Холли Бин

Клоун-убийца. Маньяк Джон Гейси, вдохновивший Стивена Кинга на роман «Оно»

© Holly Bean, 2024

© Мигунова Е.О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Утро 22 декабря 1978 года в северном пригороде Чикаго, Дес-Плейнс, наступило до рассвета: с прибытием полицейских машин. Тихий квартал из одноэтажных домиков, заселенных представителями среднего класса, был разбужен неожиданной активностью. Полицейские перегородили въезд на Саммердейл – улицу, спускавшуюся с холма в низину, – и оцепили желтыми заградительными лентами дом 8213, один из четырех, стоявших в самом низу. Дом, облицованный декоративным кирпичом, с живой изгородью в два человеческих роста, полностью блокировавшей соседям обзор участка, стоял тихий и темный. Полицейские открыли двери, зажгли внутри свет и начали работу. Соседи стали выглядывать из окон, дивясь странному зрелищу: люди в форме входили и выходили, машины с эмблемами Департамента полиции и службы шерифа подъезжали и отъезжали, а за кордонами начинали скапливаться журналисты и фургоны прессы. Люди накидывали куртки – мороз стоял по-настоящему рождественский, суровый и хрусткий, – и выходили на террасы, чтобы посмотреть, в чем все-таки дело.

Судмедэксперт из криминалистической службы округа Кук, Дэниел Дженти, вступил в гостиную дома 8213 в сопровождении своих ассистентов и техника. Гостиная напоминала тропические джунгли: она была заставлена растениями в горшках, пальмами и лианами, в ней царила влажная духота и витал слабый, но отчетливый тошнотворный сладковатый запах. На стенах висели картины – портреты клоунов. Глаза, обведенные гримом, ярко-красные, будто кровавые, рты, белые щеки и круглые носы выглядывали между листьями пальм, и на мгновение Дэниелу показалось, будто за ним подсматривает труппа жутковатого бродячего цирка.

К гостиной прилегала еще одна комната размерами поменьше – очевидно, хозяйский кабинет. На рабочем столе, заваленном бумагами, стояли фотографии: улыбчивый мужчина, полный и рыхловатый, пожимал руки важным городским шишкам, включая мэра Чикаго, а на одной даже первой леди, Розалин Картер, жене президента США. Дэниел наклонился, чтобы не брать фотографии в руки, рассмотрел их внимательнее и поцокал языком. Надо было двигаться дальше, и он вышел в коридор, похожий на темный тоннель. Сходство усиливала коричневая краска на стенах и двери того же цвета. По стенам и дверям бежала узкая оранжево-желтая полоса, временами делавшая зигзаги, – дизайнерский изыск; в нишах стояли деревянные статуэтки, ковровое покрытие на полу слегка пружинило под ногами.

В хозяйской спальне один из офицеров брезгливо поднимал с пола огромный пластмассовый фаллос, испачканный фекалиями, – похоже, его использовали совсем недавно. Другие упаковывали в пакеты для улик книги сомнительного содержания с изображениями взрослых мужчин и юных мальчиков, журналы с гомосексуальной эротикой и конверты с фотографиями.

Дэниел увидел перед собой распахнутые двери стенного шкафа, которым заканчивался коридор. В полу шкафа, под ковровым покрытием, полицейские нашли люк. Он открывался в подпол, темный и вонючий, который, похоже, был частично затоплен. Сказывалось местоположение дома – в низине постоянно собиралась вода. Именно оттуда, из подпола, шел тот самый сладковатый запах разложения, и Дэниела вызвали, чтобы обследовать землю под домом.

Он направил луч фонарика вниз, и свет отразился от поверхности воды. Поводив фонариком, Дэниел увидел канализационный насос, шнур от которого был проброшен через люк в полу. Он воткнул штепсель в розетку, заурчал мотор, и по воде побежала рябь. Помпа начала откачивать гнилостную вонючую жижу. Полицейские, стоявшие в коридоре у Дэниела за спиной, наморщили носы, поскольку запах стал сильнее. Но Дэниел с помощниками привыкли к нему – характерному душку морга.

Дэниел уже понимал, что, скорее всего, найдет в подполе, куда ему предстояло спуститься, как только насос немного осушит землю. Лестницы в люке не было; глубина подпола не превышала полутора метров. Дэниел сунул за пояс саперную лопатку и зажал фонарик зубами. Сел на край люка, на мгновение прикрыл глаза и спрыгнул в грязь, колыхавшуюся внизу. Ноги мгновенно увязли в ней по щиколотки, голова по-прежнему торчала из люка, и он попробовал пригнуться, чтобы двинуться вперед. Это оказалось невозможно – дальше пол шел под уклон и расстояние между ним и землей уменьшалось. Вздохнув и мысленно распрощавшись с любимыми рабочими джинсами, Дэниел встал на четвереньки. Но и этого оказалось недостаточно: по центру строения пролегала опорная бетонная балка, и пробраться под ней можно было только ползком.

Он пополз к южной стене, где темнело два прямоугольника, очень похожих на могилы. На животе, держа фонарик в зубах, поднырнул под балку, снова смог подняться на четвереньки и увидел перед собой несколько лужиц размером с обеденную тарелку. Они были странного темно-фиолетового цвета, и когда Дэниел направил на них луч фонаря, лужицы начали переливаться.

В них кишели черви: длинные, багрово-алые, тонкие, как нитка, длиной с указательный палец, они находились в постоянном движении, конвульсивно дергались и извивались. Оказавшись в пятне света, они кинулись в стороны, иглами вонзаясь в землю, напитанную застойной водой. Дэниел понял, что близок к цели.

Он осторожно поднялся на колени, упираясь спиной в доски пола, ставшего для него потолком. Вытащил из-за пояса саперную лопатку. Замахнулся ею, насколько было возможно, и вонзил острие в жижу перед собой. Невыносимая вонь вырвалась из земли и заполнила весь подпол. Гнилостная, тошнотворная и очень знакомая Дэниелу – запах жировоска, который образуется при разложении плоти.

Дэниел дал себе мгновение отдышаться, вытер рукавом лоб и снова занес лопатку над землей. В следующий миг она наткнулась на что-то твердое. Дэниел подкопал землю еще немного и вытащил из углубления длинную кость. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что перед ним человеческая рука. Он обнаружил скелетные останки.

Продолжая двигаться вдоль центральной балки, ориентируясь на другие лужицы, кишевшие червями, Дэниел Дженти откопал в подполе дома 8213 по Саммердейл коленную чашечку, остатки человеческого скальпа, две бедренных кости и прочие свидетельства массового захоронения. Обыск был остановлен. В подполе требовались полноценные раскопки.

Вылезая из люка в полу, Дэниел, с головы до ног покрытый грязью, перемешанной с человеческими останками, сказал детективу Козенчаку, ожидавшему его наверху:

– Там полно трупов.

Глава 1

В понедельник, 11 декабря 1978 года, Джон Уэйн Гейси явился на встречу, назначенную ему в аптеке, и по совместительству супермаркете «Ниссон», по адресу 1920 Восточная Тауи-авеню в Дес-Плейнсе, Иллинойс. В прошлом он уже занимался там кое-каким ремонтом, и когда владельцы Фил и Ларри Торп решили обновить торговый зал, они обратились к нему.

Гейси прибыл на своем новеньком черном «Олдсмобиле-98» ровно в половине шестого и припарковался у входа. Уже несколько дней в Чикаго шел снег: подтаяв за день, он замерзал по ночам, и повсюду высились плотные обледенелые сугробы. Джон деловито оглядел подъезды к «Ниссону», заваленные снегом, и сделал мысленную заметку предложить владельцам помощь: у него был пикап со снегоочистителем, которым он мог бы запросто расчистить парковку перед магазином.

Джон распахнул стеклянную дверь и вошел внутрь. Потопал ногами по коврику, отряхивая с ботинок снег и грязь, потянул вниз молнию на своей черной кожаной куртке и обратил внимание на белокурую девчушку лет шестнадцати, стоявшую за кассой. Она заметно ежилась от сквозняка, врывавшегося в магазин всякий раз, как дверь открывалась и закрывалась. Хорошо было бы при реконструкции поставить вращающуюся «карусель», чтобы избавиться от сквозняков, – еще одно предложение от рачительного подрядчика владельцам бизнеса. К нему уже спешил Фил Торп, и Джон, забыв о мерзнущей продавщице, направился к нему, протягивая свою мощную лапищу. Он понимал, что может показаться неповоротливым при своем весе за сто килограммов и ста семидесяти сантиметрах роста, поэтому старался двигаться стремительно.

В последний раз Джон виделся с Филом, еще будучи сотрудником компании «П.И. системс», которая специализировалась на ремонте и дизайне аптек. Работая там, он многому научился и решил, что вполне справится с собственным бизнесом подобного рода. Свою фирму Джон Гейси назвал «П.Д.М. Контракторс» – покрасочные и отделочные работы.

Встав у одного из стеллажей, они с Филом немного поболтали про старые добрые времена. Джон поинтересовался здоровьем его брата Ларри Торпа, после чего подрядчик с хозяином перешли к деловым вопросам. Периодически к ним подходили сотрудники Фила, которым надо было что-то спросить или уточнить. В основном это были подростки, подрабатывавшие после школы, чтобы иметь карманные деньги. Кто-то копил на колледж, кто-то – на машину.

В числе прочих в магазинчике работал грузчиком Роб Пист – пятнадцатилетний ученик старшей школы Мейн-Уэст. Мальчик занимался спортивной гимнастикой, мечтал купить собственный джип и потому был не очень доволен оплатой в «Ниссоне», где получал каких-то 2,85 доллара в час. У него уже имелось девятьсот долларов сбережений, но до покупки заветного джипа все еще было далеко, и подсчеты показывали, что работа в аптеке не очень-то приближает его к этому эпохальному моменту. Ему требовалось зарабатывать больше. А братья Торп категорически отказывались повышать зарплату своим служащим с частичной занятостью.

Это подтверждала и его подружка Ким Байерс, благодаря которой он устроился в «Ниссон»: Торпы – скупердяи. Ее, правда, устраивал рабочий график: Ким посвящала все свое время тренировкам в бассейне и подрабатывать могла нечасто. Сегодня она стояла за кассой, продрогшая насквозь. Когда Роб прибежал на работу – его, как обычно, подвезла мама, – Ким попросила у него одолжить голубую дутую куртку, чтобы не простудиться. Роб сразу же сбросил куртку и протянул девушке. Ким была симпатичная – белокурая, голубоглазая, улыбчивая, – и он подумывал приударить за ней. Тот факт, что она его немного старше, Роба не беспокоил: он и раньше встречался с девушками старше себя. Ему, развитому не по годам, они казались более интересными, чем ровесницы. Да к тому же были опытнее в постели.

Размышляя о девушках и машинах, Роб вышел в торговый зал; какой-то незнакомый мужчина разговаривал там с другой сотрудницей, Линдой Мертес. Проходя мимо них, Роб подслушал обрывок фразы: мужчина говорил, что платит своим рабочим по пять долларов в час. Мало того, он упоминал, что любит нанимать подростков – у тех полно сил, и они готовы вкалывать от зари до темна, лишь бы подзаработать.

Роб и сам был такой: энергии хоть отбавляй, а деньги нужны позарез. Им с сестрой достался от родственников целый зоопарк, и он очень заботился о своих кроликах, ящерицах и змеях. Да-да, среди прочего у него жили в террариуме два питона, которых надо было кормить хорошей живой рыбой. Роб специально ездил за ней к поставщику, а тот брал недешево.

Роб поразился тому, что где-то подростки зарабатывают такие суммы. Он запросто мог бы уделять работе три-четыре дня, по четыре-пять часов – сколько это будет в неделю? Восемьдесят долларов? Сто? Да так он за пару месяцев скопит на тот самый джип, о котором мечтал! Ему вот-вот исполнится шестнадцать, и надо встретить эту дату в полной готовности! Как только он получит права, сразу же побежит покупать машину.

Роба так и подмывало заговорить с незнакомцем, который ходил по торговому залу с рулеткой, что-то обмерял и осматривал стеллажи. Он записывал замеры в толстый ежедневник с кожаной обложкой, потирал лоб и негромко бормотал что-то себе под нос. Роб тем временем выносил картонные коробки с товарами и расставлял на полках бутылки и банки. Он старался работать споро и аккуратно, чтобы привлечь внимание подрядчика. Ему даже показалось, что это удалось – вроде бы мужчина несколько раз поглядывал на него.

О том, что это солидный предприниматель, говорила дорогущая машина, припаркованная перед магазином, блестящий черный «Олдс». Когда-нибудь и Роб купит себе такой, дайте только немного времени! Как бы узнать телефон этого человека? Он бы позвонил ему, представился и предложил свои услуги. Или лучше подойти лично?

Пока Роб колебался, подрядчик распрощался с хозяином, Филом Торпом, сел в свою машину и сорвался с места. Роб был страшно разочарован и недоволен собой. Упустить такую возможность! Преодолев стеснение, он подошел к Линде и спросил, с кем это она разговаривала.

– Тот человек? А, да! Это Джон Гейси. У него своя строительная фирма. Будет делать в «Ниссоне» ремонт. Зачем он тебе понадобился?

– Я слышал… – Роб смутился; ему не хотелось признавать, что он подслушал обрывок их разговора. В конце концов он решился: – Мне показалось, он упоминал, что платит своим рабочим пять долларов в час и нанимает подростков. Я хотел бы попробовать.

– Ну что же, – заметила Линда, – почему бы и нет. Наверняка он еще не раз тут появится.

Роба охватило облегчение: ну конечно, раз этот самый Джон будет делать ремонт в магазине, они очень скоро увидятся опять. Может, через день или два. Он еще не знал, что Гейси, уезжая, забыл на прилавке тот самый кожаный ежедневник, в котором записывал замеры. Сам Джон тем временем мчался по Интерстейт-294 в сторону своего дома, уверенный в том, что заказ на обновление торгового зала «Ниссона» у него в руках.

Он всегда умел склонить клиента на свою сторону. Конечно, тысячи парней вполне справились бы с этой работой, но он, Джон Гейси, знал, как произвести впечатление. Другие не умели шутить, как он, рассказывать такие же забавные истории, не умели подружиться с заказчиком. Так что 1600 баксов, которые братья Торп собирались потратить на реновацию, были практически у него в кармане.

Джон похлопал по карману куртки и внезапно понял, что ежедневника, всегда оттягивавшего правую полу, при нем нет. Как же так? Где он мог его забыть? Конечно, в «Ниссоне», где пользовался им в последний раз. Перед ним стояла дилемма: вернуться в магазин сейчас же или заехать домой и послушать автоответчик. Наверное, лучше вернуться – тогда он сможет сразу пересесть на пикап со снегоуборочным отвалом и поехать к Торпу на нем. Предложит свою помощь, расчистит парковку. Не исключено, что владельцы соседних бизнесов заинтересуются его услугами. Заодно и подзаработает, и впечатление произведет. Порешив на этом, Джон помчался дальше – на Саммердейл, 8213. Домой.

Войдя в гостиную, заставленную пальмами и лианами, которую он всегда мечтал превратить в тропический сад с гавайским баром и вот наконец превратил, Джон прямиком отправился к телефонному аппарату. На автоответчике мигала красная кнопка; он достал из холодильника под барной стойкой бутылку пива, откупорил и стал слушать сообщения.

Ричард Рафаэль, с которым они приторговывали рождественскими елками, предлагал заехать и взять себе одну – Рождество на носу. Рафаэль жил в Гленвью, и Джон решил заглянуть к нему после поездки в «Ниссон». Убьет двух зайцев одним выстрелом. Передохнув с десять минут, Джон сел в пикап с символикой своей фирмы «П.Д.М. Контракторс». На борту пикапа стоял номер «5»: так он показывал, что грузовиков у фирмы много. На самом деле пикап был всего один, но заказчикам незачем было знать об этом. Снежный отвал Джон не снимал с него с конца ноября; так и ездил, подняв над землей.

Когда он во второй раз подъехал к «Ниссону», было восемь вечера. Джон привык гонять, не обращая внимания на ограничения скорости, и потому добрался назад в рекордные сроки. Он ставил себя неизмеримо выше всяких мелких людишек, для которых пишутся правила. Он, Джон Гейси, слишком серьезная фигура, чтобы волноваться о дорожных штрафах. Слава богу, у него достаточно денег, чтобы оплачивать их в любых количествах. К тому же он знает нужных людей.

Скрипнув тормозами, он резко остановился перед магазином. В свете фар промелькнула фигура мальчишки, которого он уже видел раньше: тот заполнял товарами полки. Сейчас он, похоже, выскочил, чтобы вынести мусор; на нем была голубая дутая куртка. Мимо проходила компания школьников, и какая-то девочка запустила в него снежком. Мальчик рассмеялся и отмахнулся от снежка, компания двинулась дальше. Джон Гейси опустил стекло водительской дверцы.

– Ты все работаешь? – обратился он к парнишке.

Тот поднял голову, но фары светили ему в лицо, и видеть Джона он не мог. Джон погасил огни, и мальчик подошел ближе. Кажется, он узнал его.

– О! Здравствуйте, мистер Гейси.

Джон благосклонно кивнул. Ему было приятно, что паренек озаботился спросить его имя. Наверное, поговорил с кем-то из постоянных служащих.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Линда сказала.

Про себя Роб подумал: «Сейчас или никогда». И продолжил:

– Она говорит, вам нужны помощники… кажется…

– Помощники всегда нужны. Да и плачу я наверняка получше твоего нынешнего босса. А что? Хочешь заработать?

– Да… я хотел бы, сэр. Но сейчас мне надо назад. Не хочу, чтобы мистер Торп видел, что мы разговариваем. Понимаете… у меня же почасовая… и все такое.

Джон одобрительно ухмыльнулся. Мальчуган определенно знает, как себя вести.

– Рабочая этика, понимаю. И ценю. Я тут еще побуду, можешь потом подойти.

Роб кое-что вспомнил:

– Сэр, мама заедет забрать меня в девять часов.

– Ну, я тоже подзадержусь. У меня еще дела, – солгал Джон.

Мысли о рождественской елке и поездке к Рафаэлю в Гленвью тут же испарились из его головы.

– Значит, тогда и поболтаем. Согласен? – подмигнул он Робу.

– Конечно. Большое спасибо, мистер Гейси, сэр, – ответил Роб, прежде чем бегом броситься назад в магазин. Он уже видел, как садится в свой великолепный джип.

Джон входить не торопился. Он вылез из салона, осмотрел парковку, сбил с подкрылка на правом колесе снежный нарост, и тот плюхнулся на асфальт с гулким стуком. Только после этого мужчина открыл дверь «Ниссона», над которой ярко светилась оранжевым вывеска.

Фил Торп поджидал его с ежедневником в руках.

– Ничего не забыл? – расхохотался тот.

Забрав ежедневник, Джон притворился, что осматривает торговый зал. Он бродил от стеллажа к стеллажу, делая вид, что проверяет крепления, задирал голову и глядел в потолок, на лампы дневного света, пробовал на прочность дверные косяки и стучал по рамам витрины. Без пяти девять в магазин вошла нарядная женщина – похоже, мать Роба. Мальчик о чем-то коротко с ней поговорил, после чего она двинулась к стойке с открытками. Она собиралась дождаться сына и поехать с ним домой. Но у Джона Гейси были другие планы. Он встретился с Робом глазами и кивком головы указал на выход. Роб торопливо кивнул ему, схватил в подсобке свою куртку и выскочил из магазина.

Это был последний раз, когда Роба Писта видели живым.

Джон завел мотор, включилось отопление, и в салоне быстро стало теплеть. Когда Роб выбежал на улицу, Джон наклонился к пассажирской двери и открыл ее для мальчика.

– Как тебя зовут? – спросил он подростка.

– Роберт. Роберт Пист.

Джон улыбнулся.

– А друзья тебя как называют?

Мальчик заметно покраснел.

– Роб.

Он переминался у дверцы, но в машину не садился.

– Что такое? – поинтересовался Джон.

– Мистер Гейси, сэр, мама ждет в магазине. Приехала меня забрать.

Джон уже принял решение.

– Давай договоримся так: вернись и скажи ей, что я тебя подвезу. Она поймет. Она ведь хочет, чтобы ты нашел достойную работу, правда?

Мальчик торопливо закивал, но потом внезапно замер.

– Ой, сэр! У нее же сегодня день рождения! Меня все ждут.

Джон Гейси не зря считал себя опытным манипулятором. У него это было наследственное – от польской родни по отцу. А еще он был упертым. Ему хотелось, чтобы мальчик поехал с ним, и никто не мог этому помешать. Ответ «нет» Джон не рассматривал.

– Любишь маму, да? – ласково прищурился он.

– Люблю, сэр. Очень, – подтвердил Роб.

– А теперь представь, как ты ее порадуешь, когда скажешь, что нашел работу за пять долларов в час. И с хорошей перспективой на будущее. Представь, как она будет счастлива! Вот так подарок она получит на свой день рождения!

– И правда, сэр.

– Я посмотрел, как ты работаешь, парень. Ты трудяга. И мне нравится, что ты так предан своей семье. Семья – главное в жизни мужчины. Семья и родная мать. Свою я люблю просто до чертиков. Все за нее отдам, веришь? Просто если хочешь работать у меня, надо сейчас поехать заполнить бумаги. Работа – это же не на словах. Тебя надо оформить. Офис у меня дома, тут каких-то двадцать минут езды. Я еще до десяти вечера тебя привезу. Ничего сложного.

Роб продолжал топтаться на месте, колеблясь.

– Войдешь ты, значит, такой в гостиную и скажешь всем: у меня, мол, новая отличная работа, а зарплата аж в два раза больше!

Джон озабоченно нахмурил брови:

– Между прочим, чуть не забыл – у меня самого назначена встреча через час. Ну ничего, заброшу тебя домой и помчусь. Так как, ты хочешь эту работу или нет?

– Вы хотите сказать, что берете меня, мистер Гейси?

Роб не мог поверить собственным ушам. Он-то думал, что подрядчик расспросит его, запишет телефон, пообещает позвонить – может, и позвонит попозже. Но никак не рассчитывал, что уже сейчас заполнит документы и будет официально принят. Пять долларов в час! До своего дня рождения в марте он скопит нужную сумму – и вот он, джип!

– А разве я что-то другое сказал? – благодушно поддакнул Гейси. – Заполнишь документы по всей форме и готовься получать денежки. У меня все официально, я плачу налоги, заруби себе на носу!

Роб обернулся на светящуюся вывеску над магазином. Мамы не было видно – стойка с открытками находилась в дальнем конце зала. Конечно, она его поймет и не обидится. У него же будет такая оглушительная новость!

Роб поставил ногу на подножку пикапа и запрыгнул внутрь. Дверца захлопнулась. Пикап, взвизгнув, стартовал с места. Замелькали дорожные фонари; его новый босс гнал как сумасшедший. Робу, конечно, было приятно, что он так торопится ради него – чтобы успеть на мамин день рождения, – но он предпочел бы добраться до места целым и невредимым. Он повернулся и рассмотрел мистера Гейси повнимательнее. Его лицо покрывала отросшая за день щетина, над верхней губой топорщились усы. Заметив, что пассажир его рассматривает, он повернулся к мальчику и осклабился:

– Добро пожаловать на борт!

Гейси захотелось подбодрить подростка.

– Уверен, мы с тобой станем друзьями, – заявил он.

Мальчик кивнул:

– Да, сэр.

– Зови меня просто Джон. Или Полковник. Все мои ребята меня зовут Полковником или Джоном. Я правда полковник Джон Гейси, зарегистрированный в штате Теннесси. Понял?

– Понял, сэр… Полковник.

– Молодец. Теперь так. Я человек непростой. Знаю серьезных людей. Главных в этом городе. Мы большие друзья с мэром Байлэндиком. Так что связи у меня есть. Да, в Синдикате тоже. Знаешь, что такое Синдикат? Ничего, еще узнаешь, пацан. Поработаешь со мной, будешь кое-что знать.

Роб догадывался, что под Синдикатом подразумевается мафия. Его немного удивило, что новый знакомый так запросто похваляется связью с мафиози, но, с другой стороны, чего ему бояться? Он, Роб, – всего лишь мальчишка из пригорода Чикаго. Он не представляет для большого человека никакой опасности.

«Большой человек» тем временем продолжал:

– Тебе понравится у меня работать. Мы, конечно, вкалываем как лошади, но и развлекаться умеем. Работаем вместе и веселимся вместе. Любишь вечеринки, а?

– Ну… да, пожалуй.

– А подружка у тебя есть?

– Постоянной нет.

– Встречаешься с разными, что ли?

– Да, сэр… Джон. Обычно с кем-нибудь постарше. – Роб, хоть и был смущен, не упустил возможности прихвастнуть. – Говорят, я хорош.

Тут они рассмеялись уже оба – поняв, о чем речь.

Джон похлопал его по плечу, сняв руку с руля.

– В этом смысле я человек свободных взглядов. Все парни, что у меня работают, знают – ко мне можно прийти в любое время. Мой дом – их дом. И вечеринки мы закатываем тоже у меня.

Бар всегда полон, и никаких родителей – гуляй не хочу.

Он широко улыбнулся, обнажив кривоватые зубы.

– Кстати, а зачем тебе деньги? Копишь на колледж?

– Хочу купить машину. Уже присмотрел одну. Джип. Поэтому я буду работать изо всех сил, мистер Гейси… Джон. Честное слово. Вы не пожалеете, что наняли меня.

– Я тебе верю. Вижу, ты хороший парень и трудолюбивый. Вкалывал в аптеке весь вечер и даже на перекур не выходил. Молодец! Я оценил.

– Мне очень нужны деньги. Что угодно за них готов сделать.

Гейси прищурился.

– Значит, ты справишься. Не сомневаюсь.

Они уже неслись по Саммердейл, и Роб молился про себя, чтобы с машиной ничего не случилось в последний момент. То, как его водитель преодолевал повороты, наводило на самые прискорбные размышления. Тем не менее он сдержал слово – до дома они добрались меньше чем за двадцать минут. Джон резко дернул руль, пикап влетел на подъездную дорожку и замер как вкопанный. Роб выглянул в окно: перед ним была стена, отделанная декоративным кирпичом, сбоку от дома стоял гараж с поднимающейся дверью, а перед ним на площадке был припаркован тот самый «Олдс», который он видел днем возле «Ниссон». Над крышей «Олдса» торчала коротковолновая антенна – последний писк моды. Похоже, Джон и правда был большой шишкой, раз ездил на машине как у полицейских. Вообще, на такой мог бы разъезжать и сам мэр. Выходило, что Роб завел очень полезное знакомство, сулящее массу выгод. Ну и дела!

Хозяин вылез из машины и предложил мальчику зайти в дом через заднюю дверь. Они сразу оказались в просторной гостиной – кажется, она была пристроена к дому, а не являлась его частью. Робу бросился в глаза стол для бильярда и огромный телевизор, напротив которого стояли кожаный диван и кресла. В углу был выгорожен стойкой гавайский бар: его украшали гирлянды лампочек, искусственные цветы и зелень. По коридору к ним с лаем подбежала маленькая собачка, скотчтерьер. Роб, обожавший собак – у него самого было две овчарки, – бесстрашно нагнулся погладить пса.

Гейси лишь отмахнулся от питомца, но все-таки выпустил его во двор справить нужду.

– Ну что, располагайся, – пригласил он мальчика. – Осматривайся. Ты здесь будешь часто проводить время.

Хозяин снял кожаную куртку и повесил на крючок; ключи от машины он бросил на приставной столик. Роб заглянул за перегородку, где находилась другая гостиная, поменьше. Там повсюду висели портреты клоунов, пальмы в кадках топорщили свои гигантские листья, и почти не было мебели. На стене на вешалке болтался клоунский костюм, похожий на красно-белый мешок с пуговицами. В коридоре было еще несколько дверей, наверное ведущих в спальни или ванную, но туда Роб заглядывать не стал.

– Вам нравятся клоуны? – осторожно поинтересовался он у Джона.

– Я сам клоун, – ответил тот, ухмыляясь.

Роб засмеялся, но хозяин говорил серьезно.

– Нет, это правда. У меня и имя есть, официальное. Я – Пого, состою в организации. Навещаю детишек в больницах и стариков в инвалидных домах. Показываю разные фокусы. Шучу. Участвую в парадах.

Джон приоткрыл холодильник, и лампочка внутри осветила батареи разноцветных бутылок и банок с напитками.

– Хочешь пива? – спросил он через плечо. – Я выпью.

– Я… я выпил бы, конечно, но, Джон, у мамы же день рождения, помните…

Джон поджал губы.

– А ты помнишь, что у тебя сейчас собеседование? Ты ведь не хочешь разочаровать будущего босса, а? Да и вообще, через полчаса уже будешь дома. Так что присядь. Выпей пива. И давай поговорим.

Джон протянул мальчику бутылку.

Роб не знал, что делать. С одной стороны, ему уже следовало быть дома. Он понимал, что родные могут беспокоиться. Отец, наверное, сердится, а брат и сестра недоумевают. Мама волнуется – он ведь так внезапно сорвался из магазина. Раньше Роб никогда так не поступал.

С другой стороны, новый знакомый сулил ему работу мечты. А та обещала машину мечты, и, черт побери, Роб не собирался от нее отказываться. Он пробовал пиво раньше, с друзьями, так что вполне мог выпить и сейчас, со взрослым – будущим начальником. Наверное, так надо, чтобы скрепить их договор. Папа тоже так поступает, приглашает клиентов в ресторан и угощает выпивкой. Пожалуй, стоит потратить четверть часа, чтобы выпить с боссом по пиву. Как-нибудь он объяснит семье, почему задержался, – у него же будет отличная работа. Роб взял бутылку из лапищи Джона. Последнее пиво в своей жизни.

Джон удобно расположился в кресле перед телевизором и похлопал по подушке дивана.

– Сядь и расслабься, дружище.

Он потянулся своей бутылкой к бутылке Роба, ударил горлышко о горлышко и сделал большой глоток. Роб тоже отпил, опускаясь на диван. Потом спросил:

– Так какие бумаги мне надо заполнить?

Джон был явно разочарован тем, что он продолжает говорить о деле, хотя ему предлагают просто поболтать. Он со стоном поднялся с кресла и бросил на мальчика недовольный взгляд.

– Ладно. Раз ты так настаиваешь…

Отставив бутылку в сторону, он пошел в сторону маленького офиса, прилегавшего к гостиной.

– Бумаги я принесу, но мне бы надо познакомиться с тобой поближе, прежде чем их оформлять. Мы же только час назад встретились, не забыл? Я не нанимаю первых встречных, если хочешь знать. Мне нужны ребята, которые подходят для моей фирмы.

Роб сжался в комок на диване. Неужели он поторопился с вопросом и это лишило его желанной работы? Голос Джона доносился из кабинета:

– Я говорил, мы вкалываем как лошади, но и отдыхать не забываем.

Роб изо всех сил старался выкинуть из головы мысли о родных, о мамином дне рождения и своем опоздании. Старался расслабиться – раз так нужно.

Джон вернулся с парой бланков и официальной формой заявления о приеме на работу. Внезапно, когда он передавал бумаги Робу, под ними что-то звякнуло. Роб взял бумаги и увидел, что в руках у Гейси остались наручники. Это еще что такое?

– Хочешь, покажу тебе фокус? – спросил мужчина мальчика.

Роб вспомнил, что его новый знакомый – клоун. Он уже упоминал фокусы, да-да, говорил, что показывает их детям в больнице. Мальчик поднял глаза: Джон стоял перед ним, крутя наручники на указательном пальце. Он широко улыбался – как будто на выступлении. Потом запел шутовскую песенку. Мальчик выдохнул.

– Покажите… покажи, – поправился он, чтобы показать, что готов держаться с боссом на дружеской ноге.

– Обожди минутку, – обрадованно ответил Гейси и нырнул в маленькую гостиную.

Роб перебирал в руках документы: какая-то форма о подаче налогов, заявление, просто чистые листы. Из маленькой гостиной доносился шелест и стуки, открылся и закрылся выдвижной ящик – судя по негромкому скрипу, – Джон тихонько хохотнул. И вот он появился: в клоунском костюме. Том самом, который Роб только что видел на вешалке. Клоун весом за сто килограммов выглядел угрожающе. Гримом на его лице была небрежно нарисована улыбка, вот только уголки рта загибались не вверх, как обычно у клоунов, а вниз, придавая лицу скорбное выражение. Глаза он обвел черными кругами, закрашенными изнутри зеленым. Щеки выбелил – тоже наспех, – и по ним тянулись отчетливые полосы, оставленные его толстыми пальцами.

– Клоун Пого – это радость! – провозгласил он задорно.

У Роба пробежал по спине холодок. Раньше он никогда не боялся клоунов, ведь клоуны – добрые персонажи, которые развлекают детишек. Но этот клоун казался зловещим.

– Клоун Пого – это смех! – продолжал Гейси.

Он поднял вверх одну руку и продемонстрировал наручники публике, в этот раз ограничивавшейся одним-единственным зрителем. Роб сидел ни жив ни мертв.

– Клоун Пого покажет фокус!

Джон открыл один наручник, замахнулся и защелкнул его у себя на запястье. Посмотрел Робу в глаза, улыбнулся еще шире и защелкнул второй. Подергал их, показывая, что они надежно держатся. Цепочка между наручниками звякнула, натягиваясь. Оба браслета плотно обхватывали мясистые запястья Гейси. Внезапно мужчина повернулся к Робу спиной. А в следующий миг развернулся назад – наручники снова болтались у него на пальце. Роб ахнул от восторга.

От страха не осталось и следа. Джон продемонстрировал какой-то удивительный трюк – прямо как Гарри Гудини. Робу очень хотелось узнать, как он освободился из наручников. Если бы так научиться, он всех бы поразил. Фокус был профессиональный. Мастерский.

– Как ты это сделал? – восхищенно выдохнул мальчик.

– Очень просто, – ответил клоун, подмигивая накрашенным глазом. – Вот, смотри.

Он протянул наручники Робу.

– Надень их на меня. Только теперь я буду держать руки за спиной. Так сложнее.

Роб схватил наручники и застегнул их на запястьях Джона. Проверил, плотно ли они сидят, – плотнее некуда. Попытался расстегнуть, чтобы убедиться, что замок сработал. Наручники не поддавались.

– Ну что, ты меня заковал? Мне не выбраться? – весело спросил клоун.

Роб подумал, что, будь они сейчас в цирке, в оркестре зазвучала бы барабанная дробь.

Гейси развернулся к мальчику лицом. Не прошло и секунды, как наручники снова оказались у него на указательном пальце. Руки клоуна были свободны.

– Обалдеть! – воскликнул Роб. – Да как ты, черт подери, это делаешь?

– Показываю! – провозгласил клоун. – Давай сюда правую руку.

Не думая, Роб протянул руку Гейси. Тот мгновенно защелкнул на ней браслет, развернул мальчика и сковал по обеим рукам. Роб пошевелил пальцами, попробовал освободиться, но наручники держали крепко.

– Ну же, Джон, а фокус? – с широко распахнутыми глазами, охваченный любопытством, спросил подросток.

– Фокус? – Красный рот клоуна скривился. – Фокус в том, что нельзя быть безмозглым тупицей.

Вместо дружелюбного болтуна, предлагавшего Робу работу, перед мальчиком стояло жуткое существо: размалеванный клоун с пустыми, мертвыми глазами.

Он покрутил чем-то у Роба перед глазами. Тот сфокусировал взгляд – в пальцах у Гейси был зажат маленький блестящий ключик.

– Всем известно, что из наручников можно освободиться, только имея ключ. У тебя есть ключ, маленький Роб? Или ты безмозглый тупица?

Роб вытаращился на Джона. В этот момент ему показалось, что он смотрит на совсем другого человека. Вместо дружелюбного болтуна, предлагавшего ему работу, перед мальчиком стояло жуткое существо с пустыми, мертвыми глазами. Улыбка исчезла с разрисованного лица, сменившись кровожадным оскалом. У Роба пересохло во рту, а сердце заколотилось с бешеной скоростью, готовое вырваться из груди. Это был даже не страх, а первобытный, всепоглощающий ужас. Он почувствовал, как по щеке, неожиданно для него самого, побежала одинокая слеза. А в следующий момент из кабинета раздалась телефонная трель. И от этого звука Джон как будто пришел в себя. Снова стал собой прежним.

– Не буду подходить. Там автоответчик, – бросил он беззаботно.

Сделал несколько шагов в сторону коридора, поднял вверх указательный палец и прислушался. Он двигался свободно и раскованно, без всякого напряжения. Робу стало чуть легче дышать. Возможно, ему все показалось. Возможно, он вне опасности.

Клоун вернулся к нему.

– Твой начальник звонил. Я имею в виду, бывший начальник, Фил Торп. Похоже, родители тебя потеряли. Пора бы отвезти тебя домой.

Джон поиграл серебряным ключиком от наручников.

– Давай-ка снимем их.

Робу показалось, что он теряет рассудок.

Гейси объяснил:

– В общем, фокус в том, чтобы спрятать ключ между пальцами. Как следует, чтобы никто ничего не заподозрил.

Он наглядно продемонстрировал, как зажимать ключ, – действительно, со стороны его не было видно. Фокус был впечатляющий. Роб уже готовился к тому, чтобы избавиться от наручников, но телефон снова зазвонил.

Гейси вышел в коридор послушать автоответчик.

– Твоего отца зовут Гарольд? – спросил он, заглядывая к мальчику.

– Да. Что он сказал?

– Оставил сообщение на автоответчике. Им известно, где ты. Так что домой можно не торопиться. Он, кстати, вовсе не злился.

– Ну, он же не ко мне обращался, а к вам. Но все равно, все будут недовольны, что я опаздываю на мамин день рождения, – возразил Роб. – Давайте и правда уже поедем.

– Погоди, – остановил его клоун. – Прежде чем я сниму наручники, ответь-ка на один вопрос. Ты сказал, что за деньги сделаешь что угодно, так?

Роб поспешно закивал:

– Да-да. Я очень хочу заработать побольше. Поручайте мне самые тяжелые задания, я справлюсь!

– Я не о том. Я знаю, что ты трудолюбивый парнишка. У меня другое предложение. Помнишь, я упоминал, что взгляды у меня свободные? Ну, насчет секса. Так вот.

Клоун потер руки. Роб ощутил, как пот струйкой бежит у него по спине.

– Не пойми меня неверно. Я не педик, ничего такого. Просто однажды мы с приятелем поехали снимать телочек и он сказал мне кое-что любопытное. Сказал, что с телочками шансы всегда фифти-фифти: она то ли даст, то ли нет. А вот у него шансы – сто процентов. Я спросил, как это, а он ответил, что если не получается с телками, всегда можно снять какого-нибудь парня. Минет он всегда минет – кто бы его тебе ни делал. Удовольствие ровно такое же. Достаточно просто закрыть глаза.

Роба затошнило. Страх поднялся внутри с новой силой. Ему вспомнилась старая пословица о бесплатном сыре, и руки резко похолодели. Неужели он попал в мышеловку? Внезапно подросток осознал, что находится в доме у человека, которого видит первый раз в жизни, что он скован наручниками, а этот человек одет в костюм клоуна – и рассказывает про секс между мужчинами. Роб с трудом подавил рвотный позыв.

Рассказ Джона продолжался:

– И тогда мы попробовали. Я позволил, чтобы он мне отсосал, и, веришь или нет, он оказался прав. Минет – всегда минет. Еще раз тебе говорю, я не педик. Не гей. Нельзя же быть геем и постоянно думать о бабах, верно?

Не то чтобы Роб был настроен против геев. Собственно, он вообще ничего о них не думал. Если Джон Гейси гомосексуалист, это его личное дело. Робу все равно. Но сейчас человек напротив ждал от него ответа, а он не знал, что говорить.

Дрожащим голосом Роб произнес:

– Джон, это не ко мне.

Но клоун не отступал.

– У меня есть деньги. Много денег. Я помогу тебе купить твой джип.

– Нет, – только и пробормотал мальчик.

– Так ты солгал мне! – взревел Гейси. – Ты поганый маленький лжец! Ты сказал, что за деньги готов на что угодно!

Он подскочил к Робу и схватился за его ширинку. Крепко сжал, нащупывая член, потом просунул ладонь за ремень джинсов и подтянул мальчика к себе, живот к животу. Руки Роба были скованы за спиной, и сопротивляться он не мог. Гейси расстегнул молнию, потянул джинсы вниз и обнажил мальчика до колен. Отклонился, чтобы лучше видеть его наготу.

От ужаса Роб заплакал. Слезы хлынули неконтролируемым потоком, потекло сразу из носа и из глаз.

– Пожалуйста, не надо! – взмолился он. – Прекратите!

Внезапно лицо клоуна смягчилось. Глаза снова стали ласковыми, он охнул и начал извиняться. Выхватил из кармана ключ и отпер наручники. Роб торопливо сорвал их и подтянул джинсы. Несмотря на пережитый ужас, он понимал, что должен быть осторожен. Нельзя сердить клоуна – неизвестно, что еще тот выкинет.

– Надеюсь, мистер Гейси, вы меня понимаете, – виноватым тоном сказал он. – Я просто не могу. Я не такой.

– Ничего страшного, – великодушно ответствовал Гейси. – Я сам виноват. Уж прости, если напугал тебя. Я ведь не педик какой-нибудь, Робби. Можешь мне верить. Давай не будем об этом вспоминать, хорошо? Ты же по-прежнему хочешь у меня работать?

– Да-да, я хочу. Мне очень нужны деньги.

Роб сказал бы что угодно, лишь бы угодить Джону. И выбраться из этого страшного дома. Все остальное не имело значения.

– Тогда будем считать, что ничего этого не было. Лады?

– Конечно, Джон. А сейчас мне пора. Ты же не против?

Джон был не против. Он начал торопливо собираться. Оглядел свой клоунский костюм, расстегнул пуговицы и сдернул его одним движением. Заскочил в ванную и мылом смыл с лица грим. Подхватил с приставного столика ключи от машины. Роб вздохнул с облегчением – похоже, на этом его приключение закончится.

– На, возьми документы. – Джон сунул ему в руки стопку бумаг. – Заполнишь по дороге.

Роб удивился, что после всего случившегося Гейси еще думает о документах. Тот уже взялся за дверную ручку.

– Я думал, Джон, ты малость сумасшедший, – успокоенный, заметил Роб. – Решил, ты хочешь меня убить.

Джон Гейси вздрогнул и оглянулся.

– Секунду, – сказал он. – Отложи-ка куртку. Я тебе покажу еще кое-что, на прощание. Тебе понравится.

Словно из воздуха он извлек веревку и какую-то деревяшку, похожую на ручку от молотка. Завязал на веревке узел – явно необычный, потому что с ним пришлось повозиться. Потом еще один, а между ними просунул деревяшку.

– Смотри! – воскликнул он и набросил петлю Робу на шею. Та болталась свободно и ничем вроде бы не угрожала.

– Зачем это? – снова занервничал Роб.

Это были его последние слова.

Одним движением Гейси закрутил удавку на шее мальчика. Роб запаниковал. Веревка душила его; ручка от молотка удерживала петлю на месте, не давая ей развязаться. Глаза Роба выкатились; он пытался ослабить веревку, но та лишь затягивалась сильней. Роб начал оседать на пол. Гейси бесстрастно смотрел, как он бьется в петле. Словно из-под воды, до Роба донесся глухой телефонный звонок. Слух ослабевал, зрение меркло. Пока мальчик умирал, лежа на полу в коридоре, Джон Гейси разговаривал по телефону.

Звонил Ричард Рафаэль. Он был недоволен тем, что Джон не приехал на встречу. Надо было срочно найти оправдание, и Джон вспомнил, что его дядя на днях попал в больницу. Он мог умереть. Пришлось срочно мчаться туда. Может, Рафаэль сам заглянет к нему завтра? Прямо с утра.

– В семь, – буркнул Рафаэль в ответ. – И смотри не проспи.

Гейси повесил трубку. Медленно развернулся и вышел в коридор. Мертвое тело Роба Писта, пятнадцати лет от роду, лежало на полу. Лицо страшно перекосилось. Но мальчик сохранил свою почти детскую привлекательность. Длинные руки и ноги так и манили погладить их. Джону захотелось как можно скорее его раздеть. Ласкать и трогать. Наслаждаться.

Он поднял труп Роба с ковра, протащил по коридору и занес к себе в спальню. Поднатужился, крякнул и положил на широкую кровать.

Телефон снова зазвонил. Как будто весь мир сговорился, чтобы помешать ему!

Кляня звонившего на чем свет стоит, Джон поднял трубку.

Тетушка Леони Скоу, сестра его матери, сообщала, что дяде Гарольду стало хуже. Скорее всего, этой ночи он не переживет.

– Пожалуйста, Джон, приезжай скорее! – глотала слезы Леони.

– Уже еду, – коротко ответил он. Семья прежде всего.

Джон окинул взглядом коридор. На полу валялись документы, которые уронил Роб, пытаясь избавиться от удавки. В большой гостиной на столе остались две початые бутылки пива. Голубая дутая куртка висела у двери на крючке. В остальном в доме царил порядок, который Джон всегда поддерживал неукоснительно. Он был чистюлей и старался, чтобы все вещи стояли и лежали по своим местам. Соответственно, он собрал бумаги с пола и отнес назад в кабинет. Остатки пива вылил из бутылок в раковину на кухне. Снял голубую куртку с крючка и повертел перед собой. Удобная и теплая, она вполне могла пригодиться кому-то из его помощников. Например, Майку Росси. Решив пока оставить ее себе, Джон обыскал карманы. Они были пусты – за исключением маленького розового клочка бумаги. Джон поднес его к глазам: перед ним был отрывной корешок квитанции на проявку и печать фото, выданной в «Ниссоне». Последнее, что он подумал, прежде чем выйти за дверь: парнишка вряд ли заберет свои фотографии.

Глава 2

Родители Роба Писта отнюдь не сидели сложа руки в ожидании сына. Элизабет, мать, приехала за ним, как они договорились, без пяти девять. Роб увидел ее в торговом зале, подошел и сказал, что еще не закончил с работой. Пообещал быстро освободиться и вернулся в подсобку.

Элизабет поздоровалась с Ким Байерс, стоявшей за кассой, – они были немного знакомы. Дальше Элизабет направилась к стойке с открытками, а Роб шепнул Ким, что хочет перекинуться парой слов с подрядчиком, который приехал к Филу Торпу.

В тот день Ким сильно мерзла за кассой, и Роб одолжил ей свою голубую куртку. Теперь он забрал ее назад, собираясь выйти на парковку. Через несколько минут к Ким обратился хозяин, Фил Торп, с вопросом, куда подевался Роб.

– Вышел поговорить с тем человеком, который приехал к вам, – ответила Ким. И добавила, что начальнику не стоит волноваться. Роб – взрослый мальчик.

Следующей к ней подошла Элизабет Пист, обеспокоенная долгим отсутствием сына. Она тоже спросила, где Роб, и Ким ответила, что он еще не возвращался. Элизабет нахмурила брови. С чего это Роб заставляет ее ждать в ее день рождения? Обычно он заканчивал точно в срок и они уезжали. Сейчас же часы показывали 21:20, Роба не было, и миссис Пист немного рассердилась. Она попросила Ким передать Робу, когда он придет, чтобы тот позвонил домой – кто-нибудь приедет за ним. Сама она села за руль и отправилась домой, накрывать на стол.

Правда, по дороге ее начала одолевать тревога. С самого утра Роб крутился вокруг праздничного торта, приготовленного на вечер. Ей даже пришлось шлепнуть его по руке, когда он потянулся к украшению из крема, и сказать, что торт они разрежут за ужином, собравшись все вместе. Элизабет не верилось, что сын мог вот так запросто уйти из «Ниссона», пока она там.

Остальные домашние сильно удивились, когда в 21:25 она приехала домой одна. Элизабет сразу же позвонила в магазин, но Ким ответила, что Роба по-прежнему нет.

– А ты не запомнила имя человека, с которым он собирался поговорить? – спросила миссис Пист.

– Его зовут Джон Гейси. Он подрядчик, будет делать у нас ремонт.

Элизабет повесила трубку.

Еще через четверть часа Писты обеспокоились всерьез. Элизабет снова позвонила в «Ниссон», и ей опять ответила Ким.

– А рождественская елка у вас есть? – спросила девушка внезапно. Миссис Пист опешила.

– С какой стати ты спрашиваешь?

– Это не я, а мистер Торп. Он говорит, Джон Гейси торгует елками. Может, Роб поехал к нему купить одну для вас?

Остальные дети Пистов, Кен и Керри, уже искали в телефонном справочнике номер Гейси. Нужная фамилия никак не попадалась, да они и не знали, как она правильно пишется. Они начали обзванивать друзей Роба, но никто его не видел.

Родители были уверены, что сбежать мальчик не мог. Они прекрасно его знали. Он никогда не считался трудным подростком. Был ответственным, трудолюбивым, покладистым и воспитанным. Рос в благополучной, внимательной и любящей семье. Неужели с ним что-то случилось?!

Гарольд Пист позвонил в «Ниссон» и попросил у Фила Торпа номер телефона и адрес Гейси. Фил дал телефон подрядчика, а насчет адреса ответил, что не знает. Гарольд дозвонился до Гейси, но там сработал автоответчик. Все вместе Писты приняли решение ехать в полицию.

По дороге они на всякий случай притормозили у дома лучшего друга Роба. Того звали Тоддом, и однажды он сбежал из дому. Тогда Роб пустил Тодда к ним переночевать. Тодду предстоял переезд в другой город, и друзья заранее скучали друг по другу. Тодд не мог поверить, что Роб вот так пропал. Писты остановились и возле «Ниссона», где Торп сказал им, что тоже звонил Гейси, но не дозвонился.

Наконец они добрались до полицейского участка Дес-Плейнс. Он располагался в кирпичном двухэтажном доме свежей постройки, в северной части города, и крытый переход соединял его со зданием городского правления. В одиннадцать часов вечера четверо Пистов вошли в участок и обратились к дежурному.

Заявления о пропаже людей – особенно подростков – поступают в полицию в таком количестве, что давно считаются рутиной. По общепринятой процедуре дежурный советует заявителю выждать двадцать четыре часа, так как за это время пропавшие чаще всего объявляются сами. Вот почему дежурного не впечатлило эмоциональное обращение Гарольда и Элизабет Пист, за спинами которых стояли старшие дети. Он объяснил им, что в такое время суток может только принять заявление и зарегистрировать его в системе. А им лучше поехать домой и подождать утра, когда на работу придет офицер по делам несовершеннолетних.

Однако Писты настаивали – их случай не терпит отлагательств. Роб не такой мальчик, он не сбежал и не загулялся с друзьями. С ним что-то произошло. Полиция обязана немедленно принять меры. Дежурный – его звали Джордж Конечны – не мог не отметить крайней обеспокоенности родителей. В 23:50 он зафиксировал их заявление в системе, добавив к нему личное примечание, где подчеркивал, что родителям стоит верить. По приказу начальника по рации была распространена ориентировка на Роберта Джерома Писта, мужского пола, белой расы, пятнадцати лет, худощавого телосложения, темноволосого, с темными глазами, одетого в бежевые джинсы «Ливайс», белую футболку, ботинки из коричневой замши и дутую голубую куртку, которого в последний раз видели по адресу 1920 Тауи-авеню, Дес-Плейнс.

Писты же покинули участок и отправились обратно домой. Они вовсе не собирались дожидаться какого-то там офицера. Разделившись, они взяли двух овчарок Роба и бросились на поиски. Элизабет осталась караулить дома, а Гарольд с Кеном, Керри и собаками обшарили практически все потаенные уголки Дес-Плейнс. Если Роб попал в беду, если он ранен и лежит где-нибудь без сознания, они непременно его найдут. Нельзя же просто сидеть и ничего не предпринимать!

Тем не менее найти мальчика им не удалось. Всю ночь Элизабет проплакала у телефона. А в половине девятого утра потрепанный и измученный отряд Пистов снова явился в полицейский участок. Они хотели видеть офицера, назначенного вести дело Роба. Семью проводили в переговорную, и спустя несколько минут туда вошел офицер Рональд Адамс. Он уже ознакомился с их заявлением, которое принял Джордж Конечны. Адамсу хватило одного взгляда на Пистов, чтобы понять: это не обычный подростковый побег из дома. Он прослужил в отделе по работе с несовершеннолетними шесть лет и сталкивался с беглецами множество раз. Интуиция подсказывала ему, что здесь совсем другое дело. Коротко переговорив с родителями подростка, братом и сестрой, Адамс попросил их подождать, а сам прошел к себе в кабинет и начал звонить.

Спустя полчаса Адамс вернулся – и не с лучшими новостями.

– Я говорил с Филом Торпом, – сообщил он. – Вестей от Роба у него нет. Я расспросил Торпа о мистере Гейси. Он подтверждает, что мистер Гейси вчера дважды приезжал в магазин. Они обсуждали предстоящий ремонт, и он забыл свой ежедневник, поэтому приехал за ним. Торп также подтверждает, что мистер Гейси упоминал, что нанимает подростков на работу к себе в строительную фирму. Но Торп не видел, чтобы Роб разговаривал с мистером Гейси. Он сказал, что после того, как вы позвонили ему вчера, он тоже звонил Гейси, но попал на автоответчик. Гейси ему пока не перезвонил.

Писты сидели перед Адамсом, напуганные и обескураженные. Он продолжил:

– Я также поговорил с мистером Гейси.

Вся семья, как по команде, вскинула головы.

– Вы говорили с ним? – одновременно раздались голоса.

– Да, говорил. Он подтверждает, что был вчера в магазине, но настаивает, что с Робом не встречался и не разговаривал. И никакой работы ему не предлагал.

Лица напротив побледнели. Чтобы пауза не затянулась, Адамс перешел к рассказу о том, что удалось узнать у Ким Байерс. Она заявила, что около девяти вечера Роб пошел поговорить с подрядчиком, приезжавшим к Филу Торпу. Она запомнила это, потому что он забрал у нее свою голубую куртку. Тем не менее своими глазами она их разговора не видела. Роб просто вышел за дверь.

Адамсу ничего не оставалось, кроме как перейти к обычным полицейским формулировкам. Пусть семья позволит им делать свою работу. Ни в коем случае нельзя вмешиваться в ход расследования. Это может быть даже опасно. Сейчас им лучше поехать домой и ждать там. Как только появятся хоть малейшие новости, с ними свяжутся.

Писты поблагодарили Адамса и вышли из участка, обессиленные и расстроенные. А Адамс отправился к своему начальнику, лейтенанту Джозефу Козенчаку. Тот сразу согласился, что дело не терпит отлагательств. Разрешил не ждать сутки и обратил особое внимание, что последним, кто видел мальчика, был, похоже, этот самый Джон Уэйн Гейси. В три часа дня была сформирована следственная группа в составе Адамса и еще двоих офицеров, Джеймса Пикелла и Майка Олсена. Помощники Адамса запаслись школьным телефонным справочником Мейн-Уэст-Хай, где учился Роб, и начали обзванивать его одноклассников. Сам Адамс тем временем проверял, числятся ли за мистером Гейси предыдущие правонарушения. К шести часам вечера 12 декабря следственной группе было известно следующее:

Джон Уэйн Гейси был арестован и осужден за содомию в Ватерлоо, штат Айова, и приговорен к десяти годам в исправительной колонии в Анамозе. Приговор был вынесен 20 мая 1968 года – десять лет назад. Однако заключенный вышел на свободу условно-досрочно, отсидев всего восемнадцать месяцев.

Джон Уэйн Гейси был арестован и обвинялся в нанесении тяжких телесных повреждений 22 июня 1972 года в Нортбруке, штат Иллинойс. Дело было закрыто.

Джон Уэйн Гейси был арестован за нападение и нанесение побоев 15 июля 1978 года в шестнадцатом округе Чикаго, Иллинойс. Дело находилось в разработке.

Естественно, Джон Уэйн Гейси стал главным подозреваемым и в новом деле – номер 78–35203, об исчезновении Роберта Джерома Писта. Пора было нанести этому человеку визит. Дежурство Адамса подошло к концу, и его сменил офицер Дэвид Саммершельд. В 21:00, спустя ровно сутки с того момента, как Роберта Писта видели в последний раз, полицейские – Козенчак с Пикеллом на одной машине, Олсен с Саммершельдом на второй – выехали из гаража в участке и направились на Саммердейл, по месту жительства Гейси.

Если Писты провели ночь в бесплодных поисках, то и Джон Гейси тоже не сидел на месте. Около одиннадцати он примчался в госпиталь Нортуэст, но дяди Гарольда в палате уже не было. Собственно, она вообще была пуста. Гарольд скончался час назад, пока Джон прибирал в доме. Его тело перевезли в морг, а тетушку Леони родственники увезли из госпиталя.

Джон поехал к ней на Каллом-стрит, но там тетки не оказалось. Дом стоял темный, все двери были заперты. Джон вспомнил про брата Леони, жившего по соседству на Каллом. Там горел свет – включая рождественскую елку и гирлянды на террасе. Джон припарковал «Олдсмобиль» и прошел внутрь. Он провел с родными приличествующее случаю количество времени, выражая соболезнования и похлопывая скорбящих стариков и старушек по плечу. Ему предложили пива, и он выпил бокал, но без десяти двенадцать извинился и сказал, что ему пора – рано утром у него назначена встреча. Пообещал позвонить матери и ее сестре в Арканзасе, сообщить печальную новость.

Наконец-то можно было вернуться к себе. Джон вошел через заднюю дверь и прямиком направился в спальню. Тело Роба лежало, как он его оставил. Джон осторожно раздел мальчика. Его белье было испачкано – перед смертью сфинктеры расслабились, – и Джон сложил трусы и футболку в полиэтиленовый пакет. Потом разделся сам и нырнул под одеяло. Ему не хотелось заниматься сексом – только прижаться к стройному телу и ощутить гладкую юношескую кожу под своими ладонями. Он сам не заметил, как провалился в сон, а очнулся в шесть утра с больной головой.

Рядом лежал уже остывший, окоченелый труп. Воспоминания о том, что случилось вчера, накрыли Джона с головой. Ему предстояло избавиться от Роба Писта – и как можно быстрее. В семь часов должен был явиться Рафаэль, и держать тело в спальне он не мог. Джон перелез через Роба, кое-как встал на ноги и потянулся. Спина заболела, и он, сморщившись, застонал. Тем не менее Джон заставил себя наклониться и за руку подтянул тело Роба к краю постели. Наклонился еще сильнее и навалил труп себе на спину, как мешок с цементом.

Трупное окоченение завершилось, тело почти не гнулось, а суставы издавали кошмарные щелчки и скрипы. Мальчишка весил не меньше 75 килограммов – многовато для Джона с его слабым здоровьем и прострелом поясницы. Внутри у Роба булькала какая-то жидкость, и Джон испугался, как бы та не пролилась и не испачкала ему ковры. Он взял первую попавшуюся тряпку и затолкал подростку в рот. В коридоре открывался люк на чердак; Джон дернул за веревку, и оттуда спустилась раскладная лесенка. Он был весь потный и пыхтел, словно борец на ринге. С большим трудом ему удалось затащить тело по шаткой лесенке наверх. Сил оттолкать его подальше уже не осталось; Джон так и бросил труп у самого люка. Потом слез, потянул за веревку, та запустила пружинный механизм, и дверца захлопнулась.

Джон проклинал сам себя. И угораздило же его назначить встречу на семь утра! А ведь надо еще позвонить матери и сообщить о смерти дяди Гарольда. Мать может продержать его на телефоне целую вечность. А у него еще столько дел. Придется напомнить ей, что он – владелец бизнеса и не может тратить время на пустые разговоры.

Пес толкался под ногами, и Гейси выпустил его на задний двор побегать и облегчиться. Сам прошел в ванную, принял душ и побрился. До приезда Рафаэля он успел позвонить матери, приготовить кофе и распаковать печенье. Рафаэль прибыл с еще одним их деловым партнером, Гордоном Небелем, ровно в семь. Джон приветствовал их своей обычной широкой улыбкой. По его виду никто не мог бы предположить, что вчера он задушил пятнадцатилетнего подростка и провел ночь в постели с его трупом, который сейчас лежал на чердаке. Они с Небелем и Рафаэлем поболтали о бейсболе, потом переключились на бизнес. Когда в кабинете зазвонил телефон, Джон подумал было послушать автоответчик, но что-то изнутри подтолкнуло его ответить.

Звонил офицер Адамс из полиции Дес-Плейнс. Представившись, он сказал:

– Мистер Гейси, мы расследуем исчезновение мальчика-подростка из «Ниссон-Фармаси». Насколько нам известно, вы были там прошлым вечером, и я хотел спросить, не согласитесь ли вы нам помочь.

Кровь отлила у Джона от лица, и оно стало почти таким же белым, как было вчера, под клоунским гримом. Тем не менее он ответил спокойным голосом:

– Конечно.

– Видите ли, родители мальчика очень обеспокоены. Их можно понять, вы же согласны? Сейчас они у нас в участке. Вы не припомните, не разговаривали с этим мальчиком вчера? Его зовут Роберт Пист. Нам стало известно, что он собирался обратиться к вам по поводу работы. Вы побеседовали с ним, мистер Гейси?

Джон сосредоточенно сдвинул брови к переносице. Хотя детектив его не видел, это помогло придать голосу нужный тон.

– Я видел в магазине несколько подростков. Девочек в основном. Но какие-то мальчики тоже были. А этот… как вы сказали – Роберт? – какого он роста? Я ни с кем из мальчиков не говорил. Уж имен точно не спрашивал. Мы поболтали с Линдой – она такая темноволосая, в очках. Может, я спросил у кого-то из ребят, нет ли еще стеллажей в подсобке… точно не помню.

– А кто-нибудь из них обращался к вам по поводу работы? Вы предлагали кому-нибудь место?

– Совершенно точно нет. Нет, не предлагал. Никакой работы.

– А за пределами магазина вы разговаривали с кем-нибудь из служащих? После того, как вышли?

– Я видел одного, который выносил мусор.

– Вы разговаривали с ним?

– Нет. С какой стати? Сел себе в пикап да поехал, и все.

– Вы не заметили ничего необычного, сэр?

– Видите ли, офицер, я торопился по делам. Мне уже было не до аптеки. Там я закончил.

– Понятно. Давайте я продиктую вам номер. Если еще что-нибудь вспомните, сразу позвоните мне, хорошо? У вас есть ручка, сэр?

– Да, сейчас.

Джон нацарапал номер на клочке бумаги и повесил трубку.

Когда Рафаэль спросил его, кто это звонил в такую рань, он коротко бросил:

– Какой-то парень пропал из магазина, где я вчера работал. Копы спрашивали, не видел ли я его. Пустяки.

Обсудив все вопросы по «елочному» бизнесу, партнеры Гейси уехали. Он понимал, что ему еще предстоит вывезти тело из дома, но сейчас, при свете дня, заняться этим не мог. Тогда Гейси позвонил в «Ниссон», чтобы побольше разузнать о расследовании, но ответил ему Ларри Торп. С Ларри они дружили меньше, чем с Филом, поэтому пришлось прикинуться, что он звонит по работе, уточнить кое-какие детали.

Прошлой ночью Джон пообещал тетушке Леони и ее дочери Джойс пообедать вместе. Ему казалось, если он будет вести себя как обычно, это поможет отвлечься, так что он направился к тетке, как было договорено. Усадив Леони с Джойс к себе в «Олдс», Джон повез их в «Сиззлер» на Гарлем-авеню, где подавали отличные стейки. Ему хотелось хотя бы так утешить скорбящих родственниц и продемонстрировать им свою поддержку и любовь. Они выпили по паре коктейлей в память безвременно ушедшего дядюшки Гарольда, а после кофе Джон угостил тетку с кузиной десертом.

Вернувшись домой, он позвонил своему подчиненному и приятелю Майку Росси, с которым они раньше собирались съездить за елкой для дома Гейси. Росси пообещал скоро заехать к нему. Майк работал в «П.Д.М. Контракторс» уже два года и стал, вместе с Дэвидом Крэмом, доверенным лицом Джона Гейси, несмотря на разницу в возрасте почти в двадцать лет. Придя к Джону зеленым шестнадцатилетним юнцом, он быстро освоил строительное дело, и теперь ему можно было поручать самостоятельные заказы. Джон разрешал Майку ездить на пикапе, принадлежавшем фирме; кроме того, не так давно он продал Росси доставшийся ему по случаю «Плимут-Сателлит».

В ожидании Росси Джон включил телевизор и плюхнулся на диван с банкой пива. Когда в переднюю дверь постучали, он удивился – Майк обычно входил без стука, сразу в задний холл. Джон и не подумал встать, решив, что Майк уж как-нибудь сообразит, куда заходить. Однако к нему стучался не Майк. Когда тот подъехал, перед домом Гейси стояли два седана «Форд», очень похожих на полицейские – только что без символики Департамента полиции Чикаго. А мужчины, приехавшие на них, заглядывали к боссу в окно. Росси напрягся. Вроде бы никаких причин для волнения у него не было – он не делал ничего противозаконного. Но неприятный холодок все-таки пробежал у Росси по спине. Он сильно недолюбливал копов.

Те оглянулись на пикап с эмблемой «П.Д.М. Контракторс», из которого вылез Майк.

– Если ищете Джона, – первым начал Росси, – так он вас не слышит. Наверняка смотрит телик в задней гостиной.

– Вы друг мистера Гейси? – спросил его один из полицейских.

– А вы кто?

– Лейтенант Козенчак. А это офицер Пикелл из полиции Дес-Плейнс.

Оба показали Майку значки.

– Я работаю на Джона, и мы с ним приятели.

– Как ваше имя, сэр?

– Майкл Росси.

Из-за дома появились Олсен с Саммершельдом, проверявшие задний двор. Олсен подал лейтенанту знак, что хозяин там.

– У Джона неприятности? – спросил Росси.

– Нам просто нужно задать ему пару вопросов.

– А ордер у вас есть?

Офицеры рассмеялись. Похоже, мистер Росси насмотрелся детективных сериалов. В реальной жизни полиция может стучаться к кому угодно в любое время дня без всякого ордера и задавать вопросы, если это необходимо для расследования. Мало того, они могут потребовать от гражданина сотрудничества. У него, конечно, есть право отказаться, но…

Гейси распахнул перед полицейскими дверь.

– Чем могу помочь? – озабоченно спросил он. – Я вроде слышал, как вы стучали, но мне надо было отлить. В чем дело?

В ходе этой – первой в предстоявшей им долгой череде – беседы между Гейси и офицерами полиции Дес-Плейнс тот стоял на своем: он не знает никакого Роба Писта, работы никому не предлагал, ни с кем из сотрудников «Ниссона» работу не обсуждал, а приехал исключительно ради заказа, обговорив который сразу покинул магазин. Очень жаль, но больше он ничем помочь не может. Этой ночью умер его родной дядя, так что голова у него забита совсем другим. Ему предстоит организовывать похороны.

Однако у Козенчака и Пикелла имелись еще вопросы. Линда Мертес подтвердила, что говорила с Робом Пистом насчет того, что Гейси платит своим рабочим пять долларов в час. Робу явно хотелось получить эту работу.

Ким Байерс подтвердила, что Роб Пист говорил, что собирается поговорить с подрядчиком насчет работы, прежде чем покинуть «Ниссон-Фармаси» около девяти часов предыдущего вечера.

Элизабет Пист подтвердила, что Роб сказал ей, что поговорит с подрядчиком насчет работы – тоже в «Ниссон», около девяти.

У Джона Гейси имелись приводы за нападения и побои, а также судебный приговор за содомию. Полицейские подозревали, что он последним видел Роба Писта. И не собирались уезжать просто так. Какое-то время разговор ходил по кругу, и в конце концов лейтенант Козенчак попросил мистера Гейси прокатиться с ним в участок и дать официальные письменные показания. Гейси взорвался:

– У меня похороны на носу! Мать должна вот-вот позвонить из Арканзаса – за мой счет, это заказанный звонок. Я никуда не поеду.

– Позвоните ей сами, – предложил Козенчак. – Мы подождем.

Гейси сделал вид, что звонит, – конечно же, мать не отвечала.

– Я должен дождаться звонка, – заявил он. – Попозже сам приеду в участок, раз вам так приспичило. Вас это устроит?

– Когда вас ждать, мистер Гейси? – Козенчак не ослаблял хватки.

– Через час… может, позднее.

– Мы вас дождемся, сэр. Ваши показания могут очень помочь.

– Слушайте, да я и так вам все рассказал. Я весь вечер был в госпитале Нортуэст – можете проверить, меня там все видели. У них лежал мой дядя, а моя тетка дежурила возле него. Этой ночью он умер – это тоже проверьте! Черт подери, должны же вы иметь хоть какое-то уважение к покойным!

Это говорил человек, державший на чердаке своего дома труп подростка, задушенного им же. Ровно под тем местом, где лежал мертвый Роберт Пист, прошли двое полицейских, направляясь к дверям.

Стоило копам покинуть дом, к Джону влетел Майк Росси.

– Что им понадобилось, Джон? Одна машина так и осталась тут, караулить. Чего они хотели? Ты что-то натворил?

– Естественно, нет! Они ищут какого-то парня, он вроде как сбежал из дома. Я его знать не знаю. Клятые копы! Только и умеют что досаждать людям.

– Ладно, не обращай внимания.

В глубине души Росси не до конца верил своему боссу. Тот вечно бахвалился, рассказывал кучу разных историй, в том числе – Росси чувствовал – полностью вымышленных. То он был полицейским под прикрытием, то секретным агентом, то мафиози из Синдиката. Майк привык делить его рассказы на пять.

– Так что, за елкой-то мы поедем? – обратился он к Джону.

– Поздно уже. Завтра сгоняем, а я пока вытащу украшения с чердака.

Гейси загадочно улыбнулся.

– Ты говоришь, одна машина осталась караулить?

– Ну да, – подтвердил Майк.

– Окажешь мне услугу?

Росси с готовностью согласился. Вот что придумал Джон: Росси должен был прикрыть подъездную дорожку, чтобы Джон сел в «Олдсмобиль» незамеченным. Трюк удался, обе машины – пикап и «Олдс» – выехали со двора и рванули по Саммердейл с такой скоростью, что копы не успели увязаться за ними. Джон немного попетлял по Дес-Плейнс, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста», после чего вернулся домой и приступил к делу.

Из гаража он вытащил свернутое в рулон старое ковровое покрытие оранжевого цвета, которое хранил неизвестно зачем, хотя оно давно потеряло всякий вид. Он занес его в дом, развернул на полу под люком на чердак, открыл дверцу люка и вытянул складную лесенку. Поднялся на две ступени, подтянул к себе труп Роба Писта и дал ему сползти по лестнице вниз. Громко ругаясь, пыхтя и обливаясь потом, Джон завернул труп в ковер. Собака удивленно обнюхала его, потом залаяла, и Джон отогнал ее в сторону.

Его машина была припаркована у задней двери. Лишний раз убедившись, что живая изгородь надежно закрывает его от любопытных взглядов соседей, Джон выволок ставший невероятно тяжелым рулон на крыльцо и бросил в кузов.

Усевшись за руль, Джон вывел машину со двора. Постоянно оглядываясь и проверяя, не преследует ли его неприметный «Форд», он выехал на Интерстейт-294 и погнал в сторону пересечения с 55-м шоссе. У него было на примете место, где можно избавиться от тела: мост над Дес-Плейнс-ривер. Старый мост по ночам не освещался, берега реки рядом с ним заросли густыми кустарниками. Единственным источником освещения была расположенная неподалеку заправка «Эксон», украшенная рождественскими гирляндами.

Ему навстречу вылетела из темноты дальнобойная фура; ослепила фарами и скрылась. Радио, работавшее на коротких волнах, внезапно затрещало. Джон прислушался: водитель-дальнобойщик предупреждал товарищей, что видел полицейского в районе моста. Что за чертовщина? Откуда тут взяться копу?

Джон не стал останавливаться; он миновал мост и выехал на Арсенал-роуд. Развернулся на неосвещенной развязке, внимательно глядя по сторонам. Полиция устроила на него засаду? Нет, непохоже. Нигде не было ни одной машины – ни с опознавательными знаками, ни без. Внезапно Джона осенило. Это его дальнобойщик принял за полицейского! Конечно, он же на черном «Олдсмобиле», и на крыше торчит коротковолновая антенна – в точности как у копов.

Была уже почти полночь; детективы дожидались его в участке. Дальше медлить Джон не мог. Не хватало только, чтобы они повторно нагрянули к нему! Гейси еще раз проехал по мосту – в обратном направлении, – снова развернулся. Хвоста не было. Скрипнув тормозами, он остановил «Олдс» в середине моста. Открыл багажник, поднатужился и поднял труп, завернутый в кусок ковра, себе на плечо. Пошатываясь, сделал шаг к перилам, разогнулся и сбросил груз в стремительно бегущую коричневую воду.

Мгновение спустя снизу донесся приглушенный всплеск. Дело было сделано.

Весь обратный путь Гейси гнал как сумасшедший. Больше всего на свете ему хотелось как можно скорее разобраться с полицией. Он понимал, что сильно опаздывает, и изо всех сил давил на газ. Через каждые двадцать километров на шоссе располагались стоянки для фур с ресторанчиками и мотелями. Когда он проезжал мимо одной из таких, перед ним вырулил грузовик. Тот разгонялся слишком медленно, Джон торопился и решил его обойти. Но колеса попали на гололед, «Олдс» занесло, и Гейси вылетел на заснеженную обочину. Когда он остановился, капот машины был полностью зарыт в снег в десяти метрах от проезжей части. Выбраться из сугробов без помощи Джон уже не мог.

Слава богу, он не пострадал, но машина прочно засела. Джон обошел ее несколько раз, оценивая ущерб. Ноги его проваливались в ледяную кашу под слоем снега, он громко ругался и выкрикивал проклятия. Что еще случится в эту гребаную ночь? Джон попробовал старый прием – бросил запаску под заднее ведущее колесо, но трюк не сработал.

Около двух часов ночи шоссейный патруль, проезжавший мимо, заметил машину на обочине. Ему предложили вызвать эвакуатор; поначалу Джон отнекивался, говоря, что это для него слишком дорого, но в конце концов дал согласие. Двадцать минут спустя приехал грузовик с лебедкой, и «Олдс» вызволили из снега и льда.

Патруль зафиксировал происшествие в своем журнале: в 2:30 ночи 13 декабря 1978 года «Олдсмобиль’98» с номерными знаками PDM 42, выданными в штате Иллинойс, был вытащен из кювета на отметке 29-я миля на северном направлении Интерстейт-294.

В двадцать минут четвертого Гейси, весь в грязи, явился в полицейский участок Дес-Плейнс и спросил лейтенанта Козенчака. Естественно, тот уже уехал домой; Джону предложили вернуться в участок утром.

Джозеф Козенчак, дожидаясь Гейси, не терял времени даром. Он служил в полиции Дес-Плейнс шестнадцать лет, но большую часть этого времени в качестве патрульного. Полгода назад его повысили до старшего детектива, и он успел показать себя серьезным и ответственным работником. Он постарался собрать максимум сведений о предыдущих приводах Гейси и узнал много интересного.

7 июня 1972 года, поздно вечером, в полицию обратился некий Джеки Ди двадцати четырех лет. Он заявил, что в 15:40 стоял на тротуаре возле здания Ассоциации молодых христиан и незнакомый мужчина плотного телосложения в форме сотрудника ресторана «Барнаби» предложил его подвезти. Незнакомец представился, назвавшись Джоном. Когда Джеки Ди заметил, что его везут не в ту сторону, он запротестовал. Мужчина вытащил из кармана полицейский значок и сказал, что Джеки Ди арестован. Он достал наручники и хотел сковать ими Джеки, но тот не позволил. Мужчина спросил, что Джеки готов сделать, чтобы его отпустили. Тот ответил, что взятку не даст, потому что у него нет денег.

Мужчина предложил взамен взятки сделать ему минет. Перепуганный, Джеки Ди согласился. Однако заниматься сексом в машине мужчина не хотел. Он сказал, что отвезет Джеки в одно тайное место, от которого у него есть ключ. Оказалось, что это место – ресторан, где мужчина работает, «Барнаби». У мужчины возникли проблемы с эрекцией, Джеки хотел воспользоваться случаем и сбежать, но Джон схватил его, швырнул на пол и принялся избивать.

Кое-как поднявшись, Джеки вырвался из ресторана, бросился бегом по дороге, а Джон на машине догнал его и толкнул капотом. Окровавленный и шатающийся, Джеки добрел до заправки. Тамошний сотрудник вызвал полицию, и Джеки Ди оформил заявление о нападении.

Отыскать нападавшего не составило труда. Уже на следующий день копы допрашивали Джона Гейси, работавшего в «Барнаби» ночным менеджером. Тот утверждал, что ни в чем не виноват и готов рассказать свою версию истории. После пары недель проволочек – то пострадавшему не позволяло состояние здоровья, то Гейси увольнялся с работы – он все-таки был арестован, но обвинения с него сняли, когда он представил доказательства, что Джеки Ди угрожал ему и вымогал деньги.

Якобы через несколько дней после предполагаемого нападения Джеки явился к Джону домой и потребовал сотню баксов за то, чтобы он забрал из полиции заявление. У Джеки действительно обнаружили меченые купюры. Джон представил все дело так, будто Джеки согласился оказать ему услуги интимного свойства, а потом внезапно задрал цену. Когда Джон не захотел платить сверху, Джеки начал оскорблять его, ну а дальше стал шантажировать.

Перед тем как отпустить Гейси на свободу, полицейские сделали отметку в своей базе данных о его гомосексуальных наклонностях. По всему выходило, что Джон Гейси – человек скользкий.

Так и не дождавшись Гейси вечером 12 декабря, Джозеф Козенчак уехал из участка, а на следующее утро позвонил помощнику окружного прокурора Третьего округа Чикаго Терри Салливану. Третий округ, за который Салливан отвечал, занимал площадь около двухсот квадратных миль с населением чуть больше миллиона человек. Он руководил отделом из двенадцати подчиненных, отвечавшим за расследование тяжких преступлений. Несмотря на солидный пост, Салливан работал в крошечном кабинетике, заставленном папками с делами, вместе со своими сотрудниками. Туда и приехал Козенчак, договорившись предварительно о встрече.

Козенчак вкратце изложил помощнику окружного прокурора суть дела. Он считал, что Гейси может удерживать пропавшего Роба Писта у себя в доме. Салливан был согласен с тем, что отметка о гомосексуальных склонностях подозреваемого – очевидный красный флажок в этом деле. Козенчаку надо было знать, могут ли полицейские рассчитывать на получение ордера на обыск.

Салливан объяснил ему, что, перед тем как обращаться за ордером, им лучше выяснить подробности обвинения в содомии. То есть обратиться к властям штата Айова и узнать, за что именно Гейси был осужден на десять лет в исправительной колонии. В помощь Козенчаку Салливан выделил своего старшего следователя Грега Бедоу.

Вместе с Бедоу Козенчак обратился в Департамент полиции Ватерлоо. К сожалению, в соответствии с федеральным законом о персональных данных по телефону подобная информация не предоставлялась. Звонивший, даже представлявшийся полицейским, никак не мог подтвердить свою личность и служебное положение, поэтому в выдаче данных по Гейси было отказано. С большим трудом службе окружного прокурора удалось вытребовать краткий отчет, где говорилось, что в Айове Гейси работал в сети ресторанов быстрого питания и был замешан в нескольких инцидентах с подчиненными. Все это были мальчики-подростки, и по крайней мере одного из них он изнасиловал.

Козенчак лишний раз убедился, что они охотятся за нужным человеком. Гейси точно причастен к исчезновению Роба Писта. Около одиннадцати утра, когда Козенчак вернулся в участок, Гейси сам ему позвонил. Он хотел узнать, нужен ли еще полиции. Получив утвердительный ответ, Гейси заметил, что его машина вчера попала в аварию, но обещал приехать минут через двадцать.

Полицейские были уверены: отметка о гомосексуальных склонностях подозреваемого – очевидный красный флажок в деле о пропаже мальчика.

Когда в 11:40 Гейси явился – уже в чистых брюках, свежевыбритый и умытый, – его проводили в комнату для допросов, чтобы взять показания. Рассказ Гейси звучал гладко и убедительно: в половине шестого прошлого вечера он приехал в «Ниссон», где у него была назначена встреча с Филом Торпом. Они обсудили запланированный ремонт, после чего Гейси уехал, но затем вспомнил, что оставил в магазине свой ежедневник. Около восьми он вернулся за ним, а уехал в 20:50. На этот раз Гейси был уже на пикапе, а не на «Олдсмобиле». В разговоре с одной из служащих, Линдой Мертес, он упоминал, что нанимает на работу подростков, но ни с одним из мальчиков, находившихся в магазине, этого не обсуждал.

Из «Ниссона» он поехал домой, где прослушал автоответчик и узнал, что его дядя умирает в больнице. В живых он застать его не успел; тетку, его жену, увезли с собой родственники. Гейси немного побыл с ними, принес свои соболезнования, после чего отправился спать. На всем протяжении разговора Гейси постоянно упоминал, что знаком с «большими шишками» и «важными людьми». Хвастался тем, что оборот его фирмы в прошлом году составил больше миллиона долларов. По его словам, он принимал активное участие в политической жизни Чикаго; Гейси предъявил детективам визитку, где было указано, что он руководит избирательным участком Норвуд-парк. Он неоднократно встречался с мэром Чикаго и даже с первой леди, женой президента США.

Когда Гейси попросили дать показания в письменном виде, отказываться он не стал. Обрадованные, детективы оставили его в допросной одного с бумагой и ручкой. Они рассчитывали, до того как он закончит писать, получить ордер на обыск. Однако ордер задерживался, а Гейси, закончив с показаниями к половине второго, начал требовать, чтобы ему позволили уйти. Он утверждал, что у него назначено несколько встреч и дольше задерживаться он не может. Гейси связался со своим адвокатом Лероем Стивенсом, и тот дважды звонил в участок. Адвокат настаивал на том, чтобы Гейси либо предъявили обвинение, либо отпустили. Полицейские тянули время, не говоря ни «да» ни «нет». Арестовать Гейси они пока не могли, поскольку у них не было для этого оснований. Его можно было объявить подозреваемым, и в таком случае у полиции появлялась возможность для задержания на 48 часов. В 15:10 ордер на обыск был наконец получен.

Полицейские – Козенчак, Пикелл, Товэр и Каутц – явились к помощнику окружного прокурора Терри Салливану на инструктаж. Им предстояло искать в доме Гейси следы пребывания Роба Писта. Возможно, там осталась его одежда, кровь или волосы. Гейси еще находился в участке, и Пикелл попросил у него ключи от дома. Гейси ответил отказом.

Тогда с ним отправился переговорить Терри Салливан. Он предъявил ордер и предложил выбор: либо он отдает ключи, либо полицейские выбивают дверь. Ворча, Гейси все-таки вытащил из кармана свою связку и отдал Салливану.

Во второй раз за сутки Пикелл с Козенчаком оказались в доме на Саммердейл. И снова их внимание привлекли чистота и порядок, царившие там. Теперь к ним присоединились Каутц и Товэр. Обыск начался со спален. В одной из них были найдены портативный телевизор «Моторола» и шкатулка с украшениями, среди которых обращало на себя внимание кольцо с синим камнем и гравировкой Дж. А. Ш. Это было кольцо выпускника старшей школы Мейн-Уэст, той же самой, где учился Пист. В комоде полицейские обнаружили множество эротических фильмов, самокрутки с марихуаной и таблетки – стимуляторы и транквилизаторы.

Во второй спальне находились личные вещи матери подозреваемого, Мэрион Илейн Гейси, а также генеалогическое древо семьи. При этом в комоде были обнаружены наручники и ключи от них, а за дверью стоял большой деревянный брус с тремя выпиленными отверстиями. На чердаке полицейским попались полицейские значки и резиновый фаллос длиной более сорока сантиметров.

Кроме того, в число улик были внесены шприцы, коричневый флакон, пахнувший эфиром, одежда, не принадлежавшая Гейси (она была слишком маленьких размеров), и книги гомосексуального содержания с названиями вроде «Глубокая глотка» или «История сексуальных девиаций». У двери в ванную криминалисты заметили пятно, похожее на кровь, и вырезали кусок коврового покрытия, чтобы отдать его на анализ.

Детективы обратили внимание на неприятный запах, исходивший из подпола. Очень вовремя к Гейси приехал его помощник, представившийся Дэвидом. Он подтвердил, что в доме частенько попахивало тухлятиной – вроде как у Джона были проблемы с канализационными трубами. Товэр заглянул в подпол, освещенный одной-единственной лампочкой. Там стоял дренажный насос; земляной пол был засыпан желтоватым порошком, очевидно известью.

Перед самым уходом Козенчак заглянул в мусорную корзину. Она была почти пустой – Гейси явно следил за тем, чтобы мусор в ней не залеживался. Однако на дне Козенчак заметил обрывок бумаги. Похоже, это был корешок от квитанции на проявку фотопленки. Там стоял штамп «Ниссон-Фармаси» и номер заказа. На всякий случай лейтенант положил корешок в отдельный пакет для улик и поставил на клапане свою подпись.

Однако своей главной цели обыск не достиг. Детективам не попалось никаких следов Роба Писта. И хотя книги и фильмы гомосексуального содержания указывали на нетрадиционные пристрастия Гейси, повод предъявить ему обвинение отсутствовал.

Пока шел обыск, Гейси оставался в участке. Туда же приехал его адвокат, требовавший проводить его к клиенту. Однако официально Гейси адвоката не вызывал, и полицейские держали их раздельно. По возвращении с обыска Козенчак сообщил Гейси, что обе его машины конфискованы. Тот немедленно начал возмущаться и спрашивать, как же ему теперь добираться домой. Тут-то и понадобился адвокат, и Лероя Стивенса допустили в допросную.

Детективы предложили Гейси подписать «права Миранды» и подтвердить, что он знает: все, что он скажет, может быть использовано против него. Адвокат посоветовал клиенту не подписывать, но детективы напомнили: отказ может расцениваться как указание на то, что клиенту есть что скрывать.

Стивенс обратился к Гейси:

– Скажи прямо, ты что-нибудь знаешь о пропаже этого мальчика?

– Естественно, нет! – рявкнул Гейси.

– Ладно. Тогда можешь подписать.

После этого Гейси еще раз повторил свою сагу о том, как ездил в «Ниссон», потом в госпиталь, потом к родственникам и как свалился в кювет, из-за чего опоздал на встречу с Козенчаком. Тем временем криминалисты спешно исследовали его конфискованную машину в поисках отпечатков пальцев Писта. К сожалению, обнаружить их не удалось.

В половине десятого вечера Гейси покинул участок в сопровождении своего адвоката.

Полицейские по-прежнему были уверены, что Гейси имеет отношение к исчезновению Писта. Все друзья мальчика по школе утверждали, что сбежать он точно не мог. Не такой это был подросток. Родители продолжали собственные поиски, несмотря на указания детективов сидеть дома и ждать. Оставалась последняя надежда, что если Гейси похитил Роба, тот может быть еще жив.

Козенчак решил установить за ним круглосуточную слежку. Возможно, каким-то образом подозреваемый выдаст себя, если следовать за ним неотступно. Для слежки в их департаменте имелось особое подразделение под названием «Дельта». Оно состояло всего из четырех человек под руководством сержанта Уолли Лэнга. Сотрудники «Дельты» работали под прикрытием, ездили в машинах без полицейской символики и одевались в джинсы и кеды.

Слежка за Гейси началась с утра 14 декабря. Офицер Шульц из «Дельты» следил за домом подозреваемого, а Робинсон – за домом его тетки, той самой, что недавно овдовела. Сам же Козенчак решил побеседовать с Дэвидом, помощником Гейси, который явился к нему домой во время обыска. Фамилия Дэвида была Крэм; Козенчаку запомнилось, что при разговоре с полицейскими тот постоянно упоминал о том, что женат, и всячески указывал на свою гетеросексуальность.

Он отправил за Крэмом Рафаэля Товэра. Крэм проживал с женой и маленьким сыном в Норт-Сайде. Крэма не оказалось дома, но жена предложила полицейскому подождать его. Она была очень симпатичная, стройная и миниатюрная. Почему-то она сразу догадалась, что полиция интересуется начальником Крэма, Джоном Гейси.

– Он странный, – рассказывала миссис Крэм. – Зачем-то хочет, чтобы Дэвид нас бросил. Он мне несколько раз звонил, говорил, что Дэвид меня обманывает. Ходит по проституткам. Еще когда мы только встречались, Дэвид жил у Гейси – снимал комнату. И видел там разные чудные штуки.

– Какие, например? – заинтересовался Товэр.

– Здоровенный брус с цепями.

Товэр сразу вспомнил тот самый брус, стоявший за дверью в одной из спален.

Миссис Крэм упомянула и о том, что ее муж как-то ударил Гейси и был арестован. Из-за того случая он до сих пор под надзором. Еще до нее доходили слухи, что Гейси приставал к своим сотрудникам, а ведь все они мужского пола!

Сам Дэвид Крэм все не появлялся, и детективы собрались уезжать. И тут возле дома затормозил белый «Плимут-Сателлит». Дэвида попросили пересесть в машину к полицейским, и по дороге он рассказал, что Гейси ему звонил. Босс попросил на всякий случай снять в банке четыре тысячи долларов – на залог.

В участке Крэм поведал о том, что уже давно работает на Гейси, между ними несколько раз возникали разногласия, но ничего серьезного. При приеме на работу Гейси спрашивал про его сексуальную ориентацию; также он неоднократно упоминал о своих «свободных взглядах». Больше ничего интересного детективы от Крэма не узнали.

Все свои надежды они возлагали на слежку, а также на досье подозреваемого из Департамента полиции Чикаго, за которым лично отправился Товэр. Ему выдали документы, засекреченные в соответствии с законом о защите личных данных. Речь шла о нанесении тяжких телесных повреждений. 20 марта 1978 года Джефри Ригнэлл, студент из Винтер-Парка во Флориде, приехал в Чикаго и гулял по северной части города. Рядом с ним притормозила машина; водитель предложил Джефри прокатиться. Он угостил его «косячком», а потом прижал к лицу тряпку, пропитанную эфиром. Дальше воспоминания пострадавшего были обрывочными: он то приходил в себя, то снова терял сознание. Тем не менее он запомнил местность, по которой они проезжали. В половине пятого утра Ригнэлл очнулся возле мемориала в Линкольн-парке. У него на лице остались сильные ожоги от эфира; из ануса обильно текла кровь. Он с большим трудом добрался до квартиры подруги, у которой остановился в Чикаго.

Не решившись сразу обратиться в полицию, Ригнэлл взял напрокат машину и попытался выследить насильника. Через несколько недель ему действительно попался автомобиль, похожий на тот, на котором его увезли. Ригнэлл сообщил номер полицейским; машина принадлежала Джону Уэйну Гейси. С тех пор состоялось несколько судебных заседаний, но дело все еще находилось в разработке.

Козенчак решил, что им необходимо переговорить с Ригнэллом. На то, чтобы разыскать его, потребовалось несколько часов. Выяснилось, что Ригнэлл находится дома, во Флориде. Адвокат юноши заявил, что его клиент приедет на допрос, если штат Иллинойс оплатит ему билет на самолет. Пока что это было затруднительно, и Козенчак отказался от идеи побеседовать с пострадавшим. Тем не менее он отметил, что Ригнэлла усыпили эфиром, а в доме у Гейси была найдена склянка, пахнувшая именно этим средством.

Детективы шли за Гейси по пятам, рассчитывая если не найти Роберта Писта живым, то хотя бы набрать крепкую доказательную базу против подозреваемого.

Слежка за Гейси была одной из самых странных, какую когда-либо осуществляло подразделение «Дельта». Поначалу полицейские старались не выдавать себя. Они парковались в каком-нибудь укромном месте, но так, чтобы видеть его дом. Гейси стремительно выбегал из дверей, прыгал в свою машину и срывался с места, скрипнув протекторами. Его заносило на льду, он выравнивал руль и продолжал гнать. Дельтовцы не успевали среагировать, как он скрывался из виду на Камберленд-авеню.

К концу первого дня они решили, что скрываться от подозреваемого не имеет смысла. Гейси явно был в курсе, что за ним следят, и намеренно отрывался от «хвоста». А раз так, его можно было преследовать открыто. В результате сформировался сценарий наблюдения, крайне нехарактерный для обычной полицейской работы. Очень скоро Гейси сам начал сообщать дельтовцам, куда едет и чем собирается заниматься.

Он обожал прогуливаться по барам и выпивать. В первый же вечер, зайдя перекусить в ресторан, он позвал копов с собой. Сначала те решили, что он шутит. Ничего подобного – он не только усадил их за свой столик, но и заплатил за ужин. Когда затем он двинулся по барам, то в каждом знакомил дельтовцев с друзьями, представляя их как своих телохранителей – «персональный эскорт». Выпивали они за отдельным столиком, но он неизменно посылал им угощение. Он мог бродить по барам до самого утра и всегда знал, какие еще открыты. Он входил туда как знаменитость или популярный политик, пожимал руки знакомым, кивал направо и налево, широко улыбаясь. Домой он не торопился, и дельтовцы повсюду следовали за ним.

Но, несмотря на показную браваду, Гейси тревожился все сильнее. Преследование быстро начало сказываться на нем. Он подумывал посоветоваться со своим адвокатом, но Лерой Стивенс, который до того вел все гражданские дела «П.Д.М. Контракторс», в пятницу, 15 декабря, уехал из города на выходные, и связаться с ним было невозможно. Гейси пришлось срочно искать кого-то другого. И этим другим оказался Сэм Амиранте.

Глава 3

Джон Гейси был первым клиентом Амиранте. Хотя нет, не совсем так. Сэм в буквальном смысле слова жил в зале суда последние пять лет. Все это время он работал в службе общественных защитников округа Кук, штат Иллинойс. В общественные защитники обычно попадали начинающие юристы, стремящиеся получить опыт, выдвинуться и начать собственную практику. Именно это сделал Сэм Амиранте в конце 1978 года.

Устав носиться по судам, как курица с отрубленной головой, экономить на всем и постоянно задаваться вопросом, правильно ли он выбрал профессию, Сэм пришел к выводу, что ему пора сделать следующий шаг. За год до того его повысили до старшего общественного защитника по Третьему округу. Тем не менее денег на оплату счетов не хватало, а у Сэма недавно родился сын. И вот 10 декабря 1978 года он официально уволился с государственного поста, чтобы заняться частной практикой. Сэм был твердо намерен стать востребованным адвокатом по уголовным делам. В его практике уже попадались такие – мошенничество, нападения и даже несколько убийств.

Сэм снял себе офис в бизнес-центре Парк-Ридж вместе с еще несколькими адвокатами, своими друзьями. Купил подержанную мебель: письменный стол, стеллажи, удобные стулья. Повесил на стену диплом в рамке, лицензию на частную практику и другие документы, подтверждающие его квалификацию. И стал ждать первого клиента.

Полагая, что ожидание может затянуться, Сэм являлся в офис в повседневной одежде – джинсах и свитере. В Чикаго стояли холода, и не имело смысла наряжаться в деловой костюм, пока он не выступает в суде.

По крайней мере, Сэм так думал. Каково же было его удивление, когда 15 декабря, спустя буквально пару дней после его воцарения в новом кабинете, ему позвонил шапочный знакомый.

– Сэм, можешь оказать мне услугу? – раздалось в трубке. – Это Джон. Джон Гейси.

Все в северных пригородах Чикаго знали это имя. Гейси претендовал на участие в местной политике: постоянно старался быть на виду, много рассуждал о своих знакомствах в высших сферах, как будто надеясь, что часть их славы перейдет и к нему. Тем не менее он был человеком приятным, пускай и немного хвастливым. Джон всегда был готов прийти на помощь – неважно, надо было позаботиться об установке нового дорожного фонаря или о состоянии газонов на какой-нибудь улице. Ему не было равных в организации благотворительных мероприятий: он очень быстро распространял билеты и созывал гостей, приводя с собой минимум десятерых человек. Правда, те обычно оказывались неловкими подростками и выглядели так, будто впервые надели парадный костюм. Это были парни из его фирмы – подсобные рабочие со строительства.

Помимо прочего, Джон исполнял обязанности руководителя и казначея Службы городского освещения в Норвуд-парке, которой Сэм Амиранте оказывал юридические услуги. Собственно, поэтому они и были знакомы.

– Что случилось, Джон? – ответил он.

– Ты, кажется, знаком со всеми копами в Дес-Плейнсе, Сэм?

– Ну да, я знаю большинство из них. Мы же в одном здании сидели. Да и пересекались почти по всем делам. А что?

– Понимаешь, они зачем-то пустили за мной «хвост». Понятия не имею, что стряслось, но это начинает вредить моему бизнесу. Если честно, я вне себя, Сэм. Буквально с ума схожу. Может, ты поспрашиваешь у них? Постараешься узнать, чего им надо? С какой стати они мне досаждают?

Голос у него был расстроенный.

– Погоди минутку. Объясни подробнее – что значит они «пустили за тобой «хвост»?

Грешным делом, Сэм подумал, что у его знакомого простая паранойя и слежка – плод его воображения. Но тот продолжил:

– Если я хочу поесть в ресторане, двое сразу увязываются за мной. Заезжаю на заправку – они стоят и ждут, пока я залью бензин. Куда бы я ни ехал, они следуют за мной по пятам. Я пробовал отрываться от них, но они всегда меня нагоняют. Сидят в машине перед моим домом всю ночь. Даже соседи уже жалуются.

Кажется, дело было не в паранойе.

– И сколько это продолжается, Джон?

– День-другой.

– И у тебя нет никаких предположений, чем это может быть вызвано?

– Они вроде упоминали про какого-то мальчишку, который сбежал из дома. Я его знать не знаю. Беглые мальчишки не по моей части.

– Давай-ка я позвоню и поспрашиваю.

– Буду премного тебе обязан, Сэм. Уж поверь, я умею оплачивать долги.

– Не сомневаюсь. Перезвони мне завтра.

– Спасибо, дружище.

Сэм повесил трубку и постарался вспомнить, когда видел Джона в последний раз. Ну конечно – он приглашал его к себе, когда они с женой затеяли перестраивать дом. Джон был подрядчиком и брал такие заказы. Им хотелось пристроить дополнительную детскую для их маленького сына Джона. В конце концов они отказались от своих планов, поскольку пристройка дорого стоила. Теперь, став частным адвокатом, Сэм рассчитывал поправить свое финансовое положение.

Джон Гейси позвонил правильному человеку. Амиранте был абсолютно предан своей работе и полностью погружен в нее. Он давно привык к тому, что адвокаты трудятся круглые сутки, без выходных и отпусков. Ему это даже нравилось. Он ненадолго задумался о том, почему Гейси выбрал именно его. Возможно, из-за его знакомств? Действительно, служба общественных защитников располагалась в одном здании с полицейским участком Дес-Плейнс, и он знал всех тамошних копов. К тому же он был общительным и симпатичным парнем. По-итальянски дружелюбным, открытым и разговорчивым. Все знали его, и он знал всех.

Амиранте принимал участие в политической жизни Чикаго, а это не могло не произвести на Гейси впечатление. Он водил дружбу с прокурорами округа Кук. Стороннему человеку может показаться, что адвокат и прокурор, выступающие по разные стороны, являются непримиримыми врагами. В действительности это не так. Юридическое сообщество в округе Кук было сравнительно небольшим и довольно тесным. Прокуратура с адвокатурой работали рука об руку. И многие их представители дружили между собой.

Поэтому Сэм без промедления набрал номер офиса окружного прокурора. Первое, что его удивило, – с ним не хотели говорить. Точнее, говорить по существу. От него отделывались под разными предлогами и ограничивались туманными намеками. Однако дело явно было серьезное. И могло вот-вот просочиться в прессу.

В конце концов Сэм дозвонился до помощника прокурора Терри Салливана, надзирателя прокурорской службы по Третьему округу. Весь последний год Терри был его непосредственным соперником, так как сам Амиранте возглавлял в округе службу общественных защитников. Они работали вместе над многими делами и успели сдружиться.

Терри был приметным молодым мужчиной: высокий, светловолосый, голубоглазый, он источал характерный ирландский шарм. Однако нельзя было недооценивать его: в зале суда Терри набрасывался на соперников с бульдожьей хваткой. Прознав о том, что Терри занимается делом Гейси, Амиранте позвонил ему.

Они немного поболтали о пустяках: Салливан спросил, как Сэму частная практика, – обычные вежливые фразы. Но стоило Амиранте упомянуть Гейси, как Салливан помрачнел.

– Это грязное дело, Сэм. Мы у него на хвосте и вот-вот утопим.

Похоже, Терри не шутил.

– Да ладно тебе! – возразил Амиранте. – Этот парень из демократической партии. Руководитель избирательного участка Норвуда, черт подери. У него успешный бизнес. Его тут каждая собака знает. А вы делаете из него маньяка? Похитителя детей?

– Вообще-то именно так, дружище. Он нехороший человек. Очень нехороший. Детали я разглашать не могу, но скажу тебе так: с ним нечисто.

– Но доказательств у вас нет, иначе вы уже выложили бы карты на стол. Вы портите Гейси деловую репутацию, ты это понимаешь? На основании одних только подозрений. Да, он оказался не в то время не в том месте. Ну и что? Я хотел попросить тебя поумерить пыл своих людей. Притормозите со слежкой. Хотя бы до тех пор, пока не будете достаточно уверены.

– Мы и так достаточно уверены, Сэм.

– Но предъявить вам нечего, верно?

Амиранте решил, что Салливан использует старый юридический трюк: притворяется, что ему известно больше, чем на самом деле, в попытке заставить оппонента выдать информацию.

– Этого я не говорил. Ты же сам понимаешь, как тут все работает, Сэмми. Я не могу рисковать своим расследованием. Ничего личного.

«Он нехороший человек. Очень нехороший. Детали я разглашать не могу, но скажу тебе так: с ним нечисто».

Теперь Амиранте был по-настоящему заинтригован.

– А ты понимаешь, что я могу подать иск против полиции Дес-Плейнс? Это же преследование, Терри, самое настоящее. Мы получим ограничительный ордер. Конечно, я не могу начать действовать, не посоветовавшись с клиентом. Но предупреждаю тебя, что именно это и буду рекомендовать. Ты не оставляешь мне выбора.

– Поступай как считаешь нужным, Сэм.

Терри Салливан понимал, что угроза Амиранте реальна. Но все равно отказывался говорить. Ясно было одно – вокруг первого клиента Сэма заваривается серьезная каша.

– Буду держать тебя в курсе, Терри. И ты обо мне не забывай. Как только подам жалобу, сразу пришлю тебе копию.

После разговора с Салливаном Амиранте позвонил мэру Дес-Плейнс Хербу Вольбердингу, с которым тоже был лично знаком по работе в демократической партии. Подробностей дела тот не знал или не хотел рассказывать, но подтвердил, что Гейси у полиции на крючке.

Сэм набрал номер Джона. Тот рассказал, что у него в доме был обыск. Все время, пока полицейские шарили на Саммердейл, самого Гейси держали в полиции. Мало того, у него конфисковали много памятных вещей, да еще и машины забрали на экспертизу. Салливан об этом не упоминал, и Амиранте заподозрил неладное. Он велел клиенту немедленно приехать к нему в офис в Парк-Ридж.

С 11:30 15 декабря 1978 года Джон Гейси официально стал клиентом Сэма Амиранте.

Он вошел в кабинет адвоката с широкой улыбкой, как будто ничего не случилось. И это тоже показалось Сэму подозрительным, ведь невиновный человек не стал бы притворяться, что у него все в порядке, когда за ним ходит полиция, а у него в доме проводят обыск.

– Итак, Джон, не буду скрывать, что ты у копов под подозрением. Собственно, ты – объект расследования, которое полиция Дес-Плейнс проводит в связи с пропажей Роба Писта. Давай начнем вот с чего: скажи мне, какие у них могут быть для этого основания?

– Да никаких, Сэм, приятель!

– Понимаешь, Джон, основания наверняка есть. Иначе они никогда не получили бы ордер. Может быть, ты расскажешь мне, что произошло? С самого начала.

Гейси – уже в который раз – поведал про заказ из «Ниссон-Фармаси». Потом про обыск и слежку. Он сидел, вольготно развалившись в кресле, нога на ногу, и рассказывал о событиях последних дней, представляя их исключительно как небольшие неудобства в своей жизни. Этот человек был полностью расслаблен. С таким же успехом они могли обсуждать футбольный матч или вопросы местной политики. Он постоянно не к месту поминал своих знакомых – богатых и знаменитых. Казалось, Гейси не осознает тяжести ситуации. Его подозревали в похищении несовершеннолетнего, а то и в чем похуже, а он похвалялся своими связями в демократической партии. Упомянул о знакомстве с шефом Альфано, начальником полиции Дес-Плейнс. Мол, старик Альфано мог бы все уладить в два счета. Они же сидели вместе на благотворительном балу, черт побери!

Вскользь он бросил, что полиция могла заинтересоваться им из-за наркотиков. Вроде как Фил Торп по секрету ему сообщил, что выращивает травку на крыше здания, в котором находится другая его аптека, на Калифорния-авеню. Что, если кто-нибудь из служащих это подслушал? Правда, пока что полицейские ни разу о травке не упоминали.

В разговоре всплыло, что, когда копы приезжали к нему взять показания, их было четверо.

– Это очень необычно, Джон, – заметил Амиранте, – отправлять четырех офицеров полиции взять показания у потенциального свидетеля.

– Да они еще и дежурство поставили у меня перед домом. Мы с Росси видели.

– Тебя караулили всю ночь?

– Ну как сказать… Понимаешь, у Росси был при себе косячок, ну мы и решили от них избавиться. Потом я малость выпил и принял пару таблеток валиума. В общем, в участок я не торопился. Приехал в четвертом часу утра, а к тому времени и показания у меня брать было некому. Они мне велели вернуться утром. Я-то думал, копы работают и по ночам.

– И что, ты пришел на следующее утро?

– Ну да. Проснулся пораньше, позвонил в пару мест – надо было похороны дяди организовать. Сходил подстричься. В парикмахерской, правда, очередь была, еще двое передо мной. Позвонил оттуда Козенчаку, спросил, надо ли приезжать, раз такие дела. Он сказал, надо. Ну, я приехал, после одиннадцати. Просидел там чуть ли не весь день.

– Писал показания?

– Вроде того. Они меня посадили в переговорную с каким-то парнем по имени Джим. Я закончил, хотел уезжать, а они прицепились: не сейчас, еще немного… Хоть по телефону дали позвонить.

– А ты спрашивал, можешь ли уйти?

– Да я орал на них в голос! Потом этот, из офиса прокурора, как его… Салливан, ко мне пришел. Сказал, что меня скоро отпустят, чтобы я чуток потерпел. Ну и я позвонил Лерою Стивенсу.

– А он?

– Приехал и велел, чтобы меня отпустили. Посоветовал подписать «права Миранды»[1].

– Ты подписал?

– Ага.

На месте Лероя Сэм не позволил бы клиенту подписывать документ, но было уже поздно.

– В любом случае тот факт, что они тебя не арестовали, указывает, что у них нет против тебя доказательств. Думаю, нам надо переходить в нападение. Засудим их! Это преследование, явное и неприкрытое. Если, конечно, ты ничего не скрываешь от меня, Джон.

– Я рассказал тебе все, что помню, Сэм. Вообще все.

Выйдя проводить Джона Гейси, Сэм Амиранте увидел перед бизнес-центром машину наблюдения. Полицейских из «Дельты» он знал в лицо, поэтому подошел к офицеру Шульцу, сидевшему за рулем с сигаретой в зубах.

– Привет, – сказал он. – Я Сэм. Сэм Амиранте.

– Да мы же знакомы, Сэм. Ты работал в общественной защите, верно?

– Да, а теперь буду представлять мистера Гейси. Он знает, что за ним ведется слежка.

– Ну еще бы, – ухмыльнулся Шульц. – Никто и не скрывал.

Адвокат ухмыльнулся в ответ и протянул ему свою свежеотпечатанную визитную карточку с просьбой сразу же позвонить, если его клиент будет арестован. На этом они с Шульцем расстались. Сэм отправился изучать законодательную базу для подачи жалобы на преследования со стороны полиции. Он понимал, что пресса вот-вот вцепится в это дело, и считал, что лучше будет, если первой в газетах появится статья о преследованиях гражданина копами, чем материал о пропавшем подростке, в исчезновении которого этого гражданина подозревают.

Однако полиция не разделяла его взглядов. Поиски исчезнувшего Роберта Писта стремительно превращались в расследование по делу Джона Гейси. Детективы выяснили, что найденное при обыске кольцо выпускника Мейн-Уэст-Хай с инициалами Дж. А. Ш. принадлежало Джону Шику. А сам Шик числился пропавшим без вести с января 1977 года.

При изучении списков временных сотрудников «П.Д.М. Контракторс» полицейским попалось имя Грегори Годзика. Того в последний раз видели 12 декабря 1976 года. А Джеймса Маццару из этого же списка в прошлом году нашли мертвым в Дес-Плейнс-ривер.

Стремясь выяснить всю подноготную Гейси, детективы обратились к его бывшей жене, Кэрол, и та посоветовала им переговорить с парнем, который когда-то работал у Джона и дружил с ним, Джоном Бутковичем. Правда, тут имелась проблема – Буткович тоже куда-то подевался. Сам Гейси утверждал, что «Маленький Джон» – это была кличка Бутковича – уехал из города.

Выходило, что уже как минимум четверо юношей, связанных с Гейси, пропали без вести, а один утверждал, что подрядчик изнасиловал его. Иными словами, если вы были парнем и ваши с Гейси пути пересекались, вы могли в скором времени исчезнуть без следа. Вот только доказательствами, связывающими Гейси с этими пропажами, полицейские не располагали и потому предпочитали держать язык за зубами. Следственная группа понимала: если информация просочится в прессу, Гейси может сбежать из-под их юрисдикции. Действовать следовало быстро и тихо.

Внезапно им пришел на помощь подчиненный и вроде как приятель Джона Гейси Дэвид Крэм. Он сам позвонил в участок и согласился сразу же приехать. На этот раз Крэм был куда разговорчивей. Он рассказал про то, как квартировал у Гейси – платил за комнату 25 долларов в неделю. Однажды он увидел в гараже босса несколько бумажников с документами. В одном были действующие права, и Крэм спросил, можно ли их взять. По возрастному цензу ему еще не продавали спиртное в барах, поэтому Дэвид и хотел заполучить чужие документы. Однако Гейси ответил, что эти права лучше не брать. На вопрос почему Гейси объяснил: «Потому что все эти люди мертвы».

Адамс с Пикеллом, проводившие допрос, изумленно уставились на Крэма.

– Вы не могли бы повторить? – попросил Пикелл.

– Мертвы. Их нет в живых.

Дальше Крэм упомянул о том, что Гейси и у него как-то забрал бумажник. Крэм считал, что таким образом босс пытался воздействовать на него – психологически подавлять. Также он подарил ему наручные часы. Достал из шкатулки у себя на комоде. А когда Крэм спросил, чьи это часы, ответил: «Мертвеца».

Закончив с допросом Крэма, офицер Адамс захватил с собой Каутца и поехал побеседовать с родителями Джона Шика. Миссис Шик, мать Джона, утверждала, что в последний раз видела сына 20 января 1977 года – два года назад. Они с мужем пытались искать Джона, но безрезультатно. Когда они приехали в квартиру, которую он снимал, все вещи там были на месте; судя по всему, уезжать из города юноша не собирался. На столе лежали наполовину заполненные бланки для налоговой службы за 1976 год.

Родители оплатили квартиру Джона до февраля и оставили вещи в ней, уверенные, что сын скоро вернется.

Несколько раз полиция Чикаго уведомляла их, что Джона видели в городе. Такое часто случается в делах об исчезновении. Поэтому супруги Шик не теряли надежду. Полиция присвоила поискам юноши низкий приоритет – зачем искать того, кто очевидно жив, но не хочет показываться?

В феврале Джон так и не объявился, и родители перевезли его вещи из квартиры к себе домой. При этом они заметили, что не хватает его портативного телевизора и радиоприемника. Чуть позднее из полиции пришло сообщение, что Джон продал свою машину. Продавец утверждал, что Шику нужны были деньги, чтобы уехать из Чикаго. Кажется, машина была задействована в каком-то происшествии, но Джон подозреваемым не числился. Дело пока не закрыли, но расследование практически не велось.

Офицеры Адамс и Каутц первыми за долгое время проявили интерес к исчезновению Шика, и его мать снова прониклась надеждой. Она передала им все бумаги сына, включая документы на машину. До исчезновения Джон Шик ездил на белом «Плимуте-Сателлит» 1971 года выпуска.

Адамс с Каутцем сразу вспомнили, что такой же «Плимут» уже фигурировал в расследовании: на нем ездил Майкл Росси, помощник Гейси. При проверке идентификационных номеров всплыл интересный факт: они были идентичны, за исключением одной цифры. Майкл Росси ездил на машине Шика! Другую цифру могли вписать в свидетельство по ошибке или намеренно, чтобы запутать следы, если машина была украдена. Но для детективов это не имело значения. Таких совпадений не бывает.

И тут кто-то из следственной группы спросил:

– А разве Росси не упоминал, что купил машину у своего босса?

Уже как минимум четверо юношей, связанных с Гейси, пропали без вести, а один утверждал, что подрядчик изнасиловал его. Иными словами, если вы были парнем и ваши с Гейси пути пересекались, вы могли исчезнуть без следа.

Родители шестнадцатилетнего Грегори Годзика также не представляли, где может находиться их сын. Он числился пропавшим с 12 декабря 1976 года, и за это время супруги Годзик потратили больше пяти тысяч долларов на частного детектива, так и не приблизившись к ответу на вопрос, куда Грегори подевался.

В последний раз подростка видели с его девушкой около половины второго ночи указанного числа. Прощаясь, он упомянул, что собирается прокатиться на вечеринку в Найлзе, Иллинойс. Его машину действительно нашли там – но не самого Грега. К сожалению, как в случае с Шиком и многими другими пропавшими, после исчезновения в полицию поступали сообщения, что Грегори видели в городе. Полицейские пришли к выводу, что Годзик сбежал из дома.

В 1976-м Годзик работал в «П.Д.М. Контракторс». Детективы допросили владельца фирмы, мистера Гейси, но тот о местонахождении мальчика ничего не знал. Тем не менее он отправил родителям Годзика чек за выполненную им работу. Гейси утверждал, что Годзик был хорошим работником и сам сильно беспокоился из-за его пропажи.

Адвокат Гейси грозил жалобой и ограничительным ордером. Ни один судья не позволил бы полицейским так откровенно и настойчиво преследовать гражданина страны без веских на то оснований. Слежка вредила его бизнесу и репутации в сообществе – что это, как не нарушение гражданских прав? Пока что у детективов были только заявления о том, что Роб Пист «собирался спросить подрядчика о работе», но никто не видел, чтобы Гейси действительно разговаривал с Пистом. Машину Шика Гейси купил у него, а потом продал Росси законным порядком. Годзик мог сбежать из дома, как множество подростков до и после него. Тот факт, что он работал на Гейси, еще ничего не доказывал. То же самое касалось Чарльза Маццары. Строительство – сезонная работа. Подростки подрабатывали у Гейси, продолжая жить своей жизнью. У них случались несчастливые романы, им предлагали переехать и поработать где-то еще. Очень жаль, что они не ставили родителей в известность о своих перемещениях. Но Гейси в этом не был виноват. Джеффри Ригнэлл – единственный реальный пострадавший, который заявил на Гейси, – сам сел к нему в машину в районе, изобилующем геями-проститутками. Да и привезти его на допрос пока не представлялось возможным.

Следствию срочно требовался прорыв, иначе дело грозило развалиться.

И такой прорыв произошел. После первого короткого разговора с Ким Байерс – кассиршей из «Ниссон-Фармаси» – детективы никак не могли встретиться с ней. Ким была пловчихой, участвовала в соревнованиях и много тренировалась. Наконец им удалось побеседовать. И детективы показали ей корешок квитанции, найденной в помойном ведре в доме Гейси. Без особой надежды, кстати сказать. Кто мог знать, что этот билет окажется выигрышным!

Ким сразу узнала корешок. В понедельник, 11 декабря, в день исчезновения Роба Писта, она сдала в «Ниссон» пленку на проявку. Заполнила квитанцию, проставив там свое имя и адрес, и оторвала корешок. Роб как раз одолжил ей свою куртку, потому что за кассой было очень холодно. Каждый раз, когда кто-нибудь входил или выходил, на нее дуло ледяным ветром. Роб ее пожалел.

Корешок квитанции Ким сунула в карман голубой дутой куртки Роба Писта. Она прекрасно это помнила. Она не очень беспокоилась, как заберет фотографии. Она ведь работала в аптеке – корешок не был ей нужен. Ким хотелось, чтобы Роб, заметив клочок бумаги у себя в кармане, обратился к ней. Он очень нравился Ким. Она бы не отказалась сходить с ним на свидание.

Теперь у полиции имелось железное доказательство того, что Роберт Пист был в доме Джона Уэйна Гейси! Та самая улика, которую они столько пытались отыскать. Столь же надежная, как отпечатки пальцев.

Но и адвокат подозреваемого, Сэм Амиранте, не дремал. За прошедшие дни он успел подать жалобу на полицию Дес-Плейнс и ожидал, когда судья примет решение о выдаче ограничительного ордера. После этого уже не смогли бы следовать за Гейси по пятам, да и получение ордера на обыск или арест значительно бы осложнилось.

Сэм понимал, что рискует, обращаясь в суд. Любая жалоба, поданная туда, по определению считается публичным документом. А это означает, что пресса может прознать о ней. Так и вышло.

Двадцатого декабря, за пять дней до Рождества, в чикагской газете «Дейли Геральд» была опубликована статья об исчезновении Роберта Писта. Пресса наконец-то проведала об этом деле и не собиралась молчать.

Пропавший сын – родители опасаются худшего

Средний сын любящей семьи, Роберт Пист, никогда не пропустил бы день рождения своей матери 11 декабря. Он был не из таких детей.

– Роб всегда заботился о наших чувствах, – сказала корреспонденту мать мальчика Элизабет Пист. Когда он не вернулся с работы, куда она заезжала за ним, родные начали волноваться. Позднее тем же вечером они позвонили в полицию Дес-Плейнс.

Это было неделю назад. С тех пор Роберт Пист так и не вернулся домой. Его родители уже готовы к худшему. Полиция Дес-Плейнс предполагает, что мальчик погиб.

– Мы боимся, что это действительно так, – говорит отец мальчика Гарольд Пист. – Любая информация может помочь.

Вечером в понедельник Элизабет, Гарольд и их старшие дети ждали Роба в своем комфортабельном доме по адресу 2722, Крейг-драйв.

Странная задержка сына сильно тревожила миссис Пист. Стройная брюнетка с карими глазами, она выкурила за полчаса пять сигарет. В комнате, освещенной гирляндами на рождественской елке, скопился дым.

Гарольд, мужчина среднего роста и среднего возраста, с густыми темными волосами, зачесанными назад, сидел в велюровом кресле. Казалось, ему в нем неудобно.

Своего сына они описывают как послушного мальчика, члена школьной команды по гимнастике. Роб ухаживал за девушками, любил играть в пинбол и увлекался электроникой.

Гарольд, бухгалтер чикагской упаковочной фирмы, говорит:

– Мы всегда были очень близки… знали все мысли друг друга.

Всю жизнь Гарольд участвовал в скаутском движении и гордился тем, что его сын заслужил почетное звание Старшего отряда.

Последним из членов семьи Роберта видела мать. Она заезжала забрать его с работы, из «Ниссон-Фармаси», по адресу 1920 Тауи-авеню.

Миссис Пист говорит, что приехала в магазин в девять вечера, чтобы забрать сына. Они встретились в торговом зале.

– Он сказал, что должен выйти с кем-то переговорить. Обещал вернуться через пару минут. Я не обратила на это особого внимания, и я не знала, будет он говорить снаружи или внутри магазина… я просто сказала: «Подожду тебя тут».

Миссис Пист утверждает, что знала – Роб хотел поговорить с кем-то о подработке на лето. Но ей не было известно, кто этот человек.

Несколько минут спустя она выглянула на улицу проверить, где Роб, но не увидела его.

В одиннадцать вечера Гарольд позвонил в полицию. Семья с самого начала знала, что с Робом что-то произошло.

Миссис Пист сказала, что обычно, когда сын работал по вечерам, она забирала его из школы, подвозила до «Ниссон», а потом возвращалась и увозила домой.

– Мы встречались около школы в 17:45, заезжали домой перекусить, а потом я везла его на работу. Иногда брала горячий обед для Роба прямо в машину. Мы не хотели, чтобы он разгуливал один по темноте.

Родные мальчика не знают, что делать дальше, но им бы не хотелось, чтобы о деле их сына забыли. Возможно, кто-то был в тот вечер в магазине и что-то видел – любая информация может помочь в расследовании.

– Возможно, если люди прочтут о Робе в газете, они что-то вспомнят и позвонят, – говорит миссис Пист.

Она утверждает, что после того, как по городу были расклеены листовки с портретом Роба, двое человек звонили в полицию насчет его исчезновения.

Полиция обыскала реку Дес-Плейнс-ривер и заповедник в округе Кук. Также проводились поиски с вертолета и с помощью собак. О судьбе Роберта Писта до сих пор ничего не известно.

В тот же день Сэм Амиранте получил от Гейси встревоженный звонок. Клиент и без того часто звонил ему – Сэм уже жалел, что при первом разговоре сказал Гейси обращаться в любое время. Он понял это буквально: звонки от него поступали днем и ночью, хотя Гейси знал, что маленький сын Сэма лежит в больнице и адвокат разрывается между ним и делом, которое взялся вести. Но этот звонок был совсем другим.

– Я должен приехать повидаться с тобой… сегодня же, – сказал Гейси торопливо. – С вами обоими – с тобой и Стивенсом.

– Джон, я не вижу в этом никакой необходимости, если только у тебя не появилось важных новостей. Ты же знаешь, что у меня ребенок лежит в больнице. Рождество на носу, Джон. Ты уже купил всем подарки? Может, займешься этим?

– Погоди, Сэм. Понимаешь, чертовы копы дышат мне в затылок. Для меня это совсем не обычное Рождество. Я должен с вами повидаться. Прямо сегодня. Вечером.

– Ладно, Джон, – утомленно вздохнул Амиранте. – Приезжай. Сегодня в десять тридцать. Я сам свяжусь со Стивенсом и попрошу его заглянуть.

Амиранте дозвонился до Стивенса, и тот, тоже без особого энтузиазма, согласился приехать к нему в офис к половине одиннадцатого вечера.

Однако Гейси в назначенное время не появился. Амиранте со Стивенсом начинали сердиться. Они и так забросили все дела, забыли о семьях и приближающемся Рождестве, чтобы переговорить с клиентом. Ну и где же он? Без четверти одиннадцать на столе Амиранте зазвонил телефон. Гейси сообщал, что задержался, но уже едет. Амиранте выразительно закатил глаза.

Гейси явился в половине двенадцатого. Он выглядел разбитым, издерганным и напуганным. Первым делом он спросил у Амиранте, нет ли в офисе чего-нибудь выпить. Адвокаты разозлились еще сильнее. Стояла ночь, на улице сыпал снег, они были вынуждены сидеть в офисе, а клиент хотел просто выпить с ними! Понимая, что от Гейси ему все равно не отделаться, Амиранте сказал, что сейчас спустится вниз и достанет из машины бутылку бренди, которую ему подарили в службе общественных защитников, когда он увольнялся.

Проходя по парковке, Сэм заметил двух несчастных дельтовцев, карауливших Гейси. Им явно было неуютно в автомобиле, стоявшем среди снежных заносов.

Амиранте наклонился к водителю и жестом показал опустить стекло.

– Похоже, он тут задержится. Если хотите, можете подождать у меня в приемной. По крайней мере, там тепло.

Полицейские явно обрадовались. Переглянувшись с напарником, водитель кивнул головой:

– Ага, Сэм. Спасибо.

Это был Майк Альбрехт, с которым они были знакомы по прежней работе.

В холле Амиранте снова обратился к ним:

– Хотите чего-нибудь?

Он поднял вверх бутылку, чтобы показать, на что намекает.

Полицейские отказались.

– Ладно, располагайтесь тут.

Амиранте запер стеклянную дверь, отделявшую приемную от остального офиса.

Когда он вошел в кабинет, Гейси со Стивенсом сидели молча. Сэм поискал, во что можно налить бренди, но ему попались только пластиковые стаканчики из кофейного автомата. Он плеснул бренди клиенту – наполовину, – и тот махнул головой, прося добавки. Амиранте налил стаканчик до краев. Гейси вдохнул крепкий спиртовой аромат. Взял стаканчик и одним махом опрокинул в рот. Не ставя его на стол, протянул к Сэму:

– Еще.

Второй стаканчик он тоже опустошил одним глотком.

– Ладно, Джон. Ты хотел выпить – ты выпил. Теперь давай к делу. Ты сказал, у тебя для нас важная новость.

Джон начал повторять всю историю с самого начала: «Ниссон», полиция, обыск…

– Джон! – уже не сдерживаясь, заорал Амиранте. – У нас нет ни времени, ни желания выслушивать эту чушь снова и снова! Какого черта ты притащил нас сюда посреди ночи? Ты сказал, что нам предстоит важный разговор. Так в чем дело?

Сэм схватил со стола номер «Дейли Геральд» со статьей о Роберте Писте и сунул в руки Гейси. Ткнул пальцем в фотографию мальчика. Палец едва не прорвал бумагу.

– Видишь этого пацана? Видишь его? Он был хорошим парнем. Хорошим сыном хороших родителей. А теперь пропал!

Сэм заходил по кабинету туда-сюда.

– Ты неспроста позвал нас сюда, Джон! Ты сказал, нам надо поговорить. Что ты хотел рассказать, а?

Гейси следил за ним опухшими глазами в красных прожилках. Он тяжело, медленно поднял голову. Кивнул на фотографию Писта.

– Этот пацан, – произнес он хрипло, – этот пацан мертв. Мертв. А труп плавает в реке.

Амиранте показалось, что время остановилось. Он посмотрел на Стивенса, потом снова на Гейси. Значит, полицейские, и Салливан, и дельтовцы были правы. А он ошибался. Он хотел верить своему клиенту. Надеялся, что тот скажет, что отвез Роба на автобусный вокзал, или что Роб подселился к Росси или Крэму, или что Роб получил работу и не захотел возвращаться домой. Что угодно, только не это.

Мутные глаза Гейси таращились на адвоката.

– Так много… – пробормотал он. Повернулся к Стивенсу, опять к Амиранте. – Я был судьей… присяжными… и палачом для множества людей. А сейчас собираюсь стать своим собственным судьей, присяжными и палачом.

Стивенс сидел белый как мел, с разинутым ртом и выпученными глазами. Сердце Амиранте яростно колотилось. Неужели это правда? Сэм медленно опустился в кресло.

– Что ты хочешь сказать, Джон?

– Только не перебивайте, – предупредил Гейси. – Я хочу сделать по-своему. Я сам буду себе судьей, присяжными и палачом. Ладно, Сэм? Мы договорились?

«Я убивал людей. Гребаных проститутов. Ворюг и мошенников. Гребаные вруны! Все эти мальчишки… Хотя нет, бывали и постарше. Я всех и не помню. Около тридцати».

Речь его была сбивчивой, глаза бесцельно блуждали.

Амиранте повторил:

– Что ты хочешь сказать?

– Я убивал людей, – последовал ответ. – Гребаных проститутов. Ворюг и мошенников. Никогда за всю свою жизнь я никого не принуждал к сексу. Ни единого раза! Это было за деньги… в большинстве случаев. Деньги… Этим жадным сволочам только они и нужны… Вечно они меняют условия, просят больше и больше. Гребаные вруны! Все эти мальчишки… Хотя нет, бывали и постарше. Я всех и не помню. Около тридцати… Точно не скажу.

– Тридцать человек? – охнул Амиранте. Ему казалось, что он может лишиться чувств. Он с трудом дышал. Не знал, что думать и что делать.

– Нет! Тридцатилетние… но да, их около тридцати. Примерно так. Я бы сказал, по меньшей мере тридцать.

Гейси сделал паузу.

– Я их похоронил. Закопал их всех. Хотя нет, тут тоже поправочка. У меня закончилось место, и некоторых я выкинул в реку. В чертову Дес-Плейнс-ривер. В воду.

Хотите узнать, когда я убил впервые? Я вам расскажу. Но только позвольте мне сделать все самому… как я хочу. Как мне нравится. Вы же не будете возражать, да, Сэм? Лерой? Я сам обо всем позабочусь. Я знаю, что надо делать. Мне все равно не выпутаться. Но никакой тюрьмы. Это же игра, вы понимаете, просто игра! Хотите узнать о ней? Хотите? Вам интересно?

Да, и я сразу предупреждаю, парни, – я не педик. Ненавижу гребаных педиков. Больше всех на свете их терпеть не могу. Вам ясно? Я ведь тебе уже говорил, Сэм. Ты уже знаешь. Просто у меня свободные взгляды на секс. Либеральные. Наверное, меня можно считать бисексуалом. Пожалуй, так. В общем, случилось вот что. Было второе января… может, третье… нет, кажется, второе… Потому что я… я повез Кэрол праздновать Новый год. Мы с ней подзагуляли. Пошли в «Бруно», просидели часов до трех утра. Потом поехали ко мне. Мы тогда еще не были женаты. Только встречались и… почему-то мамы не было дома, хотя я жил с ней вместе. Она… наверное, она поехала к сестре. Ну да, она не хотела, чтобы я садился за руль пьяный… а сама она не водит… Видно, осталась у тетки Леони. В общем, ее не было.

Его мысли петляли, и за ними трудно было уследить. Гейси перескакивал с одной темы на другую.

– Мы с Кэрол трахались всю ночь. Знаете, она ведь тогда забеременела. Забеременела, а потом у нее был выкидыш. В общем, я отвез ее домой. Где-то в семь утра.

– О чем ты толкуешь, Джон? Когда вообще это было?

– Ох… пардон… в 1972-м, а может, в 1974-м… нет, в самом начале 1972-го. Я запомнил, потому что тогда кое-кто умер. Кое-кто в моей семье. Вот только не скажу сейчас, кто именно… с отцовской стороны. Прощание было в «Дебрехте» на Западной авеню. Отцовская родня всегда обращается туда. В общем, я высадил Кэрол в семь утра… была суббота… кажется. Ну и я поехал на поминки… да, после прощания кто-то устраивал поминки. Может, это я их устаивал, точно не помню. Но в общем все много пили, а еще играли в карты. На поминках всегда много пьют. Потом ругаются – так обычно бывает. Я не люблю скандалов, вот и решил свалить.

Был, наверное, полдень, когда я уехал. Покатался туда-сюда, поехал на Кларк-стрит. Припарковался возле автобусного вокзала «Грейхаунд». И там мне попался тот парнишка. Видите, я стараюсь все вспомнить, но не очень получается. Столько времени прошло, да и я был пьян… Не скажу, о чем мы с ним говорили. И имени его я не спросил. Кажется, я просто заговорил с ним… о чем-то… Память мутится, да. Но вроде он говорил, что у него есть свободное время… надо дождаться автобуса… а пока как-то провести день… ему завтра уезжать.

– Как он выглядел? – перебил Гейси Сэм Амиранте.

Он все еще не мог поверить, что клиент рассказывает ему про свое первое убийство – одно из многих. Так бывает только в кино или детективных романах. Но не в реальной жизни.

– Блондин лет двадцати. В «Ливайсах»… куртке… охотничьей. На ремне большая пряжка… Рубашка голубая в белую клетку. Точно не помню. Ну да, светлые волосы, короткая стрижка, голубые глаза и фланелевая рубашка… Все как в тумане, но я помню… помню… Он сказал, ему надо как-то убить время. Я сказал, что тоже свободен. Предложил прокатиться… на моей машине. А он ответил «да, здорово». Ну и мы поехали кататься. Сначала по Стейт-стрит. Там были рождественские украшения. Все в огнях… очень красиво… И мы катались, а я… я с ним болтал. Что-то про секс… как ему нравится, вроде того. Было ли у него с парнем… может, он сам отсасывал кому… Вроде он не удивился.

Потом он сказал, что проголодался… да. Мы поехали ко мне домой. По Кеннеди, прямо к моему дому. И приехали. Я сказал, что приготовлю поесть. Пожарил сосиски. Мы выпили. Сидели с ним, ели и выпивали. Было, наверное, часа два ночи… Потом пошли в спальню. Ту, где зеленый ковер, в заднюю, не в хозяйскую, с красным ковром. В той ковер зеленый и две кровати. Тогда я там спал. Потом, если бы мать вернулась, мы могли бы лечь по разным постелям… ну, понимаете… и мы устроились там и делали друг другу минет… по очереди, да.

Сэм Амиранте сквозь зубы спросил:

– Джон, это было добровольно? Он не возражал?

– Черт побери, да! Конечно! Ему нравилось, и мне тоже. Он уже делал это… тысячу раз. Я сразу понял. Такого не скроешь. Да и как можно заставить кого-то сосать твой член? Я хочу сказать, это не бывает насильно! Даже под дулом пистолета… он же может его откусить, разве не ясно? Начисто! Раз – и нет! Как гребаный хот-дог! Кто будет так рисковать? Надо сильно хотеть минет, чтобы так рискнуть! Я никогда никого не принуждал к сексу. С какой стати? Зачем? Что за удовольствие? Может, ты мне скажешь? Кому такое понравится? Нет, ничего хорошего. Ничего хорошего. Ну и в общем, мы уснули. Уснули оба. Я лежал в одной кровати, а он в другой. А потом я просыпаюсь, а у него нож. Он угрожал мне ножом!

– Погоди минутку, – вмешался Амиранте. – Он напал на тебя… с ножом?

Адвокаты переглянулись.

– Хотел ударить меня! Тем самым ножом, которым я открывал сосиски, моим кухонным. Нож лежал на столе в кухне. На нем были джинсы, одни только джинсы. Ни рубашки, ни носков – ничего, только штаны. И он шел на меня. Знаете – с занесенной рукой, с ножом… Хотел меня пырнуть. Ну и я его схватил, толкнул. Застал врасплох. Он не думал, что я проснусь. Мне повезло, потому что иначе он бы меня убил. Чертов ублюдок! Наверняка тысячи раз уже это делал, потому что, сами понимаете, сесть в машину к незнакомцу, в чужом городе, заниматься с ним сексом… С ним все было ясно. Но в то же время мы ведь не ругались. Не скандалили. Просто отсосали друг другу и уснули. С чего ему было на меня нападать? Они все одинаковые, эти проходимцы! Да!

В общем, я сбил его с ног. Мы боролись, катались по полу, и вот… кажется… тогда, да… он порезал мне руку… и я разозлился… ну и выхватил у него нож… отобрал нож и ударил говнюка прямо в грудь… четыре или пять раз. У меня кровь текла, и у него тоже, и я боялся, что он перепачкает мне ковер. Это меня вывело из себя. Сукин сын пачкал кровью мой ковер! Но тут я сообразил, что мы в другой спальне, а там полы деревянные. Их можно вымыть.

Джон закатал рукав и показал уродливый шрам на руке.

– Видите? Видите чертов шрам, а? Это он меня ударил… порезал меня. Конечно, я разозлился… он же хотел меня убить… Но тут он начал… понимаете, я сел на него сверху… коленями уперся ему в грудь и хотел отобрать у него нож… и тут он начал извиняться… говорил, что не собирался на меня нападать. Что ничего такого не думал. Не думал, как же! А у меня кровь все лила из руки. Он повторял, что не хотел ничего плохого. Тупой придурок! Безмозглый говнюк! Я бил его ножом, пока он не замолчал. Пока не остался только этот звук – как будто кровь булькала у него в легких. Вроде того. Я не знаю. Булькала и клокотала. Клокотала.

Ну и я перепугался до усрачки, вы же понимаете. Понятия не имел, что с ним делать. Первым делом пошел в ванную… кажется, с ножом… да… потому что хотел вымыть нож и смыть кровь с руки… вымыть руки и вымыть нож, а потом вернул нож на кухню. Снова подошел к нему… туда, где он лежал. Сам не знал, что с ним делать…

– Почему ты не позвонил в полицию, Джо? Тогда же было самое время, тебе не кажется? – задал вопрос Амиранте.

– Сам не знаю, Сэм! Мне стало страшно. Ты пойми – я ведь уже попадал в переделки… ты в курсе… сидел в тюрьме. Я думал, мне нельзя звонить в полицию… поэтому. Я не знаю. Не знаю. Я не представлял, что делать. Ну и тут я увидел, что он прямо рядом с люком… с люком в подпол… у меня под домом… ну и я открыл люк и столкнул его… просто спихнул вниз.

– Джон! Это же была самооборона! Какого черта ты не позвонил гребаным копам? – воскликнул адвокат.

– Сэм, я не знаю. Честное слово, понятия не имею. Я только-только вышел из тюрьмы. Я перепугался. Сбросил его в подпол, а потом начал… ну, начал собирать его вещи… одежду и все такое. Его шмотки… они так и валялись в спальне… на полу и на комоде… а его куртка была в гостиной… все еще в гостиной. А мне надо было ехать за Карен и ее тоже везти на поминки. Воскресенье… мы должны были встретиться с ней… ты понимаешь… на второй день поминок. А у меня тут оказался этот чертов труп! Я хотел избавиться от него. Не хотел больше о нем думать, ты понимаешь? Просто не мог. В общем, я собрал его вещи и… и его не было. То есть он лежал в подполе, но его не было, понимаешь? Я решил, что подумаю о нем после. После придумаю что-нибудь. И я его оставил там, а сам прибрал в доме и избавился от его одежды. Нашел в кармане джинсов ключ от камеры хранения… с автобусного вокзала. Да, у него в кармане. Рука у меня страшно болела. Я не знал, что делать дальше. Просто не знал.

Ну и я поехал за Кэрол, а она увидела порез у меня на руке и сказала, что нужен шов. Спрашивала, что случилось… хотела знать… черт!.. вот же гадство. Так я сказал ей… всем сказал, что резал ковровое покрытие… ну да, канцелярским ножом… ну и подрезался, вот так. Мы поехали на поминки, а потом… потом в больницу. Поехали… на поминки в «Дебрехт», я уже говорил… да, говорил. Там рядом была больница Святой Елизаветы. Мы заехали туда, и я показался врачу. Мне сделали повязку… или зашили. Потом мы вернулись на поминки. Еще моя сестра – моя сестра Джоанна – сказала, что мне надо к врачу… она же медсестра… медсестра, и они с Кэрол обе говорили, что мне надо в больницу, а потом мы вернулись на поминки.

А после поминок мы поехали с сестрой ужинать… или куда-то еще, с сестрой Джоанной, я не помню… но я… я совсем не думал о том ублюдке у меня в подполе. Выкинул его из головы… и мы ужинали с Кэрол и моей сестрой Джоанной.

– Неужели ты не испытывал чувства вины? Совесть тебя не мучила? – Сэму Амиранте начинало казаться, что Гейси не в себе. Ему определенно нужна была помощь.

– Нет, я просто… просто выкинул его из головы… Вообще о нем не думал – вот нисколечко! Так и с другими было. Я ничего не чувствовал. Большинство этих ублюдков были проститутами, как этот, первый. Такие люди сами убивают себя. Сами себя убивают, я вам говорю. Но когда я вернулся домой после ужина с сестрой и с Кэрол… я… я очень устал. Поэтому я лег поспать, а утром спустился в подпол и закопал того парня… знаете, закопал в землю. Между прочим, это было нелегко… потому что… потому что… там ведь не разогнешься. Не больше метра до пола от земли… и балки… там такие толстые балки, которые держат дом. Надо было копать сначала лопатой, а потом голыми руками, иначе никак. Но я это сделал. Сделал. Земля была мягкая, и пахло там мокрой глиной. В низинке у нас четыре дома – весь мой квартал. И у всех стоят дренажные насосы, чтобы откачивать воду. И пахнет всегда не очень приятно. Четыре дома в самом низу… мой четвертый. От запаха никак не избавиться…

Я запомнил ту чертову пряжку, большую пряжку на ремне. Я его закопал в джинсах и с этой пряжкой. Я не спросил его имя, а он не назвал, я не знаю, как его звали. Не знаю. Он был просто жадный, жалкий проститут. Я его зарыл под вторым… да, вроде вторым, опорным столбом… у восточной стены. Могу вам показать. Могу показать вам, парни. Я все вам покажу. Я знаю, где они все. Можем туда поехать.

Сэм Амиранте, вовсе не горевший желанием ехать куда-то с Гейси, сменил тему:

– Так, значит, Джон, ты говоришь, что и Роб Пист мертв? Ты ведь сказал это, верно?

– Тот парень с фотографии в газете? Ну да… мертв. Мертв. Плавает в реке.

Тут его мысли снова перескочили.

– Через месяц Кэрол переехала ко мне… это был февраль 1972-го. Притащила с собой свою гребаную мамашу, эту суку. Она мне не нравилась… мамаша, не Кэрол. Кэрол я любил. А ее мамашу ненавидел, вот прямо ненавидел. Еще у нее было двое детишек… у Кэрол… две девчушки. В июле мы поженились, и моя мама уехала от меня. Решила, двум хозяйкам не место на одной кухне. Мамаша Кэрол должна была съехать в конце лета, когда разведется. Представляете, моя мама хотела поселиться с ней вместе… снять жилье вместе с матерью Кэрол. Но ничего не вышло. Эта сука проторчала у нас почти целый год… Потом в июне… в июне 1973-го у меня был удар… я едва не умер. Доктор ко мне приезжал – доктор Льюис, он меня давно лечит – и очень рассердился, потому что я умирал, а мамаша Кэрол даже с кровати не поднялась. Так и полеживала себе, сука старая. Меня из-за нее и прихватило. Мы с Кэрол поругались – я говорил, ее матери пора съезжать. Короче, я потом сам ее выселил. Через суд.

А, да, про того парня на фотографии. Парня из газеты. Он хотел получить работу. Хотел работать у меня. Думал купить джип. Сам не знаю, что на меня нашло. Я не собирался никого снимать в тот день… ну, вы понимаете, ради секса. Сам не знаю. Парнишка искал работу. Сказал, за деньги готов на что угодно. Только и думал, как бы купить машину… да, джип, он так сказал. Я и подумал, он меня клеит. Мы поехали ко мне домой. А оказалось, ничего подобного – не клеил он меня… обычный мальчишка. Сам не понимаю, как так получилось.

После того парня, ну, про которого я рассказывал, с автобусного вокзала, я женился – почти сразу же, женился на Кэрол. Она переехала ко мне. Парней у меня долго не было, очень долго. Сами понимаете – жена, две маленькие девчушки да плюс теща. Дома не протолкнуться, как на вокзале, сами знаете. Я заказов набрал по всему городу, только и делал, что разъезжал туда-сюда. Плюс в партии работал, у демократов. Да вы и так в курсе. Устраивал разные сборища. Во дворе у себя устраивал. И еще много где. Политики всякие собирались, человек по триста-четыреста. Семья у меня была. Моя семья. Две хорошенькие дочурки, Тэмми и Эйприл. Ну да, это были дети Кэрол, но я их тоже любил. Относился как к своим. В 1974-м была гавайская вечеринка… юбки из листьев, бусы из цветов, в этом роде. Гавайские рубашки…

В 1975-м ковбойское барбекю, толпа людей. Мы с Кэрол тогда уже сильно ссорились. Ясно было, что долго нам не продержаться. Но было и хорошее, да. Бизнес мой шел в гору, и в политике везло. Я попал в совет округа. Но все-таки развелся. Стал снимать в городе парней… в Бойстауне и на Багхаус-сквер, и в центре. Хороших парней. Красавчиков. Им всем были нужны деньги. На Багхаус- сквер собирались геи-проститутки, продавали себя… любые услуги. Но это же не делает меня педиком, правда? Мы еще занимались сексом с Кэрол… изредка… не очень часто… но ругались постоянно. Я терпеть не мог ее мать… и потом, меня никогда не было дома. Я работал по пятнадцать часов в сутки, а потом ехал в центр… кружил там на машине полночи. Пил и курил травку. Иногда привозил оттуда парней к себе в гараж. Гараж был моей берлогой. Кэрол туда нос не совала. А когда она съехала, я смог приводить кого захочу в любое время.

Кэрол все равно торчала у своих подружек, а когда мама сломала шейку бедра, поехала пожить к ней в Арканзас. Короче, ее постоянно не было… даже до развода. Тогда это и произошло… то самое… что я хотел рассказать.

На меня работал тот парнишка, Джон Буткович. Кэрол знала его. Называла Маленьким Джоном. Потому что… ну, вы понимаете, я был Большой Джон, а он – Маленький. Он постоянно крутился у нас, целыми днями… играл с детишками, оставался поужинать. Кэрол он нравился. Он работал у меня где-то год… а потом мы поссорились… из-за денег. Деньги – вот где корень зла! Он заявил, что я ему должен денег. Вроде как за работу, но я… я ничего ему не был должен. Ну и я показал, что это не я ему должен, а он мне. Он мне задолжал. А не я ему. У него была квартира – отец ему дал, а он купил ковры и еще разное за счет моей фирмы «П.Д.М.», чтобы получить скидку как подрядчик. Он делал в квартире ремонт, и ему нужны были ковры. Вот он и расплачивался со мной… из зарплаты. Должен был шестьсот баксов, а отдал пока только триста. Я не сердился на него. Ничего страшного, я мог подождать. Но Джон взял в голову, что я ему задолжал, а это была неправда. Полная чушь.

И вот он заявился ко мне, приволок еще пару приятелей и стал орать, чтобы я ему заплатил, а то мне не поздоровится. Они надерут мне задницу. Я хотел их успокоить. Мы выкурили косячок, выпили по пиву… я хотел спустить дело на тормозах. А в следующий момент смотрю – он лежит на полу. Мертвый.

Постарался припомнить, как все было: вроде бы мы выпили и они ушли. Я поехал прокатиться по городу, проветриться. И опять наткнулся на Маленького Джона. Прямо на улице, на гребаной улице. Он бросился мне наперерез, снова начал кричать. Я-то думал, мы все уладили. В общем, бежит он по Шеридан-стрит и орет, чтобы я ему отдал деньги. Ну и я говорю, чтобы он садился… садился в машину. Кэрол дома не было… как-то так… И мы снова стали выпивать, а он надрался вусмерть. Правда, я тоже крепко выпил, да. И снова начался скандал, а у меня же с сердцем непорядок, да. И я его обманул. Показал фокус. Вы же знаете – я клоун. Показываю фокусы людям. На вечеринках. Я кое-что умею. Ты сам видел, Лерой. И ты, Сэм.

Адвокаты видели, что их клиент пьян. Только что, у них на глазах, он залил в себя почти поллитра крепкого алкоголя. Тем не менее обоим было ясно, что он говорит правду. Перед ними сидел убийца.

Короче, я его обманул. Надел на него наручники. И не собирался снимать. Он разозлился, конечно. А я сказал, что сниму, когда он протрезвеет и перестанет орать. Перестанет предъявлять за те гребаные деньги. Не хватало еще, чтобы он набросился на меня с кулаками. А он угрожал, да, угрожал. Дальше все как в тумане. Точно не знаю, что там произошло. Но, кажется, я его задушил. Задушил веревкой.

Адвокаты видели, что их клиент пьян. Только что, у них на глазах, он залил в себя почти поллитра крепкого алкоголя – два двухсотграммовых стакана бурбона. Тем не менее обоим было ясно, что он говорит правду. Перед ними сидел убийца.

– И вот я проснулся утром, а он лежит на полу. Лицо синее, руки скованы, а на шее петля. Мой фокус с наручниками – я его и раньше проворачивал. С другими. А петля – это фокус с веревкой. Надо завязать два узла и вставить палку. Получится удавка. Надеваешь петлю им на шею, поворачиваешь, и все, дело сделано. Точно как с тем парнем на фото. Как, говорите, его звали? Робби… в этом роде. Он пустил слезу… со страху. Но вообще, я не хотел его пугать. Думал, он другого сорта… тоже торгует собой. А оказалось – обычный парнишка. Уже собирался уходить. Сказал, что перепугался, потому что думал, что я его убью. Я понял, что нельзя его отпускать. Никак нельзя… Ничего хорошего из этого не выйдет. Он слишком перепугался… слишком сильно. Я думал, он мне врет, но, может, он и не врал. Может, и не врал. Может, правда хотел получить работу, кто знает.

Те другие были не такие, как он. Это уж точно. Они себя продавали, мелкие вруны. Один хуже другого. Я часто ездил в одно место… в Вашингтон-парк. Это там находится Багхаус-сквер, и там парни отсасывают за деньги. Назначают цену, а потом задирают ее, как им вздумается. Обыкновенное вымогательство, проще простого. Бывало и по-другому: я их привозил к себе домой, и они видели, что я солидный человек с успешным бизнесом, живу в приличном месте, и решали, что можно меня шантажировать. Грозили рассказать соседям, что я бисексуал, типа того. Думали, я испугаюсь, что соседи узнают. Ну да, так и было. Вот и угрожали. Говорили, прямо сейчас пойдут и расскажут всем. Лучше бы они держали свои грязные глотки на замке. Не знали они, с кем связываются. Вот я и показывал им фокус с веревкой. А соседей я не боялся. Они все были мои друзья. Уважали меня.

Но от того парня, Маленького Джона, я избавился, да. Кэрол внезапно приехала домой… пришлось его завернуть в тряпку и спрятать в гараже… да, в гараже. Кэрол приехала, и я не мог скинуть его в подпол. Пришлось придумывать что-то другое. В гараже я его и закопал. Там уже была яма – я ее вырыл под дренаж. Туда я его и сбросил.

Потом… когда я уже развелся… В подполе их было столько… прямо под спальней… Я могу показать. Я вам покажу.

Мы там рыли траншеи. Росси в основном. Часов восемь он там копался. Целый рабочий день. Я сказал, это под канализационные трубы. Под трубы… знаете, чтобы не было запаха. У нас всегда пахло плесенью, когда шли дожди. Ну и я отправил Росси копать траншеи.

Росси любил вечеринки. Обожал, когда я устраивал их у себя дома. Я всегда покупал травку и выпивку – много выпивки. Все там бегали полуголые. Много полуголых парней. Некоторые изображали стриптизерш… был один… с такой странной фамилией… пишется Ш-и-к. Он изображал девчонок, танцевал в баре. Я точно не знаю… Все как в тумане. Я не все помню, мы много пили… пили и курили травку. Я пошел прилечь, а когда проснулся, этот Шик лежал на полу… в той комнате, где красный ковер. Лежал на этом ковре. Он был голый, совсем голый. Росси уже вырыл траншеи под домом, и я его сбросил туда. Закопал в траншею.

«Так что в подполе у меня полно мертвецов. Лежат себе там… у меня под домом, понимаете ли. Человек двадцать или тридцать. Некоторых я сбросил в реку».

Росси был в гостиной… дрыхнул на диване. Ему понравилась тачка того парня, Шика… она стояла на Кларк-стрит. Ну, мы поехали и забрали ее. Прямо с утра поехали и забрали «Плимут-Сателлит». Он стоял на Кларк-стрит, напротив театра Ньюбери. Росси сел за руль, а я сидел в своей машине, и мы пригнали «Плимут» ко мне домой. Я сказал Росси, что он мне должен за «Плимут» триста баксов. Он сказал, что может отдавать мне часть зарплаты. Я согласился, что тут такого! Там в багажнике валялось разное барахло. Номерные знаки и женские шмотки… еще портативный телевизор… украшения какие-то… Росси забрал машину себе. А тот парень лежал в подполе. Под моим домом. Я его туда сбросил и засыпал землей. Я там выкопал всего могилок пять или шесть. Остальные мои парни копали. По моему приказу. Я им говорил, это под дренаж… под дренаж.

Так что в подполе у меня полно мертвецов. Лежат себе там… у меня под домом, понимаете ли. Человек двадцать или тридцать. Некоторых я сбросил в реку. Пять вроде бы… и того, который в газете, тоже. Он был один из пяти. Последний. Можем поехать туда. Я вам все покажу. Я не хотел, чтобы так вышло. Пришлось его сбросить с моста.

Еще, когда я ехал на мост, по рации сказали, что рядом копы… Я проехал мимо, развернулся и тут понял, что они меня приняли за копа… дальнобойщики. Из-за моей машины. А потом под мостом проплывала баржа. Я не хотел, чтобы он свалился туда.

Еще был мелкий гаденыш из Франклин-парка… Джо или как-то так… я не помню. Столько раз просыпался с утра и находил задушенных мальчишек на полу… мертвых задушенных мальчишек… и я понятия не имел, как они оказались у меня дома… вот просто не представлял… Про парк помню только, что я туда поехал… Вашингтон… вроде бы… Багхаус-сквер… Я уже говорил…

Его речь становилась все более путаной и неразборчивой. Алкоголь брал свое, и Гейси мог вот-вот отключиться. Он сидел на кожаном диване, блуждая по кабинету глазами.

– Иногда память возвращается… обрывками. Да, обрывками, иногда… маленькими обрывками, клочками… Они лежат там… лежат… у меня в подполе… Тридцать человек, может, больше…

Сэм Амиранте заглянул своему первому клиенту в глаза:

– Джон, ты всерьез говоришь нам, что убил тридцать человек? Тридцать юношей? Ты это имеешь в виду? Ты убил их и закопал у себя под домом?

– Ну, не всех… то есть не всех под домом… некоторых выбросил в реку… да, в реку… я уже говорил. Но я обо всем позабочусь. Я буду своим судьей, присяжными и палачом… Сам разберусь… Я уже решил[2].

Голова Гейси упала на грудь, веки сомкнулись. Он спал.

Глава 4

Адвокаты понимали, что им надо действовать, и быстро.

– Нам нужен психиатр, – сказал Сэм Амиранте. – Надо найти кого-нибудь прямо сейчас.

Часы на стене показывали половину четвертого утра. Кто из врачей мог работать в такое время? Возможно, в больнице найдется специалист, который согласится принять Гейси. Сэм был уверен, что его клиент собирается покончить с собой. Он ведь говорил, что будет своим судьей, присяжными и палачом. Иными словами, Гейси представлял опасность для себя и для окружающих.

Однако его невозможно было сдвинуть с места. Он лежал в отключке. Адвокаты начали обзванивать больницы. Одно психиатрическое отделение за другим отказывало им. В конце концов нашелся госпиталь в северной части Чикаго, где их согласились принять в девять часов утра.

Амиранте и Стивенс договорились по очереди съездить домой и переодеться. Один из них должен был постоянно находиться с клиентом. Нельзя было допустить, чтобы Гейси, проснувшись, ушел из приемной. Первым уехал Стивенс. Через десять минут после того, как он вышел за дверь, Гейси пошевелился на диване. Амиранте вскочил.

– Джон?

Гейси молча, с полуприкрытыми глазами, подобно сомнамбуле, поднялся и сделал шаг к Сэму. Он смотрел в пустоту и ничего не видел перед собой. Амиранте помахал рукой у его лица.

– Джон, ты в порядке?

Он стоял, покачиваясь, пытаясь что-то нащупать пальцами в воздухе.

– Джон! – Амиранте уже кричал.

Вспомнив про бейсбольную биту, которую хранил в кабинете как сувенир с одной из игр своих любимых «Уайт Сокс», он потянулся за ней и прижал к груди. Гейси сделал еще шаг вперед. Амиранте выставил биту перед собой, обороняясь. На него надвигалась тяжеловесная глыба выше ростом на полголовы. Сэм уперся концом биты в грудь Гейси. Голова того снова поникла. Амиранте медленно подвел его обратно к дивану, и клиент рухнул на подушки.

Внезапно адвокат вспомнил про членов отряда «Дельта» – «телохранителей» Гейси, – ожидавших в приемной. Он включил кофеварку, дождался, пока колба заполнится свежим кофе, и вынес ее в холл. К своему изумлению, он обнаружил, что один из полицейских, Альбрехт, растянулся на полу и пытался отдыхать.

– Хотел предложить вам кофейку, – обратился он к дельтовцам. – Мой клиент пока что спит. Боюсь, вам придется еще подождать.

После возвращения Стивенса Амиранте сам съездил домой, принял душ и сменил рубашку.

Гейси по-прежнему спал. Очнулся он лишь около семи утра. Сначала завозился на диване, потом, вздрогнув, поднял голову.

– Я что, спал здесь всю ночь? – хриплым голосом спросил он.

– Да, Джон, – обратился к нему Амиранте. – Но сейчас пора вставать. У нас много дел. Мы везем тебя на прием к психиатру. К девяти часам.

Если адвокаты думали, что после ночи признаний Гейси станет покладистым и будет подчиняться им, то они сильно ошибались.

– К какому еще психиатру? У меня дел по горло! – рявкнул Гейси в ответ.

– Джон, этой ночью ты сообщил нам кое-что очень важное. Помнишь?

– Что я должен помнить, Сэм? Что вообще с вами такое?

Лицо у Гейси было растерянное и недовольное. Похоже, он напрочь забыл о том, что наговорил.

– Вчера вечером ты позвонил и сказал, что нам срочно надо встретиться. В приемной тебя дожидаются двое копов. Ты хочешь сказать, что не помнишь, в чем признался ночью?

Гейси помотал головой.

– Джон, – медленно сказал Амиранте, – ты все рассказал. Про твой подпол.

Рот Гейси приоткрылся, глаза забегали. Так продолжалось не меньше минуты. Потом он пробормотал:

– О… значит, вот как… я рассказал… рассказал вам… Правда рассказал?

– Да, Джон, рассказал. Про подпол и про реку. Ты говорил несколько часов.

Он снова помотал головой, потом потер лоб ладонью.

– Какой сегодня день?

– Четверг. Двадцать первое декабря.

Растерянность на его лице внезапно сменилась решимостью.

– В любом случае сейчас у меня нет времени. На сегодня у меня назначена куча дел. Короче, мне пора.

С этими словами Джон Гейси схватил с вешалки свою куртку и направился к дверям. Амиранте его остановил:

– Джон, тебе нужна помощь. Мы договорились о приеме в госпитале. Тебе обязательно надо туда попасть. Мы со Стивенсом тебя отвезем.

Джон прищурил глаза.

– Я не могу, Сэм. Я должен сделать, как сам решил. Мне пора. Я ухожу.

Он развернулся и вышел из кабинета. Двое полицейских торопливо вскочили и последовали за ним. Гейси выбежал на парковку перед бизнесцентром, сел в арендованную вчера машину и рванул с места. Он мчался через жилые кварталы так, будто едет по безлюдному шоссе, не притормаживая даже на пешеходных переходах, в то время как люди торопились на работу, а школьные автобусы подбирали учеников. По пути он успел проглотить несколько таблеток валиума из пузырька, который всегда носил с собой.

На бешеной скорости он долетел до автозаправки «Шелл», владельцем которой был Джон Лукас, его хороший знакомый. Машина наблюдения следовала за ним. Альбрехт и Хэшмейстер, сидевшие в ней, не знали, что произошло в офисе адвоката в ту ночь, но видели, что Гейси определенно не в себе.

Подойдя к Лукасу в торговом зале, Джон сказал ему:

– Все кончено. Они меня убьют.

Обернувшись, он указал пальцем на полицейских в машине.

– Что с тобой такое, Джон? – удивился Лукас. – Выглядишь не очень. Ты заболел?

– Со мной все кончено, говорю тебе… Слушай, больше на мой счет никаких покупок не записывай, понял? Только если я сам буду покупать.

Валиум уже начинал действовать, но Джону этого было мало, и он проглотил еще несколько таблеток – так, будто это были мятные драже. Возле стеллажей он увидел сотрудника заправки, подростка по имени Лэнс Якобсон. Гейси покопался в кармане куртки и сунул Якобсону в руку полиэтиленовый пакетик с марихуаной, не скрываясь от дельтовцев.

– Возьми. Мне уже не пригодится. Давай, бери, Лэнс.

Якобсен попытался вернуть травку Гейси, но тот уворачивался. Лэнс поспешил отдать пакетик своему начальнику Лукасу, чтобы копы не подумали, что наркотики его. Лукас, также не желавший иметь с ними ничего общего, побежал к машине наблюдения и сунул пакетик Хэшмейстеру. Гейси тем временем обнимался с сотрудниками заправки и громко прощался с каждым из них, как будто куда-то надолго уезжал.

На всякий случай копы вылезли из машины. Гейси закончил с прощаниями и вышел на улицу.

– Джон, какого черта! – крикнул ему Хэшмейстер. – Кругом пешеходы, а ты гнал за шестьдесят миль[3] в час!

– Хватит орать на меня! – огрызнулся Гейси. – Это конец, и вы это знаете.

Он сморщился и добавил, уже тише:

– Это мой последний день. Последний день – вы должны понимать.

Альбрехт, как Амиранте до него, подумал, что Гейси собирается покончить с собой. Этого нельзя было допустить. По рации Альбрехт связался с участком и сообщил о своих подозрениях. С заправки Гейси поехал домой, на Саммердейл. Оттуда к еще одному деловому партнеру, Рону Роде. Там снова последовали объятия и прощания, слезы и хлопки по плечу. Дельтовцы сочли это подтверждением того, что Гейси планирует суицид.

После Роде он посетил дом Дэвида Крэма. Там как раз оказался Майк Росси. В окно дельтовцы видели, что Джон суетливо ходит туда-сюда, плачет и размахивает руками.

Прихватив Росси с собой, он отправился в ресторан, где часто бывал, – «У Лео». Там они встретились с Лероем Стивенсом. Гейси обошел весь зал, обнимая знакомых и пожимая им руки; слезы катились у него из глаз. Раз за разом он повторял, что для него все кончено и его вот-вот убьют. Казалось, он сходит с ума.

Дальше за руль сел Росси, и они сломя голову понеслись по Милуоки-авеню. Альбрехт предположил, что Гейси может ехать на кладбище Мэрихилл, где похоронен его отец. Джон не раз упоминал, что хочет, чтобы и его похоронили там же. Все говорило о том, что он вот-вот убьет себя.

В участке лейтенант Козенчак принял решение. Гейси надо арестовать. Сукин сын должен предстать перед судом и ответить за свои преступления. Но какой у них есть повод для ареста? Нарушение правил дорожного движения? За рулем сидит Росси, не Джон. И тут Альбрехт вспомнил про пакетик с марихуаной, лежавший у него в кармане. По законодательству штата Иллинойс правонарушением считались не только продажа и хранение, но также и перевозка марихуаны. Повод для ареста появился.

В 12:15, в четверг, 21 декабря, машину Гейси остановили на пересечении Милуоки-авеню и Октон-стрит – в нескольких кварталах от кладбища Мэрихилл, куда он так стремился. Его вытащили из салона, надели наручники и посадили на заднее сиденье автомобиля «Дельты».

– Что вы делаете? – возмущался Гейси. – Что еще я натворил? Мы же с вами друзья…

Процессия из трех полицейских машин и арендованного седана Гейси, за рулем которого сидел Майк Росси, двинулась в сторону участка, где помощник окружного прокурора Терри Салливан срочно готовил ордер на повторный обыск. В пятницу должно было состояться судебное разбирательство по жалобе, поданной Амиранте, которое вполне могло закончиться выдачей ограничительного ордера. Амиранте утверждал, что полиция Дес-Плейнс, в лице Козенчака и еще нескольких офицеров, подвергла его клиента преследованиям, незаконно обыскала его дом, а также безосновательно конфисковала его транспортные средства.

Кроме корешка от квитанции, подтверждавшего присутствие Роба Писта в доме Гейси, у детективов имелись сведения от Дэвида Крэма, который рассказал на допросе, что по требованию босса копал у него в подполе траншеи. Гейси утверждал, что они нужны для дренажа, но те не выходили наружу и были слишком длинными для дренажных труб. Полицейские считали, что траншеи потребовались Гейси для трупов. В подполе он хоронил своих жертв.

Тому имелось и еще одно подтверждение. 18 декабря, в понедельник, за Гейси от «Дельты» следили офицеры Шульц и Робинсон, к которым он внезапно воспылал дружескими чувствами и пригласил к себе в дом на ужин. Вспомнив о том, что когда-то работал поваром, он сказал, что с удовольствием угостит их блюдами, приготовленными собственноручно. Он провел их по дому с экскурсией, показал свои фотографии с мэром и первой леди Розалин Картер. Но куда больше дельтовцев впечатлили портреты клоунов, развешанные у него в гостиной по стенам.

За ужином он внезапно заявил, что страдает лейкемией. Они преследуют его, больного человека, дни которого сочтены. Шульц и Робинсон лишь пожали плечами в ответ. Гейси пожаловался, что даже лучшие друзья начали отворачиваться от него из-за полицейской слежки. В барах его спрашивают, не может ли он и правда быть замешан в исчезновении парнишки. Он известный политик и уважаемый человек!

Решив воспользоваться случаем, Шульц собрался кое-что проверить в доме подозреваемого. Он сказал, что ему нужно отойти в туалет, и исподтишка подмигнул Робинсону, чтобы тот отвлек внимание Гейси. Сделать это было нетрудно: стоило изобразить интерес к его рассказам, как подозреваемый погружался в них с головой, забывая обо всем на свете. Он разливался соловьем, в красках описывая подробности грандиозных вечеринок, которые закатывал для демократической партии, и перечисляя их высокопоставленных участников.

У детективов имелись сведения от работника Гейси, который рассказал, что по требованию босса копал у него в подполе траншеи. Полицейские считали, что для трупов.

Шульц же прокрался в одну из спален и переписал серийный номер портативного телевизора «Моторола», который там стоял. Такой же телевизор фигурировал в деле об исчезновении Шика, и у полицейских имелся гарантийный талон на него – он был среди бумаг, которые отдала детективам миссис Шик.

Переписав номер, Шульц прошел в ванную. Ему надо было сделать вид, что он воспользовался унитазом, и полицейский спустил воду. В ванной включилась автоматическая система вентиляции. Очевидно, воздух поступал из подпола, потому что Шульц учуял неприятный запах. Возможно, в подполе прорвало трубы, подумал он. Запах казался странно знакомым, и в следующий миг Шульц осознал, что это вонь разложения.

В отчете за смену он зафиксировал и номер портативного телевизора, и наличие характерного трупного запаха в доме подозреваемого.

Пока конвой вез Гейси в участок Дес-Плейнс, судья Марвин Питерс подписал ордер на повторный обыск, поданный ему Салливаном. Не прошло и четверти часа с момента ареста, как в дежурную часть ворвался Сэм Амиранте.

– За что вы арестовали моего клиента? – выкрикнул он в лицо Салливану.

– За хранение и перевозку марихуаны, Сэм, – спокойно ответил тот. – А еще мы нашли у него таблетки. Их отправили на анализ. Также мы сняли у подозреваемого отпечатки пальцев. Сейчас их обрабатывают.

– Скажи, какой нужен залог, Терри, и мы уедем.

– Пока не получится. Пока отпечатки не обработаны и не внесены в базу, Гейси никуда отсюда не уйдет.

– В любом случае я должен с ним поговорить.

– Это пожалуйста, Сэм. Сколько угодно.

Амиранте проводили в допросную, где за столом, мрачный и измотанный, сидел его клиент. С прошлого вечера он не переоделся, и от него отвратительно пахло. Лицо покрывала жесткая щетина, глаза покраснели.

– Главное, держи рот на замке, – велел ему адвокат. – Тебе же сказали, что ты можешь хранить молчание? Вот и храни.

– Как думаешь, – Гейси поднял голову, – может, мне симулировать сердечный приступ? Не хочу я сидеть тут!

– Нет, конечно! Ты с ума сошел! Мы же говорили, что тебе надо в больницу – ты сам отказался. Тебе нужен психиатр, а не кардиолог. Только он и сможет тебе помочь.

– Я хочу сам все решить, Сэм. Я должен. Поверь.

В следующий момент Гейси затрясся всем телом, его глаза закатились под лоб, он повалился на пол и забился в судорогах. Сэму ничего не оставалось, кроме как броситься за помощью.

– Звоните 911! Нужна скорая!

Когда приехала машина, Гейси лежал на полу в отключке и изо рта у него текла пена. Его переложили на каталку, надели кислородную маску и повезли в госпиталь Святого Семейства. Там пациента быстро обследовали и не нашли никаких физических отклонений. Гейси лишний раз подтвердил, что он отличный артист.

Там же, в госпитале, Гейси продолжил череду признаний, начатую им ночью в офисе Амиранте. Он рассказывал о совершенных убийствах всем, кто оказывался рядом, – в первую очередь членам «Дельты», которым было поручено его охранять. Его неоднократно предупреждали о том, что он может хранить молчание, напоминали слова адвоката, но он лишь отмахивался, говоря, что Сэм Амиранте работает на него и он, Джон, сам знает, что и когда говорить.

А у него дома Дэниел Дженти уже спускался в подпол, полный зловонных луж, копошащихся червей и человеческих останков.

Глава 5

17 марта 1942 года, в День святого Патрика, в госпитале Эджуотер в Чикаго, штат Иллинойс, Мэрион Илейн Скоу, в замужестве Гейси, родила мальчика, которого они с мужем, Джоном Стэнли Гейси, заранее решили назвать Джоном-младшим, по отцу. Джон Стэнли происходил из семьи польских эмигрантов, еще читавших свою фамилию как Гац или Гас. Он был настоящим трудягой – пахал с утра до вечера, а с вечера до утра так же крепко пил.

Роды прошли не совсем благополучно; еще в утробе младенец вдохнул меконий – первый детский кал – и едва не погиб. Ничего удивительного, что рос он болезненным и слабым.

Семейству Гейси принадлежал просторный дом на окраине Чикаго, на Опал-стрит. В сороковых годах двадцатого века это была почти сельская местность с изумрудными лугами, садами и огородами. Сама улица, немощеная, больше похожая на проселок, вилась между отдельно стоящими ранчо; тротуаров там не было, как и городского освещения. Отпуская детей гулять, матери напоминали им обязательно быть дома до темноты.

Поляки – так в округе называли семью Гейси – держали кур и индюшек, а на корм для них выращивали на собственном поле кукурузу. На детях – старшей Джоанн, среднем Джоне и младшей Карен – лежала обязанность кормить птицу и чистить курятник. Но если девочки изредка заслуживали похвалы отца, Джона-старшего, то сыну доставались только ругань и упреки.

И это несмотря на то, что Джоанн запросто притаскивала в дом змей, ползавших по лужайке, а Карен с другими ребятишками лазала по соседским огородам. К девочкам отец относился снисходительно, отделываясь лишь угрозами в их адрес, в то время как Джону-младшему регулярно приходилось отведывать его ремня. Ремень служил для правки опасной бритвы, которой отец пользовался каждое утро. Вставал перед зеркалом, намыливался пеной, которую взбивал в медной мисочке помазком с деревянной рукояткой, и водил лезвием по впалым сухим щекам. Джон с восторгом наблюдал за ним, мечтая, как сам станет взрослым и тоже будет бриться. Он хлопал себя по пухлым отечным щекам – с ранних лет у него был лишний вес, наверное от недостатка движения, – и воображал, как отрастит усы или бороду, а может, и то и другое.

Он мечтал стать, как отец, мастером на все руки. Джон Стэнли мог починить что угодно: от бороны, которой вспахивали поле, впрягая в нее приземистую соседскую лошадку, до трактора, который недавно появился на ранчо местных богатеев. Он работал автомехаником, и если ему требовался какой-то инструмент, сам изготавливал его на токарном станке. Точно так же он сам сделал для детей модель бензоколонки – в точности как настоящая, она накачивала воду вместо бензина в их игрушечные машинки. С машинками играли и Джон, и сестры: гоняли их по круглому треку, купленному в детском магазине в Спрингфилде. Трек дети получили в подарок, когда ездили в Спрингфилд погостить у тетки с ее мужем. Там четырехлетний Джон услышал про себя историю, которая всем, кроме него, показалась очень забавной: как-то раз он, совсем голенький, выскочил за двери и пошел по Опал-стрит на глазах у изумленных соседей. Взрослые с хохотом погнались за ним и вернули домой, чтобы он оделся. Джону не было смешно. Почему мама допустила, чтобы он показался в неподобающем виде? Неужели нарочно?

Мама была единственным человеком в семье, которому он мог полностью доверять. Она защищала его перед отцом и не раз спасала от порки. Илейн жалела сына, который постоянно страдал от разных причудливых болезней. То у него воспалялось горло и надо было вырезать миндалины, то врач слышал перебои в сердце и Джона клали в больницу, где он проводил время, глядя в окно и фантазируя о том, как вырастет большим и сильным, влиятельным человеком. Возможно, мать чувствовала свою вину за то, что он родился таким – болезненным, рыхлым, мечтательным.

Отец же всегда держался с ним жестко. Джону было года четыре, когда он попытался помочь отцу, чинившему чью-то машину. Он хотел быть полезен, хотел заслужить одобрение Джона-старшего. Отец возился с двигателем, разложив детали на куске брезента. Он велел передать ему какую-то деталь: карбюратор или охлаждающий насос. Конечно, Джон ошибся. Откуда четырехлетке знать, как выглядит карбюратор? В следующий миг отец уже кричал на него с выпученными глазами, налитыми кровью. Он считал наказание лучшим методом воспитания. С тех самых пор Джон начал бояться автомобилей. Его пугали пожарные грузовики, проезжавшие мимо ранчо. Все эти суровые мужчины в черных костюмах, стоящие на подножках, громкий вой сирены – они приводили Джона в ужас. Стоило мальчику заслышать грохот приближающегося грузовика, как он бежал прятаться.

Летом, когда ему исполнилось пять, ребятня с Опал-стрит построила в поле за домами большую крепость из ненужных деревяшек и старого рубероида. Джону очень хотелось почаще играть там, но на него косились с опаской. Вдруг у «поляка» начнется приступ и он зайдется в кашле или побледнеет и задрожит всем телом? Такое случалось, и не раз. Вечерами он выходил в поле ловить светлячков. Сажал их в бутылку и воображал, что это его лампа. Когда остальные уже расходились по домам, Джон забирался в крепость и играл там в одиночестве. Будь он покрепче, отец наверняка привлек бы его к строительству – Джон-старший тогда как раз красил и штукатурил внутренние стены их ранчо, – но от слабенького мальчугана не было никакой пользы.

Потом крепость в поле снесли: земля потребовалась хозяевам под распашку. Приехали грузовик и экскаватор, и за несколько минут от постройки не осталось следа. Джон с грустью наблюдал за тем, как рушится его воображаемый замок. Точно так же пришлось распроститься и с домиком на дереве, который Джон соорудил уже на участке. Отец сказал, что ему там не место – Джон-старший стоял за аккуратность. Следующее свое убежище мальчик соорудил под высокой террасой, подальше от чужих глаз. Там он мог наслаждаться одиночеством – под террасой обитали разве что ужи и саламандры.

Сидя в своей берлоге, Джон представлял, как обзаведется собственным домом. Обязательно посадит цветы, купит красивую мебель. Ему нравилось строить, обустраивать, созидать. Пока другие мальчишки носились по бейсбольной площадке, он копался в грядке с рассадой, поощряемый Илейн. Постепенно он приходил к выводу, что не похож на других детей. Наверное, ему суждено на всю жизнь остаться одиночкой. Он был гадким утенком. Белой вороной. Черной овцой в стаде.

Неподалеку от Гейси жила семья норвежских эмигрантов: белокожих, светловолосых, голубоглазых гигантов. Одна из дочек отставала в развитии и в свои пятнадцать вела себя как пятилетняя – под стать Джону. Как-то раз она позвала его с собой на поле поиграть. Джон, не подозревая ничего дурного, пошел за ней. Норвежка завела его в густую траву и предложила раздеться. Джон замотал головой, и тогда она сама стащила с него шорты и трусы. Ей хотелось потрогать его пенис, и Джон позволил. Пожалуй, это было даже приятно.

Но когда он рассказал матери про забавную соседку и их игры в траве, Илейн сильно рассердилась. Оба они, мама и отец, начали на него кричать.

В семь лет у Джона появились приятели – брат с сестрой, поселившиеся на одном из ранчо. С ними он тоже ходил в поле, раздевался и валялся в траве, уже по своей инициативе. Оба мальчика щупали девочку, и та ничего не имела против. И снова отец узнал, так что Джону сильно досталось. Отцовский ремень никогда не висел без дела на крючке подолгу.

Ближе к осени в том же году приятель отца, подрядчик, узнал, что Джон интересуется строительством. Он стал приглашать его с собой – сажал рядом в фургон, пропахший бензином и цементной пылью. Он был смешливый и дружелюбный и любил пошутить. Затевал с Джоном борьбу – понарошку, – и почему-то их поединки всегда заканчивались тем, что голова Джона оказывалась зажата у мужчины между ног, а лицо утыкалось в туго натянутую ширинку на его брюках. Об этом он, наученный горьким опытом, отцу уже не говорил, опасаясь, что будет наказан за то, чем занимался с подрядчиком. Джону совсем не нравилось, что мужчина, похоже, использовал его для каких-то своих целей.

Мальчик повадился таскать у матери ее шелковое белье. Прикосновение к шелку походило на прикосновение к человеческой коже – женской или девичьей. Джон гладил мамины комбинации и трусики, крутил в руках ее бюстгальтеры и грации. Мама одевалась скромно и соблазнительное белье приберегала для отца, чтобы привлекать его. Это Джон уже понимал. Однажды родители собрались к родственникам на свадьбу, и мама захотела принарядиться. Выдвинула ящик комода, где хранила белье покрасивее, и обомлела – ящик был пуст. Ее трусики и лифчики, пояса для чулок и комбинации нашлись в бумажном коричневом пакете в логове у Джона – под террасой. Он спрятал пакет в песке – в своей импровизированной песочнице. И снова отец снял с крючка ремень для правки бритв. Он хотел, чтобы Джон на всю жизнь запомнил, что нельзя прикасаться к чужим вещам. Тем более к женскому белью. Но Джон запомнил совсем другое. Что отец ненавидит его. И он никогда не будет для него достаточно хорош.

Тем не менее красть белье у матери он перестал, переключившись на соседские дворы, где его развешивали сушиться домохозяйки и их дочери. Джон испытывал приятную щекотку в животе, подбираясь в теплых летних сумерках к веревке, на которой колыхались шелковые и сатиновые лоскутки. Он прятал белье у себя в постели, и, конечно, сестра Карен наткнулась на него, когда застилала кровати.

Мама уже привыкла выгораживать Джона перед отцом; она наказывала его сама, не привлекая Гейси-старшего. Она пригрозила, что если кражи белья продолжатся, Джону придется ходить в нем в школу. Так и сказала: я заставлю тебя надеть женские трусы, и ты пойдешь в них. Джон перепугался. Такое наказание было бы до ужаса унизительным. Больше чужого белья он не крал.

Теперь он сам наводил порядок в своей комнате, чтобы не допускать в нее сестер. Из старых деревянных поддонов Джон сколотил себе стеллажи, покрасил и придал им вид дорогой мебели. Получилось очень хорошо; мама его похвалила.

На этих стеллажах он раскладывал свою одежду: аккуратные стопки рубашек, шорт и брюк. Спальня Джона была самым чистым и прибранным местом в доме.

Когда Джон учился во втором классе, в их пригороде завелся маньяк, нападавший на женщин, пока они шли домой от автобусной остановки. Джон слышал, что он грозил им ножом и требовал отдать ему деньги. Ходили слухи, что одну он даже убил, но тут Джон не был уверен. Тем не менее он очень боялся маньяка. Почему-то Джону казалось, что тот охотится за ним. Прознав об этом, одноклассники стали его дразнить. Они делали страшные глаза и шептали: «Маньяк идет за тобой, Джонни!» Один раз Джон обмочился от испуга, когда на улице услышал за собой тихие шаги. Конечно, это оказался соседский мальчишка, специально кравшийся за ним. Увидев мокрое пятно у Джона на брюках, мальчишка с хохотом бросился бежать.

Отношения с отцом становились все хуже. Джон-старший, постоянно заботившийся об их доме, красил оконные рамы; Джон-младший вызвался помочь. Вот только он не знал, как сложно работать с белой эмалью: та густо набиралась на кисть и плохо распределялась по дереву. Джон долго возился с подоконником, потом развернулся, чтобы взять еще краски, и мазнул кистью по стеклу. На окне остался белый след.

– Дьявол тебя раздери! – заорал отец. – Ты же все окно изгадил!

Джон робко ответил, что позже, когда краска подсохнет, он счистит ее бритвой.

– Ты меня не слушаешь! – бушевал Гейси-старший. – Не исправлять надо, а сразу делать как следует! Откуда у тебя руки растут, а? Ты безмозглый тупица и сам это знаешь. Ты ничему не учишься.

Мама вступилась за него. Она прибежала на крики и набросилась на отца:

– Можно подумать, ты у нас идеальный! У тебя что, все получается с первого раза?

Но отец только сильнее взбесился от того, что эти двое – мамаша с сынком – объединились против него.

В 1952-м, когда Джону было десять, семья переехала в дом побольше по адресу 4505, Северная Мармора-стрит. В доме был большой подвал, и отец практически поселился в нем. Подвал стал его личной территорией, куда остальным членам семьи вход был запрещен. Джон Стэнли Гейси обожал уединяться в своем подземном мире, без дневного света и без членов семьи.

Подвал запирался на висячий замок, ключ от которого был только у Гейси-старшего. Поэтому, если в доме выбивало пробки, остальным приходилось ждать, пока отец вернется домой. Он отпирал дверь, спускался вниз, включал электричество, а потом орал на детей, что это они перегрузили сеть и пробки выбило из-за них.

В обычные дни он сразу после работы спускался в подвал и пил там. У него всегда имелся запас крепкого алкоголя, и отец не пропускал ни одного дня. Только алкоголь помогал ему расслабиться – так он говорил. Илейн с детьми сидели наверху, дожидаясь, пока Джон-старший употребит достаточно, чтобы встретиться с ними. На это требовалось время. Жаркое перестаивало в духовке, овощи переваривались в кастрюле.

Тем временем отец в подвале громко ругался, разговаривал сам с собой, что-то кричал и бил кулаком в стену. Грохот разносился по всему дому – кулак у отца был крепкий. Садиться за стол без него не позволялось. Илейн не могла накормить детей и покорно дожидалась, пока муж «дойдет до кондиции» и соизволит прийти. Его нельзя было позвать, нельзя было поторопить. Джон-старший немедленно взорвался бы, и всем бы не поздоровилось.

Наконец на лестнице раздавались его спотыкающиеся шаги. Пьяный вдрызг, отец плюхался на стул и велел подавать ужин. За едой он отчитывал детей за прегрешения, реальные или вымышленные. Спорить с ним не позволялось ни в коем случае. Важнее всего для Джона-старшего было ощущать свою правоту. Никто не мог одержать над ним верх в споре. Уж тем более собственное потомство.

Периодически ему взбредало в голову, что в подвале побывали воры. В первую очередь он обвинял Джона-младшего – того, кто всегда был под рукой. Винты, гайки и гвозди он хранил в большой жестяной банке. Если ему хотелось поругаться, он набрасывался на сына, говоря, что тот ворует их и продает. Джон-младший и помыслить не мог о том, чтобы пробраться в отцовский подвал. Да и как бы он это сделал, когда там всегда заперто? Тем не менее отец уверял всех, что мальчишка растет вором. Вот, например, шиферные листы – тех было ровно двенадцать штук. А теперь стало десять. Куда подевалось два листа? Джон стащил их и продал, а деньги потратил на сладости. То-то он такой толстый! Джон ежился от неловкости, краснел и покрывался потом.

Или отвертки – со стенда, на котором они висели, точно пропало несколько. Кто еще мог их взять? Стоило Джону открыть рот, чтобы попробовать оправдаться, как отец срывался на крик. Он обвинил сына в том, что тот отлил из бочки смолу, вынес на улицу и продал. Джон представил себе, как набирает смолу в пластмассовое ведерко, выходит на Мармора-стрит и кричит: «Смола, кому смолы?» Это было смехотворно. Вот только Джону-старшему так не казалось.

– Считаешь меня тупицей? – вопил он. – Я не тупица. Я прекрасно знаю, кто ее утащил. Тупица – это ты, если думал, что сможешь меня провести.

Паранойя Гейси-старшего распространялась не только на сына. С переездом на Мармора-стрит семье помогал брат Илейн, Гарольд. Его хозяин дома тоже обвинил в воровстве. Мол, он недосчитался кое-каких инструментов. Позже инструменты нашлись, но извинений не последовало. Дядя Гарольд тогда сильно обиделся. Точно так же отец не извинялся перед Джоном, когда обнаруживал вещи, которые тот якобы стащил.

Мама старалась сгладить ситуацию, оправдывала сына перед отцом, а отца перед сыном. Насчет пьянства Гейси-старшего у нее была собственная теория. Она объясняла Джону, что отец болен. У него в голове опухоль, похожая на черный комок. Когда он напивается, опухоль разбухает и давит на мозг. Он теряет контроль над собой. Джону виделась эта опухоль, опутанная красными нитями сосудов. Вот она увеличивается, наливается черной энергией, и та выплескивается наружу в страшных приступах гнева.

Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.

На вопрос о том, почему отец не пойдет к врачу и не вырежет опухоль, Илейн отвечала, что это слишком опасно. Придется вскрыть череп и забраться прямо в мозг. Отец может не пережить такого вмешательства. Поэтому не стоит волновать его понапрасну. Лучше соглашаться и кивать – тогда гнев отступит. Отец – неплохой человек и любит свою семью. Он много работает, чтобы им хорошо жилось. Почему бы Джону не проявить к нему сочувствие?

Конечно, у пьянства Гейси-старшего имелись более веские причины. В жизни он не преуспел, несмотря на тяжелый ежедневный труд. Да, его семья жила в собственном доме, у них было хозяйство и кое-какие сбережения, но на работе его недостаточно ценили. Молодежь – наглых юнцов, окончивших колледж, этих напыщенных всезнаек и белоручек, – повышали в обход опытного механика, мастера – золотые руки Джона Стенли Гейси.

Конечно, он не мог похвастаться образованием. Собственно, даже школу он не окончил. Начал работать с двенадцати лет, чтобы помогать родителям. А в семнадцать попал на фронт – тогда шла Первая мировая война. Но это не означало, что выскочки, подлизавшиеся к начальству, хвалившиеся своими дипломами, могут командовать им. Свое недовольство он заливал литрами виски и наводил ужас на жену и детей – в первую очередь на сына. Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.

У них с матерью сложился молчаливый заговор: что бы ни случилось, отец не должен об этом знать. Мелкое воровство вошло у Джона-младшего в привычку с ранних лет, став со временем более серьезным. В школьные каникулы он устроился подработать в магазин, и однажды мать нашла у него под матрасом свернутые в рулон мелкие купюры, перетянутые резинкой. В тот же вечер из магазина позвонили: там произошла кража. Илейн заставила Джона пойти и вернуть деньги, хоть это и означало немедленное увольнение. Она ни слова не сказала отцу, решив, что вопрос закрыт.

Летом 1953-го, когда Джону было одиннадцать, отец впервые взял его с собой на рыбалку. Рыбалка считалась в семье исключительно мужским делом, и отец увлекался ею всерьез. Удочки и блесны хранились у него в подвале под замком, как самые ценные сокровища. Ежегодно ему полагался двухнедельный отпуск, и тогда Гейси-старший отправлялся рыбачить в Висконсин, а Илейн с детьми ехала в Спрингфилд проведать своего брата, дядю Гарольда, с женой. На этот раз Илейн поехала только с девочками. Джону предстоял ритуал посвящения, подобный конфирмации в католической церкви, которую вся семья посещала. Первая рыбалка с отцом.

К несчастью, год выдался неудачным. Все лето в Висконсине шли дожди. Реки переполнились, озера вышли из берегов. Вода была мутная, ручьи бурлили, поднимая со дна грязь. Целыми днями с неба лило, палатка промокала, трава на берегу скользила под подошвами резиновых сапог. Рыба уходила на глубину и не клевала на наживку.

В результате все две недели Гейси-старший беспробудно пил. А напившись, орал на Джона, как будто плохая погода установилась по его вине. Когда дождь ненадолго прекращался, рыба все равно не ловилась, и в этом тоже был виноват Джон. Мальчику тяжело было подолгу сидеть на одном месте не шевелясь, он начинал ерзать, и отец сразу же кричал, что он распугивает рыбу. Разговаривать тоже было нельзя. Каникулы с отцом превратились в сущий кошмар, и Джон не мог дождаться, когда они наконец отправятся домой.

На следующий год он поехал в Спрингфилд с матерью и сестрами. Отец не захотел повторять печальный опыт и брать его с собой. Две недели рыбалки были для него священными, и он не собирался делить их с сыном-недотепой. С тех пор Джон возненавидел рыбалку всей душой.

Мама успокаивала его, но Джон начинал чувствовать, что ее методы не работают. Она говорила, что надо принимать отца таким, каков он есть, но мальчик видел, что с ним обращаются несправедливо. Когда понадобилось замостить подъездную дорожку перед домом на Мармора-стрит, Джон несколько дней возил на тележке плиты из песчаника, снимал лопатой дерн и выкладывал камни. Когда он закончил, отец вместо похвалы заявил, что дорожка получилась кривая. Джон понимал, что никогда не заслужит его одобрения. Такой уж человек был Гейси-старший.

Мама сказала, что он хотя бы попытался. Это самое главное. Джон сетовал на свою слабость и болезни, и мама объяснила ему, что при родах возникло осложнение. Оно могло повлиять на его здоровье. Детский врач говорил ей, что у Джона «бутылочное сердце». Она сама толком не поняла, что это значит, но, очевидно, с сердцем были какие-то проблемы.

Джон пришел к выводу, что отец в нем разочарован из-за того, что он родился слабаком, а отец ненавидит слабаков. К слабости он относил и любые проявления чувств. Гейси-старший никогда не плакал на похоронах и не радовался на свадьбах. Болезни обходили его стороной; однажды, когда он все-таки разболелся и не мог встать с постели, мама позвала к нему врача, и тот спросил, сколько уже отец в таком состоянии.

– Десять дней.

– Могли бы подождать еще денек и вызывать не меня, а похоронную команду.

Оказалось, что у отца была запущенная пневмония.

По контрасту с ним Джон-младший болел практически постоянно. Все началось с проблем при рождении и «бутылочного сердца», а немного позже оказалось, что у него еще и с мозгом неладно. Ни с того ни с сего Джон мог упасть в обморок. Вот откуда брались странные приступы, из-за которых дети сторонились его и не хотели, чтобы он участвовал в общих играх.

Пока он учился в католической начальной школе Святого Франциска, дела шли более-менее неплохо. Приступы случались редко, учеба Джону нравилась, а религия вызывала благоговение. Но после переезда на Мармора-стрит его перевели в обычную городскую школу, где учителя уже не проявляли такого внимания к ученикам. Успеваемость Джона заметно ухудшилась. Он начал прогуливать, чтобы не выслушивать упреки еще и от школьного начальства.

Уроки делились на утренние и вечерние, а в перерыве ученики расходились по домам на обед. Младшие классы после обеда оставались дома, а старшие возвращались в школу. Джон приводил младшую сестру Карен, они вместе съедали свой ланч, а потом он придумывал предлог, чтобы пропустить вечерние занятия. Как правило, они с Карен сходились на том, что гораздо лучше посидеть перед телевизором, пока родители на работе.

Так продолжалось до тех пор, пока маму не вызвали к директору школы. Она не подала виду, что не знает о прогулах Джона. Сослалась на проблемы сына со здоровьем – он родился слабеньким и часто плохо себя чувствует. Может внезапно потерять сознание. Часто попадает в больницу. Правда, врачи до сих пор не выяснили, что именно с ним не так. Но ведь люди не падают в обморок без причины? У него предполагали ситуативную эпилепсию и сердечную аритмию. Но точного диагноза пока поставить не могли.

Обмороки сильно пугали Джона. Он не видел связи между ними и неприятностями в школе. Бывало, он терял сознание и приходил в себя через пару минут, а мог проваляться в беспамятстве целых полчаса, если не больше. Его несколько раз находили в школьном туалете, лежащего без чувств. Отец утверждал, что Джон симулирует, чтобы привлечь к себе внимание. Что он – избалованный маменькин сынок. Слабак и тупица. Но это было несправедливо. Если Джон хотел привлечь к себе внимание, зачем бы он стал падать в обморок, когда никто этого не видит? Нет, с ним что-то было не так.

Однажды школьный приятель нашел его в пустом кабинете – Джон лежал на полу и ни на что не реагировал. Привести его в чувство не удалось; секретарь школы вызвала скорую помощь, и Джона увезли в госпиталь, где он провел несколько недель.

Когда Джону было пятнадцать, он как-то пожаловался матери на сильную боль в животе. Они поехали в больницу, но врачи ничего не нашли. Отец снова заявил, что Джон – симулянт, но ночью боль стала невыносимой, к ней присоединился жар, и пришлось делать операцию. Оказалось, что у Джона перитонит. Воспаленный аппендикс, который врачи просмотрели в первый раз, лопнул, и гной разлился в брюшную полость. Джон мог умереть, если бы ему вовремя не оказали помощь. На этот раз Гейси-старший оказался не прав, хотя никогда не признал бы этого вслух.

Спустя год Джон получил ученические права и захотел купить себе машину. На свои накопления он мог позволить только старую, бывшую в употреблении много лет. Джон ничего не имел против, но Гейси-старший заявил, что так поступают только безмозглые тупицы. Он, его отец, гораздо умнее и потому предлагает следующий вариант: он добавит к накоплениям Джона определенную сумму, которая позволит приобрести новый автомобиль, а Джон постепенно будет выплачивать ему этот «кредит». Джон согласился и очень скоро об этом пожалел.

Официально машина была оформлена на отца, так как он внес большую часть денег. Теперь, чтобы поехать на ней, Джон должен был спрашивать у отца разрешение. Тот мог запросто не дать ему ключи, если был чем-нибудь недоволен. Машину Гейси-старший использовал как рычаг давления на сына.

Однажды Джону захотелось прокатиться с друзьями, и он обратился к отцу за ключами. Тот отказал; отец с сыном поссорились. Джону было страшно неловко перед приятелями – Ричардом и Кеном. Пешком они отправились к другому знакомому и засели у него в подвале играть в карты. Внезапно Джон без чувств повалился на пол. Перепуганные друзья вызвали скорую, Джона доставили в больницу, а там кто-то пригласил к нему священника, решив, что он умирает. Когда Илейн Гейси приехала к сыну, над ним читали отходную молитву. Конечно, Джон остался в живых, но провалялся в больнице почти месяц.

В следующий раз приступ случился у Джона дома. Врач, приехавший на вызов, сделал ему укол. Выглядело все как эпилептический припадок – Джон бился на полу в судорогах, и на него даже пришлось надеть смирительную рубашку.

Его доставили в Норвежский Американский госпиталь, где провели расширенное обследование. Физических отклонений у Джона не нашли; через несколько недель его пребывания в больнице лечащий врач отвел мать пациента в сторонку и посоветовал обратиться за психиатрической помощью.

К восемнадцати годам он весил уже больше ста килограммов. Другие парни вокруг него были крепкие и спортивные. А на него из зеркала глядел хмурый толстяк.

Отец сразу объявил, что всегда знал – Джон притворяется. Он ничем не болен, точнее, все его болезни – в голове. Джон умолял мать не отправлять его в психиатрическую лечебницу. Илейн пошла ему навстречу. Однако обмороки продолжали преследовать его.

Во время очередного припадка, настигшего Джона в боулинге, он ногой лягнул одного из своих друзей и разбил тому очки. Прибывшим парамедикам пришлось привязывать его к каталке.

К восемнадцати годам он весил уже больше ста килограммов. При росте около метра семидесяти он выглядел как мешок с круглой головой, приставленной сверху. Джону не нравилось смотреть на себя в зеркало. Другие парни вокруг него были крепкие и спортивные. А на него из зеркала глядел хмурый толстяк.

Неудивительно, что девушки не хотели с ним встречаться. Да и он сам не сильно горел желанием ходить на свидания. Почему-то к девушкам его не особенно тянуло. Вместо этого Джон работал до седьмого пота. Он всегда был трудолюбивым и усердным. Еще в средней школе начал развозить газеты. В четырнадцать лет устроился на первую настоящую работу в продуктовый магазин, на доставку. Никогда не отказывался помочь маме по дому и был первым, когда требовалось передвинуть шкаф или что-нибудь покрасить.

Точно так же охотно он помогал и соседям. Если пожилой миссис Джейкобс надо было покосить газон или прополоть клумбу, Джон был тут как тут. После урагана, когда ветер повредил линию электропередач, он заметил, что возле соседского гаража лежит оголенный провод. Джон побежал предупредить хозяев: если бы те, не заметив, наступили в лужу, их могло убить током. Соседи были очень ему благодарны и считали, что он спас им жизнь. Потом Джон еще несколько часов стоял возле гаража и предупреждал прохожих, чтобы обходили участок по другой стороне улицы. Так продолжалось до тех пор, пока не приехала ремонтная бригада.

По окончании средней школы Джон перешел в профессиональную. Там он настолько опережал своих одноклассников по химии и физике, что учитель разрешил ему не посещать занятия; вместо этого Джон работал в секретариате. Он исполнял поручения преподавателей и кое-какие их обязанности, в частности, обзванивал родителей тех, кого не было на уроках, и убеждался, что они не прогуливают.

Он вступил в отряд гражданской обороны и быстро продвинулся до звания командира. На нем лежала организация дежурств и распределение поручений, и Джон прекрасно с этим справлялся. Больше всего ему нравилось то, что командиры отрядов получали синие мигалки, которые можно было ставить на приборную панель машины и использовать, находясь при исполнении.

Приятели Джона и его сестры, однако, считали, что он чересчур усердствует, изображая из себя копа. Едва прознав о каком-нибудь происшествии, Джон немедленно устремлялся туда, врубив мигалку.

Кроме того, он начал заниматься политикой. Джону давно было ясно, что если он хочет занять в обществе достойное положение, политика подходит для этого как нельзя лучше. Он вызвался подработать помощником руководителя избирательного участка демократической партии в своем квартале. Отец говорил, что Джон дурак. Что все политики обманщики и казнокрады. Но Джон не собирался его слушать. Неодобрение отца стало для него лишним стимулом погрузиться в политику с головой. Теперь он находил своеобразное удовольствие в том, чтобы перечить Гейси-старшему.

Если отец никогда его не одобрял, то другие люди – благодаря его волонтерству, политической деятельности и готовности прийти на помощь – принимали Джона и хвалили. Одно время он даже думал податься в священники и посвятить жизнь заботе о других людях. Священничество принесло бы ему всеобщее уважение и почитание. Отвлекло бы от мыслей о смерти.

Эти мысли преследовали его лет с шестнадцати. Нет, он не помышлял о суициде. Джон знал, что самоубийство – это смертный грех. Просто смерть всегда маячила где-то на периферии его сознания – черный силуэт, проступающий из темноты. Но рука об руку с ней шел не страх, а неожиданное щекочущее возбуждение. Джон подозревал, что такое возбуждение тоже грех, и хотел избавиться от него.

Он принимал участие в деятельности своего прихода вместе с матерью и сестрами. Ему казалось, что церковь не уделяет достаточно внимания молодежи его возраста. Ровесников Джона в приходе было совсем немного. Он понимал, что парни на пороге двадцатилетия куда больше озабочены сексом и поиском работы, что они отдаляются от Христа. Церковь практически не играла роли в их жизни, пока они не заводили семью.

Джон решил, что должен это изменить, и организовал в своей общине Святого Иоанна подростковый клуб. Клуб устраивал просветительские лекции, благотворительные базары и танцы. К сожалению, успеха детище Джона не имело, и вскоре клуб прекратил свое существование. Но сам он от церкви не отошел. Джон стал участником строительного комитета и ответственным за поддержание церковного здания в надлежащем порядке. У прихода не было средств на то, чтобы нанимать профессиональных маляров и строителей, так что Джон выполнял их обязанности бесплатно.

Он регулярно ходил на исповедь, чем сильно удивлял священника и рядовых прихожан. Но Джону нравилось закрываться в темной исповедальне, пахнущей деревом и кожей. Он признавался в разных мелких проступках, совершенных за неделю, и наслаждался ощущением собственной чистоты и возвышенности, когда ему отпускали грехи.

Он подолгу просиживал в ризнице, слушал разговоры, которые там велись, и размышлял о том, что помощь людям доставляет ему наибольшее удовлетворение. Насчет целибата он нисколько не волновался. Пожалуй, он был бы даже рад никогда не жениться. Слабое сексуальное влечение Джон объяснял для себя плохим здоровьем. Так что священническая стезя вполне ему подходила. Он стал бы отличным пастырем – понимающим и терпеливым. В отличие от собственного отца.

Рука об руку с мыслями о смерти шел не страх, а неожиданное щекочущее возбуждение. Джон подозревал, что такое возбуждение грех, и хотел избавиться от него.

Тот продолжал высмеивать Джона и выставлять его безнадежным дураком. Мало того, теперь сын стал в отцовских глазах «хлюпиком» и «бабой». У Джона завелся приятель по имени Барри – книжная душа, увлеченный садовод и будущий историк. Они с Джоном обсуждали цветы, клумбы и альпийские горки. Отец называл это «бабскими разговорами».

Всем в доме было ясно, что он подразумевает на самом деле. Слово «гомосексуализм» не входило в вокабуляр Джона Гейси-старшего, но именно это он имел в виду, когда дразнил Джона.

По ночам Джон действительно ловил себя на подозрительных фантазиях. Каково было бы обнять своего друга и прижаться к нему? Раздеть его и самому раздеться? Что-то подобное часто виделось ему во сне. Но на исповеди Джон об этом помалкивал. Пусть необычные фантазии останутся его маленьким секретом.

Секс он попробовал только в восемнадцать лет – значительно позже большинства сверстников. Причем начал с неудачи. Наконец-то нашлась девчонка, которая согласилась прокатиться с ним. Они остановились на «аллее свиданий», где часто парковались машины с парочками, желающими уединиться. Джон расстегнул на девушке блузку, задрал юбку – все вот-вот должно было произойти.

Внезапно Джон осознал, что его подружка уже одета, а у него раскалывается голова. Вместо того чтобы перейти к делу, он упал в обморок. Джон сам не знал, сколько пролежал в отключке, но девица успела впасть в настоящую истерику. Кое-как собравшись с силами, Джон сел за руль и отвез ее домой.

Запершись у себя в комнате, он долго размышлял о том, что с ним произошло. Отец никогда не разговаривал с Джоном о сексе, и эта обязанность легла на Илейн. Она рассказала ему, что секс – это выражение человеческих эмоций. Так люди показывают друг другу свою любовь. Его нельзя воспринимать как быстрый способ получить животное удовлетворение. Секс прекрасен, когда приносит удовлетворение обоим партнерам. И обязанность Джона – доставить девушке удовольствие. Только после того, как она будет удовлетворена, он может подумать о себе.

Кажется, увидев свою попутчицу голой, он вспомнил об этом. Ему было приятно смотреть на ее округлые груди, плоский живот и торчащие возбужденные соски. Но при мысли о том, что сейчас он должен будет ее удовлетворять, ему стало не по себе. Вместо нежности и желания доставить удовольствие Джон испытал легкую гадливость. Отвращение. И отключился.

Пока он вез ее домой, она рассказала, что он провалялся без сознания минут десять, а она пыталась его оживить – хлопала по щекам и трясла за плечи. Но очнулся он, только когда она полностью оделась.

В девятнадцать лет Джон проходил армейскую медкомиссию – его признали негодным к действительной службе. Тогда же он был отчислен из профессионального училища: там началась практика, подразумевавшая работу со станками, и начальство опасалось, как бы он во время очередного припадка не покалечился. Джон не закончил образование; все, что у него оставалось, – это машина, за которую он до сих пор выплачивал долг отцу, и синяя мигалка, выданная в отряде гражданской обороны.

Отец строго взыскивал с него деньги. Он всегда был экономным. В конце 1940-х жена получала от него на домашние расходы тридцать долларов в неделю. На эти средства она должна была покупать продукты и одежду для детей. Но если в 1940-х тридцати долларов ей более-менее хватало, в 1950-х этого стало катастрофически недостаточно. Отец же не видел причины тратить больше. Илейн Гейси приходилось отыскивать для себя и детей одежду на распродажах и в комиссионных магазинах. У них никогда не было лишней пары обуви, поскольку отец считал, что ног у человека две и двух ботинок ему достаточно. В результате Илейн вышла на работу, чтобы семья сводила концы с концами.

Рестораны считались в семье Гейси непозволительной роскошью. Мать говорила, что это бессмысленная трата денег. За цену одного ужина в ресторане можно кормить семью целую неделю. И Джон, и его сестры росли крайне экономными, даже скупыми.

Когда Джону было двадцать, он заказал себе дополнительный набор ключей от машины, чтобы не просить их каждый раз у отца. Во время очередного скандала Гейси-старший пригрозил, что машину Джон больше не получит. Тот вытащил из кармана запасные ключи и потряс у него перед носом. Тогда отец выбежал в гараж, открыл капот и выдернул из двигателя крышку трамблера. Теперь машину вообще нельзя было завести. Отец продержал крышку у себя трое суток.

В тот день, когда он ее вернул, мама позвонила Джону с работы и сказала, что плохо себя чувствует. Она просила заехать за ней и привезти домой. Джон немедленно помчался за матерью. Когда они вернулись в дом на Мармора-стрит, Джон отпросился в гараж подкачать шины.

Мать ждала его к ужину, но он так и не вернулся. Джон Гейси-младший бесследно исчез. Илейн обратилась в полицию. Его машина была объявлена в розыск, но ее так и не удалось найти. Почти месяц спустя Илейн получила счет от компании медицинского страхования «Уайт Кросс» в Лас-Вегасе, Невада. Она позвонила в госпиталь, откуда он поступил, и узнала, что ее сын отрабатывает долг за оказанные ему медицинские услуги в морге больницы «Палм».

В больницу он попал с обмороком – потерял сознание на автозаправке. В приемном отделении Джон пришел в себя и стал рассказывать всем, что сбежал из дома. За пару часов он успел познакомиться с несколькими сотрудниками отделения, те сжалились над парнем и предложили ему подработку водителем скорой помощи. Работа очень ему понравилась. Ведь на машине была мигалка, в его услугах нуждались несчастные больные, и он мог мчаться по улицам, не обращая внимания на ограничение скорости.

В морг привозили трупы, и среди них попадались юноши его возраста. Но они были в основном стройные и мускулистые. Джон потихоньку разглядывал их. Ощупывал их тела.

Каждый день Джон узнавал много нового. Как люди, умирая, теряют контроль над своим телом и их потом находят в лужах мочи и испражнений. Один парень умер от сердечного приступа в номере отеля на Стрипе, и когда парамедики вместе с Джоном вошли к нему, запах там стоял невыносимый.

К сожалению, через несколько недель в больнице узнали, что Джону еще нет двадцати одного года. По законам округа Кларк, он не имел права занимать свою нынешнюю должность. В результате Джона перевели в морг подсобным рабочим. Денег он зарабатывал немного и не хотел тратить их на жилье, поэтому спал прямо там, на каталке в кабинете для бальзамирования.

Перевод в морг был понижением в ранге. Больше никакой самостоятельности – Джон должен был строго исполнять поручения патологоанатомов. И уже никому не мог сказать «пожалуйста, разойдитесь» или «будьте добры, в сторону, вы мешаете».

В морг привозили трупы, и среди них попадались юноши его возраста. Но они были в основном стройные и мускулистые в отличие от него. Джон потихоньку разглядывал их. Ощупывал их тела. Ему нравилось наблюдать за работой патологоанатомов, за их отстраненной сосредоточенностью. Он хорошо узнал процесс бальзамирования – кажется, он вполне справился бы с ним сам. Больше всего его привлекало то, что после бальзамирования с телами можно было делать что угодно. Они же мертвые, и им все равно.

В морге больницы «Палм» Джон начал проводить с трупами кое-какие «эксперименты». Исключительно для удовлетворения любопытства. В темноте, оставшись в морге один – один живой среди мертвецов, – он подходил к металлическим столам или гробам, в которые уже уложили покойников.

Однажды туда привезли юношу – совсем молоденького, не старше семнадцати лет, – и Джон заметил у него эрекцию. Эрекция у покойника! Он вскользь спросил кого-то из патологоанатомов, как такое может быть, и ему объяснили, что при некоторых повреждениях позвоночного столба у трупов действительно может возникать и сохраняться эрекция. Такое случается крайне редко, но в данном случае Джон не ошибся.

Когда сотрудники морга разошлись и двери заперли на ночь, Джон подошел к открытому гробу, обитому изнутри белым шелком. Мертвый мальчик уже лежал там. Джон забрался в гроб и лег на мальчика. Потом перевернул тело, чтобы оно оказалось сверху. Полежал так несколько минут, ощущая его вес на своей груди и животе, прислушиваясь к биению собственного сердца. А потом эрекция возникла уже у него. Джона возбудило прикосновение трупа.

В этот момент он испытал невероятный, ни с чем не сравнимый ужас. Он выскочил из гроба и начал отряхиваться, будто по нему ползали насекомые. От страха и отвращения его едва не вырвало. Не дожидаясь утра, Джон позвонил матери в Иллинойс и спросил, не будет ли отец против, если он вернется домой.

Глава 6

Возвращение в Чикаго Джон воспринимал как свое поражение. Он сбежал из дома, но не смог жить один. Его отец был прав – он слабак, трус и безмозглый тупица. Однако семья придерживалась другого мнения. Похоже, три месяца, проведенные в Лас-Вегасе, сказались на Джоне положительно. Он попробовал самостоятельность на вкус и научился ценить родительские заботы.

Чтобы доказать себе и другим, что он чего-то стоит, Джон решил закончить образование. Он поступил в Северо-Западный колледж бизнеса и прошел там стандартный годовой курс. На этот раз он справился, выпустился с отличными оценками и поступил на работу в компанию «Нанн-Баш», торговавшую обувью. Ему был двадцать один год, его должность называлась «стажер в сфере управления», но сам он представлялся управляющим. За свою работу Джон получал шестьдесят пять долларов в неделю.

В продажах он показывал чудеса изобретательности, и очень скоро его сделали полноценным сотрудником. Компания направила Джона в Спрингфилд, где он стал заведовать отделом обуви «Нанн-Баш» в одном из крупнейших универсальных магазинов «Робертс». Джон поселился у тети с дядей и, чтобы укрепить свое положение в местном бизнес-сообществе, вступил в Молодежную торговую палату Спрингфилда. Он чувствовал, что встал на верный путь, и был исполнен энтузиазма.

В апреле 1964-го, в возрасте двадцати двух лет, Гейси был избран в Палате человеком месяца. И это всего через два месяца после переезда в Спрингфилд! В «Робертсе» его коллегой была Мэрилин Майерс – симпатичная темноволосая девушка с большими карими глазами и белыми зубками, блестевшими, как маленькие зеркальца. Между ними завязался роман, и в сентябре состоялась свадьба. Джон Гейси стал женатым человеком.

На Рождество он организовал от лица Молодежной торговой палаты (МТП) грандиозный праздничный парад. Джон носился по городу как сумасшедший в машине с красной мигалкой – как детективы в телесериалах. На следующий год он был избран вице-президентом МТП Спрингфилда и получил звание человека года.

Джон наслаждался заслуженным признанием. И это было еще не все. Мэрилин забеременела, и ему предстояло стать отцом. Пожалуй, эти годы – с 1962-го по 1965-й – были самыми удачными в его жизни. Тогда же вышли замуж его сестры, а родители в 1964-м отпраздновали свою серебряную свадьбу. Удивительно, но на торжествах Гейси-старший обращался с Джоном почти как с равным.

Даже здоровье Джона пошло на поправку, и его госпитализировали всего раз, в 1965 году, с неустановленным недомоганием. Сам пациент утверждал, что перенес «легкий инсульт» на нервной почве.

Тогда же, в 1964-м, у него произошел первый сексуальный опыт с мужчиной. Это было еще до их свадьбы с Мэрилин. Они с приятелем собрались прокатиться и снять себе девушек. Вдвоем они двинулись по барам. Подходящих девушек им не попалось, зато выпивки было сколько угодно, и довольно скоро оба сильно опьянели. Приятель зазвал Джона к себе – выпить кофе и протрезветь. Но вместо этого они продолжили пить. Тогда-то приятель и сказал, что шансы снять телочку всегда фифти-фифти, а с парнями они стопроцентные.

Спустя несколько минут они оба были голые и приятель отсасывал Джону. Это было приятно, и Джон не стал его останавливать. Однако когда все закончилось, он решил держаться от этого человека подальше. По крайней мере, никогда не оставаться с ним наедине.

Отец Мэрилин, Фред Майерс, владел в Ватерлоо, штат Айова, тремя ресторанами франшизы КFC. Он предложил зятю управлять ими. Гейси не нравился Майерсу, но Мэрилин была его единственной дочерью, и он хотел, чтобы она жила ближе к родителям. Фред пообещал предоставить новобрачным жилье, а также выплачивать Джону пятнадцать тысяч долларов в год плюс проценты с прибыли. Деньги были немалые, и Джон с радостью согласился, тем более что Мэрилин предстояло вскоре родить.

Переехав в Айову, он прошел положенный курс в «Академии KFC» и приступил к работе – с низших позиций. Джон трудился по десять-пятнадцать часов в день, чтобы как следует изучить бизнес.

Несмотря на занятость, он нашел время, чтобы вступить в Молодежную торговую палату Ватерлоо. Местная МТП проводила множество проектов по сбору средств, и во всех участвовал Гейси. Если для очередного мероприятия требовалось что-то починить, покрасить или привести в порядок, он вызывался первым. Мог проработать до самого утра, обустраивая площадку под праздник, а утром принимать на ней гостей. Про него говорили, что он, может, и хвастливый, зато неутомимый.

Джон просил приятелей называть его Полковником и намекал на то, что служил в губернаторском отряде Иллинойса. На самом деле он был номинальным полковником штата Кентукки – этот титул можно было получить, просто подав заявку по почте. Он не жалел куриных крылышек и жареной картошки из KFC для тех, с кем работал над организацией мероприятий, несмотря на недовольство тестя, возражавшего против лишних трат.

Джон сдружился с президентом МТП Чарльзом Хиллом. Когда выяснилось, что местному отделению не хватает двадцати членов до положенной квоты и МТП Ватерлоо могут закрыть, Джон подключил всех своих знакомых и буквально за один вечер нашел желающих вступить в клуб. Дружба с Хиллом получила неожиданный оборот, когда Джон с Мэрилин однажды приехали к Хиллам на ужин. Пока жены отошли на кухню, Гейси наклонился к Хиллу и спросил, как ему нравится платье Мэрилин. Хилл ответил, что оно очень симпатичное.

– А она сама? – продолжал Гейси.

Хилл ответил, что Мэрилин очень славная. При этих словах Гейси просиял.

– И ты тоже ей нравишься! – воскликнул он. Потом потянулся к уху Хилла и прошептал: – Хочешь с ней переспать?

Хилл опешил.

– Ну не знаю, Джон, – пробормотал он. – Мы же с тобой друзья…

Гейси сразу же перевел все в шутку.

В 1966 году Мэрилин родила ему сына, а через год – дочь. Отношения между супругами были теплыми – по крайней мере внешне. Никто не знал, что происходит за закрытыми дверями их дома, но временами члены МТП проговаривались об участии в секретных вечеринках, которые устраивал Джон. На них можно было посмотреть порнофильмы, туда приглашали стриптизерш и проституток. Кроме того, ходили слухи, что младшие участники палаты практикуют обмен женами и Джон является организатором свингер-пати.

На вечеринках Гейси можно было смотреть порнофильмы, туда приглашали стриптизерш и проституток. Ходили слухи, что участники палаты практикуют обмен женами и Джон является организатором свингер-пати.

В МТП Джон быстро поднимался по карьерной лестнице и в 1967-м уже входил в совет директоров. Потом он возглавил службу капелланов и взял на себя всю религиозную сторону деятельности палаты. Тогда же он устроил грандиозное мероприятие – «молитвенный завтрак» для членов МТП Ватерлоо с участием автора устава организации Билла Браунфилда. На завтраке собралось более 225 человек – представители Молодежных торговых палат со всего штата Айова. После него Гейси получил звание лучшего капеллана в штате.

В Ватерлоо действовал так называемый торговый патруль – добровольческая дружина, состоявшая из рядовых граждан, которая оказывала полиции помощь в защите частного бизнеса. По вечерам патруль обходил торговые помещения, следя за тем, чтобы они были заперты и им ничего не угрожало. Гейси был его активным участником. На обходы он брал пистолет, объясняя это тем, что инкассирует свои рестораны и ему всегда нужно иметь оружие при себе. Как старший отряда, он имел право пользоваться красной мигалкой, установленной на крышу машины.

Вместе с Чарли Хиллом они поехали на конвенцию МТП в Феникс и в один из дней едва не опоздали на общее собрание, застряв в пробке. Чарли очень тревожился, потому что должен был выступать. Он повторял раз за разом: «Черт подери, мне надо быть там!» Тогда Джон решил действовать на свой страх и риск. Он вытащил из-под сиденья красную мигалку торгового патруля и водрузил ее на крышу своего седана. Потом вырулил на встречную полосу и помчался в сторону конгресс-центра. Они приехали за несколько минут до начала собрания, ровно в тот момент, когда в здание входил губернатор. Джон и Чарли вошли следом за ним, и все решили, что они – часть его свиты.

Джон по-прежнему обожал разыгрывать из себя копа. Он старался завязать дружбу с полицейскими Ватерлоо, которых тоже угощал бесплатно в своих ресторанах. Он понимал, как важно привлечь полицию на свою сторону. Копы бывали на его закрытых вечеринках. Джон считал, что компромат, который он получал таким образом, гарантирует ему свободу от любых преследований.

Обзаведясь двумя детьми, семья Гейси переехала в дом побольше, на Фейрлейн-стрит. Джон потратил кучу времени и сил на обустройство их нового жилья. Для себя он оборудовал подвал и столярную мастерскую в саду. Отправляясь инспектировать рестораны на недавно купленном «Олдсмобиле Виста-Крузер», он брал детей с собой – гордый отец, демонстрирующий свое потомство.

Гейси-старший приехал из Чикаго посмотреть, как живется его сыну. Теперь он держался с Джоном совсем по-другому: не орал и не отчитывал. Они разговаривали на равных, как взрослые люди. Уезжая, отец признал, что раньше был к нему несправедлив. Так и сказал: «Я ошибался на твой счет, Джон». В аэропорту они крепко пожали друг другу руки.

Джон подумывал в следующем году выдвинуть свою кандидатуру на пост президента МТП Ватерлоо. В дальнейшем он планировал стать олдерменом, а там и мэром – может, даже президентом США. Однако его амбициозные планы нарушило одно обстоятельство.

Было лето – лето 1967 года, – и Мэрилин с детьми гостила у родственников. Джону не сиделось дома одному, и он поехал прокатиться. Он опустил стекло водительской двери, впустив в салон теплый вечерний воздух. И тут какой-то мальчишка крикнул ему с тротуара:

– Привет, мистер Гейси!

Джон нажал на тормоза.

Это был Дональд Вурхис, сын приятеля Джона по Молодежной торговой палате. Хорошенький мальчик лет пятнадцати с голубыми глазами и светлыми волосами, невысокий и мускулистый. Его отец как-то жаловался Джону, что не находит с Дональдом общий язык. Поэтому первым делом Джон спросил мальчика, как у него дела с его стариком.

Вурхис коротко бросил:

– Нормально.

Джон нахмурил брови.

– Мы с моим папашей тоже не ладили, когда мне было сколько тебе. Он постоянно на меня орал. Я даже сбежал из дома, но это ничего не изменило. Сейчас мы с ним лучшие друзья, и я вижу, что тоже часто бывал не прав. Без него у меня не было бы этой машины, моего дома, образования и приличной работы. Понимаешь, с возрастом начинаешь смотреть на вещи по-другому.

– Наверное, – равнодушно протянул подросток.

Джон понял, что лучше сменить тему.

– А что ты тут делаешь? – спросил он Дональда. Тот почесал в затылке:

– Был у подружки, а сейчас возвращаюсь домой. Прав-то у меня нет, приходится топать пешком.

– Ну так запрыгивай в машину. Я тебя подвезу.

Дональд не колеблясь сел на пассажирское сиденье. Поскольку беседа переключилась на девчонок, Джон поинтересовался, есть ли у Дональда опыт в сексе – тот сказал, что пока нет. Дальше они заговорили о «взрослых фильмах».

– Отец говорил, он видел парочку на вечеринках МТП, – подмигнул Вурхис.

Джон не стал отпираться:

– Да, было такое. Я их храню у себя дома. Может, хочешь посмотреть? Тебе пора бы знать о сексе и всем таком.

– Хм… раньше я их не смотрел. А можно?

– Но ты ничего не скажешь отцу?

– Нет. Я же не дурак.

– Тогда поехали ко мне, – заключил Джон.

В подвале у него был установлен проектор. Джон включил мальчику фильм и, пока тот с открытым ртом таращился в экран, поднялся наверх и сделал себе сандвич. К концу фильма он снова спустился в подвал – на экране какая-то девица скакала верхом на парне. Когда пленка оборвалась, Дональд повернулся к Джону:

– Да уж… Это было познавательно.

От последних кадров фильма Джон немного возбудился и спросил, не разговаривает ли отец с ним о сексе. Дональд ответил, что нет. Джон залюбовался его светлыми волосами в электрическом освещении, блестящими глазами и широким размахом плеч. Мальчик выглядел таким чистым и невинным! Джону показалось, что Дональд тоже возбужден.

– У тебя стоит? – спросил он, словно ныряя в глубокую воду с вышки.

Дональд смутился, но Джон ему объяснил, что взрослые фильмы для того и нужны, чтобы от них возбуждаться. Ему казалось, что мальчику тоже хочется «разрядить обойму».

– Слыхал про отчеты Кинси? Они показывают, что большинство мальчишек в твоем возрасте имеют однополые контакты. Это не делает их педиками. Через такое все мужчины проходят, – продолжал Джон. – Занимаются сексом с парнями, прежде чем заняться сексом с девчонками. Это научные данные, все официально. Можешь почитать при случае. Если два парня хотят секса, а девчонок рядом нет, они помогают друг другу.

Джон продолжал что-то бормотать про отчеты Кинси, придвигаясь к мальчику все ближе. Он расстегнул ремень на его джинсах, потянул вниз молнию на ширинке, нащупал набухший член и взял его в рот. Хотя Дональд и делал вид, что напуган и растерян, кончил он довольно быстро. Теперь была очередь Джона. Но мальчишка начал сопротивляться.

– А на вкус оно как? Противно? – скривился он, косясь на Гейси.

– Ничего подобного. Просто как палец. Попробуй – сунь свой большой палец в рот.

Дональд послушался. Медленно вытащив палец у него изо рта, Джон сунул туда свой член. Мальчик судорожно сглотнул, попытался отвернуться, и Джон решил действовать по-другому. Он предложил Дональду деньги – пять долларов. И получил согласие.

После этого они еще несколько раз встречались и Дональд делал Гейси минет. Однако цена на него росла, а потом Вурхис пригрозил рассказать обо всем отцу, если Гейси не заплатит ему триста долларов. Возможно, он и заплатил бы – к тому времени его годовой доход составлял двадцать тысяч долларов, и такая сумма не являлась проблемой, – но возникли новые обстоятельства.

В августе того же года Эдвард Линч, шестнадцати лет, подрабатывавший уборщиком в ресторане KFC, которым управлял Джон, на углу Бродвея и Парк-роуд, закончив смену, собирался домой, и Гейси предложил его подвезти. По пути ему понадобилось остановиться у другого ресторана, а еще у своего дома – Мэрион снова отсутствовала. Линчу он тоже предложил посмотреть взрослые фильмы и выпить по пиву. Он проводил мальчика в подвал, где они выпили и поиграли в бильярд. Гейси ставил по пятьдесят центов на каждую партию; для Линча, зарабатывавшего 85 центов в час, это была немалая сумма. Мальчик все время выигрывал, и Джон поднял ставку до доллара. После очередного поражения он предложил сыграть на минет. Линч ответил, что это его не интересует.

Джон вспомнил про отчет Кинси, а еще нафантазировал, что участвует в важном научном исследовании, посвященном сексу. Принялся убеждать мальчика, что секс между мужчинами – это совершенно нормально. Больше он на минете не настаивал, но подвел к тому, что проигравший должен будет исполнить желание победителя. Поскольку Линч до этого только выигрывал, предложение его устроило.

Линч снова победил, и Джон спросил его, чего он хочет.

– Деньги, – сказал Линч.

– Я бы лучше тебе отсосал, – ответил Гейси.

– Не надо, – отказался мальчик. Он понимал, что должен быть осторожен – все-таки перед ним его босс. – Ничего не надо, просто забудьте об этом.

Гейси не настаивал. Он включил проектор и запустил один из своих «взрослых фильмов». Когда кино закончилось, предложил мальчику подняться на кухню, а там схватился за нож.

– Видишь это? – спросил он с угрозой. – Сейчас же топай в спальню.

Линч отступил на несколько шагов по узкому коридору; Гейси надвигался на него с ножом в руке. Линч оказался в спальне, Джон занес нож над ним, и мальчик схватил его за запястье. Пошатнувшись, они упали на кровать. В падении Гейси поранил Линчу руку. Мальчик был достаточно силен для своих лет, весил почти восемьдесят килограммов и сумел перевернуться, свалив с себя Джона. Он дважды ударил его кулаком, и Гейси уронил нож. Тяжело дыша, он попросил мальчика включить свет, а потом начал извиняться за то, что порезал его, – вроде бы нечаянно.

Порез был пустяковым; Гейси торопливо достал из аптечки пластырь и залепил ранку. Он извинялся так искренне, что Линч поверил – они просто в шутку боролись, и никакая опасность ему не угрожала. Тем не менее он хотел поскорее уйти из этого дома. Джон же предлагал посмотреть еще один фильм – в знак примирения. Линч, хотя и неохотно, снова пошел за ним в подвал.

Фильм был коротким, но пока Линч его смотрел, Джон принес из подсобки цепь и навесной замок.

– Дай-ка я кое-что попробую, – сказал он Линчу.

Мальчик заподозрил неладное, но перед ним был его начальник, и он не знал, как выйти из ситуации.

– Лучше не надо, – ответил Линч.

– Да ладно, ничего я тебе не сделаю. Заведи руки за спину.

– Нет.

– Не бойся ты! Ну же, давай!

Линч уступил. Он завел руки за спину, и Джон сковал их цепью с замком.

– Крепко держится? – спросил Гейси. – Освободиться можешь?

– Не могу.

У мальчика потемнело в глазах, он пытался скинуть Гейси с себя и не мог. Он перестал отбиваться, и Гейси немного ослабил хватку, но еще какое-то время продолжал душить его.

Гейси толкнул Линча на диван, а сам уселся на него верхом. Тот изо всех сил боднул его головой и вскочил. Гейси с трудом поднялся с пола и скрылся в подсобке, откуда только что принес цепь. Он появился оттуда со складной каталкой, которую начал раскладывать. Потом двинулся к Линчу.

– Не подходите! – воскликнул тот. – И сейчас же снимите цепь.

– Сниму-сниму, – закивал Гейси.

Он подошел к мальчику со спины, притворяясь, что хочет отпереть замок, но вместо этого толкнул Линча лицом на диван. Схватил его за шею обеими руками и начал душить. У мальчика потемнело в глазах, он пытался скинуть Гейси с себя и не мог. Ему казалось, что он умирает. Он перестал отбиваться, и Гейси немного ослабил хватку, но еще какое-то время продолжал душить его.

Линч то проваливался в темноту, то приходил в себя. Он обмочился и решил, что это конец. Его смерть пришла. В следующий момент его перевернули на бок. Цепь с рук упала; он с усилием вдохнул. Мальчику не сразу удалось подняться.

– Ты в порядке? – встревоженно спросил его Гейси. Как будто это не он только что его душил! Линч двинулся на Джона с кулаками, и тот опять начал извиняться.

– Лучше отвезите меня домой, – сказал Линч.

– Конечно, я тебя отвезу. Ты уж прости, я ничего такого не хотел. Мне очень жаль, честное слово.

На следующий день Эдварда Линча уволили из KFC.

Джон Гейси не знал, что Линч и Вурхис – приятели и учатся в одной школе. Через несколько месяцев они поделились друг с другом тем, что с ними произошло. А в марте 1968-го Вурхис рассказал отцу, что к нему приставал кандидат на пост президента МТП Ватерлоо.

10 мая 1968 года полицейские явились в дом на Фейрлейн-стрит и арестовали Джона Гейси за содомию.

Сначала Гейси отрицал все обвинения и настаивал на том, чтобы пройти проверку на детекторе лжи. Проверку провели – на все вопросы о сексуальных действиях в адрес Дональда Вурхиса Гейси отвечал отрицательно. В это время полиграф регистрировал у него повышение артериального давления, учащение пульса и активное потоотделение. Проверка показала, что Джон Гейси лжет. Ему было предъявлено официальное обвинение.

Несмотря на проверку на полиграфе, Джон продолжал утверждать, что невиновен. Линч, мол, просто мстит ему за увольнение, а Вурхиса отец использует в своих политических махинациях с целью не допустить избрания Гейси президентом МТП. Его подставили, это же очевидно.

Чарльз Хилл, действующий президент, поверил ему. Многие в палате считали обвинения абсурдными. Гейси служил в десантных войсках, язвительно насмехался над «педиками» и похвалялся тем, скольких женщин «завалил». Он устраивал вечеринки с проститутками. Зачем ему сдались мальчишки?

Джона отпустили под залог в ожидании суда, и, находясь на свободе, он был провозглашен человеком года в МТП Ватерлоо. Звание означало, что друзья поддерживают его. Вдохновленный этим, Джон решил пройти детектор лжи еще раз. И снова неудачно – даже хуже, чем при первой попытке. «Единственный раз, когда Гейси сказал правду, – смеялись в офисе окружного прокурора, – была его фамилия».

Гейси решил изменить показания и сообщил следствию, что подсадил мальчика к себе в машину, потому что хотел попробовать однополый секс «из чистого любопытства». Вурхис заломил цену – сорок долларов за минет, – но в конце концов они сошлись на пятерке. После этого Вурхис сам заходил к нему несколько раз, и Джон всегда ему платил.

Сам Вурхис заявлял, что Гейси заманил его к себе в подвал, заставил заняться оральным сексом, после чего пытался совершить с ним анальный половой акт. Иными словами, речь шла об изнасиловании. Однако пока что это были слова мальчишки против слов взрослого мужчины, бизнесмена, влиятельного и популярного в городе. Если бы Вурхис изменил показания или не явился на суд, Гейси признали бы невиновным. Надо было как-то избавиться от него, и Гейси придумал план.

В одном из его ресторанов работал ночным поваром восемнадцатилетний Рассел Шредер, учащийся старшей школы Уэст-Хай. Ночью 30 августа Гейси после работы позвал Шредера с собой на обход, в торговый патруль. Они обходили магазины и офисы, проверяя, везде ли заперты двери. Магазин напольных покрытий «Браунс» был заперт, но откуда-то у Гейси в руках появилась монтировка.

– С ее помощью можно открыть любую дверь, – сказал Гейси Шредеру.

После этого он ловким движением вскрыл двери «Браунс», а войдя внутрь, протянул монтировку своему спутнику и предложил взломать автомат по продаже кока-колы. Шредер достал из автомата три доллара, и Гейси сказал, чтобы он оставил деньги себе. Сам он взял из магазина удлинитель и банку краски.

За то дежурство они взломали еще один магазин. Потом Гейси предложил Шредеру снять колпаки с колесных дисков у нескольких припаркованных на ночь машин. За несколько часов Шредер совершил в присутствии босса два преступления. Теперь у них имелся свой маленький секрет.

В своем «Олдсмобиле» Гейси похвастался Шредеру полицейским значком и пистолетом. Он держался как коп, хотя только что взламывал чужие двери. Пока они колесили по городу, в разговоре несколько раз всплывало имя Вурхиса. Шредер читал об обвинении против его начальника в газетах.

– Я хочу, чтобы его избили, – сказал Гейси. – Тогда он не сможет выступить в суде.

Шредер был настоящим громилой – он играл в команде старшей школы по американскому футболу. Вурхис был младше его на три года и не отличался физической силой. Тем не менее Шредер отказался. В шесть утра Гейси высадил его возле дома.

На следующий вечер он заехал за Шредером и пригласил устроить барбекю на затопленном карьере.

– Ты должен мне помочь, – настаивал он. – Нельзя допустить, чтобы Вурхис дал показания. Мне надо, чтобы его избили.

Гейси прозрачно намекнул на то, что сдаст Шредера полиции за кражи, если тот не согласится. Но Шредер стоял на своем.

Еще через несколько дней Гейси предложил Шредеру триста долларов, если тот нападет на Вурхиса. Этой суммы Шредеру как раз не хватало, чтобы выплатить кредит за его недавно купленный четырехгодовалый «Понтиак».

Шредер согласился. Хотя они учились с Вурхисом в одной школе, Шредер его не знал, поэтому Гейси показал ему фотографию мальчика. Он передал футболисту баллончик с перечным спреем. Посоветовал сначала брызнуть Вурхису в лицо – тот немедленно наделает в штаны со страху.

– Запомни, – наставлял Гейси, – парнишка любит выпить. Я это знаю точно. Просто скажи, что у тебя есть бухло, припрятано где-нибудь. Отведи его туда, брызни в глаза из баллончика и выбей из него дерьмо. Прикажи не свидетельствовать в суде.

Шредер подкараулил Вурхиса после уроков, сказал, что стащил в магазине двадцать банок пива, и позвал с собой в рощицу в паре миль от города. Они поехали туда на том самом «Понтиаке», который должен был перейти в полную и безраздельную собственность Шредера благодаря деньгам, обещанным Гейси. Шредер припарковался в кустах возле ручейка, оба подростка вылезли из машины, и тут Шредер брызнул Вурхису перечным спреем в глаза. Тот завертелся на месте, упал, с трудом поднялся и сделал несколько шагов до ручейка, чтобы умыться. Но стоило ему разогнуться, как Шредер обрызгал его еще раз, крикнув:

– Не смей свидетельствовать против Джона Гейси!

Дальше он повалил Вурхиса на землю и принялся избивать, повторяя эти слова снова и снова. С большим трудом Дональду Вурхису удалось вырваться, сбежать от Шредера и спрятаться на кукурузном поле. Немного отдышавшись и придя в себя, он добрался до города и пошел в полицию. Продемонстрировал там свои ушибы и ссадины и заявил на Шредера.

Шредер же поехал возвращать Гейси баллончик. Когда он объявил, что дело сделано, Гейси сказал, что ничего не хочет об этом знать. Триста долларов в тот вечер Шредер не получил, но Гейси обещал выплатить их чуть позднее.

На следующий день, 6 сентября, полиция арестовала Шредера. Вурхис его опознал. Детективы начали допрос. Они сразу заявили Шредеру, что им все известно – он избил мальчика, чтобы тот не давал показаний в суде. Им надо было добиться признания, что Шредера нанял Гейси.

Поначалу Шредер утверждал, что избить Вурхиса ему приказал какой-то парень по имени Джим. Якобы Вурхис украл у него автомобильные шины и Джим требовал, чтобы он их вернул. Джим заплатил Шредеру десять долларов; его фамилии Шредер не знает. Конечно, детективы ему не поверили.

Едва выйдя из участка, Шредер помчался к Гейси. Тот снова не заплатил. В выходные родители Шредера наняли для сына адвоката, и тот посоветовал во всем сознаться.

В понедельник, 9 сентября, Шредер пришел в полицию. Он признался, что Гейси пообещал заплатить ему триста долларов, если он заставит Вурхиса не свидетельствовать против него. Также он признался в кражах, совершенных вместе с Гейси на дежурстве торгового патруля.

В тот же день Гейси был арестован по обвинению в угрозах и принуждении к правонарушению. Ему назначили залог в тысячу долларов, он внес их и отправился домой. Но в четверг его арестовали снова – уже за кражу из магазина «Браунс». На этот раз залог составлял десять тысяч, которые Гейси внести не смог. Он оказался в тюремной камере.

На судебном заседании, состоявшемся вечером, Гейси со слезами на глазах уверял судью, что непричастен к избиению Вурхиса. Он заверял, что грозил Вурхису лишь однажды, в декабре 1967 года, когда тот пытался его шантажировать.

Судья назначил психиатрическое освидетельствование. Дожидаясь его, Гейси в тюрьме заливался соловьем: он поведал детективам про вечеринки с проститутками, в которых участвовали высокопоставленные члены Торговой палаты и местные копы, про торговлю наркотиками и прочие «маленькие шалости». Гейси сдал своих ближайших соратников – людей, которые поддержали его после обвинения. По сути, он устроил у себя дома нечто вроде клуба, состоявшего из членов палаты возрастом помоложе, своих сотрудников и других мальчиков-подростков. Бар у него всегда был полон, молодежь могла напиваться в свое удовольствие и весело проводить время.

Из тюрьмы Гейси перевезли в психиатрический госпиталь Университета штата Айова, в Айова-Сити. Пока он находился там, детективы в сотрудничестве с прокуратурой раскопали новые сведения относительно него, подтверждавшие склонность Гейси к содомии.

Они побеседовали с семнадцатилетним Ричардом Вестфалом, работавшим в одном из ресторанов Джона. Сдружившись с начальником, Вестфал согласился помочь ему соорудить в подвальном помещении барную стойку. В дальнейшем он регулярно появлялся в доме Гейси, помогал тому в делах, а потом они играли в бильярд и пили. В подвале собирались и другие подростки, которым Гейси предлагал «сыграть на минет». Когда мальчики отказывались, он лишь хохотал, превращая все в шутку.

Однажды Гейси предложил Вестфалу сексуальные услуги своей жены Мэрилин. Потом, наоборот, пригрозил: «Смотри, застану тебя с моей женой, будешь мне должен отсос». В один из зимних вечеров Вестфал задержался у Гейси дольше обычного. На улице сыпал снег, было темно и безлюдно. Гейси предложил Вестфалу остаться ночевать в комнате для гостей, и юноша согласился. Когда он улегся в постель, к нему в спальню явилась Мэрилин Гейси. Она легла рядом с ним, и у Вестфала впервые в жизни случился секс.

Стоило Вестфалу кончить, как в комнате зажегся свет. Джон Гейси распахнул дверь и встал на пороге. Все выглядело так, будто он караулил, дожидаясь нужного момента. Но вовсе не был зол или возмущен. Радостным тоном Гейси провозгласил, что теперь Вестфал должен ему минет. После этого Мэрилин ушла, а Вестфал был вынужден «отработать» долг.

Другой подросток из ресторана Гейси рассказал детективам, что тот несколько раз приглашал его на барбекю на затопленный карьер. Гейси подстрекал мальчика пить больше, а сам выпивал лишь банку-другую пива. Однажды, когда они возвращались домой, от выпивки его стало тошнить; мальчик попросил высадить его, и Джон остановил машину.

Он упал на колени и вывернул желудок, а когда поднял голову, Гейси стоял над ним с револьвером.

– Сейчас сыграем в русскую рулетку, – объявил он.

Мальчик совершенно точно не собирался умирать.

– Вы шутите? Вы же можете меня убить!

– И правильно сделаю, – ответил Джон. – Ты слишком много знаешь.

Русская рулетка в исполнении Гейси была односторонней – он просто приставлял дуло ко лбу мальчика и спускал курок. Револьвер оказался не заряжен.

Гейси практиковал со своими приятелями-подростками и другие «эксперименты». Он рассказывал по секрету, что написал серьезную книгу про секс под псевдонимом. На самом деле он исследователь в области секса, у него даже есть особый диплом и сертификаты. Пока что он проводил исследования в штате Иллинойс, но теперь возобновляет их в Айове. Якобы губернатор штата поручил ему серию «испытаний», которые должны помочь в пересмотре устаревших законов. В основном исследования касаются гетеросексуальных отношений, но гомосексуальные также не должны остаться за кадром. Таков запрос губернатора. Проводить исследования надо в условиях секретности, чтобы никто раньше времени не узнал, что губернатор планирует изменения в законодательстве.

Некоторые члены близкого круга Гейси верили в это. В частности, он подвергал своим «испытаниям» пятнадцатилетнего мальчика, с которым встречался в мотеле. Гейси угощал подростка спиртным, а потом они занимались экспериментами, которые у него были запланированы. Подросток получал за участие в них по пять долларов; в конце Гейси расспрашивал его об ощущениях и переживаниях.

В психиатрическом госпитале Гейси постарался утвердиться в статусе вип-гостя. Он утверждал, что сам попросил об освидетельствовании, а это означает, что он является частным клиентом и относиться к нему надо соответственно. Он не потерпит рядом с собой недобросовестных санитаров и медсестер – и врачей тоже. Джон Гейси – преуспевающий бизнесмен, он платит налоги и хочет, чтобы его деньги расходовались по назначению. Пациентами он командовал без зазрения совести, и те, опасаясь громогласного толстяка, предпочитали подчиняться.

За две недели в психиатрическом госпитале Гейси прошел полное физическое и психическое обследование. Ему сделали энцефалограмму, которая показала, что недомогание, с которым он загремел в больницу в Спрингфилде в 1965-м, точно не было инсультом. Про диагноз «бутылочное сердце» никто из врачей никогда не слышал. С сердцем у Гейси все было в порядке, это подтверждали анализы и рентген грудной клетки. Если не считать ожирения, Гейси находился в отличной физической форме.

Его обследовали двое психиатров и психолог. Специалисты внимательно выслушивали истории, которые Джон рассказывал. Сличали их с показаниями Шредера, Вурхиса, Линча и других. Они расходились коренным образом – кто-то определенно лгал. И, похоже, это был Гейси.

В своем заключении доктор Гаурон написал, в частности, что Гейси «переворачивает правду таким образом, чтобы она показывала его с хорошей стороны». Также доктор Гаурон пришел к выводу, что Гейси «использует свой высокий социальный интеллект для влияния на других людей».

У него не выявили моторных или органических нарушений; с мозгом Гейси все было в порядке. Главное, что отмечали все врачи, это «полное отрицание ответственности за свои поступки». У Гейси всегда было «алиби». Он обвинял других людей, общество или среду, выставлял себя жертвой обстоятельств. Доктор Гаурон поставил ему диагноз «социопатическое расстройство личности с антисоциальными реакциями».

Это означало, что проблемы Гейси не имеют эмоциональной или психологической природы. Социопат может насиловать и убивать, но делает это исключительно по собственной воле, а не в результате психического заболевания, которое можно лечить. Социопаты составляют большинство криминальных элементов в современном обществе.

Психиатры решили, что Гейси дееспособен и должен предстать перед судом. Мало того, он «не испытывает раскаяния в совершенных преступлениях». Социопатические личности ничему не учатся и медицинского лечения для них не существует.

Через три недели после выписки из Университетского психиатрического госпиталя Гейси предстал перед судом и признал себя виновным в содомии. Он заключил сделку с прокурором: если вина в содомии будет признана, с него снимут обвинения в кражах, угрозах и незаконном ношении оружия.

После выписки из госпиталя Гейси предстал перед судом и признал себя виновным в содомии. Он рассчитывал отделаться условным сроком.

Гейси рассчитывал отделаться условным сроком. В таком случае он обещал переехать обратно в Иллинойс, вернуться к работе менеджером по продаже обуви и обратиться за психиатрической помощью. Ему было всего двадцать шесть лет, раньше его не судили, и он заслужил репутацию отличного работника и достойного члена местного сообщества. В Иллинойсе он находился бы на глазах у семьи: уважаемой и законопослушной. Ему все равно надоело выслушивать постоянные упреки тестя, и он собирался бросить управление ресторанами еще до эпизода с Вурхисом. Джон не исключал и того, что в Иллинойсе начнет собственный бизнес.

Вот только прокурор по фамилии Даттон оказался несговорчивым. Он настаивал на том, что в правонарушениях Джона прослеживается повторяющийся паттерн и что он будет представлять угрозу для общества. Он добился признания вины, а теперь хотел получить для Джона максимальный срок.

Судья Ван Метр выслушал обе стороны и вынес приговор – десять лет в исправительной колонии Анамоса. Максимальный срок, как и просил Даттон. Услышав эти слова, Джон едва не свалился в обморок. Мэрилин, присутствовавшая в зале, сразу же пошла и подала на развод. Она утверждала, что все прошедшие годы была Джону верной и любящей женой, но его «жестокое и бесчеловечное поведение» угрожало ее жизни и здоровью. По решению суда ей достались машина, дом и большая часть мебели, принадлежавшие семье Гейси. Также она получила единоличную опеку над детьми. Ни сына, ни дочь Джон больше ни разу не видел.

На второй день после прибытия в исправительную колонию Анамоса, на перекличке, Джон упал в обморок. Первые две недели новичков содержали отдельно. Все это время он рассказывал тем, кто попал в колонию с ним вместе, что раньше служил в десантных войсках, но в последние годы его здоровье сильно ухудшилось. Отсюда и обмороки. По здоровью его и комиссовали, иначе он продолжал бы служить.

Оказавшись на основной территории колонии, Джон постарался подружиться с «первоходками», совершившими ненасильственные преступления. Им он тоже рассказывал о своем заболевании сердца и о том, что любой стресс может его убить. Насчет своего приговора он объяснял: его посадили за то, что он показывал «взрослые фильмы» несовершеннолетним. Когда они прознали, что Джон приговорен за содомию, он уточнил: в фильмах были такие эпизоды. Он сидит не за содомию, а за «содомитское кино». А вообще, его подставили, потому что он был выдающимся человеком и богатым бизнесменом. Еще и жену настроили против него, так что она развелась с ним и отобрала детей. А ведь он был женат не на ком-нибудь, а на дочке полковника Сандерса, основателя KFC. Ужасно обидно, что она не вынесла давления. Это дело рук политических противников Джона. Скоро апелляционный суд выпустит его на свободу.

Но в апелляции Гейси было отказано. Ему предстояло отсидеть минимум пять лет, если повезет. Анамоса носила официальное название «реформатория» – то есть исправительного учреждения. Режим там не был строгим. Ссылаясь на слабое здоровье, Джон попросился работать на кухню. В первые месяцы сердце сильно его беспокоило. Когда кто-нибудь из других рабочих кухни делал ему замечание или затевал спор, Джон хватался за грудь и оседал на пол. В основном на кухне работали те, кто сидел в первый раз, люди достаточно молодые, не имевшие опыта в общественном питании. Джону легко было взять их под свой контроль. Очень скоро он продвинулся до шеф-повара вечерней смены.

Он готовил особые блюда – стейки, десерты и тому подобное – для своих приближенных из числа заключенных и персонала. В обмен Джон получал сигары, которых не продавали в тюремной лавке, разрешения на передвижение по территории колонии, билеты в кино, которые выдавались в качестве поощрения. Теперь он носил исключительно белые рубашки, утверждая, что тем самым подчеркивает высокие санитарные стандарты кухни, которой заведует. Разрешение не надевать тюремную форму из джинсы считалось в колонии привилегией.

Он ходил повсюду стремительной походкой, с кожаным портфелем под мышкой и с сигарой в зубах – деловой и занятый человек, заключенный номер 26525. Задерживался за пределами камеры после наступления комендантского часа благодаря специальным пропускам, которые получал у сотрудников. Каждый день он являлся в библиотеку прочитать «Уолл-Стрит джорнэл» и подружился с Рэем Корнеллом, который работал там. Положение библиотекаря не давало таких привилегий, как у Джона, – книги и газеты не шли ни в какое сравнение с едой.

Анамоса была первым исправительным учреждением в США, где функционировала Молодежная торговая палата. Конечно, Гейси незамедлительно в нее вступил. На тот момент из шестисот пятидесяти заключенных членами МТП являлись пятьдесят, а спустя два года их было уже двести тридцать. Большинство привлек в палату Джон.

В рамках МТП он прилагал массу усилий для улучшения условий содержания заключенных в Анамосе. Добился повышения оплаты труда заключенных с двадцати пяти до пятидесяти центов в день, что было серьезным достижением. Был избран капелланом колонии. Получил несколько наград и почетных званий. Даже устроил на территории колонии площадку для мини-гольфа благодаря пожилой супружеской чете, которая собиралась уйти на покой и жертвовала свой бизнес на благотворительность.

Джон договорился с тюремной охраной, и ему позволили доставить в колонию оборудование, которое отдавали супруги. Там были башенки, мостики, рвы и ловушки для мячей. Оставалось залить для них основание, и Джон взялся за дело. Он лично надзирал за устройством площадки. Связался с местным хозяйственным магазином и уговорил владельца пожертвовать несколько метров покрытия из искусственной травы, чтобы заключенные перевоспитывались, играя в мини-гольф.

В 1969 году о его заслугах написали в газете; на фотографии Джон позировал с еще несколькими заключенными на фоне мини-гольфа, а за их спинами возвышалась тюремная ограда. Он был единственным в белой рубашке, а не в синем комбинезоне. Со стороны могло показаться, что это сотрудник колонии, даже начальник. Но уж точно не заключенный.

Не всем нравился его самопровозглашенный вип-статус, и однажды, когда Джон с Рэем Корнеллом выходил из кинозала, на него напал злобный громила по имени Ларри. Он дернул Гейси за ворот, пуговицы белой рубашки отлетели, но тут Джон повалился на пол, хрипя и задыхаясь. Все решили, что у него сердечный приступ, и Гейси был срочно доставлен в лазарет. В дальнейшем он стал использовать свое положение на кухне, чтобы обеспечить себе охрану. Гейси утверждал, что опасается изнасилования – ведь в тюрьмах такое часто случается. Он постоянно рассуждал о том, как ненавидит педиков и презирает их.

Джон старался использовать время в тюрьме для своего развития; за семь месяцев он окончил старшую школу, был членом тюремного студенческого совета и одновременно управлял кухней. Он считался образцовым заключенным.

В мае 1969-го, пять месяцев спустя после вынесения приговора, Джон подал прошение на УДО. В нем он указывал на свою работу в МТП, на то, как успешно адаптировался к жизни в колонии и на несправедливость суда. Джону ответили, что его прошение отклонено и в следующий раз он сможет подать его через год.

Джон знал, что его отец очень тяжело перенес новость об аресте сына. Мама говорила, что Гейси-старший даже плакал. Джон считал, что это было не от жалости к нему – отец страдал, потому что сын очернил его имя. Теперь Джон изо всех сил старался смыть это пятно.

У одного из заключенных, славившегося художественным талантом, он заказал отцовский портрет. Тот делал портреты по фотографиям, и Джон написал матери, прося прислать ему снимок. Джон пообещал художнику пятнадцать долларов, но тот не торопился с работой, а Джону очень хотелось получить портрет до дня рождения отца.

Конечно, он задержал портрет почти на три месяца. Гейси-старший так его и не увидел. Он скончался 24 декабря 1969 года, на Рождество, от цирроза печени, вызванного годами злоупотребления алкоголем. Джона не отпустили в последний раз повидаться с отцом, и это причинило ему невероятную боль. И даже когда отец умер, Джону не удалось добиться разрешения поехать на похороны. Весь день похорон Джон провел с тюремным консультантом-психологом. Он плакал навзрыд. И еще много лет, едва речь заходила о последних днях отца, у Джона выступали на глазах слезы.

После смерти мужа Мэрион Илейн Гейси написала письмо губернатору штата с просьбой освободить Джона из тюрьмы, поскольку теперь она осталась совсем одна. Через несколько дней к ней домой пришел офицер службы надзора за досрочно освобожденными – проверить жилищные условия. В марте 1970 года Джон снова подал прошение об УДО, и на майском заседании совета оно было удовлетворено. В июне 1970 года Джон вышел на свободу. Вместо десяти лет он отсидел всего шестнадцать месяцев.

Из тюрьмы его встречал Чарли Хилл, бывший президент МТП Ватерлоо, который по-прежнему считал, что Гейси подставили. Находясь в колонии, Гейси переписывался с ним и настаивал на своей невиновности. Хилл с женой пригласили Гейси на ужин. Заливаясь слезами, он рассказал им о смерти отца и о том, что его не отпустили на похороны. Под конец ужина, уже сильно выпив, Джон заявил супругам Хилл:

– Больше я никогда не сяду в тюрьму.

Ему предстояло поселиться вместе с матерью в квартире, которую Гейси-старший полностью выкупил из ипотеки и где планировал жить на пенсии. Дом на Мармора-стрит был продан. Джон устроился поваром в ресторан «Бруно» на Уэллс-стрит. Там работали на кухне несколько открытых гомосексуалистов, и Джон сразу дал им понять, чтобы держались от него подальше. Он не хотел больше неприятностей. Никаких новых Вурхисов – только этого ему не хватало!

В «Бруно» захаживали игроки «Блэк Хоукс», чикагской хоккейной команды, и полицейские из участка на Хаббард-стрит. Среди них был один, непременно заглядывавший выпить после дежурства, Джеймс Хенли. Обычно он ходил в гражданской одежде, и Джон предположил, что Хенли работает детективом. Он любил поболтать с ним, пока тот сидел за баром. Старое увлечение полицейскими и их службой у Джона никуда не делось. В своем воображении он рисовал образ Хенли – сурового копа, который ловит убийц и маньяков. И хотел быть похожим на него.

Не прошло и года с момента освобождения из колонии, как Джон был снова арестован. Его обвиняли в нападении на мальчика-подростка на автобусном вокзале «Грейхаунд». Мальчик утверждал, что Гейси пытался принудить его к половому акту.

По словам Гейси, парнишка ловил машину. Он остановился и подсадил его; в беседе несколько раз возникала гомосексуальная тема. Парень сам сделал ему непристойное предложение. Гейси разозлился и выкинул его на тротуар. В суд на слушание подросток не явился, и дело было закрыто. Гейси сильно повезло, что об этом не узнали в Совете по условно-досрочному освобождению штата Айова. В октябре 1971-го УДО с него сняли. 22 ноября 1971 года приказом губернатора Айовы Джону были в полном объеме возвращены все гражданские права.

Глава 7

В 1971 году Джон Уэйн Гейси купил дом по адресу 8213, Западная Саммердейл-стрит в пригороде Чикаго Норвуд-Парк, куда они с матерью сразу же переехали. При переезде им помогал Микель Рид, знакомый Джона, который остался в доме как квартирант. Покупка дома была вызвана важным обстоятельством: Джон начал собственный бизнес.

Довольно быстро он пришел к выводу, что работа повара в ресторане себя не оправдывает. Он был не против стоять у плиты, только освободившись из Анамосы, но теперь, когда прошлое осталось позади, хотел зарабатывать настоящие деньги. С детства ему нравилось что-нибудь строить, красить и чинить, и этим он хотел заниматься полноценно. Они с матерью придумали название для его бизнеса: «П.Д.М. Контракторс».

Джон начал получать заказы; благодаря его энтузиазму и готовности вкалывать чуть ли не круглосуточно дела сразу пошли в гору. Однако очень скоро возникла проблема: негде было хранить материалы и инструменты. В кондоминиуме у Илейн Гейси имелась кладовка, но соседи начали возмущаться, что Джон держит там краски и растворители – горючие вещества – вместе с досками и обоями.

Джон предложил матери продать квартиру и купить дом. Довольно быстро им попался подходящий вариант: одноэтажный, постройки 1950-х годов, достаточно крепкий и надежный. Там был гараж, где Джон мог держать свои инструменты, и просторный подпол, куда вполне поместились бы стройматериалы. Правда, подпол периодически подтапливало, но Джона это не смущало. Он уже решил, что осушит его, установив там дренажный насос.

По договору покупки дом находился в совместной собственности Илейн, Джона и двух его сестер, Карен и Джоанн. Ежемесячно Джон вносил на счет матери сто долларов – как погашение задолженности за свою долю.

Денег ему хватало, и он подумывал нанять себе помощника в «П.Д.М.». С Микелем Ридом Джон познакомился случайно, подсадив его к себе в машину. Рид тогда только приехал в Чикаго из Огайо. Они немного поболтали о том о сем, и Джон рассказал симпатичному парню, что владеет строительным бизнесом. Рид ответил, что ему не помешает подработка. В конце концов они оказались в материнской квартире – тогда Джон с Илейн еще жили в кондоминиуме, – где занялись сексом.

Очевидно, эти двое понравились друг другу, потому что встретились еще раз. Они обсуждали сотрудничество в «П.Д.М.»; Джон предложил Риду работать вместе. Когда был куплен дом на Саммердейл, Рид переехал с Джоном и Илейн. Также в доме поселился еще один знакомый Гейси по имени Роджер.

С Роджером Гейси познакомился через одного из поваров в «Бруно» – тех самых геев, от которых решил держаться подальше. Они предложили ему заказ – покрасить стены в съемных апартаментах, – и Джон согласился. Пока он работал, к заказчикам пришел знакомый – тот самый Роджер. Они с Джоном быстро нашли общий язык и периодически встречались для секса.

Еще на Саммердейл жила тетка Джона, Флоренс, – приехала погостить и задержалась на три месяца. Как и все постояльцы, она исправно платила за аренду.

Микель Рид стал для Джона отличным помощником. На него всегда можно было положиться: он прекрасно справлялся с покрасочными и отделочными работами. Однако они частенько спорили из-за денег. Рид хотел стать партнером Джона в «П.Д.М.» и получать свою долю прибыли, а Джон выплачивал ему только почасовую ставку.

Однажды после такой ссоры Гейси под надуманным предлогом завез Рида в глухой угол за городом, высадил из машины и пошел на него с монтировкой в руке. Рид спросил, зачем ему монтировка.

– На всякий случай, – ответил Джон.

Рид испугался. Вокруг было темно, а босс явно ему угрожал. Хотя они были любовниками и Джон регулярно являлся в спальню к Риду по ночам, юноша не знал, чего от него ждать. В тот раз все обошлось: Джон бросил монтировку в багажник, и они отправились домой.

Через несколько недель Джон снова напугал Рида, когда тот искал по его поручению электрические пробки под верстаком в темной мастерской. Для этого Риду понадобилось опуститься на четвереньки, и внезапно Джон ударил его по затылку молотком.

Рид, ошеломленный, схватился за голову и почувствовал кровь. Он поднялся на ноги и увидел, что Джон опять заносит молоток. Рид спросил, что он делает и почему. Несколько секунд Гейси стоял с пустыми глазами, таращась в темноту, а потом поморгал и как будто пришел в себя. Он опустил молоток. И начал извиняться. Побежал за пластырем и заклеил рану на затылке Рида. Отвел его в дом и битый час уговаривал забыть о случившемся и не держать на него зла.

Рид слушал молча, не понимая, чем мог спровоцировать нападение. Да, периодически они ссорились из-за денег, но жили в одном доме и ели за одним столом. В ту ночь он не впустил Гейси к себе в спальню. А на следующее утро съехал.

Примерно в тот же период к матери Джона зачастила старая знакомая, Кэрол Лофгрен. Когда-то она училась в одном классе с Карен, сестрой Джона, и сблизилась со всей их семьей. А однажды, когда ей было шестнадцать, даже ходила с Джоном на свидание и они славно поужинали и поболтали.

Она довольно рано вышла замуж, а теперь развелась. От первого брака у Кэрол остались две дочки, Тэмми и Эйприл. Она тяжело переживала свой развод, и мать Гейси была рада пригреть ее и обласкать.

Джон воспринимал Кэрол как сестру. Он заботился о ней, приглашал в «Бруно», пока там работал, угощал за свой счет и знакомил с известными хоккеистами и другими интересными людьми. Он тепло относился к ее дочерям, особенно к младшей, Тэмми. Постепенно Кэрол стала понимать, что Джон к ней неравнодушен. Он определенно ухаживал за ней – доставал билеты на хоккейные матчи, приглашал в кино, проявлял внимание к ее детям. Кэрол не влюбилась в него, ничего подобного, но он был такой приветливый и добродушный, что она не отвергала его авансов.

Дело шло к свадьбе, и Джон решил признаться Кэрол в том, что случилось с ним в Айове. Он рассказал, что сидел в тюрьме за демонстрацию порнографических фильмов. В подробности не вдавался; сообщил только, что отсидел полтора года и вышел за примерное поведение.

Кэрол расстроилась, но не слишком. В жизни всякое бывает, теперь она хорошо это понимала. Однако следующее признание Джона поставило ее в тупик. Он сказал, она должна это знать. Он, Джон, бисексуал. Кэрол даже не поняла, что это такое. Какая-то болезнь? Он объяснил. Кэрол не поверила. Джон нисколько не походил на гея. Он был работящий, солидный. Уж точно не женоподобный, как гомосексуалисты, которых она до этого встречала.

Конечно, не без слабостей, но у какого мужчины их нет! Например, он очень тяжело переживал смерть отца, к которому его не отпустили из тюрьмы. Даже на похороны не позволили приехать. Поэтому на Рождество, когда умер Гейси-старший, Джон прямо-таки с ума сходил. Ездил на его могилу на Мэрихилл и рыдал там по несколько часов. Возвращался домой в растрепанных чувствах. В канун Нового, 1972 года умерла еще и его тетушка Перл, сестра отца. Ее смерть тоже сильно на него повлияла.

Он тогда работал в «Бруно», обслуживал частную вечеринку. Мать Кэрол забрала к себе девочек, чтобы Кэрол могла пойти в «Бруно» к восьми часам и отметить вместе с Джоном. Он заказал ей такси. Вечеринка продолжалась почти до трех ночи, после чего Джон отвез Кэрол к себе домой. Они занимались сексом, потом немного поспали, а с утра Джон доставил ее к матери.

Он уже знал о смерти тетушки Перл и предупредил Кэрол, что они, возможно, не увидятся несколько дней. Семья, правда, не особенно скорбела о ее кончине, и родственники продолжали праздновать Новый год. В тот день, 1 января, все собрались у тетушки Этель, сестры матери. Выпивали и играли в карты. Обычно Джон хорошо переносил алкоголь, но после бессонной ночи спиртное ударило ему в голову. Когда он собрался уезжать, была половина первого ночи. Мать отказалась ехать с ним, сказав, что Джон пьян.

Он вышел на улицу. В Чикаго стояли сильные морозы, Джон подышал свежим воздухом, пока бежал до машины, и как будто протрезвел. У него появились силы, и он решил немного прокатиться, прежде чем возвращаться домой.

Джон много слышал про выставку ледяных скульптур, которую устроили перед Гражданским Центром. По чистому совпадению – по крайней мере, так ему казалось, – выставка располагалась возле автобусного вокзала, где по ночам собирались геи-проститутки. Мальчики-подростки знакомились там с «папиками», готовыми платить за их услуги. Конечно, там были и взрослые мужчины, искавшие приключений, но Джона они не интересовали.

Он несколько раз объехал по кругу ледяные скульптуры, и те произвели на него глубокое впечатление. Такое, что ему даже захотелось самому научиться их делать. В конце концов, он же повар – ему не привыкать орудовать ножом и молотком. Наверняка он бы справился. Около часа ночи Джон свернул от выставки в сторону автобусного вокзала. И там увидел парнишку.

Ночь была морозная, а тот стоял на ветру в расстегнутой куртке. Под курткой была рубашка в клетку, бело-голубая, и джинсы с ремнем. Джону бросилась в глаза большая блестящая пряжка на ремне. И крепкий бугор, выступавший под ней. Он подрулил к пареньку, опустил стекло пассажирской двери и спросил:

– Ну и чего ты тут делаешь?

Паренек был невысокий, ладно сложенный, лет восемнадцати. Светловолосый и голубоглазый. Он улыбнулся и ответил:

– Да ничего особенного. Просто гуляю. Мой автобус только через двенадцать часов.

Джон предложил устроить ему экскурсию по городу, и он согласился.

Парнишка рассказал, что едет из Западной Вирджинии. Ему надо было как-то убить время до следующего автобуса. Джон показывал ему достопримечательности, напирая на то, что они сейчас в той части Чикаго, где традиционно собираются гомосексуалисты. Паренька это нисколько не смутило. Джон сделал следующий шаг – спросил, был ли у того секс с мужчиной. Они немного поговорили о том, что тут нет ничего особенного, и Джону показалось, что мальчишка с ним флиртует.

Джон предложил поехать к нему домой и перекусить. Паренек ничего не имел против. Джон приготовил ему сандвич с ветчиной. Пока он возился на кухне, его гость подошел к бару и налил себе выпить. Джон думал, что он возьмет пиво, но парнишка предпочел крепкий алкоголь. Беседа снова зашла о сексе, и в результате они сделали друг другу минет. Достигнув разрядки, Джон почувствовал, что хочет спать. Парню он предложил остаться на ночь, пообещав, что утром подбросит его до автобусного вокзала.

В своей спальне Джон повалился на кровать и сразу заснул. Проснулся он от какой-то возни то ли в коридоре, то ли на кухне. С трудом разлепив веки, он побрел на шум. Парень стоял на кухне в одних джинсах и носках, до пояса голый. В руке он держал мясницкий нож – им Джон прошлым вечером резал ветчину. Джон решил, что тот собирается на него напасть.

Парень сделал шаг ему навстречу, и Джон схватил его за запястье. Они начали бороться, и лезвие пропороло ему кожу. Из раны полилась кровь, но Джон еще раз попытался вырвать нож у своего гостя. Оба зашатались и повалились на пол. Джон оказался сверху и, извернувшись, сел парню на грудь. Отнял у него нож и начал бить: один раз, другой, третий. Острие легко вонзалось в плоть, тем более что парень был до пояса обнажен. Очень скоро он перестал шевелиться и обмяк.

Джон встал над трупом с ножом в руке. Постоял, шатаясь, несколько мгновений, а потом побрел в ванную. Смыл с себя кровь, различая за шумом воды странное бульканье, доносившееся из кухни. Джон прошел на кухню и понял, что парень еще дышит и бульканье вызывается движением воздуха в трахее. Подняв глаза, Джон увидел на столешнице вскрытую упаковку бекона, а на плите – сковороду. Рядом стояла коробка яиц. По всему выходило, что гость собирался приготовить им обоим завтрак.

Джон сел парню на грудь. Отнял у него нож и начал бить: один раз, другой, третий. Острие легко вонзалось в плоть – парень был раздет до пояса. Очень скоро он перестал шевелиться и обмяк.

Бульканье оборвалось. Парень был мертв. Джон вернулся к себе в спальню, сел на край кровати и стал думать, что теперь делать. Первым его порывом было вызвать полицию. Но копы быстро дознались бы, что он недавно вышел из тюрьмы. Дело повернули бы против него. Нет, в полицию звонить нельзя. Придется все скрыть и как-то избавиться от трупа. А первым делом убрать с пола кровь.

Протирая полы водой с «Хлороксом», Джон вспомнил про люк в стенном шкафу, ведущий в подпол. И потащил труп туда. Он открыл люк, затолкал в него мертвое тело и вернул крышку на место. Ему немедленно стало легче.

Но это было еще не решение проблемы. Вечером домой должна была вернуться мать Джона. Он сам собирался забрать ее от тетушки Этель и отвезти на поминки тетушки Перл. Вместе они отправились в похоронный дом «Дебрехт».

На поминках Джоанн, его старшая сестра, заметила порез у Джона на руке. Она училась на медсестру и сразу поняла, что рана серьезная. Потребуются швы. Джоанн спросила, что с ним случилась.

– Резал ковровое покрытие и задел, – солгал он. – Лезвие соскользнуло.

– Сейчас же отправляйся в госпиталь, – велела сестра. – Пускай врач тебя осмотрит.

Джон поехал в больницу Святой Елизаветы, где ему обработали руку и наложили повязку. После больницы Джон привез мать на Саммердейл, где в подполе так и лежал труп безымянного юноши.

Миссис Гейси выезжала из дома нечасто. Джон понимал, что скоро труп начнет пахнуть и надо спрятать его понадежнее. Поплевав на ладони, он снял крышку люка, забрался в подпол и, согнувшись в три погибели, вырыл неглубокую могилу, куда столкнул тело паренька. Присыпал его землей, вылез из подпола и постарался обо всем забыть.

Могила находилась прямо под спальней Джона, где они с Кэрол неоднократно занимались любовью. Через два месяца после Рождества, в марте 1972-го, они объявили о помолвке. Миссис Гейси решила, что «двум хозяйкам не место на одной кухне», сняла себе квартиру и в мае съехала с Саммердейл.

Свадьба была запланирована на 1 июля 1972 года, а 21 июня Джон решил напоследок прокатиться по гей-кварталам Чикаго. К тому времени у него сформировалась привычка представляться случайным знакомым Джеком Хенли – он использовал имя того самого полицейского, с которым когда-то болтал в ресторане, работая поваром. Джек Хенли олицетворял для него образ сурового неподкупного копа, сдержанного и мужественного.

Так он представился и подростку, которого подсадил к себе в машину в Норт-Сайде – районе ночных клубов. Гейси показал ему полицейский значок, пригрозил арестом и принудил к оральному сексу. Потом отвез в ресторан, где подрабатывал ночным менеджером, но мальчику удалось сбежать. В погоне Джон едва его не сбил. Однако дело замяли, так как мальчик – Джеки Ди – пытался шантажировать Гейси.

Свадьба состоялась, и полицейское разбирательство не помешало ей. Джон и Кэрол обвенчались в лютеранской церкви Святого Павла. Поскольку Джон был католиком и состоял в разводе, только в этой церкви их согласились поженить. К тому же находилась она всего в паре кварталов от дома на Саммердейл.

Кэрол переехала к Джону и жила в уюте и довольстве, если не считать неприятного запаха из подпола. Лето выдалось жаркое, и к концу июля вонь стала прямо-таки невыносимой. Кэрол предполагала, что в подполе валяются дохлые мыши. Наверху, на чердаке, она ставила на них мышеловки, но спускаться в подпол не рисковала.

В комнатке, где находились стиральная и сушильная машины, постоянно кружили мелкие черные мушки. Очевидно, они попадали туда из-под дома, через вентиляционные отверстия. Кэрол уже собиралась вызвать дезинсектора, но Джон ей отсоветовал. Он же подрядчик, ремонт – его работа. Он разберется сам. Вычистит из подпола дохлых мышей.

Его решение проблемы оказалось простым. Как-то вечером он приволок из гаража пятидесятифунтовый мешок извести и рассыпал ее по земле под домом. Пахнуть стало еще сильней.

Кэрол начала возмущаться. Она говорила, что Джон постоянно пропадает на работе, а ей с девочками приходится дышать этой дрянью. Если в подполе подохли мыши, надо вытащить их оттуда.

Джон как будто ее не слышал.

– Да-да, я поставлю мышеловки, – равнодушно бросил он.

– Джон! – воскликнула Кэрол. – Они же дохлые! Какие еще мышеловки!

– А… да, – с отсутствующим видом ответил Джон.

Через несколько дней Кэрол с дочерями ненадолго отлучилась из города. Когда они вернулись, Джон сказал, что залил подпол цементом и надеется, что запах их больше беспокоить не будет. Однако он оставался, хотя и не такой сильный. Постоянное напоминание о смерти и разложении.

Если не считать этого неудобства, Кэрол была вполне счастлива. Джон прекрасно относился к девочкам. Он находил время, чтобы поиграть с ними, и Тэмми с Эйприл считали его своим отцом. Он не кричал на них, вообще очень редко повышал голос.

И уж точно никогда не бил. Джон был ласков и заботлив как с детьми, так и с Кэрол – в постели. Она не могла назвать его страстным любовником, зато он проявлял к ней нежность.

1972 год пролетел незаметно, а в 1973-м отношения между супругами начали разлаживаться. Кэрол винила в этом работу Джона. Он уволился из ресторана и полностью посвятил себя «П.Д.М. Контракторс». Теперь он отсутствовал дома почти круглосуточно, и Кэрол чувствовала, что ею пренебрегают.

Джон залил подпол цементом, чтобы Кэрол не беспокоил запах разложения из подвала. Однако он оставался, хотя и не такой сильный.

Муж заезжал домой, перекусывал, менял рубашку, иногда принимал душ – и снова уезжал. А если не уезжал, то усаживался в домашнем офисе и занимался бумагами. Кроме того, он затеял переделку – хотел обустроить комнату отдыха, как та, что была у него в Ватерлоо. С бильярдным столом и гавайским баром. Переделка и ремонт занимали все его свободное время.

Он подолгу торчал в гараже, тоже объясняя это работой. Гараж был его личным логовом – как когда-то подвал у Гейси-старшего, – и Кэрол с детьми вход туда был закрыт.

Поначалу она терпела, но потом на Джона посыпались упреки. В ответ он кричал, что должен кормить жену, детей, а в придачу еще и гребаную тещу. «П.Д.М. Контракторс» – их единственный источник средств. Ничего удивительного, что он посвящает фирме все свое время.

С сексом тоже начались проблемы. Джон, поначалу такой нежный, теперь избегал близости с Кэрол, отговариваясь усталостью – если вообще ночевал дома. Когда соседка спросила Кэрол, не беременна ли она, та ответила, что для этого надо сперва «с кем-то переспать». И даже не улыбнулась.

Основания для беспокойства у нее действительно были. В шкафчике под раковиной она случайно наткнулась на журналы с гомосексуальной эротикой. Изучать их внимательно Кэрол не стала – ей было противно. Она вспомнила, как Джон в свое время поведал ей о своей бисексуальности. Возможно, следовало отнестись к его признанию более серьезно, думала она теперь.

Потом у него в ящике комода ей попались шелковые женские трусики. Зачем Джон хранил их там? Убирая постель, Кэрол обнаружила под матрасом еще одни, испачканные спермой. Возмущенная тем, что он отказывает в сексе ей, а сам занимается мастурбацией, Кэрол предъявила Джону найденную «улику». Он пришел в ярость. В пылу ссоры Кэрол обозвала мужа «дрочилой». Джон изо всех сил тряхнул ее и швырнул через всю комнату. В первый и единственный раз он проявил к ней жестокость; Кэрол поняла, что «дрочила» – крайне обидное для него прозвище.

Теперь он все чаще спал на диване, пока Кэрол лежала в их супружеской постели. Назначал «деловые встречи» на два или три часа ночи и скрывался из дома. Джон говорил, что по ночам на дорогах свободнее, ему проще добраться до места, где его фирма выполняет заказ, и проверить, как справляются его подчиненные. Он хотел превратить «П.Д.М. Контракторс» в большой бизнес, работать с крупными заказчиками – сетями аптек и супермаркетов. Не собирался ограничиваться покраской и поклейкой обоев.

Порой он возвращался на Саммердейл только утром. И даже не ложился спать – просто переодевался и снова ехал на работу. Когда мужа не было дома, Кэрол плохо засыпала. Могла посреди ночи встать и сесть смотреть телевизор. В одну из таких ночей Джон внезапно вошел в двери. Он сильно удивился, увидев жену в гостиной.

– Что ты тут делаешь?

– Не могла заснуть. Мне все казалось, что твоя машина подъезжает.

Джон сделал вид, что ищет что-то в кабинете, потом вышел из дому с пустыми руками. Кэрол подскочила к окну. Муж направился к гаражу; следом за ним туда вошел какой-то юноша-блондин, до того сидевший в машине. Кэрол видела, как в гараже зажегся свет, причем не яркая лампа над верстаком, а маленький красный огонек.

Заходить в гараж Кэрол воспрещалось, но когда Джон с юношей вернулись в машину и уехали, она прокралась туда. Двери были заперты; через окно она увидела, что на полу разложено одеяло, а поверх него брошен плед. Там же стояла маленькая лампочка с красным абажуром. Обсуждать с мужем этот случай Кэрол побоялась. У нее было предчувствие, что он снова вспылит.

Кэрол чувствовала, что их брак трещит по швам. Как-то раз, когда ее не было дома, какой-то парень приехал на Саммердейл и вызвал Гейси на задний двор. Через несколько минут мать Кэрол услышала шум и крики; она распахнула дверь и увидела, что парень повалил Джона на землю и избивает. Она пригрозила вызвать полицию, и тот уехал.

Джон объяснил, что это его временный рабочий – он посчитал, что в «П.Д.М.» ему недоплачивают, и приехал «разобраться». Но чуть позже Кэрол узнала другую версию истории. Джон возил этого парня с собой в соседний штат, где хотел купить участок земли. Парень утверждал, что Гейси изнасиловал его по дороге, он сбежал и ночевал на улице, потому что не хотел больше иметь с ним ничего общего. Вернувшись, он явился к Джону домой и избил его.

Постоянное присутствие тещи тоже выводило Джона из себя. Его мать была права: двум хозяйкам не место на одной кухне. Он мечтал избавиться от мамаши Кэрол, которая недавно развелась. По его мнению, разрушив свой брак, она хотела разрушить и его. Она внушала дочери, что Джон ей изменяет. Когда он в очередной раз являлся домой под утро, мать нашептывала Кэрол, что он был у любовницы. Джону приходилось постоянно защищаться и объясняться с ними обеими. Конечно, это плохо сказывалось на их с Кэрол отношениях. Джон пытался достучаться до жены: он же работает по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Откуда у него возьмутся силы спать с женщинами?

– Значит, ты спишь с мальчишками, – отрезала Кэрол.

С самого начала он нанимал на работу мальчиков-подростков. Зачем ему дети по четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет? И кого он приводит по ночам в гараж? Джон до того расстроился, что у него случился легкий инсульт. Он две недели пролежал в больнице, а потом еще две – дома в постели. А поправившись, решил, что теще пора съезжать, хочет она того или нет. Это она довела его до удара своей клеветой и попреками. Джон добился судебного ордера и выселил мать Кэрол с Саммердейл.

Однако отношения между супругами не наладились. Теперь Кэрол подозревала, что Джон торгует наркотиками. Зачем иначе мальчишки таскаются к нему? Она грозила спалить его гараж, и Джон ответил, что она вольна делать что хочет: но в случае поджога он сдаст ее копам и Кэрол посадят в тюрьму.

На День матери 1975 года Джон с Кэрол занимались сексом – в кои-то веки, – и внезапно он сказал, что должен сообщить ей нечто важное. Кэрол села в постели.

– Это был наш последний секс, – заявил Джон.

Кэрол решила, что муж шутит, но, заглянув ему в лицо, поняла – он говорит серьезно. Оба уже давно знали, что дело идет к разводу. По ночам Джон катался по гей-кварталам Чикаго и подсаживал к себе мальчиков, представляясь им Джеком Хенли. Его как магнитом тянуло туда, и противостоять этой тяге он не мог.

В мае 1975 года Джон получил заказ на ремонт дома, где жила семья Антонуччи. У хозяев был пятнадцатилетний сын по имени Тони, и Джон предложил ему подработку на лето за три доллара в час. Мальчик согласился, и Джон начал обучать его класть плитку, прокладывать трубы и электропроводку. Сообразительный и ловкий, Тони делал успехи и вскоре уже отлично справлялся с поручениями Джона. Они с боссом подружились, и как-то раз Джон позвал его помочь с уборкой в избирательном участке демократической партии на Монроуз-авеню. Они проработали до позднего вечера, и Гейси предложил передохнуть и немного выпить.

По ночам Джон катался по гей-кварталам Чикаго и подсаживал к себе мальчиков. Его как магнитом тянуло туда, и противостоять этой тяге он не мог.

У него была с собой бутылка виски; он налил себе и Тони, а потом начал расспрашивать, не было ли у того секса с мужчиной. Джон попытался сделать Тони минет, но тот начал сопротивляться. Гейси предложил ему деньги – сначала пятьдесят долларов, потом сто. Антоннучи сказал, что не заинтересован.

Гейси расхохотался, сделав вид, что просто пошутил.

– Я тебя проверял, – заявил он.

Тони пожал плечами. Когда они уже собирались уходить, Гейси внезапно схватил мальчика за ширинку, начал щупать гениталии и ягодицы. Тони отскочил, схватил стул и замахнулся на босса. Тот объяснил, что это была проверка – ему, мол, важен моральный облик подчиненных. Тони был рад уйти из участка и уехать наконец домой.

Месяц спустя, в июле, Тони поранил ногу, работая на стройке, – наступил на гвоздь. На следующий день он отдыхал дома; его родители уехали на выходные, и мальчик был один. Около полуночи Джон постучался к нему с бутылкой вина. Он сказал, что был на вечеринке и решил его проведать. Они выпили, и Джон вспомнил, что у него в багажнике лежит кинопроектор и «взрослые фильмы» с вечеринки. Может, Тони хочет посмотреть? Мальчик колебался, но Джон настаивал. Он притащил проектор в гостиную, установил его и включил фильм.

Это была обычная гетеросексуальная порнография. Когда фильм закончился, Гейси стал изображать с Тони шуточную борьбу. Тони занимался в школьной секции и считался хорошим борцом; он мог одолеть своего босса, но нарочно поддавался ему. До тех пор, пока у него на запястье не защелкнулся наручник. В следующий миг Гейси заломил Тони обе руки за спину и сковал. До этого они стояли, но теперь Джон повалил мальчика на пол.

Тони лежал лицом вверх, с руками, скованными за спиной. Гейси начал молча расстегивать на нем рубашку, потом распустил ремень и стянул джинсы до колен. Внезапно он встал и пошел на кухню. Тони не понял, что ему там понадобилось, но пока Джона не было, он сумел освободить одну руку из наручника, застегнутого не слишком плотно.

Однако виду мальчик не показал, а когда Гейси вернулся в комнату, сделал подсечку, повалил его и вытащил из кармана ключ. Освободившись, Тони нацепил наручники на босса и продержал его на полу несколько минут.

Джон, казалось, совсем не рассердился. Даже наоборот: он улыбнулся Тони, с трудом повернув голову, и сказал:

– Ты единственный, кто не только снял наручники, но и надел их на меня.

Получалось, что он часто сковывает людей наручниками – иначе откуда мог взяться такой вывод? В тот момент Тони не придал этому значения, хотя слова босса и показались ему странными. Он освободил Гейси, и тот уехал.

Другому юноше, на которого Джон надел наручники, повезло меньше.

Джону Бутковичу было шестнадцать лет, и он работал в хозяйственном магазине, когда Гейси предложил ему перейти в свою строительную фирму. Буткович оказался отличным помощником и славным парнем. Он очень понравился Кэрол. Маленький Джон, как она его окрестила, часто заглядывал к Гейси, играл с девочками и оставался на ужин. Мать Джона тогда решила перебраться в Арканзас к Карен, и Маленький Джон помогал ее перевозить.

Временами Большой Джон и Маленький Джон ссорились – преимущественно из-за денег – и устраивали драки. Ненастоящие – просто боролись, катаясь по полу и пыхтя. Гейси всегда подозревал, что его сотрудники записывают в рабочие карточки больше часов, чем отрабатывают на самом деле. Вот и Маленький Джон туда же – приписывает себе лишние часы, чтобы содрать с Гейси денежки.

Брак с Кэрол дышал на ладан; она часто уезжала куда-нибудь с дочерями или подолгу гостила у родственников. В конце июля мать Джона в Арканзасе сломала шейку бедра, и Кэрол отправилась туда, помочь Карен ухаживать за миссис Гейси.

Ее не было дома, когда 31 июля 1975 года, поздно вечером, Джон Буткович заявился на Саммердейл, и не один, а с приятелями. Джон снова решил, что Гейси ему должен, и пригрозил надрать ему задницу, если тот не заплатит. Гейси угостил всю компанию выпивкой, а сам пошел в кабинет за документами.

– Вот, смотрите, – обратился он к подросткам, показывая бумаги. – Джон заработал за последние недели сто семьдесят долларов. Я выплатил всю сумму. И должен не я ему, а он мне. Триста долларов.

Дело в том, что отец Бутковича, эмигрант из Югославии, владел многоквартирным домом, где жилье сдавалось в аренду. Одну квартиру он отдал сыну, и Джон делал в ней ремонт. Чтобы получить скидку как подрядчик, он приобрел отделочные материалы на счет Гейси. Сумма покупки составляла шестьсот долларов, и Буткович расплачивался с Гейси отчислениями из зарплаты.

– Видите, – продолжал Гейси, обращаясь к приятелям Бутковича, – он мне отчисляет деньги. Если бы он не был мне должен, с какой стати ему это делать? А теперь он поругался с папашей, тот велел ему выметаться из квартиры, и Джон собрался делать ноги из Чикаго. И что, я должен подарить ему мои три сотни баксов?

Они сошлись на том, что Буткович снимет в квартире ковровое покрытие, Гейси сдаст его назад в магазин и вернет свои три сотни. Гейси предложил компании марихуану и пиво, сам выпил скотча, и подростки отправились восвояси.

Оставшись один, пьяный и накуренный, Джон заскучал, и ему захотелось прокатиться. Конечно, он направился в сторону Багхаус-сквер, где собирались геи-проститутки. Поблизости оттуда, на перекрестке Шеридан и Лоуренс, он увидел Бутковича. Тот выскочил из своей машины и замахал Джону рукой. Гейси остановился.

Буткович заявил, что они не договорили. Гейси предложил ему сесть к себе, чтобы не перегораживать движение. Буткович настаивал, чтобы они сейчас же поехали в квартиру и сняли ковровое покрытие, но Джон отвечал, что не станет вламываться в дом к отцу парня. Буткович был сильно пьян и продолжал угрожать. Джон повез его на Саммердейл, чтобы тот пришел в себя и немного протрезвел.

В доме Буткович так разошелся, что Джон вспомнил про наручники – те самые, которые неделю назад надевал на Антонуччи. Они так и лежали на стойке бара, где он их оставил. Он обратился к Бутковичу:

– Сейчас я тебе что-то покажу. Я тут видел на днях, как копы арестовали одного молодца.

– И чего?

– А ничего. Развернись-ка ко мне спиной и дай сюда руки.

Гейси защелкнул на Бутковиче один наручник, потом другой.

– Теперь ты уже не надерешь мне задницу, – сказал он.

– Да я тебе башку оторву, чертов ублюдок, когда сниму их! – заорал Буткович.

– Вот и не снимешь, – поддразнил его Джон.

– Я тебя убью!

– Да угомонись ты уже, – сказал Гейси. – Я их не сниму, пока ты не протрезвеешь.

Буткович попытался освободиться от наручников, зашатался и упал на пол. Пока он валялся на полу, Джон выпил еще скотча. И уселся Маленькому Джону на грудь. Словно фокусник, он достал из-за спины веревку.

– Сейчас я тебе еще кое-что покажу.

Фокус с веревкой сработал без сучка без задоринки. Маленький Джон быстро потерял сознание, а еще через несколько минут обмяк и обмочил штаны. Когда утром Гейси, проспавшись, вернулся в гостиную, тот лежал на полу с багровосиним лицом и вываленным языком.

Гейси завернул труп в прорезиненный тент и оттащил в гараж. В следующие несколько дней у него не было времени его закопать, и труп так и лежал в гараже. Кэрол вернулась, и он не мог сбросить тело в подпол. Когда Джон ремонтировал в гараже полы, он озаботился тем, чтобы выкопать под ними яму для оттока дождевой воды. Туда он и положил тело Бутковича. Вот только яма была небольшой, и Буткович поместился туда в сидячем положении. К тому времени трупное окоченение достигло такой степени, что тело совсем не гнулось; Гейси пришлось спрыгнуть в яму и потоптаться по нему, чтобы затолкать на дно. После этого он зацементировал импровизированную могилу и выбросил Маленького Джона из головы. Когда Кэрол спросила, почему его давно не видно, Гейси ответил, что парнишка переехал в другой город.

Отец Бутковича, Марко, нашел его «Додж» на углу Шеридан и Лоуренс. Он знал, что сын очень любил свою машину и всегда ставил в гараж. Поэтому тот факт, что «Додж» был припаркован не на месте, насторожил Бутковича-старшего. Он заглянул в окно и увидел, что ключи торчат из замка зажигания. Это могло означать только одно: произошло нечто очень серьезное. Марко позвонил в полицию и сообщил, что вчера вечером его сын поехал поговорить со своим работодателем, подрядчиком по имени Джон Гейси, насчет зарплаты. С тех пор его никто не видел, а его машина брошена на улице с ключами зажигания.

Трупное окоченение достигло такой степени, что тело совсем не гнулось; Гейси пришлось спрыгнуть в яму и потоптаться по нему, чтобы затолкать на дно.

Полицейские сразу же приехали и нашли в машине не только ключи, но также чековую книжку, куртку и кошелек Бутковича с сорока долларами внутри.

Они отправились к Гейси, и тот охотно рассказал им, что произошло. Прошлым вечером Буткович действительно явился к нему с приятелями требовать денег. Джон показал ему бухгалтерскую отчетность, парень утихомирился, и все они немного выпили и расслабились. После этого Буткович с друзьями ушли. Вот и вся история. Те, кто был с Бутковичем, могут это подтвердить.

В результате полицейские пришли к выводу, что Джон Буткович сбежал из города. По законам штата Иллинойс, после семнадцати лет он имел право перемещаться самостоятельно, не ставя родителей в известность. Семья возражала, что никто не сбегает из дома без машины, чековой книжки и кошелька. Родные всерьез опасались за его жизнь. Они по нескольку раз в неделю звонили в полицию. Марко звонил также Гейси, который обещал оказывать всяческое содействие и помощь. Он очень сожалел, что Буткович, такой хороший работник, куда-то подевался.

Тем временем их отношения с Кэрол катились под откос. Развод был вопросом времени. Ссоры происходили постоянно: из-за денег, из-за отсутствия Джона дома, из-за его работы. Джон поставил замок на дверь своего кабинета, чтобы Кэрол не могла звонить по телефону. Он утверждал, что ее болтовня обходится семье в копеечку.

По его мнению, делать покупки она тоже не умела. Джон всегда пользовался скидками, а если их не было, выдумывал их сам и настаивал, чтобы ему продавали товары по сниженным ценам. Большинство продавцов и менеджеров сдавались под его напором. Кэрол это не было свойственно, и она всегда платила полную сумму. А потом получала от мужа выволочки.

Продукты она должна была покупать оптовыми объемами – например, целый окорок, а не разделанные и очищенные свиные отбивные. Джон, опытный повар, запросто разделал бы мясо сам. Под конец их брака он запретил Кэрол ходить по магазинам; теперь закупкой продуктов заведовал он.

Кэрол умоляла мужа закрыть «П.Д.М.» и устроиться на наемную работу. Так он работал бы по восемь часов в день, имел два выходных и проводил время с ней и с девочками. Джон орал в ответ, что на них не хватит никаких денег и ему никогда не заработать на жизнь на наемной должности.

Когда Кэрол купила Тэмми и Эйприл нарядные туфельки на Рождество, Джон взорвался:

– Они же вырастут из них через два месяца!

В точности как его покойный отец, утверждавший, что одной пары обуви человеку вполне достаточно.

Когда Кэрол в очередной раз предложила ему закрыть свою компанию, Джону пришел в голову гениальный выход.

– Давай ты лучше станешь моей помощницей! Будешь заниматься разрешениями на строительство, забирать на машине стройматериалы, которые я закажу, и все в этом роде. Так у меня будет больше свободного времени, и все у нас наладится.

– А если я что-нибудь перепутаю или ошибусь? На своих мальчишек ты можешь орать хоть до посинения, но я такого не потерплю. Нет, твоей помощницей я не буду.

– Скажи, Кэрол, – утомленно вздохнул Джон, – чего ты от меня хочешь?

– Я хочу развод.

– Ну и ради бога. Давай разводиться. Вот тебе номер моего адвоката.

Это было в октябре; Кэрол жила в доме на Саммердейл до февраля, когда развод был официально оформлен. После этого Джон помог ей перевезти вещи и выделил своих сотрудников на их погрузку. Он продолжал видеться с ней и детьми, по которым сильно скучал.

Тем не менее Джону нравилась новообретенная свобода. Теперь не надо было ни перед кем оправдываться, когда он возвращался под утро или приводил гостей. Весь дом оказался в его распоряжении, Джон закатывал вечеринки и наслаждался жизнью. Про трупы, зарытые в подполе и гараже, он не вспоминал.

Глава 8

В 1975 году, после развода с женой, Джон стал активнее участвовать в политической жизни Чикаго. Его соседом по Саммердейл был начальник избирательного участка демократической партии, и Джон добровольно вызывался исполнять обязанности его ассистента. Он понимал, что сам выдвигаться на политические посты вряд ли сможет из-за истории с Айовой. Но хотел быть советником – своего рода серым кардиналом.

Выдвинуться в демократической партии Чикаго оказалось не сложнее, чем в МТП. Надо было просто браться за любые поручения и исполнять их на отлично. Первым делом Джон взял на себя уборку в штабе демократов на Монроуз-стрит. Это туда он привез Тони Антонуччи и устроил ему «проверку морального облика».

Джон никогда не брал с партии плату за свои услуги. Он чинил двери, двигал мебель, предоставлял свои пикапы для перевозки грузов. Он бесплатно перекрасил в штабе стены. Очень скоро Джон Гейси стал для демократов в северной части Чикаго незаменимым помощником.

Ближе к концу 1975-го он был назначен секретарем-казначеем Службы городского освещения Норвуд-парка. Никаких привилегий эта должность не давала, а работать приходилось много. Джон занимался ведением бухгалтерии, оплатой счетов, реагированием на жалобы, установкой фонарей и заменой ламп в них. Он сразу принялся совершенствовать действовавшую там систему. Фонари не были пронумерованы, и когда кто-нибудь из жителей звонил, чтобы сообщить о перегоревшей лампе, ему приходилось описывать место, где стоит фонарь.

Джон пронумеровал фонарные столбы и развесил на них карточки с цифрами; теперь достаточно было просто назвать номер фонаря. Карта с номерами висела у него над рабочим столом.

Через год демократическая партия так высоко оценила его службу, что кандидатуру Джона выдвинули на пост начальника участка в двадцать первом округе Норвуда. Джон приложил немало усилий, чтобы набрать большинство голосов. Он обходил своих избирателей и спрашивал, чем партия может быть им полезна. Если те высказывали какие-либо просьбы, Джон бросался их выполнять.

Еще до выборов в Чикаго должен был состояться парад в честь Дня польской конституции. Его проводил Национальный союз поляков, и Джек Райли, советник мэра Чикаго, демократа Ричарда Дейли, рекомендовал Джона на должность главного распорядителя.

Джон был счастлив. Парад считался важным политическим событием, и большие шишки со всей страны слетались на него. Всем им приходилось иметь дело с главным распорядителем, и Гейси обзавелся контактами во влиятельных кругах. Привык считать себя серьезным политиком. А еще он заделался клоуном.

Вступать в Чикагскую молодежную торговую палату ему было поздновато, и Джон присоединился к Братству Лосей, некоммерческой благотворительной организации. При братстве был клоунский клуб «Веселый джокер», в котором состояло шестеро клоунов. Они развлекали ребятишек на праздниках на Пасху, Рождество и Хэллоуин. Джон решил последовать их примеру.

Он заказал себе красно-белый клоунский костюм и придумал грим. Вместе с другими «Веселыми джокерами» он выступал на вечеринках, посещал детские больницы и дома престарелых. За лето он принял участие в пятнадцати, а то и двадцати парадах – абсолютно бесплатно.

Джон взял себе имя Пого. Становясь Пого, он превращался в другого человека. Отдыхал душой. Ему нравилось развлекать людей, заставлять детишек смеяться. Особенно больных – изувеченных, переломанных, парализованных. Многие из них лежали в больницах месяцами, и визит клоуна был для них единственным развлечением. Родители потом говорили Джону, что при его появлении их дети улыбались – впервые за долгое время.

Еще одним увлечением Джона был боулинг. Однажды он не успел переодеться перед матчем любительских команд и явился на соревнования в клоунском костюме. Владельцам боулинга это так понравилось, что они попросили Джона провести у них детский рождественский праздник. Еще одна женщина пригласила его выступить на дне рождения ее дочки. За такие заказы Джон, конечно, брал деньги. Он делал фигурки из воздушных шаров, показывал фокусы и устраивал сценки с куклами-марионетками.

Джон взял себе имя Пого. Ему нравилось развлекать людей, заставлять детишек смеяться. Особенно больных: они лежали в больницах месяцами, и визит клоуна был единственным развлечением.

Раньше Джон коллекционировал статуэтки быков, но теперь убрал их на чердак и начал собирать портреты клоунов. Ему нравилось находиться в окружении этих портретов у себя в гостиной. В их глазах были одиночество и печаль, и они как-то отзывались в сердце Джона.

Он тоже чувствовал себя одиноким, даже когда был женат. Пытался с этим бороться, закатывая грандиозные приемы у себя во дворе. В 1974-м это была гавайская вечеринка; Джон стоял за газовым грилем в пестрой рубашке и с цветочной гирляндой на шее. Потом было «Барбекю в стиле вестерн», куда он нарядился Маршалом Диллоном. Он ждал прибытия мэра Чикаго Дейли, который назначил его руководить польским парадом, но мэр так и не появился, зато присутствовали несколько его олдерменов.

Джон заботился о своих гостях, приглашал потанцевать женщин, которым не досталось кавалера, зазывал всех соседей присоединиться к празднику. На его вечеринках собиралось по триста-четыреста человек, и угощения хватало на всех, даже с избытком. Под конец вечера Джон выносил из кухни блюда с нарезанной индейкой и ветчиной, раскладывал угощение по контейнерам и раздавал гостям, приговаривая, что это подарок для их детишек.

Если кто-то замечал, что из-под дома тянет неприятным запашком, Джон говорил, что его участок периодически подтапливает и недавно под домом прорвало канализационную трубу.

На вечеринке в 1976-м Гейси нарядился Джорджем Вашингтоном в белом парике и треуголке. Кэрол приехала помочь ему с организацией; он пригласил даже тещу и повидался с ней впервые за год, прошедший с их с Кэрол развода.

В 1977-м он был полковником Сандерсом и жарил для всех курицу на гриле. В 1978-м устроил «Итальянский фестиваль» и нарядился крестьянином. Соседи говорили, что Джон, хоть и любит прихвастнуть своими деньгами и знакомствами, проявляет неслыханную щедрость, закатывая подобные праздники.

После развода Джон стал пить сильнее обычного и пристрастился к успокоительным. Он попал в порочный круг – после снотворных ему приходилось принимать тонизирующие, чтобы взбодриться наутро. Он мог задремать в кожаном кресле перед телевизором, а потом очнуться посреди ночи. Если снова заснуть не получалось, он ехал «развеяться». И неизменно оказывался на пересечении Кларк и Бродвея, поблизости от Багхаус-сквер.

Днем там грелись на солнышке пенсионеры, но после наступления ночи площадь и парк, окружавший ее, заполнялись гомосексуалистами, искавшими партнеров. Юноши торговали собой – своей молодостью и привлекательностью. Джону нравились парни невысокого роста, светловолосые, с крепкой упругой задницей. Обычно когда он подъезжал к ним, те первым делом поворачивались к машине лицом, чтобы водителю была видна плотно упакованная ширинка. Бывало, что геи-проститутки заталкивали туда носок – чтобы усилить впечатление.

Он договаривался о минете и получал его прямо в машине – припарковавшись на стоянке или под разбитым фонарем. Бывало, приглашал парней к себе на Саммердейл. Ехать было недалеко, всего десять минут, а дома он чувствовал себя гораздо комфортнее. На улицах все представлялись чужими именами, и он, не смущаясь, называл себя Джеком Хенли. Как и клоун Пого, Джек Хенли был его запасной личностью.

Джон не запоминал парней, с которыми развлекался в машине или у себя дома. Они виделись единожды и расходились навсегда. Неоднократно он обманывал их, обещая заплатить, когда привезет назад на площадь. Говорил: «Пойди-ка купи себе гамбургер», давал пару монет, а потом, когда наивный парень высаживался возле закусочной, уезжал без него.

В «П.Д.М.» у Джона появился надежный помощник по имени Майкл Росси. Они познакомились 22 мая 1976-го, когда Майк работал у другого подрядчика, Макса Гассиса, помогавшего Гейси делать ремонт на кухне в доме на Саммердейл. Джон хотел установить посудомойку, и Майка послали в подпол копать траншею под трубу. Он обратил внимание на неприятный гнилостный запах под домом, но больше ничего необычного не заметил.

С установкой посудомойки Росси справился на отлично, и Джон предложил ему перейти в «П.Д.М.». Пообещал платить три доллара в час и обеспечивать заказами. Собеседование проходило в доме у Гейси. Росси был во вкусе Джона – светловолосый, невысокий и крепкий. Уже при первом разговоре Джон спросил его насчет сексуальных предпочтений и заверил, что сам в этом отношении придерживается либеральных взглядов. Заключив договор, они скрепили его выпивкой и марихуаной.

Когда Росси потребовалось долить свой стакан, он подошел к стойке бара и увидел на ней наручники. Джон использовал их, когда показывал фокусы детям. Росси покрутил наручники на пальце.

– А ты знаешь, как их снять без ключа? – подмигнул Джон.

Росси не знал.

Джон велел ему надеть наручники, и он послушался.

– И как они снимаются?

– А никак, – расхохотался Джон. – Ключ все равно нужен. А теперь, дружок, подставляй свою задницу.

Джон раздел Майка, повалил его на пол и уселся к нему на грудь. Принудил его к оральному сексу. Джон был уверен, что это не первый гомосексуальный контакт у Росси, поскольку тот не сильно сопротивлялся. После этого Джон снял с Майка наручники, они еще выпили и поболтали. Около двух часов ночи Джон отвез Майка домой, велев на следующее утро приходить на работу.

Майк исправно явился к восьми часам. Улучив момент, Джон спросил его, как ему понравился фокус с наручниками. Росси сказал, что вчера вечером собирался взять отцовский пистолет, вернуться и пристрелить Джона.

– Так чего ж не вернулся?

– Мне нужна работа, – ответил Майк. – И деньги.

Если бы он знал, сколько трупов зарыто в подполе, где он только вчера прокладывал трубы для посудомойки, то бежал бы от нового работодателя без оглядки.

14 мая 1976 года в северных пригородах Чикаго пропали двое подростков, Рэндал Рефетт и Сэм Стэплтон. Им было пятнадцать и четырнадцать лет соответственно. Джон плохо помнил, как нашел их и что с ними сделал. Он был сильно пьян и принял четыре таблетки валиума. Совершенно точно он показывал им фокус с наручниками. Перед этим он нарядился в клоунский костюм. Трудно представить себе, что испытывали мальчики, когда одного из них он изнасиловал на глазах у другого, скованного «браслетами». Он задушил обоих петлей с ручкой от молотка, после чего затащил в подпол и закопал там в общей могиле. Впоследствии их так и найдут – в одной яме, лежащих в позе «69». После смерти убийца-клоун еще поглумился над ними, прежде чем засыпать землей.

Майк Росси видел, что в подполе недавно копали, но не мог и предположить, что там зарывали трупы.

Точно так же Джон толком не запомнил Уильяма Кэролла, которого в последний раз видели живым 10 июня. Или Рика Джонсона, пропавшего два месяца спустя.

26 июля 1976 года восемнадцатилетний Дэвид Крэм ловил машину на Элстон-авеню. Джон на серебристом пикапе притормозил и согласился подбросить парнишку. Крэм в то время работал в шиномонтажной мастерской, и его заинтересовала фирменная символика на пикапе. Он спросил, что это за фирма – «П.Д.М. Контракторс» – и сколько там платят. Гейси ответил, что платит три доллара в час и, если Крэм заинтересован, он может позвонить вечером.

Крэм позвонил, и Гейси прислал за ним одного из своих подручных. Они приехали на Саммердейл, где собрались все работники «П.Д.М.» – мальчики-подростки. Гейси сообщил, что у них срочный заказ: надо перекрасить палатку с хот-догами. Он велел остальным ехать на пикапе, а сам сел с Крэмом в «Олдсмобиль».

По дороге Гейси хвастался своими достижениями: якобы у него научная степень по социологии, а еще он дипломированный психолог и потому «умеет манипулировать людьми». Он расписывал свою компанию так, будто владеет концерном, который строит небоскребы в центре города, и это притом, что они ехали красить дешевый ларек.

Гейси упомянул и то, что у него дома организован полноценный бар и он не против, когда сотрудники после работы заезжают к нему выпить и повеселиться. У него, мол, собираются всякие влиятельные люди – политики, адвокаты, бизнесмены – и там можно свести полезные знакомства.

Ларек они покрасили быстро, и Крэм получил свои деньги. В следующие несколько недель он регулярно получал задания от Гейси и часто бывал на Саммердейл. Однажды Джон поручил ему прибрать у себя в гараже, и там Крэму попалась пара бумажников, а в них – водительские удостоверения. Описание водителя на одном из них подходило Крэму, который очень хотел обзавестись правами – пока что чужими, – чтобы ему в барах продавали спиртное. Крэм спросил Гейси, можно ли его взять. Гейси хмыкнул и сказал, что лучше не надо. Что эти права принадлежат людям, которых убили по приказу Синдиката. Он уже неоднократно намекал, что имеет связи с мафией. Нет, он не говорил, что сам убил владельцев прав. Но приложил к этому руку.

Точно так же, когда Гейси ни с того ни с сего подарил Крэму часы, прозвучал намек о мертвеце и Синдикате. Крэм подозревал, что его босс привирает. Ну или преувеличивает. Вряд ли он действительно мафиози. Когда в конце августа Гейси предложил новому сотруднику переехать на Саммердейл, Крэм согласился.

Гейси сказал, что после развода у него освободилось много места – в доме же целых три спальни. Крэм мог занять одну из них и платить всего двадцать пять долларов в месяц. 21 августа 1976 года, накануне своего дня рождения, Дэвид Крэм переехал к боссу.

Отпраздновал он, напившись в баре с друзьями. Далеко за полночь вернулся на Саммердейл, едва держась на ногах. Войдя в гостиную, Дэвид увидел перед собой жутковатую фигуру в костюме клоуна. И едва не пустился со страху наутек.

Оказалось, что это Гейси готовится к завтрашнему мероприятию. Какому-то благотворительному балу, где будет много детишек. Очень хорошо, что Крэм вернулся. Поможет ему порепетировать.

Вместе они выкурили косяк, и Джон щедро плеснул в два бокала виски. Сам он принял еще и валиум. В последнее время он плотно на нем сидел. Смотреть, как клоун хлещет виски, курит травку и закидывается таблетками, было странно. Потом он начал показывать фокусы. Притащил своих кукол и разыграл забавную сценку. Вот только Крэм не смеялся; он с ужасом глядел на искаженную раскрашенную физиономию Гейси. Потом тот перешел к трюку с наручниками. Надел их на себя, отвернулся и… раз! – наручники соскользнули с его запястий.

Теперь была очередь Крэма. Джон склонился над ним; выбеленная клоунская маска застыла совсем рядом с лицом подростка. Рот, обведенный красным, ощерился. Джон нацепил наручники на Крэма.

Конечно, тот не смог их снять. Секрет фокуса заключался в том, чтобы иметь ключ. Крэм попросил расстегнуть замок, но вместо этого страшный клоун потянул за цепочку между браслетами и поднял подростка на ноги.

– Танцуй! – воскликнул он и закружил Крэма по комнате.

Мальчика шатало, портреты клоунов на стенах мелькали перед глазами в бешеном хороводе. И вдруг клоун наклонился к его уху и прошептал:

– Сейчас я тебя трахну.

Он отпустил цепочку, и Крэм упал на диван. Клоун навис над ним, протягивая руки к ширинке. Крэм изо всех сил толкнул его в грудь. Клоун тяжело упал на пол и несколько секунд лежал не шевелясь. Этого хватило, чтобы Крэм вытащил у него из кармана ключ от наручников и снял их. После этого он прошел к себе в спальню и захлопнул дверь.

После переезда в дом Гейси Крэм приспособился спать, не снимая джинсов. Они давали какую-никакую защиту, когда Гейси по ночам пробирался к нему. Если Гейси пытался расстегнуть джинсы на Крэме, тот начинал протестовать. Как-то раз Крэма разбудил писклявый голос, раздававшийся из комнаты Джона:

– Дэйви, ты знаешь, чего я хочу!

Крэм понял, что это его босс имитирует женщину. Спустя несколько минут он вошел к Крэму в клоунском костюме. И сказал:

– Мне кажется, ты не понимаешь, кто я есть на самом деле. Если бы понимал, давно уступил бы.

Мальчика шатало, портреты клоунов на стенах мелькали перед глазами в бешеном хороводе. И вдруг клоун наклонился к его уху и прошептал: «Сейчас я тебя трахну».

Гейси запрыгнул на кровать, сел на Крэма верхом и начал его душить. Он рычал как животное, из накрашенного рта капала слюна. Крэм забился в ужасе, пытаясь стряхнуть с себя громадину в красно-белом балахоне. Ему удалось выбраться из-под Гейси, но тот изо всех сил дернул на нем джинсы и порвал их. Они покатились по полу, колотя друг друга. Внезапно Гейси откинулся на спину и затих, изображая обморок. Потом вроде как очнулся, потряс головой и встал. Уже в дверях клоун оглянулся и бросил Крэму:

– Скучно с тобой! Вот что я скажу.

Утром Дэвид Крэм съехал из дома на Саммердейл. Он ушел из «П.Д.М. Контракторс» и основал собственную строительную фирму.

А в освободившуюся спальню заселился Майк Росси. Он платил столько же, сколько Крэм – двадцать пять долларов в неделю, – и эти деньги Джон переводил матери в счет уплаты долга за покупку дома.

Джон считал, что оказывает мальчишкам услугу, пуская их к себе пожить. Вот только Микель Рид получил от него удар молотком по затылку, а на Крэма напал клоун Пого. С Росси вышло по-другому.

Он был отличным работником и получал зарплату выше остальных сотрудников – вскоре Джон сделал его прорабом. А главное, Росси не отказывал Джону в сексе. Конечно, это не были любовные игры – никаких ласк, никакой нежности. Джону нравилось доминировать. Для этого он использовал свою власть над парнем. У того не было машины, и он постоянно просил одолжить ему пикап, записанный на фирму. Джон разрешал – на своих условиях.

Когда Росси заходил за ключами, то всегда слышал: «Ты знаешь, что должен делать». Получив свое, Джон со смехом протягивал ему брелок. Бывало, что Росси дразнил его, распалял, а потом обращался с какой-нибудь просьбой. Они взаимно манипулировали друг другом.

В бригаде Росси работал юноша, живший на Саммердейл, неподалеку от Гейси. Его звали Грегори Годзик. Ему было семнадцать лет, и он обладал поистине ангельской внешностью – длинные светлые волосы, тонкие черты лица и голубые глаза. Гейси познакомился с ним в строительном магазине, где Годзик подрабатывал продавцом за 2,35 доллара в час. Он с ходу предложил Годзику зарплату почти вдвое больше. Мальчик согласился и две недели вкалывал под начальством Росси. А потом исчез.

Все в бригаде знали, что он влюблен в девушку по имени Джуди Паттерсон. Первого декабря он явился на работу с синяком под глазом и царапиной на лбу – подрался с ее бывшим ухажером. В субботу, 11 декабря 1976-го, Грегори собирался пойти с Джуди на свидание. Его мать и сестра видели, как он волнуется. Специально для этого случая Грег купил новые брюки, рубашку и ботинки.

Свидание продолжалось до полуночи, после чего Грег и Джуди заехали за ее матерью, и юноша отвез их обеих домой. Мать Джуди зашла в двери, а они еще немного поболтали в машине. После этого Грегори поехал на вечеринку. А оттуда, как выяснилось позднее, к Джону Гейси.

Дело в том, что однажды, заглянув на стройку, где трудилась бригада Росси, Джон услышал, как Годзик хвастался: он, мол, всегда может достать марихуану. Джон решил воспользоваться его услугами; в тридцать четыре года ему не с руки было самому покупать травку у дилеров. Вот почему с вечеринки Годзик позвонил Гейси и попросил заехать за ним. Сам он был пьян и не хотел садиться за руль.

Что же, Джон поехал. Он захватил Годзика и привез к себе домой, вот только никакой марихуаны при нем не оказалось. Пришлось Джону самому его угощать. Они накурились и еще выпили. Джон сердился на Грега за обман.

– Сначала ты говоришь, что у тебя есть трава, потом – что нет. Ты уж определись.

В оплату за выпивку и травку Джон хотел от Грега секса. Но он даже не запомнил, что между ними было. Когда на следующее утро Джон, проспавшись, вылез из своей комнаты, Грегори Годзик сидел в кожаном кресле в гостиной в одних трусах и с веревкой на шее. Он был мертв.

К тому времени Джон прекрасно научился избавляться от трупов. В подполе у него была вырыта дренажная траншея; туда он и сбросил тело Грега. Засыпал землей, разровнял и больше не вспоминал про Годзика.

А мать Грега, проснувшись в воскресенье поутру, пошла будить сына. Но в комнате его не оказалось, и кровать не была расстелена. Она начала обзванивать его друзей. Никто не знал, куда подевался Годзик. В половине одиннадцатого утра миссис Годзик позвонила в полицию.

Коричневый «Понтиак» 1966 года выпуска, принадлежавший Грегу, нашли в северном пригороде Чикаго. Это была его первая машина, которую он обожал; Годзик никогда не бросил бы ее посреди улицы. Причин убегать из дома у него не было: с Джулией они ладили, в июне он выпускался из школы, отношения с родителями были прекрасные, и работа в «П.Д.М.» его более чем устраивала.

Через пару дней миссис Годзик решила позвонить работодателю Грега. Джон Гейси сообщил ей, что Грегори оставил ему на автоответчике сообщение. Это было в понедельник или во вторник – уже после предполагаемого исчезновения. Он говорил, что в среду придет на работу. Но так и не показался. К сожалению, проиграть сообщение миссис Годзик Гейси не мог, поскольку уже его стер.

Родители Годзика не собирались сидеть сложа руки. Они обращались в Армию Спасения и другие благотворительные организации, занимающиеся беглыми подростками и уличными бродягами. После шести месяцев бесплодных поисков они наняли самого высокооплачиваемого и разрекламированного частного сыщика в Чикаго. Но и он не сумел найти их сына.

Джуди Паттерсон приезжала к Гейси, чтобы с ним поговорить, через несколько недель после исчезновения Грега. Гейси заявил, что у него нет времени на пустую болтовню. Однако пригрозил «разобраться» с бывшим парнем Джуди, с которым у Годзика вышла драка, и намекнул, что принадлежит к Синдикату.

20 января 1977 года, в дождливый пасмурный день, Джон поехал прокатиться и заметил на тротуаре привлекательного парня. Он подрулил к нему, спросил, как у того дела, и парень – Джон Шик – ответил, что продает свою машину – «Плимут-Сателлит». Ему нужны деньги, чтобы уехать из города.

– А документы у тебя есть? – спросил Джон.

Парень вытащил из бардачка свидетельство о праве собственности.

– Поехали ко мне, там договоримся, – предложил Джон.

Он привез парнишку на Саммердейл, они выпили и выкурили косяк. Когда они уже были пьяные, приехал Майк Росси, и Джон предложил ему купить «Плимут». Последовала еще выпивка, потом Джон отключился, а на следующее утро обнаружил Шика лежащим на полу в запасной спальне. Его задушили веревкой. Джон искренне не мог вспомнить, когда это сделал.

Росси храпел на диване в гостиной. Джон не знал, в курсе ли тот насчет убийства, и решил сам о нем не заговаривать. Стараясь не шуметь, он подтащил тело Шика к люку в стенном шкафу и сбросил его в подпол. Закапывать труп у него не было времени.

Проснувшись, Росси про Шика не спросил. На стойке бара лежало свидетельство о праве собственности на «Плимут», и Джон сказал, что купил машину. Тогда Росси предложил поехать и забрать ее.

Росси машина понравилась. Он спросил Джона, сколько тот хочет за нее. Джон ответил, что она стоит по меньшей мере шестьсот долларов, но он согласен продать ее Росси за полцены – в знак дружбы. Таких денег у Росси не было, и они договорились, что Джон будет вычитать у него из зарплаты по двадцатке в неделю.

Еще он забрал себе вещи из багажника Шика – портативный телевизор «Моторола» и радиочасы. Он собирался отвезти телевизор Кэрол – для девочек, – но так и не отвез.

В апреле 1977 года Росси съехал из дома на Саммердейл. Инициатива принадлежала Джону – тот волновался, что соседи могут заподозрить неладное, если они и дальше будут жить вдвоем. Однако у Джона был и другой повод избавиться от квартиранта. У него появилась женщина.

Ее звали Дороти, и они познакомились на семейных посиделках в январе 1977-го – как и Кэрол, Дороти была другом семьи. Весной Джон с Дороти объявили о помолвке, и она переехала к жениху. Правда, с сексом у них не ладилось. Не так давно Дороти перенесла операцию на кишечнике – колостомию. Под одеждой у нее висел мешочек для приема кала. Когда невеста раздевалась, эрекция у Джона пропадала. Он считал, что все дело в перенесенной ею операции, но стеснялся сказать об этом, чтобы не обидеть Дороти.

Кроме того, Дороти была феминисткой. Она не хотела готовить и настаивала на том, чтобы они ужинали в ресторане. Не хотела убирать в доме и требовала нанять уборщицу.

Бизнес Джона шел в гору и в принципе он мог себе все это позволить. Фирма «П.Д.М. Контракторс» выполняла по три-четыре крупных заказа одновременно. Бригады Джона работали по всему городу. Кроме того, он стал субподрядчиком «П.И. Системс» – компании, специализировавшейся на ремонте и реновации аптек. Джону требовались надежные помощники, и, помимо Росси, он вернул в фирму Дэвида Крэма. Он предлагал Дороти стать его бухгалтером и секретарем, но она отказалась. Эта женщина, как Кэрол до нее, тратила деньги, а зарабатывать не хотела.

В конце концов Джон понял, что у них ничего не выйдет. Лучше будет разорвать помолвку. Он сообщил Дороти, что уезжает в командировку от «П.И. Системс» на неделю. К его возвращению она должна съехать.

Он даже задумывался о том, чтобы возобновить отношения с Кэрол, считая, что она сможет его «спасти». Ведь он продолжал колесить по гей-кварталам Чикаго, привозить незнакомых мальчишек к себе домой и показывать им фокус с наручниками. Утром он находил их мертвыми в гостиной или в спальне. Джон чувствовал, что ему пора остановиться, иначе может произойти что-то страшное. Но сам, в одиночку, он остановиться не мог.

В августе 1977-го он попросил Майка Росси спуститься в подпол и выкопать там очередную траншею. Он наметил, где она должна была проходить, и велел Росси ни в коем случае не отклоняться от этой разметки. Росси привез свою бригаду и объяснил, где и как копать. Джон постоянно заглядывал в подпол и поднимал крик, если кто-то копал не там, где он хотел. Траншея нужна была ему, чтобы хоронить трупы.

Он не запомнил их имен. Не запомнил Джона Престиджа, двадцатиоднолетнего студента из Мичигана. Пятнадцатого марта тот сказал приятелю, что хочет прогуляться до Багхаус-сквер, и пропал бесследно.

Не запомнил Мэтью Баумана девятнадцати лет, которого никто не видел после 5 июля.

Не запомнил восемнадцатилетнего Роберта Гилроя, исчезнувшего 15 сентября.

Или девятнадцатилетнего Джона Мауэри, бывшего десантника, который пропал ровно через десять дней.

Рассел Нельсон приехал в Чикаго из Миннесоты. Ему уже исполнился двадцать один год, и он собирался жениться. Семнадцатого октября он пошел в клуб, расположенный на пересечении Кларк-стрит и Бродвея, откуда так и не вернулся.

Роберт Винч, шестнадцатилетний подросток из Каламазу, пропал 11 ноября.

Восемнадцатого ноября Томми Бэлинг вышел из бара и направился домой к жене и маленькому сыну. Больше его никто не видел.

Девятнадцатого декабря Дэвид Тэлсма, девятнадцати лет, сказал матери, что поедет на рок-концерт. В семь часов вечера он вышел из дома и пропал навсегда.

Все эти юноши попали в лапы Джона Уэйна Гейси и закончили жизнь в траншее под его домом. Сам он даже не знал их имен. Они остались для него незнакомцами. Кроме разве что Шика, о котором напоминали портативный телевизор и радиочасы.

Джон чувствовал, что его жизнь катится под откос, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Он пристрастился к таблеткам – помимо спиртного и марихуаны. В день он принимал минимум четыре таблетки валиума. На следующий день ему приходилось пить прелюдин – препарат морфинового ряда, который изначально предназначался для похудения, но впоследствии был снят с продажи.

Он оказывал возбуждающее действие и помогал бороться с последствиями приема валиума.

Раздобыть таблетки проблемы не составляло. Как субподрядчик «П.И. Системс», Джон занимался ремонтом аптек, и владельцы шли ему навстречу. Он рассказывал им о своих проблемах – о перенесенных инсультах, сердечных приступах, лейкемии, – и они давали ему лекарства. Их даже не приходилось красть – достаточно было попросить.

Джон почти перестал спать. Поднявшись с кровати после пары часов беспокойного полузабытья, он шел в ванную и принимал два валиума, лазикс, эутирокс и прелюдин, после чего мчался на работу. Вернувшись домой часов через шестнадцать, глотал еще валиум, выкуривал косяк с кем-нибудь из подчиненных, выпивал полбутылки скотча, принимал снотворное и отключался в кресле перед телевизором.

А час-другой спустя садился за руль и отправлялся в сторону Багхаус-сквер, за очередным подростком, которого находил мертвым у себя в доме на следующее утро и зарывал в подвале. Ему нравилось представлять себя полицейским – даже машину он купил такую, чтобы ее можно было принять за полицейский экипаж без опознавательных знаков. Черный «Олдсмобиль» с коротковолновой антенной на крыше и кастомизированным номером PDM42 – название фирмы Гейси и года его рождения. Все чаще, подсаживая к себе парней, он заявлял им, что может арестовать и посадить в тюрьму. Ощущение собственной власти доставляло ему ни с чем не сравнимое наслаждение.

Приближался 1978 год. Тридцать первого декабря Джон ехал по темной Монроуз-авеню и увидел девятнадцатилетнего Роберта Доннелли. Представившись офицером полиции, он пригрозил ему оружием, заставил сесть в машину и сразу же сковал наручниками. Привез юношу к себе домой и влил в него несколько порций крепкого алкоголя. А после этого изнасиловал, невзирая на крики протеста. Доннелли не был геем и не был проституткой; они не заключали никакой сделки из разряда «деньги в обмен на секс». Несколько раз Гейси набрасывал ему на шею удавку и душил до полубессознательного состояния.

Затем он предложил сыграть в русскую рулетку и наставил на Доннелли револьвер с одним патроном в барабане. Когда патрон выстрелил, оказалось, что он холостой. Но до этого юноша едва не лишился рассудка со страху. Потом Гейси снова придушил его, так что Доннелли лишился чувств.

Когда он пришел в себя, он был по-прежнему в наручниках, но теперь еще с кляпом во рту. Они находились в ванной; Гейси топил его, окуная голову в воду. Так продолжалось почти всю ночь. Доннелли так мучился, что сам просил Гейси убить его. Однако утром Гейси покаялся, многократно извинился и сам, на своей машине, подвез Доннелли на работу.

Немного оправившись, тот обратился в полицию. К сожалению, его заявление восприняли не слишком серьезно. Доннелли сильно заикался и находился в нестабильном психоэмоциональном состоянии из-за проблем в семье. Тем не менее следователь полиции Чикаго Тед Янус 6 января отправился проверить дом по адресу 8213, Саммердейл-стрит и его хозяина.

Автомобиль, стоявший на подъездной дорожке, был тот самый, о котором говорил Доннелли, – «Олдсмобиль» с номером PDM42. Когда Янус припарковался, из дома вышел мужчина, сел в «Олдс» и собрался уезжать. Янус заставил его вылезти с поднятыми руками и арестовал за похищение и изнасилование.

Гейси заявил, что ничего не знает ни о каком похищении. Он пригласил следователя в дом – выпить. Вместо этого его отвезли в участок. Гейси проконсультировался по телефону со своим адвокатом Лероем Стивенсоном и подписал «права Миранды».

По его словам, когда он подсадил Роберта Доннелли к себе в «Олдс» – кстати, без малейшего принуждения, – они договорились на «секс с доминированием» за определенную сумму. Все произошло по взаимному согласию, в доме на Саммердейл. Они сковывали друг друга наручниками и цепями и развлекались с различными вибраторами и фаллоимитаторами. Так продолжалось всю ночь, около семи часов. А в восемь утра Роберт Доннелли принял душ, и Гейси отвез его на работу. Наверное, тогда парень и запомнил номер его автомобиля.

– Кстати, – хлопнул себя Гейси по лбу, – я ведь ему так и не заплатил.

Выходило, что у полиции было слово какого-то мальчишки, еще и не совсем психически нормального, против слова уважаемого человека, политика и бизнесмена. Детектив Янус раскопал старое дело о содомии, за которое Гейси сидел в тюрьме, но все равно не поверил Доннелли. В тот раз Джону Гейси сильно повезло, что в качестве жертвы он выбрал именно этого юношу – робкого заику, не умеющего постоять за себя. Дело было закрыто.

Поздно вечером 20 марта 1978 года двадцатишестилетний Джеффри Ригнэлл вышел из квартиры своей подруги в Нью-Тауне. Ригнэлл периодически заводил отношения с девушками, хотя сам признавал, что предпочитает мужчин. Он не скрывал свою гомосексуальность и часто посещал гей-клубы.

Они с подругой поссорились, и Джеффри решил выпить и развеяться. Когда он шел в сторону бара, черный «Олдсмобиль» перегородил ему пешеходный переход. Окно машины открылось, и водитель спросил:

– Эй, откуда такой загар?

– Я только что из Флориды, – ответил Ригнэлл.

– А куда идешь?

Ригнэлл сказал, что собирается в бар, который посещали местные геи, и мужчина в «Олдсмобиле» предложил его подвезти. Он держал в руке косячок, который явно собирался раскурить. В расчете получить затяжку-другую Ригнэлл уселся в машину. Он обратил внимание на номер – кастомизированный, из трех букв и двух цифр, но точно его не запомнил.

Водитель оказался разговорчивым и дружелюбным. Ригнэлл решил, что это обычный житель пригорода, с женой и детьми, скрывающий от семьи гомосексуальные пристрастия. Такие люди нередко забредали по ночам в гей-бары и сидели там, чувствуя себя не в своей тарелке.

Водитель раскурил косяк и предложил Ригнэллу затянуться. Тот воспользовался предложением, а в следующий момент к его лицу прижали тряпку, пропитанную хлороформом. Ригнэлл запомнил ощущение холода, мгновенное головокружение, а потом потерял сознание.

Когда он очнулся, то понял, что пристегнут к пассажирскому сиденью, а за окном проносятся огни шоссе. Водитель снова прижал тряпку ему к носу и рту, и Ригнэлл опять отключился. В следующий раз когда он пришел в себя, то заметил дорожный указатель на Камберленд. Получив очередную порцию хлороформа, уронил голову на окно и проснулся, только когда его затаскивали в какой-то дом.

Мужчина, полностью голый, стоял перед Ригнэллом и мастурбировал. Ригнэлл с отвращением уставился на его жирный живот в растяжках и складках, из-под которого почти не было видно гениталий.

Потом он лежал на диване в комнате, где была барная стойка, а на стенах – картины с клоунами. Водитель что-то наливал в стакан, и Ригнэлл спросил, зачем тот его похитил. Он ответил:

– У меня под стойкой пистолет, и не сомневайся, я запросто пущу его в ход.

Мужчина подошел к дивану с новым косяком в руке. Казалось, он нисколько не взволнован; он даже предложил Ригнэллу затянуться. Потом снова прижал тряпку к его лицу.

Он раздел Ригнэлла и, хлопая по щекам, привел в чувство. Ригнэлл понял, что закован в какие-то колодки: у него на шее была доска с отверстием для головы по центру и двумя отверстиями для рук по краям. Доска крепилась к потолку; также колодки были у Ригнэлла на ногах.

Мужчина, полностью голый, стоял перед Ригнэллом и мастурбировал. Ригнэлл с отвращением уставился на его жирный живот в растяжках и складках, из-под которого почти не было видно гениталий. Перед Ригнэллом на полу были разложены хлысты и плетки с деревянными и кожаными рукоятками. Еще там лежали инструменты вроде каминных щипцов, а также резиновые и пластмассовые фаллоимитаторы.

Мужчина принудил Ригнэлла к оральному сексу, заставляя его говорить: «Я тащусь, мне очень нравится».

Потом опять усыпил. Все лицо Ригнэлла было обожжено хлороформом. Мужчина взял один из своих инструментов и с силой вставил ему в задний проход. Ригнэлл завизжал от боли, но, увидев, что мужчине его крики доставляют удовольствие, постарался больше не кричать и не стонать.

– Тебе понравится, – зловеще шептал мужчина ему на ухо, – понравится еще сильнее.

С этими словами он ввел ему в анус еще больший инструмент.

– Ну, говори – ты доволен?

Ригнэлла опять усыпили, а когда он очнулся, мужчина был у него сзади и занимался с ним анальным сексом.

После серии отключений и пробуждений, пыток и нестерпимой боли Ригнэлл пришел в себя у подножия статуи Александра Гамильтона в парке близ того места, где он сел в машину к незнакомцу. Джинсы на нем были расстегнуты, лицо обожжено, а из ануса текла кровь. С большим трудом Ригнэллу удалось доковылять до квартиры подруги. Он заявил в полицию об изнасиловании, после чего неделю пролежал в госпитале Гранта. От хлороформа у него сильно пострадало не только лицо, но и печень.

Полицейские сказали, что ничего не могут предпринять на основании той информации, которую он им предоставил. В Чикаго тысячи черных машин с кастомизированными номерами. Однако Ригнэлл не сдался: вместе с несколькими друзьями он арендовал машину и стал дежурить на съезде с шоссе Кеннеди на Камберленд. Они высматривали черный седан «Олдсмобиль» с коротковолновой антенной на крыше.

В апреле Ригнэлл с друзьями наконец заметили большой «Олдс», съезжавший с Кеннеди на Камберленд, и проследили за ним до дома 8213 на Саммердейл. Номер машины был PDM42. Ригнэлл сообщил адрес и номер своему адвокату, а затем уведомил полицию.

В участок, куда он обратился, к тому времени поступил снимок Гейси, сделанный в ходе судебного разбирательства в Айове. Ригнэлл звонил в участок ежедневно, по нескольку раз в день, и требовал показать ему снимок для официального опознания. Однако полицейские не желали воспринимать его требования всерьез, считая это обычными разборками между любовниками-геями. Когда Ригнэллу в конце концов предъявили фотографию Гейси, он сразу его узнал. И сказал, что никогда в жизни не забудет это лицо.

Полиция отказывалась предъявлять Гейси обвинение в изнасиловании. Ригнэллу предложили подать против него гражданский иск, и 7 мая 1978 года адвокат Ригнэлла уведомил Гейси письмом, что по гражданскому делу получен ордер на его арест.

Джон тем временем был занят налаживанием отношений с Кэрол. Он не оставил мысли воссоединиться с ней. Подумывал даже закрыть «П.Д.М.» и куда-нибудь переехать. В маленький городок, где не будет парка, в котором собираются гомосексуалисты, и множества гей-баров. Он мог бы открыть закусочную с жареной курицей, «Браун» или KFC. Управлял бы ею совместно с Кэрол, а девочки, Тэмми и Эйприл, им бы помогали. Они проводили бы время семьей по вечерам. Больше никакой политики, никакого клоуна Пого.

Подпол на Саммердейл он залил бы цементом, прежде чем выставлять дом на продажу. Здорово было бы поселиться южнее, например в Арканзасе, рядом с мамой и Карен. Получив письмо от адвоката Джеффри Ригнэлла, он в расстроенных чувствах схватил Кэрол с девочками в охапку и повез на выходные в Висконсин. Они наслаждались весенним теплом, цветущими деревьями и ярким солнышком.

А когда вернулись домой, вдохновленные и полные планов на будущее, легли в постель и хотели заняться любовью. Но Джон внезапно сжался в комок и заплакал.

Он говорил, что очень хочет снова быть с Карен и заниматься сексом с ней. Но не может. Потому что, кажется, он «свернул в другую сторону». Это означало, что теперь он предпочитает мужчин. А с женщинами у него больше ничего не получается. Кэрол молча обняла Джона и тоже заплакала. На этом их отношения были закончены.

Пока Ригнэлл добивался справедливости в полиции, Джон готовился к самому главному параду в своей карьере. Он уже несколько лет отвечал за парады в честь Дня польской конституции, но этот был поистине грандиозным – пятьдесят четыре моторизованных помоста, двадцать оркестров и около десяти тысяч марширующих поляков. Парад был назначен на 6 мая, и его собиралась посетить жена президента США Розалин Картер. Таким образом президент подчеркивал свою тесную связь с демократической партией Чикаго.

Из Вашингтона прибыли представители Секретной службы: с десяток мужчин в черных костюмах и солнечных очках, которые они никогда не снимали. Они ввели Гейси в курс предполагаемых мер безопасности. Ему выдали специальный значок с буквой «S», который означал, что его владелец прошел проверку в службе безопасности. Такой проверке подлежало около пятидесяти человек, которым предстояло официально принимать парад вместе с первой леди.

Личные данные Джона Гейси прошли проверку по каналам Секретной службы и ФБР. Несмотря на то что его имя числилось в Национальной базе данных правонарушителей, каким-то образом Гейси сочли подходящей кандидатурой для встречи с Розалин Картер.

Парад прошел идеально. После него копы, охранявшие мероприятие, говорили, что дисциплина у Гейси и его людей строже, чем в армии. Вечером после парада состоялся частный прием, где Гейси с первой леди пожали друг другу руки под вспышками фотокамер. На миссис Картер была белая блузка и кардиган; на Гейси – темный костюм с галстуком.

Позднее первая леди подписала для Гейси снимок: «Джону Гейси с наилучшими пожеланиями. Розалин Картер».

Немного позже, той же весной, Гейси принимал участие в открытии социального центра для пенсионеров. На этот раз он сфотографировался с мэром Чикаго Майклом Байлэндиком, и они тоже пожали друг другу руки.

В конце мая Джон и Кэрол встретились в баре, чтобы немного выпить и поболтать. Они уже пришли к договоренности, что между ними может быть только дружба, и теперь Гейси интересовался, какие мужчины привлекают Кэрол. Он предложил ей показать тех посетителей бара, с кем она согласилась бы переспать.

Она выбрала нескольких: все они были светловолосые. Джон сказал, что это отличный выбор. И добавил, подмигнув, что и сам предпочитает мальчиков со светлыми волосами и крепкими маленькими ягодицами. Не качков и не здоровяков. В глубине души он признавался себе, что все парни, с которыми он спал за прошедшие годы, все, кто был похоронен в подполе на Саммердейл, отчасти напоминали Дональда Вурхиса – юркого ладного мальчишку, который в свое время подставил его и засадил в тюрьму.

То же самое теперь пытался сделать Джеффри Ригнэлл, но с гораздо меньшим успехом. Он ежедневно названивал в полицию, требуя арестовать Гейси, но натыкался на равнодушие и отговорки. Один из офицеров сказал ему, что «за ним слишком далеко ехать».

На День независимости Мэрион Илейн Гейси приехала к сыну погостить. Они собирались вместе поехать на праздник, и, пока Джон ненадолго отлучился, Илейн сделала прическу, нарядилась и накрасилась.

Внезапно в дверь постучали. На пороге стоял юноша – болезненно худой и с запавшими глазами. Это был Джеффри Ригнэлл. Он спрашивал Джона.

Илейн ответила, что того нет.

– А вы сегодня будете на вечернике? – спросила она. Молодой человек показался ей симпатичным, хоть и немного жалким.

– Вы что, шутите? – возмутился Джефф.

Илейн пригласила его войти, сказав, что Джон вот-вот вернется.

– Я не знаю, в курсе ли вы, – но у полиции ордер на его арест. По моему иску.

Илейн резким движением захлопнула у него перед лицом сетчатый экран и заявила, что дела Джона ее не касаются. Визитер может, если захочет, вернуться позже.

– А вы знаете, что он сидел за изнасилование в Айове?

– Это было сто лет назад, – отрезала Илейн. – Мы об этом больше не вспоминаем. И тогда его подставили.

После этого она закрыла дверь. Ригнэлл вернулся в свою машину, дождался, пока подъедет пикап «П.Д.М.», позвонил в полицию и сообщил номер ордера. Полицейские приехали, но открыл им не Гейси, а его помощник Майкл Росси. Джона снова не было дома.

Гейси с адвокатом подали на Ригнэлла встречную жалобу, обвиняя его в том, что он совершил против Джона У. Гейси насильственные действия, подсунув ему под нос флакон «Раша». «Рашем» называлось аптечное средство, нитрат изобутила, который при вдыхании усиливает сексуальное возбуждение. Его продавали в основном в магазинах с товарами для взрослых, и он пользовался популярностью в гей-среде.

Джон решил бороться с Ригнэллом тем же оружием, что использовал когда-то против подростка, которого в июне 1972-го подсадил к себе в машину, притворившись полицейским, а потом едва не сбил. Тогда Гейси заявил, что подросток его шантажирует, и дело было закрыто.

13 сентября 1978 года состоялось судебное заседание по гражданскому иску Джеффри Ригнэлла против Джона Гейси. Ригнэлл с адвокатом настаивали на смене статуса – с мелкого правонарушения, караемого штрафом в сто долларов, на разбойное нападение. Но государственный защитник, выступавший по этому делу, обратился к судье со словами:

– Какого черта! В этом городе убивают людей, а мы будем разбираться, кто кого трахнул в жопу?

Гейси на заседание не явился, прислав Майка Росси вместо себя. Ему понадобилось улететь в Нью-Йорк. Новый статус иску судья не придал, и дело было решено во внесудебном порядке. Гейси выплатил Ригнэллу триста долларов штрафа. И это притом, что счет за лечение Джеффри после изнасилования превысил двадцать пять тысяч.

Месяц спустя суд встал на сторону Гейси в деле Роберта Доннелли, заявлявшего, что целую ночь Гейси пытал, душил и топил его.

Джону было не до судебных разбирательств, поскольку он все свое время отдавал бизнесу. Став субподрядчиком «П.И. Системс», он постоянно разъезжал из города в город, ремонтируя аптеки. То он мчался в Вудберн, штат Орегон, то в Брейнерд, Миннесота, то в Помптон-Лейкс, Нью-Джерси. У него были проекты в Мичигане и Онтарио. А также большой заказ в Ноксвилле, Теннесси.

Пять месяцев Джон, проснувшись, не находил мертвых мальчиков у себя дома. У него в буквальном смысле слова не оставалось времени на убийства. В начале ноября Кэрол сообщила ему, что выходит замуж. Джон понял, что в глубине души все еще надеялся на возобновление отношений с ней и верил, что Кэрол сможет его остановить. Но теперь она была потеряна для него навсегда.

Третьего ноября Фрэнк Лэндингин, сутенер и торговец наркотиками, вышел под залог из тюрьмы, где оказался по обвинению в избиении. Его и раньше неоднократно арестовывали, а на этот раз он напал на свою девушку. Около двух часов утра 4 ноября Фрэнк встретился со своим отцом в баре на Норт-сайде. Сказал, что пойдет поищет свою подружку, и пропал.

Восемь дней спустя его тело нашли в Дес-Плейнс-ривер, ниже по течению от моста на шоссе I-55. Ему затолкали в рот его собственные трусы и изнасиловали; очевидно, во время изнасилования он и задохнулся. Либо же его пытали и он подавился своей рвотой.

Через три недели после исчезновения Лэндингина двадцатиоднолетний Джеймс Маццара отпраздновал День благодарения со своей семьей и отправился домой – в квартиру, которую снимал с приятелями на Кларк-стрит, где узнал, что их выселяют. В последний раз его видели идущим с чемоданом в направлении Багхаус-сквер.

Впоследствии тело Маццары выловили из Дес-Плейнс-ривер, также неподалеку от моста на I-55. Джон выбрасывал трупы в реку, потому что в подполе у него закончилось место.

С финансовой точки зрения 1978 год был для Джона очень удачным. Чистая прибыль «П.Д.М.» составила около двухсот тысяч долларов, и в 1979-м Джон рассчитывал удвоить эту сумму. Он добился прочного положения в демократических кругах Северного Чикаго. У него были связи на высшем уровне.

После Нового года Джон собирался залить подпол дома на Саммердейл цементом. Так он навсегда избавился бы от проблем с подтоплениями и от трупного запаха, проникавшего в комнаты, стоило включиться вентиляции. Кроме того, цементная плита в подполе позволила бы ему надстроить второй этаж. Там Джон хотел разместить сауну и джакузи, чтобы расслабляться после тяжелого рабочего дня.

11 декабря 1978 года эти планы пошли прахом. В «Ниссон-Фармаси», куда Джон приехал договориться о ремонте, к нему обратился пятнадцатилетний Роберт Пист, мечтавший заработать себе на джип. И Джон совершил ошибку. Он не должен был хватать этого мальчишку и тащить к себе домой. Склонять его к сексу, а потом переодеваться клоуном и показывать фокус с веревкой. А дальше события покатились лавиной. Появление полицейских. Обыск у него в доме. Слежка и признание Сэму Амиранте.

Джон не помнил большую часть убийств. Так, отдельные эпизоды – вот он танцует в клоунском костюме перед замершими на диване мальчишками. На одном наручники, второй – с веревкой на шее.

Арест был закономерным исходом череды этих безумных, полных наркотиков и алкоголя, тяжелой работы и случайных знакомств лет. Джон чувствовал, что у него не осталось сил на борьбу. Проще признаться и получить последнюю минуту славы, прежде чем его навсегда запрут в психиатрической лечебнице.

В том, что тюрьма ему не грозит, Джон не сомневался. Во-первых, он влиятельный человек с хорошими знакомствами. У него прекрасный адвокат. Ну и самое главное – он точно знает, что психически нездоров. Он ведь не помнит большую часть совершенных убийств. Так, отдельные эпизоды – вот он танцует в клоунском костюме перед замершими на диване мальчишками. На одном наручники, второй – с веревкой на шее. Первый поворачивает ручку молотка, которая фиксирует веревку. Мальчишка знает – если он не задушит приятеля, то умрет сам. Он в любом случае умрет, но когда – решает клоун.

Джон подозревал, что у него какое-то расщепление личности. Вроде бы это называется шизофренией. В определенные моменты – когда он, устав на работе, расслаблялся сперва с помощью виски и косяка, а потом ехал искать нового парня на Багхаус-сквер – вместо него действовал какой-то другой человек. Этот человек жил у него в голове и периодически захватывал контроль. Он и убил их всех… тридцать, а может, сорок человек… Джон этого не знает. Он к убийствам непричастен.

В канун Рождества 1978 года, сидя в тюремной камере, Джон написал письмо, обращаясь к своей матери, сестрам и адвокатам:

…Всю мою жизнь я пытался доказать, что чего-то стою, и добиться признания от собственного отца. Хотя я прожил всего тридцать семь лет, у меня такое ощущение, что позади – целых три жизни.

Я устал, ужасно устал, я работал всю свою жизнь и щедро делил ее с другими. Я никогда ничего не просил и не получал за так. Но вообще… именно этого я и хотел. Пока я рос и взрослел, у меня была самая понимающая в мире мать, и ты всегда была рядом, когда я нуждался в ком-то, кто меня бы утешил, дал совет и позволил почувствовать себя любимым, когда мне было плохо. Конечно, я подвел тебя, когда сбежал из дома в двадцать лет, но, я надеюсь, ты меня понимаешь. Я никогда ничего не мог от тебя скрыть. Мне жаль, что я подвел тебя, когда умер отец. Знаю, я должен был быть с вами, и я никогда этого не забуду и не прощу себе. Это еще один повод считать, что отец был прав на мой счет.

Джоанн, мы с тобой были очень близки в детстве и всем делились, особенно хорошим, но почему-то с возрастом между нами пробежала тень, может, из-за брака или просто потому, что мы жили далеко друг от друга. Но все равно я не понимаю, почему ты ко мне переменилась, ведь я тебя по-прежнему люблю. Я рад, что у тебя есть такая прекрасная семья, которой ты очень нужна.

Карен, ты… даже не знаю, с чего начать. Я помню все наши падения и взлеты, хорошие и плохие времена и ни на что не променяю их. У тебя тоже замечательная семья и чудесные дети. Так и должно было произойти, потому что ты всегда была сильной. Конечно, у тебя были хорошие учителя, и я видел, как ты училась у Джоанны и у меня, училась на наших ошибках.

Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я всю жизнь чувствовал себя печальным и одиноким, потому что ты всегда делила со мной мое счастье. Я путешествовал больше, чем все остальные в нашей семье, объехал целых сорок штатов нашей великой страны и полюбил их все, принимая решения за множество людей и посвящая себя работе. Тебе известно, что глобальные проблемы никогда меня не интересовали так, как обычные земные вещи. Думаю, это нормально, когда ты обычный человек. За свою жизнь я познакомился со множеством людей, от президентов до таких же обычных, как я… И я осознал один важный факт… будь ты черным, белым, красным или желтым, все мы братья в глазах Господа. Все мы хотим, чтобы с нами обращались по-человечески и давали нам шанс.

Всю мою жизнь я верил, что смогу добиться всего, чего хочу, собственными усилиями. Господь никогда не говорил, что это будет легко, но он дал нам средства и время, чтобы через труд воплощать в жизнь свои мечтания.

Но, Карен, в моей жизни были другие вещи, которые я совершил и за которые я несу ответ, и только я могу понять чувства, связанные с ними. Как в тот первый раз, когда я устроил самый большой рождественский парад в Спрингфилде. Все были в восторге от того, какой роскошный он получился и как гладко прошел. Хотя на улице стоял мороз, я был счастлив видеть румяные сияющие лица детишек, мечтавших увидеть Санта-Клауса, – некоторые в первый раз. Счастлив знать, что причастен к этому. Это была моя награда за целых два месяца работы. А потом однажды, когда я стал клоуном и был в детской больнице, я зашел в палату, где лежал маленький мальчик, и его мать заплакала, и после того, как я закончил, я спросил ее, не сделал ли что не так. Она сказала, нет… просто ее сына сбила машина, и он лежал в больнице уже шестую неделю, и в тот день она в первый раз увидела, как он улыбается. Это чувство невозможно выразить словами, и никому его у меня не отнять. Ради этого я и живу. Делать людей счастливыми и помогать им – вот простые вещи в моей жизни, которые останутся со мной навсегда.

Очень жаль, что я не смог подарить такие же чувства моей собственной семье. Может, тогда я не потерял бы Кэрол. Одному Богу известно, как я люблю ее и девочек.

Моя работа была моей жизнью, я работал для других, делал все для других, за деньги и бесплатно. Я никогда не мог понять, почему для меня это важно. Почему я так изматывал себя, как будто наказывал за то, что не могу стать лучше. Но я знаю, что БОГ понимает меня и что мои тяготы – это его способ сделать меня сильным.

Есть еще и другая сторона, сторона, которая кажется не моей, но она во мне. Почему? Как? Что должно было произойти, чтобы она появилась в мне. Она мне чужая? Не подходит мне… я ее ненавижу, но она не уходит, сколько бы я ни вкалывал и как бы ни уставал, лишь бы не сталкиваться с ней.

Сэм и Боб, конечно, вам нелегко со мной пришлось. Пожалуйста, простите, что я недостаточно помогал вам в нашем с вами деле. Последние семь лет пролетели так быстро, мне еще предстоит с ними разобраться. Я жил как будто вообще без всяких чувств. Последний год был самым длинным и тяжелым, я был совершенно один и не понимал, что творится с людьми, окружавшими меня.

Последний год я как будто смотрел на все глазами другого человека… меня, и не знал, что происходит на самом деле. Мне самому трудно поверить, что я столько знаю про разные вещи, но ничего не знаю про себя самого. Мое сердце разбито, и во мне как будто живут две разные личности. Они борются за контроль, но не понимают, кто из них за что должен ответить. Мне бы хотелось их понимать или хотя бы помнить, что со мной происходило на самом деле. Я не могу не думать, что мог бы все наладить или хотя бы разгадать эту тайну в себе. Не бывало ли у вас так, что вы не понимаете себя, сколько бы ни пытались, что не можете разобраться в себе. Но я все равно этого хочу. Так было всю мою жизнь, но тяжелее всего понимать, что ты сам не знаешь причины. В последние одиннадцать месяцев я постоянно размышлял над всей моей жизнью. Не только над моими мечтами, но и над страхами, и все равно не знаю ответов. Возможно, Господь не хочет, чтобы я знал, а может, я ищу ответы на вопросы, которые меня не касаются.

Вы знаете, что я никогда ничего не бросал на полпути. Я брался и делал. Но вот моя жизнь заканчивается, а я еще более растерян, чем когда-либо. Я много говорил о смерти, даже о моей собственной, но я не думаю, что мог бы это сделать. И потом, это не была божья воля для меня, и когда-нибудь я все равно воссоединюсь с ним.

Тогда, я надеюсь, мы встретимся с отцом, может, поговорим и поедем на рыбалку, и он не будет винить меня во всем, что пойдет не так.

Я примирился с Господом, и я надеюсь, что он дарует всем вам здоровье и счастье. Теперь мне пора.

Спасибо вам за все,

Да благословит вас Бог,

С любовью,

Джон Уэйн Гейси.

Глава 9

Следом за Дэниелом Дженти в подпол спустились его помощники и начали копать землю, где были найдены кости. Стоило им вырыть хоть небольшую яму, туда заливалась вода. Они стояли на коленях в жидкой грязи, среди вони и разложившихся человеческих трупов. Пользоваться инструментами было невозможно – они могли повредить хрупкие останки. Тонкие перчатки рвались, цепляясь за кости. В результате люди работали в резиновых хозяйственных, которые прихватывали у локтей скотчем. Они черпали ведрами зловонную жижу и передавали ведра наверх, где техники процеживали ее через сито.

Вытаскивать трупы целиком не удавалось из-за сильной степени разложения. Криминалисты понимали, что части тел неизбежно перепутаются, но старались как могли. Некоторые тела были похоронены одно над другим, часто голова к ногам. Приходилось отмечать на перчатке уровень, где залегал верхний труп, и сначала по частям поднимать его, а потом переходить к следующему. Так продолжалось весь день, а под вечер члены команды по очереди зашли в ванную Гейси, чтобы смыть с себя грязь.

На ночь вокруг дома выставили охрану, так как по закону проводить обыск полицейские могли только непрерывно. Тем временем Гейси выписали из госпиталя Святого Семейства, не выявив у него никаких отклонений от нормы, кроме немного учащенного пульса. Около 23:00 он был доставлен в участок и посажен в камеру. Перед этим копы устроили ему полный обыск – с раздеванием догола и осмотром полостей тела.

При нем в участке находился детектив Майкл Альбрехт, и Гейси со вздохом сказал ему, что давно понимал, чем все закончится. Он спросил, спускались ли копы в погреб, и Альбрехт ответил, что да.

– Поэтому я и использовал известь, – заметил Джон.

– Известь?

– Из-за канализации и остального, что там лежит.

– Сколько трупов в подполе? – напрямую спросил Майкл.

– Точно не помню, – ответил Гейси.

– А Роб Пист?

– Кто это? – Гейси приподнял брови.

– Мальчик из «Ниссона».

– Нет, он в другом месте. Если надо, я покажу где.

– Зачем ты их убивал?

– Это не я.

Теперь была очередь Майкла удивляться:

– Не ты? Тогда кто?

– Джек. Джек Хенли. Ему не нравятся педики. Он их прямо-таки ненавидит. Но он их не пытал.

Он не такой человек. Они сами надевали наручники, когда он обещал показать им фокус. А потом он говорил, что фокус в том, чтобы иметь ключ.

К этому времени к беседе присоединились детективы Шульц и Хэшмейстер. Они поняли, что Гейси пытается симулировать невменяемость, но решили не поддаваться на его уловки.

– Это понятно, но зачем их убивать? – спросил Шульц.

– Они сами это делали. Они же мужчины, а торговали собой за копейки. Вот они и убивали себя от стыда. Лезли в петлю.

– Посмотри, есть среди этих людей те, что похоронены у тебя под домом? – Шульц протянул Гейси стопку снимков. Там были пропавшие без вести – те, кто, предположительно, мог стать жертвой клоуна-убийцы.

Гейси туманным взглядом уставился на фотографии. Сначала он только качал головой, потом ткнул пальцем в фотографии Бутковича и Годзика. Но после этого прервал допрос и потребовал адвоката. Когда Сэм Амиранте и Лерой Стивенс прибыли в участок, их сразу проводили к Гейси.

Около трех часов ночи Гейси в присутствии адвокатов начал давать показания. Он сообщил, что в период с 1974 по 1978 год убил от двадцати пяти до тридцати юношей – точное количество он назвать не мог. Своих жертв он находил преимущественно в районе Багхаус-сквер, а иногда выбирал из числа подростков, работавших на него. Все они были белыми – не чернокожими и не латинос. За последние пять лет у Гейси, по приблизительным прикидкам, было около полутора тысяч партнеров. Конечно, вспомнить их всех он не мог.

Он утверждал, что всем, кого снимал на площади, он обязательно платил; только если парень внезапно поднимал плату за свои услуги или грозил разоблачением, Джон убивал. Как правило, убийства происходили в период с трех часов ночи до шести часов утра. Когда в подполе закончилось место, он начал отвозить трупы на мост над рекой Дес-Плейнс и сбрасывать в воду. В основном он душил их всех, применяя свой «фокус с веревкой». Он наглядно показал, как это делал, пользуясь своими четками, которые оставили при нем по его просьбе. Завязав два узла на некотором расстоянии друг от друга, он вставлял между ними рукоятку от молотка, которую затем поворачивал, усиливая натяжение веревки на шее.

Всем, кого снимал на площади, Джон обязательно платил; только если парень внезапно поднимал плату за свои услуги или грозил разоблачением, он убивал.

Жертвы погибали не сразу, некоторых он оживлял, ослабляя петлю, а потом душил снова; так могло продолжаться по несколько часов. Несколько раз он убивал двоих человек в одну ночь, в присутствии друг друга. От личных вещей жертв он избавлялся, выбрасывая их на помойки; землю в подполе периодически засыпал известью, чтобы ускорить разложение.

Гейси продолжал упоминать о том, в какой части подпола закопан тот или иной труп – он называл их «парень с автовокзала» или «тот, с заправки», – а потом попросил карандаш и бумагу.

Он нарисовал на листке прямоугольник и начал заполнять его прямоугольниками поменьше, которые изображали могилы, или траншеи, где были зарыты тела. Карта получилась очень подробной и аккуратной. Закончив, Гейси вдруг уронил голову на грудь и прикрыл глаза. Он застыл, потом вздрогнул и огляделся по сторонам.

– Что такое? – спросил он недоуменно. – Это Джек… Джек нарисовал схему подпола?

Он упомянул о том, что не все трупы зарыты под домом – Джона Бутковича, например, он похоронил в гараже, где была заранее прорыта дренажная яма. Ближе к утру в участок, по просьбе Гейси, привезли его старшую сестру Джоанн. Она была в ужасе, когда узнала, что натворил ее брат, и, рыдая, умоляла его все рассказать и покаяться. Детективам надо было узнать, где именно Гейси сбрасывал трупы в реку, и они планировали отвезти его на мост на I-55.

Гейси согласился на поездку, но выдвинул встречное условие: пускай копы отвезут его на кладбище Мэрихилл, до которого он так и не добрался вчера, на могилу отца.

Терри Салливан дал согласие, и колонна полицейских машин выехала в сторону I-55. Гейси сопровождали детективы Шульц и Робинсон. В других машинах ехали еще трое копов и Джоанн. Начинался рассвет, и движение на дороге усиливалось. На мосту Гейси показал опору, возле которой сбрасывал трупы. При этом его крепко держали под руки: сопровождающие подозревали, что он может спрыгнуть в воду, поскольку еще раньше задумал самоубийство и написал родным письмо, которое вполне можно было считать прощальным. Гейси заявил, что помимо Роба Писта сбросил в Дес-Плейнс-ривер еще три тела. То есть всего «утопленников» было четверо.

На мосту полицейский кортеж выследили журналисты, поэтому Гейси срочно увезли. Он напомнил об обещании помощника окружного прокурора съездить на кладбище Мэрихилл, но детективы его отговорили. Они сказали, что журналисты не отвяжутся. Они все там затопчут, будут лезть с вопросами и совать в лицо свои камеры и микрофоны. Неужели Гейси хочет, чтобы на могиле его отца разыгралась такая отвратительная сцена? Гейси нехотя признал, что это будет некстати.

Следующей остановкой на маршруте был дом Гейси, где ему предстояло показать место захоронения Бутковича. Когда обвиняемый указывает, где захоронены тела, это укрепляет позиции обвинения. Если позднее он изменит показания или станет отрицать свою вину, у обвинения будут доказательства того, что он обладал информацией, доступной только виновному.

Жертвы погибали не сразу, некоторых он оживлял, ослабляя петлю, а потом душил снова. Несколько раз он убивал двоих человек в одну ночь, в присутствии друг друга.

Адвокаты не советовали Гейси идти на такой шаг, но он прикрикнул на них, сказав, что сам будет решать, что говорить и что делать. Больше всего ему нравилось находиться в центре внимания, и он воспринимал последние события как свой звездный час. И неважно, что таким образом он сам рыл себе яму.

Весь квартал, где стояло еще три дома, был оцеплен, и туда пускали только полицейских и тех, кому не повезло поселиться рядом с Гейси. На пропускных постах царила неразбериха из-за разных юрисдикций и многочисленных ордеров на обыски, выданных ими. При появлении Гейси пресса пришла в неистовство. Журналисты забирались к соседям Гейси на крыши и на деревья, за оцеплением возникла настоящая давка.

Тем временем Гейси провели в его гараж. Первым делом он бросился наводить там порядок. Человек, которого обвиняли в убийстве пропавшего мальчика, который подозревался в похищениях и убийствах еще трех десятков молодых людей, занялся расставлением инструментов на верстаке. Он ужасно возмущался тем, что полицейские наследили в гараже и что теперь ему бог знает сколько времени надо будет потратить на уборку. Ему напомнили, что это не потребуется, поскольку сразу из гаража он вернется в тюрьму. Достаточно, чтобы он просто ткнул пальцем в то место, где закопал Бутковича.

Гейси замолчал и взял с полки баллончик с аэрозольной краской. С его помощью он нарисовал на полу большой прямоугольник, а в центре него – крест. И сказал:

– Копайте здесь.

Джон Буткович постоянно бывал в доме у Гейси, сидел за столом с ним и его бывшей женой, играл с ее дочками. А Гейси указывал на место его захоронения так, будто там надо вырыть яму для посадки дерева. Беззаботным уверенным тоном.

Гейси проводили в дом, где он стал проверять состояние цветов в горшках. Его возмутило то, что в гостиной вскрыли полы, что в ванной остались потеки грязи. В конце концов на него надели наручники и увезли обратно в тюрьму. Подошел к концу срок ареста за хранение марихуаны, но теперь у следствия было достаточно доказательств, чтобы обвинить Гейси в убийстве. Судья Питерс отказал ему в освобождении под залог и назначил предварительное слушание на 29 декабря. По настоянию адвокатов Гейси перевели в медицинское крыло тюрьмы, и обвинение не стало возражать.

На следующее утро репортажи, посвященные делу Джона Уэйна Гейси, появились на первых полосах всех местных газет. Журналисты сравнивали его с Хуаном Короной, которого в 1971-м арестовали в Калифорнии за убийства двадцати пяти подсобных рабочих с ферм. Корона убивал исключительно юношей, мигрантов из Мексики, откуда и сам был родом. Вспомнили и о преступлениях Дина Корлла, убившего двадцать семь мальчиков, – он заманивал их к себе на кондитерскую фабрику, угощая конфетами.

Корону и Корлла поначалу называли «массовыми убийцами», но это было неверно. Массовым убийцей были Ричард Спек – зарезавший семь студенток в общежитии медицинского колледжа в 1966-м, – или Чарльз Уитмен, который расстрелял с часовой башни Университета Техаса двенадцать прохожих. А Королл, Корона и теперь Гейси были не массовыми убийцами, а серийными. Они вели нормальную жизнь, убивали своих жертв по очереди, с промежутками между убийствами, и так продолжалось по нескольку лет. Серийный убийца куда более холоден и расчетлив, чем массовый. Он отлично маскируется. Серийным убийцей запросто может оказаться ваш сосед. Да, он ходит, разговаривает и смеется, как все нормальные люди, но время от времени он убивает. Этот человек не остановится, пока его не поймают – или пока он не умрет.

Соседи Гейси были потрясены тем, что он оказался преступником. Они описывали журналистам щедрого, бескорыстного парня, всегда готового прийти на помощь. Если улицу заваливало снегом, Джон Гейси выезжал на своем пикапе со снегоуборочным отвалом и расчищал подъездные дорожки всем, а не только себе. Он следил за тем, чтобы все уличные фонари в Норвуде исправно светили. У него были связи в политических кругах, он пожимал руки мэру Чикаго и жене президента США. Устраивал вечеринки у себя во дворе, куда приглашал по триста-четыреста человек – все за свой счет. Командовал парадом на День польской конституции. Все это в свое свободное время, которого у него и так было немного, он ведь работал от зари до темна. Мало того, успевал еще и развлекать ребятишек в больницах, переодевшись клоуном Пого.

Нет, он вовсе не выглядел как сумасшедший, заявляли соседи репортерам. Выпивал как все, не больше и не меньше, а если и перебарщивал, то становился лишь еще разговорчивее и дружелюбней. Гордился своим бизнесом, мог слегка прихвастнуть, порой ругался с мальчишками, которые у него подрабатывали, но ведь и он сам вкалывал по шестнадцать часов в день. Никто из соседей не верил, что их симпатичный сосед по Саммердейл оказался чудовищем, волком в овечьей шкуре. Никому не хотелось думать, что совсем рядом, у них под боком, совершались страшные преступления.

На следующий день, когда полицейские вернулись, чтобы продолжить раскопки, стало ясно, что сохранить дом в целости не удастся. Эксперты советовали приподнять его и поставить на домкраты. Но большая гостиная с баром находилась в пристройке, добавленной к дому позднее, и вся конструкция могла развалиться. Поэтому приглашенные пожарные взялись за разборку пола.

В нем оставили несколько опорных балок, а напольное покрытие полностью удалили. Землю под домом разметили на квадраты. Теперь надо было перебрать ее всю, по сантиметру, чтобы не пропустить ни одной косточки. Некоторые тела успели полностью покрыться жировоском, и его запах – всепроникающий, въедливый, неотступный – расползался от дома 8213 по всему Норвуд-Парку.

Техники-криминалисты, работавшие в подполе, спускались туда в бумажных одноразовых костюмах и респираторах, но их одежда все равно пропитывалась вонью. Стоило добраться до очередного трупа, и из земли вырывались газы – метан и сероводород. Продукты гниения перемешались с почвой, и в ней расплодились опасные и очень заразные разновидности стрептококков, так что любая царапина, полученная в процессе работы, грозила криминалистам газовой гангреной. Они брились теперь только по вечерам, после работы, и старались ни в коем случае не порезаться.

Останки поднимали из подпола и раскладывали по мешкам для трупов, после чего на носилках тащили к машинам скорой помощи, дежурившим на Саммердейл, для доставки на экспертизу. Журналисты не могли не заметить, что некоторые мешки слишком малы, чтобы вместить человеческое тело целиком. В конце рабочего дня старший коронер округа Кук Роберт Дж. Штейн сообщал репортерам, сколько еще трупов обнаружено. С каждым днем их количество росло.

Стоило добраться до очередного трупа, и из земли вырывались газы – метан и сероводород. Из-за гниения в почве расплодились опасные бактерии, так что любая царапина грозила криминалистам гангреной.

Соседи Гейси перестали разговаривать с репортерами. Они чувствовали себя будто в осаде. Каждый день у них под окнами собирались толпы людей, которые безмолвно вопрошали: «Как вы могли ничего не замечать?» Постепенно, помимо дружелюбия и разговорчивости Гейси, они стали припоминать и подозрительные детали. Один, например, рассказал, что его собака, забегая на участок Гейси, обязательно обнюхивала подвал и громко лаяла. На всех вечеринках Гейси окружал себя симпатичными юношами, а некоторые из них даже жили у него по несколько месяцев. Его помощники в «П.Д.М.» постоянно менялись, а сменившись, куда-то пропадали. Однажды Гейси сливал шлангом воду из подпола в дренажную канаву на улице; когда сосед сделал ему замечание, что вода ужасно пахнет, Гейси извинился и объяснил, что у него прорвало канализационную трубу. Как-то ночью Гейси затолкал в машину какой-то длинный и, видимо, тяжелый сверток – это видела соседка. В другую ночь он копал яму у себя на заднем дворе возле площадки для барбекю. А еще одной соседке показалось, что она слышит из дома Гейси крики. Она не стала спрашивать его, потому что он всегда был любезен с ней и ее пожилым мужем, а когда им понадобилось спилить высохшее дерево, не просто одолжил бензопилу, а пришел и спилил дерево сам. Сосед напротив заметил, как за Гейси в гараж заходил худенький юноша, а потом оттуда неслись то ли стоны, то ли призывы о помощи.

Карта, нарисованная «Джеком Хенли», оказалась довольно точной. Трупы лежали в подполе параллельно фундаменту по всем четырем сторонам, за исключением узкой балки, поддерживавшей пол, из-за которой одна жертва оказалась к нему перпендикулярно. Одно тело было накрыто цементной плитой. Еще два тела лежали по диагонали. Убийца старался максимально использовать полезную площадь под домом.

Ни одна из жертв не была расчленена, но у некоторых были на головах полиэтиленовые мешки. Гейси сказал на это, что действительно надевал мешок, если ему казалось, что труп может «протечь». Якобы он не хотел испачкать ковровое покрытие в доме. У многих жертв в горле было найдено их же белье; у других на шеях остались веревочные петли. Встречались «парные» трупы, захороненные в одной могиле в одно и то же время.

В анальных отверстиях некоторых тел находили обрывки ткани или стеклянные флаконы.

Гейси регулярно засыпал подпол известью, очевидно с целью избавиться от запаха и ускорить разложение. Известь при контакте с водой выделяет едкую щелочь, гидроксид кальция; в моменты подтоплений щелочь проникала в землю и растворяла мягкие ткани трупов. Техники-криминалисты работали в жидкой грязи, состоящей из фрагментов костей, частично разложившихся тел, продуктов распада и глинистой почвы. Вскрыв новый слой захоронения, они делали перерыв, давая выйти накопившимся газам. Дренажные насосы засорялись жировоском, и их приходилось периодически прочищать. Копать можно было только вручную. Тем не менее учет останков велся с археологической тщательностью.

Техники-криминалисты работали в жидкой грязи, состоящей из фрагментов костей, частично разложившихся тел, продуктов распада и глинистой почвы.

Тело, найденное в гараже, на том самом месте, где указал Гейси, действительно принадлежало Джону Бутковичу. По стоматологическим картам удалось опознать тела Джона Шика и Грегори Годзика, лежавшие в одной могиле. За период с Рождества до Нового года количество эксгумированных жертв выросло до двадцати семи. На Новый год работы снова прервали, тем более что в Чикаго выпало небывалое количество снега – почти метр. Земля промерзла, и копать дальше было нельзя. Зато обыск в доме продолжался, и на чердаке, в фальшполу, были найдены еще книги гомоэротического содержания, полицейские значки и приспособления для курения гашиша. А в полу под кладовой – голубая дутая куртка Роберта Писта.

Обнаружить тело юноши до сих пор не удалось. Терри Салливан организовал срочные поиски в Дес-Плейнс-ривер с участием водолазов и вертолета. Сотрудники службы природоохраны на лодках прочесали реку на сорок пять миль вниз по течению от моста на I-55. К сожалению, существовала вероятность, что тело вообще не будет найдено. Трупы, попавшие в воду, сперва тонут, а через некоторое время скопившиеся внутри газы выталкивают их на поверхность. Процесс может затянуться, если вода холодная, – при низких температурах разложение замедляется. Бывает и так, что тело цепляется за камень или корягу на дне и не всплывает никогда. По Дес-Плейнс-ривер циркулировали баржи до Нового Орлеана; они могли утащить труп за собой или разрубить винтом.

Поэтому когда в полицию поступило сообщение, что тело найдено, детективы сразу помчались к месту его обнаружения. Их смутило то, что труп был меньше ростом, чем Роберт Пист, – почти на пятнадцать сантиметров. При наружном осмотре выяснилось, что труп был обрезан – а Роберт Пист нет. Тело доставили в службу коронера на экспертизу; по отпечаткам пальцев удалось установить, что это Джеймс Маццара. Так, разыскивая одну жертву Джона Гейси, детективы наткнулись на другую.

Прокуратура округа обратилась в газеты с просьбой к семьям, где пропали мальчики-подростки и юноши немного старше двадцати лет, связаться с правоохранительными органами. Для них была организована горячая линия. Опознание трупов проводилось в морге под руководством доктора Штейна. К нему на помощь пригласили профессора антропологии Чарльза Уоррена из Университета штата Иллинойс. Он изучал зубы и кости жертв, обращая внимание на их особенности – в частности, следы травм. Поскольку все жертвы Гейси были белыми и первичные антропологические данные это подтверждали, рассматривались только обращения от семей европеоидной расы.

Следователям приходилось принимать в расчет то, что многие семьи открестились от своих сыновей из-за гомосексуальной подоплеки дела Гейси. Родные не хотели верить, что их сын попал в лапы маньяка-гомосексуалиста, ведь это означало, что он и сам обладал такими наклонностями. Родственникам и близким друзьям предполагаемых жертв показывали фотографии улик, найденных в доме: украшений, ключей и тому подобного, – и, если те их узнавали, улику предъявляли вживую.

Так был опознан, к примеру, девятнадцатилетний Уильям «Пушка» Киндред, пропавший в северной части Чикаго. Киндред был крупный – около 180 сантиметров и 80 килограммов, – темноволосый, с задиристым характером, за который и получил свое прозвище. Он собирался жениться на своей девушке, Мэри-Джо Паулюс, как только найдет хорошую работу. Невеста подарила ему медальон с религиозной символикой, и он носил его на серебряной цепочке. Когда 16 февраля 1978 года он вышел из квартиры Мэри-Джо, медальон был у него на шее. На следующий день он не позвонил, и Мэри-Джо немного заволновалась. Спустя еще день начала его поиски. Вместе с матерью Уильяма они обратились в полицию.

Прошел почти год, прежде чем Мэри-Джо предъявили в полиции несколько предметов одежды и тот самый медальон. Уильям Киндред оказался восемнадцатой опознанной жертвой Джона Уэйна Гейси.

Полицейских резко критиковали за то, что они не уделяют должного внимания случаям исчезновений молодых людей. Однако только в Чикаго ежегодно в полицию поступало около двадцати тысяч заявлений о пропавших лицах мужского пола. Треть из них были несовершеннолетними: около семи тысяч мальчиков в возрасте до семнадцати лет. А по всей стране это количество приближалось к двухстам тысячам, и большинство оказывалось просто беглецами, покинувшими дом по собственной воле.

Следователи собрали все данные по исчезновениям лиц мужского пола и подходящего возраста в Чикаго с 1972 года. Их оказалось более сорока пяти тысяч. Теперь надо было найти папки с делами и проверить, не объявился ли пропавший. Процесс осложнялся тем, что по многим делам – как с Шиком или Годзиком – поступали ошибочные сообщения о том, что пропавших видели в городе.

Тем временем Джон Гейси находился в медицинском крыле окружной тюрьмы, отдельно от остальных заключенных. Он был уверен, что его оправдают, дерзко вел себя с надзирателями и медицинским персоналом и требовал к себе отношения как к вип-пациенту. Он обещал засудить всех, кто «подверг его преследованиям», и хотел, чтобы после освобождения ему выделили круглосуточную охрану. На допросах он запросто мог заявить, что не знает, кто убил юношей, похороненных на Саммердейл. Мол, скорее всего, это были Росси с Крэмом, у них и ключи от дома имелись.

У надзирателя он запросил журналы «Плейбой» и «Хастлер», ежедневные газеты и справочники по уголовному праву. Вместо этого ему предоставили Библию.

Однажды его нашли валяющимся в камере на полу с полотенцем на шее. Охранники решили, что он хотел покончить с собой, но Гейси, смеясь, объяснил, что так расслабляется.

– Аутоэротическая асфиксия, не слыхали про такую? – подмигнул он. – Я как те мальчишки, которых на меня повесили. Они все забавлялись, чтобы усилить удовольствие, а в результате – оп, и умирали.

Чтобы опровергнуть подобные заявления, детективы взялись разыскивать выживших жертв Гейси. Некоторые из них – как Джеффри Ригнэлл – подавали жалобы в полицию, но их не воспринимали всерьез. Сейчас было самое время вернуться к этим заявлениям.

Из Лос-Анджелеса по горячей линии позвонил Луис Рэнделл (имя изменено), который был знаком с Маццарой и, как выяснилось позднее, с Шиком. После детства, проведенного в приюте, он оказался на панели. Гейси он узнал, когда увидел в газете его фото.

Рэнделл столкнулся с ним в 1977-м. Он выходил из гей-бара, и рядом с ним на тротуаре притормозил черный «Олдсмобиль». За рулем сидел Гейси; он предложил юноше вместе развлечься и повез к себе домой. Там он угостил Рэнделла марихуаной и предложил таблетки валиума. Гейси интересовался БДСМ, но Рэнделл был против. Когда он отказался попробовать, Гейси сунул ему под нос полицейский значок и спросил, занимался ли он когда-нибудь сексом в наручниках, а также пообещал, что не сделает ему больно.

Рэнделл прошел за новым знакомым в спальню с красным ковровым покрытием. Тот пообещал показать ему фокус, отлучился в другую комнату и вернулся в костюме клоуна. Рэнделла это напугало – он не мог понять, кто этот человек такой на самом деле. Хозяин представился ему:

– Пого, профессиональный фокусник. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он достал из-за спины наручники и нацепил на запястья Рэнделла. Когда тот спросил, в чем же состоит фокус, клоун расхохотался:

– Фокус в том, что без ключа их не открыть, дурачок!

Повалив Рэнделла на кровать, он стащил с него джинсы и занялся с ним анальным сексом. Дело продвигалось туго, Рэнделл сопротивлялся, и клоун ему пригрозил:

– Если не будешь слушаться, я покажу тебе еще фокус.

В следующий момент он извлек из прикроватной тумбочки веревку и рукоятку от молотка. Перепуганный Рэнделл взмолился, чтобы Гейси отпустил его в туалет. Там он обратился к клоуну, прося снять с него наручники. После того как юноша воспользовался унитазом, Гейси проводил его обратно в спальню, пообещав, что больше больно не будет. Он объяснил, что получает оргазм, только если придушивает партнера.

Рэнделл позволил, чтобы клоун набросил ему на шею веревку. Гейси сделал на ней два узла и вставил между ними ручку от молотка. Потом объявил, что сейчас будет фокус, и повернул деревяшку. Удавка сжалась у юноши на шее. Рэнделл хотел сказать, чтобы Гейси прекратил, но ему не хватало воздуха. Понимая, что через пару секунд потеряет сознание, а может, и умрет, Рэнделл извернулся и схватил Гейси за мошонку.

Тот выпустил ручку, и петля расслабилась. Пока Рэнделл в спешке одевался, Гейси показал ему пистолет и заявил, что если бы хотел его убить, сразу достал бы оружие. Гейси снял клоунский костюм и отвез Рэнделла до гостиницы, где тот жил. Рэнделл тогда работал барменом на севере Чикаго; его бывшие коллеги подтвердили, что он показывал им багровый след от удавки на шее и синяки от наручников. Однако среди местных гомосексуалистов поговаривали, что Гейси действительно коп, работающий под прикрытием, поэтому подавать заявление в полицию Рэнделл не стал. Возможно, он был прав – ведь когда Роберт Доннелли заявил о похищении и изнасиловании, ему просто не поверили.

Двадцать девятого декабря, в пятницу, состоялось предварительное судебное заседание по делу Гейси. Судья Уайт, проводивший его, подписал приказ о неразглашении материалов дела. Это было кстати, поскольку до того доктор Роберт Штейн, старший коронер округа Кук, отвечая на вопрос журналиста, какой человек может закапывать трупы у себя в подполе, сказал:

– Разве что больной шизофреник.

Его слова могли сыграть на руку защите, у которой оставался единственный путь – настаивать на невменяемости Гейси. На слушание 29 декабря обвиняемый не явился, так как адвокаты опасались за его безопасность. Сэм Амиранте напирал на то, что тело Роберта Писта так и не было найдено, а потому обвинить Гейси в убийстве мальчика невозможно. Также он требовал, чтобы его клиента отпустили под залог. Решение этих вопросов было отложено.

Криминалист ткнул в землю прутом, и тот уперся в твердый предмет. Оказалось, что это бедренная кость последней жертвы. Всего их было двадцать девять.

Сразу после Нового года, 10 января, на следующем заседании, присяжные округа Кук выдвинули против Джона Уэйна Гейси обвинение в убийстве семи человек (по которым было набрано достаточно доказательств): Бутковича, Годзика, Шика, Лэндингина, Маццары, а также Роберта Писта – в последнем случае основываясь на признании обвиняемого. Обвинение собиралось требовать смертной казни.

Сэм Амиранте, конечно же, возражал; Гейси при этом сидел, глядя в потолок, с равнодушным видом.

Судья Гариппо постановил провести психиатрическую экспертизу обвиняемого и назначил главным экспертом доктора Роберта Рейфмана. Просьба об освобождении под залог была отклонена.

Адвокаты – к Сэму Амиранте к тому времени присоединился Боб Мотта, заместивший Лероя Стивенса, специалиста по гражданским делам, – утверждали, что собственности обвиняемого нанесен невосполнимый ущерб. Действительно, от дома на Саммердейл осталась, по сути, пустая оболочка. Речь шла о том, чтобы вообще снести дом, но тогда все работы проводились бы на глазах у зевак и журналистов. Поэтому стены и крышу пока что было решено сохранить.

Как только снегопад в Чикаго улегся и немного потеплело, раскопки продолжились. Экскаватор начал удалять бетонное покрытие с площадки для барбекю. Когда ковш в очередной раз погрузился в землю, стоявший рядом Дэниел Дженти уловил хорошо ему знакомый запах разлагающейся плоти. Под площадкой было обнаружено тело, завернутое в полиэтиленовую пленку. До этого Гейси утверждал, что трупы находятся только в подполе дома и в гараже – кроме тех, которые он выбрасывал в реку.

Через неделю после обнаружения тела под площадкой для барбекю один из криминалистов, исследуя землю под бывшей столовой Гейси, ткнул в нее металлическим прутом, и тот уперся в твердый предмет. Оказалось, что это бедренная кость. Так было найдено последнее тело, закопанное в подполе на Саммердейл. Всего их оказалось двадцать девять.

В этой столовой криминалисты, проводившие раскопки, ежедневно усаживались на обед. Тяжелая работа возбуждала аппетит вне зависимости от того, насколько неаппетитной была сама. Поначалу полицейские заказывали готовые ланчи из близлежащего аэропорта О’Хара, а когда те им надоели, стали обращаться в местные закусочные. Они разогревали еду в микроволновке Гейси, а во время обеда обменивались шуточками.

Черный юмор очень их выручал. Кто-то предлагал позднее, когда раскопки будут закончены, устроить в доме гей-дискотеку, соорудив стеклянный пол и разместив под ним искусственные скелеты. Кто-то восклицал, что ни в коем случае нельзя уронить ни одной куриной кости, чтобы не получить выволочку от доктора Штейна. Кто-то сетовал, что Гейси встретил Новый год в одиночестве, потому что не мог выкопать себе из подпола симпатичного парнишку. Криминалисты делали ставки: сколько всего тел они найдут. Правда, никто не угадал. Тем не менее в процессе раскопок все были предельно сосредоточены и серьезны.

Обвинение начало формировать команду, которой предстояло выступать против Гейси в суде. Прокурор штата Иллинойс назначил на это дело своего заместителя Уильяма Канкла – жизнелюбивого силача, увлеченного мотоциклиста и любителя вкусно поесть. Но в суде Билл Канкл вцеплялся в обвиняемых с бульдожьей хваткой, и мало кому из адвокатов удавалось оказать ему достойный отпор. Вторым стал Терри Салливан, который вел дело Гейси до суда, а третьим – Боб Иган, отличный юрист с утвердившейся репутацией.

На очередном заседании 21 февраля судья Гариппо зачитал письмо доктора Рейфмана, психиатра, подтверждавшего, что Гейси дееспособен и может принимать участие в процессе на общих основаниях. Однако адвокаты планировали строить защиту на невменяемости клиента – у них просто не было другого выбора. По законодательству Иллинойса признание невменяемым практически означало оправдательный приговор – раз подсудимый не осознает, что совершил преступные действия, и не может отвечать за них, ему не полагается и наказания. Гейси могли отправить на принудительное лечение, после чего решение о сроке изоляции принимали бы его опекуны. И он запросто мог выйти на свободу по истечении некоторого времени. Конечно, обвинение не собиралось этого допустить.

Джон настаивал, что доподлинно помнит не больше пяти своих жертв, а об остальных убийствах надо спрашивать его альтер-эго Джека. В кои-то веки ему пригодился богатый клоунский опыт.

В медицинском крыле окружной тюрьмы Гейси проходил все доступные психиатрам тесты и методики освидетельствования. Они осаждали его чуть ли не круглосуточно, как дельтовцы до ареста. Джон продолжал настаивать, что доподлинно помнит не больше пяти своих жертв, а об остальных убийствах надо спрашивать Джека. В кои-то веки ему пригодился богатый клоунский опыт – играть на публику Джон Гейси умел.

Доктора сняли у него энцефалограмму: сначала в нормальном состоянии, а затем под воздействием алкоголя – после приема 170 миллилитров чистого виски. В состоянии опьянения Гейси «не узнавал» врача и утверждал, что сейчас Рождество 1978 года. Он «не помнил», что обвиняется в убийствах и что находится под стражей. Затем он попытался уйти, и его зафиксировали на кушетке.

С целью доказать, что обвиняемый был в своем уме, когда совершал преступления, детективы обходили клубы и бары в Чикаго, где собирались гомосексуалисты. Гейси в этой среде отлично знали. Кто-то подозревал, что он педофил, кто-то верил, что он – коп под прикрытием. Но ни у кого не возникало и мысли, что он сумасшедший.

К весне были установлены личности двадцати двух жертв клоуна-убийцы. Остальные, неопознанные, были похоронены за счет Общества похоронных бюро Чикаго. На их памятниках выбили одинаковые надписи: «Нас помнят».

А вот тело Роберта Писта так и не было найдено. Его родители даже обратились к экстрасенсу и привели его в зал суда, чтобы он «вступил в связь» с Робом. Таяние снегов на реке Дес-Плейнс грозило половодьем, а оно, в свою очередь, тем, что тело вообще не отыщется. В шлюзах даже толстые бревна крошились, ударяясь о бетонные стены, что уж говорить о разложившемся трупе.

Утром 9 апреля начальнику шлюза сообщили о подозрительном предмете, который заметил в реке рыбак, стоявший на берегу. Это оказалось сильно раздувшееся мертвое тело; его срочно отвезли в службу коронера. К девяти часам вечера по стоматологической карте коронер установил, что это Роберт Пист.

К середине лета были готовы отчеты о психическом статусе обвиняемого, составленные по требованию судьи Гариппо. Сторона защиты также обратилась к психиатру, доктору Ричарду Раппапорту, который пришел к заключению, что во время совершения преступлений Гейси находился в невменяемом состоянии. Раппапорт считал, что Гейси страдает «пограничным расстройством с элементами параноидальной шизофрении, проявляющимися при сильном стрессе». Расстройство, по его мнению, могло усугубляться приемом наркотиков или алкоголя – здесь выводы Раппапорта совпадали с отчетом психиатров обвинения.

Помимо этого, у обвиняемого диагностировали сифилис. Судя по всему, Гейси знал о диагнозе и раньше, и тот был еще одной причиной его суицидальных мыслей. В разговоре с сестрой он упоминал, что хочет передать свое дело ее мужу – на случай, если с ним что-нибудь произойдет.

Как у всех подозреваемых по уголовным делам, у Гейси взяли образцы крови и волос. Поскольку речь шла об убийствах на сексуальной почве, полиции требовались также лобковые волосы, но тут обвиняемый преподнес экспертам сюрприз. Пройдя с одним из них в туалет, Гейси без стеснения расстегнул ширинку и продемонстрировал бритый лобок.

– Придется подождать, пока волосы отрастут, – с довольным видом усмехнулся он.

Двадцать третьего апреля Гейси были предъявлены обвинения по всем тридцати трем убийствам. Обвиняемый настаивал на своей невиновности. В июле защита потребовала объединить дела и добавить к ним дело Ригнэлла, которое должны были перенести из другой юрисдикции. Обвинение же хотело судить его за каждое убийство по отдельности. Судья Гариппо принял решение об объединении. Теперь предстоял выбор места проведения суда и селекция присяжных.

Судья предпочел бы провести суд в своей юрисдикции, не перевозя кучи документов и улик. Но найти беспристрастных присяжных для суда над Гейси в Чикаго было заведомо невозможно – весь город читал статьи о трупах в подвале. Суд, предварительно назначенный на 7 января 1980 года, грозил не начаться вовремя. В результате был найден компромисс: присяжных решили отобрать в другом городе и привезти в Чикаго.

Рокфорд, столица округа Виннебаго, оживленный город со ста пятидесятью тысячами жителей, находился ближе к границе с Висконсином, чем к Чикаго. Конечно, не было такого округа или штата, где не слышали бы про Гейси, но в Рокфорде вещали собственные радиостанции и издавались собственные газеты, так что стороны сошлись на том, что он годится для отбора присяжных.

Все, кто был связан с делом клоуна-убийцы, на время перебрались туда. Возле здания суда находился всего один отель, куда и поселились многочисленные сотрудники суда, представители прокуратуры и адвокаты. Он назывался «Часовая башня», и на первом этаже там располагался бар, где по вечерам приезжие из Чикаго собирались, чтобы выпить и немного расслабиться после напряженного дня.

Народу в бар набивалось столько, что в буквальном смысле яблоку негде было упасть. Люди, так или иначе связанные с делом Гейси, занимали все столики и все табуреты за барной стойкой. Отношения между защитой и обвинением сложились скорее дружеские – как между соревнующимися спортивными командами. Хотя, конечно, не обходилось и без стычек.

В один из вечеров невинное обсуждение деталей процесса привело к спонтанной драке: по бару в буквальном смысле летали стулья. В драке участвовали все присутствующие, за исключением двоих человек: репортера-ирландца, который перебрал с виски и мирно спал, уронив голову на барную стойку, и Билла Канкла. Последний невозмутимо складывал за своим столиком пасьянс, попивая кока-колу со льдом. К счастью, никто серьезно не пострадал. На следующий день, 28 января 1980 года, оправившись от похмелья и замаскировав синяки и царапины, все направились в суд на отбор присяжных.

Гейси явился на заседание в костюме бледно-зеленого цвета, белой сорочке и красном галстуке с узором. Он озирался по сторонам – отвык от большого количества людей.

Судья Гариппо обратился к залу:

– Леди и джентльмены, доброе утро. Вас отобрали как кандидатов в присяжные по делу «Народ штата Иллинойс против Джона Уэйна Гейси». Джон Гейси обвиняется в тридцати трех убийствах.

Гариппо поднял голову, сделал небольшую паузу и продолжил:

– Преступления, в которых обвиняется мистер Гейси, караются смертной казнью.

Судья протянул руку, взял стакан с водой и отпил глоток. Потом поправил очки и стал читать дальше:

– Если мистер Гейси будет признан виновным, штат Иллинойс будет просить у вас смертной казни для него.

И снова пауза – судья давал кандидатам усвоить эту информацию. Затем он стал по очереди вызывать их и расспрашивать об их вероисповедании, отношении к гомосексуализму и невменяемости, о смертном приговоре и тому подобном. Он предупреждал, что участие в процессе означает полную изоляцию на срок около десяти недель. Если кандидат заявлял, что в его случае это невозможно, его сразу освобождали. За четыре дня было выбрано двенадцать присяжных и четверо дублеров: семь мужчин, пять женщин, в возрасте от двадцати до семидесяти двух лет, европеоидной расы. Дальше процесс должен был переместиться в Чикаго.

Здание суда штата Иллинойс на пересечении 26-й улицы и Калифорния-авеню стало легендарным задолго до процесса над Джоном Гейси. Там бились многие знаменитые адвокаты и рассматривалось множество громких дел. Зал судьи Гариппо располагался на шестом этаже: отделанный темным деревом и полированным мрамором, он вполне подошел бы в качестве декорации для голливудского фильма. Специально для этого процесса зал немного перестроили: удлинили скамьи присяжных, чтобы вместить четырех запасных, которые должны были слушать показания наравне с остальными. Также были расширены ряды для прессы; камеры в зал не допускались, но репортерам позволялось записывать и зарисовывать происходящее.

Улицы, ведущие к зданию суда, запрудили грузовики телекомпаний с эмблемами на бортах. Газеты и телевидение только и трубили, что о грядущем процессе, – можно было подумать, что ни в Чикаго, ни в мире ничего больше не происходит. На предварительном совещании было решено, что суд будет заседать шесть дней в неделю, включая субботу. Судья Гариппо не собирался затягивать процесс, который и без того обещал быть долгим с учетом количества вещественных доказательств и свидетельских показаний.

Обвинение планировало установить в зале стенд с фотографиями двадцати двух опознанных жертв и одиннадцати неопознанных. Защита возражала, что такая «Доска памяти» будет оказывать давление на присяжных. Весь процесс им придется смотреть на снимки молодых людей, предположительный убийца которых находится на скамье подсудимых. Разве это не нарушение презумпции невиновности?

Спор возник также по поводу люка, который обвинение вырезало вместе с фрагментами досок в доме на Саммердейл. Это был тот самый люк в подпол, через который Гейси сбрасывал своих жертв, и обвинение собиралось предъявить его в суде. Адвокаты подсудимого признавали, что ход эффектный – они и сами поступили бы так же, – но не могли допустить, чтобы его предъявили присяжным. Однако судья решил по-другому.

После двух дней предварительных заседаний обе стороны были готовы приступать.

Глава 10

В среду, 6 февраля 1980 года, процесс начался со вступительных заявлений представителей обвинения и защиты по делу «Народ штата Иллинойс против Джона Уэйна Гейси». В зале не было ни одного свободного места. Судья Гариппо привел присяжных к клятве, и Боб Иган, представлявший обвинение, встал со своего места.

– Уважаемый суд, леди и джентльмены – присяжные заседатели, я прошу вас представить себе мальчика. Ему пятнадцать лет, он учится в старшей школе, занимается спортивной гимнастикой, а по вечерам подрабатывает в аптеке. Он работает, потому что ему пятнадцать и он хочет купить машину, когда ему будет шестнадцать, поэтому ему нужны деньги. Его зовут Роберт Пист.

Я хочу, чтобы мы вернулись назад на год и два месяца, в место, которое называется «Ниссон-Фармаси». «Ниссон-Фармаси» находится в Дес-Плейнс, северном пригороде Чикаго. Скорее всего, вы бывали там, когда съезжали с платной дороги.

Иган не торопясь, методично рассказал про холодный декабрьский вечер и про подрядчика, который должен был делать в «Ниссоне» ремонт. Упомянул мрачные подробности, которые обвинению еще предстояло доказать: встречу Роба Писта и Джона Гейси, поездку к Гейси домой, убийство Роба и вывоз трупа. Он говорил суховато, без эмоций, часто вставляя фразу «обвинение докажет, что…». В конце Иган назвал Гейси «самым злонамеренным человеком, когда-либо ходившим по земле», обозначив позицию обвинения: они будут изображать Гейси злодеем, который совершал свои преступления абсолютно сознательно.

Когда Иган закончил, судья распустил заседание на обед. После перерыва предстояло выступать защите, и слово взял Боб Мотта. На него смотрели скептические, враждебные лица. Мотта начал с заявления, что с разумом Джона Гейси что-то не так – у него тяжелое, глубоко укоренившееся душевное заболевание. Чего-то не хватает в его сердце или в голове, какого-то «жизненно важного элемента, который помогает делать правильный выбор между добром и злом, моральностью и аморальностью, жизнью и смертью».

– Наши врачи в медицинских терминах докажут вам, что Гейси безумен, и что его контролирует темная сторона человеческой натуры, низшее в человеке, которое у нормальных людей никогда не выходит на первый план или отсутствует вовсе. Они опишут вам болезнь, провоцирующую жестокое поведение, неуправляемое и дикое.

Мотта подошел ближе к скамье присяжных:

– Вам придется заглянуть в бездну. И признать, что если Гейси действовал под влиянием хронического душевного заболевания, то по закону он не несет ответственности за свои поступки.

Адвокат закончил свою речь словами:

– Постарайтесь вынести обоснованное непредвзятое суждение, потому что если вы решите, что его надо наказывать, а не лечить, это будет куда более иррационально, чем те преступления, которые он совершил или мог совершить. На этом все.

Заседание было закрыто.

На второй день процесса, 7 февраля, обвинение начало вызывать своих свидетелей. Марко Буткович, отец Маленького Джона, стал первым в долгой череде «свидетелей жизни и смерти», вызванных штатом. «Свидетель жизни и смерти» – это, как правило, человек, который последним видел жертву живой. Один за другим родственники, друзья и знакомые рассказывали о том, когда в последний раз виделись со своими любимыми и родными. В зале суда потоками лились слезы.

Бесси Стэплтон, мать четырнадцатилетнего Сэмюеля Стэплтона, упала в обморок, когда ей показали браслет, принадлежавший ее сыну и найденный у Гейси в доме. Она прошептала: «Боже, почему?» – и повалилась на землю как подкошенная.

По многим делам свидетелями жизни и смерти выступали не родственники жертв, а их друзья. Тому имелось объяснение, хотя о нем предпочитали не говорить вслух: многие жертвы давным-давно покинули отчий дом, а то и были вышвырнуты из него из-за своего образа жизни. Большинство жертв были гомосексуалистами. Некоторые торговали собой на панели и употребляли наркотики.

Мэри-Джо Паулюс, невесту Уильяма Киндреда, подарившую ему медальон, по которому предварительно опознали тело, привезли в зал суда на инвалидном кресле. Недавно она попала в автомобильную аварию, но все равно хотела дать показания.

После свидетелей жизни и смерти обвинение начало вызывать тех, кто участвовал в деле с самого начала. Фил Торп, Ким Байерс, Линда Мертес и другие рассказали суду, с чего началась история в «Ниссон-Фармаси». Далее выступили полицейские офицеры, расследовавшие дело, и детективы, которые вели слежку за Гейси. Из их уст присяжные слышали те же заявления, что и от Игана, но теперь они произносились под присягой. Слезы высохли; свидетели излагали информацию бесстрастно и подробно.

Присяжные ловили каждое их слово: как полицейские гонялись за Гейси по пригородам Чикаго со сверхсветовой скоростью, как он перестал бегать от них и начал приглашать к себе домой, как они вместе ходили по барам и Джон представлял их своими телохранителями. Услышав, что офицеры Козенчак и Пикелл были у Гейси в доме, когда тело Роба Писта находилось на чердаке, присяжные ахнули. Но еще сильнее они изумились и возмутились, когда узнали, как Гейси прикрикнул на офицеров: «Должны же вы иметь какое-то почтение к покойным!»

Первая неделя суда пронеслась в мгновение ока. Обвинение вызывало свидетеля за свидетелем, заполняя пробелы в представлениях присяжных о Гейси. Бизнес-партнеры рассказывали о том, как он успешно руководил фирмой. Был отличным подрядчиком. Штат доказывал, что Гейси – нормальный человек без каких-либо психических отклонений.

Поднимался и вопрос о его пристрастии к алкоголю и наркотикам. Обвинение стояло на том, что Джон выпивал и употреблял наркотики умеренно, и приглашало тех свидетелей, которые могли это подтвердить. Многочисленные знакомые Гейси говорили, что он, конечно, мог подвыпить, покуривал марихуану и время от времени принимал валиум, но это нисколько не мешало ему справляться с работой, платить по счетам и жить своей жизнью.

Штат очень рассчитывал в этом смысле на показания помощников Гейси, Майка Росси и Дэвида Крэма. Они оба работали на него много лет, снимали у него комнату и являлись его близкими друзьями и доверенными лицами.

По многим делам свидетелями выступали не родственники жертв, а их друзья. Тому имелось объяснение, хотя о нем предпочитали не говорить вслух: многие жертвы были вышвырнуты родителями из отчего дома из-за своего образа жизни.

Отвечая на вопросы помощника прокурора Терри Салливана, Дэвид Крэм рассказал о своей первой встрече с Гейси, когда тот подсадил его к себе в машину на Элстон-авеню. Цепочка последующих событий имела очевидное сходство с историей знакомства Гейси и Писта, которую присяжные выслушали ранее.

Салливан спросил Крэма насчет его дня рождения в 1976-м:

– Вы находились в доме мистера Гейси в тот вечер?

– Да.

– Вы употребляли спиртное в его доме?

– Да.

– Мистер Гейси употреблял спиртное с вами?

– Да, он выпил со мной.

– В тот вечер произошло что-либо необычное?

– Да. Когда я вошел в дом, на нем был клоунский костюм. Он сказал, что готовится к завтрашнему празднику. Ему надо было порепетировать, а костюм он надел ради меня, чтобы меня порадовать. Он показал мне своих марионеток и все в этом роде. Потом устроил фокус с наручниками и…

– Что вы имеете в виду, говоря «фокус с наручниками»?

– Он показал, как снимает их без ключа. Но я был сильно пьян и не обратил особого внимания.

– И тогда он предложил показать фокус на вас?

– Да, он сказал, может, когда-нибудь мне это понадобится.

– И как, вам удалось избавиться от наручников?

– Нет. Фокус состоял в том, что ключ нужен все равно.

– Пока вы были в наручниках, мистер Гейси что-нибудь вам сказал?

– Да, он схватил меня за цепочку между наручниками и закрутил по комнате, а потом сказал «я тебя сейчас трахну». Я сильно испугался.

– И что вы сделали?

– Ударил его.

– Тогда мистер Гейси снял наручники с вас?

– Я их сам снял.

– Каким образом?

– С помощью ключа.

– Где вы взяли ключ?

– У него из кармана.

И снова все в зале испытали пугающее чувство дежавю. Последние слова Крэма повисли в воздухе. Следующим предстояло выступать Майку Росси. Он находился на Саммердейл, когда офицеры Козенчак и Пикелл в первый раз приехали поговорить с Гейси по поводу исчезновения Роберта Писта. Когда они вышли, Росси вбежал в дом.

– И что, мистер Гейси полез на чердак? – спросил у него адвокат обвиняемого на перекрестном допросе. Защита собиралась использовать свидетеля, чтобы доказать сумасшествие Гейси.

– Да, он полез на чердак за елочными игрушками, – подтвердил Майк.

– Каким он показался вам в тот вечер? Вы не заметили ничего необычного? Он вел себя нормально?

– Ну, у него кто-то умер, но в целом он вел себя как обычно.

– Он был расстроен? Кто умер, вы не знаете?

– Кажется, его дядя.

– И его это огорчило?

– Немного.

– Но больше его ничего не тревожило? Он казался взволнованным, когда поднимался на чердак или когда спускался с елочными игрушками?

– Нет. Он вел себя нормально.

Для того чтобы достать елочные игрушки с чердака в ночь на 12 декабря, Гейси надо было перешагнуть через мертвое тело Роберта Писта. Защита выстраивала свою позицию: только сумасшедший мог сделать такое и спуститься вниз, ведя себя при этом… нормально.

Далее выступали судмедэксперты. Они показали, что большинство жертв было задушено. У многих оставались на шеях веревки, когда их эксгумировали из подпола. У нескольких в глотках были обрывки ткани, в том числе их собственные трусы. Эксперты показывали фотографии, от которых у присутствовавших в зале мороз шел по коже.

В четверг, 21 февраля 1980 года, начали выступать свидетели защиты. Первым из них стал Джеффри Ригнэлл. Сэм Амиранте и Боб Мотта, адвокаты Гейси, понимали, что рискуют, приглашая свидетельствовать человека, который был жестоко изнасилован их подзащитным. К тому времени Ригнэлл, торопясь воспользоваться случаем, успел выступить на множестве телешоу, дать несколько интервью и даже издать книгу, где рассказывал, как пострадал от рук серийного убийцы. Джон Гейси сделал его знаменитым.

Теперь адвокаты хотели с его помощью доказать, что их клиент не контролировал свои действия.

Ригнэлла попросили вспомнить события ночи на 22 марта 1978 года, когда он попал в лапы Гейси. После этого Сэм Амиранте задал ему вопрос:

– Базируясь на ваших наблюдениях и сопутствовавших им обстоятельствах, вы можете предположить, способен ли был Джон Гейси в тот момент подчинять свои действия требованиям закона?

Билл Канкл, представитель обвинения, воскликнул:

– Возражаю!

– Отклоняется, – отрезал судья.

– У вас есть мнение на этот счет? – настаивал Амиранте.

– Да.

– И каково оно?

– Возражаю! – снова вмешался Канкл.

– Отклоняется, – повторил судья.

Канкл не хотел, чтобы прозвучали слова, которые Ригнэлл уже готов был произнести.

– Так каково ваше мнение? – повторил Амиранте. – Он мог подчинять свои действия требованиям закона?

– Нет.

– На чем основывается ваше мнение?

– На зверском и извращенном способе нападения на меня.

– То есть он не осознавал преступность своих действий в момент нападения, я правильно понимаю?

– Да.

Ригнэлл подтвердил перед присяжными и судом, что обвиняемый не мог оценивать характер своих поступков в момент нападения – чего и добивались адвокаты. Они стремились продемонстрировать хаотичный, нестабильный паттерн его поведения. Следующей они вызывали соседку Гейси по имени Лилиан Грекса.

Она поведала суду, что Джон всегда был дружелюбным и улыбчивым и проявлял неслыханную щедрость, закатывая грандиозные вечеринки у себя во дворе. Он был хорошим отцом и хорошим соседом, разве что живую изгородь вырастил слишком высокую и не хотел ее подстригать.

Последним в тот день выступал Микель Рид, который некогда жил у Гейси и находился с ним в дружеских отношениях. Он рассказал, как они познакомились, как он переехал на Саммердейл и как всегда считал Джона хорошим человеком, отличным мужем и отцом. Но потом в одночасье был вынужден съехать.

– Не могли бы вы объяснить, что стало причиной вашего переезда? – спросил его Амиранте.

– Видите ли, накануне вечером мы с ним пошли в гараж. Там было темно, нам надо было разгрузить кое-какие материалы, а в гараже не горел свет. Джон попросил меня поискать запасные пробки под верстаком. Я встал на четвереньки, и он ударил меня по голове.

– Вы помните, чем именно он вас ударил?

– Да. Молотком.

– И что случилось дальше?

– Я упал.

– Когда вы встали, что делал Джон Гейси?

– Он держал руку с молотком перед собой и выглядел так, будто собирается ударить меня еще раз.

– Какое лицо у него было при этом?

– Очень странное. Глаза как будто пустые.

– До этого вы хоть раз видели его таким?

– Нет, никогда.

– Он еще когда-нибудь вел себя с вами подобным образом?

– Нет.

– Перед этим вы угрожали ему, причиняли боль или еще как-то задевали?

– Нет.

– Что вы сделали, увидев, как он опять заносит молоток?

– Остановил его руку.

– Выражение его лица в этот момент изменилось?

– Да. Он стал извиняться, что меня ударил.

– Он опустил молоток?

– Да. И заклеил мне голову пластырем.

– Что он при этом говорил?

– Что ему очень жаль.

– У вас сложилось мнение насчет того, отдавал ли Джон Гейси в тот момент отчет в своих действиях?

– Да.

– И каково это мнение?

– Думаю, он не понимал, что делает.

– Вопросов больше нет. Спасибо, мистер Рид, – закончил допрос Амиранте.

На следующий день выступать предстояло психиатрам, обследовавшим Гейси. Их показания должны были решить судьбу подсудимого. И обвинение, и защита понимали – признание вменяемым означает для Гейси неминуемую смертную казнь.

Томас С. Элизео был клиническим психологом, автором многочисленных статей по шизофрении и шизофреническому мышлению и выступал на стороне защиты. Он провел с Гейси многочасовое собеседование и проделал с ним основные диагностические тесты. В своем заключении Элизео утверждал, что выявил у Гейси «пограничное расстройство личности, при котором человек внешне выглядит нормальным, но в действительности страдает невротическим, антисоциальным, психотическим заболеванием». Под внешней нормальностью Гейси, по мнению Элизео, таилась параноидная шизофрения, при которой «человек считает мир опасным местом, где надо быть очень осторожным и очень подозрительным. Вокруг сплошные опасности, а все люди пытаются тебя обидеть и перехитрить. Кроме того, подобные пациенты считают себя лучше других». Элизео говорил, что параноидные шизофреники ощущают «собственное величие… считают себя способными на великие поступки, оправдывают любые свои действия и ощущают свою полную правоту, хотя открыто могут этого и не заявлять». Элизео полагал, что переломной точкой для Гейси стал 1969 год, когда умер его отец, – с тех пор он и страдал параноидной шизофренией.

Обвинение хотело показать, что Гейси никогда не терял связь с реальностью и не подходил под юридическое определение невменяемости, потому что сознавал криминальный характер своих действий и их наказуемость по закону.

На перекрестном допросе Билл Канкл обратился к Элизео:

– Вы говорите суду, что подсудимый страдает от параноидной шизофрении уже около семнадцати лет, с тех пор, когда ему было двадцать, не так ли?

– Да, сэр.

– И за все это время ему не поставили диагноз? Не госпитализировали и не лечили?

– Да, сэр.

– И сколько подобных случаев вы встречали в своей практике?

– Немного.

– Можете назвать имена?

– Если говорить о параноидной шизофрении, то пожалуйста. Ричард Никсон.

Канкл отпрянул в изумлении.

– Вы лечили президента Никсона?

– Нет. А еще, если судить по тому, что я читал и видел, король Георг III.

– Вопросов больше нет, – взмахнул рукой Канкл.

Это была первая из нескольких десятков подобных стычек, произошедших в ходе выступлений психиатров. Защита изо всех сил пыталась доказать, что Гейси страдает психическим заболеванием, которое почти не проявляется внешне, но через определенные интервалы дает психотические вспышки.

Обвинение давило на психиатров защиты, ставя под сомнение их заявления, что Гейси был в психозе только в моменты убийств. Обвинители утверждали, что это противоречит здравому смыслу. Какое удобное заболевание – проявляется исключительно когда хочется убить кого-нибудь! Обвинение настаивало на том, что Гейси симулировал психоз, чтобы избежать наказания.

Вторым доктором, выступавшим в защиту подсудимого, стал Лоренс З. Фридман, психиатр и психоаналитик, президент Института социальных и бихейвиоральных патологий. Фридман показал, что провел «около пятидесяти часов», собеседуя с Гейси. Обследование заняло такое длительное время потому, что «Гейси оказался очень сложной личностью». Собственно, Фридман сказал, что «мистер Гейси был одной из самых сложных личностей, какие ему приходилось изучать».

По мнению Фридмана, история Гейси демонстрировала паттерн «невротического и психосоматического расстройства с раннего детства. Переход от серьезного невроза к психозу случился, вероятно, на Рождество 1969 года, когда пациент находился в исправительной колонии Анамоса и у него умер отец».

Фридман утверждал, что «мистер Гейси страдает серьезными расстройствами мышления, настроения и поведения. Он проявляет выраженную амбивалентность – иными словами, испытывает противоречивые чувства – к ключевым фигурам в своей семье, начиная от отца и заканчивая самим собой. Мистер Гейси демонстрирует одно – временно невротические и психофизиологические симптомы. Преувеличенный энтузиазм в работе, повышенное внимание к деталям, навязчивые сексуальные девиации, пристрастие к наркотикам, антисоциальная агрессивность, несоответствие его чувств и действий выдают личность, которую лучше всего описывает термин «псевдоневротическая шизофреническая паранойя». Наиболее острая и опасная паранойя возникает в периоды значительного напряжения, обычно сопровождаемые приемом валиума, алкоголя и марихуаны».

По мнению Фридмана, в том, что Гейси болен, сомнений нет – вопрос в «легальном и социальном пороге наказуемости… что является не психиатрической, а юридической проблемой».

Следующим выступал доктор Роберт Трейсмен, клинический психолог и специалист по психодиагностике, обследовавший Гейси в течение трех с половиной часов. Базируясь на проведенных тестах, Трейсмен сказал, что считает Гейси «параноидным шизофреником… человеком, испытывающим сложности с интеграцией своего поведения или своих эмоций в нормальный образ жизни». Трейсмен утверждал, что параноидный шизофреник может казаться внешне нормальным.

Доктор Ричард Раппапорт, психиатр с частной практикой, тесно связанной с судебной психиатрией, показал, что опрашивал Гейси более шестидесяти пяти часов в течение пяти месяцев.

Неврологическая история и обследование пациента показали, что с точки зрения физиологии с Гейси все в порядке. Электроэнцефалограмма пациента была в пределах нормы, как и снимки компьютерной томографии. Хромосомный анализ выявил у Гейси генетическую предрасположенность к насилию и криминальным действиям. Раппапорт изучил медицинские карты Гейси, но все его госпитализации «не показали никаких серьезных заболеваний».

Раппапорт поставил Гейси диагноз «пограничное расстройство личности с чертами психотического или параноидного шизофренического поведения». По сути, он подтвердил диагноз Фридмена – параноидная шизофрения. По мнению Раппапорта, это была тяжелая психическая болезнь, промежуточное состояние между невротическим и психотическим расстройством.

Раппапорт много рассуждал о гомосексуальных склонностях Гейси, якобы приведших к ненависти к самому себе. Убивая своих жертв, он символически убивал себя и хоронил в подвале – олицетворении отцовского логова. Психиатр упомянул о также о БДСМ как способе выплеска агрессии и о некрофилии, которая, по словам Раппопорта, могла иметь несколько форм: не только сексуальные сношения с трупом, но и «несексуальное взаимодействие – рассматривание, хранение рядом с собой, ощущение близости». Именно ими руководствовался, по мнению Раппопорта, Гейси, когда спал в одной постели с телами жертв и закапывал их у себя под домом.

Пограничное расстройство личности определило и нарциссизм Гейси с его ощущением собственного величия и стремлением красоваться, постоянно находиться на виду, чтобы «люди смотрели на него и восхищались». В случае Гейси нарциссизм проявлялся и в том, что он «руководил парадами, выступал в роли клоуна и делал карьеру в политике».

Раппапорт показал, что при пограничном расстройстве личности могут возникать «эпизоды психоза. Они преходящие и часто начинаются в результате стресса. Они отличаются от полноценной психотической параноидной шизофрении своим временным характером». Психотические эпизоды может провоцировать прием наркотиков или алкоголя, а также усталость и возбуждение. В результате этого расстройства Гейси «не контролировал свои действия в момент совершения преступлений».

После Раппапорта предстояло выступать психиатрам обвинения, но сначала Билл Канкл пригласил еще нескольких выживших жертв Гейси. Первым на трибуну вышел Дональд Вурхис, которому к тому моменту исполнилось двадцать семь лет. Он был в очень плохой форме: еле держался на ногах, смотрел в пространство и не сразу понимал, когда должен отвечать на вопросы. На допросе выяснилось, что с тех пор, как Гейси освободили из колонии в Анамосе, Вурхис посещал психотерапевта с переменным успехом. Он говорил медленно, с трудом, плохо соображал, и обвинение предпочло прервать допрос свидетеля.

Следующим Билл Канкл вызвал Роберта Доннели, которого Гейси насиловал, душил, топил в ванне, а также угрожал пистолетом. Доннели утверждал, что Гейси выглядел при этом «совершенно трезвым и полностью контролирующим свои эмоции».

Настала очередь психиатров: первым выступал Артур Хартман, старший консультант Психиатрического института окружного суда округа Кук. За два месяца он провел с Гейси около двадцати пяти часов собеседований. Выступая от лица штата, Харман заявил, что Гейси является «психопатической или антисоциальной личностью с сексуальными девиациями», которая демонстрирует «некоторые симптомы и характеристики параноидных истерических реакций». Он утверждал, что Гейси способен осознавать криминальность своего поведения и что нет никаких подтверждений, что у него «когда-либо происходили эмоциональные срывы или имелись психические заболевания того типа, которые мы считаем психотическими».

Следующим на трибуну вступил доктор Роберт Э. Рейфман, директор Психиатрического института окружного суда округа Кук. Он обследовал Гейси шестнадцать часов и пришел к выводу, что тот «испытывает расстройство личности нарциссического типа», которое не считается психическим заболеванием.

Рейфман утверждал, что Гейси не страдает пограничным расстройством личности, потому что такие люди плохо адаптируются социально. Они неуспешны на работе и ведут неупорядоченный образ жизни. Гейси же владел успешным строительным бизнесом, делал успешную политическую карьеру и являлся относительно успешным клоуном. У него было много друзей и знакомых, и в целом его нельзя было назвать неудачником. Даже свои преступления он совершал с успехом – до определенного момента.

Рейфман не обнаружил у Гейси «симптомов параноидной шизофрении», то есть галлюцинаций, бреда и утраты контакта с реальностью. Убийства, совершенные им, не были тридцатью тремя короткими психотическими эпизодами.

– Я не думаю, что можно впадать в безумие на короткий момент – и так тридцать три раза, – заявил Рейфман со свидетельской трибуны.

Он считал, что, ссылаясь на Джека Хенли, Гейси симулировал раздвоение личности, чтобы избежать наказания.

Последним от штата выступал доктор Джеймс Кавана, руководитель юридического отдела психиатрического отделения Медицинского центра Святого Луки в Чикаго. Билл Канкл задал ему вопрос о дальнейшей судьбе подсудимого, в случае если он будет признан невменяемым.

– Если человек признан невиновным по причине невменяемости, а затем отправлен в психиатрический госпиталь под надзор Департамента здравоохранения Иллинойса, можно ли рассчитывать, что он останется там на всю жизнь?

– Совершенно точно нет, – ответил Кавана, – нам тяжело держать в госпитале даже тех людей, кому это необходимо, потому что принудительная госпитализация считается нарушением гражданских прав.

– То есть вы хотите сказать, что мистера Гейси отпустят?

– Да. Так положено по закону. Почувствовав, как земля уходит у него из-под ног, Гейси попытался подать судье заявление о несогласии со своими адвокатами. Он, мол, с самого начала был против того, чтобы настаивать на невменяемости. Когда судья обратился к нему с вопросом, отказывается ли он от услуг Сэма Амиранте и Боба Мотты, Гейси заколебался, а потом ответил, что ему нечего сказать.

Выступать перед присяжными в свою защиту он отказался.

До вынесения приговора обвинению и защите предстояло выступить с заключительными речами. Первым говорил Терри Салливан. Он не стал утверждать, что Гейси нормален, – конечно нет. Но он различает добро и зло. А это значит, что Гейси должен нести ответственность за совершенные преступления.

– Мы доказали, – закончил Салливан, – что Джон Уэйн Гейси виновен в тридцати трех убийствах. И ему придется ответить за них.

От защиты слово взял Сэм Амиранте. Он призывал присяжных поступить правильно и не принимать решение, исходя из ненависти, мести или страха. По его мнению, обвинение не предоставило исчерпывающих доказательств вменяемости подсудимого. Соответственно, присяжным следовало вынести вердикт «невиновен по причине невменяемости».

Последним выступал прокурор процесса, беспощадный Билл Канкл. Возле кафедры судьи стоял стенд, на котором обвинение вывешивало фотографии жертв. Лица юношей, сфотографированных друзьями и родственниками, – улыбающихся, полных жизни и надежд на будущее. Надежд, отнятых жестоким преступником. Там же, на треноге, стоял люк, вырезанный из пола в доме Гейси. Адские врата, через которые он сбрасывал трупы в подпол.

Заканчивая свою речь, Билл Канкл по одной снимал фотографии со стенда и складывал в стопку. Он обратился к присяжным:

– Мы ждем правосудия!

Голос Канкла громовым раскатом пронесся по залу.

– Проявите столько же сочувствия и жалости, сколько проявил этот человек, когда убивал этих мальчиков и сбрасывал их вот сюда!

С этими словами Канкл бросил стопку фотографий в черное пятно люка. В зале повисла гробовая тишина.

12 марта 1980 года присяжные вынесли Джону Уэйну Гейси свой вердикт. На это им понадобилось менее двух часов.

«Признать виновным».

Тринадцатого марта, на следующем заседании, судья зачитал вслух обращение присяжных: «Мы, жюри присяжных, единогласно заявляем, что суду следует приговорить обвиняемого, Джона Уэйна Гейси, к смертной казни».

В зале раздались аплодисменты. В основном хлопали родственники жертв.

– Надеюсь, он сгорит в аду, – сказала одна из матерей.

Оказавшись в камере смертников исправительного центра Менард, заключенный 00921, Джон Гейси, сразу же засел писать апелляцию. Он утверждал, что первый обыск у него в доме был проведен незаконно. Без него не состоялся бы второй и тела не были бы найдены. Нет тел – нет и доказательств. Нет доказательств – нет приговора.

Кроме того, на судебном процессе была допущена масса ошибок. Он не давал своего согласия на то, чтобы защита доказывала невменяемость. Его адвокаты были некомпетентны.

Летом 1984 года Верховный суд штата Иллинойс подтвердил смертный приговор для Гейси. Его должны были казнить путем смертельной инъекции. Суд не нашел оснований для отмены ордера на обыск, выданного Терри Салливаном, а также опроверг заявления Гейси о многочисленных нарушениях его конституционных прав.

Билл Канкл был этим очень доволен.

– Как гражданин штата Иллинойс, – заявил он репортерам, – я не собираюсь платить аренду за этого гада всю его жизнь.

В тюрьме Джон рисовал: сначала себя в костюме клоуна Пого. Потом клоунов с черепами вместо лиц. Почувствовав себя увереннее, принялся рисовать Иисуса, разнообразных поп-икон и других серийных убийц и делал на картинах немалые деньги.

Конечно, Канкл понимал, что Гейси не остановится и будет апеллировать к Верховному суду США. А это означало еще три или четыре года в тюрьме. Подумывая, чем бы ему заняться, пока рассматривается апелляция, Гейси вспомнил о своем увлечении картинами с клоунами. Он попросил предоставить ему бумагу и краски. Арт-терапия для заключенных была в ходу, ему не отказали, и у себя в камере Джон принялся упражняться.

Он начал с автопортретов – рисовал себя в костюме клоуна Пого. Потом это стали просто клоуны, в том числе с черепами вместо лиц. Потом просто черепа, порой в разных головных уборах. А дальше, почувствовав себя увереннее, Гейси принялся рисовать Иисуса, разнообразных икон поп-культуры и других серийных убийц, включая Чарльза Мэнсона и Эда Гина. Он утверждал, что его целью является «приносить людям радость». Однако он делал на своих картинах немалые деньги, сидя в тюремной камере.

Продавать их он начал благодаря арт-дилеру Энди Матези, с которым познакомился через своих адвокатов. Матези владел магазином-галереей «Сплэш» в Чикаго. Кто-то из адвокатской команды Гейси увидел, что там продается портрет Чарльза Мэнсона, и спросил, не хочет ли владелец торговать произведениями знаменитого Джона Уэйна Гейси.

Гейси с Матези быстро нашли общий язык, и между ними завязалось не только деловое партнерство, но и дружба. Матези регулярно навещал Гейси в тюрьме и переводил ему деньги за проданные работы на тюремный счет.

Конечно, Матези делал на них немалую прибыль. Бизнес оказался очень доходным. В конце концов штат Иллинойс предъявил Гейси иск, требуя из этих денег компенсировать расходы штата на его содержание. Сутки пребывания Гейси в камере смертников обходились государству в сорок пять долларов.

В Иллинойсе действовал закон, не позволяющий осужденным преступникам извлекать выгоду из своих преступлений. По этому закону они не могли продавать права на свои интервью, мемуары, поделки и тому подобное. Гейси как раз подумывал написать книгу, но новость о том, что денег за нее он не получит, заставила его отказаться от этого плана.

Однако его картины благополучно циркулировали на рынке «мёрдерабилия» – сувениров, связанных со знаменитыми преступниками. Чем громче и страшнее было дело, тем больше его освещала пресса и тем выше ценились брелки, браслеты, рисунки – что угодно, чем развлекал себя преступник в тюремной камере. Художником заделался не только Гейси. Свои «произведения» продавали Чарльз Мэнсон и Ричард Рамирез. Деннис Рейдер увлекался рисованием и изображал камеры пыток, предназначенные для юных девочек. Довольно быстро рисовать ему запретили. «Убийца со счастливым лицом» Кит Хантер Джесперсон в тюрьме начал приторговывать рисунками, которые делал по пейзажным фото. Он продавал их по 10–25 долларов и заработал так около тысячи. Арт-дилеры охотно завязывали отношения с серийными убийцами, стремясь сделать прибыль на их работах, которые покупали не только «фанаты» маньяков, но и знаменитости, например Джонни Депп.

Картины Гейси с клоунами продавались на ежегодной ярмарке штата Иллинойс; когда губернатор узнал об этом, он наложил запрет на дальнейшие продажи. 4 марта 1985 года Верховный суд США отклонил апелляцию Джона Гейси, подтвердив вынесенный ему приговор. После того как стало известно, что Гейси будет казнен, цена на его произведения, которых к тому времени на рынке было около двух тысяч, значительно повысилась.

В 1986 году Стивен Кинг опубликовал роман, быстро ставший культовым, «Оно». Главным злодеем в романе был зловещий клоун Пеннивайз, утаскивавший детей в городскую канализацию. Прообразом Пеннивайза стал Джон Уэйн Гейси и его клоун-двойник Пого. Впоследствии писатель неоднократно опровергал связь между своим романом и преступлениями Гейси, однако не заметить ее невозможно. Во время написания книги дело Гейси гремело по всей стране; во всех газетах публиковались портреты жуткого клоуна-толстяка, прятавшего у себя в подполе трупы мальчиков-подростков. До дела Клоуна-убийцы дети могли свободно играть на улице; после Гейси все изменилось. Безобидный клоун стал символом опасности и ужаса. Вполне вероятно, что именно с тех пор в коллективном бессознательном американцев поселился страх перед клоунами, широко распространенный и поныне.

До дела Клоуна-убийцы дети могли свободно играть на улице; после Гейси все изменилось. Безобидный клоун стал символом опасности и ужаса.

После вынесения приговора Гейси прожил в камере смертников еще четырнадцать лет. На последнем апелляционном процессе казнь ему назначили на 10 мая 1994 года. В штате Иллинойс преступников казнили смертельной инъекцией. Им последовательно вводили по внутривенному катетеру три лекарственных средства: тиопентал натрия – хирургический анестетик, вызывающий потерю сознания, затем, когда приговоренный заснет, бромид панкурония, парализующий диафрагму, и хлорид калия, который останавливает сердце. Способ умерщвления был полностью безболезненным, смерть наступала примерно через семь минут, пока приговоренный спал.

На свой последний ужин Гейси заказал жареных креветок, ведро куриных крылышек из KFC, большую порцию жареной картошки и фунт свежей клубники. Все это он запил большой диетической колой. Ему позволили в последний раз повидаться и проститься с сестрой Карен. Также он посетил закрытую католическую службу в тюремной часовне. Несмотря на свои страшные преступления против бога и человечества, Джон по-прежнему считал себя верным католиком.

Вокруг здания исправительного центра Менард, где Гейси содержали перед казнью, в течение нескольких недель собирались толпы народа. Люди приходили с плакатами и транспарантами. На них было написано: «По этому клоуну никто не заплачет», «Смерть убийце» и «Убейте клоуна». Когда поступило известие о том, что приговор приведен в исполнение, собравшиеся развели костры и устроили ритуальное сожжение этих плакатов.

Гейси стал вторым казненным в Иллинойсе с 1977 года, когда в штате возобновили высшую меру наказания. Один из детективов, расследовавших его дело, Грег Бедоу, присутствовал на казни. Приговоренного ввели в комнату, отделенную от помещения свидетелей стеклянной перегородкой с занавесками. Пока занавески были закрыты, ему поставили внутривенный катетер. Журналисты впоследствии писали, что последними словами Гейси были: «Поцелуйте меня в задницу», но Грег Бедоу этого не подтверждал. Он видел, как Гейси просто уснул под действием тиопентала натрия. Его смерть была милосердна – в отличие от смертей тридцати трех юношей, которых он задушил и зарезал. Несмотря на изобретение ДНК-диагностики, четверо жертв Гейси до сих пор остаются неопознанными.

Считается, что казнь убийцы должна приносить семьям жертв ощущение завершенности. После нее люди могут перевернуть страницу. Но память о Гейси продолжала жить, образы клоуна-убийцы продолжали тиражироваться на страницах газет и книг, а его картины после казни взлетели в цене. Сестра Гейси Кэрол утверждала, что в тюрьме он организовал нечто вроде художественной мастерской: другие заключенные под его руководством рисовали клоунов, гномов и черепа, а он ставил в углу свою подпись.

В июне 1994 года родственники жертв объединились, выкупили значительную часть картин и устроили аутодафе. Они развели огромный костер и по одному бросали в огонь листы с рисунками Гейси. Матери и отцы, братья и сестры, друзья и возлюбленные мальчиков, погибших от рук клоуна-убийцы, уничтожали следы его земного пребывания.

Перед казнью Джон Гейси озаботился тем, чтобы отдать похоронные распоряжения. Он просил, чтобы по нему устроили погребальную мессу в костеле Святого Франциска. Положить его в гроб следовало в синем костюме и белой рубашке с красным галстуком, соединив ему руки на груди, как для молитвы. Он указал даже названия своих любимых гимнов, на исполнении которых настаивал особо. Похоронить его надо было на кладбище Мэрихилл, рядом с отцом.

Родственники жертв объединились, выкупили значительную часть картин и устроили аутодафе. Они развели огромный костер и по одному бросали в огонь листы с рисунками Гейси.

Убийца не знал, что после казни тела сразу же кремируют. Ни о каких погребальных службах и почестях не может быть и речи. Так поступили и с Гейси, а прах передали его сестре Карен. Адрес участка, где стоял его дом, изменили, чтобы ничто не связывало это место с именем Гейси. Страшный могильник на 8213, Западная Саммердейл-стрит прекратил свое существование вместе с хозяином.

Про Джона Уэйна Гейси написано немало книг и статей. В 2022 году на платформе Netflix вышел документальный фильм «Разговоры с убийцей», где впервые были обнародованы магнитофонные записи с фрагментами переговоров Гейси с его адвокатами. В фильме приняли участие Терри Салливан, Уильям Канкл, Сэм Амиранте, Майкл Альбрехт и многие другие сотрудники, бывшие и нынешние, правоохранительных органов. Все они в один голос говорят – пока четыре жертвы Гейси остаются неопознанными, дело не закрыто.

Если вы обладаете какими-либо сведениями о людях, которые могли стать жертвами Джона Уэйна Гейси, сообщите об этом в Службу шерифа округа Кук по ссылке:

https://www.cookcountysheriffil.gov/departments/c-c-s-p-d/unidentified-victims-john-wayne-gacy/

Библиография

Книги

Aggrawal, Anul. Forensic and Medico-legal Aspects of Sexual Crimes and Unusual Sexual Practices. Boca Raton, FL: CRC Press, 2009.

Amirante Sam L. and Danny Broderick. John Wayne Gacy: Defending A Monster. New York: Skyshore Publishing, 2015.

Cahill Tim. Buried Dreams. Inside The Mind of John Wayne Gacy. NY: Open Road, 1986.

Carlisle, Al C. «The Divided Self: Toward an Understanding of the Dark Side of the Serial Killer». American Journal of Criminal Justice 17, No. 2 (1993): 23–36.

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders IV-TR. Washington, DC: American Psychiatric Association, 1994.

Dutton, Kevin. The Wisdom of Psychopaths: What Saints, Spies, and Serial Killers Can Teach Us about Success. New York: Farrar, Straus, & Giroux, 2012.

Fisher, Joseph. Killer Among Us: Public Reactions to Serial Murder. Westport, CT: Praeger, 1997.

Hale, Robert. «The Role of Humiliation and Embarrassment in Serial Murder», Psychology, a Journal of Human Behavior 31, No. 2 (1994): 17–23.

Hare, Robert D. Without Conscience: Inside the World of the Psychopath. New York: Pocket, 1993.

Hazelwood, Robert R., and Stephen Michaud. Dark Dreams: Sexual Violence, Homicide, and the Criminal Mind. New York: St. Martin’s Press, 2001.

Hickey, Eric W. Serial Murderers and their Victims, 6th ed. Belmont, CA: Wadsworth, 2013.

Maken, Peter T, and Sullivan Terry. Killer Clown: The John Wayne Gacy Murders. New York: Pinnacle, 2013.

McDougal, Dennis. Angel of Darkness. New York: Warner, 1991.

Michaud, Steven, and Hugh Aynesworth. Conversations with a Killer. New York: Signet, 1990.

Raine, Adrian. The Anatomy of Violence: The Biological Roots of Crime. New York: Pantheon Books, 2013.

Ramsland, Katherine. The Human Predator: A Historical Chronicle of Serial Murder and Forensic Investigation. New York: Berkley, 2005.

Ressler, Robert K., and Tom Schachtman. Whoever Fights Monsters. New York: St. Martin’s Press, 1992.

Sanford, John. Rules of Prey. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1989.

Schaffer, Lisa, and Julie Penn. «A Comprehensive Classifi cation System». In Sex Crimes and Paraphilia, edited by Eric Hickey, 69–94. Upper Saddle River, NJ: Pearson, 2006.

Vronsky, Peter. Serial Killers: The Method and Madness of Monsters. New York: Berkley, 2004.

Интернет-источники

https://www.theguardian.com/us-news/2021/oct/25/serial-killer-john-wayne-gacy-victim-identifi ed-francis-wayne-alexander

https://graphics.chicagotribune.com/john-wayne-gacy-new-victims/blurb.html

https://www.invaluable.com/artist/gacy-john-wayne-3mop8nha66/sold-at-auction-prices/

https://diply.com/omg-facts/article/facts-about-stephen-king-it

https://web.archive.org/web/20210508202325/ https://www.nbcchicago.com/news/local/ secret-gacy-tapes-reveal-killers-casual-approach-to-murder/2498596/

https://www.newyorker.com/ magazine/1994/04/18/conversations-with-a-killer

https://www.newspapers.com/clip/68214078/ chicago-tribune/

https://www.newspapers.com/ newspage/386887873/

Примечания

1

Правила, или права Миранды – юридическое требование, согласно которому во время задержания сотрудник полиции должен уведомить задерживаемого о его правах и получить положительный ответ, доказывающий, что тот понял сказанное. (Прим. ред.)

2

Вся беседа Гейси с адвокатами цит. по: Sam L. Amirante and Danny Broderick. John Wayne Gacy, defending a monster. Skyhorse Publishing, NY, 2012. (Прим. авт.)

3

Сто километров. (Прим. ред.)

Content

Холли Бин
Клоун-убийца. Маньяк Джон Гейси, вдохновивший Стивена Кинга на роман «Оно»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Библиография

Примечания