surg 1946;123(1):96–105.

[27] там же.

[28] Beecher HK. ‘Relationship of Significance of Wound to Pain Experienced’. JAMA 1956;161(17):1,609–13.

[29] Tomlinson BE, Irving D. ‘The Numbers of Limb Motor Neurons in the Human Lumbosacral Cord Throughout Life’. J Neurol Sci 1977;34(2):213–19.

[30] Baars JH, et al. ‘Effects of Sevoflurane and Propofol on the Nociceptive Withdrawal Reflex and on the H Reflex’. Anesthesiology 2009;111(1):72–81.

[31] Woolf CJ. ‘Evidence for a Central Component of Post-Injury Pain Hypersensitivity’. Nature 1983;306(5,944): 686–8.

[32] http://www.painrevolution.org.

[33] Doidge N. The Brain’s Way of Healing: remarkable discoveries and recoveries from the frontiers of neuroplasticity. Brunswick, Victoria: Scribe Publications, 2015: p. 23.

[34] White J. ‘The Effect of Diaphragmatic Breathing on Pain Pressure Threshold in Patients with Central Sensitization’. ProQuest Dissertations Publishing, 2019.

[35] Kao F-C, et al. ‘Short-Term and Long-Term Revision Rates After Lumbar Spine Discectomy Versus Laminectomy: a population-based cohort study’. BMJ Open 2018;8(7): e021028.

[36] Maniquis— Smigel L, et al. ‘Short-Term Analgesic Effects of 5 % Dextrose Epidural Injections for Chronic Low Back Pain: a randomized controlled trial’. Anesth Pain Med 2017;7(1):e42550.

[37] De Vivo AE, et al. ‘Intra-Osseous Basivertebral Nerve Radiofrequency Ablation (BVA) for the Treatment of Vertebrogenic Chronic Low Back Pain’. Neuroradiology 2020;63(5): 809–15.

[38] Urits I, et al. ‘Stem Cell Therapies for Treatment of Discogenic Low Back Pain: a comprehensive review’. Curr Pain Headache Rep 2019;23(9):1–12.

[39] автор указывает, что СТАРТ – это аббревиатура, которая означает: ‘Selected Targets of Activity ReTraining’ (Выбранные цели деятельности переобучения) (как в личной беседе рассказала автору Джейн Тринка).

[40] Roeckel L-A, et al. ‘Opioid-Induced Hyperalgesia: cellular and molecular mechanisms’. Neuroscience 2016;338: 160–82.

[41] Tobert DG, et al. ‘Adjacent Segment Disease in the Cervical and Lumbar Spine’. Clin Spine Surg 2017;30(3):94–101.

[42] anzca. Do Not Refer Axial Lower Lumbar Back Pain for Spinal Fusion Surgery’. Choosing Wisely Australia, 2018.

[43] Moseley GL. Painful Yarns: metaphors & stories to help understand the biology of pain. Canberra, Australia: Dancing Giraffe Press, 2007: p. 63.

[44] Madden VJ, Moseley GL. ‘Do Clinicians Think that Pain Can Be a Classically Conditioned Response to a Non-Noxious Stimulus?’ Man Ther 2015;22:165–73.

[45] Madden VJ, et al. ‘Pain by Association?: experimental modulation of human pain thresholds using classical conditioning’. J Pain 2016;17(10):1,105–15.

[46] Black SL. ‘Pavlov’s Dogs: for whom the bell rarely tolled’. Curr Biol 2003;13(11):R426.

[47] Razran G. ‘Stimulus Generalization of Conditioned Responses’. Psychol Bull 1949;46(5):337–65.

[48] Hughes JW. ‘Stimulus Generalization’. Encyclopedia of Clinical Neuropsychology. New York: Springer, 2011.

[49] Moseley GL, Vlaeyen JWS. ‘Beyond Nociception: the imprecision hypothesis of chronic pain’. Pain 2015;156(1): 35–8.

[50] Mancini F, et al. ‘Whole-body Mapping of Spatial Acuity for Pain and Touch’. Ann Neurol 2014;75(6):917–24.

[51] Adamczyk W, Luedtke K, Saulicz E. ‘Lumbar Tactile Acuity in Patients with Low Back Pain and Healthy Controls: systematic review and meta-analysis’. Clin J Pain 2018;34(1): 82–94.

[52] Peciña M, Zubieta JK. ‘Molecular Mechanisms of Placebo Responses in Humans’. Mol Psychiatry 2015;20(4):416–23.

[53] Machado LAC, et al. ‘Imperfect Placebos Are Common in Low Back Pain Trials: a systematic review of the literature’. Eur Spine J 2008;17(7):889–904.

[54] Bagg MK, et al. ‘The resolve Trial for People with Chronic Low Back Pain: protocol for a randomised clinical trial’. J Physiother 2016;63(1):47–8.

[55] Bray H, Moseley GL. ‘Disrupted Working Body Schema of the Trunk in People with Back Pain’. Br J Sports Med 2011;45(3):168–73.

[56] Schabrun SM, Elgueta-Cancino EL, Hodges PW. ‘Smudging of the Motor Cortex Is Related to the Severity of Low Back Pain’. Spine 2017;42(15):1,172–8.

[57] Hodges PW, et al. ‘Diverse Role of Biological Plasticity in Low Back Pain and Its Impact on Sensorimotor Control of the Spine’. J Orthop Sports Phys Ther 2019;49(6):389–401.

[58] «Brumagne S, et al. ‘Neuroplasticity of Sensorimotor Control in Low Back Pain’. J Orthop Sports Phys Ther 2019;49(6):402–14. Hodges PW, et al. ‘New Insight into Motor Adaptation to Pain Revealed by a Combination of Modelling and Empirical Approaches’. Eur J Pain 2013;17(8):1, 138–46.

[59] Bagg MK, et al. ‘The resolve Trial for People with Chronic Low Back Pain: protocol for a randomised clinical trial’. J Physiother 2016;63(1):47–8.

[60] Petrova S. ‘Trust Me I’m An Expert: the science of pain’. The Conversation, 2018.

[61] Harvie DS, et al. ‘Bogus Visual Feedback Alters Onset of Movement-Evoked Pain in People with Neck Pain’. Psychol Sci 2015;26(4):385–92.

[62] Nortvedt F, Engelsrud G. Imprisoned in Pain: analyzing personal experiences of phantom pain’. Med Health Care Philos 2014;17(4):599–608.

[63] Finn SB, et al. ‘A Randomized, Controlled Trial of Mirror Therapy for Upper Extremity Phantom Limb Pain in Male Amputees’. Front Neurol 2017;8:267.

[64] González-Franco M, et al. ‘A Threat to a Virtual Hand Elicits Motor Cortex Activation’. Exp Brain Res 2013;232(3): 875–87.

[65] Thomson H, et al. ‘Identifying Psychosocial Characteristics That Predict Outcome to the uplift Programme for People with Persistent Back Pain: protocol for a prospective cohort study’. BMJ Open 2019;9(8):e028747.

[66] Harvie DS, et al. ‘Virtual Reality Body Image Training for Chronic Low Back Pain: a single case report’. Front Virtual Real 2020;1(13).

[67] это картина датского художника Петруса Кристуса «Портрет девушки».

[68] Wiech K, et al. ‘An fMRI Study Measuring Analgesia Enhanced by Religion as a Belief System’. Pain 2008;139(2): 467–76.

[69] Marques LM, Morello LYN, Boggio PS. ‘Ventrolateral but Not Dorsolateral Prefrontal Cortex tDCS Effectively Impact Emotion Reappraisal: effects on emotional experience and interbeat interval’. Sci Rep 2018;8(1):15,295.

[70] Wager TD, Atlas LY. ‘The Neuroscience of Placebo Effects: connecting context, learning and health’. Nat Rev Neurosci 2015;16(7):403–18.

[71] Howlett C. ‘Predictive Processing: a potential theory for persistent pain, and the power of discrepancy in facilitating change’. 2019. https://www.noigroup.com/noijam/ predictive-processing-a-potential-theory-for-persistent-pain- and-the-power-of-discrepancy-in-facilitating-change/.

[72] Jepma M, et al. ‘Behavioural and Neural Evidence for Self-Reinforcing Expectancy Effects on Pain’. Nat Hum Behav 2018;2(11):838–55.

[73] Wiech K. ‘Biased Perception and Learning in Pain’. Nat Hum Behav 2018;2(11):804–5.

[74] Bingel U, et al. ‘The Effect of Treatment Expectation on Drug Efficacy: imaging the analgesic benefit of the opioid remifentanil’. Sci Transl Med 2011;3(70):70ra14.

[75] Salomons TV, et al. ‘A Brief Cognitive-Behavioural Intervention for Pain Reduces Secondary Hyperalgesia’. Pain 2014; 155(8):1,446–52.

[76] Salomons TV. ‘Modulatory Capacity: biomarkers for pain sensitization and response to psychological treatment for pain’. 2022. https://gtr.ukri.org/projects?ref=MR%2FR005656%2F1.

[77] https://www.kathleenslukaart. com/um5twninc0y6awe1vg88h7uz3cv1g6.

[78] https:// www.kathleenslukaart.com.

[79] The research showed that you had to exercise hard before endorphins got pumping: Goldfarb AH, Jamurtas AZ. ‘β-Endorphin Response to Exercise: an update’. Sports Med 1997;24(1):8–16.

[80] Bement MKH, Sluka KA. ‘Low-Intensity Exercise Reverses Chronic Muscle Pain in the Rat in a Naloxone-Dependent Manner’. Arch Phys Med Rehabil 2005;86(9):1,736–40.

[81] https://www. kathleenslukaart.com/shadow-self-portrait.

[82] Van Rooijen N. ‘The Liposome-Mediated Macrophage “suicide” Technique’. J Immunol Methods 1989;124(1):1–6.

[83] Gregory NS, et al. ‘An Overview of Animal Models of Pain: disease models and outcome measures’. J Pain 2013;14(11):1255–69.

[84] Petersen W, et al. ‘Patellofemoral Pain Syndrome’. Knee Surg Sports Traumatol Arthrosc 2014;22(10):2,264–74.

[85] Sihvonen R, et al. ‘Arthroscopic Partial Meniscectomy Versus Sham Surgery for a Degenerative Meniscal Tear’. N Engl J Med 2013;369(26):2,515–24.

[86] Jayakar S, et al. ‘Developing Nociceptor-Selective Treatments for Acute and Chronic Pain’. Sci Transl Med 2021;13(619):eabj9837.

[87] Clark K. Civilisation: A Personal View. London: BBC and John Murray, 1969: p. 44.

Примечания

1

В Австралии ноябрь – это поздняя весна, поскольку солнце освещает Южное полушарие по-другому. – Примеч. пер.

2

Фуга – музыкальная пьеса, в начале которой исполняется мелодия, которая потом повторяется другими голосами на протяжении всего исполнения. – Примеч. пер.

3

Алголог – специалист по работе с болью. – Примеч. ред.

4

Постдок – временная исследовательская должность для ученых, защитивших диссертацию. – Примеч. пер.

5

Антонио Гауди – испанский архитектор, знаменитый своими зданиями причудливых форм. – Примеч. пер.

6

Атлант – в древнегреческой мифологии титан, державший небесный свод. – Примеч. пер.

7

Нетбол – игра в мяч между двумя командами, напоминающая баскетбол, преимущественно женский вид спорта. – Примеч. пер.

8

В ирландской мифологии лепреконы отличаются большой подвижностью. Это хитрые, противоречивые создания, которые могут исполнять желания людей. – Примеч. пер.

9

Ноцицептивные – болевые. – Примеч. ред.

10

Спондилодез – операция по скреплению отдельных позвонков между собой. – Примеч. ред.

11

Тасмания – один из штатов Австралии, расположенный на острове к югу от континента. – Примеч. пер.

12

Банксия – род растений, насчитывающий около 170 видов, имеет красные цветки цилиндрической формы. – Примеч. пер.

13

Американская певица, рок-музыкант, обладающая огромной популярностью. В 1989 году была с гастролями в СССР. – Примеч. пер.

14

Барберпол – «парикмахерский столбик», небольшой цилиндр, раскрашенный в виде нескольких полос, закрученных по спирали, который часто подвешивают у парикмахерских на Западе. Одна из полос – красного цвета, поскольку в Средневековье парикмахеры выполняли хирургические процедуры (цвет крови). – Примеч. пер.

15

Официальная политика расовой сегрегации, проводившаяся правившей в Южно-Африканском Союзе и Южно-Африканской Республике Национальной партией с 1948 по 1994 год. – Примеч. ред.

16

Восстание в Соуэто – массовые протесты чернокожих студентов в 1976 году в ЮАР, событие, повлиявшее на борьбу с апартеидом. – Примеч. пер.

17

Сократ – древнегреческий философ, который описан в диалогах Платона: он доискивается до истины, задавая собеседникам серию каверзных вопросов. – Примеч. пер.

18

ЧЭНС – чрескожная электронейростимуляция. – Примеч. ред.

19

В оригинале носит название «TRIO: The Revolting Intellectuals Organization». – Примеч. пер.

20

Адонис – древнегреческий бог весны и воплощение мужской красоты. В него была влюблена сама богиня любви Афродита. – Примеч. пер.

21

Автор использует словосочетание frayed denim – изношенная джинсовая ткань, в то же время в английском языке есть словосочетание frayed nerves – напряженные, обостренные нервы. В русском языке мы тоже можем сказать «потрепанные джинсы», «потрепанные нервы». – Примеч. пер.

22

Ламинэктомия – иссечение связки между позвонками. – Примеч. ред.

23

Дискэктомия – иссечение грыжи диска. – Примеч. ред.

24

Буш – австралийское название участков растительности. – Примеч. пер.

25

Прогулки в буше (bushwalking) – способ времяпрепровождения австралийцев, прогулки на природе. – Примеч. пер.

26

Герой британского одноименного сериала (1970–1971) с острой седой клиновидной бородкой и усами и растрепанными волосами, он случайно оказывается в Великобритании в XX веке, хотя сначала жил в Средневековье. – Примеч. пер.

27

Кватроченто – общепринятое обозначение эпохи итальянского искусства XV века, соотносимой с периодом Раннего Возрождения – Прим. ред.

28

Glad – в переводе с английского означает «довольный». – Примеч. пер.

29

Прибор для измерения болевого ответа на стимул давления. – Прим. ред.

30

Слово из австралийского английского, которое по сути обозначает старицу реки. – Прим. ред.

31

Английский панк-музыкант. – Примеч. пер.

32

Несмотря на название, это не кость, а большой нерв, проходящий через предплечье к задней части локтя. – Примеч. ред.

33

Andante (ит.) – не спеша. – Примеч. пер.

34

Впоследствии – не значит по причине (лат.). – Примеч. пер.

35

Свенгали – герой зарубежных фильмов начала XX века, который с помощью гипноза и магии пытается добиться расположения молодой девушки. – Примеч. пер.

36

Арабеска – орнамент из геометрических фигур. – Примеч. пер.

37

Симулятор регби. – Примеч. пер.

38

Также их называют научными христианами. Само религиозное течение называется Христианская наука. – Прим. ред.

39

То же, что тхали. Название распространено в Непале. – Прим. ред.

40

Метод когнитивно-поведенческой терапии. – Прим. ред.

41

Glenvale Crescent (англ.). Crescent переводится с английского как «полумесяц» – Прим. ред.

42

Кольцевая велогонка, как правило по улицам города. – Прим. ред.

43

Автор вспоминает аббревиатуру, которую придумали в английском языке для обучения медиков – rice – по первым буквам инструкции rested, iced, compressed, and elevated (отдых, лед, компресс и поднять наверх). – Примеч. пер.

Content

Пол Биглер
Мозг и боль. Как сознание влияет на наши ощущения

Введение. Карточный фокус

1. Кто стал лучшим? (как мозг пытается вас защитить, исходя из прошлого опыта)

2. Кроличья нора самовосприятия (корректируя представление мозга о теле)

3. Старый ржавый робот (как новые убеждения помогут перепрошить ваш мозг)

4. Главное – самоотдача (о важности регулярных физических упражнений)

5. Пассажиры в автобусе (о вопросах к хирургии)

6. Матрица безопасности (роль гипноза в лечении боли)

7. Сквозь объектив мировоззрения (эмоции, память и неврологическая реальность хронической боли)

Заключение. Будьте как птицы

Благодарности

Примечания

Примечания