Элизабет О’Роарк

Лето, когда мы пропали

Elizabeth O’Roark

The Summer We Fell

Copyright © 2023. THE SUMMER WE FELL by Elizabeth O’Roark

The moral rights of the author have been asserted.

© Сидорова О., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Сейчас

Не так давно я могла пройти по аэропорту незамеченной. Скучаю по тому времени.

Солнцезащитные очки – мой обязательный атрибут на сегодня. Всегда ненавидела это отвратительное «Я звезда!», но лучше так, чем куча комментариев о моей внешности. Благодаря запасу снотворного большую часть пути от Лиссабона до Сан-Франциско я проспала. Но у меня до сих пор голова идет кругом от звонка, полученного прямо перед вылетом… и это наверняка заметно.

Донна всегда была сгустком энергии, жизнерадостной и неутомимой. Не представляю ее другой. Столько людей на планете… Почему это случилось именно с ней? Почему людей, которые больше всего заслуживают жить, забирают так рано? А те, кто заслуживает этого меньше всего, похоже, процветают?

Я дала себе слово, что продержусь еще немного, но впереди у меня как минимум три недели, и конца этим мучениям не видно. Но если я не задумываясь вру всем остальным, то уж точно не собираюсь придираться по поводу лжи самой себе.

Перед получением багажа заскакиваю в туалет освежиться. Под карими глазами синяки от усталости, кожа землистого цвета. Осветленные, будто выгоревшие на солнце пряди, которые колорист добавил к моим каштановым волосам, никого не смогут обмануть и заставить подумать, что последнее время я провела где-то под солнцем, особенно Донну. Каждый раз, когда она навещала меня в Лос-Анджелесе, она говорила одно и то же: «Ой, дорогая, ты выглядишь такой усталой. Хорошо бы тебе вернуться домой». Будто возвращение в Родос могло что-то исправить.

Я отхожу от зеркала и сразу замечаю женщину, фотографирующую меня сбоку.

Она пожимает плечами, совершенно не смущаясь.

– Извините. Вы не в моем вкусе, – говорит она, – но моей племяннице вы нравитесь.

Раньше я думала, что слава решит все проблемы. Чего я не осознавала, так это того, что будет так же тоскливо, как и прежде. Просто теперь на тебя смотрит весь гребаный мир и напоминает, что у тебя нет права грустить.

Я быстро выхожу, чтобы не успеть сказать что-нибудь, о чем потом пожалею, и направляюсь в зону выдачи багажа. До того как я начала встречаться с Кэшем, я не понимала, какой хаос может воцариться, когда публика думает, что знает тебя, – но сегодня толпы нет. Только Донна ожидает у эскалатора, немного похудевшая, но в остальном как будто в порядке.

Она заключает меня в объятия, аромат ее духов с розовыми нотками напоминает о ее доме – месте, где случились одни из самых лучших моментов в моей жизни. И одни из самых худших.

– Тебе не нужно было меня забирать. Я собиралась воспользоваться «Убером».

– Влетело бы в копеечку, – говорит она, не помня или не обращая внимания на то, что я больше не бедное дитя, которое ей однажды пришлось приютить у себя дома. – Когда моя девочка возвращается домой, именно я хочу ее встречать. К тому же… я приехала не одна.

Я смотрю ей за плечо.

Не знаю, как я его не заметила, учитывая, что он на голову выше и шире всех в этом зале. Некоторые крупные парни из кожи вон лезут, чтобы казаться помельче, – сутулятся, улыбаются, шутят. Люк никогда ничего такого не делал. Он неизменно остается таким, какой есть, – неулыбчивым, здоровым и все такое.

Он выглядит старше, но прошло уже семь лет, так что, думаю, он и должен так выглядеть. Теперь он даже более здоровый, крепкий и скрытный, чем раньше. Его растрепанные каштановые волосы все еще отливают золотом от множества часов, проведенных на волнах, а на обычно гладко выбритом лице недельная щетина. Хоть бы меня подготовили. Хоть бы кто-нибудь предупредил: «Люк будет там. И ты почувствуешь, что он словно прилив, утаскивающий в море».

Мы не обнимаемся. Это было бы слишком. Учитывая обстоятельства, не думаю, что он этого хочет.

Он даже не улыбается, а просто слегка приподнимает подбородок.

– Джулиет.

Он совсем взрослый, даже голос у него зрелый – еще ниже и увереннее, чем был. А он всегда был низким и уверенным. Всегда был способен поставить меня на колени.

Кажется, не случайно я только сейчас узнаю, что он здесь. Донна знает, что мы никогда не ладили. Но она умирает, а это значит, что мне никак нельзя обижаться на ее мелкие манипуляции.

– Он предложил подвезти, – добавляет она.

Он приподнимает бровь при слове «предложил», его руки до сих пор сложены на широкой груди – это четко дает понять, что все произошло не совсем так. Это так похоже на Донну – считать нас лучшими, чем мы есть на самом деле.

– Сколько у тебя сумок? – Он уже разворачивается к ленте, готовясь оказать любезность, невзирая на то, как сильно меня ненавидит.

Я встаю перед ним.

– Я сама могу забрать багаж.

Меня раздражает, что он все равно направляется к ленте. Я прижимаю палец к правому виску. Голова раскалывается – эффект от всего, что я вчера приняла, окончательно испарился. И я просто не настроена вести вежливую беседу, особенно с ним.

Я сглатываю.

– Я не знала, что ты будешь здесь.

– Извини, что разочаровал.

Я вижу, что моя сумка приближается, и двигаюсь вперед.

– Я не это имела в виду.

Что я на самом деле имела в виду – это наихудшая из возможных ситуаций, и я не представляю, как проживу эти три недели. Думаю, это ненамного лучше.

Я оглядываюсь через плечо.

– Как она?

Его глаза темнеют.

– Я только сегодня утром приехал, но… ты сама ее видела. Сильный порыв ветра свалит ее с ног.

Мне нечего на это ответить. Во всяком случае, чего-то непринужденного или приятного. Молчание затягивается…

Мы одновременно тянемся за моей сумкой, и наши руки соприкасаются.

Я отдергиваю ладонь, но уже слишком поздно. Люк уже в моих венах, уже отравляет меня. Заставляет желать всего того, что неправильно, как он всегда и делал.

Глава 2

Тогда

МАЙ 2013

Почти конец учебного года, а дорога перед закусочной похожа на плохо организованный парад – джипы и пикапы, полные детей и досок для сёрфинга; взрывная музыка, которая резко оживает и так же быстро затихает. Это знаменует начало высокого туристического сезона, и следующие три месяца Родос будет наводнен сёрферами и семьями, покупающими мороженое и футболки, бургеры и бензин. Это время, когда большинство местных предпринимателей зарабатывают прибыль, когда город и его жители, кажется, просыпаются от долгой спячки.

Особенно я, хотя в данный момент мне это приносит больше вреда, чем пользы.

– Если бы у нас не было столько посетителей, ты бы была уже уволена, – ворчит Чарли, шеф на раздаче.

Если бы это был кто-то другой, я бы сказала ему, что мой парень наконец-то возвращается домой, но Чарли этого не поймет. Я могла бы сказать ему, что мне поставили смертельный диагноз, но он все равно не понял бы.

– Я знаю. Простите. – Я откидываю волосы за плечи и хватаю две тарелки из-под тепловой лампы.

– Не извиняйся, – отвечает он, как обычно, без сочувствия и поворачивается, чтобы переделать заказ, который я неправильно записала. – Просто хватит уже портачить.

Стейси берет тарелки у меня из рук.

– Набожные, второй сектор. Они твои.

Она все время подсовывает мне пожилых тетушек, которые приходят сюда после чтения Библии, так как они скупы на чаевые. Для меня труднее всего выносить их отношение – чопорность и самодовольство, с которыми они напоминают, как мне повезло с этой работой. Как повезло, что пастор с женой – родители Дэнни – приютили меня.

– Удивительно, что ты здесь, – произносит миссис Поффстедер. – Разве Дэнни не приезжает сегодня домой?

Вопрос совершенно простодушный. Однако в тоне нет и следа сердечности. Она думает, что я слишком взволнована, чтобы работать сегодня. Должна готовиться к приезду. А если бы я не работала сегодня, тогда она, вероятно, подумала бы, что я лентяйка. Им не угодишь.

– Сегодня вечером, – ответила я. – У меня полно времени.

– Мисс Донна сказала, что он приедет домой с другом.

Я выдавливаю улыбку.

– Да, с Люком.

Думаю, они собираются заняться сёрфингом. Люк Тейлор, товарищ Дэнни по команде, показался мне очень приятным парнем во время нашего единственного разговора. Я знаю, что его стипендия не покрывает расходы на жилье летом, но совсем не хочу, чтобы мое с Дэнни лето украл какой-то друг из колледжа, у которого другие приоритеты. Моя общественная жизнь за последний год полностью вращалась вокруг церкви – пение в хоре, помощь Донне с мероприятиями, – поэтому мне кажется, я не прошу слишком многого, желая, чтобы Дэнни чуточку времени посвятил мне. На самом деле я надеюсь, что Люк не планирует оставаться.

– Я думала, к этому времени он уже найдет себе девушку из колледжа, – произносит миссис Майлз. – Но я полагаю, для тебя все пока хорошо складывается. Как же благородно поступил пастор, приняв тебя вот так.

Меня не волнуют ее намеки на то, что Дэнни может добиться большего, чем я, – это мнение я разделяю. Меня напрягает подтекст. «Надо быть более благодарной, Джулиет. Где бы ты была, если бы не они, Джулиет? Докажи, что ты достойна той благосклонности, которую они тебе оказали, Джулиет».

– Да, благородно. – Я достаю блокнот. – Что могу предложить вам из напитков?

Они выглядят разочарованными, но заказывают чай со льдом. Я знаю, чего им хотелось, – каких-то слов благодарности с моей стороны. Им хотелось, чтобы я ударила себя в грудь, упала ниц, признала, что я отброс и всегда буду отбросом, который не достоин ничего из того, что мне досталось. Людям хочется, чтобы благотворительность совершали только по отношению к тем, кто знает свое место.

А я благодарна – чуть больше года назад я не могла сделать и сэндвич, не повредив плечо. Я изначально не могла надеяться, что у меня вообще будут ингредиенты для сэндвича.

Но есть что-то в этих постоянных требованиях проявлять благодарность от людей, которые ради меня никогда и пальцем не пошевелили, что будто замораживает изнутри. Я благодарю Донну каждый божий вечер. Но благодарить этих стерв из церкви? Ну уж нет.

Я приношу им напитки и принимаю заказ. Они замолкают каждый раз, когда я приближаюсь к их столу, что не удивительно. Они отложили Библии и приступили к любимой теме – насколько больше меня добьется Дэнни в жизни и сколько несчастий я ему принесу. Меня охватывает невероятное облегчение, когда они наконец уходят.

Я убираю их стол – один доллар на чай при чеке в двадцать пять, тоже неудивительно. Я поднимаю поднос, когда снова звенит колокольчик над дверью. Входит задумчивый красивый парень – блондин с волевым подбородком, улыбающийся мне так, будто я его самая большая драгоценность на свете. Он сменил шикарный блейзер из частной школы на шорты и футболку с логотипом футбольной команды Калифорнийского университета в Сан-Диего – UCSD. Но он все тот же идеальный подросток из диснеевских фильмов, каким был, когда я его впервые увидела на втором курсе. Он до сих пор выглядит слишком круто для меня. Но каким-то образом он мой.

– Дэнни! – визжу я, с грохотом роняя поднос, и бегу через всю закусочную, чтобы обвить его шею руками.

Он всего секунду крепко меня сжимает и аккуратно отстраняется. Он неохотно проявляет чувства, и его сложно в этом упрекнуть. Поскольку он – сын пастора в маленьком городке, каждый его шаг будут подробно обсуждать… И скорее всего, с его родителями.

– Как ты здесь оказался в такую рань? – спрашиваю я затаив дыхание.

– Дело в том, что… – Он с усмешкой оглядывается через плечо. – Меня подвезли.

И только тогда я смотрю на парня, который входит вслед за Дэнни. Я моргаю. Раз, два. Я представляла, каким будет Люк, – симпатичным, типичным американским мальчиком, которого ты приводишь домой познакомить с мамой. Таким, как Дэнни.

Но Люк не совсем симпатичный. Он не тот мальчик, которого ты приводишь домой познакомить с мамой. Он вообще не мальчик – гора мышц ростом под два метра, на лице щетина, подтянутый, загорелый и… какой-то опасный. Так сильно не похож на Дэнни, как и все, кого я когда-либо встречала.

Моя улыбка гаснет. Во рту пересыхает, а стук сердца отдается в ушах. Люк тоже не улыбается. Не могу сказать, он чувствует себя неловко или злится, но приятный парень, с которым я познакомилась по телефону, полностью исчез. А тому, кто оказался на его месте, похоже, я не очень нравлюсь.

– Привет, – шепчу я неровным голосом. Что-то в его лице заставляет меня глазеть на него. Необычный цвет глаз – карие с зеленоватым оттенком, впалые щеки, неожиданно мягкие губы.

Дэнни обнимает меня за плечи.

– Говорил же тебе, что она самая красивая девушка из всех ныне живущих, а?

Люк бросает на меня взгляд, как будто взвешивая слова Дэнни.

– Да ты всем это говорил.

Он не явно, но опроверг слова Дэнни. И все же я стою и пялюсь на него, пытаясь игнорировать неожиданно появившийся настойчивый трепет глубоко внутри.

Я с трудом сглатываю и перевожу взгляд обратно на Дэнни.

– Я освобожусь только в пять.

Он нежно целует меня в лоб.

– Не торопись. Мы едем в Киркпатрик, покажу Люку, почему он должен остаться на лето.

Я выдавливаю из себя улыбку, чтобы скрыть волнение, которое не могу объяснить даже себе. А видя угрюмое лицо Люка, я понимаю, что он чувствует то же самое.

* * *

Солнце начинает скрываться за горизонтом, когда я подъезжаю к аккуратному дому Алленов с его приветливым крыльцом и ухоженными цветущими кустами роз бледно-розового оттенка.

В прошлом году больше всего на свете я хотела такой милый дом, где бы я чувствовала себя в безопасности. Я приехала сюда сразу после того, как сводный брат выдернул мне плечо из сустава. И я мечтала, как буду счастлива, если смогу вставить его на место.

Забавно – как только получаешь то, что хочешь, сразу начинаешь желать чего-то еще.

Жаль, что сегодня вечером я не могу поваляться на кровати минут пять или хотя бы смыть с волос запах еды из закусочной. Однако когда ты чей-то гость, ты не можешь быть уставшим. У тебя не может быть плохого дня.

– Джулиет? – зовет Донна из кухни. – Поможешь мне с картошкой, ладно?

Донна не имеет в виду ничего плохого. Она действительно любит готовить и создавать уют в доме. И она всегда хотела иметь дочку, чтобы та помогала ей на кухне, чтобы можно было передать ей весь опыт. Но находясь здесь, я часто чувствую, будто рабочий день продолжается. Даже во сне я подливаю кому-то кофе или бегу за кетчупом.

Люк и Дэнни сидят за столом, раскрасневшиеся от полуденного солнца, с влажными после душа волосами. Люк сидит на дальнем краю стола, на обычном месте Дэнни. В закусочной он показался мне каким-то долговязым. Однако сидя он смотрится слишком крупным за столом и вообще в комнате. Без него нас было бы четверо людей нормального роста, идеально подобранных. Он вывел нас из равновесия, и это почему-то кажется опасным.

Дэнни спрашивает, как прошел мой день на работе, пока я вынимаю картошку, сваренную Донной. Если бы я могла говорить свободно, то упомянула бы тетушек из церкви, которые весь обед отчитывали меня и удивлялись, что Дэнни не нашел себе кого-нибудь получше. Я бы упомянула мистера Кеннеди, который снова положил руку мне на задницу, или подростков, которые кетчупом прилепили чаевые к столу.

– Все хорошо, – отвечаю я вместо этого, так как работу мне нашел пастор, и я не хочу показаться неблагодарной. Аллены считают меня тихоней, но не думаю, что это так. Просто я так многого не могу сказать, что проще молчать.

Я делаю пюре, а разговор быстро переключается на сёрфинг – занятие, которое в последний год сблизило Люка и Дэнни. Существует тысяча выражений, чтобы описать волну: бугристая или кашеобразная, гладкая или плотная – и они, кажется, используют их все. Не понимаю значения ни одного из них, но, когда оглядываюсь, меня поражает, как оживился Люк, рассказывая об этом. Глаза яркие, улыбка широкая – кажется, я никогда в жизни не видела никого настолько притягательного. Он мне даже не нравится, а я на него глазею. Мне хочется улыбаться, когда он так себя ведет.

На подъездной дорожке раздается шум машины пастора, и мы начинаем торопиться – он любит, чтобы ужин подавали сразу же. Он обнимает сына, жмет Люку руку и усаживается во главе стола. Я помогаю Донне принести еду и опускаюсь на скамью рядом с Дэнни. Он прижимается губами к моей макушке и морщит нос.

– От тебя пахнет чизбургером, – усмехается он.

Люк, сидящий напротив нас, задерживает на мне взгляд, будто ждет пояснений. Возможно, он думает о том же, о чем и миссис Поффстедер, – если бы Дэнни был мне небезразличен, я бы взяла выходной. Что я какая-то хищная девчонка, которая использует его друга ради бесплатного жилья.

Я не такая. Я знаю, что не такая. Но я действительно не представляю, куда бы пошла, если бы мы с Дэнни расстались. Я совсем немного накопила, работая в закусочной, а дома ясно дали понять, что больше мне там не рады. Хотя я и сама ни за что не хотела бы туда вернуться.

– А перец есть? – спрашивает пастор.

У Донны округляются глаза от удивления. Не понимаю, почему она так поражена. Пастор всегда найдет, что чего-то не хватает, как бы она ни старалась. Не дожидаясь, когда попросят, я поднимаюсь, а Люк хмурит бровь и продолжает смотреть на меня тяжелым взглядом, когда я возвращаюсь с перечницей.

– Можешь принести чай, раз ты встала, Джулиет? – добавляет пастор и начинает длинную историю о женщине и ее ребенке, которые приходили просить помощи. Он часто так делает за ужином – обсуждает события прошедшего дня в поисках мыслей, которые мог бы потом высказать во время воскресной проповеди. Возможно, темой станет «Бог помогает тем, кто помогает себе», а может, «Благотворительность начинается дома». Он еще не решил.

Весь разговор Люк молчит, но при этом словно выкачивает из комнаты воздух. Дом Дэнни был для меня раем в последние полтора года, но с Люком… он больше не такой. Я действительно надеюсь, что он не останется здесь.

Мы с Донной встаем, чтобы убрать со стола, но, как только Люк тоже начинает подниматься, Донна с мягкой улыбкой показывает рукой, чтобы он сидел.

– Сиди-сиди, – убеждает она, как будто он очень важный гость.

Я бегу в гараж взять банку мороженого из холодильника, а Донна варит кофе. Я ставлю сливки и сахар на стол, а она нарезает пирог. Все эти вещи я делаю абсолютно каждый вечер, но из-за постоянного внимания Люка кажется, что сейчас на меня направлены тысячи софитов. И его мнение осязаемо, каждое мое действие из-за этого кажется наигранным и фальшивым.

Они едят пирог, а я начинаю отмывать сковородки. Когда мы случайно встречаемся с ним взглядами, он мгновенно переводит презрительный взор на кухонное полотенце, а его мысли настолько очевидны, как будто он произносит их вслух: «Я вижу тебя насквозь, Джулиет, и тебе, стерва, здесь не место».

Я весь последний год изо всех сил старалась быть доброй, кроткой и великодушной, как Аллены, но я не могу такой быть с Люком. Просто не могу.

Я смотрю на него, прищурившись. «Может, мне здесь и не место, Люк Тейлор. Но и тебе тоже».

В его глазах вспыхивает довольный блеск, словно он с самого начала ждал от меня именно этой реакции.

* * *

После ужина мы отправляемся на закрытую вечеринку, устроенную одним из ребят из Вестсайда – пафосной частной школы, обучение в которой Дэнни покрывала стипендия. Дэнни очень старается, чтобы меня там приняли.

– Помните мою девушку, Джулиет? – представляет он, и многие узнают, но делают вид, что нет. Вот такие они.

Нам предлагают пиво, от которого Дэнни отказывается и за меня, и за себя. С этим все в порядке. А вот чего бы я хотела больше, чем просто быть старшеклассницей, так это быть как Аллены, каким-то образом стать достойной всего того, что они мне дали, или еще большего, или даже невозможного – стать одной из них. Быть маленькой Донной, которая с улыбкой разглядывает белочек, гоняющихся друг за другом во дворе. Самое большое ее желание на день – это испечь пирог и сидеть за столом с близкими. Она вся такая умиротворенная, пребывает в довольстве и тишине, и мне тоже хотелось бы немного такого покоя.

– Ты та самая девчонка, которую приютил пастор, так ведь? – спрашивает один из ребят, когда нас представляют. – У тебя умер брат или что-то вроде этого, да?

Что-то вроде этого. Будто у человека существуют другие исходы, которые так похожи на смерть, что ее можно с ними перепутать.

Я с трудом сглатываю.

– Да.

Он умер или что-то вроде этого.

Беспокойство Дэнни хуже, чем это напоминание. Я не уверена, то ли он мне сочувствует, то ли ему просто неловко от того, что он каким-то образом с этим связан. Когда подросток из Хаверфорда умирает, скорее всего, он сам в этом виноват.

Мы выходим наружу, где у костра сидит Люк с банкой пива в руке и с девушкой на коленях, хотя мы пришли всего десять минут назад. В отличие от меня, его уже приняли в компанию, потому что играть в бейсбол за команду колледжа круто, а быть чьей-то девушкой – нет.

– Джулиет? – восклицает девушка, стоящая рядом. Она очаровательна, но, похоже, никаким образом не вписывается в эту компанию. У нее светлые волосы и аккуратное каре. Лицо не залито искусственным загаром, нет накладных ресниц и макияжа. – Я Либби. Мы с семьей недавно сюда переехали, но я просто хотела сказать, что слышала, как ты пела в церкви. У тебя прекрасный голос. Я чувствую себя ближе к Богу, просто слушая тебя.

Такого чувства я ни разу не испытывала. Я бы подумала, что она прикалывается, если бы в ее глазах не светилась искренность.

Она говорит, что только закончила первый курс колледжа, а я не могу поверить, что она на целых два года старше меня. Полагаю, это из-за ее простодушия и благородства. Во мне же нет ни того, ни другого.

– Присоединяйся к хору, – приглашаю я, когда она упоминает, что любит петь. – Мне нужен там кто-то, кому еще не исполнилась тысяча лет.

Она смеется, а потом прикрывает рукой рот, как будто чувствует себя виноватой.

Если бы у меня было больше благородства, я бы отпустила Дэнни. Я бы позволила ему оставить меня и влюбиться в какую-нибудь милую чистую девушку, которая чувствует себя виноватой от любого ехидного замечания или чувствует себя ближе к Богу в любой момент, когда бы он ни случился. Но я не настолько благородна, и я не отпущу его.

– Эй, Мэгги! – кричит парень девушке, выходящей из затемненного домика у бассейна. Она застегивает шорты. – Ты что-то совсем быстро. Меня возьми с собой в следующий раз.

Она смеется.

– Меня перекус не устроит, люблю полноценную еду.

Дэнни совершенно непреклонен в отношении правила без рук, так как я несовершеннолетняя, а мой опыт до него был в основном нежелательным – в общем, проявляет себя наилучшим образом. Но выражение лица Мэгги такое глуповатое, потрясенное и удовлетворенное, какое я уже когда-то видела у других девушек. Мне хочется знать, каково это. А еще мне хочется знать, каково это, когда тебя после этого не тошнит.

Я отворачиваюсь и ловлю на себе взгляд Люка. Он как будто видит меня насквозь, как будто точно знает, чего бы мне хотелось. И на мгновение между нами возникает странная энергия, воздух становится тяжелым.

– Нам здесь не место, – тихо произносит Дэнни, переводя взгляд с Мэгги на парня, который раскуривает косяк справа от него. – Хочешь уйти?

Я киваю, хотя, по правде сказать, здесь и есть мое место. В мире без Алленов я была бы совершенно другой девушкой.

Мы поднимаемся, и Люк бросает Дэнни ключи от джипа.

– Не ждите меня.

Девушка у него на коленях уже засовывает ему руку за пояс, и от этого у меня начинает гореть в животе. Все в этом мире – девушки наподобие нее и Мэгги – получают то, что хотят. Они могут выпивать, танцевать и… экспериментировать. Почему мне нельзя?

«Добродетель – сама по себе награда», – часто говорит пастор Дэн. Но прямо сейчас она совсем не кажется наградой.

Мы забираемся в джип, Дэнни заводит двигатель и аккуратно трогается с места. А мне интересно, что Люк будет делать дальше. Будет он целовать эту девушку так, будто она для него что-то значит, или так, как меня целовал Джастин, – чтобы молчала и не могла отказать?

– Ты притихла, – замечает Дэнни.

Я поворачиваюсь к нему.

– Он не похож на человека, который мог бы быть твоим другом.

Дэнни пожимает плечами.

– Я, может, и не одобряю все, что он делает, но он хороший парень, и ему досталось по жизни. Капец как досталось. Он был бездомным с шестнадцати лет… Полагаю, отчим избивал его маму, и они его вышвырнули, когда Люк попытался это прекратить. Ты можешь себе это представить… бездомный в шестнадцать?

Я тихонько смеюсь.

– Ну… да. Я-то ушла из дома в пятнадцать.

– Ты ушла по собственному желанию, – поправляет он, а я скрежещу зубами. Не сказала бы, что у меня было пипец какое огромное желание. Учитывая, что я ушла после того, как сводный брат выдернул мне плечо из сустава. Дэнни порой чуть ли не сознательно искажает представление о моем прошлом.

– Мне кажется, я ему не очень нравлюсь.

Дэнни качает головой.

– Он спокойный парень. Дело не в тебе.

Я хочу объяснить, что в выражении лица Люка есть что-то жестокое, когда он смотрит на меня; есть что-то, чего нет, когда он смотрит на остальных. Но если я продолжу об этом спорить, то буду выглядеть сумасшедшей. Лучше буду надеяться, что после выходных он решит уехать.

* * *

Когда мы просыпаемся в субботу, чтобы поехать на пляж, с океана дует сильный ветер, и я сильно жалею, что взяла выходной. Я взяла его только потому, что рассчитывала провести день с Дэнни. Погоду в Северной Калифорнии в конце мая в любом случае не угадаешь. Может быть душно в тени или так ветрено, что даже на солнце не согреешься. Сегодня – второй вариант, а с Люком, который ведет себя так, словно я порчу все вокруг, небольшой шанс на приятную поездку сводится к нулю.

Дэнни и Люк спускаются вниз как раз в тот момент, когда мы заканчиваем накрывать завтрак. У Люка едва открыты глаза, но я все равно вижу в них неизменное презрение.

– Ты надела костюм, милая? – спрашивает Дэнни. – Выезжаем сразу, как поедим.

Не могу. Не могу провести весь чертов день с парнем, который ненавидит меня за то, что я жалкая, нуждающаяся и подлизываюсь к людям, которые меня приютили. Не могу.

– На улице довольно холодно, – уклоняюсь я. – А сильный ветер будет поднимать пыль.

– Будет теплее, – говорит Дэнни. – Ты должна поехать. Я тебя не видел столько месяцев.

Вот так Дэнни добивается своего – ведет себя будто он единственный человек, который хочет, чтобы я была рядом. Я тщательно избегаю взгляда Люка, когда соглашаюсь.

Они едят, пока я мою посуду, а как только я сажусь, Дэнни спрашивает маму, есть ли еще сок.

– Я принесу, – говорю я и направляюсь к холодильнику в гараже. Вернувшись, я натыкаюсь на взгляд Люка. Он поднимает бровь, как бы говоря: «Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься».

Я смотрю на него в ответ: «Пошел к черту, Люк». Нет ничего плохого в том, что я изо всех сил стараюсь быть полезной. Стараюсь внести свою лепту. Может, я делаю это, чтобы убедить Алленов, что я не плохой человек, или, может быть, чтобы убедить в этом себя. В любом случае – не его ума дело.

После завтрака мы идем на улицу к древнему раздолбанному джипу Люка. Я одета в толстовку с капюшоном, но дрожу от холода, прижимая к груди книгу и полотенце. Люк оглядывает меня, начиная с лодыжек и постепенно поднимая взгляд выше.

– Где ее доска? – спрашивает он.

Дэнни смеется, обнимая меня.

– Джулиет не сёрфер. – Однажды, прошлым летом, он пытался меня научить, но из это ничего не вышло. – Поверь мне, для всех будет безопаснее, если она останется со своим красивым личиком сидеть на пляже.

На щеке Люка дергается мускул – безмолвный протест то ли против моего провала в обучении, то ли против заявления Дэнни о том, что я хорошенькая.

– Может, поедешь с ней в фургоне? Если ей уже холодно, на дороге без крыши она вообще задубеет.

– Ты же будешь в порядке, правда? – спрашивает Дэнни, аккуратно сжимая мое бедро. – Нам ехать всего десять минут.

Я киваю. Если Дэнни возьмет машину, его родителям придется вместе ехать на одной. Тогда из-за меня им будет неудобно. Я же по возможности всегда стараюсь избегать таких ситуаций.

Я протискиваюсь в малюсенький уголок заднего сиденья, где доски упираются мне в плечо, а ветер из открытых окон не позволяет следить за большей частью разговора.

Телефон звякает – пришло сообщение. Когда я понимаю, что оно от подруги, Хейли, то сползаю чуть ниже на сиденье. Я уже представляю, что она написала, и эта информация не для посторонних глаз.

Она была уверена, что прошлой ночью все должно произойти.

Я же была уверена, что ничего не произойдет, и оказалась права.

Ответила бы я да на многочисленные предложения Шейна, если бы не встречалась с Дэнни? Возможно, но я с Дэнни, живу с его родителями, поэтому нет смысла задавать себе этот вопрос.

Джип съезжает на обочину, когда мы подъезжаем к Киркпатрику. Я дрожу, когда выбираюсь с заднего сиденья, а Люк закатывает глаза, видя, как я заматываюсь в полотенце, чтобы согреться.

Я следую за ними на пляж, усаживаюсь, засовывая коленки под толстовку, пока они снимают шорты и натягивают гидрокостюмы. Ветер доносит запахи солнца, морских водорослей и диких цветов. И хотя все еще прохладно, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, поднимая лицо к небу. Бывают моменты, когда здесь светит солнце и дует легкий ветерок, а я почти уверена, что меня снова можно починить.

Когда я открываю глаза, Дэнни уже шагает к воде, как стойкий и умелый солдат, а Люк – нет.

Замерев, он стоит и наблюдает за мной, но когда я открываю глаза, отворачивается и молча следует за Дэнни.

Он легко несет доску под мышкой, как будто она вообще ничего не весит. Из-за роста он выглядит долговязым, но у него широкие, как у пловца, плечи, и в нем есть грациозность, которая точно не ассоциируется с футболом, но и с балетом тоже. Он больше похож на тигра в человеческом обличье, обладающего своего рода изящным атлетизмом, даже когда просто идет к воде.

Они гребут от берега до предполагаемой линии, где будут ловить волны, а я закапываю стопы в прохладный песок, чтобы закрыть их от ветра. Скоро станет теплее, но я все равно жалею, что приехала.

Дэнни ловит первую волну, такую же, как и всегда, – умеренную и предсказуемую. Он пытается разрезать ее, но у него не выходит.

Я жду, что Люк возьмется за следующую, но он не плывет к ней. Он пропускает мимо одну волну за другой. Дэнни утверждает, что Люк на самом деле хорош – рос, занимаясь сёрфингом, пока семья не переехала, когда он был в старших классах, – а мне интересно, страшно ли ему, ведь он занимался сёрфингом только в Сан-Диего. Глупо, конечно, но я надеюсь, что ему страшно.

Надеюсь, ему совсем не понравится, и он никогда больше не вернется.

Однако как только я об этом думаю, он садится прямо, устремляя взгляд вдаль и напрягая каждый мускул. Он снова напоминает мне тигра, но в этот раз он будто только что заметил добычу. Волна вдалеке начинает сгущаться и подниматься. Люк ложится на живот и гребет изо всех сил, широкие плечи находятся в постоянном движении, пока позади него вырастает стена воды.

Это волна не для новичков – такая может уделать тебя, если ты не понимаешь, как с ней справляться. И хотя Люк мне не нравится и я не хочу, чтобы он здесь находился, я задерживаю дыхание, приготовившись к беде.

Вдруг он уже на ногах, словно по волшебству. В то время как Дэнни аккуратно подпрыгивает, осторожно ставит одну ногу, потом другую, вставая с колен, Люк каким-то образом одним плавным движением устремляет свое длинное тело в воздух, легко приземляется и твердо встает на ноги. Он так быстро все делает, что я едва успеваю проследить; настолько быстро, что я сомневаюсь, не привиделось ли мне это.

Я думала, рост будет мешать ему, но он словно вообще не имеет значения. Волна – чудовищная, бугристая, беспощадная. Он мог так стоять босиком на кухонном полу – настолько спокойно и уверенно он выглядит.

Люк врезается в стену воды, легко подлетает, затем снова врезается, опуская руку так, чтобы она касалась воды, пытаясь снизить скорость и проехаться в трубе как можно дольше. Он выглядит одним из профи: это парни, которые каждый год готовятся приехать в Северную Калифорнию и покорить Маверикс – огромные волны в период зимних штормов. И даже на расстоянии я теперь вижу, почему он готов ехать восемь часов на север и терпеть пребывание в доме пастора, чтобы поймать лучшие волны. Он счастлив. Я видела, как он улыбался, слышала, как он смеялся, но он совсем другой, когда парит над волнами, глубоко сосредоточенный и цельный.

Наконец Люк выскакивает в конце трубы, его доска подлетает в воздух и скользит обратно по гребню хвостовой части волны. Парни на линии волн радостно улюлюкают – это те парни, которые обычно проявляют одобрение лишь движением подбородка и ровным «ничё так». Он действительно настолько крутой. Он спрыгивает и снова ложится на доску, гребет, его радость сменяется чем-то другим, чем-то бо2льшим. Концентрацией. Словно ничто на свете не имеет значения – только желание повторить этот трюк.

Дэнни не такой. Он не хочет большего. Он рад именно тому, что у него уже есть. Я бы хотела больше походить в этом на Дэнни. Я очень стараюсь.

Когда они через два часа наконец возвращаются на берег, все в песке и соли, уставшие, то это другая усталость, не та, которую я испытываю после смены в закусочной. Она кружит голову и приводит в восторг. Хотя они и рослые ребята, сейчас напоминают мне маленьких мальчишек.

– Детка, ты это видела? – спрашивает Дэнни, радуясь тому, что у него наконец получился небольшой воздушный трюк. – Кажется, я наконец-то понял, что до этого делал не так.

– Плохо катался? – подшучивает Люк. – Это ты делал не так? – И он смеется, так низко и хрипловато, так бесспорно по-мужски, что я чувствую, как меня пронзает искра и болезненно отдается в животе.

Дэнни пинает его и тоже смеется, падая на песок рядом со мной.

– Придурок.

Люк закрывает глаза и поворачивается лицом к солнцу.

– Больше никогда не хочу кататься в Сан-Диего.

– Это означает, что я все-таки убедил тебя остаться на лето? – спрашивает Дэнни.

Люк бросает на меня взгляд и отворачивается.

– Да. Думаю, убедил.

Но его радость немного поубавилась. Подозреваю, это из-за меня.

Глава 3

Сейчас

Большинство людей говорит о поездке домой с теплотой. Но для меня даже теплые воспоминания о доме сейчас болезненны – из-за того, что я потеряла. Это одна, но не самая важная из причин, из-за которых я семь лет откладывала возвращение домой.

Автострада огибает Хаверфорд – такой же скверный городишко, каким всегда и был. Кэш хохотал бы до упаду, если бы оказался сейчас здесь. После пары стаканчиков он бы снова завел разговор о белом отребье в моем роду. Скорее всего, он никогда не перестанет поднимать эту тему.

Донна похлопывает меня по плечу, ее взгляд следует за моим.

– Я навещаю ее иногда, – говорит она. – Мало что изменилось.

Это означает, что моя мать по-прежнему та женщина, которая в любом споре займет сторону мужа. Женщина, которая меня ненавидит, но при этом без колебаний просит у меня деньги снова и снова.

И я их даю, просто чтобы купить ее мол- чание.

Мы едем к Родосу – съезжаем с автострады на двухполосную дорогу, ведущую к побережью с милыми однообразными домиками с аккуратно подстриженными газонами и почтовыми ящиками, по которым никто никогда не долбил битой. Они настолько не похожи на те, где выросла я, насколько это вообще возможно.

Когда мы наконец останавливаемся перед желтым домиком Донны, обшитым вагонкой, я чувствую, как сводит живот. Новая пристройка с задней стороны настолько велика, что затмевает основной дом. На контрасте с ней он выглядит крошечным и причудливым. Но я до сих пор помню, каким красивым и ярко освещенным он мне показался в первый вечер, когда я сюда приехала. Он символизировал все, что было у Дэнни и чего не было у меня, – любящих родителей и безопасное место для жизни. У него все было… тогда.

Им не следовало пускать меня на порог.

– Ух ты, – шепчу я, вылезая из машины. – Это… словно другое место.

Пальцы Донны переплетаются с моими.

– Только благодаря вам, детки.

Все, что мы делали, – это выписывали чеки. Настоящая работа начнется через несколько недель, когда официально откроется Дом Дэнни.

Во многих подобных местах – как хороших, так и ужасных – предлагают экстренную помощь и долгосрочное пребывание, а в Доме Дэнни будут работать высококвалифицированные специалисты: психологи, юристы, консультанты по образованию. Когда Донна впервые предложила эту идею, она казалась слишком грандиозной, чтобы воплотить ее в жизнь, и именно поэтому я согласилась приехать на открытие, если у нее это когда-нибудь получится, – я была уверена, что мне никогда не придется приезжать.

Я не ожидала, что она добилась такого же обещания от Люка. Вхожу в прихожую и будто попадаю в прошлое – словно вот-вот из кухни неторопливо выйдет Дэнни, лицо горит от пребывания весь день на воде, волосы до сих пор влажные, – но остальная часть дома изменилась. Гостиную увеличили, в столовой теперь можно усадить до тридцати человек, кухня вдвое больше по площади.

Донна с гордостью показывает мне огромную новую кладовую, уже наполненную закусками.

– Есть хотите? – спрашивает она.

Я качаю головой.

Люк фыркает.

– Тебя ожидают интересные три недели. Ни текилы, ни лобстеров.

Излишества моего образа жизни звучат из его уст нелепо, особенно учитывая, откуда мы оба родом, а ведь это даже не мои излишества. Я не писала тот райдер[1] для тура и не публиковала его в прессе, но до сих пор за это расплачиваюсь.

– Это мой менеджер, а не я, – отвечаю я устало. – Ты действительно думаешь, что я буду есть лобстера перед шоу?

Он бросает на меня убийственный взгляд.

– Откуда мне вообще знать, чем ты занимаешься перед шоу?

В точку, Люк. Думаю, ниоткуда.

Донна встревоженно смотрит на нас, а затем скрывает беспокойство за вымученной улыбкой.

– Я собиралась поселить вас с Люком в пристройке. К нам рано утром приедут двое детей. Они могут спать в основном доме, а вам не придется переезжать. Вас это устроит?

– Конечно, – отвечаю я, бросаю взгляд на Люка и быстро его отвожу. Он не хочет находиться рядом со мной. Я не хочу находиться рядом с ним. Этот визит становится все интереснее и интереснее.

Донна провожает нас к пристройке и открывает дверь слева. Там стоит кровать и тумбочка – больше ничего. Стены голые, а окна выходят на просторный задний двор. Нам пришлось снести здание позади дома Донны, чтобы это стало возможным. Это будет хорошее место для детей. Хорошее место для любого, кто придет из такого дома, как мой. Я смаргиваю слезы и с трудом сглатываю, стараясь держать себя в руках. Из всего этого проклятого бардака может выйти что-то хорошее, но я бы предпочла, чтобы его не было изначально.

– Небогато, я знаю, – говорит она.

– Ты же знаешь, как я росла. – Я слегка улыбаюсь. – Если есть, где спать, меня уже устраивает.

Она обнимает меня за плечи.

– Я видела, где ты сейчас останавливаешься. Полагаю, ты привыкла к гораздо большему.

Она права. Я стала тем человеком, который выражает недовольство, если уборку номера не успели завершить, когда я до него добираюсь; который выходит из себя, когда нет свободного люкса. И в то же время я постоянно жду, когда потеряю все это. Не проходит и дня, чтобы перед сном, хотя бы отчасти, мной не овладевало предчувствие, что меня снова выдернут из этой жизни, – рука отчима крепко обхватит мою лодыжку и потянет на пол, чтобы наказать за какой-то проступок; или Джастин потребует выйти на улицу, чтобы не разбудить моего брата. Может, именно поэтому я не особо возражаю, когда Кэш груб со мной, – потому что я переживала и худшее.

Или, может быть, я просто думаю, что заслуживаю этого.

– Все прекрасно, – заверяю я ее и расплываюсь в улыбке. – Я просто попрошу ассистента отправить несколько качественных плотных простыней для кровати.

Я просто пошутила, а Люк, закатив глаза, направляется в свою комнату, и меня распирает от негодования. Я знаю, он имеет полное право меня ненавидеть, без сомнения, но неужели он правда думает, что я так быстро превратилась в такого человека?

Конечно же, да. Он решил, что я была такая уже тогда, семь лет назад, когда уехала.

– Располагайтесь, а я пока пойду готовить ужин. Ванная дальше по коридору, если захотите принять душ. – Донна заключает меня в объятия, и от ощущения знакомой близости у меня ноет в груди. – Хорошо, когда ты дома, Джулиет.

Я крепко ее обнимаю, борясь с желанием расплакаться. Я бы хотела сказать ей, что мне тоже здесь хорошо, но когда и я, и Люк, и все эти воспоминания собраны под одной крышей… я просто не в силах произнести это искренне.

Воспоминания. Не знаю, как, черт возьми, не дать им выползти наружу, но лучше мне это выяснить. Мне нужно, чтобы все они до единого спрятались обратно, где их не найдут. Где ни она, ни Люк не смогут до них добраться.

Глава 4

Тогда

ИЮНЬ 2013

Донна с ребятами здесь в своей стихии. Она подключает меня к готовке, уборке, постоянной заботе о них, даже не думая, что у меня может возникнуть желание заниматься чем-то другим.

В каком-то смысле я досталась ей в виде бесформенного куска глины, и она захотела превратить меня в то, о чем всегда мечтала, – милую дочку, поющую в хоре, вдумчивую и заботливую жену для своего сына. Сама я особых планов на этот кусок глины не строила. Не знаю, почему время от времени возникает порыв вырваться.

Я с трудом добираюсь до дома после двойной смены и обнаруживаю, что ребята уже вернулись после сёрфинга.

Когда я вхожу, Донна улыбается мне, словно я ее самая любимая принцесса из сказки, а Люк молча зыркает. Он уже понял, что я – Большой Злой Волк.

– Можешь поставить вариться рис, милая? – спрашивает Донна.

Я киваю и иду к раковине помыть руки, жалея, что не могу присесть хотя бы на минутку. После двойной смены у меня всегда все тело ноет, а сегодня девчонка из школы Дэнни поставила мне подножку, так что болит сильнее обычного. Каждый раз, когда я сглатываю, чувствую, где ударилась подбородком о стул, когда падала. И как всегда, даже когда не смотрю на Люка, я знаю, что его испепеляющий взгляд направлен на меня и как бы говорит: «Ты меня не проведешь, Джулиет».

И все же я не могу его ненавидеть. По крайней мере, не на сто процентов. Несмотря на свои габариты, Люк выглядит каким-то худым и недокормленным, и от этого у меня щемит сердце. Он ест быстро – так едят, когда умирают от голода, когда очень долго страдают от голода. И он, кажется, страдал – у Донны едва получается приготовить достаточно еды, а он намного крупнее Дэнни и пастора. Он еще и намного более активный. Дэнни досталась работа с бумажками в церкви этим летом, а Люку – работа на стройке. Кроме занятий сёрфингом после обеда с Дэнни, он катается на волнах перед работой, а для этого встает на рассвете. Ему требуется гораздо больше еды, чем он получает, и когда я последняя сажусь за стол и обнаруживаю, что у него уже пустая тарелка, мое сердце сжимается, и я не могу не обращать на это внимания.

Он каждый вечер выходит из-за стола голодным. Не знаю, как Донна не замечает этого.

– Ой, милая, – говорит она, когда я раскладываю рис по тарелкам, – ты сварила в два раза больше риса, чем нам нужно.

– Простите, – отвечаю я, будто у меня это вышло случайно.

Я сажусь за стол последней, и взгляд Люка темнеет, пока он изучает мое лицо.

– Что с подбородком?

Я краснею, когда все поворачиваются посмотреть на меня.

– Оступилась на работе, – отвечаю я тихо.

Не знаю, зачем ему нужно было привлекать к этому внимание и почему у него раздуваются ноздри, как будто я только что соврала. Именно это я и сделала, но какой возможный злой умысел он в этом видит? Он что, думает, я подрабатываю госпожой? Или продаю наркотики по дороге домой? Где, черт возьми, я бы взяла на это время? Между тем он уплетает добавку приготовленного мной риса, как чемпион. Прощаю его еще до того, как признаюсь себе, что я в бешенстве.

– Чая со льдом нет? – спрашивает пастор.

– Ты хочешь кофеин так поздно? – волнуется Донна. Она иногда ведет себя с ним, будто он ее отец, а не муж, особенно после приема кардиолога прошлой зимой.

– Мне нужно вернуться в церковь на наставническую встречу, – напоминает он ей. – Хочу взбодриться.

Она смотрит на меня с извиняющейся улыбкой.

– Джулиет, милая, подашь чай?

– Можешь еще табаско прихватить, раз уж встала? – просит Дэнни, когда я перекидываю ноги через скамью.

У Люка снова раздуваются ноздри. Аллены все время вынуждают меня почувствовать, что я могу стать лучшей версией себя. А постоянный презрительный взгляд Люка говорит совершенно другое: «Джулиет, ты фальшивка. Это вообще не про тебя».

Я знаю, что не про меня. Но разве так плохо, что я хочу измениться? Что я до сих пор верю, что могу стать лучше, чем я есть?

– Ты святая, – говорит мне Донна, когда я все подношу.

Я сажусь и встречаюсь с жестким взглядом Люка.

– Ой. – Он поднимает молоко. – Кажется, пусто.

Смотрит с вызовом: «Давай, Джулиет. Будь хорошей девочкой и сгоняй еще разок. Мы все уже почти закончили есть, а ты еще и не начинала, но мы с удовольствием досмотрим твое представление до конца».

Когда он рядом, моя защита трещит по швам, я уже ощущаю, как старая плохая версия меня высовывается наружу.

– У тебя тоже ноги есть, – отвечаю я.

В его глазах вспыхивает огонек.

– Не очень-то учтиво с твоей стороны, Джулиет.

– Как и с твоей – удалиться с той блондинкой вчера вечером.

– Джулиет, – мягко упрекает Донна.

Люк выигрывает этот раунд. Он хотел доказать, что я дура, и у него получилось. К концу лета они все захотят, чтобы я и близко к ним не приближалась. Я хватаюсь за стол, готовясь подняться в третий раз, и внезапно чуть не плачу.

– Не надо, – вставая, рычит Люк. – Я сам.

Между мной и Люком до конца ужина повисает тяжелая атмосфера, а Аллены, похоже, даже не замечают. Они как маленькие рыбешки, которых окружили две белые акулы. До них дойдет, что произошло, только когда мы с Люком их всех уже проглотим.

* * *

Теперь почти каждый вечер мы проводим на пляже с компанией сёрферов – Калебом, Бэком и Харрисоном – богатенькими студентами колледжа, которые просто хотят посидеть с пивком и девушками у костра и поболтать о сёрфинге. Иногда приходит Либби – она тоже стала петь в хоре, – а когда ее нет, я чувствую себя белой вороной.

Может, потому что я не богатая. Может, потому что я не хожу в колледж или потому, что я не одеваюсь как другие девчонки и не веду себя как они.

Я не сижу у Дэнни на коленях. Не отпускаю шутки про минеты и никого не дразню по поводу предстоящей долгой и утомительной ночи. Эти девчонки одеты только в бикини, а я как Аллены – ничего приталенного, ничего короткого.

И я устала от этого. Я устала постоянно все закрывать, как будто мне нужно чего-то стыдиться; устала от того, что с Дэнни дела никак не продвигаются.

Я стягиваю толстовку. На мне майка и шортики – это больше, чем на других девчонках, но у меня все равно ощущение, что я бросаюсь в глаза.

Дэнни горячо спорит с парнем рядом о том, где самые большие волны, и даже не замечает меня, зато Люк скрипит зубами и отводит взгляд. У девчонки у него на коленях едва прикрыты соски, а я в своей майке почему-то проблема.

Если Дэнни и замечает, что я сняла толстовку, то не подает вида. Весь следующий час Люк скрипит зубами и смотрит куда угодно, только не на меня, пока внезапно не вскакивает и не утаскивает девчонку, сидевшую у него на коленях, в темноту.

Когда мы с Дэнни уходим за мороженым, он предлагает мне снова надеть толстовку.

– На тот случай, если встретим кого-то знакомого, – добавляет он.

Значит, он все-таки заметил, но отреагировал, по-видимому, только лишь… смущением.

Я выбираю мороженое с мятной крошкой и посыпкой, а он – естественно – ванильное. Когда мы возвращаемся к фургону, мимо нас проходит пара со спящим в коляске ребенком.

– Не могу дождаться, когда у меня будут дети, – говорит Дэнни. – Здесь хорошее место, чтобы растить их.

Мне очень нравится, что он думает о том, что сделает его детей счастливыми. Мне очень нравится, что он думает о будущем. Судя по тому, что я слышала о моем отце, он не слишком задумывался о будущем и уж тем более не парился по поводу того, как сделать своих детей счастливыми. Он сбежал еще до того, как мне исполнился год.

Но до будущего очень далеко. Я еще только старшеклассница и почти не знаю жизни. Мне хочется узнать, каково это – сидеть у кого-то на коленках с пивом в руках. Мне хочется узнать, каково это – когда тебя утягивают в темноту добровольно.

Мне хочется, чтобы хорошие воспоминания заменили плохие, которые остались после Джастина.

Когда мы оказываемся на подъездной дорожке и я замечаю, что везде в доме погашен свет, я двигаюсь к нему и забираюсь на колени.

– Поцелуй меня.

Он моргает, виновато озираясь по сторонам, прежде чем наклониться и слегка меня поцеловать. Я чувствую, что он собирается отстраниться, и целую его крепче, мой рот открыт, язык ищет его.

Он так долго был осторожным со мной, хотя в этом нет необходимости. Я льну ближе, прижимаюсь к нему, пока не чувствую, как у него твердеет. Это приводит меня в трепет, словно мы наконец-то уселись в поезд, которого я очень долго ждала. Но не успеваем мы тронуться, как он сжимает мои бедра и отталкивает.

– Пойдем уже, милая, – говорит он мягко, но в то же время раздосадованно.

Я вздыхаю.

– Дэнни, мне в этом году исполняется восемнадцать.

– Не важно, сколько тебе лет… ты не такая девушка.

– Что значит не такая?

– Ты знаешь, не такая, которая занимается этим. Сексом до брака.

Он хочет подождать до брака? Мне кажется, о таком ему следовало бы сказать раньше.

Но полагаю, и мне тоже следовало бы сказать ему раньше о том, что я не стану дожидаться брака.

И даже если мне жаль, что в первый раз у меня все было так, как было, я хочу получить то, что прямо сейчас получает та девушка с Люком. Хочу оказаться посреди вечеринки с таким же довольным таинственным выражением лица, как у Мэгги. Я точно даже не знаю, чего хочу. Я просто хочу большего. Большего, чем сейчас у меня есть. А это так неправильно, когда у меня уже есть так много.

Дэнни провожает меня до двери спальни и целует на ночь в своей манере – словно я драгоценность, нечто изящное и хрупкое, что требует бережного обращения. И да, иногда мне хочется, чтобы он поцеловал меня как Ра- йан Гослинг целовал Рэйчел МакАдамс в фильме «Дневник памяти»: по-настоящему, горячо, отчаянно. Но о манере Дэнни тоже многое можно сказать.

Я просто не могу вспомнить, что именно, когда смотрю на пустую комнату Люка.

* * *

Люк каким-то образом избежал посещения церкви в первую неделю пребывания здесь, но к концу второй лафа заканчивается. Я уже сижу с хором, когда он заходит следом за Дэнни с глазами, затуманенными после двух или около того часов сна. Вид у него такой, будто он готовится к драке – руки в карманах, спина сутулая, глаза неотрывно смотрят в пол. Единственный признак жизни появляется у него, когда он понимает, что Дэнни выбрал им места прямо напротив меня. Люк оглядывается по сторонам, надеясь найти свободное место где-нибудь еще, но их больше нет, поэтому он стискивает зубы и сидит так все время службы, не важно, выступает ли пастор, произносятся ли молитвы или я пою соло.

– Это было чудесно, Джулиет, – говорит пастор, когда я сажусь на свое место.

Он поворачивается к публике и начинает рассказывать о своем служении миссионером в Никарагуа – опыт, который служит ему теперь источником бесконечных историй о страданиях людей – и его добродетели. Я бы больше поверила в его добродетель, если бы для ее демонстрации он не использовал страдания других людей.

– Но нам не нужно искать нуждающихся людей в неблагополучных странах, потому что они повсюду вокруг нас, – говорит он. Я напрягаюсь. – Да, они повсюду вокруг нас. Это может быть мужчина на углу, выпрашивающий мелочь; женщина, которой не хватает денег на смесь для ребенка; девушка, которая остается в школьной библиотеке, потому что боится идти домой.

Я опускаю глаза в пол и чувствую, как лицо горит, когда взоры всех людей в церкви обращаются на меня. Все понимают, о ком речь. Я уже к этому привыкла – изящно завуалированные в проповеди намеки пастора на меня на данный момент в порядке вещей, – только жаль, что Дэнни рассказал ему про библиотеку, а еще жаль, что сейчас это слышит Люк. Может, даже не его презрение меня расстраивает, а то, что оно напоминает о моей уродливости и о том – не важно, как сильно я притворяюсь, как сильно стараюсь, – что я не избавлюсь от нее никогда.

В конце службы я остаюсь рядом с пастором и Донной, выслушивая комментарии людей, выдающих напоминания о моем ужасном прошлом за комплименты.

– Ты так прекрасно пела, Джулиет, – говорит церковный секретарь. – Ты действительно расцвела с тех пор, как Аллены тебя приютили.

Я выдавливаю улыбку, хотя не сказала бы, что расцвела. Единственная разница между мной сейчас и мной два года назад заключается в том, что у меня теперь значительно меньше синяков. Ценность бедности, полагаю, состоит в том, что всегда найдется кто-то побогаче, кто заработает на ваших достижениях себе очки.

Следующей подходит миссис Уилсон.

– Джулиет, ты проделала прекрасную работу. – Ее улыбка пронизана сочувствием.

Люк, стоящий рядом со мной, хохочет, когда она уходит, и говорит:

– Прыжок, маленькая выставочная пони, еще прыжок.

Мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду, потому что я и так знаю. Пастор хочет, чтобы я пела, не потому, что у меня хороший голос. Он хочет, чтобы я пела и таким образом напоминала всем, что это именно он вытащил меня из грязи.

– Иди к черту, – бурчу я.

У него загораются глаза, а губы кривятся в усмешке.

– А вот и она, – говорит он так, чтобы слышала только я. – Я знал, что ты настоящая где-то неподалеку.

Глава 5

Сейчас

Я долго принимаю душ, смывая остатки дня, проведенного в дороге. Люк на заднем дворе заводит газонокосилку. Его лицо в профиль – настоящее произведение искусства, – заходящее солнце подчеркивает дугу скул, острый подбородок и прямой нос. Я подхожу ближе к окну, он меня словно притягивает. Он выдергивает сорняк, и, когда на его руке пульсирует бицепс, у меня между ног возникает такая же пульсация. Он поднимает глаза, как будто знает, что я наблюдаю, а я убегаю на кухню в шортах, с голыми ногами и мокрыми волосами, развевающимися за спиной.

Донна раскладывает ингредиенты на кухонном столе, но останавливается и улыбается, когда видит меня.

– Вот и моя девочка. Ты выглядишь точно так же, как когда впервые приехала к нам.

Я ни за что не смогу в это поверить. Внутри я старше на десятки лет. Я приехала сюда в пятнадцать, чувствуя себя грязной и использованной, и наивно надеялась, что смогу снова стать правильной девушкой.

– Присядь, – говорю я ей. Я довольно часто готовила чили с мясом, пока росла здесь, поэтому сразу узнаю ингредиенты. – Я сама сделаю.

– Ты можешь помочь, но я пока не умерла. Я все еще могу приготовить еду для своих близких.

Моя улыбка становится еще шире. Мы до сих пор не все обсудили – есть ли у нее заключение от врача и что она планирует делать с этим местом, когда ее не станет. Я не могу заставить себя задать ни один из этих вопросов.

– Не думаю, что ты много для себя готовишь, – говорит Донна, когда я начинаю резать лук. – Ты ведь так и не обзавелась жильем?

Я качаю головой. Я так много времени провожу в разъездах, что, кажется, оно того и не стоит. В конце концов я что-нибудь при- смотрю.

Она гладит меня по голове.

– Джулиет, ты слишком много трудишься. Может, пора сделать небольшой перерыв?

Свидания с Кэшем привели к всплеску популярности – хотя скорее к дурной славе, – и я должна держаться на этой волне, пока она не закончилась… если я еще способна продолжать. Я еще слишком молода, чтобы говорить, что выгорела. Но большую часть времени я чувствую себя высохшей кожурой и не знаю, как долго еще смогу притворяться, что это не так.

– Я в порядке. Но ты же не собираешься на самом деле заставлять меня здесь работать, правда? – Я улыбаюсь самой милой и умоляющей улыбкой, и Донна смеется.

– На самом деле собираюсь. У меня километровый список дел, которые нужно сделать в пристройке перед тем, как приедут первые дети. – В этом нет особого смысла, ведь у нее полно денег, чтобы оплатить любую услугу, которая потребуется, но она продолжает прежде, чем я успеваю спросить: – Я просто хочу, чтобы Дом Дэнни давал ощущение настоящего дома. Он таким никогда для тебя не был, правда же? Все то время, пока ты здесь жила, ты не повесила на стены ни единой вещицы.

Моя рука ложится поверх луковицы, а нож замирает. В этом не было ее вины – это бы дало пастору еще один повод не любить меня.

– Я просто была счастлива иметь свою комнату, – говорю я, но сомневаюсь, что она мне верит. Да я и сама в это не верю. Было время, когда мне хотелось чем-то украсить стены. Время, когда еще было не все равно.

Люк входит, когда ужин почти готов. Он только что принял душ, футболка влажная и идеально обтягивает его мускулистую грудь, выточенную за дни, проведенные на сёрфе.

Десять лет назад он был самым красивым из всех, кого я когда-либо встречала. Он заставлял мое сердце биться в тысячу раз быстрее, если я разрешала себе смотреть на него слишком долго. Сейчас он даже красивее. И мое сердце – то, которое, как я предполагала, уже ни на что не способно – бьется так же, как тогда.

Это невозможно.

Он ухмыляется.

– Я-то думал, что открыть меню обслуживания номеров в отеле – это вершина твоего кулинарного таланта.

– Твое блюдо не плюнет само на себя. Решила помочь тебе с этим.

Донна вздыхает.

– Не думала, что это возможно, но вы двое ругаетесь сейчас даже больше, чем раньше.

Мы с Люком встречаемся взглядами, и всего на одну секунду все возникает снова – извечное напряжение между нами и причина его возникновения. Боже, я ненавидела, как мой мир словно переворачивался с ног на голову каждый раз, когда он входил в комнату. Я ругалась с ним, просто чтобы скрыть это. Но с тех пор прошли годы, и я была совсем другой. Так почему же я до сих пор ввязываюсь в перепалки? А он? Я крепко сжимаю рукой край столешницы, прогоняя вопросы прочь.

Мы усаживаемся за стол и тихо проговариваем молитву вместе с Донной – только ее голос звучит убежденно и уверенно. Я так сильно старалась стать одной из Алленов, но в такие моменты особенно остро чувствовала, что это невозможно. Они всегда были такими благодарными в своих молитвах, а я просто злилась из-за вещей, которых не имела. Даже сейчас, когда у меня та жизнь, за которую тысячи девушек в Лос-Анджелесе готовы убить – деньги, слава, классный парень, – я все равно не благодарна. Я все еще немного зла.

– Только посмотрите на себя: оба выросли и добились таких успехов, – говорит Донна, передавая мне салат и улыбаясь с такой гордостью, на которую способна не каждая мать. – Джулиет, ты слышала, что Люк стал вторым на Гавайях этой зимой? – Она поворачивается к нему. – Как назывался турнир, напомни?

Pipeline Masters[2].

Люк колеблется. У него нет ни малейшего желания хвастаться своими достижениями перед кем-либо. Особенно передо мной.

– Пайплайн.

– Что это был за месяц. Ты участвуешь в этом крупном турнире, Джулиет – в журнале. – Она поворачивается ко мне. – Невозможно передать, как глупо я смотрелась, покупая в продуктовом магазине этот журнал. Хорошо бы они тебе разрешали надевать побольше одежды в таких случаях.

Да, мне бы тоже этого хотелось. Уверена, никто никогда не просил Слэша[3]позировать обнаженным, обхватив ногами гитару.

Губы Люка изгибаются в усмешке.

– Отсутствие одежды было единственной причиной, по которой все, кроме тебя, купили его.

Придурок.

Но потом Люк набрасывается на чили и ест так же, как всегда, – с жадностью склонившись над тарелкой, – отчего злополучная рана снова ноет в груди. Почему она просто не закроется, эта рана? Что мне сделать, чтобы она исчезла и никто не догадался, что она вообще там когда-то была?

– Ты ешь как дикарь, – говорю я ему.

Он приподнимает бровь.

– А ты не ешь, словно у тебя какое-то расстройство.

Я смотрю на нетронутую еду. Я отвыкла нормально есть во время гастролей. Не люблю выходить на сцену с полным животом, и любая дурь, думаю, тоже тут не помогла бы.

Донна, чувствуя напряжение, наклоняется и берет прядь моих волос, когда я наконец начинаю есть.

– Рада, что ты перестала их обесцвечивать, – говорит она, – но, милая, ты такая худенькая. Ты больше не встречаешься с тем парнем, так ведь?

Люк застывает, я тоже. Я была не так известна, пока не стала встречаться с Кэшем Стерджессом, и, черт возьми… теперь обо мне знает весь мир. Ничто так не привлекает внимания общественности, как слитый кусочек видео, на котором бойфренд избивает тебя до полусмерти.

– Все сложно, – отвечаю я, потому что не хочу лгать. Кэш сейчас временно в так называемом реабилитационном центре, хотя на самом деле это просто какой-то ретрит[4] в Перу с ритуалом аяуаска[5], и я предполагаю, что через месяц ему станет «лучше», и я вернусь. Иногда это настоящее облегчение – встречаться с парнем, который обращается с тобой как с какой-то дрянью, которой, как тебе известно, ты и являешься. Облегчение потому, что тебе не нужно изображать обратное.

Люк сжимает челюсти.

– В этом не должно быть ничего сложного.

Я закрываю глаза. Этот крошечный намек на то, что ему не все равно… Боже, это больно. Игнорирую его, прячу этот момент подальше, бережно заворачиваю и помещаю рядом с моими любимыми воспоминаниями – все они о нем. Я разверну его снова, когда будет безопасно, когда не будет свидетелей.

Когда ужин заканчивается, Люк встает, собирает тарелки и идет к раковине, не говоря ни слова.

– Пойду-ка я, наверное, полежу немного на диване, – говорит Донна, – раз уж вы сами здесь справляетесь.

Я смотрю ей вслед, и в животе все сжимается от тоски. Мне хотелось верить, что она на самом деле не так сильно больна, как говорила, – может, приукрасила картину, чтобы я точно приехала и не передумала (а я могла), – но та Донна, которую я знала, была неутомимой, всегда спешила с запеканкой к любому нуждающемуся или с пакетом одежды, чтобы передать его в фонд Доброй воли. А этой Донне нужно отдохнуть после еды, и она очень медленно ходит. Она действительно скоро умрет.

Неохотно я иду следом за Люком на кухню. Он стоит у раковины и моет сковородку. Только у него получается мыть посуду так возбуждающе. Только он может мыть сковородку с таким изяществом.

– Что тебе известно о ее раке? – спрашиваю я, хватая кухонное полотенце и сковородку.

Он хмурится. Ему явно требуется усилие, чтобы быть вежливым со мной.

– Совсем немного. Я поискал в интернете – у нее максимум год, и это только с химией, от которой она отказывается.

Нет. Нет. Должен быть какой-то дорогущий способ продлить ей жизнь, пока не появилось более эффективное лечение.

– Наверняка есть какие-нибудь исследования. Я попрошу кого-нибудь все разузнать. Может, в Стэнфорде…

Он хватается за столешницу.

– Она не этого хочет. Она не хочет, чтобы мы что-то ей покупали. Она не хочет лечить эту гребаную болезнь. Она просто хочет, чтобы ты была здесь.

– Иногда люди не хотят того, что будет лучше для них, – огрызаюсь я.

Он разворачивается и смотрит на меня в упор, его глаза сужаются.

– Ты действительно считаешь, что мне нужно это объяснять?

Люк слишком хорошо знает о желании иметь то, что принесет только беды.

Полагаю, мы оба знаем.

Мы заканчиваем с посудой в тишине, потом идем к Донне в гостиную. Я присаживаюсь с одной стороны от нее, а Люк с другой, как обычно широко расставив колени и положив руку на спинку дивана. Он выглядит подтянутым даже в расслабленном состоянии.

Мы смотрим одно из тех шоу-расследований, где главный герой все время многозначительно смотрит вдаль и произносит что-то вроде: «Похоже, это дело оказалось намного сложнее».

Донна рассказывает нам шепотом о каждом герое, будто они настоящие, будто они ее друзья. Семь лет назад у нее были совершенно другие планы на будущее. В них она старилась рядом с мужем, наблюдая, как ее сын женится на мне, а я рожаю кучу внуков, которые бегают у нее под ногами. Сейчас она одиноко сидит здесь каждый вечер и собирается умереть.

В десять она похлопывает по коленке меня, а потом Люка.

– Я иду спать. Уверена, у вас найдутся дела получше, чем сидеть здесь со старухой.

Она медленно идет по лестнице наверх, а меня охватывает паника при мысли, что я осталась одна с Люком. Я вскакиваю на ноги, оставляю его одного и запираю дверь своей комнаты.

Чувствуя себя немного в безопасности, я опускаюсь на матрас, медленно вдыхая и выдыхая, и прислушиваюсь. Запоминаю звуки, которые он издает, готовясь ко сну: льется вода, смывается унитаз, голые ноги шлепают по новому деревянному полу.

Его шаги замирают прямо перед моей дверью, и я затаиваю дыхание, словно молясь о чем-то. Он уходит, а я выдыхаю.

Я не знаю, что испытываю, – то ли глубокое облегчение, то ли глубокое разочарование. Возможно, и то и другое.

Глава 6

Тогда

ИЮНЬ 2013

Я ни разу ни о чем не просила Донну за все полтора года, которые прожила под ее крышей. Но однажды, когда ребят еще не было дома, а к нам должен был прийти на ужин гость, я заметила, что она все равно готовит очень мало – этого едва ли хватило бы на нас четверых, а сегодня нас будет шестеро, – и не смогла промолчать.

– Люк голодный, – говорю я, сосредоточив взгляд на картошке, которую чищу, словно мои слова не имеют большого значения.

– Ты о чем? – рассеянно спрашивает она, уставившись в книгу рецептов.

– Люк всегда голодный. Он крупнее всех остальных. Ему нужно больше есть.

Она поднимает глаза и быстро моргает, не сразу понимая смысл моих слов.

– Я уверена, он бы сказал об этом.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Он, конечно же, ни черта не собирается говорить, Донна. Он у тебя в гостях. Что он скажет?

Я выпрямляюсь, кладу нож на стол и поворачиваюсь к ней.

– Нет. Он не скажет.

Мгновение она меня изучает, пока я молча заставляю ее увидеть ситуацию такой, какая она есть, а не такой, какой она хотела бы ее видеть.

Она прикусывает губу.

– Не знаю, как пастор отреагирует на это. Мне нужно будет больше денег на еду.

Так я и думала. Этот дом арендует для них церковь, больше у них особо ничего нет. Я много раз замечала, как Донна сидит за столом утром и вырезает купоны на скидку; как волнуется, когда для рецепта нужно на пол чайной ложки больше какого-то дорогого ингредиента. Наверное, я должна была помогать с самого начала.

– Я буду добавлять свои деньги, – говорю я. Я откладываю, чтобы накопить на собственное жилье после выпуска, но Люк здесь только на лето, а мне еще учиться целый год. С меня не убудет.

Она качает головой.

– Джулиет, нет. Ты так много работаешь. Я не хочу так с тобой поступать.

Знаю, что не хочет. Но и пастор не хочет, чтобы я или Люк здесь жили. Он нас терпит, не более. Поэтому я все время у нее на подхвате, когда он приходит домой, а когда его нет, она постоянно уговаривает меня отдохнуть. Если она заговорит с ним о дополнительных расходах, всем нам может стать только хуже.

– Донна, это нормально. Это единственный выход.

Она хочет возразить. Я вижу, что хочет. Она открывает рот, но потом закрывает.

– Ты очень добра, – произносит она тихо.

Вскоре приезжает наш гость – племянник миссис Поффстедер в застегнутой на все пуговицы рубашке и с аккуратно причесанными тонкими каштановыми волосами. Грейди учится на последнем курсе Библейской школы и сможет работать пастором, как только пройдет годичный курс наставничества. Он ведет себя как ребенок, притворяющийся взрослым. Я не могу представить, кто захочет потратить в воскресенье целый гребаный час, слушая размышления двадцатидвухлетнего парня.

Особенно этого двадцатидвухлетнего парня.

Пастор делится какой-то бесконечно длинной историей о потворстве, основанной на том, как отец сказал дочери, что ей нельзя мороженое, и глаза Грейди светятся, будто он сидит у ног Далай-ламы.

– Какое удивительное открытие, – говорит Грейди, когда пастор заканчивает. – Ваши мысли меня завораживают. Не могу дождаться, когда услышу вашу проповедь.

Когда пастор навязывает нам его на посиделки у костра, мне интересно, не слишком ли очевидно подлизывание Грейди даже для него.

– Мы с удовольствием возьмем тебя с собой, – вежливо говорит Дэнни, и у меня внутри все сжимается. И без того противно проводить вечер, когда на тебя все время свысока смотрит Люк. И я не собираюсь терпеть еще и Грейди, особенно учитывая, что пастора с Донной не будет и весь дом может быть в моем распоряжении.

– Я останусь дома, – говорю я. – Нужно почитать кое-что из летней программы.

Я убедительно говорю виноватым тоном, но, когда поднимаю глаза, Люк смотрит на меня с едва заметной усмешкой. Каким-то образом он знает, что я лгу. Как? Откуда он знает такие вещи, когда Дэнни, с которым мы встречаемся два года, не имеет о них ни малейшего представления?

Я в одиночестве навожу порядок после ужина, а после иду на задний двор со старой гитарой моего брата. Единственная вещь, которую моим сводным братьям так и не получилось у меня отнять.

В голове сама собой возникает последовательность аккордов. Не знаю, куда именно в песне она может вписаться, но играю ее снова и снова, подпевая. Когда я уже совсем отчаиваюсь, перехожу к песне Homecoming – только ее я считаю действительно законченной.

Дэнни – единственного человека, которому я ее играла, – она не впечатлила. «Почему ты не попробуешь написать веселую песню?» – спросил он тогда. Он хвалит меня за сущие мелочи: как я складываю рубашки, как пеку брауни из пакетика смеси. Услышав, как он отозвался о песне, которую я сама написала, сотворила и исполнила, что она грустная, я почувствовала легкий намек на то, что мне следует поискать более приземленную мечту.

Это было прошлой зимой, и с тех пор я почти не играла ее. Но сегодня я уверена, что он был не прав. Да, песня чертовски грустная. Но жизнь тоже может быть печальной. В мире найдется место как для веселых песен, так и для грустных, правда же?

Я играю ее от начала и до конца без запинки; удовольствие, граничащее с эйфорией, разливается по венам. Не то чтобы я ощущаю себя Тейлор Свифт или кем-то наподобие нее, но это действительно клевая песня… Тоска чувствуется во всем: в тексте, в звуках гитары и даже в моем голосе. Ни один из элементов по отдельности не доведен до совершенства, но в сочетании друг с другом они бьют прямо в сердце, и это приводит меня в минутный восторг. Я сделала это. Я.

Последние ноты наконец затихают, и кажется, будто вся моя радость – все эмоции и мысли – исчезает вместе с ними.

Может, поэтому Люк не доверяет мне. Может, когда он заглядывает мне в душу, он видит там одну пустоту.

* * *

Если я думала, что своей маленькой хитростью про чтение летней программы отделалась от Грейди, то не могла ошибаться сильнее. Вскоре он начинает встречаться с Либби и проводит с нами практически каждый вечер, хотя у меня в голове не укладывается, зачем ему это, если он не выпивает и не катается на сёрфе. Кажется, он обижается на всех, кроме Дэнни, – а меня он и вовсе ненавидит, и это взаимно.

– Грейди предложил нам провести время где-нибудь в другом месте сегодня вечером, – говорит Дэнни Люку за ужином. – Ему надоел пляж.

Люк поднимает бровь, словно говоря: «Значит, Грейди не надо приходить».

В кои-то веки мы с Люком согласны.

Прошлым вечером Грейди высмеял меня из-за употребления слова женоненавистник. «Какие громкие слова ты употребляешь. Напомни, в каком ты классе, Джулиет?» Он сказал это с усмешкой и с отвратительным блеском в глазах, а я парировала, спросив, есть ли вообще классы в Библейской школе, ведь это даже не колледж.

«Будь милой», – сказал мне на это Дэнни. Грейди он не сказал ни слова, а меня отчитал. Так что черта с два я откажусь побыть сегодня дома одна ради любого из них.

– Я останусь дома и займусь школьными заданиями, – вру я. Ему не понять, почему я хочу побыть одна и почему не лажу с Грейди.

Люк резко поворачивается ко мне – он молчит, но я почти физически ощущаю, как его распирает… Однажды он выскажет. Придет день, и он скажет: «Включи голову, Дэн. Разве есть смысл в том, что она говорит?»

Когда они уходят, я довольно долго жду, прежде чем выйти с гитарой на задний двор. Я прокручиваю в голове новую песню уже почти две недели и думаю, она может получиться.

Я пробую два варианта – оба хорошие, но не совсем складные. В итоге бросаю новую песню и просто снова играю Homecoming. На первый взгляд она о неудавшемся школьном танце. А на самом деле она о том, каково это – возвращаться домой, зная, что там тебе грозит не меньшая опасность, чем где-либо еще. Я написала ее о доме матери, но иногда задаюсь вопросом, не подходит ли она и для этого дома тоже. Почти два года прошло с тех пор, как мы договорились, что я остаюсь здесь, но я до сих пор живу с оглядкой, как будто я окажусь на улице после первого же промаха.

Последние ноты затихают, и я собираюсь сыграть что-то еще, когда слышу движение у задней двери и замираю.

– Здорово. – Люк выходит на свет, уставившись на меня так, будто видит первый раз. – Это было реально круто.

Сердце бьется быстрее, грудь сдавливает волнение.

– Почему ты дома?

– Почему ты врешь Дэнни про уроки? – спрашивает он довольно мягким голосом, сглаживая резкость слов. – Тебе не следует это скрывать. Ты должна выступать.

– Я пою в церкви. – В моем голосе слышатся нотки смирения. Словно я до сих пор пытаюсь убедить себя, что этого достаточно.

Он недовольно сжимает челюсти, и от этого у него на щеке появляется ямочка. Я представляю, как провожу по ней указательным пальцем.

– Я имею в виду выступление на сцене, а не только для того, чтобы любой желающий мог одобрительно похлопать пастора по спине. Никогда не слышал эту песню раньше. Чья она?

– Я… э-э… она моя, – отвечаю я, отводя взгляд. – Я ее написала.

Когда я осмеливаюсь на него взглянуть, Люк стоит с открытым ртом.

– Да ну, врешь.

– По-твоему, я лгунья? – огрызаюсь я.

Мы встречаемся взглядами.

– А разве нет?

Я молчу. Я солгала о том, чем буду заниматься сегодня вечером. Я постоянно лгу, что довольна тем положением, в котором нахожусь, и еще много о чем. Что бы он обо мне ни думал… скорее всего, это правда.

– Эта песня правда классная, – говорит он, направляясь к двери. – Но немного напрягает, что ты соврала Дэнни, просто чтобы выкроить время сыграть ее. Тебе еще не надоело, что с тобой обращаются как со служанкой?

Я напрягаюсь.

– Я не служанка. Быть частью семьи означает помогать по доброй воле.

Его взгляд ничего не выражает.

– А, да? Сколько раз Дэнни просили выгрузить сушилку или помочь с ужином?

Я встаю.

– Что конкретно ты пытаешься сказать?

Он долго на меня смотрит, в тусклом свете его глаза кажутся практически черными.

– Ты не для этого создана, Джулиет.

Я с трудом сглатываю и шагаю к двери.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он отступает, чтобы дать мне пройти.

– Уверен, что знаешь. И чем дольше это продолжается, тем сильнее он слетит с катушек, когда потеряет тебя.

Я поворачиваюсь к нему с отвисшей челюстью.

– Он никогда не потеряет меня.

На мгновение он опускает взгляд на мои губы.

– Он уже тебя потерял, поверь мне.

Я ухожу, спотыкаясь. Нелепо звучит, но все же… В глубине души я тихонько спрашиваю себя, а вдруг он прав. Может, я правда фальшивка; может, я здесь по ложным соображениям. Может, я не подтягиваю себя до уровня Дэнни, а, наоборот, опускаю его до своего.

Может быть, я не смогу довольствоваться этим долго.

Глава 7

Сейчас

– Мне приснился самый жуткий сон, – говорю я Люку.

Он поворачивается ко мне, улыбающийся и сонный в свете раннего утра, и проводит рукой по подбородку, который, должно быть, вчера побрил.

– Рассказывай.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь вспомнить подробности. Мои дурные сны никогда не кажутся жуткими при свете дня.

– Все было так, словно я никогда не уезжала из Родоса и все еще собиралась замуж за Дэнни. Как будто все, что могло пойти не так, пошло не так.

Люк гладит меня по голове.

– Должен признаться, мне не особо приятно просыпаться и обнаруживать, что тебе снился бывший.

Но он улыбается так, словно его это совсем не волнует, да и с чего бы? Для меня солнце встает и садится вместе с ним.

Прижимаюсь губами к его шее и вдыхаю его запах. Даже после ночного сна Люк всегда пахнет, словно только что вышел из душа.

– Просто очень странно, насколько реальным это все казалось.

Он скользит рукой по моему бедру, дыхание у него учащается, грудь вздымается и опускается, когда он прижимается к моей. Его улыбка становится лукавой.

– Казалось таким же реальным, как вот это?

Такой вопрос ведет к сексу, у него нет других целей, кроме как привести к сексу, но что-то внутри меня подсказывает: «Убедись. Убедись, что это реальность».

Я сажусь и оглядываюсь по сторонам. Комната знакомая и незнакомая одновременно, поэтому я подхожу к балкону и раздвигаю шторы.

И тогда я вижу утес. Ребята прыгают с него, пытаясь достигнуть волн далеко в море.

Я задергиваю шторы во внезапной панике. Если Люк увидит, как они прыгают, он тоже захочет попробовать, и тогда он никогда ко мне не вернется.

Я поворачиваюсь, готовая умолять его не ходить туда, и понимаю, где мы находимся. Это заброшенный дом, в котором я останавливалась во время турнира Pipeline Masters и наблюдала за ним, а потом улизнула, как воришка, чтобы он не догадался, что я там была.

Мы тогда не были вместе. Мы и сейчас не вместе.

Я резко просыпаюсь в темноте, уставившись на голые стены незнакомой комнаты.

Правда будоражит меня и накрывает с головой – кошмар сбылся, а самое большое мое желание – нет.

Я падаю лицом в подушку и плачу, жалея, что не могу найти способ вернуться к нему, к тому Люку, который не ненавидит меня. Который не верит во все те жуткие вещи, которые другие люди наговорили обо мне. Пусть они и оказались в итоге правы.

* * *

На моих окнах пока еще нет штор. Я и забыла, каким чертовски ярким может быть солнце в такую рань.

Я выползаю из кровати, протирая глаза ото сна, и готовлюсь встретить очередной день, полный вполне заслуженной ненависти Люка и незаслуженного восхищения Донны.

Она как раз начинает готовить завтрак, когда я вхожу на кухню.

– Доброе утро, красотка, – приветствует она, целуя меня в макушку. У нее должен быть целый городишко детей. Полагаю, именно в нечто подобное она и решила превратить Дом Дэнни… только она недолго будет ему радоваться при жизни.

Я занимаюсь яичницей, пока она приглядывает за беконом. Люк входит как раз в тот момент, когда мы заканчиваем, – с заспанными глазами и пухлыми губами, расчесывая пятерней растрепанные волосы. Я замечаю полоску пресса, когда у него задирается рубашка, и вспоминаю сон. Его рука собственнически лежит на моем бедре, глаза такие умиротворенные, такие счастливые. Могло ли быть так же в реальности? Я никогда этого не узнаю, и именно незнание мучает меня. На долю секунды мой взгляд останавливается на изгибе его шеи, и я представляю, как провожу носом по коже, снова вдыхая ее запах. Я чувствую такой сильный трепет в животе, что неосознанно прижимаю к нему руку, желая, чтобы он прекратился.

Я не ем завтрак, хотя накладываю его в тарелку и сажусь вместе с ними, потому что так хочет Донна – притвориться, что не было всех этих лет. Сидеть за большим столом, словно Люк и Дэнни отправятся кататься на сёрфе, как только мы доедим.

– Я говорила, что они наконец-то снесли закусочную? – спрашивает Донна. – Хотят открыть ее в более популярном месте.

Боль настигает прежде, чем я успеваю ее остановить, будто какой-то фантом пробрался в грудь, схватил сердце и сжал его со всей силы. Встречаюсь взглядом с Люком, и на короткий момент, прежде чем он отворачивается, я вижу такой же фантом и у него внутри.

Он поворачивается к Донне.

– Ты сказала, у тебя для нас список дел?

– Вчера доставили кустарники для заднего двора, – отвечает она. – Думаю, нам нужно сначала посадить их, потом попрошу вас закончить обшивку стен гипсокартоном в некоторых комнатах.

Поднятая бровь Люка означает, что я с большей долей вероятности разрушу этот дом до основания, чем стану возводить стены, – и это абсолютная правда. С тем количеством денег, которое мы перевели, ни в чем подобном нет необходимости. За два миллиона стены из гипсокартона должны были быть вклю- чены.

– Донна, – начинаю я, – я думаю, с этим лучше справятся профессионалы. Если тебе нужно больше денег, я могу…

Она кладет ложку и смотрит мне в глаза.

– Нет. Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы ты приняла в этом участие. Мне нужно, чтобы ты чувствовала, что это твой дом так же, как мой или детей.

Я подавляю вздох.

– Я счастлива находиться здесь и хочу иметь возможность провести с тобой время, но… зачем так рисковать и ждать, когда я пробью молотком гипсокартон и испорчу чью-то комнату?

– Ты должна заняться рутиной, Джулиет. Такой образ жизни разрушает твое здоровье. Он отдаляет тебя от реальной жизни. Когда ты в последний раз стирала собственное белье? Или мыла посуду?

Я сжимаю переносицу большим и указательным пальцами. Это так похоже на Донну – верить, что немножко полезного добросовестного труда превратит меня в активного подростка, который впервые появился в ее доме. И даже если она права, почему Люку нужно тоже быть здесь? Он наверняка немало зарабатывает, но ручаюсь, что он живет в каком-нибудь крошечном местечке без прислуги – так что его руки постоянно заняты делом.

Ее взгляд следует за моим.

– Да, я знаю, что он сам занимается стиркой. Вы оба так многого добились за прошедшие семь лет, но я не могу отделаться от ощущения, что вы немного сбились с жизненного пути, и мне хочется исправить это, прежде чем я уйду.

В глазах Люка столько боли и гнева, что я не могу не отвернуться. «Она не в состоянии это исправить, – говорит его выражение лица, – и не должна этого делать». Потому что я во всем виновата. Все наши проблемы – и его, и мои – начались с меня.

Он берет себя в руки и смотрит на Донну, как всегда, невозмутимо.

– Так, и где ты хочешь посадить эти кусты?

– Думаю, вдоль заднего забора. Через одинаковое расстояние. А я буду составлять список всего, что нужно для пристройки, поэтому говорите, если что-то придет на ум. Позже я его вам отдам.

– Шторы, – говорю я. – Может, один из нас будет копать на заднем дворе, а второй поедет по магазинам? Так мы сэкономим время.

Под этим я подразумеваю, что Люк будет копать, а я, конечно же, поеду по магазинам.

– Нет. – Она качает головой. – Вам нужно заняться этим вместе.

– Донна… – начинает Люк.

Она кладет вилку, не поднимая взгляд от своих колен.

– Тебя дисквалифицировали в Австралии не без причины, и, если ты не разберешься в том, что тебя гложет, боюсь, ты не переживешь следующий турнир.

Сердце сжимается. Я очень, очень сильно старалась не думать о том, чем он зарабатывает на жизнь. Я уверяла себя, что он слишком здоровый, слишком умный, слишком пылкий, чтобы получить травму. Но ни здоровье, ни ум, ни пылкость… ничего из этого не совместимо с океаном. В Австралии он вел себя безрассудно – рисковал там, где не должен был, и ввязался в драку на линии, где все ловят волны. Все могло закончиться очень плохо.

При мысли о его смерти грудь пронзает острая боль. Я бы хотела вырвать ее оттуда с корнем, но это невозможно.

Она смотрит на меня.

– А ты позволяешь мужчине, с которым встречаешься, с такой силой вытолкнуть тебя из лифта, что ударяешься об пол, а после позволяешь ему таскать тебя за волосы. Что-то пошло не так, и что бы вам ни было нужно, пожалуйста, найдите это здесь и разберитесь вместе, чтобы в своей следующей жизни я могла быть уверена, что с вами все в порядке.

Я закрываю глаза. Мне правда жаль, что она увидела то видео, но то, на что она надеется… безнадежный случай. Если я встречаюсь с придурком, утро, потраченное на посадку кустарников, меня не исправит. Не могу понять, с чего она вообще взяла, что это поможет. Но если мне нужно на три недели притвориться, что я изменилась, пусть так и будет.

Сразу после завтрака я направляюсь на задний двор. Люк уже копает, рубашка липнет к широкой спине и плечам, контуры мышц проглядывают каждый раз, когда штык лопаты врезается в почву. Кажется, он был создан для этой работы, но в этом и заключается особенность Люка – он будто был создан справляться со всем, за что бы ни брался.

Он осматривает меня с ног до головы и качает головой.

– Можешь посадить луковицы. – Он кивает на коробки в углу нового патио, вымощенного плиткой.

Великодушное предложение. Не знаю, почему мне так приспичило его отклонить. Ни разу в жизни не сажала ни одного дерева, и, думаю, за последние пару лет я в принципе не освоила ни одного полезного навыка, который мог бы пригодиться. У меня хорошо получается петь, отвлекать журналистов, когда они расспрашивают об отношениях с настоящим деспотом и флирте с другими парнями, чтобы оживить ослабевшее внимание Кэша. У всех этих навыков ограниченная область применения.

– Ты же знаешь, что я тренируюсь почти каждый день, – говорю я. – Я так же, как и ты, могу копать.

Он протягивает лопату.

– Ну давай. Покажи мне, в какой ты форме.

Отличный ход, Джулиет. Теперь ты копаешь, и не важно, насколько это тяжело, ты не можешь признаться, что не справляешься с этой работой.

В течение получаса я орудую лопатой, но мне удается вскопать только крохотный клочок. Руки трясутся, ладони в мозолях, и когда его тень наконец повисает надо мной, он молча забирает лопату. Это в его стиле – вести себя как придурок, когда я предположила, что могу копать сама, и в его же стиле позволить мне уйти от проблем, когда я, вероятно, этого не заслуживаю. Жалеть, когда он спокойно мог бы откинуться на стуле и наслаждаться еще одним моим провалом.

– У меня получилось, – бормочу я. Мы оба знаем, что нет.

– У этих приемных детей могли бы появиться внуки к тому времени, как ты бы закончила.

Хватит проявлять доброту, Люк. Хватит защищать меня. Это никого из нас ни к чему хорошему не привело.

Глава 8

Тогда

ИЮЛЬ 2013

Прежде чем встретить Дэнни, я мечтала о другой жизни. Я надеялась, что у меня получится заниматься чем-то, что я действительно люблю; что, может быть, я смогу летать, а не просто ходить по земле. То, что Люку понравилась моя песня, снова возродило во мне надежду. Интересно, почему я вообще перестала думать, что это возможно.

Я не понимаю, почему не обращаю внимания на весь тот негатив обо мне с Дэнни, на который он намекал, но прислушиваюсь к его словам. Я напеваю эту незаконченную песню себе под нос на смене в закусочной и когда помогаю Донне с ужином. Мне не хватает кусочка пазла, но после слов Люка я чувствую, что мне важно отыскать этот элемент.

Я напеваю ее день за днем – ищу и ищу. Жаль, что мне не хватает времени для себя, чтобы попробовать додумать ее, хоть я и знаю, что ничего не выйдет. На этой неделе у Дэнни в гостях два школьных друга, и эти дни у нас стали еще более загруженными. Каждую свободную минутку, когда я не помогаю Донне, меня тащат на какую-нибудь вечеринку, на которую я не хочу идти.

В субботу днем они подъезжают к дому после целого дня сёрфинга, как раз когда я возвращаюсь на велосипеде после двойной смены в закусочной.

Они наверху, пока мы с Донной накрываем на стол, и они опять наверху, когда мы с Донной убираем после ужина. Целых полчаса уходит на то, чтобы отмыть кастрюли, загрузить посудомойку, подмести пол, пока наверху четыре парня смеются как озорные дети, сбежавшие с урока.

Я молча закипаю от злости, меня тошнит от… всего. От борьбы за минутку побыть в одиночестве, от этого странного напряжения между мной и Люком.

Я поднимаюсь наверх как раз в тот момент, когда Дэнни выходит из ванной, только что приняв душ.

– Поторопись, ладно? – упрашивает он. – На пляже вечеринка, и Нэв очень хочет туда попасть.

Я разочарованно вздыхаю и киваю. Я даже не смогла принять душ вчера вечером, потому что они заняли ванную в холле, а теперь мне нужно торопиться. Мне бы не пришлось торопиться, если бы ты помог. Если я уеду в школу на девять месяцев, я тоже смогу позволить себе сидеть на заднице весь вечер и заниматься сёрфингом весь день?

Я никогда не скажу этого вслух. Дэнни хочет порадовать родителей, меня и друзей. Не его вина, что у него постоянно не получается что-то из этого.

– Мне, пожалуй, стоит закончить книгу к школе, – говорю я.

– Детка, ну давай, – упрашивает он, а Люк возвышается прямо за его плечом и смотрит на меня как на гребаную лгунью. – Я тебя целый день не видел.

Скрипя зубами, я соглашаюсь пойти. Я люблю Дэнни, но еще я обязана ему. Сложно сказать, что из этого побуждает меня уступать ему в таких случаях.

Я бегу в спальню, хватаю полотенце и чистое белье, выхожу и обнаруживаю, что ванную опять кто-то занял.

Я бью ладонью по двери.

– Вы надо мной издеваетесь?

Дверь внезапно открывается, и там стоит Люк с полотенцем, обмотанным ниже талии, а вода продолжает литься.

Он ухмыляется.

– Какие-то проблемы?

Именно ухмылка выводит меня из себя. Если бы Дэнни услышал, что я сказала, он бы очень обеспокоился. Он бы спросил: «В чем дело? Что я не так сделал?» А Люк думает, что выиграл, заставив меня выйти из себя и… к черту все. Не собираюсь производить на него впечатление. Меня больше не волнует, что он думает.

– Вы потратите всю горячую воду, – шиплю я. – Она сейчас льется, а ты даже не в душе! У вас в распоряжении весь день. Я что, многого прошу – всего пять чертовых минут, чтобы принять душ после целого дня на работе?

Он проводит рукой по волосам.

– Нет, немногого. Но ты не способна постоять за себя. Короче, не думаю, что ты когда-нибудь это поймешь.

Меня поражает правота этих слов. Каким образом хоть что-то в моей жизни изменится, если я останусь такой, как сейчас? Чувствую, что к горлу подступает ком, но сразу за ним следует гнев, и меня просто переклинивает. Зачем Люку нужно все усугублять?

Я действую прежде, чем успеваю подумать, толкая его изо всех сил. Он, естественно, едва двигается с места. Все равно что ударить стену. Но он обхватывает руками мои запястья, прижимая их к груди… и полотенце, которое он держал, падает. Мой взгляд рефлекторно опускается, и на мгновение я застываю в шоке. Он возбужден. И если мне было непонятно, почему девчонки ссорились из-за него прошлой ночью, теперь мне точно все ясно.

– Ты этого хотела, Джулиет? – Он не двигается, чтобы поднять полотенце. – Вперед, если хочешь выглядеть совсем жутко.

Я в ужасе вырываюсь из его хватки и впервые понимаю то, что ему уже, кажется, давно известно – я хочу того, что мне хотеть не положено.

Запинаясь, отступаю, смаргивая слезы.

– Иди ты к черту, Люк.

Я ожидаю ехидного ответа. Но вместо этого его плечи никнут, а в глазах появляется что-то мрачное и болезненное. Словно его совсем не веселит происходящее. Словно он ненавидит это лето, возможно, так же сильно, как и я.

Хочу разозлиться на него за то, что произошло; за то, что происходило ранее, но в груди такая боль за нас обоих, которую я не готова принять. Я поворачиваюсь и иду прямиком в свою комнату, хлопая дверью.

Ничто теперь не имеет смысла.

Приняв наконец-то холодный душ, еду с Дэнни на пляж, ни словом не упоминая о произошедшем с Люком.

Друзья Дэнни уже там, собрались вокруг нескольких небольших костерков. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на Люка, а он смотрит на меня мрачнее, чем когда-либо. Такое чувство, что всему пришел конец, и все по его вине. И я не знаю, почему до сих пор думаю об ощущениях от прикосновений ладонями к его голой груди и обо всем остальном, что увидела, когда упало полотенце.

Соседи Дэнни по комнате достают упаковку дешевого пива. Чем больше они пьют, тем больше они, кажется, обращают внимание на… меня и Дэнни.

– Дэниел Аллен, – говорит Нэв. – Ты хороший парень. Знаешь почему? Потому что если бы в моем доме жила маленькая Джулиет, ручаюсь, я бы никому из вас, придурков, не позволил приехать в гости.

Дэнни смеется. Люк нет. Девушка, которая на этот раз с ним, Рейн, миниатюрная и симпатичная, и чем меньше он уделяет ей внимания, тем больше она старается его привлечь. Рядом с ними сидит ее подружка Саммер.

Любопытно, с кем из них он уйдет сегодня вечером. На мгновение представляю, что он выбирает меня. Он нежный? Он грубый? Немного того и другого?

Думаю, в нем есть немного и того, и другого.

– Не знаю, ребята, как вы вообще выбираетесь из постели, – продолжает Нэв.

Дэнни снова смеется, но его прерывает голос Люка, низкий, немного резкий.

– Осторожнее, Нэв, – предупреждает он, хотя мне не совсем понятно, против чего он возражает.

Я не понимаю поведения Дэнни. Почему он смеется и соглашается с шуточками, не поправляет их? Если подождать до свадьбы так для него важно – прекрасно, но пусть он скажет об этом вслух. Я отказываюсь притворяться, что мы спим, только для того, чтобы его друзья думали, что он крутой.

Калеб достает гитару и начинает очевидно паршиво играть версию гитарного соло из скандальной композиции Sweet Home Alabama[6].

– Пусть Джулиет сыграет, – властным голосом говорит Люк, когда Калеб заканчивает. Я таращусь на него, его пристальный взгляд встречается с моим – безразличный, бросающий вызов. – Я слышал ее как-то вечером. Она классная.

Не могу поверить, что он вот так меня сдает – не только Дэнни, но всем вокруг.

Калеб протягивает гитару, я неохотно ее беру, в животе появляется волнующая тяжесть, но это ощущение почему-то обнадеживает, когда я устраиваю гитару на коленях. Будто гитара защищает меня, хотя на самом деле происходит обратное.

– Сыграй песню, которую я слышал, – говорит Люк. – Та, что о возвращении домой.

Я свирепо смотрю на него.

– Она не готова.

– Она была абсолютно готова, – парирует Люк. – Но если ты не хочешь ее играть, просто сыграй что-то другое.

Я перевожу взгляд с него на Дэнни, который тепло мне улыбается и слегка кивает. Мне кажется, он предпочел бы, чтобы я не играла, и именно это, больше всего остального, побуждает меня устроиться поудобнее и попробовать несколько аккордов, чтобы понять, как настроена гитара. Люку не следовало бросать мне вызов, но и я не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что сама этого хочу.

Я начинаю с акустической версии Umbrella[7]. Я хотела исполнить только ее, но теперь не могу остановиться. Теперь я понимаю, что именно видела на лице Люка, когда он был на сёрфе. Это не счастье. Я более чем счастлива. Я чертовски поглощена.

Это моя волна. Вот я беру высокую ноту, нахожу гармоничное решение, а затем скольжу дальше. Песня заканчивается, а я не хочу останавливаться. Я скатилась вниз по склону волны и теперь хочу зайти в трубу. Хочу провести рукой по водной стене, чтобы замедлиться и прочувствовать этот момент. Переход неровный, бугристый, и мгновение я сомневаюсь – не лучше бы мне уступить, но я продолжаю. Я погружаюсь в композицию The Rolling Stones «Wild Horses». Эта песня всегда была печальной, но сегодня она звучит еще тоскливее. Я даю выход печали и сама ей удивляюсь – как же многого я хочу от жизни, как же грустно от того, что у меня этого не будет.

Песня заканчивается, и долю секунды я даже не слышу, чтобы кто-то дышал. Жду, ощущая, как в животе снова появляется волнение, неуверенная, получилось ли у меня, или я проявила себя и все испортила.

– Ни фига себе, – шепчет Калеб. – Ты так играешь и так поешь, но сидела и слушала, как я бренчу на гитаре, не сказав ни слова?

– Это было потрясающе, – произносит Рейн. Она выглядит искренней – думаю, не стоит ее так уж сильно ненавидеть.

– Подруга, да тебе в Голливуд надо, – говорит Бэк. Он произносит на целых три слова больше, чем я когда-либо от него слышала.

Люк откидывается назад, руки сложены на груди, взгляд направлен на меня, словно он не может его отвести. А я смотрю на него на секунду дольше положенного.

Может быть, просто может быть, он пытался помочь мне.

Сердце грохочет в груди, легкие расширяются… и я заставляю себя отвернуться.

Какую бы дверь я сейчас ни открыла, ее необходимо снова закрыть и запереть наглухо. Люк не пытался мне помочь. Не пытался.

Мне не пришлось бы думать или чувствовать ничего из того безумия, которое меня настигло, если бы у нас с Дэнни было что-то… большее. Если бы он не обращался со мной как с маленьким ребенком, если бы у нас были отношения, хотя бы наполовину такие же взрослые, как у Люка с девчонками, которых он едва знает.

Мы с Дэнни остаемся одни у костра. Его друзья разбрелись, чтобы зависнуть с кем-то или подцепить девчонку у другого костра.

Я тянусь к его руке.

– Дэнни, – шепчу я, уставившись на песок под ногами, – на самом деле я не хочу ждать до свадьбы.

Он смотрит по сторонам, как будто сам разговор на эту тему непозволителен, хотя мы здесь одни.

– Я думал, ты согласна со мной, – говорит он. – Думал, ты хотела, чтобы это произошло по-особенному.

– Наверняка все может произойти по-особенному независимо от того, женаты мы или нет.

Вдалеке слышится смех девушки, и мне интересно – это та, с которой сейчас Люк? Скользит ли сейчас его рука по ее спине и ниже? Прижимается ли она всем телом к нему, чтобы напомнить, что она женщина и согласна, просто если он вдруг забыл?

– Думаю, ты проводишь слишком много времени рядом с Люком, – заключает Дэнни.

И даже несмотря на то, что он все понял неправильно… он прав. Я совершенно точно провожу слишком много времени с Люком.

Глава 9

Сейчас

Сегодня у нас первая встреча с правлением Дома Дэнни.

Донна организовала ее в последний момент, чтобы мы могли встретиться со всеми. Из всех мероприятий, к которым Донна хочет меня привлечь, – интервью, церемония открытия, гала-концерт по сбору средств – этой глупой встречи я опасаюсь больше всего. Даже спустя столько времени я не могу избавиться от тех первых впечатлений от высокомерных престарелых тетушек в закусочной. Как они сидели там и обсуждали, как многого мог бы добиться Дэнни без меня.

Самое паршивое, что они оказались на сто процентов правы. Я направляюсь к залу, но неловко останавливаюсь, когда вижу за столом Либби. Не уверена, как она меня примет.

Она замечает меня и встает с застенчивой неуверенной улыбкой. Она такая же милая, какой всегда была… и сильно беременна.

– Джулиет, – говорит она, обнимая меня. – Как я рада тебя видеть.

Я сглатываю. Приятно ее видеть, но в то же время болезненно. Она – еще один человек, с которым я крайне плохо обошлась.

– Прости, что пропала.

Под этим я подразумеваю: «Прости, что не появилась на твоей свадьбе; прости, что ни разу не ответила на твои звонки, письма или сообщения. Прости, что уехала из города, не сказав ни слова, и вела себя, словно ты для меня ничего не значила».

Она машет рукой.

– У тебя безумная жизнь! Не представляю, как ты все это выдерживаешь. Я за тобой слежу и чертовски горжусь.

Типичная Либби – такая добрая. Я бы на ее месте такой не была.

Опускаю взгляд на ее живот.

– Похоже, твоя жизнь вот-вот тоже станет безумной.

Она улыбается, взволнованно и смущенно одновременно.

– Это заняло какое-то время, – говорит она. – Но мы почти у цели.

Они с Грейди женаты уже больше шести лет, и я подозреваю, со слов Донны, что почти все это время Либби надеялась родить ребенка. Я могу представить, каково ей приходилось с миссис Поффстедер, которая похлопывала ее по плечу каждое гребаное воскресенье, утешала и в то же время вела себя, словно в этом была вина Либби. Интересно, куда эти старые клячи теперь ходят завтракать, когда закусочную снесли. Где они могут одновременно крепко держать Библии, поливать всех грязью и не оставлять чаевые?

В зале воцаряется тишина – это означает, что нам пора занять свои места. Либби хватает меня за руку.

– Мы можем как-нибудь пообедать, прежде чем ты уедешь? Я знаю, ты занята, но, если у тебя найдется для меня время, я бы с удовольствием поболтала.

– Было бы здорово, – говорю я. И я правда так думаю. Я бы с удовольствием пообедала с Либби, но совершенно точно не собираюсь этого делать. Я придумаю какой-то предлог или просто брошусь при необходимости под колеса автобуса. Почти любое мое общение в этом городе может обернуться ошибкой, но провести время с Либби? Это станет ошибкой почти наверняка.

Миниатюрная опрятная женщина встает перед собравшимися, натянуто улыбаясь.

– Большинству из вас уже известно, – начинает она, – я Хилари Питерс, новый исполнительный директор.

Она какая-то самодовольная, и сейчас, когда я уже не стараюсь быть одной из Алленов, я не собираюсь сдерживать порыв осудить ее за это.

– Позвольте для начала поприветствовать всех вас. Особенно наших звездных гостей – Люка Тейлора и Джулиет Кэнтрелл.

Мне кажется, или она произнесла слово звездные с ноткой сарказма? Я украдкой бросаю взгляд на Люка – хочу понять, беспокоится ли он на ее счет, но у него абсолютно непроницаемое лицо. У него всегда лучше, чем у меня, получалось прятать свои чувства. Хилари просит всех по кругу представиться, затем начинает что-то раздавать.

– В следующем месяце нам предстоит много дел, поэтому я созвала это собрание.

Ты не созывала это собрание. Донна созвала это собрание. Я сама видела, как Донна направила тебе гребаное приглашение.

Я изучаю план мероприятий, который она раздала. В основном это список интервью, и большинство из них организовано моим пиар-менеджером, включая церемонию закладки фундамента и гала-концерт.

– Теперь об интервью. Люк и Джулиет, я подумала, что будет любезно с вашей стороны, если вы оба всесторонне раскроете свою индивидуальность как приемных детей. Например, расскажете, где вы были до того, как Аллены взяли вас к себе, и где бы вы оказались, если бы не они.

Мы с Люком встречаемся взглядами. Большую часть правды о своем прошлом я тщательно подчистила, и он тоже. Нам не нужно, чтобы здесь это обсуждалось.

Я отодвигаю лист бумаги.

– Я была бы очень счастлива предоставить такое интервью для Дома Дэнни, но тот факт, что я была здесь приемным ребенком – Люк, кстати сказать, им не был – никогда не упоминался как часть стратегии.

Она покровительственно улыбается.

– Существует огромная разница между интервью, которое знаменитость дает с какой-то целью, и интервью, в котором звезда персонализирует свой опыт, чтобы читатели понимали, насколько он важен. Вы, конечно же, понимаете разницу?

Ах ты стерва.

– Я понимаю разницу. Однако обсуждать это – личное решение, которое я приму, когда придет время.

– Послушайте, Джулиет, – говорит она с натянутой улыбкой. – Я понимаю, это может вызвать у вас дискомфорт, но это будет многое значить для…

– Она сказала нет, – рычит Люк.

Хилари хлопает ресницами. Очевидно, нет Люка имеет вес, а мое – нет. Думаю, мне не стоит этому удивляться. Когда вообще кто-нибудь уважал мое мнение?

– Джулиет уже достаточно сделала для этого места. От нее больше ничего не требуется. И, как она упомянула, я не был приемным ребенком. Я просто провел здесь лето во время учебы в колледже.

– Так, но у вас же был сложный подростковый период, не так ли? – спрашивает она. – Возможно, вы могли бы подробно рассказать об этом…

– Давайте я сам буду решать, что хочу сказать, а Джулиет будет решать, что хочет сказать она, – продолжает Люк. – В первую очередь благодаря нам ваше мероприятие получает такое освещение в прессе.

Она хмурится, поглядывая на ближайших к ней членов правления с видом, который так и кричит: «Я вам говорила, у нас с ними будут проблемы».

– Ладно, давайте пока отложим это. Либби, вы можете нам немного рассказать, как продвигается подготовка к гала-концерту?

Либби улыбается. Она – сама доброта, прямо как Донна. Если бы попросила она, я бы, возможно, согласилась на интервью. Если бы попросила она, я, вероятно, согласилась бы почти на все, поэтому мне лучше держаться от нее подальше.

Она подробно рассказывает о плане проведения гала-концерта, который я по большей части не слушаю. На церемонии будет много людей, которых я бы предпочла там не видеть – особенно одного человека. Его бесит внимание, которое мне уделяют, и, возможно, он надеется подорвать мою репутацию. Вся затея крайне рискованная, и я не могу позволить себе забыть об этом.

Хилари прерывает Либби на середине, чтобы начать обсуждать церемонию открытия.

– Сначала слово возьмет Донна, – говорит она, – затем пастор прочитает молитву, я скажу речь, потом будет неплохо, если Джулиет споет «О, благодать», так как это был любимый христианский гимн Дэнни.

Я пристально на нее смотрю. Нет ни единого шанса, что я смогу справиться там с этой песней. Я ошеломлена тем, что она думает, будто у меня получится.

– Никто не упоминал, что предполагается мое выступление.

Взгляды присутствующих устремляются на меня и словно кричат: «Перестань создавать проблемы, Джулиет».

– Я подумала, вы не будете возражать, – говорит Хилари, проницательно улыбаясь. Я помню таких женщин, как она, среди десятков социальных работников, с которыми мне приходилось иметь дело в детстве. Она относится к тому типу людей, которые выбрали эту сферу не потому, что им не все равно, – они ее выбрали, потому что им нравится чувство превосходства.

– Учитывая ситуацию, я не уверена, что смогу выступить.

– Вы профессионал, не так ли? – спрашивает она. – Уверена, вы сможете с этим разобраться.

– Она сказала нет, – во второй раз вмешивается Люк. – Я бы порекомендовал вам прекратить попытки пренебрегать ее мнением, или узнаете, насколько меньше мы можем сотрудничать, чем сейчас.

Я шокированно смотрю на него. Люк уже не первый раз меня защищает.

Но я надеюсь, что, кроме меня, этого никто не замечает.

Глава 10

Тогда

ИЮЛЬ 2013

После наступления сумерек я еду с работы домой на велосипеде по прибрежной дороге. Стейси было не с кем оставить ребенка, и мне пришлось задержаться, но сейчас это все уже не важно – воздух благоухает, небо окрашено в персиковые и багровые тона, и у меня есть несколько минут для себя.

Крутя педали, я напеваю Homecoming. Вроде неплохо вышло. Дэнни бы подобрал прилагательное получше, чем грустная, если бы захотел. Люк в конце концов подтолкнул меня сыграть ее для всех тем вечером, и они были в восхищении, когда я закончила. «А я думал, Люк станет самым известным из всех нас», – сказал тогда Калеб.

Я чувствую, как внутренне становлюсь чуточку свободнее с каждым днем. Смогу ли я зарабатывать на жизнь пением? Прямо сейчас единственное, кем мне суждено стать, – это женой Дэнни. Не уверена, что мне этого достаточно.

Голова идет кругом от перспектив. Могла бы я позволить себе жить в Лос-Анджелесе? Но на что? С чего вообще нужно начать, чтобы тебя заметили?

Я так погружена в мысли, что не слышу свиста, пока машина не оказывается совсем рядом.

Прежде чем я успеваю оглянуться, чтобы оценить ситуацию, из машины вытягивается рука, хватает меня за рубашку и так резко дергает, что пуговицы разлетаются, велосипед теряет равновесие и бесконтрольно виляет. Сердце выпрыгивает из груди, и я в отчаянии вырываюсь. Незнакомец отпускает руку, и я отлетаю на обочину дороги. Шокирующая острая боль от ушиба пронзает бок, гравий впивается в кожу с ног до головы, а педаль велосипеда врезается в голень.

Мгновение я была оглушена, но когда впереди я увидела стоп-сигналы машины, адреналин вытеснил все – боль, шок, злость – на задний план. Потому что эти стоп-сигналы означают, что они не собираются уезжать.

Они возвращаются за мной.

Я не собиралась связываться с ними, когда была на велосипеде, и уж точно не хочу иметь с ними дело, лежа на обочине. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Каждый миллиметр кожи кричит от боли, но я не обращаю на это внимания и пробираюсь к густым зарослям через дорогу, отчаянно спотыкаясь. Я скрываюсь из виду как раз в тот момент, когда они объезжают мой велосипед и останавливаются.

Не знаю, стоит ли мне бежать или постараться стоять неподвижно, но щиколотка опухает, и я не уверена, что смогу быстро двигаться. Я достаю телефон – руки трясутся. Двое парней выходят из машины и с минуту разглядывают заросли, ухмыляясь, как будто все происходящее – отменная забава. Я пригибаюсь ниже, пытаясь стать как можно меньше; слишком напуганная, чтобы даже вызвать полицию – они не успеют приехать, а звук клавиатуры может выдать мое местонахождение.

Приближается другая машина. Парни переглядываются, а я замираю. Сердце колотится, а они наконец садятся обратно в машину. Только когда они отъезжают, адреналин отпускает меня, и я падаю на землю, дрожа от холода в летний день. Хочется свернуться калачиком и лежать так, пока не почувствую себя лучше, но в прошлом мне не раз доводилось страдать от травм, поэтому я знаю, что чем дольше лежу не двигаясь, тем труднее будет восстановиться.

Я заставляю себя подняться на трясущихся ногах. Велосипеду конец, да и я так сильно напугана, что, скорее всего, все равно не смогла бы нормально ехать. Поэтому я иду пешком, прижимаясь к лесу на случай, если те парни вернутся.

Подозреваю, что у меня растяжение лодыжки, но продолжаю идти вперед, пытаясь запахнуть рубашку на груди. Слезы, которые наконец начинают стекать по лицу, не имеют ничего общего с болью. Я сомневаюсь, что в моей жизни наступит день, когда я перестану ожидать удара исподтишка; когда мне не придется идти, прихрамывая, в поисках безопасного места, неизбежно мучаясь вопросом, нет ли в случившемся моей вины.

Когда я добираюсь до дома, ребята уже вернулись после сёрфинга. Было бы проще, если бы они задержались. Дэнни поверит во что угодно, а вот Люка будет не так-то просто убедить.

Прихрамывая, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Соберись, Джулиет. Ты не можешь просто войти и устроить там переполох.

– Джулиет? – зовет Донна, когда я открываю входную дверь. – Это ты?

Я глубоко вдыхаю.

– Привет! – кричу я. – Подойду через секунду! Мне нужно переодеться.

В моем голосе слышатся нотки, которых там обычно нет, – какая-то веселость и наигранность.

– Поторопись, милая! – кричит Донна в ответ. – Я готовлю пирог, и нужно перевернуть курицу.

«Ты опоздала», – подразумевают ее слова, и я судорожно вздыхаю.

Это того стоит? Это вообще чего-то стоит? Сегодня в закусочной женщина сказала сыну, что если он не будет учиться усерднее, то станет обслуживать столики, как я. Чарли назвал меня идиоткой. Два грубых старика спросили, сколько надо доплатить за чуток сахара после еды, и когда я им ответила, что сахар у них на столе, они засмеялись: «Мы не этот сахар имели в виду».

А что на другой чаше весов? Есть ли что-то стоящее во всем этом? Ничего. Но как, черт возьми, я смогу добраться да Лос-Анджелеса, если даже здесь не могу быть в безопасности?

Комок, который я изо всех сдерживала, поднимается к горлу и душит меня.

– Хорошо! – кричу я, прежде чем сглотнуть, – голос высокий и тонкий. – Одну секунду.

Я успеваю сделать один неуверенный шаг к лестнице, прежде чем из кухни появляется Люк, уставившись на меня быстро темнеющими глазами. Я крепче сжимаю рубашку, его взгляд следит за моим движением.

– Что, черт возьми, произошло?

– Ничего, – шепчу я. Соберись. Соберись. – Упала.

Он застывает.

– Какого черта ты мне врешь? Что случилось?

Донна выглядывает в коридор, и у нее округляются глаза, пока она вытирает руки о кухонное полотенце.

– Боже мой, дорогая, у тебя камешек прилип к… – Ее взгляд падает на блузку, которую я судорожно сжимаю руками. – О, дорогая.

Дэнни пересекает комнату и кладет ладони мне на плечи. Я втягиваю воздух от болезненного прикосновения.

– Рука, – шепчу я.

– Прости! Прости, – говорит он, отпуская меня. – Что произошло?

Я перевожу взгляд с него на Люка. Хочу соврать, но порванная рубашка меня выдает, а Люк, кажется, всегда видит, когда я вру.

– Какие-то парни пытались стащить меня с велосипеда по дороге домой. Я в порядке.

– Ты ни черта не в порядке, – рычит Люк. – Ты хромаешь, ты вся в ссадинах с ног до головы, и они порвали твою гребаную блузку.

Донна морщится от слов, которые он использует.

– Нам нужно вызвать полицию, милая?

Я быстро качаю головой.

– Нет. Ничего страшного не случилось.

– Черта с два не случилось, – рычит Люк.

Может, он и прав, но полиция не будет ничего предпринимать. Они, скорее всего, решат, что я сама виновата, и… может быть, так оно и есть. Может быть, мне следовало переодеться в другую одежду, прежде чем отправляться домой на велосипеде. Может быть, мне не следовало петь. Может быть, мне изначально не следовало садиться на велосипед.

– Я в порядке. Правда. Мне пришлось оставить велосипед. Кажется, у него рама погнулась.

– Ребята съездят за ним, – говорит Донна, прикасаясь рукой к моему здоровому локтю. – А я помогу тебе привести себя в порядок.

Донна ведет меня к лестнице, а Люк стоит и смотрит, как я иду, и сдерживает какой-то непонятный порыв, а потом наконец уходит прочь.

* * *

Донне приходится взять пинцет, чтобы вытащить частички щебня и стекла из кожи. Я кусаю губу, напрягаю бедра и впиваюсь ногтями в ладони, чтобы отвлечься от боли.

– Худшее позади, – наконец говорит она, и я выдыхаю от облегчения. Она включает для меня душ, но медлит, когда подходит к двери. – Если… все было хуже, чем ты описала внизу, ты можешь рассказать мне. Никому больше знать не обязательно.

Чувствую, как глаза наполняются слезами. Она думает, что меня изнасиловали, и не хочет говорить Дэнни, если это так.

– Хуже не было, правда. Они едва остановили машину.

Она с сомнением на меня смотрит. Она, наверное, думает, что, если все легко обошлось, мне не следует так расстраиваться. И, может быть, она права. Может быть, я так реагирую, потому что не всегда удача была на моей стороне и память оставила на мне свои следы. И кажется, я никак не могу их смыть.

Когда я спускаюсь, Дэнни с Люком на кухне. Люк встает, и Дэнни, глядя на него, следует его примеру. Я думала, ссадины будут выглядеть получше после душа, но на лице Люка написано совершенно обратное.

– Привет, милая. – Дэнни осторожно протягивает руку, дотрагиваясь до невредимого бока. – Чувствуешь себя лучше?

– Как новенькая, – отвечаю я.

Я смотрю на Донну и пытаюсь понять, какая ей нужна помощь.

– Не смей! – рявкает Люк.

– Я просто помогу…

– Джулиет, – говорит он приказным тоном, какого я от него никогда не слышала, – сядь.

– Да, милая, – настаивает Донна, – конечно. Тебе надо сесть.

Прихрамывая, иду к столу, а Люк движется к моему месту.

– Меняешься со мной местами, – требует он. С его места на дальнем краю стола мне будет трудно подскакивать туда-сюда во время ужина.

Я открываю рот, чтобы возразить, но его глаза так опасно темнеют, что я закрываю его обратно.

– Какая была машина? – спрашивает он.

Я поднимаю глаза. Даже если Аллены верят, что мир справедлив, я знаю, как на самом деле, и подозреваю, что Люк тоже. Люди лгут. Люди всегда будут спасать свою шкуру. Даже если я буду знать марку, модель и номер машины. Если опознаю родинку на внутренней стороне бедра парня, а у меня под ногтями будут частички его кожи, он все равно сможет заявить, что это был несчастный случай или недопонимание, и все ему поверят.

– Не имеет значения. Даже если бы я их знала, они все будут отрицать, скажут, что я сама упала с велосипеда.

– Я знаю, – отвечает он. – Я просто хочу, чтобы ты мне рассказала то, что видела.

– Машина серебристого цвета. Небольшая. Понятия не имею, какой марки. С досками для сёрфа на крыше.

– Ты кого-нибудь из них видела?

Я закрываю глаза.

– Я помню только того, кто схватил меня. – Еще одно черное пятно в моей памяти. У него был такой холодный взгляд. Он видел, что у меня течет кровь, видел раздолбанный велосипед, порванную рубашку, но все равно смеялся. – У него был пирсинг в брови. На костяшках тату. Это все, что помню.

Гаражные ворота открываются, сообщая, что приехал пастор.

Донна хмурится.

– Нам лучше прекратить говорить об этом.

Люк резко поворачивается к ней.

– Почему это?

Она моргает, удивленная его тоном, потом сглатывает.

– Потому что, я думаю, Джулиет предпочла бы, чтобы эта история осталась… между нами.

Нам всем требуется некоторое время, чтобы понять то, что она не сказала: если мы расскажем пастору, он упомянет это в проповеди. Он может подождать несколько месяцев, а потом сообщить буквально несколько подробностей, после которых ни у кого не останется сомнений, что это обо мне. «Молодая девушка едет на велосипеде домой после работы в закусочной», – скажет он, и все собравшиеся повернутся ко мне, вспоминая те недели, когда я ходила в синяках.

Скорее всего, они подумают, что я сама во всем виновата, и я не знаю, почему ненавижу их за это, ведь я сама так думаю. Логично это или нет, но у меня такое ощущение, что, будь я более достойным человеком, этого бы вообще не произошло.

Будь я такой девочкой, какой меня считают Аллены, разве ушел бы отец? Умер бы мой брат? Пришлось бы мне работать в закусочной, чтобы накопить денег и не стать бездомной после окончания школы?

Будь я той, другой, хорошей девочкой, поступил бы Джастин так, как поступил? Попытались бы те парни схватить меня?

Не могу отделаться от чувства, что я сама каким-то образом навлекла на себя все это.

– Какой штат? – спрашивает Люк. – Какого штата были номера?

Я качаю головой. Ответ не поможет.

– Калифорния, – тихо отвечаю я, когда открывается дверь.

Пастор смотрит на меня, сидящую на дальнем конце стола. Я даже не уверена, что сильнее привлекает его внимание – мои ссадины или тот факт, что я сижу не на своем месте и не смогу быть на подхвате.

– Что это?

– Джулиет немного поскользнулась на велосипеде, – быстро отвечает Донна.

Ноздри Люка раздуваются в безмолвном протесте.

– Ты упала? – спрашивает пастор. – На тебе был шлем?

Я качаю головой. Поверьте, пастор найдет способ сделать меня виноватой.

Пастор хмуро смотрит на Донну и на беспорядок на кухонном столе.

– Тебе не следовало все делать в одиночку.

Он не говорит, что ребята должны были помочь. Он имеет в виду: «Падение с велосипеда – не оправдание».

Я собираюсь встать, но вместо этого Люк поднимается на ноги.

– Я помогу, – говорит он.

И бросает на спину пастора убийственный взгляд.

* * *

Велосипед так поврежден, что ремонту не подлежит. Я скопила достаточно денег на новый, но пока не готова его купить. Теперь, находясь на улице, даже когда иду совсем недалеко, я постоянно слышу шепот, предупреждающий о чьем-то приближении. Поэтому я езжу на автобусе, что в два раза дольше, а пастор слегка холоден ко мне в те вечера, когда я не помогаю Донне, будто я специально это задумала.

После того случая Люк ходит на вечеринки один, а спустя неделю, когда я возвращаюсь с работы, он почему-то настаивает, чтобы я тоже пошла.

– Сегодня вечером на пляже намечается большая вечеринка, – говорит он. – Нам всем нужно пойти. Я подвезу.

Я хмурюсь. На пляже часто проходят большие вечеринки, и Люку никогда не было до них дела, поэтому я не понимаю, почему эта так важна. Раньше он всегда ездил один, ведь его вечеринки заканчиваются совсем не так, как у нас с Дэнни.

– Конечно, как скажешь, – весело соглашается Дэнни, даже не интересуясь, почему Люк меняет планы. Мне кажется, ему должно быть хотя бы любопытно.

Когда мы приезжаем на место несколько часов спустя, то видим сотни ребят и девчонок.

Эту вечеринку однозначно придется разгонять полицейским.

– Мы здесь вообще кого-нибудь знаем? – спрашиваю я.

– Ага, – рассеянно отвечает Люк. – Кое- кто из сёрферов говорил о ней.

Мы пробираемся через толпу. Меня не покидает ощущение, что мы ищем девушку Люку, будто ему мало девчонок в Киркпатрике. Но он больше присматривается ко мне, чем к людям вокруг. Мы бесцельно бродим минут десять, а потом я тяну Дэнни за руку в ту часть вечеринки, где гремит музыка. Он откажется танцевать, но я хочу, и меня достало бродить за Люком кругами, чтобы подцепить ему новую девчонку.

Дэнни отстраняется.

– Пойдем, Джулиет, – упрашивает он.

У меня внутри словно что-то обрывается.

– Пойдем… зачем? – Я взрываюсь. – Будем просто так слоняться в этой огромной незнакомой толпе? Помогать Люку искать какую- то девчонку? А я опять буду слушать вашу болтовню про колледж и сёрфинг всю ночь?

У него отвисает челюсть.

– Какого черта, детка?

Я стряхиваю его руку. Неужели я многого прошу – хоть раз сделать то, чего я хочу? Я безропотно следую за ним все гребаное лето. Я попросила всего лишь романтический вечер и более взрослых отношений, чем те, которые у меня случились, когда мне было двенадцать, – и мне отказывают. И теперь он ошеломлен, когда я даю отпор.

Я поворачиваюсь в сторону музыки. Я уже не хочу танцевать, но если не пойду, то в итоге начну извиняться, а я, черт возьми, не собираюсь этого делать.

Я ныряю в толпу танцующих людей и закрываю глаза, стараясь притвориться, что ни с кем не ссорилась, что Дэнни не стоит там и не оправдывается перед Люком, будто я что-то не так сделала.

Плохо, что Джулиет берет верх и самоутверждается такими способами, о которых я потом пожалею и за которые буду извиняться, но минуту или две это работает. Я забываюсь. А потом песня заканчивается, и я замечаю Люка. Он стоит за пределами круга танцующих. Его пристальный взгляд парализует меня.

Он, должно быть, зол, но внешне этого не заметно. В его глазах лихорадочный и звериный блеск. Собственнический.

На других девушек он смотрит не так. Это нечто большее.

– Джулиет, – говорит Дэнни, подходя ко мне справа, и лицо Люка снова становится непроницаемым. – Теперь мы можем идти?

Он говорит ласковым голосом, словно я своенравная дочурка, которая сбежала в торговом центре и которую он любит, хотя та и испытывает его терпение. Как я могу злиться на него за это? Как я могу не злиться на него за это? Я опускаю плечи в знак поражения и позволяю ему взять меня за руку и увести, чтобы вернуться к непонятному замыслу Люка.

Мы идем и идем, пока вечеринка не остается далеко позади. Люк всматривается в лица бродяг на пляже, и даже Дэнни уже выглядит недовольным.

– Братан, кого мы ищем вообще? – спрашивает он.

Люк хмурится, быстро взглянув на меня, потом отворачивается.

– Не бери в голову. Давайте просто вернемся.

Кажется, мы отошли почти на два километра от джипа. Мы начинаем пробираться обратно через толпу, и вдруг я встаю как вко- панная.

Сначала я узнаю глаза. Их холодность. Детали, которые точно запомнила, – костяшки с тату, пирсинг в брови – я различаю секундой позже. Я замираю, а Дэнни даже не замечает этого, зато замечает Люк. Он резко переводит взгляд с меня на парня.

– Это он? – спрашивает Люк, приблизившись к моему уху. Его рука ложится мне на поясницу. – Это он тебя схватил?

Я не должна бояться. Это просто парень среднего роста и веса. Крупнее меня, но не сравнится с Люком и Дэнни. И все равно я застываю. Я мычу и киваю… а Люк бросается за ним, словно спринтер.

Глаза парня округляются, и он пытается бежать, но ему не победить спортсмена из колледжа. Люк валит его, и едва они касаются земли, как он бьет парня в лицо. Словно что-то внутри него вырывается на свободу, что-то ужасное; что-то, что он едва сдерживал.

Вот почему мы здесь, на этой грандиозной вечеринке. Чтобы отыскать этого парня. И Люк искал его с тех пор, как все случилось.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Дэнни стоит рядом со мной, пораженно застыв. И только когда друзья парня кидаются на Люка, мы оба приходим в себя. Дэнни бежит вперед, хватает одного из них и удерживает, а я беру с земли пивную бутылку – единственное оружие, которое удается найти.

Однако когда я к ним подбегаю, Люк стряхивает с себя парня и бьет его – кулаком в живот, потом в лицо, затем снова в живот.

Я даже рада, когда слышу вдалеке вой сирен, потому что, если так будет продолжаться, Люк точно кого-нибудь убьет. Он уже успел причинить массу вреда, поэтому нужно увести его отсюда, срочно, пока полицейские не приехали.

Дэнни кричит Люку остановиться, но тот поворачивается и со всего размаха бьет парня, которого держит Дэнни, прямо в лицо, с такой силой, что у того подкашиваются колени.

– Господи Иисусе, Люк, остановись! – кричит Дэнни.

Люк поворачивается к лежащему на земле окровавленному парню, который схватил меня тогда из машины.

– Не смей даже дышать в ее сторону, или я убью тебя к чертовой матери и сделаю это без колебаний. Буду бить тебя, пока не перестанешь сопротивляться, а потом засуну в воду, пока ты не испустишь последний вздох. Клянусь.

Шум полицейских раций разрезает толпу, но Люк остается на месте, напряженный и неподвижный – губы и костяшки в крови, – словно его не волнует, что его арестуют.

– Беги, – шиплю я. – Уходи. Ты первый ударил. Значит, ты напал.

Его лицо остается невозмутимым.

– Если что-то делаешь, то будь готов ответить за это, – говорит он ровным голосом, без страха. Он бросает Дэнни ключи от машины. – Уезжайте. Уводи ее отсюда.

Дэнни мотает головой из стороны в сторону, разрываясь между нами. Он не хочет неприятностей, но понимает, что Люку может понадобиться наша помощь. Когда он снова смотрит на меня, я качаю головой.

Если Люк не бежит, я тоже не побегу. Я его не оставлю.

– Понятия не имею, что, черт возьми, скажу отцу, – с горечью говорит Дэнни, когда полицейские наконец проталкиваются сквозь толпу.

– Скажи ему, что я разобрался с одним делом, которое должно было чуть больше беспокоить тебя, – огрызается Люк.

У Дэнни не остается времени ответить, хотя я даже не представляю, что он мог бы сказать. Никогда не чувствовала, что Дэнни недостаточно переживает за меня, но сейчас я в этом сомневаюсь.

Люка и двоих парней, которых он избил, сажают на заднее сиденье патрульной ма- шины.

– Это полный капец, – говорит Дэнни, когда мы едем за ними в джипе. – Не знаю, о чем он думал. Мы можем потерять стипендию из-за такого. Ты же понимаешь это, так ведь? Если бы я ввязался, то мог бы потерять стипендию. Он наверняка потеряет. И нельзя отвечать грубостью на грубость.

Он проводит пальцами по моим в ожидании ответа.

– Да, – отвечаю я без особой уверенности. – Я понимаю.

Но прежняя Джулиет, плохая Джулиет, широко улыбается, чувствуя, что на свете есть справедливость.

* * *

Когда мы добираемся до полицейского участка, Люка уже увели, чтобы сфотографировать и снять отпечатки пальцев. Интересно, понадобится ли ему адвокат. Если так, то ему крышка. Ни у кого из нас нет таких денег.

Дэнни уводят для дачи показаний, а через несколько минут появляется полицейский и смотрит на меня как на виновную, будто я все это начала.

– Иди за мной, – командует он.

Я следую за ним к столу, где рассказываю о парне, который стащил меня с велосипеда, слегка приукрасив историю на случай, если она оставит недостаточно жуткое впечатление. Не знаю, почему чувствую, что мне необходимо солгать. Может, из-за того, что так много раз правды было недостаточно.

– Почему ты не заявила в полицию после происшествия? – спрашивает он.

– Чего бы я добилась? – парирую я.

Если бы я заявила в полицию, они бы отыскали способ сделать меня виноватой. Поведали бы какую-нибудь бессмысленную чушь про то, как нельзя ездить по прибрежной дороге; про то, что нужно быть осторожнее, что мне следовало надевать шлем. Вот поэтому я и не заявила, и теперь они используют это, чтобы сделать меня виноватой.

– В этом случае я с большей вероятностью поверил бы в ту историю, которую ты сейчас рассказываешь.

Значит… подача заявления просто обеспечивает защиту в случае, если позже произойдет какая-то фигня, – он понимает, насколько это никудышная логика?

– Я не заявила, поскольку была уверена, что вы все перевернете и сделаете меня виноватой. Собственно, это вы сейчас и де- лаете.

– Послушай, я не говорю, что ты виновата, но твой парень набросился на пацана, который в два раза меньше него, безо всякой причины…

– Люк не мой парень. Мой парень – Дэнни, который только что дал показания.

Он приподнимает бровь.

– Значит, твой парень ничего не сделал, а его друг начал драку?

Звучит не очень. Действительно не очень. Если инцидент с велосипедом был таким ужасным, каким я его описала… стоило ожидать, что мой парень захочет отомстить. А он не захотел.

– У Дэнни отец пастор. Он… не такой.

– Ладно, – говорит он так, как будто снова не верит. – Получается, Люк набросился на этого парня безо всяких причин и, судя по всему, угрожал его утопить, поэтому ты вдруг кричишь об изнасиловании…

– Я никогда не «кричала об изнасиловании», – шиплю я сквозь зубы. Кричать об изнасиловании. Ведь никого не обвиняют, что он «кричит о нападении» или «кричит об ограблении». Нет, только об изнасиловании. Только о фигне, которая случается с беззащитными девчонками-подростками и одинокими женщинами. – Как я и сказала, он стащил меня с велосипеда и порвал рубашку. Если вы мне не верите, миссис Аллен сможет подтвердить, как она вытаскивала пинцетом остатки щебня и стекла из моего лица. – Я указываю на оставшиеся ссадины на левом боку и еле заметный синяк на скуле.

Он вздыхает.

– Так ты хочешь выдвинуть обвинения против этого пацана? Того, кто схватил тебя?

– Я не буду, если он не будет, – отвечаю я.

Ему не нравится этот ответ. Он постукивает ручкой по столу, уставившись на меня.

– Ты знаешь, твой парень… Дэнни, кажется? Он вне подозрений. Все свидетели подтвердили, что он не участвовал, а другой парень, Люк… Он, похоже, довольно жестокий малый. У него уже были приводы, и он не в первый раз совершил такое. Он не из тех, кого стоит защищать.

О нет, он как раз из тех.

Я пожимаю плечами.

– Я просто хочу побыстрее покончить с этим.

Дэнни не терпится уйти, но я отказываюсь, и мы остаемся в холле, пока не освободят Люка. Он идет по коридору и замедляет шаг, когда понимает, что мы его ждем. Он как я – каждый гребаный раз совершенно уверен, что его все бросят.

– Спасибо, – говорит он.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Дэнни. – Ты член семьи.

Но Люк обращался не к нему.

* * *

Спустя всего неделю парни уезжают в футбольный лагерь. Каким бы долгим ни казалось лето, заканчивается оно слишком быстро. Мы провожаем их до машины, и Дэнни прижимается губами к моему лбу.

– Позвоню, как доберусь до колледжа, – говорит он.

Люк жмет пастору руку и обнимает Донну, прежде чем повернуться ко мне.

Я изучаю его лицо – темные глаза, полные губы, небритый подбородок. Только через несколько секунд я понимаю, что беззастенчиво пялюсь на него.

Я пытаюсь придумать способ задержать его, потому что не знаю, вернется ли он когда-нибудь, и вижу в его глазах те же мысли. Подозреваю, он и раньше об этом думал, но мои мысли были слишком заняты предположениями, что он делал так из низких побуждений.

– Увидимся, Джулиет, – говорит он тихо.

– Пока, Люк, – шепчу я и только тогда начинаю плакать.

Глава 11

Сейчас

Репортер из «Нью-Йорк Таймс» предлагает встретиться в доме Донны, но я не представляю, как буду отвечать на вопросы, зная, что Люк где-то рядом и может услышать. Мне также не нужно, чтобы журналисты узнали, что мы живем в одном доме. Желтая пресса с удовольствием превратит эту историю в то, чем она на самом деле не является.

– Давайте лучше сходим в новое заведение, – возражаю я. – Я пришлю вам сообщение с названием.

На месте закусочной теперь находится «Таверна» с декором как в охотничьей хижине и меню с сырами ручной работы и тушеной телячьей голенью.

Все посетители поворачиваются в мою сторону, когда я вхожу в ресторан, но среди них нет ни одного знакомого лица. Все смотрят на меня так, как обычно смотрят повсюду, и, как бы меня это ни бесило, это лучше, чем если бы они поворачивали головы, потому что помнили, кем я когда-то была.

Меня ведут к репортеру. Она старше и немного безвкусно одета, вряд ли моя фанатка. Если мне повезет, она сосредоточится на Доме Дэнни и той пользе, которую он принесет. Если не повезет, она будет во все внимательно вникать и пытаться разузнать детали, которые лучше не затрагивать.

Мы обмениваемся вежливыми фразами, пока не появляется официантка, чтобы узнать, какие напитки мы будем пить. Журналистка жестом показывает мне делать заказ первой, и это похоже на тест: Много ли пьет Джулиет Кэнтрелл? Или она заказывает нарезку лимона для диетической содовой? Я заказываю бокал «Пино Гриджио», и она просит то же самое. Полагаю, если это был тест, я его прошла.

Пока мы ждем вино, она задает первые несколько вопросов. На большую их часть ей мог бы ответить кто угодно. Репортеры всегда сначала милые – сомневаюсь, что это долго продлится.

Она спрашивает, какова моя роль в открытии Дома Дэнни, как раз когда приносят вино. Я делаю аккуратный глоток и рассказываю ей о посадке деревьев и об осознании того, что я не в такой хорошей физической форме, как думала. Надеюсь, Донна на самом деле не планирует привлечь меня к монтажу гипсокартона. Я ни разу не упоминаю Люка.

– Итак, насколько я знаю, изначально Донна хотела открыть что-то наподобие Дома Дэнни в Никарагуа, но по этому поводу возникли какие-то разногласия. Это правда?

Я пожимаю плечами.

– Это было давно, но да, церковь дала согласие на ее предложение, а кто-то был против. Всегда кто-то будет против, даже когда вы пытаетесь помочь.

– Похоже, вы очень устали от общественного мнения.

Я выдавливаю улыбку.

– Нет. Просто устала от придурков, которые хотят помешать доброй женщине открыть сиротский приют в другой стране.

– Вы прожили у Алленов большую часть средних классов, верно?

Я застываю. Ни в одном интервью, которые я давала ранее, не упоминается о том, что я жила с Алленами. Мировой общественности известно лишь, что я была обыкновенной студенткой, которая пела в церковном хоре и рассылала свои любительские записи, пока не нашелся желающий предоставить мне шанс.

– Кто вам сказал? – спрашиваю я. – Хилари? Тогда вы должны знать, что я не хочу это обсуждать.

Она наклоняет голову, и я чувствую, словно меня изучают, а не берут интервью.

– На самом деле я слышала это сразу от нескольких людей. Я приехала сюда пару дней назад, чтобы собрать материал.

Черт. Родос – маленький город, и, если она поговорила о Доме Дэнни практически со всеми, кто-то действительно мог это упомянуть. Я надеялась, что они забыли, хотя это было очень глупо с моей стороны.

– Я понимаю ваше нежелание, – продолжает она, – но… взгляните на себя сейчас. Представьте, как ваша история сможет вдохновить приемных детей.

Я постукиваю ногтями по бокалу с вином.

– Без обид, но я не уверена, что приемные дети читают «Нью-Йорк Таймс».

Она пожимает плечами.

– Да. Но…

– Давайте следующий вопрос.

Взволнованная, она слегка выпрямляется и без надобности щелкает ручкой, просматривая записи. Когда она снова поднимает глаза, в ее взгляде появляется какая-то настороженность, и я мысленно готовлюсь к вопросам о Кэше.

– Я слышала много версий о смерти Дэнни, – начинает она.

Я напрягаюсь. Это не о Кэше – это хуже.

– Некоторые люди полагают, что произошедшее не могло быть несчастным случаем. Похоже, ему было ради чего жить, да и окружение у него было хорошее. Как по-вашему?

Я скриплю зубами.

– Он действительно с восторгом смотрел в будущее. Это все, что я хочу сказать по этому поводу. И если вы задумали в подробностях обсуждать произошедшее с ним и предполагаете, что это было самоубийство, то я не собираюсь иметь никакого к этому отношения. Это убьет его мать, а она уже и так достаточно настрадалась.

Она издает тихий смешок.

– Джулиет, вы же понимаете, что мне нужно о чем-то написать. И если вы здесь для того, чтобы привлечь внимание к Дому Дэнни, нет лучшего способа это сделать, чем обсудить пережитые вами здесь события. Ваша история могла бы привлечь такое внимание и финансирование, которые бы позволили распространить эту программу по всей стране.

Стерва. В этом заключалась ее стратегия с самого начала: шантажировать меня тем, что она расскажет о смерти Дэнни, если я не соглашусь поведать о прошлом.

Наступит ли конец света, если я признаюсь, что ушла из дома в пятнадцать? В конечном счете это поможет Дому Дэнни, а история с Люком… далеко в прошлом. Должна же я хоть когда-то отбросить параноидальные мысли.

Это достояние Дэнни и Донны. Разве они не заслуживают, чтобы их дело прославилось? Разве мир не должен знать, как сильно они помогли мне?

Делаю аккуратный глоток вина и промокаю губы салфеткой.

– Если цель статьи – привлечь позитивное внимание к благотворительности, полагаю, у вас не возникнет желания испортить эту идею версией о том, что Дэнни умер не от несчастного случая, не так ли?

Она дипломатично улыбается.

– Вам не нужно об этом беспокоиться. Уверена, факты скажут все сами за себя.

Хорошая попытка, леди.

Я отодвигаю вино в сторону и наклоняюсь вперед, положив обе ладони на стол.

– Я отвечу на вопросы о жизни с Алленами, если вы заверите меня, что не будете писать о самоубийстве Дэнни. Донне… сейчас это совсем не нужно.

Журналистка снова колеблется – я понимаю, что именно это она и собиралась сделать, – но в итоге кивает.

– Согласна. Итак, расскажите немного о том, почему вам пришлось покинуть дом.

Как много мне следует рассказать? Пусть я и согласилась обсудить эту тему, но это еще не значит, что она должна знать всю правду. Поэтому я начинаю с ответа попроще, хотя даже он кажется мне слишком большим откровением.

– Я никогда не чувствовала себя в безопасности, пока не переехала в дом Алленов, – начинаю я.

Естественно, я не упоминаю, что это Люк помог мне ощутить себя в безопасности. Насколько я понимаю, он больше не интересен публике.

Интересно, как долго нужно о чем-то лгать всему миру, прежде чем самой в это поверить?

Глава 12

Тогда

АВГУСТ 2013

Остаток августа, предшествующий началу очередного учебного года, проходит мучительно тихо. Я беру больше рабочих часов, чтобы отвлечься от переживаний из-за отъезда ребят, но постоянно ощущаю их отсутствие. Иногда, проходя мимо комнаты Дэнни, я останавливаюсь и заглядываю внутрь, словно ожидая чего-то: уловить запах, оживить память. Как будто постояв здесь достаточно долго, я смогу переместиться во времени.

Там, конечно же, ничего нет. Простыни на кроватях давно поменяны, белье убрано, пол подметен.

Наши ужины теперь проще и тише. Пастор с Донной разговаривают, а я сижу молча, ничего не добавляя. Сложно участвовать в беседе, когда мне позволено говорить только то, что они хотят услышать. Я не могу им сказать, что боюсь ходить в школу и на работу, что чувствую постоянную боль в груди, которая никак не проходит.

Единственное, что у меня появилось в отсутствие ребят, – время. Я не играю на гитаре, когда пастор дома, – он беспокоится, если видит, что я не занята чем-то полезным, – но когда его нет, использую эту возможность на максимум, и эти минуты наполняют меня так, как, кажется, ничто другое. Донна всегда после этого обнимает меня и говорит, что я красиво играла. Это ее способ показать свое одобрение.

Все остальное не вызывает во мне никакого отклика, и я чувствую только пустоту – в прошлом году такого не было. Да, я часто уставала и хотела, чтобы в жизни было побольше ярких моментов, – но такого не было. Те несколько месяцев, пока ребята были здесь, все изменили, и не в лучшую сторону. Я теперь везде не у дел. И дома, и в школе, где все, кроме меня, говорят о колледже.

Денег, которые я заработала летом, оттирая столы от кетчупа и терпя приставания и унижения, не хватит даже на оплату одного семестра. Да, я могла бы взять кредит, но что потом? Единственное, чего я хочу, – это петь, но как мне в этом поможет диплом?

Я пропускаю большинство обрядов посвящения, потому что не могу себе их позволить. Много денег ушло на новый велосипед. Без него пришлось бы добираться до школы в Хаверфорде с тремя пересадками на автобусе. Но я боюсь ездить на велосипеде по вечерам, а «Убер» не могу себе позволить, поэтому не хожу на футбольные матчи и вечеринки. Выпускной я провожу на работе. Шейн Харрис приглашает меня на встречу выпускников, просто по-дружески, но я не могу потратить деньги на платье и не могу сказать пастору и Донне, что иду на танцы не с Дэнни.

Хейли – единственная, кто до сих пишет мне, но даже она перестала звать меня на тусовки, потому что устала от моих отговорок.

Самое яркое событие недели, вернее, единственное яркое событие – просмотр по телевизору матчей Дэнни по субботам.

– Не могу отличить их друг от друга, – говорит Донна. – Даже если бы Дэнни вышел на поле, я бы его не узнала. Который из них Люк, напомни?

– Он принимающий, – отвечает пастор.

Я точно знаю, кто из них Люк. Даже в шлеме и защитных щитках никто на поле не сравнится с ним в росте и ловкости. Он там такой же гибкий и сильный, как и в воде.

Он прекрасно выглядит, когда бежит. Когда он подпрыгивает в воздух, его большие руки ловят мяч высоко над головой без малейшего колебания, и я поражаюсь тому, на что способно тело человека. Ни одна проповедь пастора не заставила меня поверить в бога, но эти игры убеждают меня в существовании чего-то недостижимого, чего-то удивительного. Как еще можно объяснить феномен Люка?

– Ты правда не хочешь пойти на вечер встречи выпускников? – спрашивает Дэнни во время нашего телефонного разговора. – Если этот парень сказал, что пригласил просто по-дружески, то я правда не против.

– Он не хочет быть ее другом, – рычит Люк, оказываясь ближе к трубке, чем я рассчитывала. Что-то внутри вспыхивает при звуке его голоса. – Подумай башкой, Дэн, а не одним местом.

Дэнни смеется.

– Ты слишком циничен, Люк.

– А ты, черт возьми, слишком доверчив, – не остается в долгу тот.

Люк прав. Дэнни, черт возьми, слишком доверчив.

* * *

Когда в ноябре команда «Сан-Диего» играет с «Сан-Хосе», Донна, пастор и я вместе едем на игру. Пастор хотел сэкономить, выехав в день игры, но в кои-то веки Донна одержала верх, и мы выехали накануне вечером. Это наш единственный шанс пообщаться с Дэнни, так как он будет занят до игры и уедет сразу же после нее.

Пастор посчитал неуместным, чтобы я остановилась вместе с ним и Донной в одном номере, но согласился заплатить за соседний номер для меня. Донна проглотила свое несогласие… Она и так уговорила его, чтобы мы приехали на день раньше, и волновалась, что он откажется от всей затеи, если она продолжит спорить.

Я не знаю, как она оказалась в таком положении – почти полного безвластия, когда все время нужно умолять, чтобы хоть чего-нибудь добиться, – но знаю, что не хочу такого для себя. Любопытно, существует ли способ оставаться доброй и удовлетворенной жизнью, как Донна, но не отдавая при этом себя полностью?

Когда мы заселяемся в отель, команда уже прибыла. Мы встречаем Дэнни в вестибюле, чтобы вместе пойти на ужин.

– Спасибо, что приехала, – говорит он мне на ухо, обнимая. – Даже не представляешь, как я рад тебя видеть.

Пастор ведет нас в ресторан в городе. Донна спрашивает про Люка, а я молча слушаю.

– Я бы хотела, чтобы он присоединился к нам за ужином, – говорит Донна, а Дэнни переводит взгляд с нее на отца.

– Я сказал Дэнни, что там должны быть только члены семьи, – отвечает пастор.

Я улавливаю мимолетную вспышку гнева в ее глазах, прежде чем она одаривает мужа легкой, но решительной улыбкой.

– Люк и есть член семьи.

Молодец, Донна.

Пастор собирается открыть рот, чтобы возразить, но что-то в ее лице заставляет его промолчать. Может быть, он начинает осознавать, что у него уже не все козыри на руках, что ничто не помешает Донне уйти от него теперь, когда Дэнни покинул дом, да и я практически тоже.

После ужина мы возвращаемся в отель. Мы с Дэнни желаем Донне и пастору спокойной ночи и отправляемся на такси на какую-то вечеринку студенческого женского клуба. Я не могу справиться с волнением – не знаю, как команда получила приглашения, но это определенно похоже на вечеринку, на которой должен присутствовать Люк.

Я захожу следом за Дэнни в великолепный дом, переполненный людьми, большинство из которых, похоже, уже напились. Свет яркий, музыка громкая. Парочки жмутся вдоль стен, сидят друг на друге в креслах, не обращая внимания на окружающее великолепие – высокие потолки, встроенные книжные полки, орнамент из лепнины, пол из дерева, по которому парень небрежно волочит стул.

Интересно, девчонки, которые здесь живут – за чужие денежки, без надзора, – хотя бы понимают, какие они свободные и как им повезло? Им не нужно помогать готовить ужин. Не нужно убирать. Они, наверное, даже, черт возьми, не работают. Никто не спросит их, почему они опоздали, никто не заставит их чувствовать вину за банку пива в субботу вечером или за то, что они ведут парня в свою комнату.

«На заднем дворе!» – кричит кто-то Дэнни, и мы выходим через стеклянные двери на террасу.

Здесь повсюду на складных креслах совершенно бесстыдно переплетаются тела парочек.

Из самой темной части двора кто-то выкрикивает имя Дэнни, и мы слепо идем на голос. В итоге мы натыкаемся на группу парней, собравшихся в круг, среди них Люк, и он уже, конечно, с девушкой. Он едва заметно мне кивает, будто я ничего не значу, будто он меня забыл. Не уверена, почему меня это волнует.

Мы сидим, я слушаю их разговор о каком-то инциденте за ужином с тренером и о всяких футбольных делах, в которых не разбираюсь. Они спрашивают Дэнни, позволит ли ему пастор остаться у меня на ночь, потом дразнят Люка, потому что он больше времени проводит в воде, чем в колледже. «Если бы ты хотя бы наполовину интересовался футболом так же, как сёрфингом, – говорит один из них, – мы бы вели в этом сезоне».

Люк ни разу не взглянул на меня за все это время, и я не уверена, почему вообще подумала, что между нами что-то было. Может быть, я так привыкла к его враждебности, что приняла ее отсутствие за заботу.

Когда я вхожу в дом, к двери ванной комнаты прижимается парочка, рука парня у девушки под юбкой. Я спрашиваю, можно ли пройти, и они, не отрываясь друг от друга, немного отодвигаются в сторону. Они не стыдятся того, что хотят, – это поражает меня больше всего.

Когда я снова подхожу к Дэнни, он уже один, ждет меня. Любопытно, его друзья специально ушли, чтобы дать ему немного уединения? В этой части двора совершенно темно, так что это отличный шанс.

– Готова поехать домой? – спрашивает он.

Нет. Хватит. Я устала, что мы ведем себя, как будто нам по десять лет.

Я перекидываю ногу через его колено и сажусь верхом – именно это девушки постоянно проделывают с Люком.

– Джулиет, – шепчет он, внезапно напрягаясь. – Не очень хорошая идея.

Он кладет руки мне на бедра, будто намеревается оттолкнуть. Я не обращаю внимания. Я хочу большего. Мне нужно больше.

Я не хочу быть девочкой, которая только держится за руки, не пьет и не танцует. Я не хочу петь только соло в церкви, я хочу выступать на сцене. Мне нужно больше. Эта неудовлетворенность, это разочарование в Дэнни – барьер, который я смогу сломать, только если он мне поможет. Должен же быть способ остаться с ним, но при этом жить свою жизнь.

Я целую его.

– Джулиет, – возражает он, но я чувствую его возбуждение, и сердце начинает биться чаще.

Я прижимаюсь к нему и подавляю стон. Стены в доме Алленов чересчур тонкие, а комнаты расположены рядом друг с другом. Даже глубокой ночью я слишком напугана, чтобы трогать себя.

– Тебе, пожалуй, стоит слезть с моих колен, – говорит Дэнни. Несмотря на тусклый свет, я вижу, что он краснеет и не в силах встретиться со мной взглядом.

Я обхватываю его лицо ладонями.

– По-моему, это совершенно нормальная реакция, когда у тебя на коленях любимая девушка.

Я снова его целую, и он отвечает, наконец-то сдаваясь. Я опять прижимаюсь к нему и позволяю себе забыть, что кто-то может нас увидеть.

Он внезапно ахает и хватает меня за бедра.

– Прекрати! – кричит он и сталкивает меня с колен.

Я больно ударяюсь спиной о землю и ошеломленно гляжу на него. Не могу поверить, что он оттолкнул меня. Хочется верить, что он не нарочно, но… он накричал на меня. Так что нет, это точно было специально.

Я осторожно сажусь, морщась от боли в спине, в то время как вечеринка, не ослабевая, продолжает гудеть вокруг.

– Не понимаю, что это сейчас было, – шепчу я.

У него опускаются плечи, и он избегает моего взгляда.

– Я… кончил.

– От этого?

– Да, – говорит он более резким голосом, чем обычно. – Ты ерзала по мне туда-сюда, потом этот поцелуй и… Чем, по-твоему, это должно было закончиться? Я же сказал тебе слезть с моих колен.

Не могу припомнить, когда он раньше злился на меня. Но его злость становится отличным топливом для моей.

– Что такого страшного произошло, Дэнни? Ты думаешь, что не попадешь в рай, если случайно кончил?

Он встает. Это было не случайно. Мы совершили ошибку – и вот результат.

Он стремительно направляется к дому, а я остаюсь сидеть на заднице в темном углу заднего двора, чувствуя, как вина усиливается с каждой секундой.

Я взяла то, что он не хотел отдавать. Разве я отличаюсь от Джастина, зажимавшего меня по углам, словно все возражения – лишь игра в недотрогу?

Слезы безостановочно текут по лицу. Не знаю, почему мне все время хочется поступить плохо, почему я не могу просто быть счастливой, жить предсказуемой безопасной жизнью рядом со своим замечательным парнем.

Мне стыдно за себя, но в то же время я не могу перестать злиться. Почему все люди выпивают, спокойно касаются друг друга и занимаются чем хотят? Почему только я должна выбирать между добром и злом, когда все на свете получают понемногу и того и другого?

Я слишком расстроена, чтобы оставаться здесь или идти искать Дэнни, да и он вряд ли этого хочет. Мне просто хочется оказаться в безопасности своей комнаты, в своей тихой гавани, где я могу отдохнуть и подумать, как все исправить.

Я пробираюсь сквозь темноту к задним воротам. До отеля отсюда меньше пяти миль. Уж если я могу провести десять часов на ногах в закусочной, то и пять миль в шлепанцах пройти смогу.

Постепенно район становится неспокойным. Я одна на улице. Уязвимая. Легкая добыча. Прохожу мимо группы мужчин на затемненной главной дороге, и на их лицах загорается тот самый гадкий интерес, о котором я знаю больше, чем следовало бы. Мне становится страшно, и я бросаюсь бежать, не зная, что еще делать. Я не могу вернуться обратно на вечеринку с зареванным лицом и умолять кого-то помочь мне отыскать Дэнни.

Шлепанцы мешают, я снимаю их и беру в руки, не обращая внимания на гравий, впивающийся в стопы. Больно, но мне и без того было больно, а страх споткнуться и упасть в данный момент преобладает над другими эмоциями.

Температура падает, а от выступающего на коже пота становится еще холоднее. Зубы стучат. Я замечаю свет фар приближающейся сзади машины и понимаю, что она замедляется, а не собирается проехать мимо.

Вспоминаю о случившемся прошлым летом и бегу быстрее. Поворачиваю на тихую улицу, затем в переулок, в полной мере осознавая, какой ужасной идеей было сбежать одной.

Мне не следовало убегать от Дэнни. Я должна была прислушаться к его словам и не настаивать на близости. Но почему-то мне кажется, будто что-то внутри умрет, если я продолжу так жить, продолжу довольствоваться малым. Он желает мне самого лучшего и обычно оказывается прав. Возможно, это что-то внутри должно умереть, но сама мысль об этом вызывает у меня желание лечь на асфальт и сдаться. Без этого обнадеживающего трепета в сердце – без желания того, что я не могу ни представить, ни назвать, – я не смогу жить дальше.

«Ты не для этого создана, Джулиет». Разве не это сказал Люк? Но какой у меня есть выбор? Я не могу причинить боль Дэнни.

Позади раздаются шаги, а потом чьи-то руки хватают меня за плечи – крепко, как тиски.

– Джулиет, – рычит Люк.

Я задыхаюсь, когда он разворачивает меня к себе, его глаза широко распахнуты, он смотрит с недоверием.

– О чем ты только думала? – шипит он. – Здесь по ночам небезопасно. Господи. Тебя могли изнасиловать.

У меня опускаются плечи. Сегодня вечером я попыталась изменить свою жизнь. Я позволила Дэнни увидеть, кто я на самом деле, а потом сбежала – и все было впустую. Я выгляжу как дура, и сейчас меня возвращают ему как побитую собаку с низко опущенной головой.

– Пойдем.

Он кладет руку мне на талию, ведет по улице к незнакомой машине и открывает дверцу. Подчиняясь, я забираюсь внутрь.

Он стягивает с себя толстовку и бросает мне на колени.

– Надень. Ты вся дрожишь.

Я делаю, как он говорит, гадая, насколько должна быть паршивой ситуация, раз Дэнни отправляет за мной кого-то другого.

– Почему ты здесь?

Он заводит машину.

– Дэнни собирался поехать за тобой, но я его убедил, что лучше съезжу сам, чтобы ты не чувствовала, словно тебя поймали.

Я смотрю в окно.

– Не уверена, что понимаю разницу.

Он везет меня обратно к Дэнни, словно я сбежала из тюрьмы. Да я бы все равно сама вернулась.

– Я здесь не для того, чтобы притащить тебя обратно к нему, Джулиет. Я просто хочу убедиться, что ты нормально доберешься до отеля.

– С какой стати ты вообще беспокоишься?

Он секунду молчит.

– Все, что имеет значение для Дэнни, имеет значение и для меня, – наконец говорит он.

Не знаю, почему его ответ причиняет боль. Неужели я на мгновение допустила мысль, что у него могла быть другая причина? Ненавижу ту часть себя, которая хочет, чтобы она была.

Мы останавливаемся перед отелем, и я начинаю снимать толстовку, но он останавливает меня.

– Оставь ее. Я прослежу, чтобы ты благополучно зашла внутрь, но я должен поскорее вернуть машину девушке.

Я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого издаю лишь сдавленный звук.

– Боже. Никогда не видела, чтобы кто-то так сильно хотел избавиться от другого человека.

Глаза наполняются слезами, когда я тянусь к двери.

Он морщится.

– Я не пытаюсь избавиться от тебя.

Я поворачиваюсь к нему.

– Конечно же, хочешь. Это даже не удивительно. – Слезы сдавливают горло, но мне уже все равно. – Почему ты так сильно меня ненавидишь, Люк? Что я тебе сделала?

Он крепко сжимает челюсть, затем плотно закрывает глаза, а когда открывает их, смотрит на меня так, как никогда раньше, словно я хрупкая, как стекло, и представляю какую-то огромную ценность. Он наконец-то показывает мне то, что месяцами так хорошо скрывал.

Он сглатывает.

– Я не ненавижу тебя.

Я понимаю, что это чистая правда.

Он меня не ненавидит. Он никогда не испытывал ко мне ненависти. А я никогда не испытывала ненависти к нему.

Я хватаю дверную ручку, чуть не выломав ее в спешке, и выбираюсь из машины.

– Спасибо тебе… спасибо… я… э-э… я правда благодарна за то, что ты приехал за мной.

Вроде бы он произносит мое имя, но дверь уже захлопывается, и это, наверное, к лучшему. Я боюсь, что он скажет что-то лишнее.

Я захожу в номер, принимаю душ и стараюсь смыть все произошедшее. Инцидент с Дэнни, но важнее всего – то, что я узнала сегодня: о Люке и о себе. Я выхожу из душа и переодеваюсь в пижаму. Вскоре приходит сообщение от Дэнни – он ждет за дверью моего номера и готов простоять там всю ночь, если потребуется.

Я открываю дверь, и он прижимает меня к груди. Теперь легко броситься к нему в объятия и просить прощения снова и снова. Потому что я та, кто думает о глупостях, кто хочет глупостей, и я никогда на свете не смогу быть достойной Дэнни.

– Мне так жаль. Мне очень, очень жаль.

– Нет, – говорит он. – Мне жаль.

Я непонимающе хлопаю глазами.

– Что? С чего тебе извиняться?

– Люк наорал на меня, когда ты ушла, – признается он. – Он даже не знал, что произошло, но сказал, что я придурок, раз вернулся без тебя, и что я отношусь к тебе как к младшей сестре. Я не так отношусь, ты же знаешь это, верно? Я просто изо всех сил стараюсь не поддаваться соблазну натворить глупостей.

Я киваю. Я правда знаю. Он желает мне только лучшего и хочет, чтобы мы делали то, что он считает правильным. Просто так вышло, что я с ним не согласна. Я бы хотела быть довольной жизнью, как Донна, обладать такой же внутренней добротой… Но я не считаю, что слепое принятие принципов пастора – единственный способ этого достичь.

– Ты для меня все, – шепчет он. – Больше, чем родители, больше целого города. Ради тебя я мог бы от всего отказаться.

Я вспоминаю, как Люк сказал, что однажды Дэнни меня потеряет и что чем дольше длятся наши отношения, тем сильнее он слетит с катушек, когда это произойдет.

Когда мне было пятнадцать, я приняла решение… быть с Дэнни, стать частью его семьи. Тогда казалось, что я ухватилась за спасательный плот. Сейчас кажется, будто я, наоборот, все это время медленно иду ко дну… и тащу Дэнни за собой.

Глава 13

Сейчас

Люк прибивает гипсокартон без моей помощи, что, вероятно, к лучшему, а мне поручено его загрунтовать. Мы не работаем вместе, как того хочет Донна, но я не знаю, с какой стати она думает, что это вообще может иметь для нас хоть какое-то значение.

Она спит на диване, когда мы заканчиваем работу на сегодня. Не могу отделаться от мысли, что ее жизнь и привела к болезни. Мои потери были минимальными по сравнению с ее, но даже я часто думаю, что проще было бы не проснуться утром.

Иду на кухню, чтобы приготовить ужин. Нахожу упаковку тонко нарезанных стейков, наподобие таких, какие Донна обычно обжаривала в кляре для Дэнни. Не уверена, было ли это его любимым блюдом. Становится все труднее и труднее вспоминать подробности. Только наши последние моменты вместе выжжены в мозгу, хотя именно их я бы больше всего хотела забыть.

– Что-то не так? – спрашивает Люк.

Я даже не заметила, как он вошел на кухню.

Не могу сказать ему, что вспоминала Дэнни и думала, как многое забыла.

– Ничего. Собираюсь готовить ужин, раз Донна спит.

Я ожидаю порцию очередных насмешек о том, что стала слишком крутой и бесполезной для готовки, но вместо этого он берет сковороду и ищет масло.

Любопытно, чем вообще занимается Люк. Я правда не имею ни малейшего представления, что у него за жизнь. Готовит ли он для себя сам? Или у него есть какая-нибудь девушка, которая готовит для него?

Предполагаю, что Люк никогда долго не бывает один, но у меня не получается сосредоточиться на этом.

Он открывает бутылку оливкового масла и морщится, нюхая ее.

– Это в мусорку.

Я прячу улыбку. Нечасто увидишь мужчину с телосложением Люка на кухне, бормочущего что-то о качестве оливкового масла.

– Ты много готовишь?

Он плотно сжимает губы.

– Джулиет, сделай мне одолжение: не притворяйся, что тебе не все равно.

Его слова ранят меня до глубины души, и я отвожу взгляд. Благодарю за напоминание, Люк. Больше не скажу ему ни слова, и так, вероятно, будет лучше.

Как раз когда мы заканчиваем, на кухню входит Донна.

– Только посмотрите, как слаженно вы работаете вместе.

Мы с Люком даже не рядом, но все равно отходим друг от друга подальше. От старых привычек трудно избавиться.

– Присаживайся, – приглашаю я, – все готово.

Мы накрываем на стол, а Донна хмурится, наблюдая, как Люк наполняет свою тарелку.

– Ты была права, – говорит она, поворачиваясь ко мне, – когда сказала, что я недостаточно его кормлю. А я настаивала, что в таком случае он бы сам об этом сказал.

Боже, Донна. Пожалуйста, не вспоминай об этом. Не рассказывай все это Люку.

Люк застывает с вилкой в руке.

– Не могу поверить, насколько я была слепа, – продолжает она. – Очевидно, ты был голоден. Ты был гораздо крупнее Дэнни. Не могу понять, почему именно Джулиет должна была раскрыть мне на это глаза. Иногда вспоминаешь прошлое – то, что ты сделал или не сделал, или то, что тебе следовало знать, – и удивляешься. Теперь это кажется очевидным.

Такое чувство, что она говорит о чем-то гораздо более значимом. Вот только если бы Донна на самом деле знала об очевидных вещах, о которых не должна была знать, она бы не пустила на порог нас с Люком.

Люк медленно опускает вилку и смотрит на меня.

– Не знаю, о чем вы говорите. Здесь всегда было полно еды.

Донна прижимает салфетку к губам, ее плечи опускаются.

– О нет. Не было. Когда ты впервые сюда приехал, ты съедал все, что было на тарелке, к середине ужина. Я успокаивала себя, что, возможно, тебя просто так воспитали, но дело было не в этом. Ты был очень голоден. И Джулиет… продолжала притворяться, что не голодна, и поэтому оставляла половину своей порции тебе. Говорила, что все напутала и сварила чего-нибудь гораздо больше, чем я ее попросила.

Он снова смотрит на меня, пытаясь докопаться до правды. Я опускаю взгляд.

– Но когда и этого оказалось мало, – продолжает Донна, – она сказала мне, что я недостаточно тебя кормлю. Она ни разу ни о чем не попросила, только об этом.

Он пристально смотрит на меня, пока отвечает ей:

– Не понимаю, в чем дело, но я не помню, чтобы когда-нибудь ходил голодным.

– Конечно, ты не помнишь, что был голодным, – шепчет она, – потому что Джулиет давала мне деньги на еду для тебя из заработанных в закусочной.

Нет. Нет-нет-нет. Люк никогда не должен был об этом узнать. Особенно сейчас. Боже.

– Что? – Люк замирает, его голос лишен эмоций и едва слышен.

Донна опускает голову.

– Мне не следовало соглашаться на это. Я просто не знала, что делать. – Слезы стоят у нее в глазах, когда она смотрит на меня. – Ты так много работала, со стольким мирилась, а я еще брала у тебя деньги.

Я чувствую пристальный взгляд Люка и, не обращая на него внимания, тянусь через весь стол к руке Донны.

– Донна, все было хорошо. У тебя в любом случае не было выбора. Давай скажем честно: пастор не хотел, чтобы я жила с вами, и, по всей видимости, он также не хотел, чтобы и Люк был здесь. Ты все время переживала, что какая- то маленькая оплошность станет последней каплей, переполнившей чашу. Что еще ты могла сделать?

Люк отпихивает от себя тарелку.

– Не понимаю. Джулиет давала тебе деньги… чтобы кормить меня? В этом нет смысла. Я предлагал оплату за проживание и питание, когда приехал, но вы отказались.

– Пастор не хотел брать с тебя плату, – шепчет она, – из-за гордости. Он не хотел, чтобы ты подумал, будто мы не можем тебя прокормить.

– А ему не было стыдно брать деньги Джулиет? – Люк проводит рукой по волосам, крепко сжимая пряди между пальцами. – Я зарабатывал гораздо больше денег, чем она, а нуждался в них меньше.

Донна тяжело выдыхает.

– Я ему не говорила об этом. Я очень долго опасалась его реакции на всякие мелочи. Ненавижу себя за это. И ненавижу себя за то, что возмущаюсь только сейчас, когда он защититься уже не может.

Люк поворачивается ко мне и внимательно смотрит темными, как ночь, глазами.

– Как долго это продолжалось?

Я отодвигаю стул от стола. Аппетит пропал, и мне нужно поскорее убраться к чертовой матери из этой комнаты.

– Я не помню. В этом не было ничего такого.

– Как. Долго?

Я чувствую, как руки покрываются мурашками.

– Она давала деньги оба лета, пока ты здесь был, – отвечает Донна. – Два полных лета.

Он морщится.

– Получается, даже тогда, когда я вел себя с тобой ужасно. Даже тогда ты платила за мое пребывание здесь.

Он ждет не простого да или нет. На самом деле он задает совершенно другой вопрос: «Как ты могла испытывать ко мне такие сильные чувства, а потом сделать то, что сделала?»

Пусть хоть всю жизнь меня пытает. Никогда ничего ему не скажу.

Той ночью он очень долго стоит у моей двери.

Глава 14

Тогда

ДЕКАБРЬ 2013

Дэнни приезжает домой на зимние каникулы в мой последний учебный день второй четверти.

Мы посещаем только одну вечеринку в Вестсайде и вообще не ходим на пляжные тусовки, что меня полностью устраивает. Свиданий у нас тоже нет, но, по правде говоря, их никогда и не было, за исключением первого раза, когда мы с ним встретились. Чушь, которую показывают по телевизору, в любом случае смехотворна. Сколько старшеклассников на самом деле наслаждаются ужинами при свечах в модных ресторанах или разъезжают в лимузинах, как в сериале «Сплетница»? Я не знаю ни одного подобного случая.

Однако теперь, когда Люка нет, все стало лучше. Я больше не третий лишний. Я больше не чувствую себя фальшивой, когда помогаю Донне по дому, и я способна по крайней мере попытаться увидеть мир ее глазами, находя утешение в маленьких радостях: морозной зимней ночи, трескучем камине, запахе рождественской ели. Аллены очень довольны тем, что имеют, а я нет, но если мне удастся добиться хотя бы половины того, что есть у них, этого было бы достаточно. Жить легче, когда ты не желаешь большего, чем у тебя есть.

В канун Рождества закусочная закрывается рано, поэтому я провожу день, помогая Донне с ужином. Мы накрываем стол в гостиной, а не на кухне, украсив его свечами и ветками остролиста. Тихо играет рождественская музыка, в доме пахнет сосной.

Жизнь хороша. В сердце появляется какая- то искра, намек на то удовлетворение, которое Донна с Дэнни так легко находят. Когда мы приступаем к еде, я молюсь про себя, чтобы из этой искры разгорелся огонь. Чтобы я смогла убедить себя, что всего этого достаточно.

Пастор рассказывает о работе, которую хочет поручить Дэнни на следующее лето, – теперь его роль расширится по сравнению с той, которая была раньше. Я не думала о пасторстве как о профессии, которую можно передать по наследству, но пастор, похоже, делает для этого все возможное. Дэнни хорошо с этим справится, даже лучше, чем пастор, но я не уверена, что когда-нибудь смогу быть как Донна – я бы быстро проучила тех стерв, что приходят в закусочную, будь у меня хотя бы половина ее авторитета.

– Так Люк приедет домой с тобой на следующее лето? – спрашивает Донна.

Я перестаю жевать, ожидая ответа.

– Не знаю, – говорит Дэнни. – Строительная фирма, в которой он работал прошлым летом, предложила ему бонус, если он вернется, но сейчас он говорит, что останется в Сан-Диего.

Донна хмурит брови.

– Что-то я не вижу в этом смысла. Он встретил девушку?

Дэнни смеется.

– Не проходит и дня, чтобы Люк не встречался с девушкой. Не думаю, что дело в этом.

Внезапно все радости сегодняшнего вечера перестают доставлять удовольствие. Тесто пирога липнет к языку, воздух пахнет слишком приторно-сладко, музыка чересчур сентиментальная.

Все снова как прошлым летом. Я изо всех сил стараюсь стать как Аллены, но каким-то образом Люку удается все испортить, даже когда его здесь нет, черт подери.

* * *

За ужином накануне отъезда Дэнни пастор возвращается к своим мыслям о снисходительности. Он предлагает нам всем считать 2014 год годом сдержанности; годом, когда мы не потакаем своим прихотям. Интересно, рассказал ли ему Дэнни о случившемся в доме студенческого женского клуба.

Пастору, кажется, такое поведать легко. Он человек постарше, со слабоватым здоровьем. Не пьет и не курит, и я сомневаюсь, что у него есть какие-то другие пороки. Однако мне очень хотелось бы посмотреть, что бы он сделал, если бы Донна последовала его наставлениям и не стала бы предлагать десерт каждый вечер.

– Мне понравилось то, что сказал отец сегодня вечером, – говорит Дэнни позднее, когда мы гуляем по району, держась за руки и наслаждаясь последними моментами наедине перед его отъездом. Я готовлюсь к очередной мини-лекции на тему того, как нам нужно себя вести, – их было несколько за все время, пока он дома, – и у меня такое чувство, что я физически ощущаю этот клин между нами.

Виноват ли Дэнни в том, что хочет все сделать по-своему? Виновата ли я в том, что многое постоянно держу в себе? Даже Люк знает обо мне больше, чем Дэнни.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – шепчу я.

Он сжимает мою ладонь, подбадривая продолжать.

– Этим летом я говорила тебе, что мне нужно подготовиться к школе, но вместо этого иногда… играла на гитаре.

Он хмурится.

– Зачем ты лгала?

– Я думала, если скажу правду, то ты попытаешься уговорить меня пойти с вами. Казалось, что мне не принадлежало ни одной минуты за весь день.

Он плотно сжимает губы и стискивает челюсть. Думаю, мои доводы не оправдывают ложь. Или, может быть, ему просто не нравится скрытая критика – что мои дни были слишком насыщенными, что он подталкивал меня к тому, что я делать не хочу.

Он медленно и неохотно кивает.

– Спасибо, что рассказала мне об этом. Но с этого момента и далее я хочу знать только правду, ладно?

У меня перехватывает дыхание. Я не собиралась все ему рассказывать, но, может быть, в этом все дело – я переживаю, что ему не понравится, кто я есть на самом деле, если он все узнает.

Я медленно выдыхаю.

– То, что случилось этой осенью…

– Я знаю, тяжело наблюдать, как все остальные получают то, чего бы ты хотел сам. Мне тоже тяжело. Но именно это сделает его таким особенным, когда…

– Дэнни, – перебиваю я, потому что не могу слышать больше ни слова, – я не девственница.

Мы уже почти у дома. Он резко останавливается, уставившись на меня, на его лице явно читается выражение шока.

– Что? – спрашивает он с нервным смешком.

Он хочет, чтобы это оказалось шуткой. Он допускает, что это шутка. От этого я чувствую себя еще хуже.

– Ты никогда не спрашивал меня, поэтому нельзя сказать, что я об этом лгала, – шепчу я. – Ты просто так предположил, а я позволила тебе сделать это, потому что боялась твоего осуждения.

Даже в тусклом свете я не могу не заметить, как его состояние шока быстро сменяется отвращением.

– С кем? – спрашивает он. – Я думал, что я твой первый парень.

Я вздрагиваю.

– Ты был. И есть. Это не имеет значения.

– Не понимаю. Тебе было пятнадцать, когда мы встретились. Когда ты умудрилась?

Вероятно, мне бы удалось убрать большую часть осуждения из его голоса, если бы я рассказала ему правду, но это только ухудшит ситуацию.

– Все сложно.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Ты должна была мне сказать. Это был подарок, который я берег для тебя, и я думал, что ты тоже бережешь его для меня.

– Дэнни, не я здесь исключение. А ты. Я ничего не имею против того, что у нас нет близости, если это так ценно для тебя, и да, я должна была все рассказать тебе. Но с твоей стороны невероятно глупо вести себя так, будто я намеренно лишаю тебя чего-то.

Он в отчаянии хлопает себя по лицу.

– О’кей, прости, что я не справляюсь с ситуацией идеально, Джулиет. Я всего лишь узнал, что ты лгала мне все время, пока мы вместе, и да, я в бешенстве. Такое чувство, словно ты украла что-то, что предназначалось мне.

Пошло все к черту. Он в бешенстве? Пошло все к черту.

– Неужели? Что ж, у меня это тоже украли, Дэнни. Я тоже от этого не в восторге.

Он бледнеет.

– Тебя изнасиловали?

Я закрываю глаза. Я не знаю. Я не знаю, можно ли это назвать изнасилованием. Это было не так, как показывают в фильмах. Меня не хватал парень в маске и не утаскивал в лес. Я не знаю, как это называется.

– Иногда ты соглашаешься на что-то, поскольку уверен, что сопротивляться бесполезно. Я была младше него и знала, что он не остановится, поэтому я просто… – Я пожимаю плечами. Я сдалась. Больше к этому нечего добавить. Я бы хотела сейчас заявить, что собиралась бороться, но я точно не стала бы. Чем это заканчивается, я неоднократно видела.

Спустя мгновение он тянется к моей руке.

– Значит, это было всего один раз?

– Нет, – отвечаю я, скрипя зубами. Дэнни все еще думает, что именно он заслуживает утешения и жалости. Ему хочется верить, что со мной обошлись максимально бережно.

– Больше одного раза не звучит для меня как изнасилование, – говорит он, вновь отпуская мою руку.

Я стискиваю зубы.

– Я никогда этого и не говорила.

– Получается, не так уж сильно ты этого не хотела, раз это повторялось. Ты хотя бы пыталась держаться подальше от этого парня?

У меня опускаются плечи. Все было бы намного проще, если бы я сама верила в свою невиновность; если бы защищая себя, я не чувствовала, будто лгу. Если ты снова и снова отказывала кому-то, но изредка откликалась на то, что он делал, можешь ли ты утверждать, что в этом не было твоей вины? Я не знаю.

– Ты ничего об этом не знаешь, – шеп- чу я.

– Тогда скажи мне, кто это был?! – кричит он. – Скажи мне, почему ты не могла избегать этого парня?

Такое чувство, что это конец всему. Это мой самый большой секрет; то, что я ненавижу в себе больше всего. Я не уверена, что могу доверить это Дэнни. Но я вряд ли вообще могу кому-то это доверить.

– Потому что это был Джастин.

Дэнни замирает.

– Твой сводный брат?

У него отвисает челюсть, голос срывается от отвращения. Именно из-за этой реакции я решила никогда никому об этом не рассказывать после первой неудачной попытки. Когда твоя собственная мать, человек, который знает тебя дольше, чем кто-либо другой, подозревает, что ты обманщица и сама виновата в своих бедах, тогда ты точно знаешь, что лучше не продолжать искать у кого-то сочувствия.

Я киваю, а он пристально на меня смотрит.

– Разве ему… разве ему не около тридцати? Это ведь незаконно.

Я чувствую, как внутри зарождается жалкий смех: как и заставлять кого-то заниматься с тобой сексом после отказа, Дэнни.

– Почему ты никому не сказала об этом? – настаивает он. – Почему не сказала маме, или психологу, или еще кому-то?

Глаза щиплет от слез. Я знала, что этот вопрос обязательно возникнет.

– Я сказала маме, а она обвинила меня в том, что я все это выдумала. А больше я никому не рассказывала – боялась, что меня во всем обвинят, прямо как ты сейчас.

Я ожидаю, что он будет отрицать, но этого не происходит.

– Это происходило, когда… – Он замолкает, и его передергивает. – Это происходило, когда мы встречались?

Его интересует, изменяла ли я ему. Могла ли я сделать еще что-то, чтобы попытаться остановить это? Может быть. Я не могу утверждать, что исчерпала тогда все возможности… Я ожидала худшего от любого и до сих пор ожидаю. Но всегда будет существовать возможность того, что я могла это прекратить, если бы просто поступила по-другому. Вот только я никогда не буду знать наверняка.

– Я не хотела этого, – шепчу я. – Он пытался вытащить меня из дома, а я изо всех сил упиралась, и в итоге он вывихнул мне плечо. Я сделала все, что могла.

Мне приходится сглотнуть, чтобы голос не дрогнул. Я не хочу молить его о сочувствии и прощении, раз он их до сих пор не почувствовал.

Он долго и пристально на меня смотрит. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом снова закрывает. Качает головой и заходит в дом один. Когда я следую за ним, он уже закрылся в своей комнате.

Я смотрю на закрытую дверь, чувствуя опустошение от шока – от того, что рассказала ему, и от того, что все прошло так ужасно. Я думала, что он, возможно, единственный человек, который сможет увидеть, что скрывается за всей этой уродливой ситуацией. Единственный человек, который прижмет меня к себе и скажет: «О, Джулиет, мне так жаль, что это случилось».

Если даже Дэнни не может мне этого простить, то кто, черт возьми, сможет?

* * *

На следующее утро Дэнни уезжает в колледж, сказав мне, что обязательно позвонит. «Я знаю, нам нужно поговорить. Но я пока не готов».

Но он не звонит. Три дня от него нет ни слова, и даже Донна начинает беспокоиться.

Это одновременно разбивает мне сердце и вызывает жуткую злость. Он забрал то, что я больше всего в себе ненавижу, и заставил меня чувствовать, будто все еще хуже, чем я думала. Вся доброта, которую он тщательно в себе взращивал, исчезла, как только подверглась испытанию. А что будет со мной, если он разорвет наши отношения? Если Аллены меня выгонят, куда я пойду? Я не смогу снять жилье до своего совершеннолетия в апреле, да и заработанного в закусочной вряд ли хватит, чтобы прожить до конца учебного года. Для Дэнни это всего лишь конец отношений. Для меня же это станет концом всего.

Через четыре дня после его отъезда я замечаю у закусочной джип, похожий на машину Люка. Это не может быть он, но мой взгляд все равно устремляется в сторону автомобиля, когда он отъезжает. Я знаю, что приняла желаемое за действительное. Просто я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня прямо сейчас. Чтобы мне сказали, что все наладится, что я не виновата. Но этим человеком в любом случае не может быть Люк.

В тот вечер наконец-то звонит Дэнни.

– Мне жаль, – говорит он. – Мне правда очень жаль.

Я испытываю такое облегчение, что начинаю плакать, но в то же время в груди нарастает гнев. Он держал меня несколько дней в неведении, все ли между нами кончено или нет; он заставил меня поверить, что я ему противна.

– Я знаю, что был не прав, – продолжает он. – Мне просто нужно было осмыслить это, вот и все. Вчера вечером я сильно напился, и Люк сказал…

У меня отвисает челюсть. Из всех возможных вариантов развития событий мне никогда не приходило в голову, что он поделится с кем-то другим моим самым ужасным секретом. Особенно с Люком.

– Ты рассказал Люку?

– Я не собирался, милая. Просто… я выпил, и, ты знаешь, я никогда не пью, и в итоге все это вылилось наружу.

Я крепко зажмуриваюсь. То, что об этом узнал Дэнни, – ужасно, но то, что об этом узнал Люк, – настоящая катастрофа.

– Ты не должен был ему рассказывать, – шепчу я.

– Поверь мне, я знаю. Я получил за это фингал под глазом.

– Что?

– Он заехал мне, а потом наорал кучу всего. Я был очень зол, но, когда он уехал, понял, что он прав, – тебе было пятнадцать или меньше, и, вероятно, тебе больше некуда было пойти. Я не справился. Мне так жаль.

– Ты оставил меня в подвешенном состоянии на целую неделю, Дэнни, – шепчу я. – Я даже не знала, встречаемся мы или уже нет.

– Конечно, встречаемся. Я просто слишком много внимания направил на… – Он замолкает, и у меня перехватывает дыхание.

– Направил слишком много внимания на что?

Он вздыхает.

– На осознание того, что тебе… этого охота. Секса. Как тогда, осенью.

Сердце сжимается. Он думал, что я шлюха и сама во всем виновата.

– Ух ты, Дэнни.

– Я знаю, мне жаль. Послушай, я просто к такому не привык. Меня всегда учили довольствоваться малым, поэтому я удивлялся, что тебе всегда хочется большего. Но когда ты рассказала, что с тобой произошло, я просто представил… не знаю. Представил тебя с ним. – У него срывается голос. – Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста.

Какая-то упрямая часть меня не хочет этого делать. Но как я могу винить Дэнни за мысли, которые мне самой не дают покоя?

– Люк ведь никому не скажет, правда? Он ведь не станет заявлять об этом?

– Думаю, не станет. Именно он предположил, что ты не стала тогда заявлять из-за страха, что мы всё узнаем.

Слава богу. Я мысленно вижу всеобщий шок, который охватил бы церковь, если бы прихожане узнали, что я спала со своим сводным братом, который гораздо старше меня. Многие из них, скорее даже большинство, тихо бы винили в этом меня.

– Ладно. Просто… убедись, что он никому больше об этом не расскажет. Пожалуйста. Даже если он не заявит, это может сделать кто-то другой.

Он тяжело вздыхает.

– Я не видел его после драки, но да, я скажу ему, когда он вернется.

Я замираю.

– Его не было со вчерашнего дня? Это нормально?

– Нет, – отвечает он, – но он правда был в бешенстве.

Я думаю, не сказать ли Дэнни о том, что мне показалось ранее. Но таких джипов, как у Люка, полно, и это даже звучать будет дико – что Люк проехал восемь часов на север ради меня.

Но если вспомнить его реакцию на случай с велосипедом прошлым летом… Может, не так уж дико это звучит.

Перед рассветом меня будит стук во входную дверь. Когда я спускаюсь, пастор и Донна уже разговаривают с двумя полицейскими.

Пастор поворачивается ко мне, глаза у него темные и недовольные.

– Твой сводный брат в больнице. – Он скрещивает руки на груди. – Он думает, что за этим стоят Дэнни и Люк.

Я хмурюсь.

– Это невозможно.

– Мы так и сказали, – говорит он. – Они в восьми часах езды отсюда. Но кто-то, подходящий под описание Люка, был на том месте, а его джип видели до этого в городе.

Я с трудом сглатываю. Боже, Люк, что ты наделал?

Ответ очевиден. Он защищал меня.

Более того – он мне поверил. Он не стал обвинять меня в произошедшем. Ему не потребовалось уточнять, какую я сыграла в этом роль и почему не приложила больше усилий, чтобы спастись.

Он просто направился прямиком к виновному, Джастину, и заставил его заплатить за все, что он сделал.

– Я говорила с ними обоими вчера вечером, – бесстрашно отвечаю я. – Они оба были в квартире.

– Вы в этом уверены? – спрашивает один из полицейских.

Донна долго на меня смотрит.

– Я первая ответила на звонок, – добавляет она. – Они действительно оба были в квартире.

Она солгала – ради меня, ради Люка или ради нас обоих. Она солгала.

Я извиняюсь и говорю, что мне нужно собираться в школу. Когда полицейские уходят, я убегаю, не сказав никому ни слова, и звоню Люку, как только выхожу за дверь. Я никогда до этого ему не звонила, а его номер взяла из общей беседы с Дэнни. Сердце тяжело бьется, пока я жду ответа.

Он отвечает на пятом гудке, голос хмельной и хриплый.

– Джулиет?

– Полиция приходила в дом пастора несколько минут назад, они искали вас. Я сказала им, что разговаривала с вами обоими вчера вечером. Если они появятся в вашей квартире, ты должен сказать им, что был дома. Я попрошу Дэнни подтвердить эту историю.

Секунду он молчит.

– Я отвечаю за то, что сделал, и сделал бы это снова. Я не собираюсь врать.

Я в отчаянии зажмуриваю глаза. Снова та же самая фигня, что и на пляже… Люк защищает меня, как умеет, но отказывается защищаться сам.

– Люк, пожалуйста. Ты хочешь позволить растлителю малолетних стать жертвой, в то время как сам отправишься в тюрьму за нападение при отягчающих обстоятельствах?

– Я не собираюсь ускользать, будто сделал что-то неправильное.

– Если ты не хочешь делать это для себя, сделай это для меня и Донны. Мы обе солгали про тебя полицейским. И если вся эта история всплывет наружу, все жители Родоса узнают о случившемся. Ты представляешь, каково мне придется – сидеть перед всеми в церкви каждое воскресенье и слушать, как пастор говорит о девушке, которая подверглась домогательствам? Боже, он уже рассказал половину истории. Все слышали о моем вывихнутом плече и о том, что я боялась возвращаться домой.

Он вздыхает.

– Джулс, это в любом случае не имеет значения. Я уверен, что где-нибудь по дороге меня поймала камера. Я вчера еще и на занятиях не был.

– Просто попробуй, – умоляю я. – Пожалуйста.

Спустя мгновение он снова вздыхает.

– Сделаю все, что в моих силах. И мне жаль. Я не хотел превращать это в нечто такое, что потом тебе аукнется.

– Люк… – начинаю я, и мой голос срывается. – Не извиняйся. Я счастлива от того, что ты сделал. Я чертовски счастлива.

Я прерываю разговор, прежде чем разреветься, потому что мне нужно держать себя в руках для следующей части плана, и я неистово молюсь, чтобы все прошло гладко.

Чтобы добраться до больницы, нужно ехать с тремя пересадками на автобусе и еще немного на велосипеде. На стойке регистрации я спрашиваю Джастина Мида, слегка запнувшись, прежде чем сказать, что я его сестра. Мне сообщают, что ему делают диагностику, но меня позовут, когда его переведут в палату. Я жду два часа, прежде чем мне разрешают его навестить. У меня будут проблемы из-за того, что я так сильно опоздаю в школу, но сейчас меня это не волнует.

Джастин один – слава богу – и спит. Вся голова у него забинтована. Я бы даже не узнала его, если бы не увидела имя на больничном браслете. Полицейские сказали, что, помимо всего прочего, Люк сломал ему глазницу.

– Джастин, проснись, – говорю я, толкая его в плечо.

Он стонет. Уцелевший заплывший глаз поворачивается в мою сторону.

– Это ты сделала, гребаная тварь.

– Жаль, что не я это сделала, – рычу я. И я действительно так считаю. Я столько времени провела с чувством вины и на самом деле до сих пор ее чувствую, но реакция Люка говорит мне… что, может быть, в этом не было моей вины. – Кстати, тебе известно, какое наказание грозит за изнасилование, если жертве не исполнилось шестнадцать лет? Четыре года. Но это только за один эпизод изнасилования. Интересно, сколько эпизодов они насчитают тебе?

– Лживая стерва. Это не было изнасилованием, ты ничего не сможешь доказать.

– В самом деле? А как тогда называется ситуация, когда совсем маленькая девочка говорит нет, а ты все равно это делаешь? Как бы ты назвал ситуацию, когда она говорит нет, а ты выворачиваешь ей плечо в попытке принудить? У меня, кстати, есть свидетели. Я рассказала Хейли, когда все произошло, и Алленам тоже.

Последнее – ложь, но он об этом не узнает.

– Хейли еще большая шлюха, чем ты. – Он пытается засмеяться, но закашливается. – Ей тоже никто не поверит.

Я пожимаю плечами.

– Может, и нет. – Я поднимаю телефон. – Но держу пари, они поверят вот этому.

Он мрачно смотрит, но перестает болтать. Он знает, что с таким доказательством ему крышка.

– Чего ты хочешь? – наконец спрашивает он.

Я киваю на его смартфон, лежащий на тумбочке.

– Звони полицейским. Скажи им, что ты облажался. Скажи им, что у тебя случилось помутнение рассудка. Скажи им, что это никак не могли быть Дэнни с соседом по комнате, потому что они находятся в восьми часах езды к югу отсюда. Скажи им, что ты задолжал каким-то парням, и это, скорее всего, были они.

Он отмахивается.

– Я позвоню позже.

– Ты действительно думаешь, что я поверю тебе после всего? Звони им сейчас.

Я не ухожу из его палаты, пока не слышу, как он полностью отказывается от своих показаний, а затем спешно покидаю больницу, надеясь, что, если успею в школу к полудню, они не расскажут пастору. Я в трехстах метрах от велосипеда, когда замечаю мать с молодой женщиной лет под тридцать – наверное, девушкой Джастина.

Я – ее единственный оставшийся ребенок и не видела ее целый год, но уверена, что разговор пройдет плохо. Я была для нее бельмом на глазу с самого детства – обузой, от которой сбежал ее первый муж, а затем подростком, на которого часто засматривался второй. «Скатертью дорога» – единственные слова, которые она сказала, когда я объявила, что съезжаю.

Я оглядываюсь по сторонам, надеясь убежать, но ее взгляд задерживается на мне, и она ускоряет шаг.

Ну вот, начинается.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спрашивает она. – Ты уже убила моего сына, и теперь у тебя хватает наглости заявляться сюда после того, как ты чуть не убила моего приемного сына?

– Я не виновата в том, что с ними случилось.

Вот только в моем голосе не слышно убежденности, потому что я с ней отчасти согласна. Из-за меня Джастин в больнице, и, вероятно, из-за меня умер брат.

– Ты токсичная, – шипит она. – Ты была токсичной, как только появилась из моей утробы. Лучше не попадайся мне на глаза.

Женщина рядом с ней – которая никогда прежде меня не видела – энергично кивает.

– И держи своего парня подальше от Джастина.

– А ты, должно быть, его девушка? – ехидно спрашиваю я. – Удивительно. Ты где-то на пятнадцать лет старше, чем ему нравятся.

Мать бьет меня так быстро, что я не успеваю подготовиться.

В левом ухе звенит, щека горит, и мгновение я просто стою, ошарашенная. Пощечины на протяжении всей жизни должны были приучить меня быть всегда настороже, но за два года с Алленами я расслабилась. Я почти забыла, что есть люди, как мать, которые думают, что, дав тебе жизнь, они автоматически получают право бить тебя, когда и где им вздумается.

Рука так и чешется залепить ей в ответ, дать ей попробовать собственное лекарство, но она все еще мой законный опекун, и осталось еще несколько месяцев до моего совершеннолетия, которые она может сильно усложнить, если захочет.

Поэтому я сдерживаюсь, но делаю один большой шаг, пока не оказываюсь с ней лицом к лицу.

– Я веду счет, Эми. – Я никогда больше не назову ее мамой. – Я запомню каждый твой удар. А когда придет время, я, черт возьми, отплачу тебе за каждую пощечину.

Я прохожу мимо нее, врезаясь в ее плечо с такой силой, что она натыкается на девушку Джастина.

– Ты гребаная стерва! – кричит она у меня за спиной, и прохожие поворачиваются, чтобы поглазеть. – Мне следовало сделать аборт!

Я иду, не останавливаясь, к велосипеду, будто не слышу ее. Отстегиваю замок, выезжаю с парковки и только когда оказываюсь за углом, слезаю с него и валюсь на землю.

Эта поговорка про палки и камни[8]просто чушь собачья. Слова причиняют самую жуткую боль, потому что они никогда, черт возьми, не исчезают. Не важно, что я заявляю миру: то, что сказала мать, или то, что сказал Джастин, – я хожу с этим, как с пятном, и знаю наверняка, что оно никогда не смоется.

Я киплю от злости – на всех них и на все то, что произошло, – но, когда слезы наконец высыхают, я чувствую начало чего-то другого, чего-то спокойного и обнадеживающего. Потому что, как бы это все ужасно ни было, в этом есть нечто прекрасное.

Наконец-то кто-то встал на мою сторону. Кто-то, кто знает, что произошло, и все равно встал на мою сторону.

Это позволяет мне надеяться на то, что, даже будучи запятнанной и токсичной, я смогу когда-нибудь стать любимой. Такое чувство, будто я уже любима.

Глава 15

Сейчас

Когда гипсокартон прибит, Люк начинает помогать мне с грунтовкой.

Мы работаем в разных комнатах и едва видим друг друга, но, когда встречаемся, я чувствую, что он пытается меня понять. У него тысяча уважительных причин ненавидеть меня, но сейчас появился один небольшой повод не делать этого, и у него не получается сопоставить эти противоречивые факты. Жаль, что он так просто не перестанет пытаться.

Когда заканчивается грунтовка, Донна просит нас съездить за ней вместе. Она весь день сидит в гостиной, перебирая фотографии. Я открываю рот, чтобы сказать, что нет никакой необходимости ехать вместе, или она могла бы поехать, а я осталась бы разбирать фотографии… но ее взгляд меня останавливает. Она до сих пор верит, что мы можем исцелить друг друга, даже несмотря на то, что мы с Люком едва разговариваем. Вряд ли я смогу убедить ее в обратном.

Мы едем в хозяйственный магазин, не говоря друг другу ни слова большую часть поездки, но как только паркуем машину, Люк поворачивается ко мне.

– Сколько из заработанного тобой в закусочной пошло мне на еду?

Я сдавленно смеюсь, открывая дверь ма- шины.

– Поверь, я больше не испытываю нужды в деньгах, если ты вдруг чувствуешь необходимость вернуть их мне.

Он кладет руку мне на предплечье.

– Почему ты не рассказала мне?

Я смахиваю его ладонь и вылезаю из машины.

– Ты делаешь из мухи слона. Ты выглядел так, словно умирал с голоду. Какой бы злодейкой ты меня ни считал, я не большой любитель наблюдать, как у кого-то наступает голодная смерть.

– Тогда взгляни в зеркало, – бормочет он.

Ха, черт возьми, ха, Люк.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы оказываемся в тишине хозяйственного магазина, осматривая пустые проходы. Кроме парня на кассе, больше, кажется, никто меня даже не узнаёт. Люк берет грунтовку, а я хватаю хозяйственные салфетки. Он настаивает на том, чтобы оплатить, хотя я, вероятно, зарабатываю больше него.

Мы перекладываем покупки в багажник, когда я улавливаю звук щелчка камеры. Какой-то тупой мальчишка стоит с поднятым айфоном и даже не успевает опустить руку, как Люк сокращает расстояние и уже возвышается над ним.

– Удаляй, – рявкает он.

– Вы не можете заставить меня удалить снимок, – отвечает мальчишка. – Мы в общественном месте. Это законно.

Стоит отдать ему должное… нужно иметь огромное мужество или богатенького папочку, чтобы стоять и разглагольствовать о своих правах, когда над тобой нависает парень размером с Люка.

– Меня не волнует, законно или нет. Я не дам тебе сделать фото без ее разрешения. Удаляй.

Пацан собирается убрать телефон в карман, но Люк оказывается быстрее. Он выхватывает айфон и выходит на улицу, швыряя его в ливневую канализацию.

– Проблема решена.

Мальчишка что-то бормочет себе под нос, а Люк возвращается к машине.

– Не нужно было этого делать, – тихо говорю я.

Он опускает плечи, словно разочаровался сам в себе. Он не перестает защищать меня даже сейчас.

Хотя ради всеобщего блага я бы хотела, чтобы он перестал.

* * *

В тот вечер после обеда Донна усаживает нас за стол в гостиной.

– Посмотрите на фотографии, которые я нашла. Думаю, вы даже не помните, но в местной газете писали о сёрферах в Лонг-Пойнте и поделились со мной снимками.

На первой фотографии – единственной, которую они в итоге напечатали, – я стою между Дэнни и Люком, мы одеты в купальные костюмы, ветер развевает наши волосы. Дэнни улыбается в камеру, а я смотрю на Люка. Я совершенно точно помню, что чувствовала в тот момент: я не могла не смотреть на него и не подойти на шаг ближе. Я по полной использовала моменты, когда никто не смотрел, а потом долго и отчаянно по нему вздыхала.

Я до сих пор так себя чувствую. Когда вижу, что он тянется к чему-то рукой, с трудом сдерживаюсь, чтобы не провести пальцами по его венам. Когда он садится, с трудом сдерживаюсь, чтобы не прильнуть губами к его макушке и не проверить, до сих пор ли его волосы пахнут солью и тем шампунем, которым он раньше пользовался. Когда он входит в комнату, из последних сил борюсь с желанием подойти к нему и положить голову ему на грудь.

Я борюсь изо всех сил, как и раньше, чтобы скрыть свои чувства. До этого момента я просто не осознавала, что у меня это так… плохо получалось. Интересно, сейчас все так же?

Люк достает следующую фотографию, и по моим рукам бегут мурашки. Мы с Дэнни улыбаемся в камеру, а Люк смотрит на меня – точно так же, как я смотрела на него на предыдущем снимке.

Господи, неужели Донна правда этого не видит? Неужели Дэнни этого не видел? Так, черт возьми, очевидно, что между нами было. Если бы они догадались об этом, всей беды можно было избежать. Я бы просто была девушкой Дэнни подросткового возраста, которая больше никому не интересна и от которой он спокойно избавился.

А Люк и я… Я не знаю. Не знаю, кем бы мы могли стать. Все эти сослагательные бы – для Дэнни, для меня, для Люка – грозятся раздавить меня.

– Пойду-ка я спать, – шепчу я, а Донна похлопывает меня по руке, отдавая должное не за ту печаль, о которой она думает.

Мне удается почистить зубы и раздеться до того, как начинают литься слезы. Я плачу в темноте и спрашиваю себя, как вообще возможно, что спустя все это время ничего не изменилось. Я до сих пор плачу не из-за того парня. Я до сих пор чувствую, что умру без него.

Меня будит звук открывающейся двери. Пол громко скрипит под ногами Люка, когда он приближается в одних пижамных штанах. Я втягиваю воздух при виде него – накачанных мышц, широких плеч и того, как его штаны свисают с узких бедер.

Мы встречаемся взглядами, сердце бешено колотится, но я не могу отвести взгляд.

Я никогда не ощущала такого жжения при виде Дэнни. Чувствую себя на пределе, а жжение продолжается, нарастает, вызывая лихорадку, ослепляя. К тому моменту, как он доходит до кровати, я до такой степени взвинчена, что уже не могу сказать нет. Неспособна на это.

Пока он разглядывает меня, у него раздуваются ноздри, будто он ненавидит меня или себя за то, что вот-вот произойдет.

Мне все равно, ненавидишь ли ты меня, Люк. Просто не останавливайся. Не уходи.

Он забирается на кровать, заключая меня в плен – упирается руками по обе стороны от моей головы. Потом он плотно прижимает губы к моим, словно не было всех этих лет. Его поцелуй полон жара, язык жаждущий, рука зарывается в мои волосы.

От него пахнет так же, как всегда, – сочетание запахов кожи, мыла и песка, которое всегда его отличало. Я дышу глубоко, желая сохранить этот аромат навсегда, желая, чтобы все замедлилось и в то же время ускорилось, пока у одного из нас не проснулась совесть.

Люк приподнимается только для того, чтобы откинуть разделяющее нас одеяло. Его возбужденный член упирается мне в живот, твердая грудь давит вниз. Он скользит рукой мне под бра, обхватывает одну грудь, сжимая и пощипывая сосок, заставляя меня тихонько вскрикнуть.

Затем он стягивает бра и припадает ртом к груди, посасывает ее, пока я выгибаюсь навстречу ему, молча умоляя о большем, но не желая попросить вслух.

Мне и не нужно – он знает меня лучше, чем я себя.

Он тянется вниз и стягивает с меня шортики, ведет одним пальцем между ног и просовывает его внутрь. Резкий выдох вырывается у него изо рта, когда я обхватываю его влажным и тугим влагалищем.

Я спускаю его шорты ровно на столько, чтобы дать члену высвободиться, и он тут же упирается в меня, трется там, где уже влажно и тепло. Я ничего не говорю, только встречаюсь с ним взглядом, и этого достаточно. Он знал, что моим ответом будет да. Да было с того момента, как он вошел в закусочную десять лет назад, задолго до того, как я осознала это, и ничего с тех пор не изменилось.

Он толкается в меня и рычит: «Джулс».

Я так давно не слышала этого прозвища.

Он выходит из меня и снова толкается внутрь, с каждым разом все грубее и жестче. Он обхватывает ладонями мои ягодицы, широко их раздвигая, чтобы я приняла его как можно глубже.

Боже, как я скучала по этому. По его весу, его запаху, по тому, как он наполняет меня внутри – до такой степени, что это почти чересчур. Я веду руками по его волосам, потом ногтями впиваюсь в спину. Я вцепляюсь в него, выгибаюсь, чтобы стать еще ближе, призывая его двигаться быстрее. Нет никого, кто бы нас остановил, но мы можем сделать это сами. Мы должны себя остановить.

Он подчиняется, отдавая мне все, приглушенно ворча в мою шею, наши тела скользкие от пота. Я с трудом делаю вдох, когда внутри словно что-то щелкает, мышцы сжимаются вокруг члена, и волна тепла накрывает меня.

– Я… – успеваю произнести, перед тем как кончить так сильно и неожиданно, что все остальное в мире замолкает. Я слепа, глуха и нема и лишь смутно осознаю, что Люк делает еще несколько резких толчков и кончает вслед за мной, яростно кусая меня в плечо.

Его тело расслабляется, и он падает, сминая меня под собой, а я этим наслаждаюсь. Я этого хочу, хочу, еле дыша, ощущать его всего целиком. Хочу остаться так навсегда.

Люк перекатывается на бок и притягивает меня к себе, прижимая лицом к груди и крепко обнимая руками. Это все, чего я хотела долгие, долгие годы, и это могло быть частью нашей обыденной жизни, если бы я все к черту не испортила. Но я испортила, и сейчас ничего нельзя исправить. Я собираюсь попрощаться с ним снова через несколько недель.

Тогда я думала, что это меня убьет. Сейчас я не понимаю, как это вообще могло меня не убить.

Слезы текут по лицу, а плечи трясутся.

– Думаю, тебе сейчас лучше уйти, – шепчу я.

Он замирает, на лице мелькает боль – которую я видела раньше, – прежде чем его выражение снова становится абсолютно непроницаемым.

Поднявшись с кровати, он уходит, не сказав ни слова. Я причинила ему боль. Пожалуй, это к лучшему.

Глава 16

Тогда

МАЙ 2014

Последние месяцы учебы в школе окончательно развеивают мои иллюзии. Хейли тоже не собирается учиться в колледже – она подала документы в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к своему парню, но не поступила, – а все остальные собираются. Они приходят на занятия в студенческих толстовках. Девчонки сравнивают покрывала, которые выбрали для кроватей в общежитии, и делятся слухами о том, что их ждет. Такое ощущение, что у всех вокруг заведен какой-то мотор внутри, но когда я поворачиваю ключ, чтобы завести свой, он только один раз щелкает и тут же глохнет.

Я же даже не могу выбрать учебную программу. Восемнадцать – вроде слишком юный возраст, чтобы считаться неудачницей, но никто даже не спрашивает, что я запланировала. Впрочем, они, наверное, ничего от меня и не ожидали.

Я прошла тесты по профориентации онлайн, и каждый последующий звучит для меня более уныло, чем предыдущий. Я люблю музыку, но я не хочу быть учителем музыки. Сбор средств в симфоническом оркестре – еще один предложенный вариант, но я не могу представить, чтобы сбор средств или симфония доставляли мне удовольствие. Даже сами тесты в отчаянии пытаются мне сказать: «Ты ни на что не годишься… просто придумай какую-нибудь ерунду». Надеюсь, у меня получится достаточно накопить к августу, чтобы снять где-нибудь комнату, но на этом мои планы заканчиваются.

– Не все поступают в колледж, – успокаивает Дэнни во время нашего телефонного разговора. – Может быть, ты создана, чтобы стать женой и мамой.

Низкий раскатистый голос Люка ласкает слух.

– Не создана.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть женой и мамой, – возражает Дэнни.

– Нет, но это не то, чего, черт возьми, она хочет от жизни. Это то, чего ты от нее хочешь.

– Это неправда, – отвечает Дэнни, прежде чем закрыть за собой дверь.

Я неизбежно задаюсь вопросом, был ли это последний раз, когда я услышала голос Люка до следующей осени. Однако всего несколько дней спустя, войдя в дом, я первым делом вижу улыбающуюся Донну.

– У меня новости, – говорит она. – Люк снова приедет к нам на лето.

Пастор хмурится и тычет языком в щеку. Значит, новость хорошая только для одного из них.

– Здорово, – отвечаю я. Мой голос звучит приглушенно, улыбка вымученная, но не из-за того, что я, как и пастор, не испытываю энтузиазма. Это из-за того, что искра внутри меня моментально разгорелась в дикий пожар. Я в экстазе, во мне все кипит от радости, сердце бешено колотится, но я не могу позволить себе показать даже намека на это.

Любопытно, что заставило Люка передумать?

* * *

Я пропускаю выпускной. Во-первых, у меня не было ощущения праздника, а во‐вторых – и это было основной причиной, – я боялась, что заявятся мои сводные братья и устроят заварушку.

В вечер, когда ребята должны приехать домой, я возвращаюсь на велосипеде из закусочной. Они катались на сёрфах по пути сюда, где-то к югу от дома, и поэтому только сейчас вытаскивают вещи из джипа Люка. Я заезжаю внутрь, промокшая до нитки под дождем, начавшимся на полпути домой. Прислоняю велосипед к гаражной стене – наверняка я выгляжу как утопленная крыса, – и мой взгляд направляется мимо Дэнни, прямиком на Люка. Требуется огромное усилие, чтобы не таращиться на него во все глаза – мокрые темные волосы откинуты с лица, кроме единственной выбившейся пряди, глаза блестят в вечернем свете.

Дэнни осторожно меня обнимает, видимо, чтобы не запачкаться.

– Я бы заехал за тобой, если бы ты мне написала.

– Все в порядке, – отвечаю я, вытирая руки бумажным полотенцем. – Мне в любом случае нужно было привезти велосипед домой.

Люк хмурится. Год назад я бы подумала, что его бесит забота Дэнни или сама идея поехать и забрать меня. Сейчас же я в этом не уверена.

За ужином парни говорят об учебе – Дэнни рассказывает гораздо больше. Единственный раз, когда Люк действительно оживает, – это когда разговор заходит о сёрфинге. Весенние каникулы он провел где-то недалеко от Кабо в Нижней Калифорнии в погоне за очередной большой волной. Весной он также участвовал в нескольких соревнованиях и победил в каждом из них. Очевидно, что учеба для него имеет второстепенное значение.

– Тебе надо поступать в Санта-Круз этим летом, – говорит Дэнни.

– Ни за что, – отвечает Люк и втыкает вилку в свиную отбивную. – У меня доска отстойная, а там гораздо более конкурентная среда.

– Люк, надеюсь, ты уделяешь хотя бы малую толику внимания истинной причине, по которой находишься в Сан-Диего, – нараспев произносит пастор. – Невозможно заработать на жизнь, плескаясь в воде.

– Келли Слейтер[9] зарабатывает по три миллиона в год, – говорю я, прежде чем успеваю себя одернуть.

Все смотрят на меня с удивлением. Даже я удивлена. Я вообще никогда не участвую в спорах в этом доме.

Пастор плотно сжимает губы.

– Полагаю, это сёрфер, Джулиет, но ты только сильнее убедила меня в мысли, что он является исключением, а не правилом, ведь я даже никогда не слышал о нем.

На долю секунды мы с Люком встречаемся взглядами. Между нами происходит немой разговор, в котором Люк говорит, что не надо утруждать себя спорами, защищая его, а я отвечаю, что не могу позволить пастору втаптывать в грязь его мечты. Мы снова молча препираемся, как прошлым летом, только в этот раз мы друг друга опекаем. Мы друг друга от них защищаем.

Будет гораздо лучше, если все вернется на круги своя.

В тот вечер мы идем на пляж и встречаемся с той же компанией, с которой тусовались в прошлом году, – Харрисоном, Калебом, Бэком, их подружками и парой новых парней, Лиамом и Райаном.

Либби с Грейди тоже приходят. Здорово, что мы можем встречаться с Либби даже после школы, но я не могу сказать то же самое о Грей- ди – теперь, когда он выпустился и скоро начнет подготовку у пастора, он стал еще более надменным и чопорным, чем был. Я до сих пор не понимаю, зачем он вообще ходит на эти вечеринки и слушает, как парни обсуждают сёрфинг.

Дэнни говорит всем, что рассчитывает начать играть в этом году, так как квотербек[10]первого состава только что выпустился. Они в ответ подбадривают его со сдержанным во- одушевлением, но поговорить хотят о Люке.

– Забудь ты о футболе, – говорит Харрисон. – И о колледже тоже забудь. Тебе нужно начать участвовать в более крупных турнирах. Вроде тех, что проводит Всемирная лига сёрфинга. Так ты найдешь спонсоров.

Люк пожимает плечами.

– Это слишком дорого. У парней, которые участвуют в лучших турнирах лиги, по четыре классных доски, и каждый тратит порядка пятидесяти тысяч в год на поездки. У меня нет пятидесяти тысяч, чтобы потратить их на что-то, что только может выстрелить. У меня нет пятидесяти тысяч даже на то, что точно выстрелит.

Вот только… больше всего на свете ему бы хотелось стать профессиональным сёрфером. А что может быть лучше, чем строить карьеру в том деле, которое ты так сильно любишь, что готов заниматься им бесплатно?

– Может, попробуешь через приложение по сбору средств GoFundMe? – тихо предлагаю я.

– Не уверен, что желание Люка заниматься сёрфингом считается благотворительным пожертвованием, – говорит Грейди с издевательским смешком, но никто не смеется вместе с ним.

– Там полно желающих, которые просят не на благотворительность, – возражает Калеб.

Грейди закатывает глаза.

– Таким способом ему не собрать пятьдесят тысяч.

Я зло сверлю его глазами.

– Он мог бы собрать достаточно, чтобы купить новые доски для сёрфинга и оплатить вступительные взносы. Это стало бы отличным началом. А ты, я так думаю, предлагаешь, чтобы он просто помолился на деньги?

– Джулиет! – тихо ворчит Дэнни.

Люк неотрывно смотрит на меня, в его глазах отражаются языки пламени. Он приподнимает бровь. «За себя ты постоять не можешь, но будешь драться за меня», – говорит его взгляд.

«Да, – молча отвечаю я. – Привыкай».

* * *

В воскресенье утром я пою, но как только служба заканчивается, мы с Донной мчимся обратно домой, чтобы приготовиться к визиту Аарона Томлинсона – главы церковного совета штата. Она говорит парням, чтобы те шли заниматься сёрфингом и не мешали нам, а я борюсь с раздражением от того, что должна помогать одна.

Мистер Томлинсон приезжает ранним вечером, чуть позже вернувшихся домой ребят, – бледный мужчина с пухлыми руками и фальшивой улыбкой, за рулем потрепанного «Форда Таурус». При этом он кажется настолько же довольным собой, насколько Донна и пастор довольны им.

За ужином он расспрашивает пастора о планах относительно церкви и услуг, которые он предлагает общине. Расспрашивает Донну о том, как она проводит свои дни, и размышляет, получилось бы у нее уделять больше времени управлению церковным женским клубом, если бы она меньше времени тратила на сад.

У меня возникает нестерпимое желание придушить этого дяденьку голыми руками задолго до того, как он поворачивается ко мне.

– А как насчет тебя, Джулиет? Аллены предоставили тебе потрясающую возможность, забрав тебя к себе. Ты, конечно же, не собираешься потратить ее впустую.

Я чувствую, как начинают гореть щеки. До этого момента я не осознавала, что мистер Томлинсон знает о моем прошлом. Я думала, что нахожусь здесь в качестве девушки Дэнни, а не в качестве плохой девочки, которой позволили стать хорошей. Донна морщится, уставившись в тарелку, но больше всего мое внимание приковано к Люку. Он сощуривает глаза и так крепко сжимает вилку, что рискует ее сломать.

– Этой осенью я буду ходить на занятия в местном колледже, – наконец отвечаю я.

– Да, дорогая, – говорит он, – но какие у тебя планы? Ты ведь не собираешься всю жизнь зависеть от милосердия пастора?

Люк с такой силой кладет руку на стол, что мы все подпрыгиваем. Все воспринимают это как случайность, но я подозреваю – судя по его плотно сжатой челюсти, – что это не так.

– Нам очень нравится, что Джулиет здесь, – говорит Донна искренним голосом. – Я буду рада, если она останется здесь навсегда.

– А что насчет миссии в Центральной Америке, о которой вы говорили? – спрашивает он. – Вы планировали ее на протяжении десятка лет.

Я поднимаю взгляд от тарелки. Я знала, что Донна обсуждала возможность когда-нибудь открыть представительство, но не думала, что уже обдумывались детали.

Донна дипломатично ему улыбается, слегка пожимая плечами.

– Мы еще молоды. У нас будет время для этого позже. К тому же нам бы не хотелось уезжать до тех пор, пока Дэнни не закончит с учебой. Нам всем придется приложить немало усилий, чтобы все получилось.

У меня непроизвольно открывается рот, когда я перевожу взгляд с нее на Дэнни. Она думает, что он поедет с ними? А что он думает по этому поводу?

Это очень странно, но мысль об их переезде не пугает меня – наоборот, она наполняет меня светом. Если Аллены собираются уехать, значит, и я могла бы уехать… от них. Замысел, который на протяжении месяцев периодически проникал в мою голову, неожиданно становится возможным. Я даже не уверена, осознавала ли это до настоящего момента.

Всем, кто спрашивал, я заявляла, что не имею ни малейшего понятия, чем хочу заниматься. Может, у меня и было представление… Я просто не могла понять, с чего начать.

Мистер Томлинсон возвращается ко мне, не подозревая или, возможно, неоднозначно воспринимая тот хаос, который вызвал за столом.

– Поэтому, моя дорогая, тебе нужен своего рода долгосрочный план. Нужно поставить себе цель, выходящую за рамки местного колледжа.

Невозможно не заметить нотки легкого презрения в его голосе, словно он уже знает, что из меня ничего не выйдет; словно он уже знает, что я никогда не получу диплом – который он считает бесполезным.

– Я подумываю переехать в Лос-Анджелес, – отвечаю я. Это похоже на ложь – не то чтобы я всерьез думала об этом. Это мечта, не сильно отличающаяся от моей мечты учиться в Хогвартсе, когда я была маленькой. Но, возможно, разница между мечтой и замыслом заключается в том, насколько ты полон решимости осуществить задуманное. – Я имею в виду, как только накоплю достаточно денег. Чем я действительно хотела бы заниматься, так это петь.

Мы встречаемся с Люком взглядами. Его глаза горят… Это надежда?

– Но, Джулиет, тебе необязательно для этого уезжать в Лос-Анджелес, – говорит Донна с ноткой отчаяния в голосе. – Ты можешь остаться здесь. Получить музыкальное образование и преподавать в старших классах.

Я представляю себе это: я в бежевой юбке и дешевых балетках обучаю группу вялых подростков гаммам и сдержанным акапельным версиям популярных песен.

– Какая прекрасная идея! – восклицает мистер Томлинсон.

Они уверены, что Лос-Анджелес – это детская мечта, с которой я останусь без дома и буду играть на гитаре на улице, выпрашивая мелочь.

– Она не хочет преподавать, – цедит сквозь зубы Люк. – Она хочет петь.

Он таращится в тарелку, но ощущение, будто его гнев направлен на Донну – которая этого явно не заслуживает.

– Они правы, – тихо произношу я, потому что мне невыносимо терпеть, когда Донну критикуют, даже если вскользь. – Лос-Анджелес, вероятно, несбыточная мечта. Мне нужен запасной план.

Донна улыбается и накрывает мою руку своей, как бы вознаграждая. Легкое поглаживание по головке – и вот я уже радуюсь, как ребенок.

Только вот… Люк прав. И если бы я была посмелее, как он, я бы сказала им всю правду.

Позднее тем вечером, после ухода Томлинсона, когда на кухне уже убрано, мы с Дэнни сидим на крыльце, одни впервые за весь день.

– Ты знал, что твоя мама думает, будто ты переедешь с ними в Центральную Америку? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами. Полагаю, что от- вет да.

– Знаешь, я не уверен, что стану профессиональным футболистом. Все может случиться, понимаешь? Мама хочет открыть там школу. На это уйдет какое-то время, но в конечном итоге… Я мог бы стать там преподавателем по бизнесу, а ты – по музыке. У нас не будет много денег, но не думаю, что мы будем сильно нуждаться. Там все дешево, и мы, вероятно, могли бы выращивать многое сами.

Я ошарашенно смотрю на него. Жизнь, которую он описывает, взята прямиком из детского мультика, где кокосы и бананы падают с неба, когда ты голоден. Детишки в какой-нибудь захудалой деревне наверняка не горят желанием изучать гребаный бизнес или оттачивать на гитаре Jingle Bells.

– Дэнни… Я не уверена, что хочу преподавать. Думаю, я хочу выступать. Сочинять собственную музыку.

– Ты знаешь, сколько людей хотят заниматься тем же, но терпят неудачу? – спрашивает он. – Существует куча способов выступать, не переезжая в Лос-Анджелес. Шанс на то, что ты туда поедешь и все получится, пожалуй, даже меньше, чем выиграть в лотерею.

Я не спорю с ним, ведь его слова совершенно логичны. Но я также знаю, что если хочу выиграть в лотерею, то должна, черт возьми, по крайней мере принять в ней участие, потому что это моя жизнь, а не Дэнни.

* * *

– У тебя новый клиент, – говорит Стейси. – Он просил место именно в твоем сек- торе.

Я резко поворачиваю голову к своим столикам в углу. Там сидит один Люк, у него все еще мокрые волосы после утренних занятий сёрфингом.

Он изучает меню, такой взрослый и одинокий, и от его вида у меня как-то странно екает сердце. Это крохотный намек на пустоту, но я чувствую бездну где-то за ней, куда не хочу заглядывать.

Я бы подумала, что он случайно оказался в моем секторе, если бы Стейси не сказала об обратном.

Когда я приближаюсь к столику, он напряженно смотрит на меня, словно я являюсь чем-то смертельно опасным, что ему нельзя упустить из виду. Ни один мускул не дергается на его лице. Ни улыбки, ничего. Только взгляд напряжен.

– Привет, – говорю я, сглатывая от волнения. Прислоняюсь бедром к столу – единственный намек на то, что он не обычный посетитель. Хочу поблагодарить его за то, что он постоял за меня прошлым вечером, и извиниться за то, что не поддержала его. Но слова застревают в горле.

Он снова смотрит в меню.

– Что посоветуешь?

Это так странно. Зачем ты здесь, Люк? Почему ты садишься за мой столик, если стараешься избегать меня? Я не озвучиваю свои вопросы в основном потому, что какая-то странная часть меня не хочет, чтобы он уходил. Та часть, которая хочет в ближайшие двадцать или тридцать минут просто смотреть на него, на его широкие сгорбленные плечи, пока он в одиночестве поглощает еду.

– Любое из блюд, если любишь мясо и картошку, – отвечаю я. – Ничего из этого, если рассчитываешь дожить до пятидесяти. – Я нервно улыбаюсь.

Он не улыбается в ответ, а вместо этого продолжает пялиться в меню.

– Четвертое, пожалуйста.

– Кофе?

Он качает головой.

– Вода подойдет.

Подозреваю, что он хочет кофе, но пытается сэкономить. Подозреваю, что он бы не отказался от полноценного ланча. Он четыре часа провел в воде этим утром. Если бы он был моим другом, я могла бы его спросить. Но он ясно дал понять, что он мне не друг.

Я беру у него меню и делаю заказ. Каждый раз, когда я оглядываюсь, он смотрит на меня и выглядит таким голодным и одиноким, что в конце концов я не выдерживаю. Я беру для него плюшку из слоеного теста и подаю ее с кофе и соком.

– Я это не заказывал, – говорит он.

– Выглядишь голодным, – отвечаю я, убегая прочь. – За счет заведения.

Он ничего не говорит, когда я подливаю кофе и сок и подношу ему еду. Он молча смотрит на меня, пока я не кладу счет на стол.

Он достает бумажник.

– Не слушай Донну. Ты же не хочешь, черт возьми, преподавать.

Он встает из-за столика, не говоря больше ни слова, и уходит платить на кассу, а потом его крупная фигура протискивается в дверь, как солдат «Джи-Ай Джо»[11]в миниатюрном кукольном домике.

Ресторан кажется пустым без него. Я наклоняюсь, чтобы убрать за ним тарелку. Он оставил чаевые в размере своего заказа. Убираю их себе в другой карман, отдельно от остальных денег, будто они особенные.

* * *

Было бы довольно просто невзначай упомянуть Дэнни о визите Люка. Этим утром Люка посадили за столик в моем секторе. Люку было бы тоже довольно просто об этом упомянуть. Заехал сегодня утром на работу к твоей девушке. Еда там – отстой.

Однако никто из нас об этом не говорит.

К концу недели мне становится интересно, не придаю ли я этому слишком большое значение. Я вытаскиваю ту двадцатку, которую он мне оставил, из потрепанного экземпляра «Грозового перевала» и смотрю на нее, словно смогу отыскать скрытое послание.

Наверное, мне стоило бы задаться другим вопросом – почему я придаю этому слишком большое значение. Но еще лучше было бы обдумать его слова: «Не обращай внимания на Донну». Просто… именно из-за нее все так сложно. Ее любовь, ее вклад в меня подобны теплому пальто, в котором продолжаешь ходить в помещении в зимний день. Не могу заставить себя снять его, даже понимая, что в конце концов мне просто станет еще холоднее. И каждый раз, когда я все-таки решаюсь сбросить это пальто, она наклоняется и застегивает до конца молнию с любящей улыбкой.

– У меня для тебя хорошие новости, Джулиет, – говорит она за ужином. – Я разговаривала с мисс Энгельман. Она преподает в начальных классах в Санта-Круз. Она сказала, что может организовать тебе там стажировку в следующем году в качестве ассистента преподавателя музыки.

Она смотрит на меня светящимися глазами, словно вручила подарок, и из-за этого мне кажется, будто я упускаю что-то важное.

– Стажировка? Она… оплачиваемая?

Она хмурится.

– Ну, нет, не оплачиваемая. Но если ты живешь здесь, тебе не нужна работа, так ведь? И мисс Энгельман сказала, что сотрудникам школы выплачивают стипендии. Спустя некоторое время ты тоже сможешь получать ее.

Я знаю, что должна быть благодарной, но для меня ее слова звучат иначе. Я организовала для тебя работу на полный день, бесплатно. Тебе не нужно ничего своего, потому что ты на нашем обеспечении. От этого мне хочется уткнуться лицом в тарелку и расплакаться.

Я встречаюсь взглядом с Люком, и что-то сжимается глубоко в животе. Он – единственный человек в этом доме, кто считает, что у меня есть причина расстраиваться. Он, возможно, единственный человек в этом доме, а может быть, и во всем штате, кто вообще меня понимает. И это должно меня пугать, но не пугает. Это такое, черт возьми, облегчение, когда есть кто-то, кто тебя понимает.

Глава 17

Сейчас

Я просыпаюсь одна. Солнечный свет льется в окна, с кухни доносится запах кофе. Лишь на мгновение я задумываюсь, была ли прошлая ночь сном. Но боль между ног не спутаешь ни с чем.

Боже. Как же это произошло? О чем я думала?

Но я не думала, вот в чем проблема. Я просто раздвинула для него ноги, как гребаная шлюха. Ему даже не пришлось просить.

Донна сидит за столом одна и читает газету.

– Что ж, доброе утро, соня, – говорит она. – Люк красит на улице. Подходящий для этого день. Не очень жарко.

Наливаю себе кофе, с трудом встречаясь с ней взглядом. Как же я могла это сделать? Да еще у Дэнни дома?

– У меня интервью, – отвечаю я. – Нужно привести себя в порядок.

Привести себя в порядок и избежать Люка. Не представляю, как мне теперь на него смотреть.

– «Нью-Йорк Таймс» или какая-то другая газета? – спрашивает она.

Я слегка качаю головой.

– Какая-то дурацкая газета, о которой я никогда не слышала.

«Одно из тех интервью, которые организовала Хилари», – мысленно добавляю я. Мне не нравится Хилари, я не уверена в ее мотивах и точно не доверила бы ей управлять Домом Дэнни, когда Донны не будет рядом, чтобы приглядывать… Но кто, черт возьми, я такая, чтобы судить о чьих-то помыслах. Какой бы плохой ни была Хилари, она не сравнится со мной.

– Если тебе что-нибудь нужно в городе, просто дай список, – говорю я. Надеюсь, таким образом удастся отложить на день или два еще одну из поездок вместе с Люком.

Она улыбается.

– Замечательно. Может, спросишь Люка перед уходом, не нужно ли ему тоже что-нибудь?

Проклятье. Я надеялась избежать встречи с ним. Учитывая, что я велела ему уйти прошлой ночью, подобного больше не должно произойти. А даже если я ошибаюсь на этот счет, то не готова сейчас с этим разбираться.

Я выхожу через заднюю дверь, пересекаю двор и вижу, что Люк красит левую стену гаража. На мгновение я вообще забываю, зачем сюда пришла, и просто любуюсь тем, как напрягаются мышцы на его спине, когда он наклоняется над лестницей; руками, загорелыми и умелыми. Вспоминаю тяжесть его веса прошлой ночью; резкие выдохи мне в шею, когда он толкался в меня; и то, как его руки сминали мне бедра. Никогда на свете не хочу этого забывать.

Когда я возвращаюсь в настоящее, то понимаю, что стою здесь слишком долго. Не то чтобы это имеет значение – он игнорирует меня, в этом он мастер. Может, ничего и не нужно говорить. Может, он просто хотел проверить, сможет ли еще что-то от меня получить, и не собирался предпринимать попытку наладить отношения.

Я прочищаю горло.

– Донна хочет узнать, не нужно ли тебе что-нибудь в городе.

Он кладет кисть в лоток для краски и поворачивается. Глаза у него совершенно безжизненные, будто я неодушевленный предмет – что-то, что просто попало в поле его зрения; что-то, что он даже не вспомнит.

– Нет.

Он отворачивается и снова начинает красить.

Мы снова ненавидим друг друга. Хорошо. Именно так и должно быть.

* * *

Я еду на интервью и чувствую себя на взводе. Мы встречаемся в отдаленной хижине на пляже, в десяти милях к югу. Дело не в том, чтобы не дать всем в городе дурно обо мне думать, а в том, чтобы вообще не дать им обо мне думать.

Если бы я каким-то волшебным способом могла стереть у них память о себе, я бы так и сделала.

Впереди – километры нетронутого берега, длинные пляжи, вдалеке разбиваются волны. В воде полно сёрферов – они похожи на мелкие песчинки в гидрокостюмах. Естественно, это возвращает меня к мыслям о Люке, но… все мысли и так им заняты. Как я могла позволить прошлой ночи случиться? Что мной двигало? И какого черта Люку вообще меня желать после всего, что случилось?

Я паркую машину и пробираюсь по песку к почти пустому бару. Репортер – мужчина моего возраста или помладше в брюках цвета хаки и рубашке поло. Только он в баре не снял обувь. Он пожимает мне руку, и я чувствую, как сильно вспотела его ладонь. Он даже не рискует встретиться со мной взглядом. Интервью подобного рода – неслыханное событие для газеты его уровня, и я подозреваю, что он на грани нервного срыва. Поэтому я прощаю ему банальные вопросы, которые задают все. Каково это? Что дальше? Что сделало вас вами?

Выдаю ему свою стандартную комбинацию, состоящую примерно напополам из правды и лжи. Но сегодня лживые ответы даются мне с трудом. Люк сломал что-то внутри меня. Он открыл укромное место, где я храню воспоминания обо всем, что мне дорого, и все они связаны с ним: смесь запахов кожи, мыла и песка; тяжесть его веса и этот взгляд, который просит впустить его и полагает, что внутри меня есть что-то, о чем нужно заботиться.

Репортер копается в своих заметках.

– Я читал, что вы пели в церковном хоре. Это довольно необычное место для начала карьеры, учитывая, какие песни вы поете сейчас.

От нотки сарказма в его голосе у меня сводит зубы. Я приподнимаю бровь.

– И в чем здесь вопрос?

Пиар-менеджер отругал бы меня, но я изначально не хотела давать это интервью, так что к черту их. Кому вообще какое дело, если в «Санни Дэй Таймс» заявят, что я отвечала с раздражением? Меня тошнит от невысказанной мысли репортера о том, что раньше я делала что-то правильно, а теперь перестала.

– Извините, – говорит он, снова глядя в свои записи. – Я надеялся, что вы могли бы немного пояснить, как перешли от пения в церковном хоре к исполнению песен о… как бы это сказать… о наркотиках и оральном сексе.

Я ухмыляюсь.

– Ну, тогда я тоже была не против спеть о наркотиках и сексе.

Он смеется. Я ожидаю, что он перейдет к другой теме, но репортер настаивает на своем.

– Так с чего вы начали? Что помогло вам начать петь за пределами церкви?

Если он на самом деле изучал материалы, то, вероятно, знает ответ – тот, который я давала уже много раз: что я рассылала записи и где-то через год наконец-то получила ответ от продюсера.

Но Люк открыл коробочку, и правда – прекрасная и болезненная – растекается внутри.

Я не просто разослала записи. Истинная причина, по которой все это произошло, заключается в том, что однажды кое-кому захотелось выставить меня на передний план. Я могу допустить, чтобы об этом стало известно, пусть никогда и не назову его имени.

– Один мальчик подарил мне микрофон, – отвечаю я.

Глава 18

Тогда

ИЮНЬ 2014

Спустя два дня после того, как Донна рассказала о стажировке, Люк снова появляется в моем секторе. Ему не следует здесь находиться, а мне не следует хотеть быть рядом с ним.

Я подхожу к его столику с кофе, соком и рогаликом до того, как он успевает сказать хоть слово. Это все, что я могу предложить ему бесплатно, и даже из-за рогалика может возникнуть проблема. Если Чарли заметит, я заплачу.

Он пахнет солнцезащитным кремом, а волосы немного вьются от соленой воды. После занятий сёрфингом этим утром он будто светится изнутри, и из-за этого сияния мне хочется находиться с ним рядом даже больше, чем обычно.

– Как там волны?

– По колено и гладкие, как стекло.

В его глазах мелькает малюсенький проблеск веселья. По утрам он занимается сёрфингом в Лонг-Пойнте в одиночку, а там с незапамятных времен не было по утрам волн по колено и гладких, как стекло. Они в худшем случае в два раза выше, вода взбаламучена и непредсказуема из-за конкурирующих ветров.

Я улыбаюсь.

– Точно, так и было. Думаю, ты тогда совсем не проголодался.

Его взгляд смещается с меню на меня, губы почти улыбаются.

– Пожалуй, я бы поел.

Я смеюсь. Такой ответ стоило бы ожидать от него, если бы он только что смел весь шведский стол в одиночку или разделался с четвертью ужина в честь Дня благодарения.

– То же самое, что и в прошлый раз? – спрашиваю я.

На долю секунды наши взгляды встречаются. Это напоминает мне о том, что мы сохранили его посещение в тайне. Я признаю, что помню его заказ, хотя мне, вероятно, не следовало бы.

Его лицо смягчается.

– Да. То же самое, что и в прошлый раз.

Мы не сделали ничего плохого, но когда я выношу его заказ – глазунья из двух яиц, бекон, кусок дрожжевого хлеба на закваске, – то понимаю, что должна покончить с этим. Я знаю, что должна вести себя так, будто его прошлый визит ничего для меня не значил, будто он на мне никак не отразился и будто чаевые, которые он мне оставил, все еще не спрятаны в страницах «Грозового перевала». Но я не поступлю с ним так, даже если бы хотела. Люк, как и я, одинок, в отличие от людей, которые нас окружают. Аллены могут заявлять, что любят нас, но они не наша семья. Они отвернутся от нас, не моргнув и глазом, если мы им не угодим. Я хочу, чтобы Люк знал, что я понимаю его, что я на его стороне, что я не отвернусь от него, что бы ни случилось.

Я выношу его заказ, как подарок. Я помню, что ты здесь был. Помню каждое слово, что ты произнес. Я тебя понимаю.

– Тебе самой удается поесть? – Он задает вопрос так, словно он вообще не имеет значения.

Что он спрашивает на самом деле? Свободна ли я? Могу ли я посидеть с ним сейчас? Не уверена.

Я вздыхаю.

– Да, но позже, когда будет мало посетителей.

– Не соглашайся на эту стажировку.

Внутри меня что-то сжимается.

– Донна приложила немало усилий, чтобы ее устроить. Я чувствую себя обязанной.

Его губы изгибаются в усмешке.

– Какие именно усилия ей пришлось приложить, чтобы устроить стажировку, о которой ты даже не просила? Она знает, что ты не хочешь преподавать. Она хочет, чтобы ты преподавала. Более того, она хочет быть уверенной, что ты останешься целой и невредимой в ее доме, ожидая, когда ее сын вернется за тобой.

– Звучит так, словно она злодейка.

Он проводит рукой по лицу.

– Она наверняка искренне считает, что действует в твоих интересах. Но ее не заботит, чего ты хочешь от жизни. Она решила это за тебя и вынудила тебя с этим согласиться. Она просто сказала бросить твою гребаную работу – ту, что может дать тебе немножко независимости – и выйти на полный день за бесплатно, Джулиет. Ты на самом деле думаешь, что это бескорыстная забота? Или она боится того, что произойдет, когда ты больше не будешь в них нуждаться? Потому что я, черт возьми, уверен, что это серьезный вопрос.

Я сглатываю.

– Донна не такая. И она, вероятно, права. Для большинства людей такая амбициозность плохо заканчивается.

– Если бы все оставили попытки делать какую-нибудь лажу, в которой другие провалились, мы бы до сих пор готовили на огне и мечтали о создании колеса. Как знаешь. У меня для тебя кое-что есть. – Он вручает мне небольшой сверток. – Микрофон. Он подключается к телефону.

Не представляю, почему Люк решил его подарить и что мне с ним делать.

– О, э-э… спасибо. – В моем голосе больше растерянности, чем благодарности.

– Я подумал, что ты бы могла записать свои песни с его помощью. Я поискал в интернете. Многие люди становятся знаменитостями, просто отправив продюсерам свои любительские записи. У этого микрофона качество звука должно быть лучше, чем у остальных.

Пять секунд назад сверток в руке казался странным и по большей части бессмысленным. Сейчас он стал похож на что-то невероятно бесценное. Не просто потому, что Люк верит в меня, в мои способности, когда в это никто больше не верит, но и потому, что ему настолько не все равно, что он пришел сюда и настаивает на этом.

Я смаргиваю слезы.

– Он мне так нравится, – отвечаю хриплым голосом, – спасибо.

– Не благодари меня. – Он берет вилку и втыкает ее в яичный желток. – Воспользуй- ся им.

* * *

Я устанавливаю Люку приложение GoFundMe. Он уверен, что никто не будет делать взносы, но я надеюсь, что он ошибается. Если у нас получится купить ему несколько хороших досок – два приличных шортборда[12]и доску для больших волн, – это уже будет довольно неплохо. Этим летом в Санта-Круз пройдет крупный турнир, и ребята думают, что у него неплохие шансы. Может быть, он привлечет немного внимания, найдет спонсора или двух и с их помощью продвинется дальше.

За ужином пастор бубнит о том, чем Люк мог бы заняться, получив диплом в области бизнеса, – маркетингом или продажей автомобилей. Он думает, что, когда у меня за плечами будет год стажировки, я могла бы претендовать на работу в детском саду.

Нет ничего плохого в том, что он предлагает. Просто это не то, чего мы хотим. Мы встречаемся с Люком взглядами.

«То, что они так считают, не означает, что мы должны слушать».

Я улыбаюсь в ответ. Он прав.

Глава 19

Сейчас

Я лежу в постели и прислушиваюсь к звукам в соседней комнате. Я надеюсь, что услышу шаги Люка и скрип кровати, когда он ляжет на нее. Если он придет ко мне, я скажу ему уйти. Обязательно скажу. Даже если это последнее, чего я хочу.

Но я засыпаю в ожидании, а когда кровать прогибается и он наваливается своим весом на меня, почему-то не могу произнести нужные слова. Я одновременно хочу и не хочу, чтобы он останавливался, и только когда у меня распахиваются глаза, я понимаю, что одна.

Я чувствую облегчение и пустоту.

Два дня и две ночи мы избегаем друг друга, и к третьей ночи я молюсь услышать его шаги. Всю ночь мне снится скрип половиц от его приближения; хриплое дыхание, когда он кончает. Каждое утро я просыпаюсь с полыхающим телом и скрученными между ног простынями, подавленная тем, что он ко мне не возвращается.

Я злюсь на него за то, что он заставляет меня так сильно хотеть его, и в то же время отчаянно стремлюсь увидеть его.

Донна улыбается, когда я вхожу на кухню.

– Он катается на сёрфе. – Похоже, по мне было ясно видно, что я искала его. – Ты знаешь нашего мальчика. Он не может долго находиться вдали от воды.

Слезы щиплют глаза, когда я от нее отворачиваюсь. Не знаю, как она может говорить такие слова после того, что случилось с Дэнни. Если бы я была на ее месте, я бы уехала от океана так далеко, как только возможно, стараясь забыть, пытаясь притвориться, что его не существует. Как она может ехать по прибрежной дороге и не вспоминать? Я не могу.

– Пойду красить гараж, – говорю я.

– Ты уверена, дорогая? Мне не хочется видеть тебя на той высокой лестнице.

Я смеюсь.

– Но ты не возражала, чтобы Люк стоял на той лестнице, так ведь?

Она машет рукой.

– Это же Люк.

Ну конечно. Если бы лестница упала, он бы ухватился за водосточный желоб или оседлал бы ее, спрыгнув в последний момент. Он делает такие вещи, которые и представить невозможно, пока не увидишь собственными глазами.

– Со мной все будет в порядке, – успокаиваю я. – Если бы для того, чтобы забраться на лестницу, нужно было становиться первоклассным атлетом, здесь было бы полно непокрашенных домов.

Я выхожу на улицу и беру в гараже все необходимое. Я ударяю голень лестницей, пока несу ее, а краска такая тяжелая, что на ладони остается ярко-красная полоса.

Когда я начинаю забираться по лестнице, вся уверенность, которую я излучала перед Донной, испаряется.

Требуется приличная степень координации, чтобы забираться по лестнице, держа в одной руке тяжелую банку с краской, а в другой – кисть и лоток. Когда мне наконец это удается, я наливаю краску в ванночку и чуть не роняю ее на землю. Начинаю красить, но беру слишком много краски на кисть, и, когда она неаккуратно стекает по стене, я тяжело вздыхаю. Черт тебя дери, Люк. Почему у тебя все выглядит так просто?

Мне требуется минут двадцать, чтобы расслабиться и найти ритм; представить, будто я в некотором роде получаю удовольствие от этого бессмысленного занятия. Погода на улице прекрасная – солнце греет руки, ветерок обдувает. Представляю Люка на воде, толкающего доску вперед, чтобы разогнаться. Он делает все трюки с такой легкостью, что кажется, их выполнят и глупые детишки.

Мысли о нем обычно причиняют боль, но сейчас почему-то нет. Представляю его счастливым, и разум наконец-то заполняют долгожданные покой и пустота. Я начинаю напевать и понимаю, что в конечном итоге это снова будет песня о нем – как и большинство моих песен, – но я уже довольно давно не чувствовала себя такой живой в процессе сочинения. В кои-то веки нет ощущения отстраненности.

Хлопок двери выводит меня из задумчивости. Я вздрагиваю и роняю кисть. Потянувшись за ней, я чувствую, как лестница раскачивается, а банка с краской шатается надо мной… И вот внезапно я уже не на лестнице, а лечу спиной на землю.

Однако каким-то образом я благополучно приземляюсь в объятия Люка, его тело плотно прижимается к моему, смягчая удар. Я потрясенно моргаю.

Я ощущаю его дыхание на своей шее, а мое сердце бьется в два раза быстрее обычного. Я понимаю, что это случайность, но выглядит так, будто мое подсознание нарочно это подстроило – так сильно оно хотело снова почувствовать Люка.

Он проводит рукой по моей спине.

– Ты в порядке?

– Да. – Я прерывисто выдыхаю. – Спа- сибо.

Он отпускает меня, и я неуклюже выпрямляюсь.

Люк трет переносицу.

– Господи, Джулиет. Ты же могла сломать спину. Давай с этого момента я возьму все дела с лестницей на себя.

У него быстро поднимается и опускается грудь, словно он только что пробежал спринт.

Люк, который никогда ничего не боялся, испугался за меня.

Не хочу, чтобы это меня трогало, но этим он еще сильнее пошатнул прошлое. Настолько, что становится опасно.

* * *

В ту ночь его шаги эхом отдаются в коридоре и замирают за моей дверью. Про себя я прошу его войти, чтобы вина легла на него, а не на меня. Но звук возобновляется, и через секунду за ним захлопывается дверь его комнаты.

Я лежу в кровати еще пять минут, но, когда решение принято, инстинкты берут верх над разумом. Бегу к нему изо всех сил, чтобы опередить сомнения, которые точно возникнут, дай я им хоть единый шанс.

Дергаю ручку, проверяя, не запер ли он дверь, но она легко поворачивается.

Люк лежит на спине со сложенными под головой руками и плотно закрытыми глазами, словно он ждал моего появления.

Он смотрит, как я приближаюсь, и, когда я уже достаточно близко, он быстро вытягивает руку из-за головы и обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Я чувствую его низкий стон всем телом так же отчетливо, как и слышу.

Он гладит мои волосы, притягивает мой рот к своему.

От него пахнет мылом и солью, грудь влажная от пота, хотя ночь прохладная. Его член как толстый стальной стержень между нами, готовый задолго до того, как я вошла в комнату. Он знал, что я приду, или вот так лежал все ночи со стояком?

Я провожу языком по его шее и тянусь к боксерам, стягиваю их вниз.

Если бы все было по-другому, я бы скользнула вниз и взяла бы член в рот. Я бы дразнила и мучила его, пока он не начал задыхаться, умоляя дать ему кончить. Но я не могу. Нет времени.

Я отодвигаю в сторону шортики и насаживаюсь на него, прикусывая губу, чтобы подавить стон. Какое-то мгновение я настолько наполнена, что мне больно двигаться. Но и не двигаться тоже больно.

Его руки сжимают мне бедра, приподнимая на сантиметр и опуская обратно.

Затем два сантиметра вверх и два вниз. Он испускает тихий стон, отчаянно желая большего.

– Джулс. Черт возьми.

Я упираюсь ладонями в его грудь и ускоряюсь, а его ладони продолжают сжимать мои бедра, хлопая ими все сильнее и сильнее, быстрее и быстрее.

Мы не говорим ни слова. Я бы хотела сказать, как мне с ним здорово и хорошо, но не могу.

Я впиваюсь ногтями ему в спину, когда достигаю вершины, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы выбросить его из головы и двигаться дальше.

Глава 20

Тогда

ИЮЛЬ 2014

Люк теперь приходит в закусочную почти каждое утро, и я с нетерпением жду его. Я жду его, как дети ждут Санта-Клауса. Я жду его так, как золотоискатели, уехавшие на прииски во второй половине позапрошлого века, ждали писем из дома.

Я жду так, как будто он для меня все.

Я понятия не имею, чем мы занимаемся, но все, что имеет значение, – это видеть, как он входит в закусочную, и ловить его взгляд. В нем заключено тайное знание. Приятно, когда тебя понимают, когда тебя видят, когда в тебя верят.

У нас появляется распорядок. Я приношу ему кофе и сок бесплатно, а также плюшку из слоеного теста, за которую плачу из своего кармана, так как Чарли меня однажды поймал. Потом беру у него заказ, спрашиваю про волны, он обязательно лукавит, говоря, что они были не особо высокими.

Когда сегодня Люк входит в закусочную, в его взгляде что-то меняется. Он ищет меня.

Я хватаю меню – не то чтобы оно ему нужно – и направляюсь к свободному столику. Он следует за мной.

Я наливаю ему кофе, и, когда он берет чашку, кончики его пальцев касаются моих.

– Ты изменила песню, которую играла вчера вечером. Мне нравится новый переход.

Я улыбаюсь, неожиданно застеснявшись.

– Спасибо.

Я перестала ждать, пока останусь дома в одиночестве, чтобы поиграть на гитаре. У меня теперь целых четыре песни. Песни, которые я долго прорабатывала в голове, прежде чем попробовать сыграть на людях. Также я записала их с помощью микрофона, но пока так и не набралась смелости отправить.

Дэнни, кажется, слегка раздражает моя игра на гитаре, как будто это какое-то постыдное занятие и он бы хотел, чтобы я бросила им заниматься. Он часто выходит из дома, чтобы прервать мои репетиции и позвать куда-то, но я отказываюсь. Люк же тихо подслушивает, и узнаю я об этом, только когда различаю шарканье его ног на крыльце.

Люк не Донна, которая спрашивает: «Разве она не поет как ангел?», словно я ребенок, которого нужно поддержать, потому что у него больше ничего не получается. Негромкие слова Люка в закусочной значат больше, чем все лицемерные похвалы моему голосу в церкви. Он понимает, как много для меня значат песни. Песни, которые Дэнни и слышать не хочет, а Люк слушает их более внимательно, чем кто-либо. Его никто никогда тихонько не по- хлопает по спине за то, кем я стала. Он просто хочет, чтобы я знала, что меня видят и что на меня стоит смотреть.

Я тоже хочу, чтобы он знал, что стоит того, чтобы на него смотрели, но он, вероятно, сам уже это понял. Я едва способна отвести взгляд, когда он входит в комнату.

* * *

Когда заканчивается моя смена, дождь все еще идет. Я выхожу на улицу и обнаруживаю Люка, ожидающего в джипе. Он небрежно бросает, что случайно оказался здесь.

– Тебе не нужно было этого делать, – говорю я. – Я привыкла ездить под дождем.

Он подает мне полотенце с заднего сиденья, чтобы я вытерла влажные волосы.

– Ты не должна привыкать к тяготам, Джулс.

Только вот он не всегда будет рядом. Где бы я ни оказалась, мне придется самой о себе заботиться.

Он молчит, когда мы выезжаем на дорогу, а потом бросает на меня взгляд.

– Моя мама тоже такая, – говорит он более тихим голосом, чем до этого. – Она привыкла, что мой отец пьет, и, когда наконец ушла, вышла замуж за парня, который казался немного лучше. Но в итоге он оказался еще одним никчемным пьяницей.

– Между теми, кто выходит замуж за алкоголиков, и теми, кто хочет ехать домой на велосипеде под дождем, довольно большая разница, не считаешь?

Он кривит губы.

– Я имел в виду, что она привыкла к тяготам. Не хочу, чтобы ты тоже думала, что так и должно быть.

– Ты… еще общаешься с ними? – Я прикусываю губу. – Извини. Ты не обязан это обсуждать, если не хочешь.

– Я – открытая книга.

Я смеюсь.

– Нет более закрытой книги, чем ты, Люк.

Он улыбается.

– Для тебя я открытая книга. И нет, я с ними не общаюсь. Но у меня есть старшая сестра. Иногда я разговариваю с ней.

– Не могу представить тебя чьим-то младшим братом.

– О, поверь мне, я им был. Она до сих пор называет меня мистером Мейплом. Так звали игрушку, которую я везде с собой таскал.

Он включает для меня обогрев, и в машине становится уютно, ритмичное движение дворников туда-сюда удивительно успокаивает.

– Мистер Мейпл?

Он снова кривит губы.

– Я пролил на него сироп.

Представляю маленького Люка в уютной пижамке, который таскает мягкую зверушку за ухо. Как же больно от того, что, будучи маленьким, ему пришлось страдать.

– Ты по ним скучаешь?

Он пожимает плечами.

– По маме да, хотя не знаю почему. Знаешь, какое у меня последнее о ней воспоминание? Как она рыщет под диваном в поисках зуба, который ей выбил отчим. И как потом она какого-то черта встала на его сторону, когда я надрал ему задницу.

Сердце ноет. Я точно знаю, как одиноко он себя чувствовал, потому что сама это пережила.

– Мне жаль, – шепчу я, на мгновение задерживая свою руку поверх его. – Поверь, я знаю, каково это, когда твоя мама принимает сторону не того человека.

Он вздыхает.

– Да, я понял. Поэтому ты и оказалась у Алленов.

Мы подъезжаем к нашим окрестностям – наше время почти закончилось, а я этого не хочу.

– Есть подвижки со взносами? – спрашиваю я, хотя сама знаю ответ. Я проверяю каждое утро.

Он снижает скорость, когда поворачивает на улицу Алленов.

– Сорок долларов. И большая часть от тебя.

– Значит, пока не хватает на четыре доски профессионального уровня?

Он ухмыляется.

– Они стоят где-то по штуке за каждую. Не совсем, но близко.

Мы въезжаем на подъездную дорожку. Он указывает подбородком на дом.

– Заходи, чтобы не промокнуть. А я занесу велосипед.

– Тогда ты промокнешь.

– Лучше я, чем ты. – Он хмурится. – Мне не надо следующие два часа проводить на кухне.

Я смущена, но потом улыбаюсь, надеясь, что так смогу выразить все то, что не могу сказать словами: «Спасибо тебе, Люк, за то, что встал на мою сторону. Спасибо, что ставишь меня на первое место. Хотела бы я сделать то же самое для тебя».

А потом до меня доходит, что я, наверное, смогу.

* * *

Парни, с которыми мы тусуемся почти каждый вечер, в таком же положении, как Люк и Дэнни, – студенты колледжа, еле сводящие концы с концами. Лиам работает на стройке, как и Люк. Райан работает в баре. Но у меня есть подозрение, что у ребят из подготовительных классов – Калеба, Харрисона и Бэка – куча денег. Они разговаривают как дети, у которых есть деньги, – играют в гольф; сравнивают, где лучше кататься на лыжах, – в Парк-Сити или в Теллерайде; спорят, какой из Гавайских островов лучше, – Кауаи или Мауи, – а Харрисон ездит на новом BMW. Меня часто удивляет, что они мне симпатичны, но это правда так. Они ко всем добры, даже к Грейди – не обращают на него внимания, когда он ведет себя как высокомерный придурок, – и подбадривают Люка по-братски.

У них точно есть возможность выручить Люка, поэтому, когда все в сборе, я взволновано и демонстративно прочищаю горло. Я рада, что Грейди сегодня нет и он не слышит, как я умоляю и признаю свое поражение.

– Люку нужны новые доски, – объявляю я, – для предстоящих соревнований.

Все смотрят на меня, удивленно моргая. Обычно я мало говорю.

– Я думал, ты зарегистрировался в GoFundMe? – спрашивает Люка Калеб.

– Не очень удачно пошло, – смущенно отвечает Люк. – Не парьтесь.

– Ты же нормально зарабатываешь на стройке, так ведь? – спрашивает Бэк. – Ты как минимум должен был уже наскрести на приличный шортборд.

Люк сдержанно кивает.

– Да, но мне нужно оплачивать проживание во время учебного года. Серьезно, все нормально. Со мной все будет в порядке.

– Нет, не будет, – отвечаю я, прежде чем успеваю остановиться. – Ты сейчас в невыгодном положении на всех соревнованиях. Я слишком сильно давлю, но вообще-то это тебе нужны эти долбаные доски.

Он бросает на меня взгляд, который просит оставить все как есть, а другие ребята таращатся на нас, возможно, удивленные тем, что я продвигаю интересы Люка, хотя обычно веду себя так, словно его не существует.

Чувствую себя полной идиоткой, но на следующее утро на счете Люка в приложении три штуки от анонимного дарителя. Я понимаю, что готова была бы несчетное количество раз чувствовать себя идиоткой, лишь бы увидеть выражение гордости на лице Люка неделю спустя, когда он вытаскивает из джипа только что купленный за тысячу долларов шортборд «Призрак» фирмы Pyzel.

Он с любовью проводит рукой по эпоксидной поверхности.

– Разве она не прекрасна?

– Значит, она – это она, да? – дразню я.

Он ухмыляется.

– Не только.

В субботу мы едем смотреть, как он катается на сёрфе. Разница шокирует. Он сильно развил свои навыки по сравнению с прошлым годом, но на новой доске выглядит еще круче. Он выходит из воды с улыбкой от уха до уха, как ребенок рождественским утром с игрушкой, которая оказалась даже круче, чем он себе представлял.

Я первая, кому он улыбается, выходя на берег.

«Твоя очередь, – говорит эта улыбка. – Отправляй свои записи».

Может быть, он прав. Может быть, мы оба и впрямь сможем выбраться отсюда.

* * *

Я сижу в одиночестве на заднем дворе, пытаясь сделать хорошую запись новой песни, когда Дэнни выходит на улицу. У него больше свободного времени этим летом, потому что днем он набирает нужную форму для футбола, а не занимается сёрфингом. Он считает, что я должна уделять все свое свободное время ему, и мне с трудом удается не злиться из-за этого.

Он садится на траву и внимательно слушает. В его поведении нет ничего, что говорило бы о раздражении, но я все равно его ощущаю. Учитывая, что он никогда не одобрял мою музыку, я имею все для этого основания. Он ни разу не спросил меня про микрофон или записи.

Он поднимается, когда песня заканчивается.

– Новая?

– Да. – Интересно, он слышит нотку вызова в моем голосе?

– Приятная, – мягко произносит он. – Я только не пойму, почему у тебя все песни такие депрессивные. У тебя ведь достойная жизнь.

Я думаю о Люке в закусочной сегодня утром, загорелом и сияющем. Когда я подошла к его столику, в уголках его глаз появились морщинки – он был рад меня видеть. Он сказал, что напевал кусочек моей новой песни, пока ждал волну.

– Все слышали, как я пел ту строчку про снег, – сказал он. – Они начали обзывать меня Санта-Клаусом. Надеюсь, это не новое прозвище.

– Не знала, что ты умеешь петь.

– Я не умею, – ответил он. – И об этом мне тоже сказали.

Боже, в тот момент эмоции захлестнули меня с головой. Я даже не понимала, как они выплеснутся наружу, – через смех или слезы.

Слова Дэнни вызывают обратную реакцию. Они опустошают. И от этого определенно хочется разреветься.

Я сажусь немного попрямее.

– В жизни каждого есть и плохое, и хорошее. Просто мне нравится именно такая музыка.

Он отклоняет мое объяснение, дружелюбно пожимая плечами. Дэнни не любит спорить, но это впервые возмущает меня – то, что он предпочитает не придавать значения этому разговору, как будто он прав, а я нет.

– Ну, я рано пришел домой, нас ждут записи нескольких шоу. Стоит воспользоваться моментом.

Я бы хотела отказаться, но не могу, потому что это его дом, его правила. В этом и был смысл сказанного, не так ли? Если он хочет провести со мной время, я должна бросить все в ту же минуту, как он появляется.

Наступит ли когда-нибудь время, когда мне будет позволено иметь собственные предпочтения? Когда я перестану быть везунчиком? Когда я смогу выбрать шоу или вообще ничего не смотреть, если не хочу?

– Я спою еще одну песню, – отзываюсь я. Это бунт наименьшего размаха, и все же я замечаю вспышку раздражения в его глазах, перед тем как он целует меня в макушку и говорит, что будет ждать внутри.

Я с трудом сглатываю, когда за ним закрывается дверь. На самом деле я не планировала играть еще одну песню, и сейчас все, что приходит на ум, – тяжелая музыка, написанная не мной. Я начинаю играть старую бешеную песню Smashing Pumpkings – альтернативной американской группы, и, когда заканчиваю, чуть ли не плачу. Какого черта я делаю? Как вообще я могу злиться на Дэнни, когда он столько мне дал?

Я кладу гитару на траву и обхватываю голову руками, но резко их отдергиваю при звуке приближающихся шагов. Люк выходит на свет, только после душа, весь сияет после дня, проведенного на улице.

– Что не так? – требует он ответа. Его тон не оставляет мне возможности отнекиваться, что я с огромным удовольствием сделала бы.

– Дэнни сказал, что мои песни депрессивные и что он не понимает почему, ведь у меня действительно хорошая жизнь.

Дело в несколько большем, но я не могу выразить словами остальное. Или, может быть, считаю эти слова своего рода предательством по отношению к Алленам. Я устала все время чувствовать себя в долгу. Я устала чувствовать, будто у меня нет права голоса.

Люк подходит ближе.

– Он не понимает тебя. Ничего не имею против Дэнни. Но он мыслит по-другому, не так, как ты или я.

Я поднимаюсь вместе с гитарой.

– Что ты имеешь в виду?

Его взгляд опускается на мои губы, медленно, словно ласкает их.

– Он не хочет глубины, Джулиет, она не нужна ему. Не всем это нужно. Есть люди, которые скользят по поверхности всю свою жизнь. Но ты не из их числа. Поэтому ты пишешь горько-сладкую композицию, наполненную кучей смыслов, а он выдает только одно слово – грустная, и Донна сказала бы то же самое. Это не значит, что они правы, и поэтому ты должна прекратить их слу- шать.

– Я им многим обязана. Я не могу просто взять и… не слушать.

– Какие-то их действия пошли тебе на пользу. Но это не значит, что так будет всегда. Ты не можешь позволить им держать тебя в заложниках.

– В заложниках? – повторяю я со смущением и раздражением одновременно. – Разве я выгляжу как заложник?

Он подходит так близко, что я ощущаю тепло его кожи, чувствую запах шампуня и легкий аромат солнцезащитного крема.

– Ты выглядишь как нечто редкое и дикое, – шепчет он, убирая прядь волос с моей щеки. У меня перехватывает дыхание от прикосновения его пальцев к коже. – Что-то, что они заперли в клетке. И я думаю, ты почувствовала такое облегчение, найдя безопасное место, что даже не поняла, где на самом деле оказалась. Я подумал, что смогу спасти тебя, если приеду этим летом, но даже если кто-то открывает клетку, у тебя самой должно быть желание улететь, Джулс.

Он сглатывает и отходит от меня, опустив глаза, словно сказал слишком много.

И я почти уверена, что так и есть.

Глава 21

Сейчас

Я просыпаюсь в своей постели. Прошлой ночью, когда все случилось, я не стала задерживаться, и Люк не сказал ни слова, когда я тихонько уходила. Естественно, ему, как никому другому, известно, чего от меня ожидать, но когда я вхожу на кухню, то замечаю что-то в его взгляде, чего раньше там не было.

Во мне тоже будто что-то изменилось. Я знаю, что такого не должно быть – я не могу допустить, чтобы что-то изменилось, – но я снова ощущаю себя живой, будто меня окунули в ледяную воду, а затем вынесли на солнце. Кровь, которая вяло текла по венам несколько недель назад, сейчас словно ускорилась, помолодела, взбодрилась и преисполнилась неоправданной надеждой.

Донна улыбается мне из-за стола и машет рукой, приглашая поесть с ними блинчиков.

– Ты обретаешь здоровый вид, – замечает она. – Рада видеть румянец на твоих щечках.

Лицо у меня горит, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на Люка.

– Я только что рассказывала о близнецах, которые приедут сразу после церемонии открытия. – Она кладет мне на тарелку три блинчика, а потом протягивает папку. – Им столько же лет, сколько было тебе, когда ты приехала к нам.

Я открываю папку, хмурясь при виде фотографии.

– Они выглядят совсем маленькими. Ты уверена, что им по пятнадцать?

Ее улыбка становится печальной.

– Милая, пятнадцать – это и правда мало. Ты выглядела так же, когда появилась у меня на пороге, я точно тебе говорю.

Я приподнимаю бровь в немом несогласии. Мысленно в пятнадцать я ощущала себя взрослой, может быть, из-за испытаний, выпавших на мою долю. Я никак не могла быть такой маленькой и неуверенной, как эти дети на фотографиях.

– Ты мне не веришь, – печально говорит Донна. Она выходит из кухни, а мы с Люком обмениваемся взглядами.

Я беспокоюсь, что обидела ее. Я беспокоюсь, что наш с Люком секс нарушил равновесие, и нам – в очередной раз – суждено разрушить остатки Алленов до основания.

Но она возвращается с другим снимком.

– Дэнни сфотографировал тебя в тот вечер, когда вы познакомились. – На ее лице мелькает улыбка, но голос срывается. Она никогда не перестанет грустить о нем. Она уйдет с этой грустью. И это полностью моя вина.

На этой фотографии я на сцене во время фестиваля округа, где он впервые меня увидел. Я стою с двумя девочками после выступления, на котором мы без аккомпанемента исполнили одну из песен Тейлор Свифт. Я самая маленькая из нас троих, улыбаюсь, как маленький ребенок, щечки – румяные, глаза широко распахнутые. При всем гребаном желании меня точно нельзя было назвать взрослой.

Джастин винил меня в том, что произошло. Он сказал, что это я его соблазнила; что, если бы я не хотела этого, я бы не разгуливала по дому в пижаме; не выходила бы из душа, завернутая в полотенце. Не одевалась бы развратно на вечеринки и не делала бы яркий макияж. И не важно, что я говорила вслух, он меня убедил. Какая-то часть меня все это время думала, что я, должно быть, была такой грубой и распущенной, какими не были другие девочки моего возраста.

Но на самом деле я была маленькой. И наивной. Мне не к кому было обратиться за советом. Последние десять лет я винила эту маленькую девочку с фотографии за то, что иногда реагировала на действия Джастина; за то, что не выдвигала против него обвинений из-за страха оказаться совершенно беззащитной в полиции. Винила за то, что не рассказала большему количеству людей, – а ведь те, кому я рассказала, обвинили меня во лжи. Даже после того, как Джастин отправился в тюрьму за непредумышленное убийство, после десятков арестов, я винила себя.

А ведь в действительности я не была виновной. Я понимаю это сейчас. Но простить себя за прошлое – скользкая дорожка. Потому что, если я прощу себя за это, станет легче простить себя за все остальное. В итоге однажды я посмотрю на фотографию, где мне двадцать, и подумаю, что я была всего лишь ребенком. Возможно, я бы подумала, что в той неразберихе, которую я устроила с Дэнни и Люком, тоже нет моей вины и что все так плохо получилось исключительно из-за мой молодости и наивности.

И это приведет к тому, что я не буду видеть ничего страшного в том, чтобы признаться во всем, что произошло на самом деле. Я бросаю взгляд на Люка – он пристально смотрит на мою фотографию, челюсть плотно сжата.

Ради него я должна цепляться за свою вину. Это единственный способ убедиться, что он будет в безопасности.

Глава 22

Тогда

ИЮЛЬ 2014

Вечером накануне отъезда Люка и Дэнни в тренировочный лагерь мы едем на пляж отметить победу Люка. Ранее в тот день он занял первое место в соревнованиях по шортборду на Стимер-Лейн, тем самым сумев наконец привлечь заслуженное внимание потенциальных спонсоров. Когда мы приезжаем, Люк как раз выходит из воды – на нем только стянутый и спущенный до талии гидрокостюм. Его тело – это симфония, каждый мускул – отдельный инструмент, все они собраны воедино, чтобы создать нечто прекрасное, что едва представляется реальным. Когда он садится, я вынуждена отвести взгляд.

– Кто-то должен вызвать полицию, – в очередной раз говорит Грейди. – Это отвратительно.

Он снова придирается к ребятам, зависающим на пляже неподалеку и не сующим нос не в свои дела. Никогда не видела, чтобы они занимались чем-то еще, кроме как глазеть на серферов и слушать музыку, но Грейди утверждает, что у них там наверняка все нечисто. Было бы здорово, если бы Либби попросила его остановиться, но она ничего не говорит.

Ребята передают по кругу сигарету. Дэнни отказывается, и я тоже, а с другой стороны костра Люк подносит бутылку пива к губам и внимательно смотрит на меня. «Заложница, – говорит этот взгляд. – Спроси себя, действительно ли это то, чего ты хочешь».

Я уже знаю ответ на этот вопрос. Это не то, чего я хочу, больше нет. Сейчас у меня нет денег, чтобы уехать. Впрочем, куда более серьезная проблема заключается в том, что я не могу всерьез представить другое развитие событий, кроме как быть с Дэнни. Мы вместе уже почти три года, шестую часть моей жизни, и это мои единственные отношения. Мне никогда не приходило в голову, что я могу быть не с ним.

Положить конец этим отношениям кажется такой… неблагодарностью после всего, что Аллены для меня сделали. Спасибо вам, что приютили на время учебы в старших классах. Я больше в вас не нуждаюсь и собираюсь жить дальше своей жизнью. Но действительно ли я отдаю долг, сохраняя то, что не идет на пользу никому из нас? Или я верну его, когда они возненавидят меня за то, что я уйду?

Хорошо это или плохо, но Аллены – моя семья. Единственная семья, которая у меня есть. Если я уеду, у меня не будет никого, с кем я смогу проводить праздники. Никого, кто будет беспокоиться, если я поздно вернусь домой. Никого на всем белом свете, кто позаботится обо мне.

«Люк позаботится», – говорит внутренний голос. Но я отбрасываю эту мысль. Люк под запретом. Я не могу так поступить с Дэнни, да и Люк никогда не приедет искать меня в Лос-Анджелесе.

Дэнни рассказывает всем, кто готов слушать, что в этом году он точно станет квотербеком, и описывает свои тренировки в утомительных подробностях. Либби пытается поговорить со мной о группе для подростков, которую она хотела бы организовать в церкви, предлагая заняться этим в предстоящем году, так как я остаюсь дома.

Я прижимаю пальцы к вискам. Не хочу сегодня быть здесь. Не знаю, как я вообще выживу, оставшись в Родосе без Люка. Я бы с удовольствием сказала Донне, что мне не нужна эта стажировка, но она волнуется из-за предстоящей операции пастора по устранению закупорки артерии, так что сейчас неподходящее время.

Но настанет ли оно когда-нибудь вообще?

Грейди продолжает свою тираду.

– Я уверен, что это незаконно, – говорит он. – Я имею в виду непристойное поведение на публике. Кто-нибудь вообще знает, чем они там занимаются?

– Братан, – стонет Калеб. – Может, хватит уже?

Райан пожимает плечами.

– Кстати говоря, это же твой последний вечер здесь, Дэнни. Хочешь, мы отвернемся, чтобы вы с Джулиет могли побыть наедине?

Все смеются – Дэнни громче всех. А потом он снова возвращается к обсуждению гребаного футбола и режима тренировок.

Люк сглатывает. От движения его кадыка у меня пересыхает во рту.

– Хочу выпить пива, – говорю я Дэнни. Мой тон наполовину извиняющийся, наполовину вызывающий.

Он ошарашенно смотрит на меня.

– Что?

Я вздыхаю.

– Это всего лишь пиво, Дэнни. Я же не сказала, что собираюсь колоться.

Он пожимает плечами.

– Мне кажется, это не очень хорошая идея.

– Так же, как притворяться, что мы спим вместе, – бормочу я, – но это, кажется, тебя не останавливает.

Я беру пиво из холодильника и ухожу. Не далеко и не театрально. Дэнни, похоже, едва замечает.

Я делаю несколько глубоких вдохов, уставившись на звезды и гадая, как, черт возьми, привести себя в порядок. Я думаю о брате. Как вселенная начала на него давить и как попытки остановить это окончательно его погубили.

– Привет. – Люк подходит в темноте и встает рядом.

Я выдавливаю улыбку.

– Это твой праздник. Что ты здесь делаешь?

Он прячет руки в карманы.

– Что ты здесь делаешь?

Я поднимаю на него глаза. Любому другому человеку я бы солгала. Если бы это был Дэнни, я бы ответила, что просто смотрела на звезды.

– Думаю о своем брате.

Он встает ближе.

– Ты никогда о нем раньше не говорила.

Я смотрю на песок у нас под ногами. Люку можно доверять.

– Его извели дилеры. Я убедила его пойти в полицию и рассказать им правду. – Я смеюсь. – Ты, вероятно, думал, что я буду последним человеком, который бы мог посоветовать рассказать полиции правду.

– Подозреваю, все прошло не очень хорошо?

– Его застрелили в голову на выходе из полицейского участка. Один из офицеров так сказал. И они никогда даже не искали парней, которые это сделали. Это произошло средь бела дня, а они заявили, что там не было ни камер, ни свидетелей.

– Даже если у тебя поганая жизнь, нельзя себя винить за всю фигню, Джулс.

Я пожимаю плечами. Может, это и правда, но мне так не кажется. Он сжимает мою ладонь и кивает вверх.

– Посмотри.

По небу пролетает звезда. Я закрываю глаза, но мне хочется так многого от жизни, что я не могу выбрать что-то одно так быстро.

– Что ты загадал? – спрашиваю я.

Он долго на меня смотрит. Я думаю, что, наверное, знаю, чего он хочет, но понимаю, что он никогда не скажет этого вслух. Его взгляд опускается на мои губы, и я задерживаю дыхание, гадая, собирается ли он меня поцеловать.

Он хочет. Я знаю, что хочет.

– Я скажу тебе, что бы мне следовало загадать вместо этого, – говорит он более тихим голосом. – Мне бы следовало загадать, чтобы ты выбралась отсюда. Чтобы ты занялась тем, что любишь.

Я улыбаюсь про себя. Я не говорю ему, почему этого не произойдет в ближайшем будущем. Что для меня имеет большее значение, чтобы он занялся тем, что любит делать больше всего.

– Ты, вероятно, больше никогда сюда не вернешься, – шепчу я, и голос срывается.

– Джулс. – Его рука обхватывает мое лицо, заставляет посмотреть ему в глаза. – Я вернусь.

Я качаю головой.

– К этому времени на следующий год лучше бы тебе отправиться в турне для профессионалов, Люк Тейлор. Не возвращайся в Родос.

Я разворачиваюсь и направляюсь к костру, подавив рыдание.

Некоторые люди проявляют любовь так, как Донна, – волнуясь и поглаживая тебя рукой по волосам; устраивая стажировку, которую ты даже не хочешь. А я? Я проявляю ее по-другому, более незаметными способами, о которых адресат никогда не догадается. И это к лучшему. Он бы никогда на принял эту любовь, если бы знал, чего она мне стоит.

* * *

Мы возвращаемся домой совсем поздно. Ребята собирают вещи, а я, не выдержав напряжения, иду к себе в комнату и плачу.

Когда мы все встаем их провожать, я не могу скрыть красные от слез глаза. Люк отворачивается, когда Дэнни целует меня на прощание. Люк жмет пастору руку и обнимает Донну. Я думаю, что он не будет обращать на меня внимания, как и в прошлом году. Вместо этого он медлит, а потом притягивает меня к себе. Это длится самое большое секунду, но этого достаточно.

Я плачу весь остаток дня. А когда просыпаюсь спустя двадцать четыре часа после отъезда Люка, понимаю, что не могу так дальше жить, не могу продолжать притворяться. Я знаю, что, даже когда сказала, что принадлежу Дэнни, именно Люк заставлял мое сердце биться, а кровь бежать по венам, и без него ничего не имеет смысла. Мне нужно найти способ выбраться отсюда.

Глава 23

Сейчас

Когда на экране смартфона высвечивается имя Кэша, я недоумеваю. Кэш ненавидит телефоны. Он не примет звонок даже от матери, и, по-моему, я никогда не видела, чтобы он кому-нибудь звонил. Несколько месяцев назад я была бы в восторге от такого поворота событий. Странно, но сейчас вместо этого я ощущаю просто небольшой трепет в животе.

Ставлю большую кружку с кофе на столешницу и оглядываюсь, прежде чем ответить на звонок.

– Кэш? – спрашиваю я.

Он издает тихий смешок.

– Удивлена услышать меня?

– Никогда не видела, чтобы ты кому-нибудь звонил. – Я поворачиваюсь лицом ко входу на кухню, чтобы быть уверенной, что меня не подслушают. – Я думала, кто-то воспользовался твоим телефоном, чтобы пошутить, или ты звонишь, чтобы сообщить, что Фрэнк умер.

– Фрэнк до сих пор жив, крутится. Каждый день спрашивает о тебе.

Не сомневаюсь, что это правда. Я довольно неплохо узнала Фрэнка, когда начинала встречаться с Кэшем. Были времена, когда казалось, что он заботился обо мне гораздо больше, чем Кэш.

Я обхватываю ладонью кружку с кофе, наслаждаясь ее теплом, – крошечная пауза. Он звонит по какой-то причине, и, вероятно, плохой.

– Так чему я обязана такой честью?

– Ты не ответила на мое сообщение, – говорит он. – Хотя всегда отвечаешь.

Полагаю, он прав – наши отношения то разгорались, то затухали в течение двух лет, но я всегда отчаянно хотела держать его на крючке.

Почему я была такой жалкой?

– Извини, – отвечаю я. – Просто здесь правда очень много дел.

– Ну да. Это же дом твоей тети, верно? К чему ты его готовишь?

Ему, черт возьми, пора бы уже знать, что Донна мне не тетя, но я не удивляюсь. Не то чтобы я когда-нибудь думала, что он вообще меня слушает.

– Она вырастила меня. И теперь она добавила эту пристройку, чтобы в доме можно было поселить больше приемных детей. Здесь требуется сделать еще массу работы, прежде чем приедут первые, поэтому я помогаю ей.

– Круто-круто-круто, – говорит Кэш. Он уже не слушает. – Итак, я вернулся в Лос-Анджелес. Мы все зависаем в пентхаусе в отеле Beverly Hills. Приезжай проведать нас.

Интересно, он уже забыл, что я сказала о подготовке дома для приемных детей, или изначально не слушал? Он считает себя особенным и думает, что я все брошу ради него. Я, вероятно, так и сделала бы еще несколько недель назад. Но сейчас, когда я думаю о том, чтобы уехать, все меркнет в темноте и будущее представляется настолько мрачным местом, что я не могу разглядеть там ни единого проблеска. Хотя, думаю, оно всегда было мрачным. Кэш просто был тем, за кого я все время цеплялась, пытаясь отыскать путь в темноте.

Выливаю кофе в раковину и ставлю кружку в посудомойку.

– Как я уже сказала, дел довольно много. Не вижу возможности отлучиться отсюда до открытия.

– Тогда мне придется приехать самому, чтобы повидаться с тобой.

Я хлопаю ресницами несколько раз, а потом у меня отвисает челюсть. Никогда в жизни я не могла вообразить, что Кэш предложит приехать сюда. Это из разряда вещей, о которых я могла только мечтать несколько месяцев назад – чтобы он появился и дал всем понять, что я наконец-то продвинулась дальше, – но сейчас это звучит как катастрофа.

Он появился бы здесь весь в татуировках и со всеми этими кольцами на пальцах в ожидании, что все упадут к его ногам. Донна улыбалась бы ему так, как она всегда делает, когда люди говорят ей, что скучают по Дэнни, – такой улыбкой, которая, кажется, отнимает у нее последние силы. А Люк просто стоял бы со скрещенными на груди руками, возвышаясь над всеми нами и тихо проклиная меня за то, что выбрала его. Или, что еще хуже, заехал бы Кэшу кулаком.

Шаркающие шаги Донны эхом отдаются в коридоре, поэтому я спешу завершить звонок.

– Не приезжай, – говорю я быстро. – Тебя тут все будет бесить. Я смогу приехать к вам на один день. Просто дай мне пару суток все уладить.

Интересно, как я, черт возьми, собираюсь это объяснить Люку. Я даже себе не могу этого объяснить – у меня на сердце только страх и ничего больше.

* * *

В тот день я направляюсь в продуктовый магазин, пока Люк занимается сёрфингом. Почти пустой холодильник явственно свидетельствует об истощении Донны. Раньше поход в магазин был для нее такой же ежедневной рутиной, как застелить постель или почистить зубы.

Головы поворачиваются, люди пялятся. Я узнаю женщину, которая посещала церковь, когда Дэнни был жив. Она поджимает губы, когда мы встречаемся взглядами. Она думает о том же, о чем все: не важно, что там сообщили СМИ, в смерти Дэнни виновата я.

Я наполняю тележку продуктами, которые обычно готовила Донна, и только встаю в очередь, как раздвигаются двери магазина и входит Грейди.

На нем брюки цвета хаки и белая рубашка, застегнутая практически на все пуговицы – такой же вежливый и услужливый, как и всегда. Я надеялась, что годы пасторства немного смягчат его, но, когда его пристальный взгляд останавливается на мне, становится ясно, что это не так.

Он приподнимает бровь и ждет. Ждет все шесть минут, которые мне понадобились, чтобы расплатиться, прежде чем преградить мне путь.

– Джулиет, – говорит он ровным и невеселым голосом. – Давненько не виделись.

Боже, как бы мне хотелось выбить почву у него из-под ног. Его тщательно организованная жизнь – это карточный домик. Я могла бы без особых усилий его разрушить, но тогда обязательно разрушила бы и свою собственную.

Я сглатываю.

– Я здесь по просьбе Донны. На открытие.

Он склоняет голову набок и плотно сжимает губы.

– Полагаю, ты без труда могла бы этого избежать.

Сердце бешено колотится, но я заставляю себя сохранять внешнюю невозмутимость.

– Твоя жена состоит в правлении. Думаю, ты хотел бы увидеть успех благотворительной деятельности, в которой она принимает участие.

– Ты, как обычно, переоцениваешь свой вклад. Дом Дэнни добьется успеха, с тобой или без тебя.

Я могла бы указать на то, что, если бы не я, «Нью-Йорк Таймс» и «Вэнити Фэйр» даже не знали бы о существовании этого городка или благотворительной организации, но Грейди из тех людей, которые подожгут собственный дом только для того, чтобы доказать, что он может гореть. Думаю, что и с людьми он может поступить так же.

– Я останусь только на время гала-концерта, – говорю я, направляясь к выходу и изображая скуку, в то время как живот скручивает от напряжения. – После него я уеду.

Он хватается за борт тележки и удерживает ее.

– Обязательно уедешь. Я мог бы без проблем отказаться от своего заявления и разрушить всю твою притворную жизнь.

Я делаю глубокий вдох.

– Разрушив и свою в процессе.

Его смех резкий, вымученный – такой же до жути притворный, как и он сам.

– Понятия не имею, о чем ты. Впрочем, ты известная лгунья с ужасной репутацией. Что бы ты ни сказала, это воспримут так, как и есть на самом деле: дикая история, призванная опорочить меня.

Пошел к черту, Грейди, мерзкий ублюдок.

Он точно знает, что это не дикая история, но не это волнует меня больше всего. Больше всего меня волнует то, что Грейди искренне верит, что он теперь в безопасности. Он думает, что может уничтожить меня, не уничтожив при этом себя.

И любого намека на то, что мы с Люком снова вместе, может быть достаточно, чтобы это произошло.

Глава 24

Тогда

АВГУСТ 2014

Через неделю после того, как ребята уехали на летние сборы, пастору делают операцию по установке стента. Это амбулаторная процедура, и остаток недели он проводит дома, ожидая, что мы с Донной будем усердно ему прислуживать. После этого я собираюсь уехать. Это будет нелегко. Надеюсь, Дэнни этого хватит, чтобы понять, что у нас ничего не выйдет. Он не переедет в Лос-Анджелес, а я не перееду в Сан-Диего. Если даже этого не хватит, то займусь объяснениями потом.

Я звоню Хейли из аптеки, пока жду лекарства пастора.

– Ты все еще хочешь поехать в Лос-Анджелес?

Она визжит.

– Ты серьезно?!

Я снова оглядываюсь по сторонам, прежде чем ответить:

– Да. В таком случае нам надо найти квартиру, а я не так уж много накопила. А ты?

– Ни цента.

Я вздрагиваю. Я наивно надеялась, что она сможет потянуть часть расходов.

– А как же твоя работа этим летом? И деньги на выпускной от бабушки?

– Большую их часть я потратила. Ты же знаешь, как это бывает. Но я найду работу, как только мы переедем в Лос-Анджелес. Вот увидишь, тебе не придется долго за меня платить.

Не лучший вариант. Моих денег хватит максимум на три месяца аренды.

– Ладно, – говорю я. – Давай поищем что-то недорогое.

Следующие несколько дней в свободное время мы с Хейли ищем жилье в интернете и наконец останавливаемся на доме плотной рядовой застройки, где нам согласились сдавать комнату за тысячу двести долларов в месяц.

В первый рабочий день пастора – нам сказали, что он быстро поправится, но он едва вставал со своего любимого кресла всю неделю – мы встречаемся с Хейли в кофейне, чтобы поговорить по «Скайпу» с нашими потенциальными соседями.

Они старше, хуже того – они мужчины. Я бы предпочла этого избежать, но они кажутся достаточно любезными. Хейли говорит, что я просто зациклилась на прошлом, поэтому я неохотно соглашаюсь.

Она визжит, когда провожает меня до велосипеда.

– Мы правда это делаем!

Это действительно так. Мне грустно расставаться с Дэнни; сердце ноет из-за того, что мы, возможно, больше никогда не будем друзьями, но в то же время я впервые за долгие годы обрела надежду.

Я хочу выпить. Хочу танцевать. Хочу, чтобы меня поцеловал кто-то, кто отчаянно этого хочет, а не боится. Поэтому я еду на велосипеде домой, больше думая о том, что приобретаю, чем о том, что теряю. Думаю о том, что смогу украсить стены постерами или тусоваться всю ночь. Смогу есть чипсы на завтрак, а хлопья – на ужин. Смогу спать до полудня. Не то чтобы я горю желанием сделать все это. Просто у меня в принципе не было возможности делать что-то подобное.

Я доезжаю до дома и с удивлением обнаруживаю, что пастор уже там. Мне придется подождать, пока Донна останется одна, чтобы рассказать об отъезде. Пастор все время подвергает сомнению мои помыслы – даже если я предложу новую песню для воскресной службы, он искоса посмотрит и любезно спросит: «А что не так с той песней, которая была запланирована ранее, Джулиет?»

Я вхожу и вижу, что он разговаривает по телефону, а Донна сидит за столом, плотно сжав руки.

– О, милая, – говорит она, поднимаясь и обнимая меня. – Я так рада, что ты здесь. Дэнни повредил колено на тренировке. Он очень хочет поговорить с тобой.

Я так и не включила звук на телефоне после разговора по «Скайпу». Достаю мобильник из заднего кармана – семь пропущенных звонков.

– Пастор сейчас разговаривает с ортопедом, но, скорее всего, Дэнни потребуется операция.

Я опускаюсь в кресло. Бедный Дэнни. Он тренировался все лето, надеясь занять позицию квотербека в этом сезоне. Я думаю, он еще сильнее ухватился за эту идею, когда увидел, как начинает восходить звезда Люка.

– Что ж, это не конец света, у него есть следующий год.

У нее опускаются плечи.

– Не знаю. Дэнни переживает, что его вообще уберут из команды, и, если это случится, он может потерять стипендию. У нас не хватит сбережений, если это произойдет.

– Они действительно могут это сделать? Дэнни вытерпел два года тренировок и пребывания на скамейке запасных, неделями занимался летом в тренировочном лагере… и все для того, чтобы сейчас лишиться стипендии? Это будет жутко несправедливо.

Она кивает.

– Конечно, он может получить финансовую помощь, но тогда ему придется выплачивать кредиты, прежде чем мы начнем нашу миссию в Центральной Америке. Думаю, нам остается только молиться на лучшее. – Она кладет свою руку поверх моей. – Но я, конечно, рада, что ты здесь.

На какой-то момент я полностью забываю о своих планах. Планах, от которых мне, понятное дело, теперь придется отказаться.

Уехать – это одно. Но уехать сейчас… слишком эгоистично даже для меня. Я буквально час назад отправила две тысячи четыреста долларов по PayPal – депозит и оплата за первый месяц аренды, – а ведь я ни разу не выезжала за пределы города.

Я пишу Хейли, что все-таки не смогу поехать в Лос-Анджелес, а она спрашивает, не шутка ли это. Когда я говорю ей, что нет, она просто пишет: «Пошла ты к черту, Джулиет» – и больше ничего не спрашивает.

Что ж… это вписывается в общую картину.

Я только что потеряла единственную подругу. Я остаюсь в Родосе. Я пойду на эту чертову стажировку.

Я была права, когда сделала ставку на Люка, а не на себя. С момента появления на свет я постоянно слышу, что лучше бы я вообще не появлялась.

Сегодня я с этим согласна. Я никогда отсюда не уеду.

* * *

Донна летит в Сан-Диего, тратя на это деньги, которых у них почти нет. Из-за расходов на операцию, которую не покрывает страховка, и на поездку деньги у них на пределе.

Я остаюсь дома присматривать за пастором. До возвращения Донны я каждый день езжу на велосипеде в продуктовый магазин и пытаюсь уравновешивать пакеты на руле, чтобы довезти их до дома. Все было бы проще, если бы у меня были водительские права. Я убираюсь и готовлю ужин, а пастор рассматривает наши совместные приемы пищи как прекрасную возможность напомнить мне о важности благотворительности и благодарности, отдачи и служения.

Впрочем, я не сержусь из-за этого. Я ничего не чувствую, когда он говорит. Я ничего не чувствую, когда вообще кто-либо говорит. Сердце словно заковано в лед.

Дэнни несчастен, хотя операция прошла просто отлично.

– Я просто не пойму, почему это случилось, – с грустью произносит он.

– Что ты имеешь в виду? – Почему мне, черт возьми, ответ совершенно очевиден: он получил сильный удар в бок, а колени у него были слишком слабые. Такое в футболе не редкость.

– Я сделал все, что должен был. – Его голос становится тише. – Знаешь, я постоянно наблюдаю, как друзья годами занимаются тем, чем им хочется, и я представил, что наконец наступит мой час. Я представил, что буду вознагражден. Что я наконец-то выйду на поле в этом сезоне и сыграю действительно хорошо, и все изменится.

Это кажется невероятно наивным, и все же… я понимаю. В фильмах те, кто поступает правильно или проявляет больше всех усердия, в конце концов побеждают. Однако в реальной жизни, когда ты поступаешь правильно, никто даже не замечает.

– Твой отец сказал бы, что доброта – сама по себе награда. – В моем голосе не хватает убежденности.

– О да.

В его скупом ответе я слышу другое: «Этой награды недостаточно. Есть награды получше, но они достаются тем, кто не старался так же усердно, как я».

– Знаешь, я думаю, ты могла бы проявить больше сочувствия, – добавляет он.

– Дэнни, я не хотела быть…

– Мне надо идти. Мама только что приготовила ужин. Она хочет, чтобы ты позвонила ей позже и рассказала, как там отец.

Он нажимает отбой, и я молча глазею на пустые стены своей комнаты. Внутри царит такая же абсолютная пустота.

Любопытно, каково было бы, если бы хоть один человек на свете беспокоился обо мне так, как Аллены беспокоятся друг о друге и о самих себе. Каково бы было, если бы кто-то сказал: «Джулиет, ты не выглядишь счастливой. Ты устала? Ты еще чего-то хочешь от жизни?»

Такой человек, которому не все равно, есть. Единственный, кто ставил меня выше всех остальных. Но он просто не мог показать это людям.

Может быть, во мне все-таки что-то есть. Просто то, что я хотела бы повесить на стены и о чем хотела бы спеть в песнях, я тоже не могу показать людям.

Дэнни молод и здоров. В течение недели он встает на ноги, так что Донна возвращается, но жизнь не сильно налаживается.

У меня начинается стажировка, и она оказывается своего рода адом. Учитель музыки, мисс Джонсон, из тех людей, кто заставит вас возненавидеть все, чему они учат. В мои обязанности входит: сделать копии, навести порядок в классе и сопроводить непослушных детей к директору, но она все равно ведет себя так, словно я ей в тягость. Мне все равно… пусть будет так.

Я уже выплеснула наружу то немногое, что могла предложить людям, но все пропало даром.

Дома пастору не становится лучше. Он хрипит всякий раз, когда поднимается по лестнице, и все чаще сидит в любимом кресле, а мы с Донной подносим все, что ему нужно. Грейди часто бывает у нас, он затаился, как витающая над домом смерть, и пускает слюни при мысли о том, что сможет прийти на смену пастору, как только закончится его наставничество.

– Займись миссионерской работой, – советует ему пастор в один из вечеров, когда Грейди слишком разоткровенничался о своих намерениях.

– Я даже мог бы провести службу в воскресенье, если захотите, – говорит Грейди.

– Наберись немного опыта. А когда мы с миссис Аллен снова вернемся в Никарагуа через пять лет, ты сможешь занять мое место. Женись на Либби. Никому не нужен неженатый пастор.

Донна похлопывает его по руке.

– Не лезь к нему, дорогой. Либби того же возраста, что и Дэнни. Но я подозреваю, что через два лета, когда все выпустятся, мы сыграем не одну свадьбу.

Она улыбается мне, а я застываю, вцепившись в кухонную столешницу. Да, я знала, что все идет именно к этому. Просто это всегда казалось очень отдаленным.

Вот только два лета – это чертовски, чертовски мало.

* * *

В конце октября Дэнни снова получает разрешение вернуться к тренировкам с командой, но дела продвигаются не так, как он надеялся.

– Этот новый первокурсник, которого они привезли из Техаса, выходит в стартовом составе, – говорит он. – Я здесь уже два года и ни разу не выходил в стартовом составе. А летом этого парня арестовали за какую-то дурь, и это было не впервые. Разве это справедливо?

– Не справедливо. – Жизнь не справедлива. Большую часть своего детства он жил в семьях, где много грязи и мало еды. Я не уверена, что даже сейчас он что-нибудь поймет.

Ему разрешили поехать с командой на игру против «Фресно Стейт» в трех часах езды. Пастор и Донна решают не ехать, якобы из-за долгой дороги, хотя я подозреваю, что пастор просто не сможет забраться на трибуны.

Думаю, мне тоже лучше было бы не ехать. Может быть, если я притворюсь, что Люка не существует, и буду притворяться довольно долго, я наконец перестану скучать по нему. Но когда Дэнни умоляет меня приехать, я не могу отказать.

Чтобы добраться до отеля во Фресно, я еду на трех автобусах и такси, поэтому оказываюсь на месте только в девять вечера. Команда как раз возвращается с ужина, когда я вхожу, но я сразу пониманию, что что-то не так. Дэнни не улыбается, когда замечает меня, а Люк просто резко разворачивается и уходит, сжав кулаки.

– Пойдем, – говорит Дэнни, хватая мою сумку. Я не понимаю, в чем причина его мрачного настроения. Он уже зарегистрировал меня, так как из-за возраста я не могла снять себе номер. В животе все скручивается от напряжения при мысли о том, что Люк мог рассказать ему о визитах в закусочную этим летом или упомянуть последний вечер на пляже, когда мы почти поцеловались. Ничего такого не было, но выглядит, конечно, не очень здорово, что мы это от всех утаили.

Он открывает дверь карточкой-ключом и садится на край кровати, обхватив голову руками.

– Я попросил Скотта, координатора нападающих, ввести меня в игру, потому что ты приезжаешь. Он отказал. Они не будут продлевать мне стипендию.

Я сажусь рядом с ним и сжимаю его руку.

– Мне жаль. – Про себя я благодарю бога, что не уехала в Лос-Анджелес, как планировала. Думаю, нет худа без добра: мне не удалось уехать в Лос-Анджелес, и теперь я должна быть здесь с Дэнни в трудную минуту – возможно, так я верну ему хоть какую-то часть долга.

– Я не понимаю. – Его голос срывается, когда он крепче сжимает голову. – Что я сделал не так? За что меня наказывают?

На ум приходят только банальности, которые бы сейчас сказали пастор и Донна: «Пути господни неисповедимы; когда Господь закрывает дверь, Он открывает окно».

Мне всегда противно их слушать, они воспринимаются не как попытка утешить, а как предупреждение, что я достаточно нажаловалась и пора прекратить.

Я могла бы попробовать сказать, что его не наказывают, что трудности случаются в жизни и его трудности не такие уж и серьезные – Люк пережил гораздо больше, чем Дэнни, – но для этого сейчас тоже не время.

– Мне так жаль, Дэнни. Я даже не знаю, что сказать. – Я кладу голову ему на плечо.

– Иногда кажется, что ты – единственная часть моей жизни, которая сложилась правильно, – говорит он, поднимаясь. Он подходит к мини-холодильнику и достает маленькие бутылочки с водкой, открывает одну и выпивает, не говоря ни слова, морщась от жжения.

Потом открывает следующую.

– Что… ты делаешь? – шепчу я. – Ты же не пьешь.

Он опрокидывает вторую и снова тянется к холодильнику.

– Хочешь одну? Тебе же всегда хотелось со всеми выпить. Вот он, твой шанс.

Я хмуро на него смотрю, сбрасывая туфли и подгибая под себя ноги.

– Может, я и хотела выпить пива на вечеринке, Дэнни, но это должно быть весело. Не пить чистую водку со злости.

– У нас закончилась водка. – Он достает еще бутылочки. – Теперь я пью чистый джин.

В животе снова все сжимается от напряжения. Я рада сидеть с ним здесь; рада, что пытаюсь подбодрить его в трудную минуту, но мне совершенно не нравится то, что он делает.

– Остановись, пожалуйста. Это не ты.

Он ставит нераспечатанную бутылочку джина на стойку.

– Меня достало все время поступать правильно. От этого все равно нет никакого толку.

Он проглатывает джин, затем поворачивается, подходит ко мне и поднимает на ноги, а потом целует до боли крепко. Рот у него открыт, язык ищет мой. Мне неприятно, я чувствую неловкость и принуждение. Это то, чего я не хочу, и то, чего даже он на самом деле не хочет. Он слишком крепко меня сжимает, лязгает зубами о мои.

Я отталкиваю его.

– Дэнни, мне больно.

– Прости-прости, – говорит он, притягивая меня обратно к себе.

Он снова меня целует, на этот раз нежнее. Это все равно не то, чего я хочу, но я не могу признаться в этом.

Он тянется рукой, чтобы обхватить грудь, затем скользит ниже, к пуговице моих джинсов.

Я хватаю его за запястье.

– Что ты делаешь?

– Я хочу этого, – говорит он, расстегнув пуговицу. Он тянет бегунок молнии вниз. – Меня достало все время поступать правильно.

– Я… – Я запинаюсь и чувствую подступающую панику. – Я не уверена, что это хорошая идея. Ты сейчас сильно злишься, но, когда успокоишься, можешь пожалеть об этом.

– Мне просто не приходило это в голову. – Он стягивает мои джинсы до середины бедра. – Я думал об этом много месяцев. Когда родители сказали, что не приедут, я понял – это знак.

Похоже, он замечает только выгодные для себя знаки.

Его пальцы скользят по моим трусикам.

– Я говорю правду, – добавляет он. – Это не спонтанное решение.

Мне все равно так не кажется, и я… этого не хочу. Каждой клеточкой тела я чувствую, что не хочу этого, но что я могу сказать? Мы вместе уже три года. Именно я говорила, что хочу этого, и я уже не девственница – мне не нужно что-то оберегать.

Поэтому, когда он тянет меня к постели, я поддаюсь. Когда он снимает джинсы, я делаю то же самое. Я всегда представляла, что, когда наконец-то предстану обнаженной перед Дэнни, это будет чувственно. Соблазнительно. Что он сойдет с ума, просто взглянув на меня. Но все происходит неуклюже и методично, словно мы раздеваемся для осмотра. Когда он забирается на постель в одних боксерах, я до сих пор в толстовке.

– У нас ничего нет, – говорю я, оттягивая время и надеясь на пощаду в последнюю ми- нуту.

Он тянется к джинсам.

– Я взял презервативы у Люка.

Это объясняет поведение Люка, когда я приехала. Его гнев. Черт тебя подери, Люк, за то, что у тебя вообще с собой есть презервативы. За то, что осуждаешь меня, хотя сам годами занимаешься этим без перебоя.

Дэнни забирается на меня, и я прижимаю липкие ладони к кровати, стараясь не обращать внимания на то, как все скручивается внутри. Это из-за Джастина? Я не могу знать наверняка, но думаю, что не поэтому. У нас с Дэнни были моменты, когда я была более чем готова – как в женском клубе в прошлом году, – но сейчас? Такое чувство, что этого просто не должно происходить.

Он стягивает с меня трусики, прежде чем снять с себя боксеры. Я думаю, что будет дальше, – предполагаю, что он полезет мне между ног или под лифчик, ведь даже Джастин так делал, но он просто тянется за презервативом, а затем, спустя секунду нерешительности, подает его мне. Словно мне известно, что с ним делать. Словно мне когда-то случалось быть охотным участником этого процесса.

Я подавляю вспышку негодования и отдаю презерватив обратно. Он колеблется, затем разрывает упаковку и неумело надевает его.

Я до сих пор в одежде выше пояса, в комнате горят все лампы, когда его вес полностью опускается на меня. Мне слишком жарко в толстовке, а из-за веса Дэнни я начинаю покрываться потом. У меня так скрутило живот, что я не могу вдохнуть полной грудью.

После недолгой возни он толкается внутрь меня. Я не готова, мне больно, но что я могу сказать? Как ему не винить меня в том, что произошло, если именно я рассказала ему, что обычно делал Джастин, чтобы было получше?

Мысли витают где-то далеко, позволяя представить, что меня здесь нет. Я выработала такой навык – мысленно где-то блуждать, пока все не закончится. Дэнни внезапно стонет и останавливается – прошло меньше минуты.

До меня медленно начинает доходить, что… что это все. Чувствую себя использованной и в то же время испытываю облегчение. Я выдыхаю, когда узел в животе наконец-то начинает развязываться.

Он скатывается с меня, крайне спокойный. Может быть, ему неловко? Я хочу заверить его, что все в порядке, все прошло хорошо и мы можем еще попробовать через некоторое время, если он хочет, но нет. Мне отвратительно предлагать заняться этим снова. Пока нет.

Он опускает взгляд.

– Думаю, мне лучше его снять.

Я киваю и закрываю глаза, когда он заходит в ванную. Когда-то я думала, что секс поможет преодолеть барьер между нами, но сейчас он даже шире, чем когда-либо.

Когда Дэнни возвращается в комнату, он выключает свет и забирается рядом со мной на кровать, накрывая нас одеялом.

– Ты… – начинает он и умолкает.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем он. Он действительно думает, что я кончила от такого?

– Знаешь… – начинаю я, но затем передумываю язвить. – Думаю, девочкам нужно больше времени.

Я вижу, как крепко он сжимает челюсть, когда переворачивается на спину и смотрит в потолок.

– С ним ты кончала?

И снова я не понимаю, о чем он говорит.

– Что?

– С Джастином ты кончала?

Слова звучат как пощечина.

– Боже, Дэнни. Не могу поверить, что ты заговорил об этом сейчас. – Не знаю, от чего я больше в бешенстве – от его вопроса или от того, что должна солгать. Ему никогда в жизни этого не понять – я даже не уверена, что сама понимаю. – Конечно же, нет.

Он просовывает руку мне под голову.

– Извини. Ты права. Я не должен был спрашивать.

А потом воцаряется тишина. Я не хочу, чтобы он снова попытался, – от одной только мысли у меня сжимается грудь, – но, возможно, так нужно, чтобы спасти нас. Думаю, так нужно, потому что я несчастна – и уже давно, – и я не знаю, как долго еще смогу притворяться, что все в порядке.

Через некоторое время я засыпаю, продолжая размышлять, как все исправить. Когда я просыпаюсь посреди ночи, Дэнни сидит в темноте, закрыв лицо руками.

– Эй. – Я сажусь рядом с ним. – Что происходит?

Он даже не открывает глаза.

– Я чувствую, что принял неверное решение. Мы должны были подождать до свадьбы. Мой отец болен. Самое малое, что я мог сделать – чтить его ценности.

Кажется, словно весь воздух разом покинул легкие. Я переспала с ним против своей воли, потому что хотела исправить непростую ситуацию. Но от этого все стало еще хуже.

– Ладно. – Я бесшумно выдыхаю, собираясь с мыслями. Как мне теперь это исправить? Как мне перечеркнуть этот момент? Как наладить наши отношения?

Он сглатывает.

– Ты не виновата.

Я поворачиваюсь к нему, потрясенная. Если он почувствовал необходимость произнести это вслух, значит, он на самом деле думает, что в этом может быть моя вина. После того как я, черт возьми, возражала так сильно, как только могла.

– С чего бы мне думать, что я виновата?

Он пожимает плечами.

– Это ведь ты говорила, что не хочешь ждать.

– И каким образом мое нежелание ждать делает меня виноватой за твой выбор? – огрызаюсь я.

– Я ведь сказал, что это не так! – взрывается он. – Но я пытался сделать тебя счастливой.

Тридцать секунд полового акта, никакой прелюдии, и ты говоришь, что сделал это для меня? Господи.

Я виновата в том, что не отказала ему, – вот что он думает. Я виновата в том, что в принципе этого хотела. Он вытащил меня из сточной канавы и отряхнул, но я все равно оказалась недостаточно чиста для него.

Я выбираюсь из кровати и ищу на полу свою одежду.

– Джулиет, что ты делаешь?

Я натягиваю трусики. Он даже не снял с меня толстовку прошлым вечером, а я в итоге виновата?

– Ты пытался сделать меня счастливой? Что конкретно должно было сделать меня счастливой, Дэн?

– Милая, прекрати. – Он скидывает одеяло. – Середина ночи. Куда ты собираешься идти?

Я поворачиваюсь к нему.

– Не знаю. Туда, где люди не будут винить меня за свои дурацкие решения. Ты начал это все сегодня вечером, и я сказала тебе, что это не очень хорошая идея, но ты все равно настоял. А сейчас тебе не нравится то, что ты сделал; тебе, черт возьми, чересчур неловко, поэтому ты ищешь способ обвинить меня.

Он морщится. Мне бы хотелось верить, что это из-за чувства вины, но, вероятно, он просто терпеть не может, когда другие выражаются.

– Детка, подожди. – Он слишком быстро вскакивает с кровати и вздрагивает от боли. Если он снова повредит колено, думаю, в этом тоже я буду виновата. – Милая, прости, ладно? Ты права. Ты совершенно права. Пожалуйста, просто вернись в постель. Последние месяцы были невероятно тяжелыми – болезнь отца, колено, теперь еще проблемы со стипендией. Я просто не могу ясно мыслить.

– Для меня последние месяцы тоже были тяжелыми, – отвечаю я. – Ты не единственный, кто несчастлив. – Я говорю тише, чем до этого, запал проходит, но я все еще стою одной ногой в джинсах, готовая одеться полностью и уйти. Я пристально смотрю на него, желая, чтобы до него дошел смысл моих слов. Чтобы он увидел, что нас здесь двое и мы оба имеем значение.

Он опускает плечи и начинает плакать. На мгновение я застываю, разрываясь между обидой и жалостью. Он закрывает лицо руками, пытаясь скрыть слезы, но его тело содрогается. Он никогда не плакал у меня на глазах, и я понимаю, что моя злость полностью исчезла.

У его отца проблемы с сердцем, он только что лишился стипендии и места в команде, а теперь отказался от того, чем сильно дорожил. Это чересчур.

У меня не хватает духу продолжать злиться. Вздохнув, я забираюсь в кровать и обнимаю его. Именно так поступают, когда страдает человек, с которым вы провели вместе одну шестую часть жизни.

Но я просто хочу уйти. А когда я проведу с ним одну пятую часть жизни, четверть жизни… станет ли легче?

Глава 25

Сейчас

– Так, я ухожу, – говорит Донна.

Журналистка из «Нью-Йорк Таймс» вернулась и решила развить историю. В принципе, хорошо, что она хочет встретиться с Донной. Она больше, чем прежде, хочет сосредоточиться на Доме Дэнни, а это именно то, что нам нужно. Вот только я не доверяю этой журналистке. Это одна из причин, по которой я изначально пыталась с ней договориться в надежде, что сенсационной новости о моем прошлом будет достаточно, чтобы заставить ее замолчать. А у Донны нет опыта общения со СМИ. Она не представляет, что один необдуманный комментарий может распутать весь тот клубок лжи, который я сплела за последние семь лет.

– Будь осторожна, – предупреждаю я. – Она будет вести себя как твоя лучшая подруга, и ты поймаешь себя на том, что тебе захочется все ей рассказать. Просто держи в голове, что каждое слово, слетающее с твоих уст, появится в печати.

Секунду она меня изучает.

– Не думаю, что у меня на уме есть что-то, что я была бы против увидеть в печати, – мягко произносит она.

Думаю, это правда, но это не значит, что ее комментарии не могут вызвать проблем. При неправильном изложении смерть Дэнни может показаться закономерным итогом предшествующих событий, а не несчастным совпадением.

При неправильном изложении это может выглядеть так, будто мы хотели, чтобы его не стало.

– С Донной все будет в порядке, Джулиет, – говорит Люк, захлопывая дверцу холодильника.

Ты не имеешь ни малейшего представления об этом, Люк.

– Чем вы будете заниматься сегодня вечером? – спрашивает Донна, роясь в сумочке.

Избегать друг друга. Я делаю это последние два дня, с тех пор как встретила Грейди в магазине. Люк, вероятно, думает, что я ветреная, раз пришла к нему в комнату, просто чтобы переспать. Пусть так и думает. Это лучше, чем позволить ему дальше ворошить прошлое. Я собираюсь закрыться в комнате, как только уйдет Донна, и не выходить оттуда до завтра.

– Собираемся посмотреть фильм, – говорит Люк. Он смотрит с вызовом.

Я киваю, но совершенно точно не собираюсь смотреть с ним фильм, и, как только Донна уезжает, я хватаю свои вещи, чтобы уйти.

– Куда ты собираешься? – спрашивает он. – Мы будем смотреть фильм, забыла?

– Можешь смотреть. Я собираюсь пойти почитать.

Он скрещивает руки на груди.

– Эта ложь на меня не действует, помнишь? Ну же, Джулс. Передышка. Я даже разрешу тебе выбрать.

Что-то смягчается внутри, хотя я этого не хочу. Как он может быть так добр ко мне? Лучше бы он прекратил.

Он видит, что я поддаюсь, и улыбается.

– Можешь выбрать что-нибудь без единого взрыва, если хочешь меня наказать. Какой-нибудь фильм, по описанию которого сразу будет понятно, что в нем, черт возьми, не произойдет абсолютно ничего.

Улыбаюсь против воли и с напускной неохотой направляюсь в гостиную.

Я выбираю фильм о Второй мировой войне, полагая, что там не будет любовной линии, но через несколько минут осознаю свою ошибку: главный герой и его невеста тоскуют друг по другу, и это ничуть не лучше, чем постельные сцены, которых я надеялась избежать.

Потому что я и Люк… Именно это происходило с нами, не так ли? Мы тосковали друг по другу годами. А я так и вовсе до сих пор продолжаю.

Я неподвижно сижу на одном краю дивана, а он – на другом. Я периодически чувствую его пристальный взгляд на себе и не обращаю на это внимания. Просто продержись до конца этого гребаного фильма, Джулиет. Продержись до конца фильма, затем иди сразу в кровать и проведи последнюю неделю, делая вид, что его близость не разрывает твое сердце на части.

А потом солдат получает отпуск и встречается с невестой в отеле. К тому моменту, когда он следует за ней в душ, мои щеки начинают гореть. Я учащенно дышу, и Люк это видит. Я знаю, он вспоминает то же самое, что и я: нас в том душе средь бела дня. Как мы целовались, как его руки скользили по моей мокрой коже, как он оказался внутри меня. Я понимала, что изменяю, но не могла это остановить. Мы были похожи на поезд без тормозов. У меня не было ни слов, ни возможности, ни какого-либо желания это контролировать, и спустя столько лет ничего не изменилось. Как же такое возможно, что ничего не изменилось, не умерло даже сейчас?

Как же такое возможно, что все, чего я хочу, – это обнаженного и мокрого Люка, прижимающегося ко мне, обещающего весь мир?

Я вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится в груди.

– Не хочу это смотреть.

Мне нужно уйти. Я выхожу на улицу через заднюю дверь, во двор, и через несколько секунд он оказывается за моей спиной, кладет ладони на плечи.

Он разворачивает меня к себе, его лицо не дальше миллиметра от моего.

– Ты когда-нибудь перестанешь чувствовать себя виноватой из-за этого?

– Нет. – Слезы текут по моим щекам. – Никогда. Никогда не смогу смотреть на тебя, не вспоминая, что сделала с ним.

Он приближается.

– Так же, как не сможешь смотреть на меня, не захотев получить это снова, не так ли?

– Пошел к черту, – говорю я, толкая его.

Он прижимает меня к гаражной стене и целует, обхватив рукой подбородок.

Он давит на меня всем весом, щетина царапает кожу, и я хочу большего.

Я хватаюсь за пояс его шорт и стягиваю их с его бедер. Он уже возбужден и шипит, когда я обхватываю член рукой, слишком нетерпеливая.

Он поднимает меня, чтобы я обхватила его талию ногами, затем сдвигает в сторону трусики и толкается внутрь.

Я выгибаю спину и откидываю голову на стену. Он следует за мной, ищет мои губы. Я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, желая поглотить его, съесть целиком. Хочу впитывать его запах, его вкус до тех пор, пока это не станет единственным, что я знаю и помню.

– Разве было у тебя такое с кем-нибудь еще? – рычит он в ухо и полностью погружается в меня.

Нет, такого не бывает никогда. Даже близко.

– Заткнись, – шиплю я.

Его руки сжимают мне бедра, поднимая выше и позволяя ему войти еще глубже. Я ахаю, когда он попадает точно в нужное место.

– Отвечай. – Он перестает двигаться, пригвоздив меня и все еще находясь внутри. Я так близко. – Ответь мне, или я не дам тебе кончить.

Жаль, что мне недостает гордости, но сейчас я в слишком отчаянном положении.

– Нет, – признаю я, вздрагивая.

Он двигает бедрами взад и вперед так сильно, что я слышу, как отдается эхо в гараже.

– О. – Я закрываю глаза. – Господи.

Кэш думает, что мне трудно доставить удовольствие. Не трудно. Просто с ним я чувствую себя в коконе. Ему нужно искать и искать, чтобы нащупать ту часть меня, которая еще что-то чувствует. Люк – единственный, кому удается получить ко мне полный доступ. Причем без труда.

Вдалеке слышится гул автомобильного двигателя. Я так близко к вершине, что едва его замечаю. Только когда стена гаража начинает вибрировать, до меня доходит, что происходит.

Я ахаю.

– Черт. Это Донна. Ты должен остановиться.

В тусклом свете его глаза кажутся практически черными.

– Нет. – Он врезается в меня снова и снова. Я точно знаю, что это отчетливо слышно по ту сторону стены.

– Она услышит, – умоляю я. – Ты должен остановиться.

– Тогда поторопись и кончи, – насмехается он, снова врезаясь в меня, когда ее машина заезжает в гараж.

Он накрывает мой рот рукой, когда я вскрикиваю. Толкается еще раз и замирает, кусая плечо, пока его бедра беззвучно двигаются, сжимая меня так крепко, что наутро я точно буду вся в синяках. Он дышит мне в шею, пока мы стоим замерев, ожидая звука открывающейся и закрывающейся боковой двери.

– Черт, – выдыхает он, когда это наконец происходит. Он отпускает меня.

– Это было неправильно, – говорю я, одергивая платье. Я ухожу, и на этот раз он не идет за мной. И снова какая-то часть меня хотела бы, чтобы он пошел.

Глава 26

Тогда

ДЕКАБРЬ 2014

Незадолго до приезда Дэнни домой на зимние каникулы Донна отводит меня в сторонку и говорит, что пастору в январе предстоит операция по шунтированию. Она не хочет, чтобы Дэнни знал, потому что у него и так много переживаний, хотя ее наверняка больше всего беспокоит, что он бросит школу. Он не раз об этом заикался нам обеим – детскую истерику по поводу того, что его исключили из команды, он пытается представить как акт альтруизма.

Донна собирается взять на себя больше обязанностей пастора в церкви – практически всю работу, кроме воскресной проповеди, – и я нужна ей дома, чтобы присматривать за ним. Она прослезилась, пока объясняла ситуацию, в которой они оказались. «Этот дом нам не принадлежит. У нас нет никаких сбережений. Если все пойдет под откос и они сместят пастора с его должности, я не знаю, что с нами будет».

Ее беспокоит Грейди. Чертов Грейди постоянно предлагает свои услуги, словно его на самом деле волнует выздоровление пастора, и даже не пытается найти гребаную работу к концу года.

В этом году я могла работать в закусочной только по вечерам и выходным, поэтому мои накопления не особо выросли, а сейчас, возможно, мне придется совсем отказаться от работы.

Самое ужасное во всем этом – осознание, что я никуда не уеду.

А у меня давным-давно пропало желание остаться.

* * *

Когда Дэнни приезжает домой, мы встречаемся с ребятами в баре, которым владеет мама Бэка, в тридцати минутах езды к югу. Сёрфинг уравнивал их, но вдалеке от пляжа сходство исчезает. Калеб подкатывает на отцовском «Рендж Ровере». У Харрисона часы «Ролекс». Ему, черт возьми, двадцать один год – и у него «Ролекс».

Но я думаю, что он бы отказался от всего этого – держу пари, они бы все отказались, – чтобы стать Люком.

– Не могу поверить, что он действительно собирается покорять Маверикс, – говорит Калеб, качая головой.

– Что? – шепчу я. Голос сухой и скрипучий от шока. Маверикс – самые смертельно опасные волны в мире.

Калеб переводит взгляд с меня на Дэнни.

– Ты ей не сказал?

Дэнни мотает головой.

– Нет, ведь это глупо. Я надеялся, что он передумает.

– Все уже готово, – возражает Калеб. – Он отправляется после Нового года, и мы обязательно поедем посмотреть. Думаю, у него все получится.

Дэнни закатывает глаза.

– Он только два года назад начал кататься.

Я тоже об этом подумала. Только разница в том, что я до жути волнуюсь за Люка, а Дэнни просто бесит излишнее внимание к нему.

* * *

На следующий день после Нового года Дэнни и я едем на фургоне пастора в зону кемпинга, примыкающую к пляжу в нескольких километрах от Маверикс. В салоне только мы вдвоем – и оглушающая тишина. Я жутко нервничаю и из-за того, что увижу Люка, и из-за того, что он может завтра пострадать. К тому же говорить нам с Дэнни особо не о чем. Он не хочет слушать о моей невыносимой стажировке или о моих песнях.

Через некоторое время он нарушает тишину, чтобы снова озвучить свою идею – остаться в Родосе и не возвращаться в Калифорнийский университет Сан-Диего.

– Мне тошно оставлять отца в таком состоянии. Это неправильно.

– Он не прилагает особых усилий, чтобы поправиться, – прямо отвечаю я.

Он кивает.

– Да, наверное… – Дэнни замолкает, и у меня внутри все скручивается от дурного предчувствия. Я уже знаю, что за этим последует. – Такое ощущение, что меня наказывают за то, что я сбился со своего пути.

Он извинялся не меньше тысячи раз за то, что сказал во Фресно, но до сих пор винит меня, и меня это достало. Меня достало, что он ведет себя, будто я представляю опасность; как он напрягается, даже когда обнимает меня; и как верит в кару Господа, который наказывает его за малейшие проступки и должен вознаградить за хорошее поведение, превратив в звезду футбольной команды.

Но в целом я просто устала от нас и не знаю, как с этим покончить.

Когда мы приезжаем в лагерь и я вылезаю из машины, мой взгляд сразу цепляется за Люка. Он загорелый, хотя на дворе январь, как обычно, небрит, а глаза ярко светятся в тусклом зимнем свете. Мы встречаемся взглядами, и я понимаю, что он не злится на меня из-за Фресно. Вероятно, он и не злился – просто был расстроен из-за того, из-за чего не имел права расстраиваться, и не знал, как на это реагировать, что я прекрасно понимаю.

Я так же чувствовала себя все лето, наблюдая, как он вечерами уходит с девушками, и каждый раз это была не я.

– Первая попытка Люка в Маверикс! – кричит Саммер, высказывая тем самым мою мысль, почему здесь совершенно нечему радоваться. Потому что слово попытка предполагает высокую вероятность неудачи, а неудача в Маверикс может стать смертельной.

Мы разгружаем машины, и Дэнни обращает на нас всеобщее внимание, устанавливая нашу палатку в некотором отдалении от остальных. Кто-то бормочет: «Везучий ублюдок», раздаются шутки о том, что сегодня ночью стоны будут заглушать шум волн. У Люка раздуваются ноздри, и он уходит к краю утеса, чтобы посмотреть на прибой.

Я хочу пойти с ним. Хочу спросить, не страшно ли ему. Но в итоге все закончится тем, что я стану умолять его передумать, а это последнее, что ему нужно. Я точно не смогу переубедить его, но смогу пошатнуть уверенность, что точно не будет кстати перед Маверикс.

Грейди и Дэнни пытаются развести огонь, пока Либби разгружает холодильники и проверяет свои списки. Она приготовила курицу, пироги и закуски. Подозреваю, она пытается доказать, какой хорошей женой будет для молодого пастора, а я едва сдерживаю возмущение ее воодушевлением, когда жизнь Люка висит на волоске.

– О нет! – кричит Либби, доставая пакет из холодильника. – Здесь нет курицы.

Она потратила все гребаное утро на эту курицу. Дэнни спрашивает, может ли она быть в другом холодильнике, но Либби прижимает руку к лицу и качает головой.

– Нет, это единственный холодильник, который я привезла. Отстой. Я перекладывала продукты, чтобы пирог не опрокинулся, и, должно быть, оставила ее на столе. Какая трата времени.

– Либби, – вразумляет Грейди, будто разговаривает с ребенком, – я уверен, мы обойдемся.

– Я потратила на ее приготовление все утро, – говорит она. – Реально, все утро. А еще всю ночь держала ее в пахте[13]. Она наверняка получилась очень вкусной.

– Бог, должно быть, очень милостив к нам, – ворчит Грейди, – если это самое худшее из происшествий в эту поездку.

Либби склоняет голову от стыда, а я закипаю. Грейди превращает ее во что-то ничтожное, в тень самой себя, и это очень отзывается во мне, потому что я делаю то же самое с собой. Постоянно закрываю глаза на собственные желания. Так часто отрицаю свои чувства, что скоро перестану вообще что-либо чувствовать.

– Разве грустить можно только из-за трагедии, Грейди? – спрашиваю я. – Вся ее работа пропала даром. Ей есть из-за чего расстраиваться.

Он плотно сжимает губы.

– Я просто стараюсь смотреть на вещи в глобальном смысле.

Я закатываю глаза.

– Отлично, тогда давайте все вспомним этот момент в следующий раз, когда ты решишь на что-то пожаловаться.

Его глаза сужаются. Если я когда-то и сомневалась, то теперь точно нет: Грейди ненавидит меня. Ненавидит гораздо больше, чем я того заслуживаю.

Мы жарим хот-доги, а потом парни гоняют футбольный мяч, пока девчонки наблюдают. Они ведут себя, будто сегодня какой-то праздник, а между тем завтра мы можем вернуться без Люка. Дэнни же думает только о себе.

– Это так глупо, – говорит он, присаживаясь рядом со мной. – Они ведут себя так, будто он великий Лэйрд Хэмилтон[14]. Я бы тоже мог сказать, что собираюсь покорить Маверикс. Любой мог бы. Это не значит, что нужно начинать праздновать, как будто это уже произошло.

Мне тоже тошно от веселья, но не поэтому. Из-за сегодняшней вечеринки Люку будет труднее отказаться от участия, а какая-то часть меня все еще надеется, что он это сделает. А еще у меня такое чувство, будто Дэнни хочет, чтобы Люк потерпел неудачу, и меня это бесит.

– Он отлично катается.

– Конечно, – отвечает Дэнни, закатывая глаза. – Он все лето провел на сёрфе. Наверное, это здорово.

У меня сами собой сжимаются кулаки. Я хочу отметить, сколько летних месяцев он провел на сёрфе. Что работа, которой он был занят с отцом, не мешала ему стать потрясающим сёрфером и не удерживала его каждое утро в постели, когда Люк вставал до восхода солнца, чтобы потренироваться. Но я думаю, проблема не в том, что Люк занимается чем-то, чего Дэнни не может, а в том, что Дэнни чувствует, как меняется моя привязанность, будто я на аттракционе, где наклоняется пол, и не важно, как сильно я стараюсь удержаться на ногах, я неумолимо сползаю к одной стороне – к Люку. А Дэнни пытается притянуть меня обратно.

* * *

На следующее утро меня будит звук расстегивающихся палаток. На улице все еще темно, но никто из нас больше не может спать.

Когда я выползаю из палатки, Бэк и Калеб уже разводят костер, а Харрисон тащит решетку и чайник, чтобы приготовить кофе. Люк расхаживает взад-вперед, поглядывая за риф, – он ждет, когда будет достаточно света, чтобы разглядеть волны.

Я подхожу к нему.

– Ты готов?

Он поворачивается ко мне, лунный свет подчеркивает идеальный профиль.

– Как никогда.

– Я не об этом, – шепчу я. Я не хочу поколебать его уверенность, но очень хочу, чтобы он понял, что имеет полное право отказаться. – Ты не обязан этого делать. Никто из ребят не осмелился бы ступить в эту воду, поэтому они и слова не скажут, если ты решишь, что сейчас не время.

Он долго меня разглядывает.

– Ты хочешь, чтобы я этого не делал?

Нет. Конечно, черт возьми, я не хочу, чтобы ты это делал.

Но в его вопросе звучит нечто большее. Будто он говорит: «Прояви себя, Джулиет. Признай, что волнуешься обо мне так, как не должна волноваться».

А это именно то, чего я не могу сделать, даже если это правда. Даже если я собиралась из-за этого порвать с Дэнни уже много месяцев.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что не обязан. Только тебе решать, готов ты или нет.

Он отворачивается и снова устремляет взгляд на океан.

– Тогда я решил. Возвращайся к своему парню.

Я сомневаюсь, потом сдаюсь и возвращаюсь в палатку, размышляя, не проведу ли остаток жизни, сожалея о том, что не сказала ему правду.

* * *

Солнце едва взошло, когда мы подъезжаем к клифам, возвышающимся над Маверикс. Мы будем смотреть отсюда, так как прилив смыл весь пляж.

Ребята спорят по поводу доски, которую должен выбрать Люк. У него теперь есть длинная доска для больших волн, идеально подходящая для этих условий. А он не хочет ее брать, поскольку переживает, что она может сломаться, и его логика меня убивает. Если ты так переживаешь, что твоя доска сломается, ты в принципе не должен туда заходить.

Все ребята по очереди хлопают Люка по спине, пока он застегивает гидрокостюм. Девчонки обнимают его. Я стою как вкопанная, не делая ни того, ни другого. Однако именно на меня он смотрит, прежде чем повернуться и начать карабкаться к воде по камням.

Он ждет на самой низкой каменной глыбе, когда набежит волна, потом прыгает и начинает яростно грести – крошечная фигурка на сине-зеленой доске, пробивающаяся сквозь неистовый прибой. Вскоре он оказывается внутри двухметровой волны, старается добраться до ее вершины, а у меня сердце бьется так сильно, словно вот-вот выскочит наружу. Неужели только я понимаю, как плохо все это может закончиться? Он забирается в бездну, которая может за секунду его раздавить.

– Хочешь посмотреть в бинокль? – спрашивает Саммер, и я беру его трясущимися руками. Люк похож на букашку в этих волнах, совершенно ничтожный.

Я вспоминаю о брате – каким неуязвимым он казался, когда пошел рассказывать все полиции. Они сказали, что он даже не видел стрелявшего. Он вышел из участка – и спустя секунду был на земле.

Люди гораздо более уязвимы, чем кажутся, и не осознают этого, пока не становится слишком поздно. Даже если волны не растерзают Люка на тысячу кусочков, он может утонуть в этом бурном течении, если удача от него отвернется.

Я отдаю Саммер бинокль. Если это последние мгновения жизни Люка, я не хочу их видеть.

Дэнни стоит со мной рядом, напряженный.

– Это плохая затея. – Наконец-то я слышу в его голосе нотки беспокойства за Люка. – Я должен был его остановить.

Я закрываю лицо руками, вспоминая о сегодняшнем утре. Я должна была ему сказать, чтобы он не делал этого. Должна была умолять его. Должна была признаться в своих чувствах.

– Он следующий, – говорит кто-то.

Я отвожу руки от лица и успеваю заметить, как Люк заходит на следующую волну, гребет изо всех сил, чтобы оказаться на гребне, прежде чем начать скользить вниз.

Это целая гора воды, но он парит над ней, будто она твердая и неподвижная, будто энергия под доской не грохочет, как товарный поезд.

– У него получилось! – кричит кто-то. – Черт возьми, у него получилось!

– Вау! – шепчет Дэнни. – Он смог!

Но как только Люк входит в трубу, волна разбивается… и он исчезает.

Словно его вообще там никогда не было.

Крики ликования полностью смолкают, и все – даже незнакомцы, рассеянные по смотровой площадке, – смотрят на то место, где исчез Люк.

– Черт, – шипит Бэк. Он смотрит на Калеба, потом на Дэнни.

Некоторое время они молча стоят, а потом внезапно наступает хаос. Саммер начинает реветь. Толпа кричит, а ребята бегут к каменным глыбам, хотя я не понимаю, какого черта они собираются делать, когда спустятся туда, – у них нет шансов добраться до Люка без досок. Да даже с досками они бы захлебнулись в волнах и потонули вместе с ним.

Про себя я всей душой молю бога, чтобы с ним все было в порядке, я кричу об этом, но так сильно скована, что не могла бы выдавить и слова, если бы хотела.

Я сделаю все, что ты хочешь. Только не забирай его у меня.

Все бегают, суетятся, плачут… Но я не могу сдвинуться с места. Я разглядываю воду, отчаянно ищу хоть какой-то признак Люка, меня тошнит, и в то же время я в онемении.

И тут, словно чудо, появляется Люк. По его руке течет кровь от пореза, доска пропала, но он там, плывет обратно к берегу.

Рыдание подступает к горлу, пока ребята идут вброд, чтобы помочь затащить его на камни. Когда Люк выбирается наружу и смотрит прямо на меня, страх потери побеждает – я встаю на ноги и бегу.

Я понятия не имею, куда направляюсь. Я только знаю, что совершенно потеряла контроль над собой, что я не могу допустить, чтобы кто-нибудь видел меня такой.

Я продираюсь сквозь кусты, по лицу ручьем текут слезы. Убежав достаточно далеко, чтобы меня никто не видел, я прислоняюсь лицом к дереву и плачу, как ребенок. Я даже не знаю почему. С ним все в порядке. Но слезы вызваны не только ужасом последних нескольких минут. Они из-за всего, чего я хочу в жизни, но не получу. Я никогда не получу Люка.

Позади хрустит ветка. Я поворачиваюсь и вижу, что ко мне шагает Люк, гидрокостюм свисает с бедер, кожа блестит от воды, из пореза на руке все еще идет кровь.

– Какого черта, Джулиет? – спрашивает он.

Я разворачиваюсь к нему всем телом и внезапно прихожу в ярость. Меня бесит, что он пошел на такой риск. Как он мог?

– Ты жутко напугал меня! – кричу я. – Ты хоть представляешь, какую боль бы мне причинил, если…

Прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, он сокращает расстояние между нами, одной рукой обхватывает меня за шею и притягивает мои губы к своим.

Это не сладкий, нежный и легкий поцелуй. Он целует меня так, словно я – его единственный источник кислорода. Что-то отчаянное, что-то волшебное пульсирует у меня в крови, когда его ладони обхватывают мое лицо.

– Я думал, что умру, и единственное, что имело значение, единственное, чего я хотел, – это ты, – произносит он мне в губы. – Все, о чем я, черт побери, думал, – это ты.

Он прижимает меня спиной к дереву, соленая вода пропитывает мою одежду. Я издаю стон, когда его руки притягивают мои бедра ближе, и зарываюсь пальцами в его волосы так, как мне хотелось… всегда.

Это именно то, что витало между нами, независимо от того, прикасались мы друг к другу или нет. В этом причина моей резкости, его прищуренных глаз, когда он наблюдал за мной за ужином, и злости, постоянно направленной на меня.

Его большой и твердый член упирается мне в живот – в этом он совсем не похож на Дэнни. Если голос совести внутри меня и шепчет: «Это неправильно» – он слишком слаб, чтобы что-то изменить.

Когда он уехал, я чувствовала не опустошение, как мне казалось. Я была разбита. А сейчас я словно птица, вырвавшаяся из клетки, парю в воздухе и ни за что на свете не хочу возвращаться обратно.

– Джулиет! – кричит чей-то голос, и нам требуется целая минута, чтобы осознать, что это голос Дэнни.

Люк все еще прижимается ко мне, все еще держит меня за бедра, дышит быстро, как и я. Он вздрагивает и отступает, пристально смотрит мне в глаза и кричит в ответ:

– Она здесь!

Постепенно меня охватывает ужас от того, что я сейчас натворила.

– Люк… Прости.

У него раздуваются ноздри.

– Даже не смей делать вид, что ничего не было.

Он разворачивается и уходит вниз по холму в сторону лагеря. А уже спустя несколько секунд передо мной возникает Дэнни. От облегчения у него расслабляются плечи, и он обнимает меня одной рукой.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Я не знаю. Я просто испугалась.

– Почему ты мокрая?

Я вспоминаю тело Люка, прижатое ко мне. Его жар, настойчивость.

– Я споткнулась, – отвечаю я. – Я в порядке.

Он переплетает свои пальцы с моими, веря мне на слово.

А ведь ему не следует. Потому что ничего не в порядке. И я не уверена, что когда-то снова будет.

* * *

Мы с Люком не говорим друг другу ни слова до конца утра. Но встречаемся с ним глазами, когда мы с Дэнни садимся в фургон, и в его взгляде читается вопрос: «Что ты собираешься делать, Джулиет? Ты собираешься порвать с ним теперь, когда наконец-то поняла?»

Мой ответ: «Я не знаю». Я не знаю, что делать. Я обещала помочь Донне. Я не могу оставить их сейчас.

Но видит бог, если я и останусь, то вряд ли случится что-то хорошее.

Глава 27

Сейчас

Утром в день церемонии открытия я обнаруживаю Донну на переднем крыльце. Она с некоторой грустью смотрит на небольшую сцену, которую установили во дворе, – на свою мечту, которая воплощается в жизнь.

– Все пройдет идеально, – уверяю я.

– Я знаю. Просто это одновременно счастливое и печальное событие.

– Почему печальное?

Она вздыхает.

– Идея этого дома… Только благодаря ей я пережила первые годы после смерти Дэнни. Было такое чувство, словно мы двигались куда-то вместе с ним. Словно он все еще был рядом со мной.

Она сжимает губы, пытаясь сдержать слезы. Она двигалась к этому вместе с Дэнни. А завтра, когда дом будет официально открыт, все закончится. Их пути разойдутся. Я точно знаю, что она имеет в виду. У меня такое же чувство – словно я собираюсь оставить за дверью ту часть жизни, которую ненавидела и любила одновременно. До гала-концерта остается неделя, и после него я уеду. Куда делось время?

– Здесь всегда будет много дел, – говорю я. – Детям, которые будут сюда приезжать, нужно будет много твоего внимания.

Она улыбается сквозь слезы и сжимает мне руку.

– Я знаю, – шепчет она. – И я знаю, что веду себя глупо. У меня просто было ощущение, что мы с Дэнни пройдем этот последний путь вместе, понимаешь? Впереди еще будут другие путешествия, но его со мной не будет.

Она уходит наверх переодеться, потому что скоро приедут люди, нанятые для обслуживания приема, а я начинаю доставать посуду из посудомоечной машины, стараясь не обращать внимания на волнение в животе.

Я сделала все возможное, чтобы три объекта не пересекались друг с другом – Люк, Грейди и пресса. Сегодня они все соберутся вместе. Сегодня люди будут обсуждать жизнь Дэнни и, вероятно, его смерть, создавая более полную картину… А более полные картины представляют опасность.

На кухню заходит Люк. Мое тело буквально оживает от одного только звука его шагов, но я заставляю себя не обращать на него внимания, пока он не подходит с кухонным полотенцем в руке, останавливаясь ближе, чем следует.

– Не подходи ко мне сегодня, – говорю я, захлопывая посудомойку, прежде чем повернуться к нему лицом. – Не хочу, чтобы люди что-то неправильно поняли.

Он бросает полотенце на столешницу и наклоняется ко мне так, чтобы никто точно не услышал его слов. Он как обогреватель – я ощущаю исходящее от него тепло, даже когда он меня не касается.

– На моих простынях твой запах, – шепчет он мне на ухо, прикасаясь пальцами к шее, когда убирает волосы, – а на моей заднице следы от твоих ногтей. Я мог бы прямо сейчас увести тебя в комнату и за считаные секунды заставить умолять меня трахнуть тебя. Даже не приложив ни единого усилия. Так что объясни конкретно, что неправильного о нас могут подумать.

Я дрожу от его близости, по рукам бегут мурашки, а внутри все сжимается.

Он выходит из кухни, не дожидаясь ответа. Я так устала отталкивать его, так устала от попыток заставить его ненавидеть меня, но видит Бог – сегодня это самое важное.

Придя в свою комнату, чтобы переодеться, я запираю дверь, потому что Люк прав – я ни разу не сказала ему нет, даже когда была в отношениях с другим, и семь лет спустя по-прежнему не могу это сделать.

Мне нельзя доверять. Это давно нужно было понять…

* * *

К полудню солнце светит ослепляюще ярко, нет ни малейшего ветерка, который бы принес прохладу. Персонал, привлеченный для обслуживания приема, старается как можно больше времени проводить на кухне, а ребята, отвечающие за аудиовизуальное сопровождение, обливаются потом, закрепляя скотчем провода во дворе.

Я выхожу из своей комнаты прямо перед церемонией в бежевом платье-футляре от Дриса Ван Нотена[15]и туфлях на каблуках в тон. Это самый чопорный и консервативный комплект из всех, которые у меня есть, но взгляд Люка по-прежнему прикован ко мне, как будто на мне вообще ничего нет.

Члены правления прибывают и проходят внутрь, чтобы скрыться от жары, и постепенно места начинают заполняться. Когда наконец наступает время нам выйти и занять зарезервированные передние ряды, я выхожу вслед за всеми… и встаю как вкопанная.

Какого черта здесь делает репортер из «Нью-Йорк таймс»? Такое мероприятие наверняка заслужит не более пары строк в ее статье – она, должно быть, здесь по другой причине.

Неужели она надеется, что кто-то раско- лется?

Сегодня здесь собрались люди, которые знали Дэнни лучше всех. Многие из них были с ним, когда его не стало, и она наверняка рассчитывает, что кто-то из них что-нибудь об этом расскажет, что они снимут еще один слой с тайны того, что с ним произошло на самом деле.

В те выходные под одной крышей собралось тридцать человек. Тридцать человек выпивали, болтали и вели разговоры с Дэнни, о содержании которых я не имею ни малейшего понятия. Тридцать человек, которые могли услышать мои последние с ним мгновения и держать их при себе все это время; у которых могли быть подозрения насчет меня и Люка. Кто знает, не захочет ли кто-то из них этим поделиться.

Люк сидит на одном конце первого ряда, поэтому я направляюсь на другой – к Либби, а он за мной наблюдает. В его взгляде есть что-то теплое, несмотря на всю боль, которую я ему причинила. Словно он знает, что я бы отдала все на свете, лишь бы сидеть рядом с ним во время этой церемонии. Что я бы все отдала, чтобы мы могли держаться за руки, как Грейди с Либби, и чтобы никого это не смущало.

Либби улыбается мне, когда я присаживаюсь.

– Как дела, милая?

Я выдавливаю улыбку.

– Прекрасно. Вы, ребята, проделали отличную работу.

– Это вы проделали отличную работу. Только благодаря вашим деньгам и славе все получилось.

Я качаю головой, отказываясь признать в этом свою заслугу. Это не была благотворительность. Это было покаяние.

Грейди произносит молитву, и за ним к микрофону выходит Донна. На ярком солнце она выглядит очень маленькой и изможденной. В ее глазах уже стоят слезы, хотя она не произнесла ни слова.

– Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, – начинает она, но ее голос становится хриплым, и ей приходится остановиться, чтобы прочистить горло. – Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, когда Дэнни было пять, мы остановились, чтобы купить фастфуд. Он закатил истерику, потому что я не разрешила ему заказать газировку.

Я улыбаюсь. Большинство детских истерик в закусочных происходят именно из-за газировки.

– У входа в ресторан топтался мужчина и просил о помощи. Дэнни захотел, чтобы мы отдали ему всю еду, что мы и сделали. – Она снова замолкает, ее руки так сильно сжимают трибуну, что почти побелели. – Позже у нас заурчали животы, и его отец сказал, что Дэнни должен усвоить этот урок. А Дэнни сказал… Дэнни сказал: «Я могу ошибаться, но это не значит, что я не смогу в будущем поступать правильно». – Донна смахивает слезы. – Так вот, когда вы будете вспоминать о моем сыне, когда будете думать об этом доме, просто знайте, что вы тоже можете ошибаться, но до тех пор, пока в вашем сердце есть хоть капелька любви, еще не слишком поздно. – Она улыбается мне. – Вот для чего этот дом. Для всех детей, которые считают, что они плохие и их нельзя любить. Чтобы они смогли найти то хорошее, что заложено в них изначально.

Слезы ручьями текут по щекам Донны, и я чувствую, что больше не могу сдерживать боль в груди. Я закрываю лицо руками и начинаю плакать. Она только что воспользовалась моментом, ее и Дэнни, чтобы сказать мне простить себя.

Либби сжимает мне колено, прежде чем выйти на сцену, а потом кто-то занимает ее место. Я чувствую, как меня обнимает чья-то рука, и понимаю, что это Люк. Я утыкаюсь лицом в жесткую ткань его пиджака и плачу, как ребенок, у него на груди. Я думала, что нам сегодня лучше не быть вместе, когда все смотрят. Когда кто-нибудь может сложить все воедино.

Я рада, что он меня не послушал.

Глава 28

Тогда

ЯНВАРЬ – МАРТ 2015

Не знаю, чего хотели добиться шунтированием, но операция не дает никаких результатов. Пастор возвращается домой еще менее подвижный, чем был, и более раздражительный. Донна берет для него в аренду больничную кровать и ставит ее в гостиной – предполагается, что это на время, но он не предпринимает никаких усилий, чтобы вернуться наверх. Постепенно она спускает все больше и больше его вещей на первый этаж, пока мы все уже не понимаем, что так оно теперь и останется. Дэнни узнал об операции уже после ее проведения, но он не представляет, насколько плохо обстоят дела.

Пастор выходит из дома несколько раз в неделю – чтобы выступить в церкви по воскресеньям или провести чьи-то внезапные похороны и свадьбу, – а Донна занимается всем остальным: она присматривает за Грей- ди, руководит воскресной школой, церковным женским клубом, благотворительной деятельностью и занятиями по изучению Библии. Она оплачивает счета, отслеживает выпуск воскресного бюллетеня и пополнение прохладительных напитков, а также всю церковную корреспонденцию.

У нее хорошо получается, она неустанно проверяет списки дел, делает звонки и постоянно бегает из церкви домой. Наконец-то она нашла свое призвание, я же падаю духом: днем я привязана к мисс Джонсон, ночью – к ноющему о благодарности пастору, в то время как он обращается со мной как со служанкой. Я не работала в закусочной почти два месяца и гадаю, возьмут ли меня обратно, когда все это закончится. Если это закончится.

В середине февраля Дэнни сообщает, что у тетки Райана есть дом в Малибу, свободный на весенние каникулы.

– Ты должна приехать, – говорит он.

Не знаю, кто будет присматривать за пастором, пока меня не будет, но важнее то, что мне не следует находиться в одном доме с Лю- ком.

Не проходит и часа, чтобы я о нем не думала. Каждый раз приходя домой, я представляю, как он сидит за кухонным столом и смотрит, как я готовлю. Каждый раз проходя мимо закусочной, я представляю, как он входит в дверь, как смотрит, когда я подхожу к нему с бубликом или плюшкой из слоеного теста, которую он не заказывал, каким осязаемым кажется его пристальный взгляд, пока я наливаю ему кофе. Я вспоминаю, как он поцеловал меня в Маверикс и как все мое тело растеклось, словно мороженое на солнце, и одновременно горело заживо. Как всего один поцелуй напомнил мне, что значит быть живой.

Я так сильно хочу его увидеть, что готова расплакаться. И именно поэтому мне не следует ехать.

– Я не смогу оставить стажировку, – отвечаю я. – Твои каникулы не совпадают с местной школой.

– Джулиет, эта стажировка даже не оплачивается. Кто-нибудь вообще заметит, если ты пропустишь неделю?

Его слова меня задевают.

– Я не думала, что ты о ней такого невысокого мнения.

Он вздыхает.

– Ну ладно. Я не то имел в виду. Я просто хотел сказать, что… У тебя ведь гибкий график, так ведь? Они же должны понимать, что эта стажировка для тебя не на первом месте. Я попрошу маму поговорить с подругой. Уверен, она может это организовать.

Когда я хочу поступить плохо, Аллены не позволяют мне этого. Но и когда хочу поступить правильно, они снова мне мешают.

Неудивительно, что я чувствую себя в западне.

* * *

Спустя три недели я прибываю на автобусную станцию Лос-Анджелеса. Донна настояла, чтобы я отправилась в поездку, несмотря на мое нежелание. Грейди тоже пригласили – бог знает почему, – но я предпочла восемь часов ехать на автобусе, чем торчать вместе с ним в машине.

Я выхожу, вдыхаю благоухающий воздух и осматриваюсь. Высокие здания, горы и миллионы людей, которые тебя не знают, и на мгновение я ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу остаться. Просто сесть на другой автобус, поехать в центр города и обрести здесь новый дом. Здесь я смогу начать все заново, я смогу стать кем угодно, смогу переосмыслить свою жизнь.

Джип Люка, за рулем которого сидит Дэнни, плавно останавливается передо мной. Наверное, Люк катается на сёрфе или просто не хочет меня видеть.

Мы направляемся к побережью, я пристально смотрю на все магазины и рестораны, мимо которых мы проезжаем, пытаясь заглушить тоску. Никто меня здесь не знает. Никто не слышал, как пастор рассказывал о девушке в синяках, которая постоянно была в опасности, не могла рассчитывать на горячую еду и боялась идти домой.

Здесь я всего лишь обычная незнакомка, одна из миллионов.

Я заставляю себя взглянуть на Дэнни.

– Как здесь с серфингом?

Он пожимает плечами.

– Лучше плохой сёрфинг, чем никакого. Правда, дом – полный отстой, – предупреждает он. – Мы спим на полу.

– Ну и ладно, – отвечаю я. Меня волнует не дом, а Люк. Не представляю, чего от него ожидать. Будет ли он меня винить за то, что осталась у Алленов после того поцелуя? Сделает ли он еще одну попытку? И что я ему скажу, если сделает?

– Там даже нет бассейна, – продолжает Дэнни. – Мы просто ходим к соседям.

– Они не против?

Он смеется.

– Не уверен, что они вообще в курсе. Семья уехала во Францию на весенние каникулы. Девчонки следят за их путешествием в социальных сетях и очень завидуют.

Мы въезжаем в Малибу и сворачиваем налево, к жилой застройке вдоль побережья. Я всегда думала, что в Малибу одни только особняки, но покосившийся дом, к которому подъезжает Дэнни – через два дома от пляжа, – это одноэтажный пережиток прошлого с накренившимся водосточным желобом и двумя разными фонтанчиками в палисаднике, полными водорослей и дождевой воды. Определенно не особняк. Я смотрю на деревянную дорожку вдоль дома – ту, что приведет меня к Люку, – и живот скручивается от болезненного возбуждения.

Дэнни ведет меня внутрь. Интерьер совершенно банальный – ковровое покрытие с ворсом, поверхности из огнеупорного пластика, полы, покрытые линолеумом. Кто-то отодвинул кофейный столик в угол комнаты и поставил на его место кег[16]. Везде красные пластиковые стаканчики и люди, слоняющиеся без дела, которых я никогда не видела. И вот открывается боковая дверь, вваливается компания ребят, смеющихся и шумных, и бросает полотенца на стул у двери.

Люк входит последним, с плеча свисает гидрокостюм. Наши взгляды встречаются, и я абсолютно не в силах отвести свой. Ничего не изменилось. Меня тянет к нему так же сильно, как прежде, и я не понимаю, с какой стати надеялась, что это изменится.

Дэнни обнимает меня за талию, а Люк идет прямо к холодильнику и достает пиво. Он выпивает половину еще до того, как повернуться и взглянуть на меня снова. «Джулс», – тихо говорит он. В его глазах буря – его чувства тоже не изменились.

Он хватает еще одно пиво и направляется в душ. Когда он оттуда выходит, привозят пиццу.

Люк садится напротив меня с Дэнни и ест, в то время как какая-то девушка из кожи вон лезет, чтобы привлечь его внимание.

Я не подозревала, что будет так тяжело. Не знала, что мне трудно будет даже смотреть, как кто-то с ним заигрывает, что мне захочется опрокинуть этот гребаный стол, чтобы стряхнуть с него эту девчонку. Он всегда меня возбуждал, но сейчас все гораздо хуже. Я знаю, он не мой. Знаю, что никогда моим не будет. Но видят ли эти девчонки, что скрывается за красивой внешностью? Или все дело только в его лице и теле? Видят ли они его скрытую нежность – этот потерянный взгляд, который иногда появляется на его лице, и тогда мне так и хочется забраться к нему на колени, чтобы он расслабился.

Впрочем, я и не хочу, чтобы они увидели, – это все мое.

– Меня уже достала пицца, – говорит один из парней, и я понимаю, что слишком долго глазела на Люка. Надо прекратить.

– Джулиет может приготовить что-нибудь домашнее, – предлагает Дэнни. – Ты же готовила для кучи народа все лето, так ведь?

Прежде чем я успеваю неохотно согласиться на ту же фигню, которой занимаюсь дома каждый вечер, Люк с грохотом ставит бутылку пива на стол.

– Она же здесь не в качестве прислуги, правда, Дэн? – спрашивает он. – Если она домработница, то пусть помоет нашу ванную. Только не забудь ей заплатить.

Дэнни, как всегда, добродушно смеется.

– Конечно, она не домработница, но она очень похожа на мою маму. Она любит заботиться о людях. – Он поворачивается ко мне. – Ты же не против, правда? Ты же не будешь весь день на сёрфе кататься?

Нет никакой возможности любезно сказать ему нет на глазах у всех. Сказать: «Я думала, что у меня тоже каникулы, и, раз уж на то пошло, я, черт возьми, ненавижу готовить». Люк же, не думая ни секунды, встал на мою защиту. Однажды я уже отступила перед Аароном Томлинсоном и Донной. Больше я этого не сделаю.

– А ты собираешься мне помогать? – спрашиваю я.

Дэнни округляет глаза. Он пытается отыскать в моем лице хоть какой-то намек на шутку.

– Э-э… конечно? Я думал… Я имею в виду, я буду кататься на сёрфе весь день, и тебе нечем будет заняться, но…

– Я пойду купаться.

Он смеется.

– Детка, вода ужасно ледяная. Поверь мне, ты не захочешь купаться.

Мое негодование возрастает. Зачем я вообще тогда здесь? В чем смысл спать на гребаном полу, не пить, не заниматься сексом, не купаться? Неужели я здесь только для того, чтобы он мог продемонстрировать, какую замечательную маленькую леди себе подыскал? Она готовит! Она убирает! Она трясется восемь часов в автобусе только потому, что я ее попросил!

– Супер, – говорю я сквозь зубы. – Тогда катайся на сёрфе, а когда освободишься и тебе захочется есть, дай мне знать. Ну или закажем пиццу.

У Люка подергивается губа – он едва сдерживает улыбку. Такое ощущение, что меня гладят по голове.

– Где твой напиток, Джулиет? – спрашивает Райан, и я перевожу взгляд на него.

– И правда. У меня нет напитка, Райан. Лучше это исправить.

Я иду на кухню и наливаю ром с колой. Калеб видит, как я морщусь от получившегося коктейля, и подливает мне из кувшина маргариту, которую только что смешал. Я отправляюсь на прогулку по пляжу с девчонками, которые приехали сюда с Бэком и Калебом, и постепенно расслабляюсь. Я переживала, что буду чувствовать себя неудачницей, поскольку единственная не хожу в колледж, но в основном разговоры касаются секса, пьяных выходок парней и того, как им обеим неинтересен сёрфинг… Большую часть из этого я понимаю.

Я практически представляю, что могла бы жить в другом доме, не с Алленами.

К тому времени как мы возвращаемся, большинство парней, включая Люка, ушли в бар. Дэнни машет рукой из-за стола, где он играет с Грейди в карты… Грейди рассказывает что-то о грехе. Естественно.

– Зачем он здесь вообще? – бурчу я себе под нос.

Калеб ухмыляется и забирает у меня стакан, чтобы налить еще.

– Милая, тебе лучше притормозить, – говорит Дэнни, подходя, когда я присаживаюсь со второй маргаритой.

Я медленно опускаю стакан.

– Почему?

– Я просто не хочу, чтобы ты сделала что-то, о чем потом пожалеешь, – отвечает он.

Меня тошнит от того, что со мной обращаются как ребенком, которому нужны наставления, словно я заблудшая девочка из плохой семьи, которая до сих пор нуждается в его помощи. Он пытается уберечь меня от самой себя, но, может быть, я все-таки не представляю из себя такое зло, что меня нужно оберегать от самой себя. Может быть, я просто такая же, как все остальные.

С наступлением ночи парочки разбредаются по темным углам или по пляжу, а пьяные вырубаются в креслах или на полу. Я продолжаю пить, по-детски вызывающе, пока не начинаю невнятно говорить и не чувствую, что мне нужно хорошенько выплакаться. Только тогда я иду к надувному матрасу, на котором мы спим, и отключаюсь.

Я просыпаюсь посреди ночи, в доме темно и тихо, комната вращается перед глазами. Дэнни обвивает меня рукой, тяжелой и удушающей.

Я все еще пьяная, но мысли кажутся яснее, чем когда-либо прежде.

Дэнни понятия не имеет, что мне нужно, и ему все равно. Если я скажу ему, что хочу кататься на сёрфе, он ответит, что это не очень хорошая идея. А если скажу, что хочу танцевать или пить, это тоже будут не очень хорошие идеи. Как будто любая моя идея обязана быть плохой.

Я выползаю из комнаты, потому что если попытаюсь встать, то споткнусь, что, собственно, и происходит, когда я вхожу в гостиную.

Я жду, чтобы убедиться, что никого не разбудила, прежде чем выйти в боковую дверь.

– Джулиет, – напевает Люк. Его голос похож на горячий сироп, который льется мне на кожу, почти два метра теплых мышц преграждают мне путь. – И куда это ты собралась?

– Ш-ш-ш, – шикаю я, хотя сама говорю чересчур громко. – Я собираюсь искупаться.

Он смеется.

– Сейчас три часа ночи. К тому же вода действительно страшно холодная.

Я не останавливаюсь. Теперь, когда я решила жить собственной жизнью, я никому не позволю помешать, даже ему.

Он идет рядом со мной.

– Ты что, никогда не смотрела «Челюсти»? Красотка в воде поздно ночью – гарантированная жертва большой белой акулы.

Я хмуро на него смотрю.

– Тогда уходи, чтобы не пришлось смотреть, как меня едят.

– Что на тебя нашло? – спрашивает он. – С каких пор ты начала выбираться из дома поздно ночью, чтобы покупаться?

– Боже мой, – стону я, проводя руками по волосам. – Ты такой же невыносимый, как Дэнни. Господи. Мне почти девятнадцать, а я даже не могу выйти из дома без кучи вопросов о моей безопасности и помыслах!

Я слишком громко кричу, но мы недалеко от пляжа, так что все звуки заглушают разбивающиеся волны. В лунном свете я отчетливо вижу Люка – руки скрещены на груди, бицепсы выпирают, на лице довольная улыбка.

Он смеется надо мной.

– Пошел ты, – говорю я и продолжаю идти.

Я спускаюсь на берег. Вода такая холодная, что обжигает ступни. Я точно туда не войду. Еще одна попытка проявить независимость сорвалась. Непонятно почему, но я чувствую, что сейчас заплачу.

– Ну что, Джулс, здесь для тебя достаточно безлюдно, страшно и опасно? – спрашивает Люк. На его губах видна едва заметная улыбка, которая не сочетается с горечью в глазах. Он ближе, чем я думала.

У меня в горле все растет и растет ком, так быстро, что я, кажется, не в силах его остановить. Это не из-за чертовой воды. Как будто прошедший несчастливый год наконец настиг меня, вместе с другими несчастливыми годами, которые предшествовали этому. Вселенная сжимает меня с каждым днем чуточку сильнее, я чувствую себя придавленной под ее тяжестью. Боль в груди и горле наконец-то проходит, но не с тихими, едва заметными слезами, а громким ревом, от которого у меня сотрясаются плечи.

Он притягивает меня к себе.

– Джулс. Хватит. Все в порядке.

Он гладит меня рукой по волосам, успокаивает, а потом тянет на песок, чтобы я села рядом с ним.

– Помнишь, что я сказал прошлым летом про побег из клетки?

Я киваю, все еще всхлипывая.

– Я подумал об этом в тот же день, когда мы познакомились. Наблюдая за тобой у Алленов, я вспомнил женщину на нашей улице, которая завела попугая ара. Знаешь такого большого, синего с разноцветными перьями? Но относилась она к нему как к маленькой птичке. Она не давала ему летать, держала в маленькой клетке и кормила одной и той же фигней. Он начал терять перья, но она продолжала обращаться с ним как с обычной птицей, пока он наконец не умер.

Я смотрю на него сквозь слезы в ожидании.

– Ты и есть птичка, – мягко произносит он, касаясь пальцами моих губ. – Ты нечто дикое и прекрасное, и Дэнни понятия не имеет, как о тебе заботиться, поэтому все время тратит на то, чтобы убедиться, что клетка заперта, – на большее ему ума не хватает. Вот почему меня это убивает, Джулиет. Потому что мне кажется, что я точно знаю, как о тебе заботиться, и я так сильно хочу занять его место, что порой мне ужасно больно на тебя смотреть.

Сердце так сильно колотится, словно готово разорваться.

Его рот приближается, и я его не останавливаю. У него мягкие губы, теплая кожа. Глубоко внутри зарождается трепет и пробирает меня до костей. Я очень долго этого хотела, с тех пор как впервые почувствовала это прошлой зимой. С тех пор как он впервые вошел в закусочную.

Вот уже два года я хочу только этого и не могу сказать нет.

Я приоткрываю рот навстречу ему, и он стонет, запуская пальцы мне в волосы.

Я провожу ладонями по его груди, к которой мне хотелось прикоснуться миллион раз, но я не могла. А сейчас могу. Это правда происходит, а я и пошевелиться не успеваю. Он укладывает меня обратно на песок и притягивает ближе, так близко, что я ощущаю, какой эффект это на него производит. Его член твердый, как камень, и он этого не стыдится, не винит меня за это. У него блестящий возбужденный взгляд, и этого он тоже не стыдится. Он так сильно этого хочет, что вот-вот воспламенится, как и я, и ему кажется, что это хорошо.

Его пальцы скользят ниже, между моих ног, под свободные шорты, внутрь.

– Ох, черт, Джулиет, – хрипит он. – Ты такая мокрая.

Думает ли какая-то часть меня, что я должна его остановить? Конечно. Но другая, большая часть меня знает, что я смогла бы это остановить не раньше, чем смогу остановить товарный поезд или вращение планет вокруг солнца.

Он не снимает шорты, но продолжает водить пальцами взад-вперед, погружая их внутрь, выводя круги вокруг клитора. Это отличается от всего, что я чувствовала раньше, что-то электрическое и неземное. Его губы на моей шее, зубы покусывают кожу, рука движется быстрее, и внезапно я срываюсь, кричу и впиваюсь ногтями ему в руки.

Я ощущаю, как его твердый член упирается мне в бедро, и на ощупь тянусь туда, проскальзывая рукой ему под пояс. Он пульсирует, такой большой, что я не могу полностью обхватить его рукой.

– Джулс, – рычит он, тяжело дыша. Это вопрос, на который я отвечаю, притягивая его к себе и стаскивая с него шорты.

– Да, – шепчу я.

Он еще раз смотрит мне в глаза, потом стягивает с меня пижамные шорты и опускается всем весом, толкая свою плоть между моих ног. Я слегка сдвигаюсь, чтобы дать ему проникнуть внутрь.

Люк осторожен. Мучительно медленный. Контролирует, чтобы со мной все было в порядке. На мгновение замирает, вздрагивает, когда наконец доходит до конца, а потом накрывает мой рот, переплетаясь языками. Я туго растянута, но в то же время это ощущается идеально.

И это такое облегчение.

Мне не нужно мысленно где-то витать, как с Джастином или Дэнни. Я не считаю секунды, пока все закончится. Я хочу, чтобы это продолжалось вечно.

Он мычит, когда снова доходит до конца.

– Джулс. Черт.

Он двигается быстрее, хрипло дышит, поцелуи отчаянные и дикие, пытающиеся отдалить финал. Но потом он наконец его достигает, тремя сильными толчками и тихим вздохом мне в шею.

Он падает на меня, и я хочу, чтобы он никогда от меня не отрывался. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось, но… Боже, что же мне делать?

Как же я посмотрю Дэнни в глаза сегодня утром?

Люк медленно открывает глаза.

– Не смей. – Он удерживает мой подбородок, заставляет посмотреть ему в глаза. – Не смей разрушать это.

Я киваю сквозь слезы. Я тоже не хочу это разрушать, правда не хочу. Но я не понимаю, куда нам после этого двигаться.

Он скатывается с меня, и я сажусь, все еще пьяная… и в то же время трезвая.

– Мне нужно идти, – шепчу я.

Он садится рядом и переплетает свои пальцы с моими.

– Джулс, ты должна порвать с ним. Это притяжение между нами возникло с самого начала, и оно никогда не исчезнет. И ты это знаешь.

Только пастор болен, Донна нуждается во мне, а я потратила практически все деньги, что у меня были, поэтому даже если я и хочу оставить Алленов, я не знаю, как это сделать.

Он целует меня, и я стараюсь ответить. Я пытаюсь, чтобы мой поцелуй сказал ему: «Люк, я до боли сильно тебя люблю, так сильно, что всегда буду желать тебя. Больше всего на свете. Но уйти совсем не так просто, как ты думаешь».

Мы возвращаемся в дом в тишине, мое тело одновременно легкое и тяжелое. Добравшись до спальни, я заползаю на надувной матрас и смотрю на лицо Дэнни в лунном свете. Он такой умиротворенный, такой невинный. Он доверяет мне, и я не знаю, от чего мне становится хуже: от того, что я изменила, или от того, что я могу стать тем человеком, кто разрушит эту невинность.

Я верила в то, что люблю его, правда верила. И думаю, что люблю его, но не в том смысле. Я люблю его как брата или лучшего друга. До Люка я просто не знала, что могу почувствовать больше.

Будет лучше или хуже, если притвориться, что ничего не было и держать все при себе? Способна ли я вообще теперь притворяться? Люк у меня в крови. Я до сих пор чувствую вкус соленой воды на его губах, его тело, скользкое от пота, слышу его выдох возле своего уха. Я до сих пор чувствую, как что-то внутри раскрылось, когда я была под ним, какая-то голодная пленница, которая слишком долго молчала.

Не знаю, как я смогу теперь жить без этого.

* * *

Я просыпаюсь слишком ранним утром. Только что рассвело, а парни уже шумят, собираясь на сёрфинг.

Люк на кухне, вездесущий гидрокостюм свисает у него с бедер. Я разглядываю его стройное тело, впадины на широких плечах, упругий живот. Я вспоминаю свои руки на этих впадинах; мое тело, выгибающееся навстречу ему; то, как он смотрел на меня, словно ничто на свете не имеет большего значения.

У меня на голове полный бардак, губы припухли от поцелуев, глаза полусонные, но когда он поворачивается, то смотрит на меня так, словно никогда не видел ничего прекрасней. И словно очень бы хотел повторить то, чем мы занимались прошлой ночью.

Рука Дэнни бухается мне на плечо, как ведерко со льдом. Я еле сдерживаюсь, чтобы не содрогнуться, а Люку ничего не надо сдерживать. Его взгляд падает на эту руку, и губы сжимаются. Не делай этого, Люк. Пожалуйста, не надо.

– Ты не идешь сегодня на сёрфинг, Дэн? – спрашивает Райан, не догадываясь о нарастающем напряжении в комнате.

– Я пойду попозже. Хочу немного побыть здесь с Джулиет.

Я вижу, как глаза Люка снова вспыхивают, взгляд полон одержимости.

– Ей тоже следует заняться сёрфингом.

– Я не умею.

– Думаю, у тебя получится все, чего бы ты ни захотела, – отвечает он.

Я почти уверена, что он говорит не о сёрфинге. Сердце выпрыгивает из груди, когда я отвожу взгляд.

Когда Дэнни наконец уходит после завтрака, я собираю вещи, чтобы принять душ. Ванная отвратительная, за три дня в ней никто не убирал волосы и грязь, поэтому я иду в соседний дом. Я открываю детский замок на верху высоких деревянных ворот, как сказала девушка Калеба, и обнаруживаю чистый бассейн прямоугольной формы, сверкающий на солнце. Надо мной возвышаются несколько террас с видом на океан, но я не обращаю на них внимания и прямиком направляюсь к закрытому душу за углом от бассейна.

Я не тороплюсь выходить из-под горячих струй, намыливаюсь, дважды наношу шампунь, тщательно бреюсь. Сегодня все кажется чувственным, напоминая о руках Люка на коже, тяжести его тела. Для Дэнни я уже давно олицетворяю что-то дурное, что ему нужно держать на расстоянии, скрывать от посторонних глаз. С Люком я почувствовала себя бесценной, соблазнительной и желанной.

Я вытираюсь, а потом забираюсь в гамак на втором этаже и покачиваюсь.

Девушка Калеба показала мне социальные сети этой состоятельной семьи – красивая жена, ее обожаемый муж и две маленькие девочки улыбаются на фоне достопримечательностей Парижа.

Как добиться такой жизни? Как добиться того, чтобы быть вместе с человеком, которого любишь, завести с ним детей, полететь в Париж, а не в свой загородный дом в Малибу?

Я засыпаю в гамаке, с замотанными в полотенце волосами, мне снится, что это мой дом, а Люк – мой муж, который хочет увезти нас отсюда. И абсолютно все равно, куда он меня отвезет.

* * *

В тот вечер я избегаю Люка. Он идет в соседний дом искупаться, а я остаюсь с Дэнни и не пью.

Когда мы с Дэнни укладываемся, я лежу на надувном матрасе, уставившись в потолок, без намека на сон. Я не могу улечься поудобнее, потому что даже от малейшего движения весь матрас накренивается, как лодка в шторм. Я не уверена, что вообще смогу удобно устроиться, – при каждом воспоминании о Люке, его прикосновениях и поцелуях меня накрывает болезненной волной стыда.

Но при этом мне чертовски хочется повторить все снова.

В конце концов я встаю, прихватив с собой одеяло. Даже в гамаке у соседей будет уютнее, чем здесь. Вхожу в гостиную и вижу Люка на диване. Он смотрит на меня и протягивает руку. И хотя я была твердо намерена идти дальше к двери, невольно тянусь к нему. Он притягивает меня и полностью подминает под себя. Мы идеально подходим друг другу – два человека, которые были созданы специально друг для друга. Я вдыхаю соленый запах его кожи, разрешаю себе понежиться в его тепле. Он уже возбужден, хотя мы вместе всего несколько секунд. Я мгновенно увлажняюсь только от одной мысли о прошлой ночи. Он скользит рукой между моих бедер, потом под пижамные шортики и выдыхает мне в шею – быстро и резко, – когда чувствует мое возбуждение.

Я встаю, забираю одеяло и направляюсь к двери, а он следует за мной.

Прошлая ночь была незапланированной. Я была пьяна, и все можно списать на досадную ошибку. Но сейчас мы это делаем настолько осознанно, насколько вообще возможно. Его пальцы крепко сжимают мои, будто он переживает, что у меня внезапно взыграет совесть, но в этом нет необходимости.

Мне не просто хочется этого. Мне это нужно. Мне нужно получить от него все, что только можно, и я знаю, что другого шанса уже не будет. Со временем я порву с Дэнни – после того, что сделала и что собираюсь сделать снова, я должна, – но я и Люк? Этого никогда не будет. Это убьет Дэнни, да и Донну тоже. Это должно быть в последний раз.

Мы сходим с деревянного настила на песок. Он ведет меня в темный угол, где кусты живой изгороди из лавра отбрасывают тень и укрывают нас от лунного света. Он прижимает меня к себе и целует так, словно со вчерашней ночи ни о чем больше не думал.

Он снова скользит рукой мне между ног.

– Ты весь гребаный день ходила такая мокрая, не так ли? – спрашивает он и проводит губами по моей шее.

Я киваю, а он опускает меня на песок, становится на колени между моими ногами и раздвигает их. Затем проводит пальцами по груди.

– Однажды мы займемся этим в таком месте, где мне не придется беспокоиться о том, что кто-то на нас наткнется. Я затащу тебя голую к себе в постель и буду держать там несколько дней.

Я открываю рот, чтобы возразить, но его палец толкается внутрь меня, и я стону.

Он оттягивает мои шорты в сторону и сползает ниже, оставляя нежный поцелуй между ног, а потом его язык начинает двигаться.

Это отличается от обычного контакта. Это отличается вообще от всего, что я раньше чувствовала. Это скользко, горячо и мягко одновременно. Когда я стону, он обхватывает меня за ягодицы, чтобы притянуть ближе к лицу, и безжалостно дразнит языком. Мои пальцы ног напрягаются, стопы выгибаются. Все тело туго сжимается, как пружина, и, когда она разжимается, я вскрикиваю, ошеломленная до безрассудства, шокированная до полного безразличия ко всему, кроме этого ощущения.

– Я… – Я замолкаю. – У меня нет слов.

У меня такой голос, будто я под кайфом.

Он забирается на меня.

– Джулс, – говорит он, и в его голосе слышатся мольба и отчаяние, которые заставляют меня очнуться. У него плотно натянуты шорты, набухший член упирается мне в живот. – Можно мне…

Я тянусь к нему, помогаю снять шорты, и он входит в меня одним резким движением.

– Боже, – шепчет он. – Да.

Какой бы удовлетворенной я себе ни казалась, я уже чувствую, как мышцы влагалища сжимаются вокруг него. Нервные окончания снова оживают, и я тянусь, чтобы обхватить руками его задницу.

– Давай помедленнее, – умоляю я.

– Ты снова готова кончить? – В словах одновременно звучит ворчание, неверие, надежда и отчаяние.

Я задыхаюсь от его следующего резкого толчка.

– Да.

– Черт, – шипит он, но каким-то образом я чувствую, что дело не в недовольстве. Он просто пытается не кончить слишком рано.

Он прижимается губами к моей шее, а рукой скользит под футболку, гладит грудь и щиплет сосок. И все это время он продолжает двигаться внутри, и я чувствую, как второй оргазм приближается все ближе и ближе.

Когда это происходит, я впиваюсь зубами ему в плечо, чтобы заглушить крик, и после серии пронзающих толчков он присоединяется ко мне, постанывая в шею, пока его отпускает.

Я бы отдала абсолютно все на этом чертовом свете, лишь бы мы могли остаться как сейчас. Заснуть вот так, так же проснуться, и чтобы все было хорошо. На мгновение он всем телом опускается на меня. Расслабься. Да, останься так. Но потом он скатывается и прижимает меня к груди.

– Комната, – говорит он. – Мы убежим и снимем комнату. Нет, к черту. Целый дом.

Я тихо посмеиваюсь.

– Я думала об этом сегодня. Я ходила в душ к соседям, потом валялась у них в гамаке и представляла, что это все наше.

– У нас будет точно такой же дом, но только волны там будут гораздо круче. Дом на Гавайях с видом на те самые волны. Каждое утро я буду кататься на сёрфе, пока ты будешь спать, а потом буду возвращаться и готовить тебе завтрак.

Я смеюсь. Если Люк мечтает, то мечтает по-крупному. Никому из нас не по карману даже хижина с видом на океан.

– Какая-то слишком беззаботная жизнь. Может, я хотя бы буду отвечать за покупку продуктов?

– Нет. Не будешь, потому что я сожгу всю твою одежду.

Я снова хихикаю.

– Как же я буду выходить из дома, если ты сожжешь всю мою одежду?

– Это ты верно подметила. Ладно, установлю несколько ограждений для уединения, чтобы ты могла выйти во двор – не дальше. – Он щиплет меня. – Ты наконец сможешь начать ту книгу – «Грозовой перевал», – которую якобы читала к школе. Теперь спроси меня, чем мы будем заниматься после завтрака.

– Хорошо, чем мы будем заниматься после завтрака?

Он снова залезает на меня.

– Ты сидишь там голая, уплетаешь блинчики уже полчаса. Чем, черт возьми, мы будем заниматься?

Я все еще смеюсь, когда он снова толкается внутрь меня, вбиваясь сильнее и сильнее, как надвигающийся шторм. И когда я уже совсем близко, когда все мое тело в напряжении, я впиваюсь ногтями ему в спину. Мне нужно, чтобы он отправил меня за грань наслаждения.

– Боже, я бы все отдал, чтобы заполучить тебя, – шепчет он мне на ухо. Сила оргазма ослепляет и ошеломляет меня. Краем уха я слышу его хриплый крик, когда он тоже кончает. На блаженный миг наступает чувство, словно наши мечты сбылись.

Словно мы в другой жизни, в которой все-таки переехали на Гавайи и не позволили обстоятельствам встать между нами. В которой мы раскачиваемся в гамаке, размышляя, стоит ли нам взять своих девочек-близняшек в Париж. И в итоге решаем, что мы слишком счастливы, чтобы куда-то уезжать.

Глава 29

Сейчас

После церемонии открытия Дома Дэнни организован небольшой прием.

Приходят Калеб, Бэк и Харрисон – как обычно красивые, но теперь утомленные жизнью. У Калеба своя технологическая компания, Бэку по наследству перешел бар, а Харрисон стал адвокатом. Почему-то я представляла их более счастливыми. С их стороны очень любезно приехать на открытие, учитывая, что они живут далеко к северу отсюда, но я бы предпочла, чтобы они не приезжали. Журналистка из «Нью-Йорк Таймс», похоже, снует от группы к группе. В конце концов она кого-нибудь достанет, и бог знает, что ей расскажут.

– Приятная была церемония, – говорит Харрисон. – Дэнни бы очень понравилось. И это гораздо лучший способ не забывать его, чем… – Он замолкает.

– Чем какой? – требовательно спрашиваю я. Мой голос становится слишком резким.

У него округляются глаза.

– Я не должен был поднимать эту тему. Но ты знаешь… В ту ночь, когда он умер, он был просто сам не свой. Он поссорился с Люком, он…

– Он напился, – твердо говорю я.

Они слишком вежливы, чтобы отметить, что сначала появилось плохое настроение.

– А вот мне хотелось бы всем напомнить, что именно я первым предрек популярность Джулиет и Люка, – с ухмылкой заявляет Калеб, меняя тему.

– Любой, кто слышал, как поет Джулиет, знал, что она будет знаменитой, – возражает Бэк. – Насчет Люка такой уверенности не было. Этот придурок до сих пор не научился кататься на сёрфе.

У меня округляются глаза, пока я не слышу смех Люка за спиной.

– Верно, – говорит Люк. – Но я все равно катаюсь лучше тебя, Бэк. – Они пожимают друг другу руки, а я собираюсь тихонько удалиться, но Люк продолжает: – А если говорить серьезно, думаю, я должен одного из вас поблагодарить. Ведь я стал знаменит благодаря тем доскам, которые мне удалось купить на взносы с GoFundMe. Так кто это был? Кто из вас перевел три штуки?

Парни в замешательстве смотрят друг на друга.

– Поверь, если бы это был я, сейчас я бы не постеснялся приписать все заслуги себе, но я проходил неоплачиваемую стажировку, – говорит Харрисон. Он поворачивается к Калебу. – Это был ты?

Калеб хмурит брови.

– Где бы я, черт возьми, взял свободные три штуки, придурок? Я работал спасателем на пляже.

Они оба смотрят на Бэка.

– Мы знаем, что это был не ты. Ты сам занимал у нас деньги на бензин.

– Это должен быть кто-то из вас, – говорит Люк. – Помните, Джулиет сделала то громкое и неловкое объявление возле костра, в котором она буквально настояла, чтобы каждый сделал взнос? Через несколько часов деньги были на счету.

Они смотрят друг на друга, а потом Люк переводит взгляд на меня и меняется в лице. Он снова и снова возвращается к одной и той же мысли. «У нее не было денег, – говорит он сам себе. – Ей пришлось бы отдать все до единого цента».

– Тогда спрошу у Донны, – говорю я с вымученной улыбкой. – Увидимся на гала-концерте, ребята, ладно?

Не дождавшись ответа, я пересекаю двор и направляюсь к Донне, которая разговаривает с потрясающей женщиной в костюме хорошего кроя. До меня с опозданием доходит, что это Саммер, совсем взрослая. Она перестала обесцвечивать волосы и использовать слишком много автозагара, слегка сбросила юношеский жирок.

Она здесь из-за Люка? Он всегда ей нравился, я почти уверена, что они спали. Конечно, она здесь из-за Люка.

Она обнимает меня.

– Ты великолепна как никогда, – говорит она и поворачивается к Донне. – Когда-то я очень завидовала Джулиет. Она была единственной девочкой в компании, которую мальчики брали с собой и которую они все хотели.

Моя улыбка меркнет.

– Неправда. Но в любом случае…

– О, это абсолютная правда. Боже мой, как они все мечтали о тебе по ночам. А потом ты запела, и мы с Райаном расстались.

Я перевожу взгляд на Донну, гадая, понимает ли она, о чем на самом деле говорит Саммер. Меня не все хотели, только Люк.

– Только посмотри на них, – продолжает она. – Как им удалось стать еще более привлекательными?

Я смотрю на Люка, который стоит на другом конце двора в синей рубашке, теперь немного расстегнутой, с ослабленным галстуком. Он такой красивый. Ей хочется снова попытать счастья. Отчего бы ей не попытаться?

А тем временем репортерша уже рядом с Либби и Грейди, а Люк разговаривает с ребятами из старших классов по поводу взноса в три тысячи долларов. Кажется, хуже этот день быть просто не может.

– Была рада тебя видеть, – говорю я Саммер, пожимаю ей руку и ухожу. Я хочу остановить этот хаос. Хочу включить пожарную сигнализацию или сообщить об утечке газа. Однако, войдя в дом, обезумевшая и потерянная, я понимаю, что происходящее не получится остановить.

Я иду на кухню и опускаюсь в кресло. Я облажалась на том интервью. Я конкретно облажалась, решив не упоминать, что Люк жил здесь два лета с нами. Это чрезвычайно подозрительное упущение с моей стороны, словно я сделала для журналистки неоновую вывеску: «Подумайте об этой зацепке как следует».

Я зажмуриваю глаза и закрываю лицо руками. На мгновение представляю, что вообще не поехала в Родос. Вспоминаю все разы, когда могла сделать другой выбор, который привел бы к другому результату. И наконец я позволяю себе погрузиться в свою самую большую мечту, с мыслями о которой я засыпаю ночью в минуты слабости. Ради которой я бы отдала практически все и тогда, и сейчас: мы с Люком качаемся в гамаке у нашего общего дома на пляже.

– Ты уверена, что не хочешь поехать в Париж на весенних каникулах? – спрашивает он.

Ветерок с океана ерошит его волосы, и я тянусь, чтобы провести по ним рукой.

– Уверена.

Не могу представить места лучше, чем то, где мы сейчас, потому что на данный момент я уже повидала весь мир, и без него в нем нет смысла.

– Джулиет?

Я вздрагиваю, вскидывая голову от возмущения, что меня вырвали из грез, и от вины за то, что в принципе в них впала.

Репортерша стоит, склонив голову набок и слегка прищурив глаза.

Она проследовала за мной в мой, черт возьми, дом. Она, должно быть, чувствует себя довольно уверенно, раз вошла сюда за мной без приглашения.

– Да? – спрашиваю я, поднимаясь. Мне так и хочется сказать: «Вы не имеете права здесь находиться» – как будто эту женщину когда-то волновали чьи-то границы.

– Очень приятная церемония открытия, – говорит она, но ее поведение более осторожное, чем в тот вечер, когда мы встречались. – Я удивлена, что вы ни разу не упомянули, что Люк Тейлор жил здесь тоже. Особенно учитывая, насколько вы были близки.

Я облизываю губы и разглаживаю платье, затягивая время.

– Хочет Люк обсуждать свое пребывание здесь или нет – это его дело, не мое. У меня никогда не было ощущения, что это мой дом. И вряд ли мы были близки.

Она приподнимает бровь.

– Из-за вас он участвовал в нескольких стычках. Как по мне, это прямое доказательство близости.

Стычки. Во множественном числе. Кто вообще знает о большинстве из них, кроме нас с ним? Все уже летит под откос, но я все равно решаю гнуть свою линию и отрицать.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите. Если Люк с кем-то подрался, он наверняка сделал это не из-за меня, а из-за Дэнни.

– Значит, вы отрицаете, что были близки, – заявляет она. – Даже несмотря на то, что именно вы умоляли его не исполнять тот рискованный трюк перед смертью Дэнни.

Кто тебе это сказал? Это мог быть кто угодно. Возможно, она раскопала это в допросах полиции.

– Несколько человек тогда умоляли Люка не делать этот прыжок, – огрызаюсь я. – Я была далеко не первой. Не представляю, как все это относится к статье о Доме Дэнни, а ведь вы согласились не привлекать в ней внимание к смерти Дэнни.

Она слегка улыбается.

– Статья о вас, Джулиет. И, если честно, больше всего меня поражает, как отчаянно вы не хотите говорить о Дэнни.

Я пристально смотрю на нее, во рту пересыхает.

Я была так осторожна в течение стольких лет, а сейчас я все испортила. И продолжаю делать еще хуже.

Я прохожу мимо нее, распахивая дверь.

– Потому что я не хочу, чтобы эти домыслы причинили боль Донне. Кстати, это частная собственность, – бросаю я через плечо, переступая через порог, – так что вам следует покинуть дом, пока я не вызвала полицию.

Снаружи толпа расходится. Я с облегчением обнаруживаю, что Либби с Грейди уже ушли. Донна стоит с Люком, Саммер и остальными парнями. Мне ничего не остается, как присоединиться к ним.

Люк бросает на меня взгляд.

– На пляже есть новый бар. Мы все едем туда. Хочешь с нами?

У меня нет никакого желания слушать, как они ворошат прошлое.

– Нет, спасибо, – сухо отвечаю я.

– Ты должна, – говорит он, глядя на Донну в поисках поддержки. – Ты почти никуда не выходила.

Донна улыбается ему.

– Поезжайте, Люк. Мы с Джулиет проведем приятный вечер дома. Мне кажется, Саммер нужно подвезти, не так ли?

– Да, – просияв, говорит Саммер. – Сестра подвезла меня и уехала. Ты не против?

Люк смотрит на меня еще раз, потом качает головой.

– Конечно, нет.

– Приятно видеть их вместе, – говорит Донна, когда Люк и Саммер уходят. – Тебе не кажется, что они хорошо подходят друг другу?

Нет. Не кажется. Нисколечко. Такое чувство, что меня сейчас стошнит.

– Она не в его вкусе на самом деле.

– Что ты имеешь в виду? Она великолепно выглядит. И разве она не занимается сёрфингом?

Да, и ее рука окажется на его ширинке прежде, чем они успеют пристегнуться.

– Не знаю.

– О, милая, – говорит Донна, обнимая меня, – видимо, она неверно истолковала мой тон. – Ты знаешь, каково это – влюбиться? С тобой это случалось. Тебе не кажется, что Люк тоже этого заслуживает?

Да. Да, он заслуживает. И я желаю ему счастья. Желаю, чтобы он двигался дальше. Но не желаю смотреть, как это происходит.

* * *

Мы с Донной вместо ужина подъедаем оставшиеся после приема закуски и смотрим несколько тупых комедийных сериалов с закадровым смехом. И все это время я изнываю. Люка долго нет. Калеб и Харрисон теперь женаты – сомневаюсь, что они до сих пор выпивают где-то, – у Бэка собственный чертов бар… ему, вероятно, пришлось поехать на работу.

Так что остаются только Люк и великолепная Саммер, которые оживляют прошлое на пляже или на заднем сиденье фургона.

Донна уходит в свою комнату, а я – в свою, и я ненавижу себя за то, что в день, который мы посвятили Дэнни, я думаю только о Люке. Любопытно, видит ли это откуда-то Дэнни и не испытывает ли он ко мне такое же отвращение, как я к себе.

Наконец я слышу шаги Люка в коридоре. Я жду, когда он будет делать обычные дела перед сном, жду знакомых звуков: как спускается унитаз, как льется вода, щелчок выключателя, его удаляющиеся шаги. Вместо этого моя дверь открывается и закрывается.

Он садится на край кровати и кладет руку мне на ногу.

– Я знаю, ты не спишь.

Я ничего не говорю, пока не буду уверена, что голос не сорвется.

– Ты ее целовал?

Тишина.

– Убирайся, – шиплю я, но он не уходит.

Он стягивает простыню и ложится на меня, всем весом вдавливая в матрас, и шепчет мне на ухо:

– Тебя бы волновало, если бы поцеловал?

– Убирайся, – рычу я и пытаюсь скинуть его с себя, но он вообще не шевелится.

– Ответь на вопрос.

– Нет, – огрызаюсь я. – Не волновало бы.

– Врешь. – Он скользит рукой под одеяло, забирается мне под шортики. – Я так и ду- мал.

Он смеется, а я напрягаюсь, когда его пальцы скользят внутрь.

– Убирайся, – шиплю я в третий раз, но он уже снимает с меня шортики.

– Я не целовал ее, – говорит он, сползая с кровати и держа руки на внутренней стороне моих бедер, чтобы я их не сдвинула. Затем скользит языком между ног.

Я задыхаюсь и чувствую движение воздуха на клиторе от его смеха. Это и бесит, и возбуждает одновременно. Ему требуется меньше двух минут, чтобы я кончила. Я выгибаюсь и зарываюсь пальцами ему в волосы.

Он стягивает штаны и снова на меня забирается, уже зная, что и на это я не скажу нет.

– Признайся, что приревновала. – Он толкается внутрь.

Я смотрю ему в глаза и ничего не говорю, но держу его крепко на случай, если он надумает уйти.

– Признайся, что это ты перевела мне деньги, – говорит он, проводя губами по моей шее, а рукой скользя под майку, чтобы ущипнуть сосок. Я выгибаюсь навстречу ему, желая получить большего.

Он сжимает в руке мои волосы.

– Ты все еще любишь меня, – говорит он, толкаясь сильнее.

Я сжимаюсь вокруг него. Я так близко к вершине. Я так близко к тому, чтобы распасться на тысячи кусочков.

Да, я приревновала. Да, я сделала тот взнос. Да, я все еще тебя люблю.

Эти слова вертятся в голове, умоляя выпустить их. Я прикусываю губу, когда кончаю, чтобы не дать им слететь с языка.

Глава 30

Тогда

МАРТ 2015

– Где ты была прошлой ночью? – спрашивает Дэнни, когда мы просыпаемся. Солнце едва взошло, но весь дом уже на ногах. Мне до сих пор не ясно, почему они занимаются сёрфингом так рано.

Я сглатываю.

– Не могла уснуть. Матрас проваливается от каждого нашего движения.

Он вздыхает.

– Да. Классная была идея, но лучше бы мы остались у родителей. Я столько пиццы в жизни не ел.

Это похоже на легкий укол, типа: «Ты могла бы нам приготовить домашнюю еду, но не стала».

Только чувство вины удерживает меня от резкого ответа.

Я засыпаю после его ухода, а когда просыпаюсь, солнце уже давно взошло и на кухне орет музыка. Я делаю сэндвич и иду на пляж с девушкой Калеба, на мне толстовка, но я вся дрожу. Когда показывают весенние каникулы в фильмах или на MTV, их явно никогда не снимают в Малибу. Нам повезет, если температура сегодня поднимется хотя бы до двадцати градусов.

Дэнни выходит из воды, как раз когда я подхожу.

– Пойдем в дом? – спрашивает он, но на самом деле не спрашивает. Он совершенно уверен, что я пойду.

– Я только что пришла, – отвечаю я.

Он останавливается на мгновение, ожидая, что я подчинюсь. Конечно, он уверен. Я годами позволяла ему думать, что он может распоряжаться моим временем, потому что чувствовала себя обязанной, думала, что мне повезло, а сейчас… Я не думаю, что мне повезло. Я злюсь, что вообще когда-то думала, что мне повезло. Я злюсь, что он внушил мне эту мысль.

Когда он сдается и уходит, я опускаюсь на песок рядом с остальными девушками. Я даже не успеваю усесться, когда Люк поворачивает голову и катится по маленькой волне прямо в мою сторону.

Внутри все сжимается, когда он выходит из воды, легко снимая ремешок с лодыжки и зажимая доску под мышкой. В выражении его лица появилось нечто такое, чего раньше не было: обладание. Он понимает, что я ему принадлежу, хотя никто другой этого не знает. Я буду прыгать, если он скажет мне прыгать. Буду умолять, если он скажет мне умолять. Я покину с ним ночью дом и позволю иметь меня снова и снова, даже несмотря на мои слова о том, что это не может больше повториться.

– Заходи в воду, – говорит он, нависая надо мной. Приказывает, а не просит, взглядом бросая мне вызов сказать нет.

У меня нет никакого желания снова попробовать прокатиться на сёрфе. Это тяжело – вода ледяная, и я буду выглядеть идиоткой, особенно рядом с ним – чемпионом по сёрфингу. Только… это возможность побыть с ним рядом, и ради этого я вытерплю что угодно.

Говорят, что любовь умиротворяет, но это совсем не так. Она неспокойная и тревожная. Она приносит радость и отчаяние. Она порождает готовность зайти в ледяную воду, испытать унижение и воткнуть нож в спину тем, кто любит тебя. Я сделаю все это ради Люка.

Пока я натягиваю позаимствованный гидрокостюм, он приносит мне доску из толстого пенопласта на несколько десятков сантиметров длиннее, чем у него.

– Я настолько жалкая, да? – спрашиваю я.

Он хмурится.

– Она для начинающих. Не кататься же тебе на доске для профессионалов?

Но между строк я читаю другое: «Дэнни не потрудился найти для меня что-то, что удержит на воде, когда пытался меня научить. Он отправил меня дома на высокие волны на двухметровой доске, а потом вел себя так, словно это изначально была бесполезная затея».

Мы спускаемся к океану бок о бок. Когда мы отплываем достаточно далеко, он пристегивает ремешок к моей лодыжке, и мы начинаем грести, но я словно не двигаюсь с места.

– Я даже грести не умею, Люк, – выдыхаю я в изнеможении.

– Прекрати, – говорит он. – Просто расслабься.

Он выплывает вперед, цепляет мою доску пальцами ног и тащит за собой. Я увеличила вес, который он тянет, почти вдвое, а по нему даже не видно. Он вращает плечами, неторопливо погружая руки в воду. Напрягающиеся мышцы – единственный признак того, что он вообще выполняет какую-то работу.

Добравшись до линии, где разбиваются волны, мы садимся верхом на доски. Его взгляд скользит по моим губам. Он вспоминает прошлую ночь. Я тоже вспоминаю прошлую ночь.

– Мы не можем сделать это снова, – шепчу я, кусая губу. – Это неправильно.

– Грейди видел, как мы входили в дом. Он спросил, почему мы не спим. Я сказал, что мы не могли уснуть.

Я пытаюсь вспомнить. Прикасались ли мы друг к другу, когда возвращались? Говорили ли об этом? Нет. Мы бы не стали. Мы были осторожны. По большей части.

– Сегодня мы тоже не сможем заснуть, Джулс, – говорит он, и я знаю, что это правда. Притяжение, которое мы ощущаем, подобно приливу в его наихудшем варианте. Оно с легкостью утянет нас в воду, как бы сильно мы ни сопротивлялись.

– Я знаю. Но это все равно должно прекратиться.

Он закрывает глаза в немом возражении, а потом снова их открывает.

– Лежи ровно. Когда скажу грести, начинай грести. Так сильно, как только можешь.

Волна появляется словно из ниоткуда. Я понятия не имею, как он вообще узнал, что она идет. Но сейчас, когда она приближается, я снова боюсь выставить себя дурой.

– Не уверена, что смогу, – шепчу я. – Я полный профан.

– Нет. Ты новичок. Это не одно и то же.

– Может, мне стоит просто покататься на доске на коленях?

Он приподнимает бровь.

– Ты еще даже не попробовала, а у тебя уже есть запасной план на случай провала?

Я смеюсь.

– Да, думаю, есть.

– Греби.

Прежде чем я успеваю ответить, он с силой толкает мою доску к берегу. Я гребу просто потому, что он сказал, а еще потому, что мне страшно. Через несколько секунд он кричит, чтобы я встала на доску, и я подчиняюсь.

Я практически полностью встаю, но потом теряю равновесие и сваливаюсь. Вынырнув из воды, я вижу Люка – он улыбается так, словно испытывает гордость, хотя у меня ничего не получилось.

– Это было здорово. Ты отлично справилась. На этот раз просто смотри перед собой.

С Дэнни я попробовала три волны. После третьей он спросил: «Ты уверена, что хочешь продолжить?» – и я сказала ему, что не хочу. На самом деле меня просто достала его реакция на мои неудачные попытки.

Он, похоже, почувствовал облегчение. Думаю, на самом деле он не хотел, чтобы у меня получилось. Чего он на самом деле хотел, так это чтобы я оставалась на берегу, красивая и не промокшая до костей неудачница, которой просто повезло с ним.

– Греби, – говорит Люк и снова толкает меня.

В этот раз мне удается встать. Меня шатает от вибрации волны, и в какой-то момент я уверена, что вот-вот потеряю равновесие, но нахожу баланс. Я не делаю всех тех удивительных трюков, которые делает Люк, – не вхожу в волну горизонтально, просто качусь вперед, – но это все равно захватывающе. Ветер бьет по гидрокостюму, развевает волосы, и такое ощущение, что я на самых захватывающих американских горках, которые сама и создала.

И только когда я оборачиваюсь, чтобы улыбнуться Люку – пораженная этим маленьким триумфом, – я полностью теряю равновесие и падаю. Но я все равно улыбаюсь, когда выныриваю.

– Я сделала это! – кричу я.

Его глаза так и светятся, улыбка такая широкая, что у меня щемит сердце. Я ловлю еще одну волну, за ней следующую.

После третьей волны он все еще улыбается, но во взгляде появляется что-то серьезное.

– Поехали отсюда со мной, – говорит он, когда я до него доплываю. Говорит тихо, но уверенно.

У меня из груди вырывается испуганный смешок.

– Что?

– Не возвращайся. Оставайся завтра в Лос-Анджелесе и не садись на автобус. Я скопил достаточно, чтобы снять нам жилье.

Я сажусь верхом на доску, и мои глаза наполняются слезами. Я так сильно хочу сказать да. Сказать да, не вдаваясь в безумные подробности, не перебирая все плохие исходы.

– Я не могу, – шепчу я. – Это… разрушит Дэнни. Разрушит всю его семью.

– Мы можем сохранить это в тайне, – говорит он. – На некоторое время. Я сниму тебе жилье, потом закончу семестр. Осталось меньше двух месяцев. Какое-то время мы можем не афишировать наши отношения.

– Тебе еще целый год учиться.

Он качает головой.

– Я собираюсь закончить только этот семестр. Приближаются еще два турнира по сёрфингу. Я буду участвовать и рассчитываю победить. Благодаря этому у меня будет достаточно денег – и тех, что накопил, и от спонсоров, – чтобы отправиться в тур. Мы вместе можем поехать, если хочешь.

В этой идее куча слабых мест, но на какое- то мгновение я разрешаю себе представить: я и Люк живем в квартире где-то недалеко от пляжа, где он может заниматься сёрфингом. По утрам по дороге на работу Люк заходит в закусочную повидаться со мной, где никому из нас не нужно прятаться. По вечерам, пока смотрим телевизор, я прижимаюсь к нему или льну к нему в постели. Засыпаю и просыпаюсь вместе с ним и никогда, ни на минуту, не хочу с ним расставаться.

Это так прекрасно, что мне становится больно.

Только вот я не могу оставить Алленов одних в той ситуации, которая сейчас сложи- лась.

– Люк, я не могу. Донна на меня рассчитывает.

Он сжимает челюсть.

– Ну конечно, рассчитывает. С ними все время будет что-то случаться.

Я медленно выдыхаю. Да, ситуация с Алленами, кажется, становится все хуже и хуже, а я запуталась как никогда, но они в этом не виноваты. Это просто жизнь.

– Должно же это когда-то закончиться, – говорю я. – Этот год их подкосил. Пастор перенес две операции, Дэнни – травму колена. Они спасли меня в самый тяжелый момент жизни. Я не могу отвернуться от них, когда они во мне нуждаются.

Я вижу, как надежда исчезает из его глаз.

– Джулиет, я буду ждать тебя вечно. Но если ты оставишь это решение на усмотрение других людей, мы никогда не будем вместе.

После этого я выхожу из воды, возвращаю Саммер гидрокостюм и направляюсь к дому.

Калеб бросает мне что-то в голову, когда я вхожу.

– Слышал, ты неплохо там справилась, новенькая.

Дэнни на кухне делает сэндвич. Он в удивлении кладет нож на стол.

– Ты каталась на сёрфе?

Я киваю.

– Люк покатал меня. – Такое чувство, что я даже не могу упомянуть имя Люка, чтобы не выдать себя.

– На своей доске? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет, он взял огромную доску около трех метров длиной.

Дэнни пожимает плечами.

– Здорово, милая. – Хотя в его тоне слышится совершенно другое. Возможно: «Это на самом деле не считается». Или: «О, это так мило, что ты думаешь, будто каталась на сёрфе». Но никто не смог бы обвинить его в этом. Он мастерски высасывает жизнь из моих крошечных достижений, следит, чтобы крылья оставались подрезанными, и даже виду не подаст, что сделал это. Не пойму, почему я вижу это только сейчас.

Я вспоминаю, как он сказал, что моя песня грустная. Как он предупреждал меня, что: «Учиться в колледже намного сложнее, чем в школе» – когда я обдумывала поступление. Как предположил, что на сольном выступлении на региональном музыкальном фестивале у меня будет слишком много соперников.

Может быть, все это вообще не имело ко мне никакого отношения.

– Это было здорово, – отвечаю я, и в груди становится очень тесно. – Жалею, что не сделала этого много лет назад.

Я хватаю принадлежности для душа и иду в соседний дом. Пока смываю с себя песок, грусть, что копилась все утро, подступает комом к горлу, и я уже не в силах ее сдерживать.

Боже, как бы я хотела просто сказать Люку: «Да. Да, давай сбежим. Да, я хочу проводить все ночи с тобой».

Он предложил мне все, чего я хочу от жизни, но каким я буду человеком, если соглашусь? Что я уже за человек? Я предаю и лгу на каждом шагу. Даже сейчас, чувствуя себя растерянной и виноватой, все, чего я хочу, – проводить с ним больше времени.

Я слышу, как снаружи хлопает дверь, раздаются шаги, а потом настежь распахивается дверь в душ.

На пороге стоит Люк в одних плавательных шортах. Его взгляд полон желания. Когда он заходит внутрь и за ним закрывается дверь, я приближаюсь вплотную к нему, будто мы намагничены. Будто я умру без его гладкого тела, прижатого к моей обнаженной коже. Он обхватывает рукой мое лицо, проводит большим пальцем по щеке, взглядом скользит по лицу. Хмурится – заметил, что я плакала, но не говорит ни слова. Он знает причину. Он всегда знает. Я тянусь рукой к его шортам, стягиваю их вниз, выводя и его, и себя из задумчивости.

Он поднимает меня и прижимает к стенке. Я обхватываю его ногами и притягиваю ближе, когда он входит в меня.

– Я ни разу не спросил, нормально ли тебе, – говорит он, – заниматься сексом не предохраняясь.

– Думаю, все в порядке, – выдыхаю я.

– Знаешь, почему я не спрашивал? – Он скользит зубами по мочке моего уха. – Потому что часть меня хотела бы, чтобы это случилось. Я так отчаянно хочу, чтобы ты уехала со мной, Джулс. Я знаю, это неправильно. Это спутало бы все наши планы на будущее, а мне все равно.

Только когда он говорит это, я понимаю, что нахожусь в таком же отчаянии. Что какая-то часть меня хочет вынудить тело это сделать.

– Дай мне неделю, – умоляю я. Мышцы влагалища сжимаются вокруг его члена, я уже совсем близко.

– Слава богу, – шепчет он. – Одна неделя. Я приеду за тобой.

Его губы находят мои, когда я рассыпаюсь на части, и заглушают крик. Когда он отстраняется и ставит меня на пол, я замечаю его мечтательный взгляд.

– Одна неделя, – говорит он и так мило улыбается, что мои глаза наполняются счастливыми слезами.

– Одна неделя.

* * *

Вернувшись в дом, я понимаю, что должна испытывать тревогу и чувство вины. Но я так взволнована, так охвачена открывающимися возможностями, что ни для чего другого не осталось места.

Конец попыткам все время быть правильной. Конец ненавистной стажировки и готовки для человека, который неустанно думает, что я перед ним в неоплатном долгу. Новая жизнь в своей комнате или квартире, где я могу украсить стены и жить по собственному распорядку.

Но самое главное – Люк. Спать с Люком, просыпаться с Люком, все время быть с Люком. Я, наверное, всю оставшуюся жизнь буду скучать по Донне и переживать по поводу того, как плохо поступила, но Люк – мое солнце, моя луна, мой прилив, и я устала сопротивляться его притяжению.

Это наша последняя ночь. Надежда опьяняет меня, и когда я смотрю на Люка, то понимаю, что он чувствует то же самое.

Мы едва разговариваем. На его лице светится понимающая улыбка.

– Одна неделя, – шепчет он мне на ухо, перед тем как я иду спать.

– Одна неделя, – повторяю я.

Я засыпаю в мечтах о будущем, представляя, что теплое плечо, прижатое к моей спине – плечо Люка, а не Дэнни. Мне снится наша счастливая жизнь, когда посреди ночи раздается телефонный звонок. Матрас внезапно проваливается, и я падаю на пол, когда Дэнни дотягивается до телефона.

– Не понимаю, – говорит Дэнни в трубку.

Я сажусь. Его потрясенный взгляд встречается с моим.

– Хорошо, – шепчет он. – Мы уже едем.

Он кладет телефон и говорит едва слышным голосом:

– У отца случился сердечный приступ. Нам нужно ехать домой.

Мы пакуем вещи так быстро, как только можем. Грейди предлагает нас подвезти, так как он все равно сегодня собирался возвращаться. Встречаюсь с Люком взглядами. Ему хотелось бы знать, что теперь будет. Хотела бы и я знать.

Мы едем в Родос почти в полной тишине. Время от времени Грейди произносит молитву или пытается внушить, что это замысел Божий. Меня это бесит до чертиков, а Дэнни этого, кажется, даже не замечает.

– Не понимаю, – ни с того ни с сего говорит Дэнни. – Я думал, что ему сделали операцию, чтобы этого избежать. Почему никто мне не сказал, что он болен?

Грейди смотрит на меня в зеркало заднего вида так, словно я во всем виновата.

– Мы с тобой сможем заменить его, – говорит он Дэнни. – Я могу взять на себя наставления и проповеди, а ты будешь управлять всем остальным.

У меня глаза лезут на лоб. Как это похоже на Грейди – воспользоваться трагедией в семье Дэнни, чтобы добиться продвижения и преподнести это как милосердие.

Когда мы приезжаем в больницу, нам говорят, что посещения только для членов семьи, поэтому Дэнни идет к отцу, а я остаюсь с Грей- ди в приемном покое. Меня съедает чувство вины: я не должна была оставлять Донну одну заботиться о пасторе. И как, черт возьми, я смогу уехать через неделю? Когда пастор вернется домой, ему потребуется гораздо больше ухода, чем до этого, а Грейди будет охотиться за своей работой изо всех сил.

И в тот момент, когда я думаю, что больше этого не вынесу – тишину, чувство вины, – двери разъезжаются и входит Люк.

У меня от облегчения опускаются плечи, когда мы встречаемся взглядами. Я думала, он уехал обратно в колледж, и я не должна хотеть, чтобы он был здесь, но, боже мой, я этого хочу.

Мы не обсуждаем, что будет с нашим планом, – сейчас не время. Он не держит меня за руку. Но он рядом, он здесь, и этого достаточно.

Грейди возвращается домой к тетке, чтобы принять душ. Через некоторое время Донна и Дэнни выходят из палаты с посеревшими лицами, чтобы сходить в кафетерий, пока у медсестер идет пересменка.

Донна обнимает нас с Люком.

– Я так рада, что вы оба здесь, – говорит она, а я стараюсь не задавать вопросы, которые сняли бы с меня ответственность. Была ли она с пастором, когда это произошло? Уделяла ли она ему достаточно внимания?

Мы сидим вместе и жуем резиновые бургеры со сладким картофелем.

Мы не съели и половины, когда Донне сообщают по телефону, что пастора не стало.

* * *

Я только однажды видела, как Дэнни плачет, но сейчас все совсем по-другому. Смерть пастора – настоящее горе, и он держится за меня так, будто утонет, если я отпущу. И я не отпускаю. Он так и засыпает рядом со мной на диване, и даже когда у меня все тело немеет от его веса, я не трогаю его.

Донна входит и накрывает нас одеялом.

– Я так рада, что у него есть ты, – говорит она.

Люк молча смотрит на меня. Измученный, подавленный. Все планы, которые мы строили… они не скоро осуществятся.

Пастора хоронят в среду. Из-за того, что все происходит так быстро, пережить шок от произошедшего становится еще сложнее. Как вообще такое возможно, что в субботу вечером человек ужинает, читает жене статью в газете, а в среду днем оказывается так далеко, что до него даже не дотронуться, – глубоко под землей.

В дом Донны приходит множество людей, чтобы выразить соболезнования. Я принимаю блюда, которые они приносят, а Люк помогает складывать их в морозилку, переставлять стулья и предлагать людям напитки. Они улыбаются ему, но при взгляде на меня в их глазах появляется холод. Я была сиротой, о которой они предостерегали пастора, не так ли? Я была девочкой, которая приносит только проблемы, и посмотрите… Я оставила Донну одну заботиться о пасторе, когда он болел, и он умер. Они думают, что я поступила эгоистично, когда отправилась в поездку, пусть даже изначально не хотела ехать.

Я не представляю, что все это значит для Донны. Церковь не собирается продолжать оплачивать аренду за этот дом, а сбережений у нее не так уж много. Дэнни уже сообщил, что не будет заканчивать семестр, а она слишком истощена и расстроена, чтобы спорить.

Если им придется переезжать, возможно, у них не будет для меня места. Могу ли я тогда уехать от них? Или мне все равно нужно оставаться у них под боком, пока они не оправятся от этой трагедии? Я размышляю обо всем этом на кухне, когда появляется Грейди.

– Надеюсь, ты довольна собой, Джулиет, – говорит он. Его тонкие губы плотно сжаты.

Он преграждает мне путь, между нами только большая запеканка у меня в руках.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Они переводят меня, – объясняет он. – В Окленд. Этот приход должен был стать моим, а вместо этого они хотят, чтобы я продолжал оставаться у кого-то в помощниках.

– В чем конкретно ты меня обвиняешь, Грейди? Неужели похоже, что я пользуюсь большим влиянием в церкви?

– Ты заставила пастора написать им. Ты убедила его сообщить, что я еще не готов, не так ли? Они сказали мне, что он выразился именно так.

– Не представляю, что наводит тебя на мысль, будто я имела какое-то влияние на пастора. – Я прохожу мимо него к стойке. – Думаю, он действительно считал, что у тебя недостаточно опыта. Или, может быть, он знал, что ты из тех людей, кто может вступить в конфронтацию с кем-то после похорон.

Он хватает меня за руку, я роняю поддон с запеканкой, и он разбивается у наших ног, забрызгивая меня соусом, макаронами и осколками стекла.

– Что за… – начинаю я, но прежде, чем успеваю договорить, Люк пересекает кухню и хватает Грейди за лацканы.

– Кем ты себя возомнил? – спрашивает он, грубо встряхивая Грейди. – Если я еще когда-нибудь увижу, что ты трогаешь ее хоть пальцем, ты не успеешь даже рот открыть.

Потасовка привлекает кучу народа, в том числе Дэнни.

– Не знаю, что происходит, – говорит он, мягко отчитывая нас, – но здесь не место для этого.

Люк скрежещет зубами и кивает мне на ноги.

– Тебя всю забрызгало. Иди переоденься. Я здесь все уберу.

Мне кажется, раньше он умел лучше скрывать эмоции. Возможно, это потому, что я знаю о его чувствах. Людям, вероятно, его беспокойство видится неуместным.

Грейди уходит, на прощание свирепо посмотрев на меня.

* * *

Когда гости разошлись, я подогреваю лазанью. Дэнни смаргивает слезу, когда Донна просит его произнести молитву вместо пастора. Закончив, он ласково берет мою руку в свою, а Люк смотрит на это и с трудом сглатывает.

Та жизнь, о которой мы с ним мечтали, кажется еще более далекой, чем когда-либо.

Донна просит меня нарезать один из принесенных пирогов, когда лазанья заканчивается, хотя я сомневаюсь, что кто-то еще хочет есть. Я ставлю кофе и нарезаю пирог. Исполняю ту роль, которую играла столько лет, и никогда еще она не казалась такой неискренней.

Когда я сажусь, Дэнни поднимает вилку и кладет ее на стол.

– Во время нашей последней беседы с отцом я кое-что сообщил ему. – Он поворачивается ко мне, его глаза светятся. – Я сказал ему, что собираюсь просить тебя выйти за меня замуж.

Я потрясенно застываю. Я хочу, чтобы он замолчал, но слова уже произнесены – те слова, которые, по его мнению, я хотела услышать.

– Он был рад. Он сказал, что молился об этом с тех пор, как я привел тебя домой. – Он улыбается мне, смаргивая слезы. – Я хочу сделать это прямо сейчас, Джулиет. Я знаю, что его нет с нами, но это последнее, что я пообещал ему сделать. Мам?

Я смотрю в потрясении, как Донна пересекает кухню и берет конверт, засунутый между мукой и сахаром. Она подает его Дэнни, улыбаясь мне сквозь слезы, и он вытряхивает из него малюсенькое потускневшее серебряное колечко. Оно принадлежало его бабушке – Донна показывала мне его раньше.

Он тянется к моей руке.

– Джулиет, ты выйдешь за меня?

Стук сердца такой оглушительный, что отдается в ушах, и я чувствую себя той птичкой, о которой говорил Люк. Слишком большая для своей клетки, она не может расправить крылья – отчаянно хлопает ими, пока наконец и вовсе не прекращает пытаться. Только в одном я мудрее той птички. Даже не пытаясь, я уверена, что никогда не выберусь из этой клетки.

Люк смотрит на меня, и его лицо становится совершенно непроницаемым, когда я отвечаю Дэнни.

– Да.

Глава 31

Сейчас

Мое пребывание в доме Донны подходит к концу. До гала-концерта остается шесть дней, и как только я уеду, все это останется позади. Я немного расслабляюсь, хотя и не должна. Просто хочу напоследок притвориться, будто моя заветная мечта осуществилась.

Я хожу с Люком по магазинам. Хожу за ним по дому, словно влюбленная девчонка, какой всегда и была. Он складывает белье – я предлагаю помощь.

– Твоя толстовка до сих пор у меня, – признаюсь я, когда мы складываем вещи. – Та, с логотипом Калифорнийского университета. Ты одолжил мне ее в вечер, когда я убежала с вечеринки женского студенческого клуба. Наверное, мне надо ее вернуть.

– Нет, – отвечает он, – не надо. Она твоя.

Мы с Люком вместе обустраиваем комнаты для детей, хотя нас об этом не просили. Развешиваем картины, наполняем шкафы. Готовим завтраки и ужины бок о бок. Когда мы сидим напротив друг друга за столом, я практически представляю, что это и есть наша жизнь. Я позволяю себе на долгие часы забыть о том, что это последние денечки рядом с ним, и пребываю в своего рода ленивом и восторженном удовлетворении. Кэш пишет сообщения, спрашивает, когда приеду, а я не утруждаюсь отвечать.

Эта надежда ненастоящая, но я все равно ей поддаюсь, потому что уверена, что больше ее в моей жизни не будет.

Однажды утром мы с Донной слышим, как Люк стучит молотком на заднем дворе, и идем на звук. Он вешает гамак между двумя деревьями.

– А детям разве нравятся гамаки? – спрашивает Донна.

Он смотрит мне в глаза и улыбается.

– Всем нравятся гамаки.

После обеда Люк катается на сёрфе, а я играю на гитаре на заднем дворе. Я наигрываю новую мелодию, более реальную и правдивую, чем все, что сочинила со времени первого альбома. Я долгое время пряталась, словно находилась под водой. Пела о жизни со дна океана. А здесь и сейчас я пою о мире, каков он есть, будто я только что вынырнула из-под воды и хватаю ртом воздух.

По ночам я забираюсь в постель к Люку, и он всегда меня ждет. Я прижимаюсь носом к его коже и просто вдыхаю любимый запах. Надеюсь, он не замечает.

– Джулс, – начинает он в одну из ночей, когда я забираюсь на него, и уже по его тону я понимаю, что он собирается задать вопрос, на который я не хочу отвечать.

Нас нет. Ничего не выйдет, продолжения не будет.

– Не порти момент, – обрываю я.

Он напрягается. Я его знаю. Я ощущаю его желание поспорить по напряженным мышцам. Я веду губами по его шее в надежде отвлечь, но он остается неподвижным.

– Ложись на пол, – наконец отвечает он.

Я замираю.

– Что?

– Ложись. На. Пол.

Не уверена, за что именно он меня наказывает. За то, что я не верю в наше будущее, или за то, какая я дрянь. А ведь он может доказать, что между нами нечто большее. Он может доказать, что я принадлежу ему.

Я скатываюсь на пол и встаю на колени. Он встает следом, стаскивает боксеры и подносит член к моим губам.

– Открой пошире, – требует он, и, когда я подчиняюсь, он толкает его в рот, хватая меня за волосы. – Бери его целиком, – рычит он. – До конца.

Он обращается со мной как со шлюхой, а мне это нравится, я чертовски возбуж- дена.

Он двигает рукой мою голову, все быстрее и быстрее, заходя довольно далеко, почти вызывая рвотный рефлекс.

– Тебе это нравится, так ведь? – шипит он. – Ты, черт возьми, сделаешь все, что я прикажу, в любое время суток, но не скажешь мне ни единого слова гребаной правды.

Его член набухает во рту, двигаясь все быстрее. Я стону, сжимаю плотно бедра, так как желание становится невыносимым.

– Глотай все, – рычит он и взрывается у меня во рту с резким вдохом и негромким криком.

Он стоит так некоторое время, тяжело дыша, потом отпускает мои волосы. Не знаю, что сейчас произойдет… если он все еще в бешенстве, то захочет, чтобы я ушла.

Что он решит? Захочет, чтобы я ушла или чтобы осталась на случай, если ему захочется трахнуть меня позже?

– Ложись на кровать, – наконец произносит он, вытаскивая член из моего рта. – И снимай шорты.

Ведь даже если он в бешенстве… он тоже сделает для меня все что угодно.

* * *

Торжественный прием в честь Дома Дэнни проходит в The Obsidian – сказочном бело- снежном отеле, расположенном прямо на пляже к северу. Это больше похоже на свадебную церемонию, которую бы Донна грезила организовать для нас с Дэнни, своего рода мечта, которая была далеко за пределами наших материальных возможностей.

Утром в день приема Люк отвозит нас с Донной в отель, чтобы помочь все организовать. Я забронировала для нас номер с тремя спальнями, чтобы не возвращаться снова в Родос, когда все закончим. Люк заносит наши сумки, а мы с Донной идем в зал для торжеств.

Из окон от пола до потолка открывается потрясающий вид на океан, а снаружи по периметру зала располагается терраса, так что гости смогут спокойно заходить и покидать помещение.

– Мы включим кондиционеры на обогрев, – говорит представитель отеля, – но здесь не будет так холодно, когда соберется много людей.

Я пишу Люку, чтобы захватил для Донны свитер. Он приносит кардиган, в котором она ехала в машине, и одну из его толстовок для меня – такую большую, что она едва не достает мне до колен. Мне не следует ее принимать, но я опять проявляю слабость. Натягиваю ее через голову и делаю глубокий вдох. Она пахнет им.

Он умудряется заметить это, и его губы изгибаются в довольной кривой усмешке.

– Она твоя, – говорит он, глядя мне в глаза. «Все, что у меня есть, – твое», – вот что он имеет в виду. Боже, как бы мне хотелось сказать ему то же самое.

Мы идем за координатором, которая показывает, где все будет происходить, а Либби шепчет мне на ухо имена гостей – среди них представители крупного технологического бизнеса из Силиконовой долины, которые с легкостью могли бы купить или продать меня. Они или уже сделали крупные пожертвования, или выдвинули соответствующие предложения.

Репортерша из «Нью-Йорк Таймс», какого бы низкого мнения я о ней ни была, оказалась права: Дом Дэнни превращается в проект, который можно масштабировать на всю страну.

Именно мы с Люком привлекли к нему внимание, но Хилари Питерс по-прежнему не хочет этого признавать.

– Не ожидала вас здесь увидеть, – говорит она мне с натянутой недовольной улыбкой.

Люк подходит ближе. Теперь, когда я могу постоять за себя, ему нет смысла меня защищать.

– Конечно, они здесь, – говорит Либби, обнимая меня за талию. – Благодаря им этот проект стал возможен.

Улыбка Хилари становится резче.

– Их вклад – капля в море по сравнению с пожертвованиями, которые поступили за последние несколько недель.

– И все эти пожертвования поступают, потому что Джулиет с Люком привлекли внимание прессы, – возражает Либби, демонстрируя удивительную твердость характера.

Я подавляю улыбку.

Хилари делает вид, что не слышала этого, а Либби с Донной настороженно переглядываются, когда она поворачивается к ним спиной. Я рада, что они обе сохраняют бдительность, потому что Хилари из таких женщин, которые скажут социальным службам то, что нужно, а потом набросятся на какого-нибудь беспомощного ребенка, который им почему-то не понравился.

Нас ведут к столам, где будет проводиться тайный аукцион, и мы начинаем заполнять заявки с предлагаемыми ценами на лоты и устанавливать мониторы. Среди лотов уроки балета для малышей и тематические корзины. Также есть поездки: от обыденной автобусной экскурсии по Напе до гламурной – в частный особняк с видом на побережье моря Кортеса, включая шеф-повара.

Мы все еще в зале, когда приходят сотрудники отеля, чтобы подготовить сцену для выступления группы и паркетный пол для танцев. Донна стоит с Люком, с беспокойством наблюдая за ними. Затем она подзывает меня с Либби.

– Думаете, здесь достаточно места? Тридцать на тридцать на бумаге звучало внушительно, но взгляните на это.

– Давайте посмотрим, – говорит Люк и тянет меня за руку.

Я не должна. Я не должна позволять ему хватать себя за руку на людях, не говоря уже о том, чтобы танцевать с ним, но он улыбается так, что я не могу устоять, и все это происходит легко и непринужденно.

Либби хватает Донну и тоже кружит ее.

– Он поет Jingle Bells, – бросаю я через плечо Либби и Донне. – Не могу поверить, что ты не знаешь других песен.

– Я знаю много других песен, – возражает он и громко запевает The Wheels on the Bus. Донна начинает подпевать, а мы с Либби смеемся так сильно, что чуть не сгибаемся пополам.

– Ты прав. Нам нужно больше места для танцев, – резко говорит Хилари, вклиниваясь в нашу забаву.

Мы прекращаем танцевать, все еще пытаясь сдерживать хихиканье, и в этот момент я вижу Грейди. Он стоит у дверей в зал с чехлом для одежды, перекинутым через плечо, уставившись на меня с Люком.

Меня – в толстовке Люка.

Меня – счастливую и цветущую.

Я быстро отпускаю руку Люка, но не так быстро, как хотелось бы. В зале все еще холодно, но я ощущаю капельки пота, сползающие по спине.

Глава 32

Тогда

ИЮНЬ 2015

Я понимала, что Харрисон из богатой семьи, но не предполагала, что настолько. Дом его родителей с умопомрачительными видами на Тихий океан и клифы, размером как три обычных дома. С бассейном, двумя кухнями, двумя прачечными комнатами и столькими спальнями, что, несмотря на толпу в тридцать человек, никому не приходится спать на полу.

Я не видела Люка с тех пор, как Дэнни сделал мне предложение три месяца назад. С тех пор, как он наблюдал, как я сказала «да» в оглушающей тишине. На следующее утро он уехал, пока я еще спала.

Думаю, он понял, что у меня не было выбора. Я не могла отказать, когда Аллены потеряли так много. У него, похоже, все складывается хорошо – он победил в турнире по шортборду в Ла-Хойе к северо-западу от Сан-Диего и наконец обзавелся достаточным количеством крупных спонсоров, чтобы отправиться в тур. Хотя он чуть не лишился их всех, когда вступил в драку на следующих соревнованиях.

Я счастлива за него, но, когда закрываю глаза, до сих пор представляю тот план, что мы составили: Лос-Анджелес, мы живем вместе, каждое утро он приходит ко мне на работу после сёрфинга и сворачивается калачиком рядом по ночам. У нас не было бы ни гроша, квартира превратилась бы в помойку, а я все равно не могу представить места лучше.

Я провела кучу времени, уговаривая себя прекратить воображать все это, но в эти выходные сделать это будет еще сложнее.

Парни на террасе обсуждают надвигающийся шторм, когда приезжает Люк.

– А вот и герой дня! – восклицает Калеб, хлопая его по плечу. – Отличная работа, чувак.

Люк улыбается и благодарит, но потом его пристальный взгляд останавливается на мне – в нем что-то мрачное, чего не было раньше. Значит, я ошибалась, когда думала, что у него все в порядке. Он был в отчаянии, когда победил в Ла-Хойе. Вполне возможно, что в этом моя вина. Я отвожу взгляд медленнее, чем хотелось бы. Грейди наблюдает за нами со злостью. До сих пор не могу поверить, что Дэнни его позвал после той стычки на похоронах. Хотя он всегда умел прощать, в отличие от меня, и, как он отметил, мы не могли пригласить Либби, не пригласив Грейди.

– Как волны? – спрашивает Люк.

– Даже не думай, братан, – говорит Лиам, кивая в сторону бурлящего океана. Узкая полоска пляжа расположена между двумя скалами, основание каждой из них усеяно острыми камнями. Волны разбиваются далеко от берега, а ветер с силой гонит их на юг. Даже простая попытка выйти туда означала бы быть брошенным на камни. – Может, завтра немного успокоится, но прямо сейчас это смерти подобно, – добавляет он.

Однако Люк продолжает разглядывать воду, и у меня внутри все сжимается. Он отчаянно хочет удрать от меня. Я с самого начала знала, что не должна была приезжать, а сейчас, глядя на него, я уверена, что эти выходные – большая чертова ошибка.

Мы размещаемся по комнатам. Нам с Дэнни отводят хозяйскую спальню с огромной кроватью – в честь предстоящей свадьбы. Мы неловко переглядываемся, когда Харрисон приглашает нас войти.

Сейчас мы живем в одной комнате с Донной, в квартире с двумя спальнями, в которую переехали после того, как церковь отняла дом. Я перееду в комнату Дэнни, когда стану миссис Аллен – уже через считаные недели, хотя даже представить себе не могу, как мы будем проводить ночи, учитывая, что его мама спит в комнате напротив. В любом случае это все временно – до нашего отъезда этой осенью. Церковь согласилась, чтобы Донна открыла сиротский приют в Никарагуа. Против этого есть возражения – люди выступают против того, чтобы церковь направляла непонятно куда с таким трудом заработанные американские доллары, и в глубине своей злобной маленькой души я надеюсь, что они победят. Что мне делать в Никарагуа? Нечего. Поэтому мне придется готовить, убирать и стирать для детей, а по вечерам сидеть с Дэнни и Донной и притворяться, что я благодарна богу за то, что позволил мне этим заниматься.

– Комната потрясающая, – говорит Дэнни Харрисону, когда мы возвращаемся наверх. – Намного больше той, что когда-либо будет у нас с Джулиет.

Люк бледнеет и идет обратно к раздвижным дверям.

– Ты когда-нибудь пробовал с него прыгать? – спрашивает он Харрисона, кивая на клиф на юге.

Тот смеется.

– Нет. Я вообще-то доволен своей жизнью. Хотелось бы, чтобы она продолжалась.

Люк крепко сжимает губы.

– Если прыгнуть на доске в подходящий момент и под правильным углом, я ручаюсь, что можно все это перепрыгнуть и выплыть.

– Люк, – говорю я прежде, чем успеваю остановиться. – Нет.

В моем голосе гораздо больше тревоги и отчаяния, чем я хочу показать, но все слишком бурно меня поддерживают, чтобы это заметить. Я делаю шаг к нему и останавливаюсь.

– Она права, чувак, – говорит Бэк. – Подумай… Даже если ты выживешь после прыжка, если сможешь выплыть оттуда и не разбиться о камни, как ты вернешься обратно? Ты столкнешься с той же самой проблемой на пути обратно.

Люк сглатывает.

– Думаю, если проехать внутри трубы и правильно рассчитать время, все будет нормально.

– Это очень большое если, – вмешивается Дэнни.

Люк смотрит на меня, и еще до того, как он произносит хоть слово, я понимаю, о чем он думает и что чувствует: он хочет попробовать. А если не получится… то к черту все это.

– Я могу попробовать, – говорит он.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Он долго на меня смотрит. Слишком долго.

– Все хорошо, Джулс.

Легко сказать. Только мне понятно, что он на самом деле говорит: он осознает риск, но я сделала свой выбор, а теперь он делает свой.

Он достает из сумки гидрокостюм и идет переодеваться.

– Кто-то должен его остановить, – говорит Либби. – Это глупо, даже для него.

Парни переглядываются.

– Это правда глупо, – наконец отвечает Лиам, – но если кто-то и может такое сделать, то только он.

Меня охватывает паника, но все остальные пожимают плечами, неохотно соглашаясь, и, когда появляется Люк, в воздухе витает странное сочетание тревоги и возбуждения. Они понимают, Люк гораздо лучше в сёрфинге, чем любой из них. Он, в конце концов, покорил Маверикс. Сказать ему, что он не сможет этого сделать, – то же самое, что сказать олимпийскому атлету, что он не сможет побить рекорд, – никто из них не чувствует себя вправе судить.

– Пожелайте мне удачи, – говорит он, прежде чем бросить на меня последний взгляд и скрыться внизу.

Мой желудок проваливается в пятки.

Мы собираемся на террасе и минуту спустя видим, как Люк идет к пляжу со своей лучшей доской, с той самой, с которой победил в Ла-Хойе – желто-белая в черную полоску, – будто благодаря ей он станет неуязвимым. Не станет. Эта чертова доска треснет пополам в ту же секунду, как он коснется воды, если прыгнет неправильно.

– Это безумие, – говорит Либби. – Он, вероятно, даже не переживет прыжок. Убедите его подождать до завтра. Если погода улучшится, он сможет покататься.

– Завтра погода не улучшится, – замечает Бэк.

– Дело не в этом! – кричу я. – Остановите его!

Неужели они не видят, что он действует так, словно ему нечего терять?

– Джулиет, даже если бы мы хотели его остановить, мы не сможем, – говорит Бэк. В его взгляде читается сочувствие, которого не было, когда он обращался к Либби секунду назад. Как будто он точно знает, что здесь происходит.

Все снова как в Маверикс, только на этот раз еще хуже. Люк не собирается делать что-то, что уже получалось у других. Он понятия не имеет, что может произойти. Я не пыталась его остановить тогда, но до сих пор помню те ужасные секунды, когда думала, что его не стало. Я до сих пор помню, как глубоко сожалела, что не попыталась отговорить его.

– Нет, – говорю я, отпуская руку Дэнни, и бросаюсь бежать.

Дэнни просит меня остановиться, но я не слушаю, сбегаю вниз по ступенькам и гонюсь за Люком по песку.

Я знаю, что на нас все смотрят, но мне все равно. Самое главное сейчас – убедить его остановиться.

Галька скользит под ногами, когда я карабкаюсь на утес следом за ним. Я догоняю его на полпути.

Он бросает на меня взгляд через плечо, лицо суровое.

– Иди обратно, Джулиет.

– Я умоляю тебя, – говорю я, задыхаясь от бега и карабканья по камням. – Не делай этого.

Что-то мелькает в его взгляде. Не уверена – жалость это или забота, да и плевать, главное – чтобы он послушал меня.

Что бы это ни было, оно исчезает так же быстро, как и появилось, и взгляд у него снова становится холодным… Так он настраивается против меня.

– Разница между нами в том, что ты боишься смерти, а я нет. – Он поворачивается, чтобы ползти дальше. – Если бы я боялся, я бы никогда не вставал с кровати по утрам.

Он с легкостью взбирается на последние камни, пока я с трудом пытаюсь следовать за ним.

– Есть огромная разница, – пыхчу я, – между просчитанным риском и тем, что ты делаешь прямо сейчас. Это не просчитанный риск. Это самоубийство.

Он наклоняется, чтобы затащить меня на последний большой булыжник, и на какое-то мгновение мы оказываемся слишком близко друг к другу, его рука секунду задерживается на моей, но потом он отпускает меня, словно неохотно, и шагает прямо к краю обрыва. Я смотрю вниз. Далеко-далеко под нами бурлит вода, угольно-черная и зловещая. Ему придется сигануть неимоверно далеко, чтобы допрыгнуть, и шансы, что у него получится и он не убьется о доску или не сломает ее в процессе, практически равны нулю.

Он возвращается ко мне. Выражение лица слишком серьезное и решительное – он явно не передумал.

– Я мало что любил в этой жизни, – говорит он, – но я влюбился в тебя в ту минуту, как увидел, и буду любить тебя до последнего вздоха, будь то сегодня или через семьдесят лет.

А потом, без колебаний или прикидок, он разбегается в сторону обрыва.

Мне хочется кричать, но язык не слушается. Хочется бежать к краю, чтобы посмотреть, получилось ли у него, но ноги не двигаются. Я буду любить тебя до последнего вздоха. Я даже не успела признаться в своих чувствах.

Я стою неподвижно, слишком напуганная, чтобы посмотреть. Если его нет, если он сильно покалечен, я не знаю, как вообще смогу…

С террасы Харрисона доносятся одобрительные возгласы. Я направляюсь к краю, ноги дрожат, как у только что появившегося на свет жеребенка, и, когда подхожу туда, я опускаюсь на колени, не в силах больше стоять.

Он гребет к линии волн, и хотя ему удалось выжить при прыжке, гарантий по-прежнему нет. Я хватаюсь за живот – кажется, что меня сейчас стошнит от страха.

Волны разбиваются дальше, чем казалось поначалу. Когда Люк туда доплывает, половина дома уже спустилась на пляж, все смотрят, подбадривающе кричат, хотя он точно не может их слышать. Камни и галька скользят под ногами позади меня, с одной стороны подходит Дэнни, с другой – Либби.

Мы наблюдаем в напряженной тишине, как Люк пропускает несколько умеренных волн, его взгляд сосредоточен на линии горизонта.

– Что он делает? – спрашивает Грейди у нас за спинами. – По-моему, это приличные волны.

Я закатываю глаза.

Дэнни, как всегда, добр.

– Он ждет вон ту, – говорит он, указывая на синюю зыбь вдалеке.

Не знаю, как он отличает ее от всех остальных, но он прав. Волна нарастает, Люк ложится плашмя на доску и начинает грести – сначала медленно, потом быстрее. Как всегда, все выглядит легко, он двигается быстро и идеально рассчитывает время: когда волна достигает его, она, вероятно, возвышается метров на шесть над его головой. По меркам Маверикс волна небольшая, но гораздо более опасная, так как с обеих сторон пляж окружают скалы. Получается сёрфинг на огромной волне и одновременное маневрирование по смертельно опасной полосе препятствий.

– Охренеть, – шепчет Дэнни.

Даже несмотря на рев прибоя, шум от возбуждения тех, кто остался на террасе, оглушает. Ребята бегут вниз, чтобы смотреть поближе.

Люк рассекает волну, затем в последний момент резко поворачивается, чтобы зайти в центр трубы и обогнуть скалы. Когда он наконец выходит из воды, парни на пляже поднимают его на плечи, словно он только что в одиночку выиграл Суперкубок.

– Слава богу, – бормочет Либби себе под нос, и они вместе с Грейди поворачиваются, чтобы пойти на пляж.

Дэнни хватает меня за руку, чтобы я не пошла за ними.

– Какого черта ты побежала сюда за Люком? – спрашивает он вполголоса. – Мы уже попытались его отговорить, и он четко дал понять, что не собирается никого из нас слушать.

– Не знаю. – Я смотрю на ноги, не в силах поднять глаза. – Я просто была уверена, что он может погибнуть, и мне нужно было удостовериться, что я попыталась его остановить.

– С каких пор ты так сильно беспокоишься, будет Люк жить или умрет?

Я стряхиваю его руку, возмущенная грубым вопросом.

– Если ты думаешь, что я останусь равнодушной к чьей-либо смерти, тогда не пойму, зачем ты вообще на мне женишься?

Он вздыхает.

– Я просто не пойму, почему все придают этому такое большое значение. Ведут себя, словно он Иисус. У него просто доска лучше, чем у всех нас.

Я не могу поверить, что он действительно это сказал.

– Не смей вести себя так, словно единственное, что у него есть и чего недостает тебе, – это хорошая доска, – огрызаюсь я.

Я бегу на пляж без него, желая увидеть Люка собственными глазами. Я стою на краю толпы, упиваясь его видом – мокрые волосы, уголки рта приподняты в неохотной улыбке, глаза ярче, чем были. Я еще не отошла от ужаса, все еще в ярости, что он вообще пошел на это и, вероятно, пойдет снова, но я буду до конца жизни довольна, если смогу видеть его таким, как сейчас, – целым и невредимым, и невероятно красивым.

Конечно, этот момент быстро проходит, потому что неспокойный и взбудораженный Люк никогда не бывает удовлетворенным. Мы наконец встречаемся взглядами, когда он прорезается сквозь толпу, чтобы снова забраться на скалу. Я чувствую подступающие слезы и зажмуриваю глаза, чтобы не дать им пролиться. Когда я беру себя в руки, его уже нет.

– Во всяком случае, может быть, это удержит его от драки, – тихо произносит Бэк.

Я поднимаю на него глаза.

– Звучит так, будто он все время дерется.

Он стоит со скрещенными на груди руками.

– Его спонсоры уже дважды угрожали прервать сотрудничество, а он только что подписал контракт, Джулиет. Тут многого и не нужно.

Мы наблюдаем с пляжа, как он снова прыгает. В предыдущий раз казалось, что все происходит спонтанно, но с этой точки обзора я ясно вижу, что он рассчитывает время, ждет конкретного момента, когда волна обрушится на скалу.

Он пропускает вторую волну и готовится к третьей. Часть из нас остается на пляже наблюдать за ним. Один неудачный прыжок, несвоевременная волна – и все обернется не так, но дело идет к ночи, так что надеюсь, он больше не будет этого повторять. Я сижу, прижав колени к груди, собравшись в тугой клубок страха, до тех пор, пока он наконец не выходит на песок и не отстегивает от лодыжки ремешок.

Слава богу.

Вернувшись в дом, я выдыхаю весь воздух, который держала в себе с того момента, как Люк затеял всю эту фигню, и внутри все тоже начинает расслабляться. Этот день отнял у меня целый год жизни.

Вскоре все празднуют и ведут себя, будто успех Люка – их собственный, испытывая странное облегчение от переизбытка тестостерона.

Музыка врубается на максимальную громкость, рюмки наполняются крепким алкоголем, из кега разливается пиво. Я потягиваю маргариту, но ничего не праздную. Просто пытаюсь отойти от пережитого ужаса и страха, что завтра Люк может повторить все снова.

Дэнни тоже выпивает, но у него это не вызывает такого ликования, как у остальных, – он просто становится еще более унылым. Донна звонит узнать, благополучно ли мы добрались и успеем ли вернуться к ужину в воскресенье.

– Возможно, мы раньше приедем, – мрачно говорит Дэнни. Завершив разговор, он оглядывает комнату. – Интересно, что бы сказал папа, если бы сейчас увидел это. Не думаю, что он был бы в восторге.

– Ну, если жизнь после смерти и правда существует, возможно, он поменял свою точку зрения.

Он тяжело вздыхает.

– Что ты хочешь этим сказать?

Мне следовало бы отступить, но я не чувствую особого желания церемониться – не после того, что он сказал у обрыва.

– В моем представлении бог более снисходителен к человеческой слабости, чем твой отец.

Он встает и хватает бутылку пива со стола.

– Мне кажется, тебе лучше прекратить пить, Джулиет, – говорит он, уходя и списывая мои слова на эффект от маргариты.

Я молча киплю от злости, когда возвращаюсь на кухню. Девушки готовят простые закуски, смеются, выпивают и празднуют, как и парни, а я чувствую себя среди них безжизненной. Я неохотно начинаю убираться, но все, чего мне хотелось бы, – пойти в комнату и проспать до конца этих гребаных выходных.

Лиам заскакивает на стойку, чтобы привлечь внимание.

– Думаю, самое время сказать тост! – перекрикивает он музыку, которую тут же делают тише. – Потому что наш мальчик совершил сегодня невероятное и остался в живых, чтобы делиться этой историей с потомками.

Толпа одобрительно кричит и хлопает в ладоши. Люк сидит на диване, широко расставив колени и откинув голову на подушки. Он лишь смущенно улыбается – произошедшее явно впечатлило его меньше, чем всех остальных.

– Просто повезло, – отвечает он.

– Братан, удача тут ни при чем. Это чистой воды талант, – говорит Калеб.

– Эй, не сбрасывайте меня со счетов! – прикалывается Райан – единственный, кто едва держится на сёрфе. – Я еще даже не попробовал.

Калеб хохочет.

– Это тебе не игры, чувак.

– И меня не сбрасывайте, – добавляет Грейди. Я впервые слышу от него шутку. – Кто знает? Может, у меня офигенно получится.

Калеб приподнимает бровь.

– Конечно, Грейди. Продолжай мечтать.

– Дайте мне пару лет позаниматься сёрфингом в Никарагуа, – говорит Дэнни на полном серьезе. – Может быть, тогда я догоню Люка, хотя у меня никогда не будет денег на такую классную доску.

Люк перестает улыбаться.

– Когда это ты собираешься заняться сёрфингом в Никарагуа?

Дэнни подходит ко мне и обнимает за талию. Учитывая, сколько мы сегодня препирались, это чисто театральный жест. Мне требуется приложить все силы, чтобы не оттолкнуть его.

– Мы переезжаем туда, – объявляет он. – Мама открывает сиротский приют, и мы с Джулиет собираемся помогать.

Никто не говорит ни слова, только музыка продолжает играть. Дэнни хочет, чтобы ребята отметили эту новость, как праздновали до этого триумф Люка, но для такого известия здесь собралась неподходящая публика. Никто нам не завидует. Они не хотят оказаться на нашем месте. И многие из присутствующих в этой комнате – особенно Люк, судя по выражению его лица – думают, что это полное безумие.

Он встает, глядя на меня.

– Ты сейчас серьезно? Как надолго вы уезжаете?

Я таращусь в пол, пока Дэнни отвечает.

– Не знаю, – говорит он. – Вероятно, навсегда. Придется вам, ребята, нас навещать. Серьезно, там сёрфинг на порядок круче, чем в Калифорнии.

Харрисон кладет руку Дэнни на плечо.

– Круто, чувак. Надеюсь, у вас все сло- жится.

– Дэнни, ответь-ка мне на вопрос, – начинает Люк, все еще глядя на меня. – Что конкретно с этого получит Джулиет? Или ты думаешь, что удовольствия готовить и убирать за тобой ей достаточно?

Сердце громко колотится в груди. Я зажмуриваю глаза, молясь, чтобы этот момент поскорее закончился. Или чтобы его вообще не случилось.

Дэнни застывает, его рука напрягается у меня на талии, как хомут.

– Не уверен, что тебе нужно так беспокоиться о моей невесте, Люк.

– Кому-то же, черт возьми, нужно, – огрызается тот.

Бэк вскакивает на ноги и встает между ними.

– Хватит, – шепчу я – на большее я не способна.

Я отстраняюсь от Дэнни и ухожу из дома. Спускаюсь по ступенькам на пляж, а по лицу текут слезы.

Несмотря на приближающийся шторм, стоит прекрасная звездная ночь. Но я совсем ничего не чувствую, глядя на звезды. Без Люка все теряет смысл.

Что за хрень вообще.

Весь гребаный день то я останавливаю Люка от самоубийственной затеи, то он защищает меня. Все, должно быть, уже заметили. Что я скажу Дэнни? Ему наверняка даже в голову никогда не приходило, что я не хочу ехать в Никарагуа. Если сегодня вечером он наконец спросит меня в лоб, я по-прежнему буду лгать?

Чувствую за спиной какое-то движение. Я оглядываюсь через плечо и вижу Люка.

– Тебе не следовало сюда приходить, – шепчу я, когда он встает рядом.

– Почему? – спрашивает он. – Потому что ты не можешь себя контролировать, когда я рядом? Может, это должно тебе о чем-то говорить, Джулиет?

Я засовываю руки в карманы толстовки – в ярости от того, что он прав.

– Люк, я делаю все, что в моих силах. – Голос срывается.

Он поворачивает меня к себе.

– Нет, не делаешь. В твоих силах сказать ему: «Дэнни, я тебя люблю, но не так, как тебе бы хотелось».

– Думаешь, это так просто? Думаешь, я могу так поступить с Донной? В последние месяцы свадьба – единственное, благодаря чему она держится.

– Легко не будет никогда, – говорит он более мягким голосом. Я закрываю лицо руками, но он убирает их. – Ты не хочешь причинять ему боль, и он потратит всю жизнь, пытаясь сделать тебя счастливой, но мысль, что он не способен этого сделать, будет его разъедать. Она уже его разъедает. Ты сама это видела сегодня.

– Боже, Люк! – кричу я. – Лучше бы ты не приезжал сюда. Я убеждаю себя, что все в порядке, а потом появляешься ты, и я понимаю, что все настолько не в порядке, что я, должно быть, сошла с ума, раз думала иначе.

Он притягивает меня к себе, скользит руками по бедрам, зарываясь лицом в волосы.

– Я, черт возьми, не могу с этим смириться. Если бы я знал, что у тебя все будет хорошо, если бы знал, что ты в итоге станешь счастливой, я бы ушел. Было бы больно, но я бы ушел. Но господи… Никарагуа? Жить как миссионер? Назови хоть что-то из всей этой затеи, что получишь именно ты, чего хочешь именно ты.

Я бы хотела доказать, что он не прав, но в голове совершенно пусто. В этой поездке нет ничего, что бы меня цепляло.

– Не у всех получается стать счастливыми, Люк. Не все получают от жизни все, чего хотят.

– Думаешь, я, черт возьми, не знаю этого? Я знаю лучше, чем кто-либо другой, что не у всех получается стать счастливыми. Но я, по крайней мере, не раздаю свое. Я готов побороться.

Я ощущаю его дыхание, его взгляд на моих губах, и сердце, как всегда, начинает неровно биться. Я бы отдала десять лет жизни, чтобы он снова меня поцеловал, но я качаю головой, чтобы он не делал этого.

Он отпускает меня.

– Что ж, я ухожу, – говорит он.

Я смотрю, как он разворачивается и направляется к берегу. Как бы я хотела запечатлеть на видео каждую минуту с ним – когда он идет, или смеется, или спит, или катается на сёрфе, – чтобы иметь возможность хотя бы так видеть его потом.

Он отходит примерно метра на три, потом разворачивается и смотрит на меня.

– Пошло оно все, – произносит он, настигает меня в пять больших шагов, берет в руки мое лицо и крепко целует. Я не останавливаю его. Вдыхаю запах его шампуня, ощущаю вкус соли на его губах и стараюсь все это удержать в памяти – его вкус, его тело и крепость его объятий.

– Выбери меня, Джулиет, – шепчет он. – Пожалуйста… Выбери меня, черт возьми.

А потом он уходит, не оглядываясь.

А я долго плачу и понимаю, что у меня нет выбора. Сейчас мне нужно найти Дэнни и извиниться за слова о его отце. Потом заверить его, что мой прохладный ответ о Никарагуа ничего не значит и что будущее, которое он предлагает, – это все, о чем я когда-либо могла мечтать.

Мне много-много лет предстоит притворяться, что то, чего хотят Дэнни и Донна, хочу и я. Да, я многим им обязана, но без Люка жизнь покажется очень долгой. Долгой и совершенно бессмысленной.

Я медленно иду к дому, с силой сжимая зубы и стараясь держать себя в руках. Дойдя до заднего крыльца, я слышу треск дерева, замираю и поворачиваюсь. Дэнни сидит в кресле-качалке у лестницы и смотрит на меня.

Я неуверенно подхожу к нему. Мы были слишком далеко, чтобы он нас услышал, и на улице слишком темно, чтобы он нас увидел, но все равно его поведение кажется мне подозрительным.

– Эй. Что ты здесь делаешь?

Он поднимается на ноги.

– Жду, когда ты объяснишь, почему целовалась с моим лучшим другом.

Я наваливаюсь на стену. Существует тысяча возможных вариантов, как я могла бросить его и отменить свадьбу, но этот – худший.

Я могла бы заявить, что пьяна, но правда, вероятно, все равно выплывет наружу, что бы я ни сказала.

– Дэнни, – шепчу я. – Мне так жаль. Мы говорили о Никарагуа, и это просто… произошло.

– Говорили о Никарагуа? – спрашивает он с нервным смешком. – Вместо этого он предлагал тебе роскошную жизнь с парнем, у которого два спонсора? Тогда я открою тебе секрет, Джулиет, наличие спонсора не сделает его богачом. Он будет жить ничуть не лучше нас.

– Конечно нет.

– Как долго это продолжается? – В его голосе слышится безграничная боль. Было бы легче, если бы он был в ярости.

– Ничего не продолжается. – Законченная лгунья. – Я не видела и даже не разговаривала с ним с тех пор, как он был на похоронах твоего отца.

Он проводит рукой по лицу.

– Какой же я дурак. Какой же дурак. Ты всегда его любила, ведь так? Всегда, черт возьми. И он всегда тебя любил. Ведь это Люк ввязывался из-за тебя в драки. И именно Люк всегда бросался тебе на помощь. Вот только я думал, что это из благородства.

– Дэнни…

Он смеется.

– Твои слезы прошлой зимой, когда он катался на Маверикс. Боже, тогда это тоже происходило?

– Нет! Конечно нет. Мы с тобой были в одной палатке, а он был с какой-то девушкой в другой. Ты же знаешь.

– Ты любишь его? – спрашивает он. – Нет, не отвечай. Прямо сейчас не хочу слышать ни единого слова из твоих лживых уст.

Он хочет уйти, но я должна попробовать облегчить его боль. Вот только единственный способ – поклясться ему, что Люк для меня ничего не значит и что я охотно поддерживаю наши планы. Чего я не могу сделать.

– Куда ты уходишь? – спрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня.

– Даже не знаю.

Я причинила ему боль. Я причинила ему боль – как и предсказывал Люк.

Понятия не имею, что мне делать. Сначала я хочу позвать Люка, но он где-то на пляже, и не думаю, что телефон у него с собой. Я должна быть уверена, что у нас с Дэнни все улажено, прежде чем буду обсуждать это с ним.

Из дома доносятся крики парней, играющих в пиво-понг, а сверху – вопли пьяных девчонок, во все горло поющих песни Рианны. Не могу видеть никого из них, поэтому иду на террасу второго этажа и захожу в нашу комнату через раздвижные стеклянные двери.

Я причинила боль Люку, причинила боль Дэнни, а скоро причиню боль еще и Донне.

Я разрушаю все, к чему прикасаюсь, черт возьми.

Я сворачиваюсь в клубочек на кровати, не сдерживая слез. На данный момент ничего нельзя сделать – остается только ждать и наблюдать, чем все обернется.

Глава 33

Сейчас

Дрю:

Моя суперизвестная подруга чересчур высокого обо мне мнения – она была в тысячу раз более популярна, чем я, когда мы познакомились, и это до сих пор так, но мне довелось выручить ее в один из самых тяжелых моментов ее жизни.

Сейчас она переживает один из самых счастливых – безумно любит своего мужа и сыночка. Ее счастье длится уже долгие годы, и нет никаких признаков его угасания. Мне очень трудно представить, как в жизни происходит что-то удивительное, и тебе просто удается… это сохранить. Просто удается оставаться счастливой. В моей жизни все складывается не так. В жизни большинства людей все складывается не так.

Люк в тот день занимается сёрфингом, так что номер в нашем с Донной распоряжении, когда приезжает команда стилистов и визажистов.

Когда они заканчивают, у меня выпрямленные, совершенно гладкие волосы, на губах красная помада в тон красному платью – без бретелек, облегающему, прекрасно подходящему для злодейки в стиле Джеймса Бонда, какой меня и видит теперь половина гостей.

Захожу в гостиную и вижу Люка, только что принявшего душ. Он поправляет воротничок рубашки, и в этот момент из коридора появляется Донна с бутылкой шампанского в руках.

– О, Джулиет, ты выглядишь сногсшибательно. Разве она не сногсшибательна, Люк?

Он обводит меня долгим взглядом. В нем отражается желание и еще что-то более милое, словно его наполняют те же чувства, что и меня, – прилив искренней радости от того, что я просто вижу его. Стараюсь зацепиться за этот момент, запечатлеть его в памяти. Позже вечером я буду вспоминать вот это его выражение лица и представлять, будто у нас все пошло как надо. Буду представлять, будто он мой скучающий супруг, который ждет моего появления из комнаты, и увидев, тут же вспоминает, почему он остановил свой выбор на мне.

– Да. – Он покашливает. – Вы обе сног- сшибательны.

Донна вручает ему бутылку шампанского.

– Подруга Джулиет, Дрю, прислала ее. Я надеялась, что кто-нибудь в холле поможет открыть, но раз уж ты вышел из душа, позволю тебе оказать мне такую честь. Кстати, Саммер будет сегодня вечером.

Я напрягаюсь, впиваясь ногтями в ладони. Взгляд Люка останавливается на мне, и он едва скрывает улыбку.

– Не уверен, что она в моем вкусе, – говорит он Донне.

– О, Люк, тебе не кажется, что пора бы уже остепениться? Разве не было бы приятно возвращаться домой из поездок и знать, что тебя там ждут?

Он смотрит мне в глаза, протягивая ей бокал шампанского.

– Я уже думал об этом. Не возражал бы иметь небольшое местечко на пляже. С террасой и гамаком. И все такое.

Мне больно слышать про собственную маленькую мечту, зная, что я никогда не стану той, кто будет ждать его в этом доме.

Мы допиваем шампанское и вместе спускаемся на лифте.

– Джулиет! – визжит Дрю, выходя из соседнего лифта и обнимая меня.

Муж Дрю, Джош, приветствует меня в гораздо более сдержанной манере.

– Джулиет, – говорит он, кладя руку Дрю на талию, – рад тебя видеть.

Все оборачиваются, а я чувствую облегчение от того, что хоть раз интерес проявляют не ко мне.

– Донна, Люк, – начинаю я, – позвольте представить вам моих друзей, Дрю и ее мужа Джоша.

– Люк Тейлор, – произносит Джош с отвисшей челюстью. Он женат на одной из самых больших звезд в мире, а его брат – известный гитарист, но я никогда не видела, чтобы он выглядел таким потрясенным. – Охренеть, милая. Почему ты не сказала, что на этом мероприятии будет легендарный сёрфер?

– Я так горжусь ими обоими, – говорит Донна, обнимая нас по очереди. – Знаете, Люк жил с нами несколько летних каникул, пока учился в колледже.

– Секундочку, – говорит Дрю, с изумленным видом глядя на меня.

Внутри нарастает волнение. Я уже знаю, что она скажет дальше, и мне жаль, что я не могу ее остановить.

– Так это из-за него ты ездила на турнир Pipeline Masters? – спрашивает она.

О, Джулиет, как ты могла об этом забыть? Как, будучи такой осторожной, ты позволила этой детали ускользнуть?

Люк напрягается.

– Ты была на турнире?

– Там организовывали большую вечеринку, – отвечаю я неуверенно. – Я остановилась по пути.

Дрю смеется.

– Меня умиляет, как Джулиет пытается сделать вид, будто была там из-за вечеринки. – Она поворачивается ко мне. – Подруга, да ты ведь даже не пила. Пряталась там за дюнами с биноклем все время… – Наконец она замечает мое выражение лица и замолкает.

Донна тянется к моей руке.

– Понятия не имела, что ты была на турнире, – говорит она, но меня спасает от ответа Хилари, которая шагает в центр нашего круга с очередной натянутой и недовольной улыбкой.

– Кто-нибудь из вас видел Либби? – спрашивает она. – Она должна следить за столами тайного аукциона, но ее нигде не видно, вот почему не следует поручать друзьям важные дела.

С меня, черт возьми, хватит. Я делаю шаг вперед, но Люк меня опережает.

– Мы с Донной попробуем ее найти, – говорит он. – И, Хилари… настраивать людей, которые тебе платят, против себя – не самый удачный ход. – Он говорит вежливо, но его тон и холодный взгляд посылают четкий сигнал. Он пристально смотрит на меня и уводит Донну на поиски Либби.

– Извини, – шепчет Дрю. – Он не должен был узнать об этом, да?

Я качаю головой.

– Все нормально. – Но я чувствую, будто все выплескивается наружу, один секрет за другим, и в итоге остается всего один. Самый страшный. – Давай-ка я тоже поищу Либби.

Я отхожу и достаю телефон, ища переписку с Либби. Когда наконец ее нахожу, мне снова становится плохо от того, насколько однобокая у нас с ней стала дружба – это она все время пытается оставаться со мной на связи, поздравить, а я отвечаю через раз или еще реже, да и то бездушным эмодзи в виде сердечка.

Еще один человек, от которого я сбежала.

Либби:

Буквально через минуту она входит в зал, и я направляюсь к ней.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Она оглядывается через плечо.

– Иди за мной, – бормочет она. – Предполагается, что я работаю в той части зала, где проводится аукцион.

Мы направляемся туда. Кажется, что воздух со свистом покидает ее грудь и она словно сдувается. До сих пор я и не осознавала, какой вымотанной она выглядит.

– Грейди днем позвонили из полиции и сказали, что он должен явиться на разговор, – говорит она.

– В полицию?

Она кивает и оглядывается по сторонам.

– Какая-то журналистка сообщила новые детали о той ночи, когда умер Дэнни. Она предлагает возобновить расследование.

Я хватаюсь за ближайший стол, чтобы остановить головокружение.

– Что?

– О, милая, прости. Мне не следовало вот так сообщать тебе эту новость. Я просто… Их беспокоит тот факт, что Грейди и Дэнни поссорились той ночью. Кто-то видел это, а я даже не знала. Я имею в виду… они же не могут думать, что Грейди убил его, так ведь?

В комнате слишком громко и ярко. У меня начинают дрожать колени.

Если полиция хотя бы сделает предположение, что Грейди был замешан, я точно знаю, что он сделает. Именно то, чего я боялась последние семь лет.

Он скажет им правду.

– Мне надо… – еле шепчу я, оставляя Либби одну.

Я слепо иду в другой конец комнаты, прижав руки к животу, сердце бешено колотится. Не знаю, как все уладить, но все еще отчаянно пытаюсь найти решение. Вспоминаю, как много лет назад в доме Харрисона Люк, глядя на утес, спросил: «Ты когда-нибудь пробовал с него прыгать?» Прямо сейчас я думаю, как ему прыгнуть и не разбиться. И не вижу решения.

Не представляю, о чем могли спорить Грейди и Дэнни, но это не имеет значения, потому что у Грейди есть алиби на те часы на пляже. А у Люка нет.

Эта гребаная журналистка. Я должна была догадаться. Мне не следовало приезжать.

– Не могу дождаться, когда стяну с тебя это платье позже вечером, – говорит Люк мне на ухо.

Я оглядываюсь по сторонам, прежде чем ответить:

– Мы не можем. Донна будет в номере.

– Ты действительно думаешь, что ей не все равно? Она просто пожелает нам счас- тья.

Он тянет меня на танцпол. Это кажется совсем ни к чему, на глазах у всех этих людей – и особенно сейчас, когда мне нужно придумать, как, черт возьми, вытащить его из этой передряги, которую я устроила, но я не в силах устоять. Наше время истекает, и с каждой секундой оно бежит все быстрее. Если прямо сейчас полицейские разговаривают с Грейди, этот шанс побыть рядом с Люком может быть вообще последним.

– Не думала, что ты танцуешь, – говорю я, чтобы потянуть время. – Или что у тебя есть смокинг.

Он ухмыляется.

– Я полон сюрпризов, дорогая.

Он скользит рукой по моему телу. Люди обязательно будут обсуждать, и мне, наверное, лучше отстраниться, но я не в силах. Мне, наверное, лучше рассказать о возобновлении дела Дэнни, но я не делаю и этого. Подозреваю, он сделает только еще хуже. Он всегда был чересчур честным. Мне придется самой все решить.

– Ты собираешься рассказать, зачем ездила на турнир? – спрашивает он, притягивая меня ближе.

– Просто съездила.

Я начинаю отстраняться от него, но он крепче сжимает мои бедра и прижимает обратно.

– Ты можешь хотя бы раз в своей гребаной жизни сказать мне правду? Ты не просто так там оказалась.

– Не имеет значения, почему я там оказалась, – шепчу я, и голос срывается.

Не имеет значения, что я посетила Tahiti Pro на Таити и Pro Gold Coast в Австралии, и куда я только еще не ездила – и все это скрывала, чтобы он не узнал. Все это вертится на языке, но потом он меня поворачивает… и я полностью прекращаю танцевать, так как вижу, что к нам приближается Кэш. Тот Кэш, который ни разу не приложил ни единого усилия, чтобы увидеться со мной, здесь, в смокинге, пересекает танцпол. Он улыбается, но в его взгляде я узнаю нечто опасное. Он не видел меня шесть недель, но до сих пор уверен, что имеет право злиться из-за того, что я танцую с кем-то другим.

Я не двигаюсь, а Люк уже обнимает меня рукой в защитном жесте, хотя понятия не имеет, что происходит. А потом он узнает Кэша – и рука на моей талии напрягается еще сильнее.

– Кэш? – шепчу я. – Что ты здесь делаешь?

Он приподнимает бровь и скрещивает руки на груди.

– Я думал, что, придя сюда, сделаю тебе сюрприз. – Он кивает головой в сторону Люка. – А это кто на хрен такой?

Люк не двигается и молчит, но потом та рука, что обнимала меня за талию, опускается и вмазывает Кэшу кулаком так сильно и быстро, что Кэш даже не успевает опомниться.

Он пятится в толпу, сбивая танцующих, но Люк еще не закончил. Он бросается на Кэша, валит его на пол – и танцпол превращается в хаос. Люди разбегаются, телохранители Кэша подскакивают, хватают Люка сзади и оттаскивают прочь. Бэк вмешивается, когда Кэш поднимается на ноги, чтобы убедиться, что драка закончилась… но вред уже нанесен.

Люк только что напал на Кэша без всякой провокации на глазах у множества свидетелей, включая Донну, которая стоит в нескольких метрах от танцпола. У нее растерянный вид, но потом ее плечи опускаются, будто до нее наконец доходит то, что для всех было абсолютно очевидным.

– Вызывайте полицию! – орет Кэш.

– Нет. – Я делаю шаг вперед. – Давай просто уйдем.

Люк тянется ко мне.

– Ты куда, черт возьми, собралась? – Его пальцы на моей коже в самый последний раз. Запомни это, Джулиет.

– Позволь я все улажу, – отвечаю я, стряхивая его руку.

– Джулиет, если ты уйдешь с ним, между нами все кончено, – говорит Люк.

Я с трудом сглатываю. Недели с ним были волнующими и болезненными одновременно. Думаю, у меня накопилось достаточно воспоминаний, чтобы прожить еще несколько лет.

– Я знаю, – отвечаю я мягко. Я хочу, чтобы это звучало небрежно, но не получается. Голос такой, словно я на грани срыва.

Я иду к Кэшу и беру его под руку. Боже, он появился в самый неподходящий момент. Я уведу его отсюда, а потом буду разбираться с полицией.

– Давай уйдем отсюда.

– Ну уж нет, – говорит он. – Я выдвину обвинения.

Я приподнимаю бровь.

– Кэш, ты здесь не единственный, кто может выдвинуть обвинения. Весь мир видел видео, где ты вытаскивал меня за волосы из лифта, и я еще много чего могу рассказать. Так что, мне вызывать на тебя полицию или нам лучше уйти?

Он ошарашенно пялится на меня. За все те десятки случаев, когда он бил меня или швырял о стену, я ни разу не намекнула, что могу сдать его.

– Ты этого не сделаешь.

Я смеюсь. Я никогда не говорила, что люблю его. Я даже никогда не говорила, что он мне нравится. Он просто сделал такое предположение и принял мое молчание за подтверждение.

– Смотри.

Вена на его виске начинает пульсировать, пока он нехотя поворачивается к выходу из зала. Двери открываются, и у меня внутри все сжимается еще сильнее, чем я могла представить.

Два офицера в форме направляются ко мне. Четверо – к Люку.

– Что происходит? – спрашивает Донна, подходя ко мне. – Это же была просто небольшая драка.

Только они здесь не из-за драки.

Они здесь потому, что Грейди все им рассказал.

Они останавливаются, дойдя до места, где мы стоим. Один из них поворачивается к окружающей нас охране и поднимает вверх лист бумаги.

– У нас есть ордер, – говорит он и кивает парням позади. Несколько из них подходят к Люку, а один – ко мне. – Люк Тейлор и Джулиет Кэнтрелл, – объявляет он, – вы арестованы за убийство Дэниела Аллена.

Глава 34

Тогда

ИЮНЬ 2015

Я резко просыпаюсь и обнаруживаю, что в комнате до сих пор горит свет, а Дэнни рядом нет. В доме впервые тихо – видимо, время уже позднее. Я протираю глаза и смотрю на часы. Три тридцать утра. Он что… уехал? Вернулся в Родос и прямо сейчас рассказывает все Донне? Не знаю, как смогу посмотреть ей в глаза, когда правда вылезет наружу.

Я выхожу поискать его машину, но она до сих пор на том месте, где мы ее оставили.

В гостиной наверху полнейший кавардак – все завалено красными пластиковыми стаканчиками и пивными бутылками, но здесь никого нет. Я осматриваю террасы, диваны в подвале и джакузи. Даже заглядываю в кровать в фургоне Дэнни. Звоню ему, но он не отвечает.

Где он, черт побери? Я направляюсь к пляжу и включаю фонарик на телефоне. Вдалеке замечаю знакомое одеяло с дивана, который стоит в подвале, и под ним кто-то шевелится.

Он здесь с другой девушкой?

Шок моментально сменяется облегчением. Если он здесь с другой девушкой – пусть будет так. Я хочу, чтобы это был он. Должна же быть какая-то причина, по которой он не забрал помолвочное кольцо. Если я застану его прямо сейчас с другой девушкой, это положит конец нашим отношениям.

Сгрудившаяся фигура вздрагивает и моргает на свету, когда я приближаюсь.

– Что за хрень? – требовательно спрашивает Райан, садясь.

– Прости, – шепчу я. – Извини. Я ищу Дэнни.

И тут я замечаю человека рядом с ним.

Я в шоке отшатываюсь.

– Извините, – говорю я, отворачиваюсь и быстро ухожу в том направлении, откуда пришла.

Мне не терпится рассказать об этом Дэнни.

Сердце екает, когда я вспоминаю, что он пропал, что он, возможно, никогда не оправится от того, что я сделала. Что после сегодняшнего мы, возможно, никогда не будем друзьями.

Боже, как же бесит, что я обидела его. У него есть недостатки, как и у всех нас, но он никогда не желал никому зла. Меня начинает знобить, и я обхватываю себя руками.

– Джулиет, – зовет Грейди. Я поворачиваюсь и вижу, что он бежит ко мне, застегивая на ходу гребаные шорты. – Это не то, о чем ты подумала.

Я смеюсь, не веря своим ушам.

– Если бы ты не был раздетым, я бы могла в это поверить.

Он дотягивается до меня и крепко обхватывает запястье.

– Подожди. Пожалуйста. Серьезно… Не знаю, о чем я думал. Я не… Я просто… Я был полусонный, до этого выпил пива, даже не понимал, что делаю…

Это самое неубедительное объяснение измены, которое мне когда-либо доводилось слышать в жизни. Пиво и некоторая усталость не заставят тебя идти на пляж с одеялами, если тебе изначально этого не хотелось.

– Мне не плевать, что ты изменяешь Либби, но сейчас мне не до этого.

– Ты все не так поняла! Так глупо вышло. Пожалуйста, никому ничего не говори.

Я развожу руками.

– Грейди, мне вообще наплевать. Дэнни пропал. Этой ночью он не вернулся в дом.

В его лице появляется какая-то жесткость.

– После вашей ссоры.

Я моргаю.

– Что?

– Я очень рад, что до него наконец-то дошло, что происходит между тобой и Люком. Я с самого начала это подозревал.

Я смотрю на него в упор.

– Между мной и Люком ничего не происходит. Господи боже, Грейди. Я говорю, что Дэнни пропал, а ты занимаешься какой-то ерундой. Если ты не собираешься помогать мне его искать, возвращайся тогда к своему кавалеру.

Я ухожу, но через секунду он меня дого- няет.

– Ты уверена, что он не уехал домой?

Я закатываю глаза.

– Уверена.

– Может, нам всех разбудить?

Я кусаю губу. Возможно, у его исчезновения есть вполне разумное объяснение. Если я всех разбужу, мне, вероятно, придется всем объяснить, что произошло, а Дэнни бы этого не хотел. Вернее, может, и хотел бы, но это должен быть его выбор, а не мой.

– Нет, пока не надо.

Я оставляю Грейди и иду дальше, но в пять утра, когда небо из угольно-черного окрашивается в фиолетовый, становится ясно видно, что пляж совершенно пуст.

Я возвращаюсь в дом и молюсь о том, чтобы увидеть Дэнни, свернувшегося калачиком на кровати и разгневанного на меня, но в комнате пусто. Мне нужен Люк.

Я стучусь к нему, но не слышу ответа, поэтому открываю дверь, приготовившись увидеть его с какой-нибудь девушкой. Он один, слава богу, растянулся лицом вниз и накрыл голову подушкой, голый выше пояса.

– Люк, – шепчу я, кладя руку ему на плечо.

Он стягивает подушку с головы и поворачивается ко мне, все еще полусонный.

– Джулиет? – хрипло спрашивает он и переворачивается, чтобы сесть. – Что случилось?

– Ты видел Дэнни? Он так и не вернулся в нашу комнату, и в доме его тоже нет.

Его ноздри раздуваются, и я ясно могу прочитать его мысли: «Я тебя люблю, а ты просишь моей помощи, чтобы найти твоего пропавшего парня?» Он трет рукой лицо.

– Ты пыталась ему позвонить?

– Не отвечает.

Со временем мне обязательно нужно будет рассказать ему о ссоре и обо всем, что знает Дэнни, но внезапно появляется ощущение, что все это очень… серьезно.

Он смотрит на часы и поворачивается в сторону пляжа.

– Погода улучшилась? Может, он решил начать пораньше?

Я качаю головой.

– Люк, – шепчу я, и голос срывается, – я ищу его с трех часов. Мне страшно.

Я вижу, как на его лице появляется нечто, похожее на беспокойство.

– Черт. Ладно.

Он идет к соседней двери будить Харрисона. Через пару минут весь дом приходит в движение.

– Черт, вы решили встать пораньше, – ворчит Лиам, выходя из комнаты в одних шортах, за ним его девушка.

Он видит, что мы толпой стоим в холле, и останавливается.

– Кто умер?

Сердце сжимается – не знаю, это суеверие… или предчувствие.

– Дэнни пропал, – отвечаю я. – Он так и не вернулся в комнату.

Девушка Лиама хмурится.

– Я слышала, как он на кого-то орал прошлой ночью снаружи. С кем он мог ругаться?

Они смотрят друг на друга, на пол… на что угодно, только не на Люка. Он спорил с Дэнни у них на глазах. Он желает того, что принадлежит Дэнни. Они все уверены, что это был Люк.

Харрисон кладет руку мне на плечо.

– Я уверен, с ним все в порядке. Мы все выпивали. Он, наверное, просто отключился не в том месте.

Если бы он знал, что Дэнни видел… он бы все равно так сказал? Или предложил бы вызвать полицию? Я сейчас думаю именно об этом.

– Джулиет уже проверила пляж, но может, нам лучше посмотреть там еще раз? – предлагает Люк.

Лиам начинает обуваться.

– Я пойду на вершину утеса. Оттуда лучше видно.

Калеб и Бэк уходят с ним, пока все остальные ищут на пляже.

«Помоги, помоги», – молю я Бога, прекрасно понимая, что это бесполезно.

Просите, и дано будет вам? Я годами прошу, но Бог и гребаным пальцем ради меня не пошевелил. Я прошу и прошу, но сейчас это важно как никогда, это касается человека, намного более достойного внимания Бога, чем я, и все, что я получаю, черт возьми, – молчание.

Мы бредем по песку, и я застываю на месте при виде отблеска чего-то желто-белого в воде.

– Люк, – говорит Харрисон, – это не твоя доска?

Мы не верим своим глазам.

Половина любимой доски Люка спокойно покачивается на воде, застряв в камнях. У меня резко сжимается желудок, будто какая-то более мудрая часть уже знает, что сейчас нам откроется.

– Да, – хрипло отвечает Люк. – Похоже, она.

– Он бы не стал пробовать, – бормочет Харрисон. – Так ведь? Он сам вчера выступал против этого. И никому бы не удалось сделать это в темноте.

Пусть этому будет другое объяснение. Любое другое объяснение.

Взгляд Люка встречается с моим.

– Думаю, нужно вызвать полицию.

В любую минуту сюда может выйти Дэнни, зевая и гадая, из-за чего весь сыр-бор. Но я киваю – руки трясутся так сильно, что мне приходится передать телефон Харрисону.

Я отхожу, пока он с ними разговаривает. Затем поворачиваюсь и вижу, как Калеб спускается с утеса с ботинками Дэнни в руке.

Шок настолько сильный, что я оседаю на песок, ошеломленная и оглушенная. Парни с выпученными глазами говорят о чем-то, чего я не слышу.

Дэнни прыгнул с доской Люка. В темноте. Он, вероятно, даже не видел, где приземлялся. Шанса выжить у него почти не было, даже если бы доска не сломалась.

Но она сломалась.

Я раскачиваюсь на месте, прижимая колени к груди, а Люк говорит Либби остаться со мной, пока они пойдут в дом ждать полицию.

– Этого не может быть, – шепчу я снова и снова. Пытался ли он что-то доказать сам себе или просто сдался? Думаю, это не имеет значения – в любом случае это моя вина.

Мне нужно позвонить Донне. Как мне ей об этом сказать?

– Я принесу одеяло, – говорит Либби и уходит.

Волны разбиваются, снова поднимается ветер.

– Это ты виновата, – шепчет Грейди надломленным голосом.

Я непонимающе моргаю.

– Что?

– Твой маленький любовный треугольник с Люком и Дэнни, – шипит он, вытирая слезы. – Дэнни застает вас вместе и внезапно исчезает, а единственная улика, которая остается, – это доска Люка. Люк, который все время лезет за тебя драться, который ругался из-за тебя с Дэнни этой ночью. Уверен, даже ты можешь собрать все эти кусочки воедино, Джулиет.

Я смотрю на него. Несколько секунд я не могу понять, о чем он говорит. Да, я знаю, что виновата, но потом слово… улика застревает у меня в мозгу.

Улика. Драки Люка. Споры Люка.

Он обвиняет Люка. И он считает, что это было сделано намеренно.

– Что за хрень, Грейди? Дэнни… – Голос срывается, и я сглатываю, чтобы взять себя в руки. – Дэнни, возможно, мертв, а ты сидишь здесь и сочиняешь какую-то историю о тайном сговоре. Может быть, тебе следовало получше выспаться этой ночью.

Зря я это сказала.

Он сужает глаза.

– Тайный сговор? Скажи мне, в чем я не прав. Мы все видели, как они ругались и как Люк бросился за тобой. Потом Дэнни застает тебя с ним, а через несколько часов он мертв, и единственная улика – разбитая доска Люка в воде. Даже ребенку было бы понятно, что произошло.

Сердце сжимается. Это безумие, но, когда он все это изложит полиции, они с ним согласятся. Все чертовы детали произошедшего указывают на Люка.

Полиция изучит все инциденты, в которых он был замешан. Они особенно тщательно изу- чат тот случай, когда он угрожал утопить того пацана.

Все в доме подтвердят, что слышали, как Дэнни и Люк ругались прошлой ночью, как Дэнни кричал на кого-то на пляже. Потом половина Родоса напомнит, как Люк защищал меня после похорон пастора.

Люк провел на пляже несколько часов прошлой ночью, не имея алиби. Люк, чья доска – единственная улика, которая будет у полиции. Даже если они не смогут повесить это на него, он наверняка потеряет спонсоров.

– Грейди, – умоляю я, – ты же знаешь, Люк бы никогда этого не сделал. Пожалуйста, не говори никому о моем разговоре с Дэнни. Он вел себя… неразумно. Он понял, что мы отдаляемся друг от друга, и стал говорить безумные вещи.

– Дэнни не был безумен, и даже не смей намекать на это. Единственным безумием было то, что он не заметил этого раньше. Я все время говорил ему, но он не слушал.

О боже. Что Грейди говорил ему и как долго? И почему Дэнни ни разу не спросил меня? Почему он не порвал со мной?

Если бы он бросил меня, если бы он вообще меня не встретил, он мог бы сейчас быть с кем-то вроде Либби. С кем-то, кому бы хотелось стать женой миссионера. А Люк… он был бы чист перед законом. Все его стычки до меня были совершены по малолетству. Давняя история. Он бы продолжал заниматься сёрфингом, получать спонсорскую помощь, спать каждую ночь с разными девушками в бикини.

Может быть, я такая токсичная, как сказала мать. Может быть, я действительно разрушила жизни людей – брата, Дэнни, Донны. Но я отказываюсь причислять к ним Люка.

– Скажи, что мне делать, – умоляю я. – Ты знаешь, Люк бы не совершил этого, но у него есть привод. Даже если это ни к чему не приведет, он потеряет спонсоров к тому моменту, когда дело будет закрыто. Это разрушит его жизнь.

Он усмехается:

– Смотри, как быстро у тебя высыхают слезы, когда мы заводим разговор о Люке.

Я хочу просить прощения. Я хочу унижаться. Я хочу сказать все что угодно, чтобы убедить его помочь. Но делаю только хуже всякий раз, когда открываю рот.

– Грейди, Дэнни сам заикнулся о том, что прыгнул бы, если бы у него была доска, как у Люка. Ты же слышал. Можешь винить меня, сколько хочешь, но ты же знаешь, что Люк не делал этого. Не говори полицейским, что Дэнни видел меня с ним.

Он смотрит на меня – глаза сухие и расчетливые.

– Я хочу, чтобы ты уехала, – говорит он наконец. – Если хочешь, чтобы я все это скрыл, я хочу, чтобы тебя не было в Родосе. Никогда. И не смей даже подумать, что я позволю тебе уйти в закат с Люком после всего, что ты сделала. Ты должна уехать и полностью оборвать с ним связь.

Я не могу. Это причинит боль Донне и Люку, а меня убьет.

– Грейди, я ни слова не скажу о прошлой ночи…

– Не было никакой прошлой ночи, ты поняла? Только попробуй на что-нибудь намекнуть, и я разрушу и твою жизнь, и жизнь Люка – вас обоих. Я просто хочу, чтобы ты убралась отсюда.

– Как я им это объясню? – спрашиваю я, и голос срывается. – Им будет так больно.

– От чего Донне будет больнее? От того, что ты уедешь, или от того, что она узнает, что Дэнни умер из-за тебя? – Он сжимает губы. – А Люку просто скажи, что не можешь смотреть на него, не вспоминая лица Дэнни. Будь ты хорошим человеком, это могло бы быть правдой.

* * *

Прибывает поисково-спасательная команда, и, когда я звоню Донне, я так сильно плачу, что не могу нормально объяснить, в чем дело. Бэк берет телефон и рассказывает ей, что произошло.

Полиция просит нас проследовать за ними в участок. Я бы, как обычно, поехала с Люком, но внезапно каждый мой шаг кажется подозрительным. Они будут интересоваться, почему я сначала разбудила Люка? Будет ли для них что-то означать тот факт, что я ехала в участок с ним? Увидят ли они то, что сейчас, ни с того ни с сего, мне кажется таким очевидным: что я была с Дэнни, но льнула именно к Люку. Собиралась выйти замуж за Дэнни, а делилась всем именно с Люком, обращалась к нему снова и, черт возьми, снова, когда была чем-то расстроена.

Поэтому я прошу Харрисона меня подвезти, не обращая внимания на сбитого с толку Люка. Однако в последний момент я поворачиваюсь и иду к нему. Он настолько, черт возьми, порядочен.

Сегодня нужно, чтобы он не был таким.

– Не говори им о нас ничего, – шепчу я. – Не говори им, что я нравилась тебе. Не говори им о нашем разговоре прошлой ночью. Просто… не втягивай меня во все это. – Под этим я подразумеваю: «Не втягивай себя во все это», – но не могу сказать этого вслух. У него напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, но он будет охранять меня, и сегодня я использую это по полной программе.

– Ладно, – говорит он. В его глазах вспыхивает обида. Хорошо. Пусть тебе будет больно. Так тебе будет проще поверить, что я не хочу иметь с тобой ничего общего.

Я прижимаю руку к груди при мысли об этом. Не знаю, где возьму силы, чтобы довести этот план до конца.

* * *

Когда мы приезжаем в участок, нам сообщают, что тело Дэнни нашли. К его лодыжке был пристегнут ремешок Люка.

Я опускаюсь в черное мягкое кресло – у меня так сильно трясутся ноги, что я не могу стоять. Я уже понимала это, но другое дело услышать, что все подтвердилось. Закрываю лицо руками, приказывая себе очнуться.

Ничего не изменить.

Его правда нет. Был ли он со мной счастлив эти последние несколько месяцев? Я никогда не узнаю. Я знаю только, что его больше нет и что я во всем виновата.

Донна звонит мне, ее голос прерывается от слез, она настолько подавлена, что едва говорит.

– Джулиет, – шепчет она, – как мне дальше жить без него?

Я зажмуриваю глаза. Я не знаю. Я не знаю, как кто-нибудь из нас сможет жить дальше. Мы вместе плачем, пока кто-то не приходит за мной для дачи показаний.

Меня снова ведут к столу, и всю дорогу я вспоминаю о том, как была в полицейском участке в последний раз. Как они молча винили меня, как просили сдать Люка за гораздо менее тяжкий проступок. Вспоминаю, как они обрекли брата на смерть еще до того, как он покинул здание. Какими бы вежливыми они ни казались, я никому не могу доверять.

Если я солгу, а Грейди нет, все будет выглядеть так, будто я покрываю Люка. Возможно, хороший адвокат мог бы отыскать слабые места в версии, представленной Грейди… но мы не можем себе его позволить.

Поэтому когда приходит полицейский, я беру небольшие лоскутки правды – что Дэнни выпивал, что завидовал доске Люка – и сплетаю их в историю о том, что произошло, которая имеет слабое отношение к действительности.

– Я понимаю, что Люк с Дэнни спорили, – говорит он. – Ты знаешь, из-за чего?

– Понятия не имею, – отвечаю я.

Лгать оказывается легко, но так и должно быть, по-моему. Я занимаюсь этим уже много лет.

* * *

Дни до похорон проходят как в тумане.

Церковь аннулировала предложение оказать поддержку миссии Донны в Никарагуа, а она слишком убита горем, чтобы ее это беспокоило.

На похоронах я сижу по одну сторону от нее, а Люк – по другую. Я ни разу не встречаюсь с ним взглядом.

После этого в церкви организовывают прием. Донну окружают люди, которые пытаются ее утешить и накормить. Либби хотела бы сделать то же самое для меня, но Грейди все время крутится неподалеку.

Он согласился на сделку только потому, что у меня на него кое-что есть. На мгновение я задерживаю взгляд на Люке – на лице, которое так сильно люблю. Как далеко я зайду, чтобы защитить его? Настолько далеко, насколько потребуется. Если бы я смогла придумать, как устранить Грейди, я бы, вероятно, сделала это.

Прежняя, плохая Джулиет снова на переднем плане, словно никогда и не уходила. Она мне понадобится, чтобы двигаться дальше.

Люк пересекает комнату в моем направлении.

– Мы можем где-нибудь поговорить?

Грейди наблюдает. Мне нужно просто… покончить с этим.

– Нет, – отвечаю я. – И хватит пытаться утащить меня в сторону. Люди уже обсуждают, как я бежала за тобой, когда ты решился на тот прыжок с утеса. Ты выставляешь меня в плохом свете. Завтра я уезжаю в Лос-Анджелес. Не звони мне и не пиши. Все кончено.

Он бледнеет.

– Ты же не серьезно. – Никогда не слышала его голос таким хриплым и опустошенным.

– Я никогда не смогу смотреть на тебя и не видеть того, что потеряла, – вру я. Горло так сильно сжимается, что у меня едва получается выдавливать слова.

Я в последний раз бросаю взгляд на его потрясенное, убитое горем лицо и сразу выхожу из зала, больше не в силах сдерживаться.

Не знаю, как я смогу жить без него, но ради его же блага я постараюсь это сделать.

Глава 35

Сейчас

Когда я приехала в Лос-Анджелес, какое-то время я была бездомной. Когда какой-то парень попытался пристать ко мне в приюте, я так сильно ударила его по горлу, что он на меня заявил. Я врала при устройстве на работу, воровала еду в магазинах, встречалась с владельцем клуба, чтобы посещать концерты, и переспала с продюсером, чтобы сделать демозапись. Я была жестокой и расчетливой двадцать четыре на семь и совершенно ничего по этому поводу не чувствовала.

Я ожесточилась в тот день, когда вышла из церкви и оставила Люка позади. В тот момент я перестала надеяться, что когда-нибудь стану хорошей, любимой или даже счастливой. Я просто решила выживать – не более того. Так было проще.

Сейчас, когда я встречаю недоуменный взгляд Люка, когда нас выводят из зала в наручниках, я понимаю, что мне нужно снова стать прежней. Я причиню боль кому угодно – даже Донне и Люку, – чтобы вытащить его.

Донна бежит рядом со мной.

– Джулиет, что происходит?

В идеальном мире я бы рассказала ей всю ужасную правду, прежде чем она услышала бы версию Грейди, но я не уверена, что моя звучит намного лучше, и боюсь, что она не сделает то, что нужно, если все узнает.

– Люк ни в чем не виноват, – шепчу я. – Я знаю, это выглядит жутко, просто поверь мне… Люк не имеет к этому никакого отношения. Ты должна вытащить его. Найди Харрисона. И попроси Дрю позвонить хорошему адвокату.

Я не уверена, что она это сделает. Я бы на ее месте не стала.

Меня и Люка увозят на разных машинах. Я не произношу ни слова и не плачу. Держу себя в руках и пытаюсь решить, кому позвонить, когда меня посадят. Моему агенту, кому-то из звукозаписывающей компании, моему менеджеру, менеджеру Люка? Кто потеряет больше всех денег после нашего ареста? Кто будет стараться лучше всех, чтобы все уладить? Я не знаю.

Никто из них не будет стараться сверх необходимого.

Все в участке поворачивают на меня головы, когда я вхожу, – думаю, не каждый день можно увидеть, как арестовывают знаменитость в атласном платье в пол, – и я смотрю прямо на них, ищу взглядом того человека, который сможет помочь. Меня фотографируют и снимают отпечатки пальцев, но единственное, что меня волнует, – с кем я могла бы трахнуться, кому пригрозить или кого подкупить, чтобы вытащить отсюда Люка.

– Мы хотели бы поговорить с вами о той ночи, когда умер Дэнни, – говорит полицейский.

– Я хочу позвонить адвокату.

– Всего несколько вопросов.

Я смотрю на полицейского в упор, пока он не протягивает мне телефон.

Я звоню Бену, адвокату Дрю и моему другу. Не думаю, что он занимается уголовными делами, но он умный до чертиков. Вместе с Харрисоном они, по крайней мере, смогут добиться, чтобы Люка выпустили под залог, пока мы не найдем какое-то решение.

Он отвечает после первого гудка.

– Джулиет, ничего не говори, – предупреждает он. – Дрю мне все объяснила, я уже еду. Твой друг Харрисон, вероятно, сейчас уже в участке. Мы все уладим.

Донна сделала, о чем я попросила. Впервые с момента, как все закрутилось, на глазах наворачиваются слезы.

Я с трудом сглатываю.

– Обо мне не беспокойся…

– Когда я сказал тебе ничего не говорить, я имел в виду ничего, – рычит он. – Да, я знаю, о ком ты беспокоишься. Мы с этим разбираемся. Просто потерпи там и держи рот на замке.

Бен звучит уверенно, хотя он всегда звучит уверенно.

И он, возможно, просто пытается заткнуть мне рот.

Меня помещают в плохо освещенную камеру с двусторонним зеркалом, металлическим стулом и дешевым деревянным столом – прямо как показывают по телевизору. Полагаю, что с минуты на минуту войдут два следователя и начнут играть в хорошего-плохого полицейского. Один предложит мне стакан воды, другой будет швырять стулья.

Я все жду и жду, но никто не приходит. Я опускаю голову на сложенные перед собой руки и пытаюсь придумать запасной план на случай, если у Бена и Харрисона ничего не получится. Но в голову ничего не приходит. И в итоге я просто представляю, как Люк покачивается рядом со мной в гамаке и говорит, что все в порядке. И вот тогда я наконец начинаю плакать.

Не знаю, когда слезы уступают место сну, но я резко просыпаюсь от звука открывающейся двери. Не представляю, сколько прошло времени.

– Вы свободны, можете идти, – говорит парень в форме.

Я таращусь на него, ожидая услышать условия. Ожидая, что он скажет, что Бен внес залог или что я обязана явиться в суд через час.

– Просто так?

Он выгибает бровь.

– Вы надеялись остаться?

Меня ведут к столу регистрации, где возвращают клатч и туфли. Харрисон ждет в конце коридора, на нем до сих пор смокинг.

Я открываю рот, и он тут же качает головой, предупреждая меня пока не говорить ни слова. Только когда мы отходим от двери и идем по коридору, он заговаривает:

– Люк в порядке.

– Его выпустили?

Он снова качает головой.

– Пока что нет, но думаю, это дело времени.

– Не понимаю, – шепчу я. – Если у них достаточно оснований, чтобы нас арестовать, что изменилось теперь?

– Все их доказательства косвенные. Ремешок Люка вокруг лодыжки Дэнни ничего не доказывает. Грейди рассказал им о вашем с Люком романе и твоей ссоре с Дэнни в ночь его смерти – они получили мотив, но и его теперь у них тоже нет. Донна позаботилась об этом.

Я замираю.

– Донна?

– Она дала показания полиции, что разговаривала с Дэнни в тот вечер, и он ей сказал, что собирается совершить тот же прыжок, что и Люк.

Я сидела прямо рядом с Дэнни, когда он разговаривал с Донной.

И о прыжке там вообще не упоминалось.

Я хмурю брови.

– Что? Это не…

Он обрывает меня предупреждающим взглядом и кладет на плечо руку. Однако улыбка у него мягкая.

– Она любит вас с Люком как собственных детей, Джулиет.

«Она солгала», – вот что он имеет в виду. Она узнала сегодня вечером, что мы с Люком были вместе и что Дэнни прыгнул из-за этого, но она все равно солгала, чтобы спасти нас.

Но значит ли это, что она простила нас? Не могу представить, что кто-то на такое способен.

Он оставляет меня у входа в вестибюль, сказав, что ему нужно кое-что уладить. Я выхожу одна и вижу, что меня ждет Донна. Она протягивает руки для объятия, и я иду прямо к ней, как ребенок, которым все еще остаюсь внутри. Напуганная пятнадцатилетняя девочка, не уверенная, что кто-нибудь когда-нибудь о ней позаботится.

Но теперь я знаю. Донна заботилась. Все это время. Так же как и Люк.

– Мне так жаль, – шепчу я.

Она крепко меня обнимает.

– Я сделаю все для своих детей… всех своих детей. Я не глупа. Я знаю, что происходит много такого, о чем я не догадываюсь. Но я точно знаю, без тени сомнения, что ни ты, ни Люк никогда бы намеренно не причинили вреда Дэнни. Ты в этом не виновата, Джулиет. Мы были несправедливы к тебе. Я поняла это давным-давно.

– Но я…

Она качает головой.

– Ты нуждалась в нас, а мы воспользовались этим в своих интересах. Я хотела дочку, а Дэнни – легкую любовную историю, но не может быть такой истории со сложной девушкой. Мы не считались с тобой, а ты даже слова ни разу не сказала.

– Мне не на что было жаловаться. Вы меня спасли.

Она сжимает мне руку, смаргивая слезы.

– О, ну это мы уже выяснили, не так ли? Мы нашли тысячу разных слов, чтобы описать, как тебе повезло, просто чтобы ты оставалась с нами. – Она ведет меня к креслу и присаживается рядом. – Я подозревала, что вы с Люком испытывали чувства друг к другу. Если бы я была лучше и сильнее, я бы отпустила тебя. Но я хотела того, что было лучше для меня, а не для тебя. Ты в него сразу влюбилась, не так ли?

– Прости, – шепчу я. – Дэнни я тоже любила, но по-другому.

Она обнимает меня, и я кладу голову ей на плечо.

– Я знаю, милая, – говорит она, и по голосу слышно, что она улыбается. – Как ты думаешь, почему я позвала вас помогать мне?

Мы сидим так некоторое время, и внутри меня словно открываются глаза. Ни одна проповедь пастора не смогла убедить меня, что существует что-то более важное, чем я сама. Но любовь и прощение Донны настолько необъятные и настолько прекрасные, что не могли возникнуть из ниоткуда.

Может быть, я до сих пор не верю в Бога, но я верю в нее и Люка, и прямо сейчас… этого достаточно.

* * *

В три часа ночи входит Либби. Я сразу напрягаюсь и сажусь. Она неуверенно машет мне рукой, когда Харрисон заводит ее в участок.

Не знаю, что она здесь делает и что я ей скажу, если она захочет поговорить. Я уверена, Грейди рассказал ей совсем другую версию произошедших той ночью событий, и, возможно, для нее будет лучше в нее искренне верить. У нее будет от него ребенок через несколько месяцев, поэтому мои предупреждения станут слишком запоздалыми.

Она пробыла на даче показаний всего около получаса. Харрисон выходит вместе с ней.

– Твой друг Бен все еще там, но, похоже, все хорошо, – сообщает он нам. – Почему бы вам немного не поспать? Думаю, к утру его выпустят.

Донна переводит взгляд с него на меня. Она понимает, что я никуда не уйду.

– Думаю, мы останемся еще ненадолго, – говорит она.

Мы возвращаемся на наши места, и Либби опускается в кресло рядом.

– Да, – начинает она. – Любопытная ночь.

Я нервно смеюсь.

– Да, так и есть.

– Прости, – говорит она, и ее глаза наполняются слезами. – Я сказала им правду.

Я сглатываю. Черт. Может быть, все складывается не так, как хотелось бы.

– Какую именно правду?

– О той ночи, когда умер Дэнни. – Она смотрит на свои руки. – Тогда на пляже он поссорился с Грейди. Я знаю, все думали, что это был Люк, и я не стала их переубеждать, иначе было бы очень плохо, если бы все вылезло наружу.

Мы с Донной переглядываемся.

– Что именно вылезло бы наружу? – спрашивает она.

– Грейди выступал против вашего отъезда в Никарагуа. Я с ним была не согласна, но знала, что он этим занимался. Многие знали. Он проводил собрания, организовал кампанию по написанию протестов, а Дэнни об этом узнал. Я думала, что Грейди просто нужны были деньги, чтобы остаться здесь, но теперь… вряд ли дело было в этом. – Она сглатывает. – Грейди сказал мне прошлой ночью, что ты его шантажировала. Что ты сочинила какую-то историю про него. Хотя история не выдуманная, так ведь?

У меня опускаются плечи. Я хочу солгать, но не могу.

– Не выдуманная. Мне так жаль. Я бы сказала тебе, если бы могла. Грейди бы повесил все случившееся на Люка, если бы я сказала хоть слово.

Она долго молчит.

– Думаю, я уже знала. Я кое-что обнаружила в доме, на его компьютере и в телефоне. У него всегда находилось оправдание… но я знала. – Она тихонько смеется сама с собой. – Чувтвовала. Я никак не могла понять, почему он так сильно тебя ненавидел. А теперь все стало понятно.

Ну конечно. Не понимаю, почему мне это раньше не приходило в голову – вот причина его ненависти по отношению ко мне.

– И что же ты будешь делать? – спрашиваю я.

– Она, конечно же, поедет со мной домой, – говорит Донна. – Мне понадобится кое-какая помощь. Мы уволили Хилари. Она позволила Кэшу – человеку, который напал на тебя, на нашего самого большого спонсора, – присутствовать на нашем торжественном мероприятии. Она едва ли похожа на человека, который должен принимать решения, касающиеся наших детей. Либби, если ты не возражаешь отвезти меня домой, я была бы очень благодарна. Джулиет, я могу убедить тебя поехать с нами? Здесь все может затянуться еще на несколько часов.

Я хочу убедиться, что Люка действительно отпустят. Что больше ничто не пойдет не по плану.

– Я бы хотела остаться… или ты думаешь, что он не хочет меня видеть?

Она склоняет голову набок.

– С какой стати?

По многим причинам. Например, только из-за меня он провел эту ночь в тюрьме.

– Я о многом врала, Донна, – шепчу я. – Я лгала тебе, но ему – еще больше. И я причиняла ему боль. Снова и снова.

Она берет мою руку в свою.

– Милая, ты делала это ради него. Он поймет. И он поймет, какой мудрый поступок это был.

Я сглатываю.

– Но ведь все оказалось напрасно. Я, наверное, сделала только хуже.

Она улыбается.

– Разве вы могли позволить себе нанять хотя бы одного крутого адвоката, не говоря уже о двух, семь лет назад? Разве вы могли позволить себе хоть какого-то адвоката? Я была не в состоянии помочь, Люк потерял бы всех спонсоров. Как ты вообще можешь говорить, что все напрасно?

Я кусаю губу.

– У меня просто такое чувство, что из этого ничего хорошего не выйдет.

– Джулиет, просто ты все еще не веришь, что заслуживаешь счастья. Только на этот раз, хотя бы ради меня, имей чуть больше веры.

Я встаю и долго ее обнимаю. Человек – странное существо. Он может свести к нулю ваше доверие. Но в то же время благодаря другому человеку можно снова обнаружить внутри себя маленькое зернышко чего-то нежного, обнадеживающего, полного любви – чего-то, способного прорасти.

Однажды я это уже почувствовала. А сегодня вечером благодаря Донне увидела, что эти зернышки все еще есть во мне.

Я обнимаю Либби, и они вместе уходят.

– Да, и, Джулиет, когда его освободят и все получится именно так, как я сказала, отдохните денек-другой, ладно? У нас, в конце концов, снят номер в отеле. А я увижусь с вами, когда вы немножко отдохнете. – И тут Донна, бывшая жена пастора, подмигивает мне. А Либби, нынешняя жена пастора, стоит позади нее, выпучив глаза, и одними губами произносит: «О боже мой» – а потом поднимает два больших пальца вверх.

* * *

В течение нескольких часов в участке относительно тихо. В своем красном атласном платье я чувствую себя ужасно неуместно, но в конце концов отключаюсь, и мне снится Люк, свернувшийся калачиком рядом.

– Это самый неудобный гамак, в котором я когда-либо лежала, – говорю я ему.

– Еще не слишком поздно. Мы еще можем поехать в Париж.

* * *

Я прижимаюсь губами к его шее. От него странно пахнет каким-то чистящим средством типа Windex.

– Я думаю, нам нужно купить новый гамак.

– Джулс, – говорит Люк, но это не Люк из сна. Это реальный Люк. Я моргаю и открываю глаза, обнаруживая, что лежу на двух креслах, а он склоняется надо мной.

Его челюсть плотно сжата. Из-за меня он провел целую ночь в тюрьме. А мне интересно, размышлял ли он о том, как много из-за меня страдал год за годом. Ему пришлось наблюдать, как я согласилась выйти замуж за Дэнни, несмотря на обещание убежать с ним, после многих лет вдалеке, желая быть со мной и всячески проявляя заботу. А потом ему пришлось наблюдать, как я ухожу с таким видом, будто он вообще ничего никогда для меня не значил.

– Пойдем, – говорит он.

Я с трудом встаю и следую за ним на улицу, моргая от слишком яркого солнца. Он заходит за угол полицейского участка, и я иду за ним.

Он пялится в телефон. В этом чувствуется какая-то нарочитость, будто ему хочется отгородиться от меня.

– Люк? – Я касаюсь его локтя. – Я…

– Это наша машина, – говорит он, кивая на Kia, въезжающую на парковку, словно я ничего не говорила. У него холодный отстраненный голос. Он обращается со мной как с женщиной, которая разбила ему сердце, которая чуть не упекла его в тюрьму за убийство, которая лгала ему в течение семи лет. Почему бы, собственно, ему так со мной не обращаться, если все это я и сделала? Я с трудом сглатываю и забираюсь на заднее сиденье.

– В «Обсидиан»? – спрашивает водитель.

Люк кивает, глядя в окно.

– Да. Спасибо.

Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, и у него округляются глаза, когда он меня узнаёт. Могу только представить, в какую историю это может вылиться, если уже не вылилось, но мне все равно. Сейчас меня волнует только Люк.

– Люк, – шепчу я, – мы можем поговорить?

Он закрывает глаза. Ему тошно даже слышать мой голос.

– Не здесь, – шипит он, не глядя в мою сторону.

В молчании мы проезжаем мимо детей, идущих на автобусную остановку, мимо домов, около которых люди столпились в очереди за кофе, и наконец сворачиваем к пляжу.

Донна ошиблась. Он не собирается меня прощать. Я закрываю лицо руками и глубоко дышу. Как же мне пережить следующие несколько дней? Как же мне пережить следующие несколько лет, несколько десятиле- тий?

– Мы приехали, – говорит Люк, когда швейцар открывает дверцу с его стороны.

Я выхожу следом и, не обращая внимания на пристальные взгляды, иду за ним в вестибюль. Он, не останавливаясь, идет к лифту, и только когда мы оба оказываемся внутри, наконец-то смотрит на меня.

Открывает рот, качает головой, но ничего не говорит.

Мы подходим к номеру. Я вхожу первой, Люк следом, сильно хлопнув за собой две- рью.

Я поворачиваюсь к нему, в глазах стоят слезы.

– Люк, мне жаль. Мне так чертовски жаль.

Он снимает пиджак, бросает его на диван, развязывает и так уже ослабленную бабочку. А потом запускает руки в волосы.

– Господи, Джулиет. Какого черта?

Я смахиваю набежавшие слезы.

– Я знаю. Знаю. Мне так жаль.

Он смотрит на меня, в глазах сверкает ярость.

– Ты хоть представляешь, через что я прошел? Ты хоть представляешь, на что походили эти последние семь лет, которые я пытался забыть тебя?

Горе душит меня. Я даже не способна ответить.

– Ты знаешь, что я сделал, когда ты ушла с похорон Дэнни? – требовательно спрашивает он. – Я поехал обратно к тому гребаному утесу, собираясь прыгнуть.

Я делаю резкий и быстрый вдох. Я знала, что сделала ему больно, но боже мой, если бы он прыгнул…

– Я все думал и думал, и только две вещи меня останавливали – боль, которую я бы причинил Донне, и вероятность того, что ты одумаешься.

– Люк, я думала, что поступаю правильно…

– Я годами ждал, что ты вернешься ко мне, Джулиет! – кричит он и начинает расхаживать по номеру. – Вот сколько времени потребовалось, чтобы убедить меня, что все кончено. И все это оказалось ложью? Почему ты не сказала мне?

Я запускаю руки в волосы.

– Потому что ты бы не согласился с этим, если бы узнал! Ты бы вступил с Грейди в конфликт, пошел бы в полицию, все бы испортил, и даже если бы не оказался в тюрьме, то потерял бы всех спонсоров! Мне пришлось это сделать. Сёрфинг значил для тебя все.

Он останавливается и смотрит на меня в упор.

– Нет, ты значила для меня все. Сёрфингом я занимаюсь, чтобы зарабатывать на жизнь.

Я в изнеможении прислоняюсь к стене. Он думает, что я все испортила, и, возможно, так и есть. Или, может быть, я уберегла его от тюрьмы. Я ничего не могу вернуть, поэтому единственное, что остается, – убедиться, что он узнает всю правду, прежде чем уйдет.

– Я хотела, чтобы ты был счастлив. Я никогда в жизни ничего не хотела больше. Если ты думаешь, что последние семь лет не были для меня ужасными, то ты совсем ничего не понимаешь. – Голос срывается. – Если ты думаешь, что последние семь лет не убивали меня, то ты в принципе не можешь любить меня так же, как я тебя люблю с тех самых пор, как ты впервые вошел в закусочную. Потому что когда кого-то так любишь, то да, ты, черт возьми, будешь ему лгать ради него самого…

Я затихаю, когда он подходит вплотную и прижимает меня к стене, обхватывая лицо руками.

– Не пытайся сказать мужчине, который ждал тебя десять лет, что ты любишь его больше.

Потом его рот накрывает мой, жесткий и мягкий одновременно, злой и нежный. Я держусь за него, просто чтобы не забыться и не соскользнуть на пол.

Ему нужно побриться. Мне – принять душ. Но я расстегиваю его ремень, а он – мое платье.

– Я так чертовски зол на тебя сейчас, – говорит он, наматывая на кулак мои волосы, – но при этом чертовски люблю.

Его губы возвращаются к моим, и наконец до меня доходит. Он собирается простить меня. Он всегда собирался. У меня полно недостатков, я могу совершать ужасные поступки, но его любовь ко мне больше всего этого.

Он стонет, когда я запускаю руку ему в боксеры и обхватываю член.

– В кровать, – требует он, расстегивая мне лифчик.

Я иду в комнату в одних стрингах. Он снимает рубашку через голову, пока я забираюсь на матрас, широко раздвигая ноги, и он становится на колени между ними.

Он сжимает в кулаке свой толстый член, с которого уже капает предэякулят.

– Ты готова для меня, Джулиет? – спрашивает он, проникая внутрь меня пальцем. Его глаза блестят от предвкушения. – Конечно же, готова. Ты вся на хрен мокрая. Ты всегда такая.

Он отодвигает стринги в сторону, ложится на меня и наконец входит. Мы оба стонем, и в кои-то веки ни одному из нас не приходится сдерживаться.

Он двигается, впиваясь зубами мне в плечо, а я задыхаюсь. Мы делаем все отчаянно и неистово, и, когда я наконец сжимаюсь вокруг его члена, не в силах сдерживаться ни секунды дольше, он догоняет меня спустя несколько мгновений.

– Черт, – шипит он. – Да.

Он стонет и отпускает меня, потом наваливается на меня всем телом, нежно целует лицо и шею.

– Я люблю тебя, – шепчу я. – Я так сильно люблю тебя.

– Настало время, когда мне не приходится тянуть из тебя эти слова, – ворчит он, а когда я смеюсь, он неохотно мне улыбается. – Я тоже тебя люблю. Но думаю, ты и так это знала.

– Прости. Прости, что мы были не вместе. Прости, что отняла у нас так много времени, прежде чем оказаться здесь.

Он притягивает меня ближе и прислоняется губами к голове.

– Мне все равно, сколько времени это заняло, главное, что ты в итоге стала моей. Я же сказал тебе, что буду ждать вечно, но я рад, что мне не пришлось ждать так долго.

Я хочу и дальше с ним говорить. Хочу рассказать ему все, но думаю, у нас будет на это время. Мы оба соглашаемся, что через минуту нам нужно встать с постели и принять душ, но вместо этого – под легкий ветерок, колышущий занавески, и доносящийся шум океана – мы погружаемся в сон.

Все именно так, как я видела в своих меч- тах.

* * *

Я просыпаюсь одна. Поворачиваюсь к балкону, на котором в одних шортах стоит Люк и неотрывно смотрит на горизонт. Рассветает – небо из фиолетового окрашивается в оттенки оранжевого и розового.

Я натягиваю его футболку и иду к нему, обнимаю сзади и улыбаюсь, прижимаясь лицом к голой спине.

– Иди покатайся. Я же знаю, тебе хочется.

Он разворачивается и притягивает меня к груди.

– Я тут подумал. – Он заправляет мне за ухо локон. – Ты пробовала кататься на сёрфе после того раза в Малибу?

Я напрягаюсь.

Малибу. Мы были так счастливы и в то же время так несчастны. И так невинны, хотя в тот момент никто из нас бы так не подумал. Как бы все обернулось, если бы я просто уехала тогда с Люком? Если бы мы вдвоем вышли из воды, собрали вещи и молча уехали? Дэнни бы возненавидел меня, но он все же был бы жив. А я не причинила бы Люку столько боли.

Но мы ничего не можем исправить. Все, что нам остается, – это начать все сначала и никогда больше не позволять чему-то встать между нами.

– На сёрфе? Нет. – Я переплетаю свои пальцы с его. – В отеле куча народу. Мы привлечем к себе много лишнего внимания. Завтра повсюду будут снимки.

Он выпрямляет спину и отходит.

– Похоже, вчера нам нужно было обсудить больше, чем я думал. – Его взгляд становится холодным. – Есть какая-то причина, по которой ты все еще не хочешь афишировать наши отношения?

Я подхожу к нему и прижимаюсь губами к груди.

– Можешь запустить самолет над Лос-Анджелесом и прикрепить к нему баннер, который будет вещать об этом, мне вообще все равно. Дело не в этом. Ты – профессиональный сёрфер, а я – никчемный новичок. Все на пляже будут смеяться надо мной и сочувствовать тебе.

Он расслабляется, снова меня обнимает и прижимается губами к макушке, молча извиняясь. Наверное, он еще долго будет думать о плохом. Я тоже.

– Я точно могу сказать, что ни один нормальный мужчина не станет мне сочувствовать. Кроме того, в прошлый раз ты отлично справилась, а в ближайшие часы там почти никого не будет. Можно пойти прямо сейчас.

Вода наверняка будет холодной, а волны здесь выше, чем в Малибу.

– У меня нет гидрокостюма, – слабо возражаю я. – Я замерзну.

Он хитро улыбается.

– Я заказал тебе один вчера. Он на стойке регистрации.

Я смеюсь.

– Получается, ты был уверен насчет меня?

– Джулиет Кэнтрелл, – шепчет он, крепко прижимая меня к себе, – с тобой никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Под одолженной футболкой у меня напрягаются соски.

Я поднимаю на него глаза.

– Прямо сейчас со мной точно все ясно.

Он быстро меня поднимает, и я обхватываю его бедра ногами, пока он направляется к кровати. Он ухмыляется:

– Тебе не избежать сёрфинга. Но его можно отложить.

Спустя час мы спускаемся на пляж. Солнце уже взошло, небо окрасилось розово-голубыми полосками. Если не считать нескольких сёрферов в воде и старика с металлоискателем, весь пляж в нашем распоряжении.

Он тащит меня по воде до линии волн. Даже в гидрокостюме вода кажется ужасно ледяной, но в небе светит солнце, а улыбка Люка такая юная и безмятежная, как и семь лет назад.

С его помощью после нескольких неудачных попыток мне удается поймать волну.

Я помню его улыбку в тот раз, когда у меня получилось поймать волну в Малибу. Сейчас она такая же, но во взгляде сквозит глубина.

Я гребу к нему, а он – ко мне. Он доплывает до меня и хватается за переднюю часть доски, притягивая ее так, что наши лица оказываются рядом.

– Выходи за меня, – говорит он.

На этот раз он не услышит никаких возражений. Если у меня хватает мужества на ледяную воду и огромные волны, чтобы находиться рядом с Люком Тейлором, то на это предложение я точно не собираюсь жаловаться.

– Назови дату. И нам нужно будет купить гамак.

Он наклоняется над доской и надолго прижимается губами к моим.

– Ближайшая. И гамак я заказал вчера.

Несмотря ни на что, у нас счастливый конец. Я была готова ждать его вечно, но рада, что мне не пришлось ждать так долго.

Эпилог

Царит лето. Только-только начало вставать солнце. Я просыпаюсь, чувствуя себя виноватой за то, что проспала, хотя год назад считала, что только на рассвете и нужно засыпать, а не предаваться сну целую ночь.

Никто не станет меня винить за то, что я проспала, особенно муж, но я все равно суеверна. Когда по утрам он уходит заниматься сёрфингом, мне нравится напоминать ему, чтобы он был осторожен, хотя сейчас в этих предупреждениях нет необходимости. Волны на северном побережье гавайского острова Оаху пугают круглый год, но с тех пор, как мы узнали, что я беременна, он реже идет на рисковые трюки.

Я чищу зубы и брызгаю водой на лицо. Пока иду к задней террасе, читаю сообщение от Либби.

Она отправила фотографию Джорджа, своего сына, – все лицо в фиолетовом йогурте.

Либби:

Я смеюсь. Наверное, ее жизнь изменилась даже больше, чем моя: она теперь мать-одиночка – Грейди насовсем покинул штат после того, как его отстранили от должности, – и сейчас присматривает за Домом Дэнни, который вот-вот получит статус национального.

В конце концов статья в «Нью-Йорк Таймс» просто поведала яркую историю о триумфе перед лицом трагедии. Возможно, немалую роль в этом сыграли пиарщики и агенты – мои, Дрю и Люка, – которые звонили и жаловались на предвзятость репортера.

Я выхожу на террасу и всматриваюсь в океан, разглядывая парней на воде. Невозможно сказать, который из них мой муж, пока я не вижу, как он опускается на волну и легко скользит по ней. Он разрезает ее поверхность и входит в трубу, исчезая на мгновение. Я задерживаю дыхание и не дышу, пока он не появляется. Это цена за любовь к Люку – страх и постоянное ожидание. После стольких лет разлуки я с радостью плачу эту цену.

Кем бы мы стали в другой жизни? Что было бы, если бы мы пошли по пути, который другие выбрали за нас? Он мог бы получить диплом в бизнесе и заняться маркетингом или продажами. Я могла бы стать женой пастора, скрывающей свои истинные желания, или учительницей музыки, которая бы каждое утро по нескольку раз нажимала на будильнике кнопку «Отложить», потому что не хотела идти на работу.

Вместо этого день Люка наполнен тем, что он любит, а я изо всех сил пытаюсь следовать его примеру. Мы устанавливаем в доме студию звукозаписи, и альбом, который я сейчас пишу, получается более личным, чем я когда-либо писала. Раньше я думала, что внутри меня пустота, – не осталось ничего, что волновало бы меня настолько, чтобы выразить это в музыке, а на самом деле я просто так глубоко спрятала все эмоции и чувства, что едва не забыла об их существовании.

Жаль, что Донны нет рядом и она этого не услышит, но, по крайней мере, она прожила достаточно долго и много чего увидела. Она видела, как мы поженились – на пляже, на закате солнца, в присутствии горстки гостей, – и застала Дом Дэнни работающим в полную силу.

Конец наступил вскоре после первого Рождества Дома Дэнни, на которое мы туда приехали. Накануне своего ухода она сказала мне, что ей не страшно. «Я скоро снова увижу Дэнни, – прошептала она. – Чего мне бояться».

Я надеюсь, ради нее же самой, что она была права.

Люк ныряет в следующую волну, а потом начинает грести к берегу. Он не улыбается, но я знаю, что он чертовски рад.

Он расстегивает костюм, и тот повисает на его бедрах, пока он встряхивает волосами. Весь день, каждый день, я окружена мужчинами, у которых практически нет жира, и все же только красота Люка все еще застает меня врасплох – я никак не могу к ней привыкнуть. Он направляется ко мне, пока я спускаюсь с террасы по лестнице, чтобы дать ему полотенце.

– Детка, – рычит он, – я думал, мы договорились, что ты придешь на пляж в пижаме.

Я смеюсь.

– Я на восьмом месяце беременности, это вряд ли выглядит сексуально. Таким видом я скорее отпугну этих парней от брака.

– Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься, – говорит он, притягивая меня к себе. Он мокрый, но мне все равно. Его губы зависают над моими. – Что касается беременности, ходят слухи, что секс может ускорить процесс.

Я смеюсь. Он упоминает про эти слухи по нескольку раз на дню.

– Мне кажется, я тоже где-то про это слышала.

Я тяну его к гамаку, который он повесил между двумя деревьями. Я забираюсь первой – сейчас я это делаю неуклюже, – потом он ложится со мной, просовывая руку мне под голову. Мы качаемся на ветерке, наблюдая за тем, как солнце окрашивает мир в разные оттенки. Через мгновение я поведу его наверх, чтобы он приготовил нам блинчики. Возможно, мы еще раз проверим тот слух, о котором он говорил. Но не прямо сейчас.

Не хочу быть ни в каком другом месте.

Конец

Благодарности

Огромное спасибо моим первым читателям – совсем чокнутым – Мишель Чен, Кейти Фостер Мейер, Никите Навалкар, Джен Уилсон Оуэнс и Таванне Уильямс. Люблю вас, ребята, до луны и обратно.

Спасибо гуру редактирования: Салли Бенхоу-Пауерс, Kелли M. Голланд и Джулии Дитон. А также всем остальным людям, которые помогли этой книге выйти из моего ноутбука в свет: Кристин Эстевес, Valentine PR, Лори Джексон, Саманте Брентмур и всем людям, кто выразил поддержку в социальных сетях.

Инцидент с велосипедом, описанный в книге, является своего рода автобиографическим. Когда я училась в средних классах, группа парней схватила меня средь бела дня и пыталась стащить с велосипеда. Я убежала и пряталась, пока они не уехали, и никогда не рассказывала об этом ни единому человеку, потому что была уверена, что в этом обвинят меня и что, возможно, я действительно в этом виновата. Намного позже, когда я уже работала детским психотерапевтом, я обнаружила, как часто дети хранят в себе травмирующие события, потому что считают себя виноватыми и уверены, что, если кому-то об этом расскажут, все станет только хуже – что часто и происходит.

Так что для всех, кто, как и Джулиет, молча пережил что-то ужасное… Мне очень жаль, что это произошло.

Примечания

1

Перечень условий и требований, предъявляемых артистом или музыкантом к организаторам выступлений. (Прим. ред.)

2

Турнир по сёрфингу, известный особо сложными трубами. (Прим. ред.)

3

Гитарист группы Guns N’ Roses. (Прим. ред.)

4

Международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике. (Прим. ред.)

5

Так называемый напиток силы, способствующий очищению и исцелению. (Прим. ред.)

6

Трек группы Lynyrd Skynyrd. (Прим. ред.)

7

Трек исполнительницы Rihanna. (Прим. ред.)

8

Имеется в виду поговорка «Палки и камни могут сломать мне кости, слова мне не повредят». (Прим. ред.)

9

Профессиональный американский сёрфер. (Прим. ред.)

10

Позиция игрока нападения в американском футболе. (Прим. ред.)

11

Международная организация из фильма «Бросок кобры». (Прим. ред.)

12

Специальная доска для трюков. (Прим. ред.)

13

Творожистая сыворотка, остающаяся при сбивании сливок или сметаны. (Прим. ред.)

14

Первый американский профессиональный сёрфер. (Прим. ред.)

15

Бельгийский кутюрье и основатель одноименного бренда. (Прим. ред.)

16

Пластиковая или металлическая емкость, используемая для хранения и транспортировки пива и других алкогольных или безалкогольных напитков. (Прим. ред.)

Content

Элизабет О’Роарк
Лето, когда мы пропали

Глава 1 Сейчас

Глава 2 Тогда

Глава 3 Сейчас

Глава 4 Тогда

Глава 5 Сейчас

Глава 6 Тогда

Глава 7 Сейчас

Глава 8 Тогда

Глава 9 Сейчас

Глава 10 Тогда

Глава 11 Сейчас

Глава 12 Тогда

Глава 13 Сейчас

Глава 14 Тогда

Глава 15 Сейчас

Глава 16 Тогда

Глава 17 Сейчас

Глава 18 Тогда

Глава 19 Сейчас

Глава 20 Тогда

Глава 21 Сейчас

Глава 22 Тогда

Глава 23 Сейчас

Глава 24 Тогда

Глава 25 Сейчас

Глава 26 Тогда

Глава 27 Сейчас

Глава 28 Тогда

Глава 29 Сейчас

Глава 30 Тогда

Глава 31 Сейчас

Глава 32 Тогда

Глава 33 Сейчас

Глава 34 Тогда

Глава 35 Сейчас

Эпилог

Благодарности

Примечания