Эдуард Резник

Терапия

Роман не претендует на историческую достоверность. Все имена, места, события вымышлены. Все совпадения случайны.

Особая благодарность автора: Леониду Израелиту, Михаилу Каретному, Светлане Степухович, Алле Кисин, Simon Izraelit, Yuval Naor, Melanie Moore.

Книга первая

Рихард

Весь последний год мне было семнадцать. Теперь стало восемнадцать. Это как-то странно – я все тот же, а цифра другая. Какое значение имеет цифра, если есть вещи, которые год за годом не меняются? Например, мое отношение к радостным. Радостные – придурковаты и лживы. Злобные и подавленные мне ближе. Я им верю. Там, где злоба, там всегда отчаяние. Просто оно спрятано. В злобном я вижу своего. Свой – это тот, с кем можно объединиться против радостных.

* * *

Подсчет нужно вести с 1933 года – когда я жил еще в Берлине и мне было семнадцать. Если считать от этой точки, всего за мной будет числиться несколько сотен смертей – точно подсчитать уже невозможно. Да и смысла нет – двадцатый век убил больше ста миллионов, а тут вдобавок еще какой-то Рихард со своею жалкою кучкой трупов – кому это интересно?

Я понимаю, почему мне хочется рассказать о своей кучке трупов – их ведь убил я, а не двадцатый век. Уже много лет я таскаюсь по городам и весям с этой тележкой.

Трупы на тележке давно высохли, они теперь совсем легкие, да и кровь этих людей тоже высохла – раньше она стягивала мне одежду, делала ее жесткой и сковывала движения, но теперь растрескалась и выкрошилась в дорожную пыль. Там ей и место.

Появившись с тележкой в очередном незнакомом городе, я униженно пытаюсь заинтересовать своими трупами первых встреченных мною прохожих. Но все равнодушно проходят мимо. Тогда я говорю им: «Это я убил их, мне семнадцать, бросьте хотя бы взгляд…»

Но меня и мою тележку избегают – люди отводят глаза и поспешно уходят… Почему они так боятся?

Завидев полицейского, я подкатываю тележку к нему. Полицейский обязан интересоваться трупами. Но нет, ему тоже безразлично – он расплачивается за кофе, делает первый глоток, а потом, увидев, что я никуда не ушел и все еще жду реакции, насмешливо говорит:

– Иди к бесу, ты уже отсидел за это.

Да, он прав, я действительно за них уже отсидел. Но я не ищу дополнительных наказаний, мне теперь нужно совсем другое – знать, почему так случилось. Почему я оказался перемазан с ног до головы этой кровью?

Разумеется, в детстве меня тоже учили, что убивать нельзя. Я стремился быть хорошим – старательно впитывал знания, делал все, чтобы меня хвалили. Но потом началась взрослая жизнь.

* * *

Плохо, что, пока в нашем мире есть подобные мне, любое человеческое существо может быть так легко убито. Представьте: чтобы человек родился, перед этим должны родиться и прожить свои жизни сотни или тысячи поколений. На протяжении десятков тысяч лет они должны есть, спать, познавать мир, весело соблазнять друг друга, испытывая симпатию и любовь. Без симпатии и любви новые люди, как правило, не появляются. Если не учитывать таких, как я, конечно.

А потом, когда человек вырос и превратился во взрослого, предыдущие поколения должны смиренно и с некоторой печалью удалиться в туман прошлого. Или, иными словами, к чертям собачьим. Так должно длиться из века в век, и тогда в конце тысячелетней цепочки появится наконец милое, ничего не подозревающее существо – моя будущая жертва.

Для того чтобы это существо умерло, уже не требуется никакой череды поколений, никакой симпатии и никакой любви. Достаточно всего лишь одного меня. Ну и нехитрого приспособления в моей руке. И небольшого движения пальцем. Разве это нормально? Нет, не должно быть так. Это надо как-то исправить. Иначе такие, как я, будут продолжать дарить окружающим горе – у меня его на всех хватит.

Вечером, когда солнце уже скрылось, я обычно выезжаю на какое-нибудь пустынное место за чертой города. Ложусь на тележку рядом с моими никому не нужными трупами, укутываюсь в наше покрывало, закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Тогда-то помимо моей воли и начинает звучать в голове странный примитивный марш…

Вообще, марши придуманы для того, чтобы наполнить слушателя ритмом, увлечь движением, создать ощущение радостной спешки. Это способ придать ритм и структуру любой ерунде – например, чьей-то военно-политической истерике. Вы, наверное, и без меня раньше замечали, что если любую дрянь, пустоту или глупость снабдить ритмической структурой, она начинает завораживать, гипнотизировать и казаться мудростью.

Впрочем, лучше меня вам об этом расскажут популярные певцы. А еще – мой придурковатый кумир Адольф Гитлер. Осознание его придурковатости нисколько не мешает ему быть моим кумиром. Для того чтобы придать своей галиматье ритмическую структуру, он тоже умеет играть ударениями, паузами и повторами. В этом смысле каждая его речь – музыкально-поэтическое произведение. Я надеюсь, что когда-нибудь дойду до таких высот в обществе, что этот поэт и композитор обнимет меня и сделает своим другом.

В тот день я шел по берлинской Вильмерсдорферштрассе в направлении Шиллерштрассе. Этот злобненький и визгливый марш еще с утра привязался ко мне и теперь безостановочно звучал в голове. Его ритм придавал судорожную энергию всему, что меня окружало: странно дергались и люди, и машины, и даже птицы. А если какая-нибудь растерянная старуха не понимала, что от нее требуется, странно вертела головой и продолжала волочить свои сухие ноги, такой старухе, без всякого сомнения, надлежало умереть – повторив судьбу всех тех, кто не вписался в ритм моего марша раньше.

Старуха, шедшая по Шиллерштрассе, скрылась за углом, и теперь навстречу шла молодая женщина с прекрасной фигурой – ей было весело, у нее молодые ноги и широкий шаг, и она прекрасно вписывалась в марш.

Встретив мой благожелательный взгляд, она улыбнулась, и я ей тоже: почему бы не улыбнуться милашке, которая даже не подозревает, в какой опасности находится?

* * *

Я люблю идти быстро. Марш соответствует широкому шагу. Пару недель назад он тоже звучал во мне – когда энергично и твердо взлетал я по незнакомой лестнице на темный пыльный чердак – место, где мне предстояло убить свою последнюю жертву.

Дом был выбран наобум – после того как в предыдущем случайно выбранном доме чердачный люк оказался на замке – этот замок чуть не сорвал все злодеяние.

В тот день я еще не знал, что волею обстоятельств это убийство не состоится и жертва останется жива. Не знал и того, что намеченная жертва окажется, к сожалению, далеко не последней в череде моих будущих жертв.

Делу помешал один старый придурок: это был его дом и его чердак. Он жил на последнем этаже, потому и услышал шаги над потолком. Позже оказалось, что побелка с потолка просыпалась в его тарелку – это и сорвало мне все дело. Он давно собирался залезть на чердак, чтобы закрутить там краны отопления, да все откладывал…

У него была семья – жена и дочь. Мы не могли знать, что окажемся связаны на многие годы – до самой последней его минуты, когда горячий кусок железа с шипением разворотит ему живот. Да, это может шокировать – он умер именно так.

Этот кусок железа приготовили для него на военном заводе одиннадцати-двенадцати-тринадцатилетние дети из далекой страны. Взрослые поставили их к станкам в ночную смену. Надо работать, а не играть в глупые детские игрушки, дурачиться или спать. Взрослые любят свои собственные, очень умные, серьезные игрушки. Одна из которых – война. Они ставят к станкам детей, даже если те хотят спать. Снаряды ведь надо делать и ночью.

* * *

Все, о чем я здесь пишу, происходит почти за сто лет до вас. Может быть, сейчас, когда вы читаете эти строки, я еще жив даже. Если так, жив я все равно условно – скорее всего, угасаю умом и телом в каком-нибудь зоопарке для саблезубых стариков, и сегодня, а может, завтра, меня все же похоронят.

Скорее всего, к той минуте, когда вы взяли в руки эту книгу, я уже умер. В этом случае единственное, что от меня осталось, – кости, волосы и ногти. Вы их не бойтесь – они далеко, они надежно зарыты в землю, они не восстанут и не нападут на вас. Они не агрессивны и даже в чем-то милы и трогательны.

Еще в детстве, в моем шестилетнем возрасте, когда я откопал во дворе нашего дома свой первый труп, я обнаружил, что волосы и ногти продолжают расти и под землей. Возможно, это всего лишь легенда, но те рыжие волосы действительно были очень длинными: они могли бы обмотать мою тонкую шестилетнюю шею раз десять. А если бы они зашевелились, вознамерившись задушить меня, то тогда, наверное, и все одиннадцать…

Своими размышлениями о загробном царстве я поделился в те дни с мамой. Но она отказалась говорить со мной о смерти. Она сказала, что не хочет об этом думать и что мне тоже следует забыть об этом.

Будучи послушным шестилетним мальчиком, я был рад, что на земле есть кто-то, кто знает, о чем мне думать, а о чем нет. Эта определенность дарила спокойствие и ощущение безопасности. Вот почему я сразу же честно постарался забыть об этом и забыл настолько крепко, что с тех пор уже сто лет эта смерть и эти волосы не идут у меня из головы.

* * *

Зря мама не захотела говорить со мной о смерти… Скоро у меня появилось настоящее детское сокровище – сразу несколько человеческих черепов. Они стали моими настоящими друзьями. Они полюбили меня, одинокого ребенка, и как могли старались развлечь и развеселить. Например, если поставить челюсть мостиком и как следует ударить по ней палкой, зубы выстреливали из нее не меньше, чем на два с половиной метра. Зубам нравилось веселить меня.

А если продеть веревку через глазное отверстие, а потом через позвоночное, и привязать эту веревку к велосипеду, череп звонко скакал и прыгал, как мячик, – я и представить себе не мог, что кости человека такие пружинистые и прыгучие.

Много неожиданных сокровищ для шестилетнего мальчика оставила в земле Первая мировая война. И все эти сокровища я с радостью положил бы к ногам любимой мамы. Но ее страх смерти оказался сильнее интереса к искренним подаркам сына. Поэтому самых ценных игрушек, в которые играл сын, мама так и не увидела. Жаль, что она никогда не играла в мои игры…

У вас может возникнуть вопрос: если я выжил из ума или уже умер, как же я тогда пишу эту книгу?.. Думаю, ее горе мое пишет: оно не умерло. И не умрет, даже если я потеряю память.

Я уверен, что горе умеет жить отдельно от памяти. Однажды, после войны, когда я встретил своего отца, он уже не узнавал меня. Он вообще не помнил, кто я такой. Потеря памяти прогрессировала у него быстро. Она случилась с ним очень кстати – прямо перед судом: именно благодаря ей он избежал участи других нацистских преступников. Он не помнил ничего, но горе в нем все-таки было – я это как-то чувствовал.

Вообще, горе – это хорошие чернила. Идея написать книгу чистым горем вполне осуществима. Раньше, в мои времена, чернила были такие черные, что даже отливали на свету всеми цветами радуги – желтым, зеленым, красным. Если писать книгу горем, она не будет черная. Там все цвета будут – и цвет радости, и цвет печали, и цвет надежды.

Эта книга – единственное, что осталось от того, кто потерял память. Если не считать никому не нужных костей, волос и ногтей. Она о смерти в молодом возрасте. О небесной красоте, втоптанной в грязь и кровь. А еще о любви, которую я предал.

* * *

Сегодня, когда вам хреново на душе, вы бежите, наверное, к своему психологу? А когда хреново было мне, я шел убивать. Не потому что я какой-то мрачный, опасный и злой убийца, а просто потому, что так мне делалось легче, а никакого другого способа в голову не приходило. Сначала я убивал мысленно. Потом по-настоящему. Наверное, одно последовало из другого. Уверен, что доктор Циммерманн тоже увидел бы такую связь.

Сегодня, например, будет убит начальник цеха разделки рыбы. Я работаю в этом цеху уже больше месяца, мне уже девятнадцать. Этот начальник давно напрашивался. У него, наверное, есть семья, и он, должно быть, хороший человек. Но он, на свою беду, оказался причастен к системе принуждения, которая держит меня в тоске. За это по моим законам полагается смерть.

Сам он ничего пока не подозревает. Ему не понять моей тоски. Он настолько прост и жизнерадостен, что не может, наверное, испытывать подобного. Или, возможно, по вечерам он заливает тоску шнапсом. Или заглушает однообразными играми с потной уставшей женой. Которая каждый вечер безуспешно пытается убедить его, что хочет спать. Зря она пытается – бессмысленные сигналы его рептильного мозга сильнее ее желаний. А решает, разумеется, сила.

Я ничего не знаю о его семейной жизни, я незнаком с его женой, но зачем она его терпит? Зачем ей эта длящаяся годами придурковато-жизнерадостная тоска?

Этот человек сделал все, чтобы в жизни его женщины не осталось никакого праздника, – как и в моей жизни тоже. Он хочет, чтобы весь смысл моего существования свелся к разделке рыбы. Кишки налево, головы направо. Ничего себе!

Его не волнует, что планеты и звезды до моего рождения миллиарды лет крутились в холодном космосе. А потом еще миллиарды лет будут крутиться после моей смерти. А в промежутке между этими миллиардами есть краткая вспышка – миг, в течение которого возник и существую я. И этот свой бесценный миг я должен посвятить тоскливой разделке проклятой рыбы? Да как он смеет? Вот за эту дерзость он и будет сегодня убит. И на этот раз не мысленно.

* * *

Почему человека нельзя убить за его ограниченность? В частности, за то, что за рыбьими хвостами он отказывается видеть Вселенную и ее вечность? Его убийство станет освобождением не только для меня и не только для его жены, которую я никогда не видел, но и для его детей – зачем им такой отец?

Ах, они его любят просто потому, что он их папа? Нет, меня это не устраивает – такой папа не должен плодить себе подобных. У меня не было папы, и у них тоже не будет.

У их папы был отличный шанс остаться в живых, и не моя вина, что он им не воспользовался: он мог бы увидеть во мне не просто безликого работника в фартуке, а, например, человека, друга и… сына.

У него, вообще-то, уже есть двое сыновей – им шесть и восемь, я видел их фотографии у него на столе. На одной из них он учит младшего кататься на велосипеде. А Рихарда он ничему не научит – Рихард в его жизни существует не для этого. Рихард должен резать рыбу и получать за это деньги. Тот, кто не видит в Рихарде сына, согласно моим законам, заплатит жизнью.

* * *

Огромный и гулкий цех, высокие потолки, стены из красного кирпича, большие мутные окна, через которые светит солнце, – это и есть моя тюрьма. Я стою у конвейера в ряду одинаковых работников, на мне такой же, как на других, старый потертый клеенчатый фартук. Противно было впервые надевать его. Но с течением времени противное перестает быть таковым – оно сливается со мной, становится частью меня, и я тоже становлюсь противным. Фартук мне велик, но я сделал вертикальную складку и подпоясал его.

В руках у меня острый нож – он предназначен для разделки рыбы, но сойдет и для начальника. Точными быстрыми движениями я отрезаю рыбе голову и вспарываю ей живот: голова налево, кишки направо. В такт движениям рук я покачиваюсь всем телом в ритме своего марша.

Человечество под звуки этого марша ест рыбу уже миллионы лет. Тот, кто надел этот фартук впервые – пока фартук был еще хрустящим и новеньким, – наверняка уже лежит в земле вместе со своими волосами и ногтями. А тот, кто наденет этот фартук после меня, даже не будет знать, что я когда-то жил.

Звезды будут продолжать вечный полет в холодном космосе, и на одной из вымерших планет мой мертвый фартук в тишине и одиночестве будет продолжать вечное служение бессмысленному и безостановочному поеданию рыбы.

Да, вымершее человечество будет продолжать есть рыбу. Откуда ему знать, что оно умерло? Своей смерти оно просто не заметит. Никто не скажет ему об этом: некому будет сказать, если все умерли.

Сотни и тысячи лет мой фартук будет продолжать периодически менять надевающих его людей – он ведь не может работать сам, он всего лишь фартук, – в нем обязательно должен находиться кто-то умерший. Один из них сейчас я.

Может, человечество догадается когда-нибудь поставить вместо себя к конвейеру каких-нибудь дрессированных обезьянок или роботов? Это плохо, что человечество уже целое столетие стоит у конвейера – это смерть, это отупляет, это тоска. Хочется убить кого-нибудь. Лучше, конечно, поставить роботов, а не обезьянок – зачем заставлять милую обезьянку страдать так же, как страдает сейчас гордая вершина земной эволюции?

Интересно было бы заглянуть в будущее. Вы, которые читаете меня через сто лет, – вы продолжаете стоять у конвейера? Если да, то какого беса? Немедленно бросайте эту тоскливую дрянь, и тогда стоимость вашего труда взлетит до небес: роботы благодаря этому появятся быстрее, и людям больше не придется самим превращаться в роботов и губить за бесценок не только свои жизни, но и жизни будущие.

Будущие жизни – это мы, ваши дети. А губить нас – это отдавать нас по утрам на растерзание общественным воспитателям. Общественные воспитатели – это злые звери, а злы они потому, что живут в тоске. А тоска у них потому, что их работа – это тот же конвейер, что и ваш. Только вместо рыбы на нем – мы, ваши дети.

Передача нас на шестеренки этого конвейера – предательство тех, кого доверил вам бог. Небесное доверие вы обманываете привычно и ежедневно. Нет, на этом конвейере воспитатели не вспарывают нам кишки и не отрезают нам головы – тут вы можете быть спокойны. Они всего лишь превращают нас в солдат.

Из этих солдат складываются потом целые армии: это и есть причина, почему каждое столетие вы гибнете сотнями миллионов. И будете гибнуть, пока не измените это. Но вы не измените – потому что вы предпочитаете не замечать своего предательства.

Вы не хотите замечать наших слез, наших тревог и страхов, нашего отчаяния и горя. Вы не чувствуете холода и одиночества, в которых мы живем каждый день. И своей смерти вы тоже не замечаете – потому что вы сами рыба. Кишки налево – ваши. Головы направо – тоже ваши. Так вам и надо – продолжайте умирать сотнями миллионов.

Кстати, если вы даже не отдаете нас общественным воспитателям, а растите сами, это тоже предательство. Потому что все равно вы рыба на чьем-то конвейере, а рыба – плохой воспитатель.

Вся ваша жизнь – это служение конвейеру, а также движение по нему – навстречу несколько печальному расставанию со своими кишками и головой: в угоду кому-то таинственному и незримому, кто съест вас за семейным столом.

Вот почему все, на что вы способны в смысле воспитания детей, – это безостановочно мстить ребенку за свою тоскливую судьбу. Ежедневно вытаскивать из него кишки. И бросать их налево. Отрезать ему голову. И бросать ее направо. Вот максимум того, на что вы способны.

Вы поедаете собственных мальков. И вам вкусно. Вам не надо иметь детей. Остановитесь. Не рожайте нас. Все, что от вас требуется, – продолжать тоскливо гибнуть миллионами. Пусть вы все умрете. Пусть планета опустеет. Пусть так длится до тех пор, пока вы не захотите понять хоть что-нибудь из тех очень простых вещей, которые без всяких умных книжек понимают животные, когда растят своих детенышей.

* * *

То, что нас окружает, неизбежно становится частью нас. Доктора Циммерманна, например, окружают портреты каких-то строгих научных бородачей – из-за этого он и сам кажется бородатым и научным, хотя подбородок у него безволосый, как моя пятка.

Его работа не требует фартука, он не стоит в тоске и сырости, сжимая нож, обмотанный рыбьими кишками, – к нему приходят хорошо одетые люди и в сухой уютной обстановке рассказывают ему свои истории.

Эти люди, а вместе с ними и их истории, становятся, наверное, частью его самого – он ведь о них думает даже тогда, когда этих людей нет рядом. Он переживает за них и вспоминает их слова – разумеется, не из сочувствия, а всего лишь потому, что они наполняют его пустую жизнь хоть какими-то переживаниями.

А ко мне никакие хорошо одетые люди не приходят. Вместо них бесконечным потоком едет мертвая рыба – день за днем, месяц за месяцем, столетие за столетием. Просто обезглавить. Просто вспороть ей брюхо. Ни одна рыба пока еще не попросила, чтобы в сухой уютной обстановке я выслушал ее историю.

Впрочем, какая у рыбы может быть история? Такая же, как у всех остальных рыб: ужасно волнующая – о том, как плавала она в воде, увлеченная поиском своего червячка, а также, допустим, руководствуясь неотчуждаемым стремлением к счастью. Но тут всех вдруг накрыло какой-то непонятной сетью, и все сразу очутились здесь, на этой черной страшной ленте. И эта лента с грохотом и дрожью едет куда-то во мрак, из которого никто пока еще не вернулся живым… «Что я сделала не так? – спрашивает себя, наверное, рыба. – Как мне надо было жить, чтобы не попасться в эту сеть? Может, я неправильно плыла? Неправильным червячком увлеклась? К неправильному счастью стремилась?»

Странно здесь то, что люди день за днем раскидывают свои сети уже сотни лет, но для рыбы, оказавшейся в сети, это всегда почему-то неожиданность.

* * *

Сейчас эта бедная рыба, охваченная мучительными посмертными сомнениями в правильности выбранного ею червячка или правильности своего стремления к счастью, проплывает передо мной по ленте, и так длится день за днем и ночь за ночью.

После того как рыба мелькает перед моими глазами целый день, она и ночью меня не покидает – снится. Я просто чувствую, как она становится мной, а я становлюсь ею. Думаю, недалек тот день, когда я проснусь, почешу себе бок и в недоумении обнаружу там чешую, плавник и жабры.

Смысл этой рыбы, пока она едет по конвейеру, в том, чтобы ей отрезали голову и выпустили из нее кишки. Больше ни за чем она на этом конвейере не нужна. Пока я стою у конвейера, смысл этой рыбы становится и моим смыслом. Почему я до сих пор не вспорол себе живот и не отрезал себе голову?

Знаете, выпуская рыбе кишки, я не испытываю никакого омерзения – иначе я не смог бы здесь работать. Даже наоборот, каждое обезглавливание, каждое вспарывание живота дарит мне еле заметный импульс чего-то приятного. Если вы думаете, что я какой-то больной маньяк, получающий удовольствие от проникновения холодным ножом во влажную плоть еще живого минуту назад существа, вы ошибаетесь. Да, это малоприятный процесс. Но он дарит мне ощущение полезности миру. Я не могу без этого.

Возможность быть полезным дарится тем обстоятельством, что наш мир стыдливо и безостановочно нуждается в этой варварской дряни – в обезглавленной рыбе с выпущенными кишками.

Природа создала рыбу красивой. Такой она ко мне и поступает. Но такая рыба не нужна человечеству. Чтобы человечеству было хорошо, голову надо отрезать. И вот именно для этого у человечества есть я. Теперь вам понятна истинная цель, ради которой появилось на свет волшебное, уникальное чудо природы по имени Рихард Лендорф?

* * *

Рыба – это не только моя нужность миру. Это еще и общение. Посылая человечеству обезглавленную рыбу, я общаюсь с огромным количеством людей: например, с теми, кто будет есть ее за семейным столом. Или с теми, кто в каком-нибудь ресторане будет ее жарить.

Я незнаком с этими людьми и никогда их не увижу, но я чувствую их теплоту – я знаю, что эти люди есть, их много, я с ними связан через молчаливое рыбное взаимодействие, и таким образом мы вместе. А ведь это так прекрасно – не быть одному, а быть всем вместе!

Вот это я и скажу кому-то, кто когда-нибудь снова заплачет внутри меня от одиночества. Суну эту мертвую, скользкую, холодную рыбу ему в морду и скажу: кончай плакать, придурок! Радуйся, что ты не один!

* * *

Доктор Циммерманн как-то сказал мне, что задачей искусства является свидетельство прекрасного. А в данном случае вы и сами видите, что с прекрасным у этого человека проблема. С ногтями и волосами проблем у него нет, а вот с прекрасным – увы. Так что советую переключиться, пока не поздно, – например, на какую-нибудь сказочку о том, как добро побеждает зло. Добро в сказках всегда побеждает. А здесь оно не победит.

Этот призыв был сделан только для радостных. А те, кто в злобе и отчаянии, их я попрошу не бросать меня. Я не хочу плакать во мраке один, и вы не хотите. Зачем, если можно плакать вместе?

Теперь, когда я уже столетний посмертный дед, могу сказать с уверенностью, что люди делятся в первую очередь на радостных и безрадостных и только во вторую очередь на богатых и бедных, черных и белых, мужчин и женщин, больных и здоровых, молодых и старых.

Мы, безрадостные, всегда находим друг друга в толпе. А радостные нас не видят. Нас для них нет. Мы видим всех, а радостные – только себя. Мы никогда не поймем их, а они нас. Им действительно лучше держаться своей радостной компании, читать друг другу сказки о победе добра, а нас к себе не пускать.

Злу нравятся такие сказки. Его радует, что каждый имеет возможность пережить радость победы, даже не взяв в руки меч. Злу нравится, что в сказках оно выглядит таким победимым. Радует, что герои, бросившие вызов злу, выглядят такими смелыми, красивыми, а главное – живучими. Радует, что наше сознание инфицируется верой в неизбежную победу хорошего и волшебного над всем плохим и реальным.

Зачем нам реальность, если можно всю жизнь прожить в парах волшебного напитка? Забегая вперед, могу сказать, что доктор Циммерманн, например, прекрасно провел в этих парах все отпущенные ему годы, чем избавил себя и своих близких от многих и многих лишних хлопот, а заодно и от долгих лет жизни: все погибли.

* * *

Начальнику цеха сегодня повезло: я на мгновение замер перед лентой конвейера, после чего со всей дури вдруг вонзил нож в упругую плоть проезжавшей мимо рыбы. Я проткнул заодно и конвейер: нож вошел в ленту почти по рукоятку – вот какая сила в этот момент во мне оказалась. Конвейер остановился. В цеху включилась сирена. Работники стали растерянно переглядываться – еще бы, я посмел на несколько минут оставить их без смысла жизни.

Послышался недовольный мужской голос:

– Кто остановил конвейер?

Начальник цеха был убежден, что остановка конвейера – это плохо. Он просто не знал, что на самом деле это хорошо – ведь сегодня вечером он не помчится с веселым ветерком в морг, а пойдет домой, где увидит свою семью.

Я обнаружил, что стою в напряжении и мои губы плотно сжаты. Еще я обнаружил, что плачу. Подошел начальник цеха. Он удивленно посмотрел на мои слезы и без лишних слов отправил меня домой. Как это бесит, когда придурки, вызывающие злобу, оказываются милосердными.

* * *

Выйдя из цеха, я пошел по самой тихой улице из возможных – никакой суматохи, никаких трамваев. На подоконниках буйно росли цветы, откуда-то доносилась приятная музыка, а за столиком уличного кафе две милые старушки пили кофе и кормили птичек. Неподалеку от старушек элегантный мужчина цветами встречал женщину, пришедшую к нему на свидание. Ни одна из кофейных старушек не нарушала милую идиллическую картинку, захлебнувшись, к примеру, своим кофе и оттого упав, допустим, под стол замертво.

Вообще-то, я шел не домой. Я работаю еще в одном месте. Хотя из цеха отпустили сегодня раньше, все равно не было смысла делать крюк, чтобы появляться дома минут на сорок.

Мой путь лежал через парк больницы. На скамеечках грелись пациенты. У одного из них стекала со лба на глаз ярко-белая птичья какашка, но пациент не замечал этого: несколько минут назад, читая газету, он умер. Впрочем, этого никто пока не заметил. Я что, единственный, кто видит смерть?

Это странно, но я вижу ее везде – даже когда она еще спокойненько ходит среди живых, вполне по-дружески приглядываясь то к одному, то к другому. Это помогает мне в каждом живом заранее увидеть мертвого. В самом себе тоже – иногда я лежу на кровати, рассматриваю свои красивые руки и ноги и ясно и спокойно представляю их неизбежную будущую безжизненность.

На первой странице газеты, которую держал в руках сидевший на лавочке мертвый пациент, виднелся заголовок: «Фюрер с энтузиазмом приветствует…» Четкие крупные буквы и категорический черный цвет не оставляли никакого сомнения в столь благотворном для всей Германии энтузиазме фюрера.

О том, что именно воодушевило фюрера, я прочесть не успел – ветер перелистнул страницу, а потом, чуть подумав, вообще вырвал газету из рук покойника – понес ее куда-то вверх, в небо, а потом еще выше – зачем? Чтобы где-то в городе опустить ее в руки тех, кто еще изнывает в неведении относительно этой охренеть какой важной новости.

Я никогда не мог отделаться от сопоставления себя с фюрером. Почему его энтузиазм интересен всем? Почему о нем пишут газеты? Что мне надо сделать, чтобы мои чувства стали для всех так же важны, как чувства фюрера? Как мне стать фюрером? Как сделать так, чтобы любой полумертвый придурок с обосранным лбом до самой своей никому не нужной последней минуты судорожно сжимал в сухих ручонках эту драгоценную для него бумажку, которая казалась бы ему драгоценной всего лишь потому, что на ней написана какая-нибудь напыщенная галиматья о моих чувствах?

Впереди возвышалось старинное, красного кирпича, внушительное здание больницы – я шел туда. Там меня тоже никто не ждал. Впрочем, нет – меня там ждали. Если в цеху меня ждала мертвая рыба, то тут меня ждала целая сотня мертвых людей: я работал в морге.

Работы у меня всегда было много. Дело в том, что покойники – ужасно беспокойные существа: тихими и бесхлопотными они кажутся только на первый взгляд. На самом же деле они обожают свободу и беспорядок; они любят распространяться по коридорам и помещениям, всегда оказываясь не там, где надо. Они как дети в детском саду – всегда непослушны, все время в движении, не признают тихого часа и ни за что не соглашаются лежать ровными рядами.

Нет, в морге они совсем не такие, какими оказываются потом на кладбище. Здесь у них быстрые тележки на колесиках, а на кладбище у них нет ничего, кроме куска земли на строго указанной глубине. Там уже никакой свободы. Там им, видно, совсем уж тоска. Думаю, что каким-то образом они предчувствуют свое мрачное предстоящее, поэтому и пользуются минутой – резвятся как могут.

К примеру, если патологоанатом принялся вспарывать кому-то из них брюхо, он никогда не вернет свой препарат на место – никогда не отвезет туда, где взял. Это должен сделать я. Если под неумелыми руками какого-нибудь студента из анатомического театра кто-то из покойников неловко перевернется на бок, лицом вниз или упадет с тележки, поднимать его буду тоже я. Одного из покойников однажды утром обнаружили сидящим на унитазе. Как он там оказался? В туалет захотел? Сам дошел туда среди ночи? Ради чего он собрался с последними силами и бросил дерзновенный вызов смерти? Вспомнил, что не успел завершить в своей жизни что-то важное, без чего не найти человеческой душе окончательного успокоения? Решил привнести в этот мир еще немного того, что и так нес в него всю жизнь? Кстати, иногда покойники действительно оживают. Но, как правило, не для этого. А может, какие-то шутники над ним позабавились? Студенты, к примеру.

Возвращать покойника на положенное ему место буду не я один. Одному мне это не под силу. У меня есть напарник – Гюнтер. Гюнтер – моя личная тоска, заслуживающая отдельного абзаца. Разумеется, по свободной воле я Гюнтера никогда в друзья не выбрал бы – моя подлая жизнь навязала мне его.

Вне зависимости от того, что хотят видеть мои глаза, они всегда упираются в Гюнтера. Мало кто вызывает во мне такую смесь жгучей ненависти и презрения. Нисколько не приспособленный к жизни старый толстый недоделок, большой ребенок – несмотря на преклонный возраст. Всегда нелепо одетый, непрерывно источающий резкий тошнотворный запах – по любому поводу и даже без повода: от удивления, от негодования, от волны симпатии или антипатии, в день рождения фюрера или в день смерти Клары Цеткин – в любую минуту и в любой день недели к вашим услугам новая волна боевого отравляющего вещества с полей Первой мировой войны.

Я, конечно, понимаю, что такому толстому шестидесятилетнему ребенку трудно мыться – он не в каждую душевую поместится, да к тому же его маленькие ручонки просто не смогут дотянуться до дальних окраин тела – чтобы что-нибудь там, к примеру, намылить. Кстати, о намылить – интересно, как он дрочит? Ему же не дотянуться до нижней части своего глобуса. Или все-таки есть люди, которые не дрочат? Раньше его мыла и одевала мама. Да, представьте – этот дед жил с мамой до самой последней ее минуты. После смерти мамы уже некому было мыть беднягу, а также менять ему одежду. А умерла она, к вашему сведению, уже больше года назад. Так что можете себе представить, сколько сыновней скорби за этот год источило это трижды проклятое тело и какой экстрамноголетний коньяк из волшебной смеси его мочи и пота каждое утро бодрит меня в те дни недели, когда я прихожу сюда на работу.

Теперь, мне кажется, стало понятно, как мне вытравить этого Гюнтера из памяти. Я совсем не хочу, чтобы он пропитывал своей вонью те воспоминания, которые соседствуют с ним в моей голове: я мысленно расскажу о нем доктору Циммерманну. Я уверен, что этого будет достаточно – доктор всегда знает, что делать со всяким мусором, который во мне скопился.

* * *

Сегодня, еще даже не появившись в анатомическом зале, первым делом я отправился дрочить. Обычно я делаю это в больничном туалете, хотя, конечно, место это очень узкое: когда дверь открыта, она ударяется о раковину. Но мне больше места и не нужно. Гюнтер бы точно не поместился, но это не моя проблема.

Дрочить мне, вообще-то, в этот момент не требовалось. Просто, знаете, какая-то нервозность, взвинченность, непонятная тревога, и да – тоска от неизбежности предстоящего убогого четырехчасового общения с тупой земноводной рептилией по имени Гюнтер: все это требовало хоть какой-то компенсации прямо сейчас, какого-то срочного, безотлагательного телепортирования в другой мир, в другое измерение, где нет и не может быть никакого Гюнтера, и где сладкая, тихая и волшебная смерть на несколько мгновений заберет меня в страну исчезновения всех желаний, начисто остановит суетливое течение времени и хотя бы на мгновение соединит с черной тишиной вселенной.

Я запер обшарпанную дверь, привычно проверил ржавый крючок на крепость, закрыл глаза и сосредоточился на общении с вечностью. Но тут в дверь постучали.

– Рихард, ты здесь? – послышался высокий скрипучий голос Гюнтера.

Я замер. До начала рабочего дня оставалось еще минут десять. Как оказалась здесь эта земноводная дрянь? Он ведь даже не знал, что я уже в больнице! Я растерянно смотрел на дверь, пытаясь понять, что мне делать с предстоящей телепортацией – продолжать или попрощаться с надеждой?

Гюнтер стоял с той стороны двери и тяжело дышал. Он всегда так дышит. Несмотря на то что я его не видел, я был уверен, что он сейчас одет в широкие выцветшие штаны и полосатые подтяжки поверх клетчатой рубашки: без подтяжек с него все сваливалось. Эх, мама, мама, маленькая трогательная старушка, из которой шестьдесят лет назад вылезла эта тяжелая расползшаяся туша. Старушка, которая все последние десятилетия с готовностью и увлечением пыталась наполнить свою убогую жизнь единственным доступным смыслом – неустанной заботой о своем престарелом малыше. Если бы ты была жива, утром ты бы обязательно его помыла и переодела. И тогда я уже ни за что не взялся бы предугадывать, в чем сегодня появится на людях твой бедный драгоценный ребенок.

– Я знаю, что ты здесь, – нетерпеливо сказал Гюнтер. – Делай свои дела быстрее. Ты мне нужен. Быстрее!

– Не проблема, можно и быстрее, – тихо сказал я и спокойно возобновил прерванную телепортацию.

Громкое хриплое дыхание Гюнтера указывало, что он продолжает стоять за дверью.

– Чем ты там занимаешься? – бестактно спросил он.

– Отгадай! – зло крикнул я.

– Приходи в зал… – тихо сказал Гюнтер и удалился тяжелой шаркающей походкой.

В огромном зале больничного морга на каталке лежал труп старушки. Нагая, морщинистое сухое тело, длинные седые волосы. Я так и не узнал, как выглядела мама Гюнтера – меня не было в ту ночь, когда ее привезли; а похоронили ее очень быстро – в то же утро. Возможно, она выглядела как эта. Мне рассказывали, что в тот день Гюнтер сидел на полу, забившись в угол, и плакал – горько, как ребенок. И его отпустили домой – прямо как меня сегодня из рыбного цеха.

Интересно, если бы в тот день я был на работе, обнял бы я плачущего Гюнтера? Что победило бы во мне – сочувствие к бедняге или ненависть к его телу?

Вот такие дела, мама Гюнтера. Сначала ты удушаешь ребенка заботой, принимаешь за него решения, ограничиваешь его свободу, каждым своим шагом деятельно и энергично доказываешь ему, что без тебя он – ничто, и все это помогает тебе достичь цели – он не может без тебя обходиться. Он боится высунуть нос из вашего дома, боится мира, боится жизни, и вы десятки лет, к твоему удовольствию, живете вместе.

Он любит тебя и одновременно ненавидит. Любит за то, что ты продолжаешь заботиться о нем – продолжаешь принимать за него решения. А ненавидит – за то, что ты его тюрьма.

Ты тоже любишь своего сыночка: он ежедневно спасает тебя от одиночества. Именно спасение от одиночества и было твоей целью, когда ты запрещала ему развиваться. А ненавидишь ты его за несамостоятельность. И за его страхи. Ты отказываешься признать, что его страхи – это, вообще-то, твои страхи. Его несамостоятельность – это твоя несамостоятельность. Ты отказываешься увидеть в нем себя. Ты отказываешься признать, что вырастила себе зеркало. Из живого человека ты сделала кусок зеркального стекла. И теперь он для тебя такая же тюрьма, как ты для него: ты даже умереть теперь не имеешь права. Потому что – а как же он без тебя будет?

И вот, год за годом, две тюрьмы живут вместе. Каждая тюрьма служит тюрьмой для другой тюрьмы. Каждая тюрьма сидит в тюрьме другой тюрьмы. Их решетки сплелись и теперь настолько неотделимы, что уже невозможно понять, кто узник, а кто тюремщик. Они к этому привыкли, их несвобода им нравится, обоих это устраивает. Но приходит минута, и одна из тюрем умирает.

Умершая тюрьма больше неподвластна страху одиночества – она ведь умерла, и вместе с ней умерли все ее страхи. Поэтому вторая тюрьма теперь свободна. Но как это – быть свободной? Она не умеет, она не привыкла, ей страшно. И она сидит на полу, забившись в угол, и плачет – горько, как ребенок, у которого умерла мама.

Жаль, что мне открылось это понимание только после того, как доктор Циммерманн подарил мне свой взгляд на мир. А проросло оно во мне намного позже – только после того, как умер я. Если бы я оказался способен воспринять все это раньше, я, возможно, смог бы как-то помочь Гюнтеру, и тогда он не умер бы так скоропостижно – мало кто умирает скоропостижно, если ему хочется жить. Гюнтеру уж точно не хотелось.

Сейчас живой и тяжеловесный Гюнтер стоял рядом с этой сухой седой старушкой и с неудовольствием смотрел на меня. Его руки были уже в перчатках. Я поспешно шел по залу, надевая перчатки на ходу.

– Чего смотришь? – огрызнулся я. – Скоро и тебя сюда прикатят.

Вдвоем мы легко подняли старушку за руки и за ноги и переложили на стол.

– Над стариками смеяться некрасиво, – обиженно сказал Гюнтер. – Я продал себя ради науки.

– Ага, – сказал я. – А вовсе не ради денег и экономии на похоронах.

– Ты всегда злой, – сказал Гюнтер, вытирая пот. – Ты не устал так жить?

Стол обступили студенты в белых халатах. Перед ними стоял профессор со скальпелем в руке. Я оказался в гуще студентов и, раз уж так получилось, стал тянуть шею, пытаясь увидеть что-то впереди. Плечо высокого студента мешало мне, но я не мог попросить его отодвинуться – он заплатил за учебу, а я нет.

Гюнтер, заметив, что я не ухожу, задержался в дверях:

– Пойдем отдохнем, чего там смотреть?

– Ты что, голая старуха, самый шик, – сказал я.

Укоризненно покачав головой, Гюнтер ушел. Высокий студент обернулся и посмотрел на меня со сдержанным негодованием. Я виновато опустил глаза.

– Итак, что у меня в руке? – громко спросил профессор.

– Скальпель, – ответил студент.

– Нет, – ответил профессор, хотя в правой руке у него действительно был скальпель.

– Сухожилие четырехглавой мышцы бедра, – тихо брякнул я, но в тишине все услышали. Студент снова оглянулся и удивленно посмотрел на меня.

– Правильно, – сказал профессор. – Кто сказал это?

Я согнулся, пробрался к выходу и бесшумно исчез.

* * *

Я шел по больничному коридору в настроении хуже некуда. Если бы у меня были деньги, я мог бы учиться на врача. Я легко обогнал бы всех этих мальчиков из хороших семей. Но, с другой стороны, учеба могла бы мне наскучить, и тогда пришлось бы бросить ее. Деньги бы при этом пропали. Вот как хорошо, когда нет денег – нет пространства для ошибок. Как в гробу – там тоже нет пространства и там никто не ошибается.

Сзади меня в коридоре послышался стук копыт. Я оглянулся. Меня догоняла высокая сухая кобыла с желтыми от непрерывного курева лошадиными зубами и скрипучей садомазохистской кожаной сбруей, угадывавшейся под белым халатом, – это была доктор Шох.

– Рихард, я везде ищу тебя! – человеческим голосом всхрапнула кобыла, и мне в нос ударила смесь крепкого мужского курева и потной сбруи.

– Дай угадаю зачем. Хочешь запереться со мной в кладовке, – сказал я.

Мне нравилась фрау Шох. Например, своей грубоватостью, а также низким мужским голосом. Но главное – с ней были возможны рискованные матросские шутки. Стоило завидеть ее, они сами лезли на язык, и мне становилось легко и весело.

Уж не знаю, хорошим ли она была врачом, но пациенты ее обожали. Она была харизматична, сильна, уверена в себе. Это очень важно для пациентов – они мечтали передать себя или своего близкого именно в такие руки. Другие критерии все равно были им недоступны. Пациенты благоговели перед нею – в ее присутствии склоняли спины, говорили тихими голосами. Они бы просто разгневались или даже упали в обморок, если бы увидели, в каком стиле я позволяю себе общение с их непарнокопытным божеством.

Я, кстати, тоже никогда не позволил бы себе ничего подобного и с готовностью влился бы в этот хор всеобщего благоговения, если бы в тот далекий день не оказался пьяным. В тот день она спросила меня: «Вы и есть наш новый сотрудник?» Я видел ее впервые. Пытаясь рассмотреть ее через мутную пелену, застилавшую глаза, я с искренним удивлением миролюбиво спросил чуть заплетавшимся языком – безо всякой связи с ее вопросом: «Послушай, скажи мне прямо – ты женщина, мужчина или лошадь?»

Это было недопустимо, чтобы какой-то малолетний перетаскиватель трупов посмел интересоваться, к какой фауне относится стоящий перед ним доктор: доктора были боги, за такой вопрос легко могли уволить. Но она лишь рассмеялась и грубовато потрепала меня по голове. Ощутив ее руку в своих волосах, я вдруг уловил в теле горячую волну бойкого энтузиазма. Я обрадовался ему и уже хотел было сделать шаг ему навстречу: даже схватил эту лошадь за руку. Но она с улыбкой вытянула свою руку из моей, и никакого продолжения не последовало – моя рука безвольно упала обратно в алкогольную дремоту.

Почему она остановила меня? Потому что я был чуть пьян? Но это же мелочь! Разумеется, я не мог ей не понравиться – я же просто суперский молодой красавчик, с классной кожей, мускулами и волнующей худобой, которая всегда так нравится всем этим перезрелым старым скаковым клячам. Так что я не мог ей не понравиться – это просто категорически исключалось сразу же, а потом, вслед за этим, тут же исключалось еще несколько раз подряд.

Наверное, будучи женщиной умной, она просто не хотела ничего подобного на работе. Если бы мы с ней встретились где-нибудь в кафе, в парке или на улице – тогда, разумеется, пожалуйста.

А может, дело было в том обстоятельстве, о котором я узнал намного позже, – у нее была женщина: медсестра в урологическом отделении. Удивительной красоты, нежная, женственная богиня. Союз этой богини с лошадью оказался прекрасным и трогательным. Их чувства были взаимны. Это становилось ясно, когда они думали, что их никто не видит.

Разумеется, у меня не было ни малейшего шанса вторгнуться в их зоофилическую идиллию. Я не мог предложить им ни души, ни теплоты, ни какого-либо хоть немного человеческого отношения. Все, что у меня тогда имелось, – это деревянной твердости голый юношеский энтузиазм, искрометная глупость, запах шнапса изо рта, а также глубокий и безмятежный детский сон – уже через секунду после быстрого, искреннего, по-детски непосредственного оргазма.

Теперь-то, вспоминая все это, мне даже страшно при мысли о том, что моей первой женщиной могла оказаться эта состоящая из связок и сухожилий мужеподобная скаковая лошадь. Я с гораздо большей готовностью предпочел бы лучше первый опыт с ее нежной и таинственной урологической богиней. Но в тот день я был для такой разборчивости слишком пьян. И кончилось это тем, что к тому моменту, когда я брякнул про сухожилие четырехглавой мышцы бедра и покинул комнату с мертвой седой старушкой, вообще никакой первой женщины в моей жизни еще не случилось.

Вообще-то, когда Лошадь сбросила с себя мою руку, мне стало грустно и холодно. Да, я не отрицаю, я хотел проникнуть в ее плоть, но вовсе не с тем унылым намерением, с которым лезут туда зрелые усатые мужчины. Для зрелых усатых мужчин это настолько скучная автоматическая обыденность, что они даже сами иногда не замечают, что вообще-то куда-то лезут. Я таким не был – я был ребенком. А она была зрелой женщиной. И этот ребенок стремился к матери, он хотел проникнуть обратно в тепло и нежность материнской утробы: ему одиноко и холодно, а инцест обещал тепло – неужели она не поняла?

А может, каждый мужчина, когда стремится проникнуть в женщину, делает это потому, что хочет обратно в женскую утробу? Не только те, у кого недавно умерла мама?

Моя мама никогда меня не обнимала. Может, если обнимала бы побольше, шнапса в моей жизни сейчас было бы поменьше.

Вот скажи, Лошадь, зачем ты оттолкнула человеческого детеныша? Разве не знаешь ты, что собаки растят котят, кошки растят собачьих щенков, и всякая тварь животного мира растит при случае детей своих злейших врагов – только потому, что они дети?

Я обнаружил, что таким, каким мне хочется быть, я становлюсь только когда выпью. Добрым, легким, спокойным, всепрощающим. Я отпускаю все поводья, все весла, все рули – чтобы все ехало, плыло и брело само по себе, с легким позвякиванием, с тихим шелестом, в какой-нибудь тишине утреннего тумана… В такие моменты мне хочется любить всех и плакать от счастья и необъяснимого восторга. Где взять талант быть таким всегда?

Жизнь на нашей планете основана на воде – реки, моря, океаны, всюду у нас вода, и это считается счастьем. Но какое же это счастье, если вода – главная беда нашей планеты? Она же нисколько не затуманивает мозги. Она оставляет их ясными. Ясными мозгами люди потом придумывают порох, оружие, политику и прочие способы убить друг друга. Что в этом хорошего?

Если исходить из бесконечного вселенского разнообразия, на какой-нибудь планете в далеком космосе вместо воды обязательно окажется шнапс. И все живые организмы там будут на шнапсе зиждиться. Какие же они там, должно быть, все милые, добрые, веселые? Вот куда мне надо. Земля для меня слишком трезвая – люди на ней чересчур умные, рациональные, целенаправленные. Мне среди них трудно. Все они куда-то спешат. Как бы не спиться мне.

– Эта шутка состарилась, – ответила фрау Шох на мое предложение запереться с ней в кладовке. – Привезли ребенка, четырех лет, попал под телегу.

– Я не врач, – напомнил я.

– Нужна кровь. Подходит только твоя.

– Я сдаю за деньги.

– У родителей мальчика денег нет.

– Тогда убейте его, и кровь не понадобится.

Фрау Шох молчала. Я тоже молчал. Ее трясло от злости и отчаяния. Я видел, что ей так хочется спасти этого ребенка, что она готова даже ударить меня.

Разумеется, она понимала, что перед ней не бутылка с редкой кровью, а живой человек. Она понимала, что это моя кровь, и распоряжаться ею буду только я. Но такой ли уж великой ценностью я распоряжался? Такой ли уж великой ценностью мог я себя ощутить, если стоял сейчас под нетерпеливым взглядом отвергнувшей меня женщины – такой злой, такой взволнованной – и безошибочно понимал, что стремление у нее только одно – чтобы кровь из кого-то менее ценного, стоящего тут перед нею, как можно скорее перетекла бы в кого-то более ценного, кто лежит где-то этажом выше, и из кого жизнь сейчас капля за каплей утекает с каждой минутой…

* * *

Я никогда не видел ребенка, о котором шла речь. Жить ему, разумеется, было совершенно незачем. Как и всем, кто его окружает. Включая меня, конечно. Я понимал, что волею случая жизнь его оказалась именно в моих руках, и я вроде бы не имею права использовать это обстоятельство для того, чтобы принудительно направить умирающего туда, где ему будет явно лучше. Но мне плевать на право, я продолжал стоять на месте.

Злая кобыла продолжала смотреть на меня. Ее бедра вздрагивали. Из ноздрей вырывался воздух. Мы, наверное, уже должны были бежать куда-то по коридору, но я не собирался никуда бежать. Что-то бесило меня ужасно. Наверное, я просто хотел отомстить этому четырехлетнему ребенку. Почему вокруг него все бегают, а вокруг меня не бегает никто? Почему его жизнь имеет для всех значение, а моя не имеет? Какого черта моя кровь должна перетечь в кого-то другого? Почему из меня все время что-то выкачивают? Когда мое останется мне? Почему этого маленького фюрера все любят и дружно пытаются спасти? Каким фокусом этот фюрер с такой легкостью собирает вокруг себя взволнованные толпы? Чем он лучше меня?.. Чем он ценнее?.. Он даже рыбу разделать нормально не умеет!

Все эти мысли не помешали понять, что я не хочу терять дружбу этой желтозубой лошади, и даже более того – не хочу отнимать жизнь у проклятого детеныша.

– Ладно, пойдем… – нехотя сказал я, и мы побежали по больничному коридору.

Спустя несколько секунд я уже лежал с закрытыми глазами на кушетке в комнате переливания крови. Около меня возилась со шприцем пожилая медсестра Гудрун – плотная, коренастая, с толстой шеей и красной сетью кровеносных сосудов на пухлых щеках. Откуда в ней столько крови? Пациенты уходят от нее бледные, обескровленные, шатаются, держатся за стены, в то время как она всегда красна, полна сил и лопается от гипертонии. Тайно добавляет в свой шнапс кровь из пробирок?

– Отличная вена… – пробормотала Гудрун. – Голова не кружится?

Я не ответил. Я и сам знаю, что вена у меня отличная – я ее когда-то резал; впрочем, неудачно – остался жив. И все из-за того, что слишком хорошая вена.

Коричневая кровь начала наполнять пробирку. Интересно, кому эта кровь достанется – раненому ребенку или алчной Гудрун? Я смотрел на пробирку и недоумевал – мне почему-то показалось, что эта кровь не моя. Но тогда чья же?

– А теперь займемся девушкой… – тихо сказала Гудрун.

Я оглянулся. На соседней кушетке лежала девушка. Ее острая грудь смотрела вверх – к потолку. Мне захотелось запрыгнуть на ее кушетку одним прыжком, прямо с пола, после чего весело посмотреть ей в глаза. Разумеется, девушку это ужасно развеселило бы. Без всякого сомнения, она была бы счастлива – я ведь уже говорил вам о том, какой я, в общем-то, красавчик. Но эти трубки, по которым текла сейчас моя-не-моя кровь – они привязывали меня к кушетке и исключали всякую романтическую возможность быть неожиданным, быстрым и веселым.

Гудрун сосредоточенно вколола иголку девушке в вену. Девушка вскрикнула, побледнела. Я громко рассмеялся. Гудрун поднесла к ее носу нюхательную соль. Девушка задышала глубже, скосила взгляд в мою сторону. В ее глазах блестели слезы.

– Зачем вы на меня смотрите? Не видели таких красавиц? – спросила она.

– Видел и получше. Могу не смотреть… – Я отвернулся, уставился в потолок, снова закрыл глаза.

– Вы здесь работаете? – спросила она.

– Да, – сказал я, не открывая глаз.

– Кем?

– По ночам убиваю тяжелых пациентов. Больнице нужны места для новых.

– А я приходила навестить бабушку, – как ни в чем не бывало сказала девушка. – Она приехала к нам погостить и попала в больницу… Я сдавала для нее кровь, а тут привезли этого мальчика. И оказалось, что моя кровь подходит. Как вас зовут?

– Рихард.

– А я Аида.

Гудрун вытащила из нас иголки, быстро смазала наши руки спиртом.

– У вас редкая группа, – сказала Гудрун, не обращаясь ни к кому конкретно. – Если вы подошли для этого ребенка, значит, сможете спасти и друг друга – если ситуация возникнет… Так что советую вам не теряться.

Я усмехнулся. Если старая Гудрун лезет не в свое дело и пытается свести меня с этой девушкой, значит, Гудрун сама хочет со мной переспать. Почему все страшилища мира лезут в мою жизнь? Почему даже кровавая вампирша Гудрун, которая весит как я умножить на четыре и от которой один за другим поуходили к другим теткам все ее обескровленные мужья, не может смириться с моим одиночеством и всегда подсовывает мне кого-то: то невзрачную санитарку из южного коридора, то похожую на мышь очкастую служащую из больничной конторы? Та мышь даже ни разу на меня не взглянула – потому что глаза у нее всегда в пол. Не лучше ли Гудрун заняться собственным одиночеством, а мое оставить в покое?

– Если ситуация возникнет, меня спасать не надо, – сказал я, слез с кушетки и ушел. В зеркало увидел, что Аида растерянно смотрит вслед. Закрывая за собой дверь, услышал тихий голос Гудрун:

– Не бери в голову. Он у нас псих.

* * *

Я вышел из больницы и пошел по улице. Мешковатая одежда болталась на мне, как на скелете, но мне нравилось: оставляло свободу движений, даже почему-то захотелось подпрыгнуть. И я подпрыгнул. На ветке дерева сидела птица с ярко-красной головой. Испугавшись прыжка, птица улетела, но из-за того что я засмотрелся на нее, не заметил, как натолкнулся на крупного усатого полицейского. Тот бесцеремонно отбросил меня прочь. Я отлетел в сторону и тут понял, чем объяснялся его грубый толчок – четверо хмурых крепких рабочих в напряжении несли длинную чугунную трубу: если бы они ее выронили, она раздавила бы им ноги. Вообще-то, она могла ударить и меня, но позже я объясню вам, почему их ноги имели для человечества гораздо большее значение, чем мои.

Спустя минут двадцать я поздоровался со злой кривозубой консьержкой, которая сидела у нас на первом этаже, и поднялся на четвертый этаж, где арендовал комнату после смерти мамы. Комната была маленькой – почти всю продольную стену занимала кровать, в углу стоял шкаф, у окна стол и еще оставалась узкая полоса свободного пола. Для стула места не было, поэтому не было и стула.

– Привет, мам… – бросил я, аккуратно вешая мешковатый пиджак на спинку кровати.

Никто не ответил.

Этот пиджак никогда мне не нравился, но только сегодня я почему-то впервые осмелился подумать об этом.

– Знаешь, я, конечно, понимаю, что это твой подарок… Но он мне велик… И еще – ты сказала, что он почти неношеный, а на самом деле это просто лохмотья…

Я бросил взгляд на стоявшую на столе черно-белую фотографию нервной, худой, красивой женщины – это была моя мама.

– Пока ты была жива, я стеснялся сказать тебе об этом… Но как только у меня появятся деньги, я его выброшу. Ты же не против?

Портрет молчал. Я не понимаю небесного отца нашего. Как может он создавать таких красивых женщин, как моя мама, и одновременно с этим – таких, как консьержка внизу? Они несоизмеримы, они просто с разных планет. Я считаю, что ему надо воздерживаться от крайностей – либо от чего-то одного, либо от чего-то другого. Ну, или развести их по разным планетам – зачем это неравенство? Зачем такое опасное взаимораздражающее соседство?

А вот еще один вопрос к небесному отцу нашему: как можно создать такую красоту и вместе с этим не предусмотреть для нее денег? Вообще-то, чемодан денег должен полагаться не только красоте. Кривозубой консьержке тоже. Красоте нужен чемодан денег, чтобы выжить и остаться красотой. А консьержке он нужен в компенсацию того, чем она оказалась обделена. Тогда консьержка не будет такой злой, и всем окружающим тоже будет легче. Например, евреям. Консьержка круглосуточно бредит идеями фюрера и следит за тем, чтобы на ее территории евреи и немцы не имели никаких телесных контактов. Хотя никто ей за это не доплачивает. Не случайно же?

Я попытался посмотреть на эту проблему глазами фюрера, и мне показалось, что, если у консьержки появится чемодан денег, ее больше не будет интересовать никакой фюрер. Она просто уедет в тихий замок, выправит себе зубы, станет уважаемой дамой и начнет мучиться смыслом жизни.

Она больше не будет утруждать себя злым и суетливым отловом евреев по подворотням. Никакие идеи фюрера больше не будут казаться ей волшебными. Может, поэтому и устроено так, чтобы ни у какой консьержки не оказался чемодан денег? Ведь если у каждой консьержки такой чемодан окажется, кто же будет слушать фюрера, следовать его великим идеям и строить великую Германию?

Так и не разрешив этой проблемы, я повалился в одежде на кровать. Мама всегда запрещала мне падать на кровать в одежде. Но теперь мамы не было. Ее смерть принесла горе, одиночество, но одновременно – свободу. Да, и еще чувство вины – за ту радость, которую я испытываю от этой свободы. Ну и еще одно, отдельное, дополнительное чувство вины – за то, что я убил ее.

Вспомнилась та девушка, которую я встретил сегодня на сдаче крови. Зачем я ушел? Надо было познакомиться. Нет, правильно ушел: полюбит, а потом не отвяжется.

– Сегодня познакомился с одной девчонкой… – сказал я маме. – Но это не то, что мне надо.

Я посмотрел на часы. До встречи еще целый час, а жил он минутах в десяти от меня. Так что можно пока почитать – про одного парня, который мне интересен. «Страдания юного Вертера» Гете. Эта книга мысленно всегда со мной – даже когда я в морге или в рыбном цеху. Сейчас я взял ее с прикроватной тумбочки и открыл на закладке.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда я шел в своем мешковатом пиджаке по улице. Позади послышался резкий гудок машины. Я отпрыгнул, хотя шел по тротуару. Представляю, как смешно и нелепо это выглядело! Те, кто находился рядом, сохраняли важность и продолжали свое степенное движение. Как им удается не реагировать на резкие звуки? Какого черта я такой нервный?

Мимо проехала дорогая открытая машина – это она издала гудок. В ней сидели смеющиеся парни и девушки моего возраста. Одна из девушек – светловолосая – помахала мне. Какого черта? Разумеется, я не ответил. Зачем? Она же видела, как по-дурацки я отпрыгнул. И видела пиджак мой дурацкий. Разве не ясно ей про меня все?

Интересно, каково это – сидеть в сверкающей машине и непринужденно болтать с этой девушкой? Машина свернула за угол и исчезла навсегда. Вот и хорошо, пусть проваливают. Там совсем другая жизнь; она не моя, и она не нужна мне.

Я вошел в дом, поднялся по сумрачной лестнице на последний этаж, остановился около двери. Постучать не решился – страшно как-то. Оглянувшись, посмотрел вверх, увидел лестницу на чердак и открытый черный люк. Зачем этот люк всегда открыт? Он же засасывает людей – лучше не смотреть туда.

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стояла женщина. Она смотрела на меня без улыбки.

– Вы к доктору Циммерманну? Входите.

Я вошел.

– Иоахим, к тебе! – крикнула женщина и исчезла.

Появился мужчина лет примерно пятидесяти, с мокрыми руками и полотенцем – это был доктор Иоахим Циммерманн: человек, который пару недель назад случайно полез не в свое дело, тем самым вторгся в мою жизнь, а потом непонятно как подцепил меня на крючок.

«Почему мои ноги меня не слушаются? – подумал я. – И почему они дрожат?»

– Рихард? Отлично, – сказал доктор Циммерманн. – Вы приняли правильное решение прийти сюда. Пойдемте, кабинет вон там.

Кресло в его кабинете было очень неудобным: как только я осознал, что сжался, то сразу же развалился – пусть этот шарлатан не чувствует себя великим учителем, без которого молодняк не понимает, как ему жить.

Доктор Циммерманн

Не знаю, что расскажет вам об этой встрече Рихард, если расскажет вообще. Я сидел напротив, на коленях лежала старая потрепанная тетрадь. В нее я записываю обычно какую-нибудь мысль, пришедшую в связи с рассказом пациента, или какую-то его случайную фразу. Вообще-то, у пациентов не бывает случайных фраз. Тетрадь для того и нужна: памяти доверять нельзя – она не бесстрастна. Даже если ничего не забудется, то исказится обязательно.

В тот день я, конечно, еще не мог знать, что эта бесценная старая тетрадь скоро будет валяться на гранитной мостовой возле моего дома, ветер будет перелистывать ее наполненные чужими тайнами страницы, а потом чья-то рука поднимет ее, полистает, поднесет к ней дорогую зажигалку, зажжет, отбросит, и тетрадь будет догорать на мокрых камнях.

Объективная ценность принадлежащей мне вещи определяется не тем, какой субъективной ценностью наделяю ее я, а тем, что способна сделать с этой вещью зажигалка постороннего. В последнее время вокруг меня стало много людей с зажигалками, и мои реалии таковы, что я не способен защитить свои ценности.

Иногда кажется, что я просто не умею этого делать. Эта мысль рождает чувство отчаяния и беспомощности. К моим ценностям относится не только тетрадь, но также мои жена и дочь. Эта проблема настолько невыносима, что хочется убежать от нее. И я убегаю – в этот кабинет. Здесь толстые стены, отделяющие от улиц, где ходят люди с зажигалками, а еще здесь есть кресло – этот парень пока считает его неудобным – все время ерзает, но кресло не виновато – мало кто чувствует себя уютно во время первой встречи.

Мы сидим и молчим. Я не смотрю на него. Я знаю, что на первой встрече не следует слишком явно рассматривать пациента. В будущем еще успею на него наглядеться. А пока займусь тетрадью, полистаю, поищу в ней свободную страницу. Обнаружу, что в ручке засохло перо, смочу его чернилами, хотя, конечно, нисколько оно не засохло и ни в каких чернилах не нуждается.

Возможно, пауза нужна не только пациенту, но и мне. Возможно, я боюсь его не меньше, чем он меня. И пока вожусь с моими ручкой, тетрадью, чернилами, я просто хочу убедить себя, что все тут вокруг мое, а значит – я в безопасности.

Я замечаю, что парень украдкой наблюдает за мной. Пусть. Ему надо привыкнуть к моему облику, заметить, как я смешон и неловок, обнаружить мои слабые стороны, найти основания для благотворного высокомерия – пусть сложит впечатление, что я не опасен.

В какой-то момент я прихожу к выводу, что больше не кажусь ему опасным – потому что теперь он позволил себе переключиться с меня на окружающее пространство. Его взгляд скользит по стене, по окнам, остановился на портрете строгого бородача. Это, вообще-то, Вильгельм Вундт[1], но парень, разумеется, его не знает. Ему и не надо его знать. Портрет давно уже не должен здесь висеть. Почему у меня никак не доходят руки снять его? Неужели потому, что мне до сих пор страшно?

Я повесил этот портрет еще в самом начале карьеры. Я уже тогда интуитивно понял, что все эти бородатые морды, дипломы, сертификаты, свидетельства подавляют пациента. Портреты сверлят его цепкими научными взглядами отовсюду, куда бы он ни посмотрел. Пышные бороды авторитетов не оставляют никаких сомнений в их мудрости и научности и заставляют беднягу вжаться в кресло и ощутить себя маленькой подопытной мышкой. Пациент думал, что пришел на доверительную встречу со мной, а на деле оказался перед лицом строгой комиссии.

В начале карьеры меня это полностью устраивало: чувствовал себя легко и уверенно – на сцене солировал только я, а пациент служил лишь поводом для потока моих мудрых мыслей. Разумеется, ни о каком собственном творчестве пациента речи в этой ситуации идти не могло. К счастью для моих пациентов, после первых же успехов я очень быстро почувствовал себя увереннее. Каждый новый успех приводил к исчезновению какой-нибудь пары портретов. Но Вундт почему-то устоял.

* * *

Я продолжал листать тетрадь, но скоро она закончилась. Я бросил взгляд на Рихарда. Впервые заметил его запястья, когда-то изрезанные в попытке самоубийства. Перехватив мой взгляд, он натянул рукава почти до пальцев.

– Я пришел только потому, что вы мне предложили… – сказал он. – Ну и еще потому, что платить не надо. На самом деле все это глупо. Мне нечего рассказывать. У меня все хорошо.

На мгновение вспомнилась лестница на мой чердак, по которой я недавно с таким трудом стаскивал этого парня вниз.

– Ну что ж, тогда расскажите, как все хорошо.

Рихард кивнул – его это устраивало: хорошее легко рассказывается, воодушевляет окружающих, вызывает их одобрение и не причиняет никому неудобств. Ведь это так важно – уметь быть для всех удобным.

– Мне нравится жизнь, – сказал Рихард. – У меня хорошее настроение…

Рихард в тревоге посмотрел на мою тетрадь – он заметил, что я что-то быстро пишу в ней.

– Мы что, уже начали работать?

– Если вы не против, – сказал я.

Рихард молчал. Видно было, что ему хотелось что-то сказать, но он колебался.

– Там была женщина, – наконец сказал он. – Это ваша жена?

– Да.

– Она была не слишком приветлива… – сказал Рихард. – Она, наверное, подслушивает?

– С чего вы взяли? Там ничего не слышно.

– Слышно. Я даже слышу, как соседи разговаривают.

– Она уехала, – сказал я, бросив взгляд на часы. – В доме никого.

– Если никого, тогда зачем вы сказали, что там не слышно?

– Вы мне не верите? Пойдемте.

Мы вышли в прихожую. Здесь было темно. Я с грохотом обо что-то споткнулся.

– Черт, кто здесь это оставил? – воскликнул я.

Мы вошли в гостиную. Я провел Рихарда через неубранное пространство – одежда валялась на диванах и в кресле, на полу лежали газеты.

– Видите? Никого.

Рихард с интересом рассматривал чужой беспорядок. Я украдкой поглядывал на него. Должно быть, в душе его возникло сейчас приятное тепло морального превосходства – над всеми, кто плодит такой хаос. Впрочем, это всего лишь мои догадки – в душу ведь не заглянешь. Беспорядок может многое рассказать о своем владельце, а идеальный порядок не расскажет ничего – он только скрывает: голые поверхности надежно прячут хозяина. Порядок ориентирован на зрителя: наводя порядок, я прежде всего думаю: как это выглядит? И только во вторую очередь я думаю о том, насколько это удобно.

Я ввел Рихарда в спальню.

– И здесь никого, видите? Все уехали.

Рихард остановился на пороге спальни. Кровать не застелена, одежда разбросана по полу.

– Ну и бардак тут у вас… – пробормотал он.

– Вас смущает мой беспорядок? – спросил я.

– Мне кажется, он должен смущать вас, а не меня.

– Меня он не смущает. Я неидеален. Видите эти шкафы? В них все забито как попало. В кухне гора немытой посуды… В возрасте тринадцати лет я хотел покончить с собой, потому что не нашел в себе сил отказаться от мастурбации.

Рихард выглядел растерянным. Он, вероятно, приучен к сокрытию, к миру обезличенных манекенов, но сейчас на него полился неожиданный поток непрошеной правды: сначала обо мне рассказали мои вещи, теперь я стал рассказывать о себе сам.

Возможно, я ошибался, но в тот момент мне показалось, что растерянность Рихарда связана еще и со страхом: если кто-то будет с ним откровенен, это обяжет его быть откровенным в ответ. Наверное, он пока не мог разрешить себе свободу от этого непосильного обязательства.

Теперь, когда прошли годы и мое тело уже много лет лежит в земле, я понимаю, что его растерянность и была моей неосознанной целью. Ради чего я манипулировал этим парнем? Зачем торопил события вместо того, чтобы спокойно дождаться, когда с течением времени у него естественным образом возникнет ко мне доверие? На эти вопросы у меня нет ответа даже сейчас. Разумеется, Рихарду такая ситуация понравиться не могла.

– Зачем вы рассказываете мне все это? – спросил он.

– Мы не обязаны соответствовать ничьим ожиданиям, – продолжил я нападение, не ответив на его вопрос. – Никто не вправе указывать нам, какими мы должны быть.

Я не понимал, куда меня несло. Я ничего не знал об этом парне – например, не знал, нужна ли ему проповедь. Почему я напролом полез вперед, даже не собрав о нем достаточно информации? Что сидело во мне, заставляя использовать пациентов для решения собственных проблем? Я не мог ответить себе на этот вопрос. Какая-то горячая волна в тот момент поднялась во мне и с упрямым бешенством управляла мной помимо воли. Теперь-то мне легко анализировать самого себя. Смерть очень облегчает самоанализ. Выдержав некоторую паузу, я вышел из спальни, пригласив Рихарда следовать за мной.

За месяц до начала работы с Рихардом я получил письмо из Лондона, в котором родители одного парня сообщали мне о том, что их сын, с которым я работал около двух лет, выпрыгнул в окно четвертого этажа и погиб. Они обвиняли в этом меня. Шокированный смертью парня – я прекрасно его помнил, – я с готовностью принял их обвинение. Я почувствовал, что ощущение вины мне нравится: я как будто ждал подобного повода – он давал возможность атаковать самого себя, унизить, высмеять, растоптать.

Несколько дней я ходил подавленный, на некоторое время отложил практику. Когда недавний случай принес мне Рихарда, я с радостью ухватился за этого несчастного парня и под влиянием чувства вины навязал ему бесплатную терапию. Таким образом за счет Рихарда я частично искупил вину.

Когда я осознал это, меня заинтересовало: почему я с такой готовностью взял на себя вину за этот случай в Лондоне? Почему я не сказал себе, что из двух лет работы этот парень занимался со мной от силы раз десять, а в последний год, после переезда в Лондон, он не занимался со мной вообще ни разу? Почему я не сказал себе, что его несчастные родители, переживая утрату единственного сына, имеют полное право использовать любую возможность для того, чтобы снять вину с самих себя и перевалить ее на кого-то другого?

Я не случайно заговорил о вине его родителей. Я убежден, что в реальности самоубийство человека начинается за много лет до того, как он купил веревку или ступил на подоконник. Если бы родители парня признали это, они тем самым признали бы и то, что кое-что, должно быть, зависело и от них. Они бы поняли, что не передали сыну самого главного навыка жизни, который требуется детенышу единственного на земле разумного вида для того, чтобы этот детеныш выжил, – интереса к самому себе. Или, иными словами, привычки к ежедневному самоанализу. Впрочем, родители не могут передать ребенку то, чего не получили сами.

Мысли об этом могли бы помочь мне освободиться от чувства вины за гибель парня в Лондоне, но освобождаться я, как видно, не хотел. В те годы я еще не знал: чтобы незаметно от себя не переносить на пациента свои проблемы, психоаналитик сам должен пройти терапию у какого-нибудь коллеги. Сейчас-то, наверное, те психоаналитики, которые еще не лежат в земле, а продолжают работать с пациентами над ее поверхностью, уже знают об этом, и такая практика стала общим стандартом.

При жизни я несколько раз встречался с моим другом-психоаналитиком Манфредом Бурбахом – я мог ему довериться, мы обсуждали мои проблемы. Но встречи эти не были регулярными. На одной из них он почти насильно влил в меня огромный бокал красного вина – точно такой же, как однажды влил прямо на улице, когда мы стояли под дождем: вы скоро узнаете об этом – я познакомлю вас с Манфредом. Он ни дня не обходился без красного. И втайне любил насилие.

Постояв немного в растерянности от моего беспорядка и моих откровений о своей юности, Рихард вышел из спальни. Мы прошли обратно в кабинет, а спальня опустела. Впрочем, не совсем: под кроватью, затаив дыхание, оставалась лежать женщина – та самая, что незадолго до этого открыла Рихарду дверь, – моя жена Рахель. Убедившись, что все стихло, она вылезла из-под кровати, отряхнула пыль, в недоумении оглядела окружающее пространство. Бесшумно подошла к шкафу, открыла его. На полках был идеальный порядок.

– Ну и что здесь забито как попало? Покажите мне! – тихо сказала она в возмущении, но этой фразой ее возмущение не закончилось.

* * *

– Мое белье было разбросано на всеобщее обозрение… – сказала Рахель, когда вечером мы с ней лежали в постели.

Я в этот момент был увлечен чтением книги, поэтому поток ее претензий не вызвал во мне ничего, кроме досады.

– Прости, – сказал я. – Это часть моей терапии.

– А Фрейд это одобрил?

Я понял, что книгу придется отложить. Господи, отец наш небесный, я очень люблю свою жену, но откуда берутся в ее голове подобные вопросы? Почему каждое свое ковыряние в носу я должен сверять с Фрейдом?

– Я с ним не советовался. Почему я должен получать на все одобрение Фрейда?

– Думаю, что Фрейд упал бы в обморок, – сказала Рахель.

– В обморок? Что ж, пусть понюхает нашатыря. Фрейда это не касается. Он никогда не считал меня хорошим учеником. Ему будет трудно смириться с тем, что его ученик превзошел учителя.

– Может, тебе надо было актером стать, а не психоаналитиком? – искренне предположила Рахель. – Выступал бы сейчас в каком-нибудь кабаре или водевиле…

Я представил себя в котелке, с тростью, в полосатых штанах, делающим веселое па на сцене кабаре.

– Я не комедиант, – сказал я. – Ты меня унижаешь. Моя миссия – помогать людям.

– Я все же надеюсь, что ты увлечешься каким-нибудь другим методом, и этот кошмар закончится… – сказала Рахель.

Рихард

Склонившись к газовой горелке, ненасытная до чужой крови Гудрун кипятила шприцы в стальной кастрюле. Однажды я видел Гудрун во время ее гипертонического криза. Она лежала на кушетке, вокруг сновали доктора, а черные пиявки сидели у нее на руках и на шее – они сосали из нее кровь. Гудрун в этот момент тихо и сладострастно стонала, ее лицо было красным.

Интересно, в чем логика Гудрун? Какой ей смысл пить кровь из пациентов, если потом эта кровь все равно достанется пиявкам?

Шприцы продолжали звонко танцевать в кипятке. Комната переливания крови наполнялась паром – мне трудно было дышать.

– Я уже сказала тебе – ничего не скажу, – буркнула кровопийца, не отрываясь от наблюдения за кипятком.

– Но почему? – воскликнул я с досадой. – Я влюблен как кролик! Мне нужен только адрес! Учти, ты разрушаешь будущую семью!

– И слава богу, – сказала Гудрун. – Тебе нельзя ни на ком жениться. Ты сделаешь несчастной любую. Ты злой. Вот почему ты не получишь ее адрес.

– Я все равно узнаю, – с усмешкой сказал я и вышел.

Эта девчонка непонятным образом засела у меня в голове, волновала, раздражала, мучила, и я совершенно не понимал, какого черта.

Позже, размышляя с этим так называемым доктором, я кое-что для себя понял. А точнее, понял вовсе не я – это была версия Циммерманна; ему удалось навязать мне ее, потому что ничего лучше мне в голову в тот момент не пришло.

Как я понял позже, в его личной ситуации, о которой я тогда ничего еще не знал, доктор Циммерманн был категорически не заинтересован в том, чтобы я принял простую, естественную и самую напрашивающуюся версию – о том, что эта девушка была просто чудо и ее острая грудь просто вонзилась в мое сердце.

Вместо этого он предложил заумную и вымученную версию, связанную с тем, что девушка в тот момент спасала ребенка. Поскольку в те же минуты я тоже спасал этого ребенка, то какой-то образ мальчика в моей голове все же имелся.

По мысли доктора, где-то в темных и таинственных глубинах моей души образ мальчика-жертвы, нуждавшегося в помощи, слился с образом меня самого – тоже жертвы, нуждавшейся в помощи.

То есть получилось так, что я и есть этот ребенок, которого надо спасать. И значит, эта девушка спасает сейчас меня – примерно так, как спасает своего ребенка обычно мама.

И все это как раз в тот момент, когда сам я недавно остался без мамы и теперь чувствую себя одиноким и попавшим под телегу.

Дополнительным удобством от слияния образов себя и мальчика стало то, что моя кровь в тот момент перетекала в мальчика, и если этими трубками мы с ним слиты в одно целое, значит, кровь моя, в общем-то, никуда от меня не утекает, и жалко мне ее быть уже не должно.

Для доктора Циммерманна это была очень удобная версия, потому что острая грудь девушки и ее милое лицо оказывались в этой картине чем-то лишним и совсем незначимым. Что, в свою очередь, и к радости доктора, вело к возможности замены Аиды на любую другую женщину, лишь бы она спасала малыша. Например, если доводить до абсурда – на клыкастую Гудрун. Получалось, что, если Гудрун будет спасать на моих глазах какого-нибудь мальчика, с которым я себя отождествлю, я точно так же сойду от нее с ума.

Неужели доктор всерьез верил в это? Неужели он мог надеяться, что его дурацкие умственные конструкции окажутся способны отвратить меня от Аиды?

А может, он вовсе не ставил такой задачи? Может, ему просто нравилось, когда его голодный, азартный и не слишком ответственный ум получает хоть какую-нибудь пищу?

Наверное, от этого умственного голода он готов грызть даже камни. Если сказать ему, что на Землю вчера упал какой-нибудь метеорит из космоса, доктор, должно быть, в ту же секунду выстроит целую теорию о том, что дело вовсе не в гравитации, которая притянула камень к Земле, а в том, что бедняга летел один в холодном космосе, никому не нужный, никем не согретый, а тут бац! – и перед ним теплая ласковая планета, кругленькая такая, с волнующими острыми горными вершинами, на которые так и хочется запрыгнуть одним прыжком!

Быстренько сообразив, что планета может заменить ему маму, космический булыжник устремится к ней, а физики, астрономы и прочие дураки, которые знают слово «гравитация», пусть отдохнут за чашкой кофе.

Правда, когда булыжник рухнет на землю, он расплющит этого психоаналитика и оставит от него мокрое место, и тогда больше некому будет рассказывать людям сказки про космическое стремление к материнскому теплу и любви.

Астрономы и физики к тому времени допьют свой кофе, возьмут швабру, вытрут оставшееся от этого психоаналитика мокрое место, и больше ничто не помешает им снова объяснять события мира абсолютно научной и всеми признанной теорией гравитации, а вовсе не глупыми выдумками о тоске по всяким нежностям.

* * *

Итак, Гудрун не собиралась давать мне жизненно важный адрес девушки, а я, разумеется, не собирался оставлять свою судьбу в руках этой кровавой вампирши – я решил написать на нее фюреру.

Если она любительница противоестественного телесного сладострастия с участием черных пиявок, то это явное извращение, а также недопустимое кровосмешение между арийской плотью и паразитами немецкой нации.

Фюрер наверняка этого не одобрит – гестапо ее арестует и увезет в подвал, пиявок отправят в концлагерь, и тогда я беспрепятственно заберусь в ее кровавую картотеку и разыщу там адрес моей несравненной Аиды – чистой и невинной немецкой девушки, у которой коварная национал-предательница Гудрун высасывает арийскую кровь для насыщения черных неарийских друзей.

Вместе с тем я понимал, что пока фюрер спланирует боевую операцию, введет в наш госпиталь войска и устроит в нем ночь длинных скальпелей – арестует Гудрун, изловит расползающихся пиявок, захватит всех прочих обитающих в больнице кровососов немецкой нации, – для всего этого может потребоваться время: враг ведь повсюду, и пока очередь дойдет до нашего госпиталя, ждать, возможно, придется долго.

Однако адрес Аиды нужен прямо сейчас – мое эмоционально-психиатрическое состояние требовало сжать в руке бумажку с этим адресом в ближайшее же мгновение, а в следующее мгновение уже быстро бежать по этому адресу.

Поэтому я решил действовать самостоятельно: пошел на второй этаж – в палаты, где, как я видел, лежат старухи – и не всякие старухи, а только те, кто объединен той опасной группой диагнозов, которая требует настоятельной заботы со стороны острогрудых внучек.

Уже через минуту после быстрого взлета по лестнице я стоял около Эрики – молодой красивой медсестры с тонкой талией, пышной грудью и прямыми светлыми волосами. Она возилась с голым стариком, лежащим на кровати.

Любой, кто впервые взглянул бы на Эрику, мгновенно вспомнил бы мои рассуждения про чемодан денег. Он не смог бы понять, как такая девушка может работать обычной медсестрой. Ведь было абсолютно ясно, что ее истинное место – неустанно и за огромные деньги изображать истинную арийку в патриотических журналах и новостных роликах.

Может, она просто не знает своей истинной ценности? Неужели до сего дня не нашлось ни одного отличного арийского парня, который объяснил бы ей это? Неужели эта высокая миссия доверена небесами исключительно мне? Неужели только я способен вернуть Эрику ее единственной законной владелице – великой Германии?

Она достойна кисти лучших художников рейха. Где они, эти художники? Что они сейчас рисуют? Кувшин? Яблоко? Мертвую курицу?

– Ты смеешься? – с улыбкой сказала Эрика. – Тут очень много старух. И всех навещают внучки. И кстати, визиты внучек никак не связаны с диагнозами их бабушек.

Последняя фраза заставила меня предположить, что Эрика туповата, ведь про диагнозы я сказал просто в шутку. Но тупость не вязалась с такой красотой, поэтому я решил, что Эрика тоже шутит. Или же день был тяжелый и она просто устала мыслить.

– Лучше помоги мне, раз уж ты здесь, – сказала она.

Вместе мы помогли голому старику слезть с кровати и усесться на стоявший на полу горшок. Эрика справлялась с телом старика намного ловчее меня, и по выражению ее лица я даже увидел, что моя неловкость вызвала у неё досаду.

Но моей вины в этом не было – посмотрел бы я на Эрику, если бы она помогала мне в морге: вот бы где выяснилось, кто из нас ловчее. Эрика сразу бы поняла, что трупы – это весьма холодные, жесткие и высокомерные пациенты. В трупах больше характера и упрямства – они себе на уме и с ними невозможно договориться.

Этот старик трупом пока еще не был, его кожа была теплой и сухой, а тело податливым. Я смотрел на него, и в голову вдруг пришла дурацкая мысль: а что, если он и есть мой дедушка? Может, спросить его? Я не знал никого из своих дедушек и бабушек: мама жила совершенно одна и своих родителей никогда не упоминала – как будто их не было.

А ведь дедушки и бабушки – они же где-то есть, и притом прямо сейчас. Если не умерли. Дедушка, к примеру, может сидеть где-нибудь за столом и есть рыбу – ту самую, которую разделывал его внук. Как же я не догадался нацарапать ножом на боку какой-нибудь рыбины: «Привет, дедушка! Это твой внук! Как дела?» Вот бы он удивился!

Старик продолжал сидеть на горшке, а из горшка вырвались в мир еще одни свидетельства того, что он не труп – громкие звуки освобождения кишечника. Мне стало неприятно, я отвернулся. Разумеется, это не мой дедушка: мой не издает таких звуков.

– Извините… – пробормотал старик, пряча глаза.

– Не извиняйся, мое счастье, – сказала Эрика. – Мы ведь с тобой ждали этого целых три дня, эти звуки для меня – просто концерт Моцарта!

Мы помогли старику встать с горшка, Эрика промыла ему зад, мы положили его обратно в кровать. Старик с подозрением покосился на меня. Нет, это не мой дедушка – мой разве стал бы смотреть на внука с таким неодобрением?

– Этого парня я раньше не видел… – с неудовольствием проскрипел старик.

Эрика молчала – она была занята вправлением наволочки.

– Я работаю в здешнем морге, – представился я.

– А что вы делаете в моей палате?

– Пришел познакомиться заранее.

– Не бойся его, Мартин, – сказала Эрика, укоризненно посмотрев на меня. – Ты просрался, значит, в морг тебе еще рано.

Старик благодарно сжал руку медсестры.

– Она сдавала кровь для своей бабушки, – сказал я Эрике. – У нее редкая группа. Как у меня.

– В мою смену таких вещей не было, – сказала Эрика. – Приходи в другую смену.

– Давай посмотрим картотеку крови? – предложил я.

– Если ты не уйдешь прямо сейчас, я прогоню тебя шваброй, – предупредила Эрика.

– Если ты выйдешь за богача, тебе не придется работать, – сказал я. – И тогда ты не будешь так злиться.

С этими словами я ушел. Старик недоброжелательно посмотрел мне вслед. А вообще-то, он выглядел несчастным. Он не хотел, чтобы Эрика вышла за богача – остаться без нее стало бы для старика катастрофой.

Разумеется, дед и сам понимал, что Эрике здесь не место. Здесь должны работать такие, как Гудрун. Или доктор Лошадь. Или моя консьержка. Но если Эрика отсюда уйдет, здесь не останется очарования. Это место опустеет. И тогда этот старик не найдет в себе сил исторгнуть из своего организма все то, что скопилось в нем за три дня и чего мир, черт возьми, давно заслуживает.

Старик из-за этого умрет, и никто даже не заметит этого. Мне стало жалко старика. Просто до слез. Но что поделаешь, так ему и надо. Подыхай, старик. Такие, как Эрика, – не для тебя.

Доктор Циммерманн

Он сидел напротив меня в кресле для пациентов, и это кресло больше не казалось ему неудобным. Минуту назад я объяснил его жалость к встреченному в палате старику. Я предположил, что Рихард увидел в нем самого себя. Еще живой и теплый, но уже высохший и легкий – то есть зависший где-то между жизнью и смертью. Уязвимый и беспомощный, как ребенок. Нуждающийся в тепле и защите. Потерянный, злобный, одинокий. Вот какие прилагательные назвал мне Рихард, когда я попросил его описать старика.

Очень важно, что старик был пациентом, то есть зависимым от чьей-то заботы. Я бы сказал, от материнской заботы. Назвав заботу материнской, я замолчал. Тишина длилась и длилась, в глазах Рихарда появились слезы, но всего на мгновение – он справился с собой и попросил продолжать. Мне в этот момент следовало бы задержать его на этой эмоции, но я не мог – по какой-то причине и самому захотелось убежать из этого мгновения как можно скорее.

Совсем недавно я уже говорил Рихарду о его потребности в материнском тепле – кажется, в связи с его рассказом о какой-то встреченной в больнице девушке: она спасала ребенка, и, по моей версии, в этом ребенке Рихард тоже увидел самого себя.

Жаль, что Рихард высмеял в тот день мою версию, рассказав в ответ какую-то дурацкую историю про выдуманный им космический булыжник. Впрочем, нисколько не жаль – не имеет значения, какие колкости говорит Рихард, потому что имеет значение лишь то, что он чувствует.

А от чувств космического булыжника ему никуда не деться – он сам космический булыжник, и мы оба это знаем. Он может сколько угодно пытаться защититься от этих чувств – например, через насмешки надо мной. Но эта боль ему необходима, и я знаю заранее, что приведу его к ней, несмотря на все его попытки убежать от нее или сделать вид, что этой боли нет.

Местом работы Рихард почему-то избрал больницу – учреждение, где кто-то постоянно о ком-то заботится. Это место, где по коридорам блуждает горе, и вместе с ним – материнское тепло. Не случайно именно здесь работают люди, внутренне готовые это тепло давать. Но разве для всех это тепло? Нет, только для пациентов. А Рихард – не пациент. Зачем он пришел сюда работать? Разве способен он давать?

В тот день, когда Рихард сдавал кровь, кто-то заботился о попавшем под телегу ребенке. А сегодня кто-то заботился о старике. На этот раз источником материнского тепла была некая медсестра по имени Эрика. На своем рабочем месте она привносила в атмосферу нашей планеты определенную часть тепла. Но хватит ли усилий Эрики, чтобы согреть материнским теплом всю планету, каждый ее холодный булыжник? Проблемы с теплом, казалось бы, нет – палящая жара и вызванные ею засухи делают непригодными для жизни огромные пространства земной суши. Но если бы климатологи могли измерить, как на этих пространствах обстоит дело с теплом материнским, мы бы оказались в лютом ледниковом периоде. Почему этого тепла так мало? Почему Рихарду приходится так отчаянно вымаливать свою долю?

Если я правильно понял ситуацию, упомянутая Рихардом медсестра Эрика ни словом не обмолвилась о том, что недовольна жизнью. Она не сказала, что хочет все изменить, бросить работу, удачно выйти замуж. Наоборот, в те минуты, когда он видел ее в больнице, она выглядела радостной. Она, без всякого сомнения, любила пациентов – увлеченно вытирала им попы и при этом напевала веселые песенки. Все говорило о том, что ее работа и жизнь вполне ей нравятся.

А если так, тогда почему же Рихарду так хочется считать Эрику несчастной? Почему он фантазирует о том, что она выйдет замуж и в любую минуту исчезнет?

Я, разумеется, Эрику никогда не видел, но в реальном мире миллионы божественных красавиц годами и десятилетиями моют в больницах унитазы, изнурительно трудятся на шумных фабриках и при этом считают свою жизнь вполне удавшейся.

Я решил, что фантазии Рихарда на тему непредсказуемого исчезновения Эрики могут быть связаны с недавним внезапным исчезновением его матери. Вместо того чтобы переживать собственное горе, Рихарду было легче пережить горе чье-нибудь чужое – например, возможные чувства старика, если у того вдруг не станет Эрики.

Рихард убежден, что в случае исчезновения Эрики старик будет горевать. Но этому нет абсолютно никаких подтверждений! Рихард почему-то не допускает мысли, что старику, возможно, наплевать на Эрику, и если, например, однажды утром вместо Эрики в палате появится Гудрун, старик точно так же полюбит Гудрун.

Если старик зависит от Эрики, он любит Эрику. Если старик зависит от Гудрун, он любит Гудрун. Я вполне готов предположить это. Даже когда Гудрун однажды во время ночного дежурства вопьется зубами старику в шею и начнет пить его кровь, старик будет заглядывать ей в глаза и спрашивать – вкусно?

В конце концов, многие мои сограждане до смерти любили Бисмарка и считали его гением, но когда появился Гитлер, они не менее страстно возлюбили Гитлера, и он тоже стал вдруг у них гением. Кто сегодня опасен, тот и гений. Кто сегодня впился мне в шею и пьет из нее кровь, тому и должно быть вкусно.

Я вполне допускаю легкую и быструю взаимозаменяемость Эрики и Гудрун в душе старика. Однако Рихарду почему-то важно оставаться убежденным, что Эрика является для старика уникальным источником света и даже смыслом его жизни. Откуда такая убежденность при полном отсутствии информации? Запишу-ка я в тетрадь, что отношение старика к своей медсестре Рихард окрашивает в цвета собственного отношения к покойной матери.

Следствием того, что Рихарду легче пережить горе и одиночество старика, чем горе и одиночество собственное, стало вот что. Когда Рихард мысленно говорит старику: «Такие, как Эрика, – не для тебя», этим Рихард говорит себе: «Рихард, твоя мама – не для тебя».

Вот как Рихард пытается узаконить свое горе. Он надеется, что от этого ему станет легче. Увы, горю плевать на законность самого себя.

Думаю, что недавняя драма исчезновения матери не ранила бы девятнадцатилетнего парня так сильно, если бы в его предыстории не имелись более ранние – мне пока неизвестные – эпизоды, когда мама бросает и уходит, оставив ребенка в полном отчаянии. Надо не забыть расспросить его об этом.

Когда Рихард говорит: «Так тебе и надо, подыхай, старик», эти слова Рихард говорит самому себе. И это печально: Рихарду рано умирать.

Запишу еще одно наблюдение: Рихарду нравится образ такой Эрики, которая всеми силами стремится упорхнуть из тоскливой больничной повседневности. То, что этот образ не имеет ничего общего с реальностью, Рихарда нисколько не волнует. Эта фантазия говорит о том, что Рихард сам хочет упорхнуть. Но откуда, куда и почему?

Интересно, а как обстоит дело со мной? Почему мне так близко это желание Рихарда? Не вижу ли я в Рихарде самого себя?

Никаких конкретных путей упорхнуть Рихард в своей жизни пока не увидел. Все его мысли крутились вокруг только одного способа упорхнуть – на тот свет вслед за матерью. Мы с ним еще не добрались до этого, но, видимо, это и есть тот единственный рецепт благотворных изменений жизни, который передала сыну любящая мама – она направила Рихарда решать проблемы ко мне на чердак.

Сама она повесилась в своей комнате, в то время как Рихард выбрал чужое пространство. О чем это говорит? О том, что ни одну комнату на этой планете он не считает своей. Впрочем, как я понял из его слов, он и всю планету не считает своей. Откуда возьмется на этой планете своя комната, если вся планета чужая?

Жаль, что маме Рихарда не случилось обратиться ко мне. Как много таких отчаявшихся людей ходит по свету. Иметь бы волшебную палочку, чтобы заранее оказываться на местах предстоящих самоубийств. Иметь возможность завязать разговор. Поговорить. Уйти. А дальше пусть делает что хочет.

Его матери уже не поможешь – она уже там. Она теперь ходит к другому психоаналитику. Интересно, что он там с ней делает? Я бы на месте ее нового психоаналитика не тратил бы слов – просто обнял бы ее.

Если бы я умел заглядывать в будущее, меня бы удивило, как странно там все переплетется: я спас Рихарда, а он попытается спасти мою дочь. И еще многих людей. Он и меня спасти попытается – просто не получится.

* * *

Портрет своей матери он принес сегодня с собой – я держал его в руках, и выбора у меня, в общем-то, не было: Рихард смотрел на меня, и под его взглядом я должен был рассматривать этот заурядный портрет с надлежащим вниманием и интересом.

Я даже задал пару уточняющих вопросов, высказался о красоте этой женщины, а потом снова молча глядел на портрет. Через некоторое время решил, что достаточно, и отложил портрет в сторону. В конце концов, я собираюсь работать не с портретом, а с тем образом матери, который живет в душе Рихарда. Это два совершенно разных образа: на портрете мама вполне милая, но вовсе не портрет управляет сейчас жизнью Рихарда втайне от него самого.

Рихарду страшно прикасаться к тому образу матери, что живет у него в душе. Поэтому, наверное, он и принес с собой портрет – в надежде, что я увлекусь им и отстану от того, к чему лучше не прикасаться. Увы, этот трюк не сработает.

– Вы остановились на том, что ничего к ней не испытываете, – напомнил я.

– Совсем ничего, – сказал Рихард. – Как будто ее и не было. Мне кажется… Она как будто и сейчас жива. И может в любую минуту закатить мне скандал.

– Часто ссорились? – спросил я.

– Она всегда находила какую-нибудь ерунду. Она всегда меня бесила.

– Чем?

– Не знаю. Лживостью. Тупоумием. Неумением устроить свою жизнь… Я всегда хотел от нее уехать. Просто денег не было. Когда она умерла, это решило все проблемы. Я снял маленькую комнатку и теперь сам себе хозяин.

Его потребность в матери, а также горе от ее утраты никак не вязались со свободой критических высказываний о ней. Я предположил, что он просто обесценивает утрату – чтобы легче было пережить. Позже выяснилось, что у него есть еще один мотив для обесценивания матери – он пытался освободиться от чувства вины за ее гибель.

– Вы сказали, что она покончила с собой после какого-то разговора с вами, – сказал я.

– Да, был разговор, – нехотя вспомнил Рихард. – Но это не связано. И я не раскаиваюсь. Я сказал то, что ей давно пора было услышать.

Я молча записывал его фразы в тетрадь. А когда записал все, что хотел, просто сидел и продолжал молчать. Рихард не понимал моего молчания: попытки интерпретировать тишину заставили его вспомнить свои последние фразы, что заметно разволновало его.

– Чувство вины? – спросил он. – Если вы об этом, то нет, никакого.

Я продолжал молчать.

– Почему вы молчите? – нервно спросил Рихард. – Я же сказал вам – никакой вины!

Я почувствовал, что наступает очень важный момент – пациент взволнован, защищается от каких-то одному ему ведомых обвинений. Очевидно, сейчас пойдут те чувства, что он давно от себя прятал, и я узнаю о невидимой смертельной схватке, которую ведут между собой части его личности… Но моя дочь все испортила.

* * *

Сначала послышался шум. Потом дверь с треском распахнулась, и в кабинет влетела взволнованная Аида. Я тогда еще не знал, что моя дочь была той самой девушкой, которую мимоходом упомянул Рихард, путано рассказывая об эпизоде сдачи крови в больнице.

– Пап, что делать, если камин дымит в дом? – в волнении спросила Аида.

– Я работаю, а ты мне мешаешь, – сказал я.

Аида закашлялась. Позади нее были видны клубы белого дыма. Рихард в потрясении смотрел на Аиду.

– Это ваша дочь? – тихо спросил он.

Аида бросила взгляд на Рихарда.

– Здравствуйте, – сказала она, сразу забыв про дым.

Позже Рахель рассказала, что в кухне Аида обмолвилась: парень, который сидит сейчас у папы на приеме, кажется ей знакомым. Она захотела посмотреть на него и для этого решила осторожно приоткрыть дверь кабинета, чтобы заглянуть в щель. Рахель попросила ее не делать этого и напомнила, что во время сессии с пациентом заглядывать в кабинет нельзя. Аида вынуждена была согласиться, но расстроилась. Рахель предложила Аиде дождаться конца сессии и посмотреть на парня, когда он выйдет. Аида сказала, что это невозможно, потому что конец сессии она не застанет – в три у нее урок музыки, и надо успеть дойти до дома учительницы.

Рахель не понимала нетерпения дочери – этот пациент, скорее всего, пришел сегодня не в последний раз, – Аида наверняка увидит его снова. Или, например, Аида может спросить отца о нем позже – когда вернется после урока.

Однако никакие аргументы Рахели Аиду почему-то не устроили. Она чуть не плакала от досады. К счастью, уже через несколько минут ужасный едкий дым внезапно заполнил весь дом, и Аиде ничего не оставалось, как с воплями ворваться в отцовский кабинет, где она и увидела интересующего ее пациента.

Впоследствии, когда выяснилось, что проблема оказалась в упавшей заслонке каминной трубы, я задался вопросом: почему эта заслонка никогда не падала раньше?

– Привет… – тихо ответил Рихард, увидев Аиду.

Они молча смотрели друг на друга.

– Залей камин водой, – сказал я, нарушив тишину.

Мне не терпелось продолжить сессию: она оборвалась на очень живом моменте, угасшую эмоцию пациента еще можно было восстановить, и я хотел, чтобы Аида убралась отсюда как можно скорее.

– Но если залить водой, камин погаснет! – в недоумении воскликнула дочь.

Я проклял все на свете. Неужели вместо пациента придется заниматься проклятым камином? Зачем вообще его сегодня разожгли – если на улице холодно, а с камином проблема, значит, надо сидеть в холоде!

– Это что-то с трубой, – тихо и уверенно сказал Рихард. – Наверное, заслонка упала. У меня так бывало. Я помогу.

Он быстро поднялся с кресла, и, прежде чем я успел что-либо сообразить, они с Аидой вышли из кабинета.

Я остался один. Некоторое время сидел в кресле и поглядывал на часы. Рихард не возвращался. Я взял в руки портрет его матери и стал рассматривать. Увидел сбоку царапину. Рассмотрел раму. Потом обратную сторону. Поставил на место. Какое глупое положение… Как так получилось, что пациент прервал сессию и вышел из кабинета без моего разрешения? Что он там сейчас делает? Мне выйти или ждать здесь? Если я выйду, будет ли это выглядеть так, будто я за ним гоняюсь?

Я представил, как вхожу в гостиную, а Рихард, завидев меня, бросается дальше, в коридор, в кухню, запирается в ванной, но не тут-то было – я бегу за ним, сдерживая обоснованное негодование, стучу в дверь ванной и строго говорю – тихо, но убедительно: «Рихард, это единственная дверь, все пути отрезаны, у вас нет выхода, вам придется продолжить терапию».

* * *

Никакого дыма в гостиной уже не было. Окно открыто. Рихард и Аида сидели на ковре перед камином. Аида со смехом показывала Рихарду жилку на своем запястье. Он молчал. Она вопросительно посмотрела на него.

– Поверхностная ветвь лучевого нерва, – без запинки выпалил Рихард.

– Откуда ты все знаешь? – удивилась Аида. – Учишься на доктора?

Рихард рассмеялся. Я впервые видел его смеющимся, впервые видел его улыбку. Они прекрасно проводили тут время без меня. Я со своей дурацкой терапией был ему совсем не нужен.

Все перевернулось в моей голове. Зачем я трачу усилия? Может, и всех остальных своих пациентов следует просто сажать на ковре перед камином и устраивать им общение с Аидой? Если она так целебна, я договорюсь с ней, и она каждый раз будет вбегать сюда с криком о пожаре.

Часть денег за терапию пойдет ей, часть в семью. В кабинете я сделаю оранжерею, а бородатых Вундтов и все дипломы сожгу зимой в камине вместе с рамочками – в доме хотя бы ненадолго станет теплее.

Господи, неужели раздражение, которое я так безуспешно прячу от самого себя, – результат моей ревности к Аиде? Или это досада от утраты власти над пациентом?

– Нет, учиться на доктора – это слишком дорого, – ответил Рихард.

– Тогда откуда ты все знаешь? – спросила Аида.

Рихард печально улыбнулся.

– Когда лучшие профессора Берлина каждый день повторяют тебе одно и то же… а лучшие трупы Берлина безмолвно тянут к тебе сухожилия… в надежде, что ты наконец запомнишь их названия… чтобы их отпустили в мир вечного покоя…

С этими словами Рихард в мольбе протянул сухожилия к Аиде, словно он и есть тот труп, который хочет, чтобы его отпустили в мир вечного покоя. Аида рассмеялась, остановила руки Рихарда, положила ладонь ему на грудь. Рихард нежно положил свою ладонь поверх ладони Аиды.

– Грудинно-реберная часть большой грудной мышцы… – печально сказал он, прижимая руку Аиды к своей груди.

На мой отцовский взгляд, это уже переходило все границы.

– А я, между прочим, сижу там и жду! – сказал я.

– Простите… – сказал Рихард.

– Продолжим? – сказал я.

Рихард бросил взгляд на часы.

– Время кончилось, – сказал он. – Мне надо идти.

Рихард поднялся с пола и направился к выходу. Я смотрел ему вслед в полной растерянности.

Спустя минуту я стоял в кухне со стаканом воды. За окном подпрыгивающей походкой уходил Рихард. Я перевел взгляд на эркер своего дома. В окне Аиды шевельнулась штора.

Я бесшумно вошел в комнату дочери. Она стояла у окна и смотрела вниз, прячась от Рихарда за шторой. Никакой спешки на урок музыки не было и в помине. Я подошел и задернул штору прямо перед ее носом. Аида обернулась.

– Я же просил не попадаться на глаза пациентам, когда они приходят в дом, – сухо сказал я.

– Папа, но наш дом горел! Это был пожар! – воскликнула Аида. Глаза ее были полны ужаса.

Я понимал, что чем ужаснее мог быть возможный пожар, тем оправданнее становилось вторжение Аиды в мой кабинет во время работы с интересующим ее пациентом.

– Пожар? – иронично спросил я. – Во время которого ничего не сгорело? Откуда ты его знаешь?

– Мы вместе сдавали кровь, когда к нам приезжала бабушка, – сказала Аида.

Мама Рахели – Леа – действительно приезжала к нам погостить на некоторое время. У нас она попала в больницу, потому что ее лимфоузлы увеличились и болели. К сожалению, выяснилось, что у нее рак крови и помочь ей уже нельзя. Рахели предложили сдать для нее кровь. О том, что после Рахели Аида вопреки правилам – слишком молода для донорства – тоже сдала кровь, она никому из нас не рассказала.

Кровь родственниц на какое-то время взбодрила Лею – она повеселела, и у нее даже возникли силы поехать умирать к себе домой в Мюльхайм.

Ее не стало через полгода. Рахель и Аида были рядом с ней до последней минуты. Они похоронили ее, а через пару лет возблагодарили бога, что Леа умерла естественной смертью – вместо того, чтобы принудительно отправиться на тот свет в рамках каких-нибудь наукообразных государственных программ по улучшению населения Германии.

Аида молча смотрела на меня, машинально потирая руку, из которой недавно брали кровь. Я молча смотрел на дочь.

– Если ты видишь дым, но не видишь огня, – веско сказал я, – надо всего лишь открыть окно. Дым вылетит. Ты могла справиться с этим сама. Если ты не была уверена в своих силах, попросила бы маму.

Я говорил бесспорные вещи. Аида не могла ничего возразить, опустила глаза и помрачнела. Я молчал. Она бросила на меня короткий взгляд, и в ее глазах я увидел тоску.

Я почувствовал, что мое детское существо помрачнело вместе с Аидой. Я подошел и обнял ее. Что это был за дурацкий жест – задернуть штору перед ее носом? Сколько неуважения было в нем, сколько презренной пустой уверенности в своей презренной пустой правоте, сколько упоения своей властью… Откуда это во мне? Кто научил меня этому? Чей подлый голос внутри меня и сейчас убеждал, что задернуть перед ее носом штору было правильно?

Аида

Да, если уж уделять зачем-то внимание таким мелочам… Мне, наверное, действительно стало немного неприятно, когда папа задернул штору перед моим носом. Но вообще-то, я в тот момент не заметила неприятного чувства. А потом быстро забыла. Это же родители, что с них возьмешь?

Возможно, у папы было просто плохое настроение. Например, из-за этого дурацкого дыма, который помешал его работе. Папа же не хотел меня обидеть? Дернул же черт играть с этой заслонкой! Зачем я вообще прикоснулась к ней? Я ведь никогда раньше не делала этого и ничего в камине не понимаю. Когда я была маленькой, мама однажды неловко шевельнула заслонку, и всю комнату заволокло дымом – все забегали, вот смеху-то было!

Днем я сходила на урок музыки. Несмотря на то что опоздала, учительница приняла меня – я объяснила, что в доме чуть было не случился пожар, и это очень ее впечатлило. А вечером мы с мамой раскраивали ткань на кухонном столе.

– Подай сюда ножницы, – попросила мама.

– Мам, я могу до брака начать отношения с мужчиной? – спросила я, выполняя просьбу.

Рано или поздно пришлось бы задать подобный вопрос, а сегодня была самая подходящая минута: этот парень почему-то оставил такое радостное чувство! У него была такая хорошая улыбка… И он так мужественно и бесстрашно вернул на место страшную, черную от сажи каминную заслонку!.. И мы с ним весело смеялись, старыми газетами прогоняя дым через окно гостиной… И он много интересного рассказал про человеческие сухожилия… Как тускло я жила! Как вообще люди могут влачить годы, ничего не зная про свои сухожилия?

Одним словом, после всех этих головокружительных переживаний вокруг пожара и сухожилий откладывать вопрос о возможности добрачных отношений с мужчиной было нельзя ни на минуту.

Я смотрела на маму, ожидая ответа, но она продолжала шить, как будто никакого вопроса не прозвучало вовсе. Наконец она бросила на меня взгляд и тихо сказала:

– И вон те нитки.

Я подала ей нитки.

– Что значит начать отношения? – наконец спросила мама.

– Ничего, – сказала я.

– Совсем ничего?

«Господи, какая же она нудная!»

– Ну, гуляния… поцелуи… – сказала я.

– И все? – удивилась мама.

– Разумеется, все! – возмутилась я. – Как ты могла подумать?

– Не надо так картинно удивляться, – сказала мама. – Ты уже не в молочном возрасте.

Она продолжила шить. Молчание тянулось и тянулось – это, наверное, было маминой тактикой – ждать, что вопрос сам собой как-нибудь снимется. Например, я скажу: «Ну ладно, мамуля, я пошла спать». А мама, уткнувшись в нитки, скажет: «Да-да, спокойной ночи, доченька». Я поцелую ее и уйду в спальню, а утром проснусь, и никакого дурацкого вопроса у меня в голове уже не будет.

Я смотрела на маму. Она подняла на меня удивленный взгляд – оказывается, я еще здесь и почему-то продолжаю ждать ее ответа.

– Если не узнает бабушка, то можно… – сказала мама, уткнувшись в шитье.

От этого коротенького «можно» у меня просто захватило дух и заколотилось сердце. И стало страшно.

– А лучше, если и папа не узнает, – добавила мама.

– Почему? – спросила я.

– Ну хотя бы потому, что это его пациент.

«Откуда она все знает?»

– Мам, но я же не сказала, о ком идет речь.

– Он тебе нравится?

Я почувствовала теплоту и доброжелательный интерес, подошла и обняла маму. Она улыбнулась.

– Ни у кого нет такой прекрасной мамочки, как у меня… – сказала я.

– Просто твоя мамочка прекрасно помнит, как в твоем возрасте сама убежала от родителей с одним мальчиком… – чуть помолчав, она поспешила добавить: – Не советую брать с меня пример.

– Это, конечно же, был наш папа? – спросила я.

– Нет, – сказала мама, продолжив шитье. – Это было за три мальчика до нашего папы.

Ответ мне понравился. Он лишний раз доказывал, что родители, как ни странно, тоже люди. И еще он доказывал, что даже взрослые иногда говорят правду.

* * *

В окно светила луна. В ночной рубашке я осторожно вышла из своей комнаты. Дверь в этот раз даже не скрипнула – с ее стороны очень мило. В коридоре темно. Проходя мимо приоткрытой двери в спальню родителей, я старалась быть максимально бесшумной, и у меня это получилось.

Большинство карточек в картотеке пациентов были старыми, пожелтевшими, а новых – белых, жестких, с еще не истрепанными углами – оказалось очень мало. Я с самого начала смотрела только на новые, поэтому разыскать карточку Рихарда оказалось совсем не сложно. Быстро переписала его адрес, а прочесть еще что-нибудь просто не успела – карточка вдруг выскочила из рук и улетела высоко в воздух: я даже не успела понять, почему мои руки дернулись как от электрического тока. А причиной оказался всего лишь нежный, тихий, любящий материнский голос – вот какой волшебной силой он обладает, когда его совсем не ждешь.

– Ты же не пойдешь туда? – тихо спросила мама.

Она стояла в ночной рубашке в дверях папиного кабинета.

– Куда? – спросила я.

Карточка, описав в воздухе плавную дугу, ударилась о шкаф и подло приземлилась прямо в руки того, кого считала здесь главным. Мама бросила взгляд на адрес, показала карточку мне, и это стало ответом на мой вопрос «куда». Я отрицательно покачала головой – нет, разумеется, я туда не пойду, как можно было предположить такое?

– Тогда зачем? – спросила мама.

Я молчала – просто не придумала, что ответить. Мама подошла к картотеке и вставила карточку на место.

– Иди спать… – сказала она, погасила в кабинете свет и вышла.

Я осталась стоять в темноте. Мама не выгнала меня из кабинета, а оставила в одиночестве в полной свободе. Но обманывать ее доверие нельзя. Я вышла из кабинета вслед за ней.

Мамы в коридоре уже не было – наверное, она уже спала. Я вернулась в свою комнату, забралась в кровать, укрылась одеялом и стала смотреть в потолок. Я пыталась понять, что со мной происходит: никогда раньше не вставала среди ночи, не пробиралась в скучнейшее место в доме – папин кабинет – и не рылась в его скучнейших бумагах.

Эта попытка понять себя так и не привела ни к чему конкретному. Если не считать того, что у себя под одеялом я вдруг обнаружила Рихарда – он лежал рядом и смотрел на меня. Его тело было горячим. Я провела рукой по его волосам, а потом погладила плечо. Потом я решительно отодвинула своего старого медведя, с которым обычно обнималась во сне, и крепко обняла Рихарда. Только после этого я смогла уснуть. Медведь остался лежать в стороне – теперь не я, а он мучился бессонницей и размышлял о своей судьбе.

Доктор Циммерманн

Если бы в тот хмурый день в мой кабинет случайно заглянул кто-нибудь посторонний, он решил бы, что этот уверенный в себе господин и есть истинный хозяин кабинета. А напротив хозяина сжалось какое-то недоразумение – загнанное жизнью существо: это, должно быть, пациент, который пришел сюда, чтобы понять наконец, как ему жить, а все полученные указания старательно записать в свою убогую тетрадочку. Нового хозяина кабинета звали Ульрих, ему было не более пятидесяти. Взглянув на тетрадь, Ульрих недовольно поморщился:

– Уберите это, я не пациент.

Я сразу же послушно убрал тетрадь. Конечно, он не пациент. Особенно учитывая, что вся наша планета – это планета пациентов, и нет ни одного, кто не нуждался бы в психологической помощи.

– Я пришел к вам, потому что с моим сыном что-то не так… – сказал Ульрих и замолчал.

Пауза длилась, а я не мог догадаться – что же не так с его сыном? Хотя, судя по недовольному выражению его лица, я давно уже должен был догадаться. Чтобы воодушевить его продолжить рассказ, я осторожно спросил:

– Что же с ним не так?

Ульрих высокомерно усмехнулся. Весь его вид показывал, что мой вопрос бестактен и я спросил о чем-то недопустимом. Может, мне это всего лишь показалось, а на самом деле в его голове просто-напросто пронеслось пренеприятнейшее воспоминание сегодняшнего утра, когда он в раздражении выдернул из рук своего растерянного двадцатилетнего сына какую-то ужасную, неподобающую открытку.

– Не знаю, – сказал Ульрих. – Не знаю, что с ним не так. И не хочу знать. Вы лучше сами с этим разберитесь.

Я кивнул.

– За счет чего вы меняете людей? – вдруг подозрительно спросил Ульрих. Его взгляд сверлил меня, его голос был сух и отрывист, и мне показалось, что в глаза светит лампа, а я сижу на допросе в гестапо.

– Я? Меняю? Я бы не сказал, что я кого-то меняю… – пробормотал я. – Человек меняется сам, если…

– Не надо уходить от конкретного ответа, – перебил Ульрих. – Я знаю, что вы меняете людей. Как? Каким образом? За счет чего? Вы гипнотизируете?

– Я беседую… – подумав, сказал я.

– Что значит беседуете?

– Задаю вопросы.

– Слабовато, – сказал он.

Привычная в таких случаях волна бешенства сразу же перехватила мне горло и затруднила дыхание. И сразу же включилась столь же привычная и годами натренированная техника избавления от острой эмоции – она снабдила мое бешенство двумя крылышками и позволила ему свободно и легко выпорхнуть через окно – даже несмотря на то, что окно было закрыто.

– Да, вопросы – это слабовато… – согласился я. – Особенно если не принимать во внимание, что это те вопросы, которые люди никогда не задают себе сами.

Ульрих молчал. Разговаривать с ним больше неинтересно – я ждал его сына. Сын появился минут через десять – он ждал в машине, а потом по сигналу отца, поданному через окно моего кабинета, поднялся в дом. Теперь в кресле для пациентов сидел Тео, а Ульрих ждал внизу у машины.

* * *

– У вас были когда-нибудь интимные отношения с мужчинами? – спросил я.

– Нет, – ответил Тео.

– Тогда почему ваш отец решил, что вас интересуют мужчины?

– Потому что это действительно так. Все мои фантазии крутятся вокруг этого… – сказал Тео, глядя в окно.

– Отец в курсе ваших фантазий?

– Нет, разумеется. Но, наверное, он что-то заметил, если привез меня сюда. Он сказал, что не потерпит.

Тео вдруг повернулся ко мне: его взволнованный взгляд был полон надежды.

– Вы мне поможете? – спросил он.

Я не знал, смогу ли ему помочь. Природа его влечения была мне неизвестна. А еще я не знал, какую именно помощь он имеет в виду. Не всегда пациент действительно хочет то, что декларирует.

– Вы хотите избавиться от этого? – спросил я.

– Конечно! – с жаром воскликнул Тео.

– Почему?

– Что за вопрос? Если об этом станет известно, будет вред отцовской карьере. Удар по его репутации. По всей семье. Неужели это не понятно?

Я кивнул. На самом деле мне ничего понятно не было. Ясно, что столь похвальная сыновняя забота о карьере отца и о нуждах семьи должна вызывать одно лишь восхищение. Впрочем, как раз этого восхищения я в себе совершенно не находил.

– Вы мне поможете? – спросил Тео.

– Вы хотите избавиться от этого? – спросил я снова.

– Вы ведь уже спрашивали об этом! – сказал Тео.

– Да.

– Вы разве не получили ответ?

– Получил.

Тео молчал. Я тоже молчал.

– Почему вы молчите? – спросил Тео.

– Я хочу знать, хотите ли вы избавиться от этого, – тихо сказал я.

Тео покраснел. Его руки задрожали от волнения. Когда он почувствовал на глазах слезы, то быстро встал и покинул кабинет.

Первое, что пришло мне в голову, – это интерес к мужчинам как подсознательная попытка Тео привлечь к себе внимание отца. Эту версию косвенно подтверждал факт странной неосторожности Тео, позволившей отцу обнаружить неподобающую открытку. Если бы Тео не хотел, чтобы отец что-то увидел, отец никогда бы ничего не увидел: никакая случайность не помешала бы Тео скрыть то, что он действительно хочет скрыть.

Я встал с кресла и выглянул в окно. Около машины мрачный Ульрих ожидал сына. Тео вышел из дома, нерешительно подошел к отцу. Ульрих спросил его о чем-то. Тео, пряча глаза, ответил. Ульрих посадил его в машину, в раздражении захлопнул за ним дверцу, сел за руль, и они уехали.

Рихард

То, что у мужчин-покойников член стоит торчком – это неправда, ничего у нас после смерти не торчит, можете мне поверить, потому что говорю я вам это не только как будущий покойник и не только как существо уже посмертное, но и как вполне живой девятнадцатилетний работник морга.

Философия этой легенды заключается, наверное, в драматической мужской мечте о том, чтобы даже умирающий мужской организм в последние секунды своей бесполезной жизни сохранил трогательную возможность еще раз бессмысленно продолжить род – например, при подходящем случае конвульсивно впрыснуть зазевавшейся самке последнюю порцию драгоценного генетического мусора.

Трудно, конечно, представить себе подобный уникальный случай. Тут ходишь живой, невообразимо красивый, до боли в животе готовый к любой счастливой случайности, но при этом почему-то абсолютно никому не нужный.

А вот якобы стоит тебе умереть, как со всех сторон, отталкивая друг друга, к тебе устремятся подразумеваемые природой самки: непонятно с чего охваченные безумной страстью к чему-нибудь полумертвому, они разорвут тебя на части, а победительнице достанется награда – девять месяцев изнурительной беременности, мучительные роды, а также почетное звание гордой продолжательницы человеческого рода на Земле.

Продолжательница будет объявлена почетной, потому что легенда, видимо, имеет в виду ситуацию, когда этот полупокойник остался последним мужчиной на планете, и впрыснуть жизнь в самку стало на нашей Земле больше некому.

Хорошо, допустим, что на планете почему-то остались одни самки, и поэтому деревенеющий прямо на глазах любовник резко взлетел в цене. Но тогда снова возникает вопрос: где были эти самки раньше?

Мой очередной мертвенно-синий любимец лежал голый на обшарпанной каталке в пустом зале морга. Я стоял рядом с усопшим и большой деревянной линейкой измерял его детородный орган. Следуя полученному от природы дару доброты и щедрости, я пытался улучшить его убогие показатели, но сантиметров получалось позорно мало.

– Не слишком… – пробормотал я. – Как ты жил с этой проблемой?

– Что ты делаешь? – вдруг послышался в гулком зале чей-то строгий мужской голос. Я бросил быстрый взгляд на покойника – его губы не шевелились. Я оглянулся.

Гюнтер. Он появился так неожиданно, что мне впору было выронить линейку и подпрыгнуть – подобно Аиде, среди ночи пойманной матерью за поисками моего адреса. А я ведь думал, что здесь совсем один. Откуда он взялся?

– Не видишь, что я делаю? – огрызнулся я. – Член ему измеряю.

– Зачем? – строго спросил Гюнтер.

– Исследую расовую статистику.

Линейкой, оскверненной прикосновением к мертвому синему члену, я с усмешкой указал на портрет фюрера, висевший на стене в неуместно пышной раме прямо над трупами.

Торжественность смерти, которой были исполнены холодные лица лежащих в ряд покойников, прекрасно рифмовалась с нордической торжественностью фюрера, устремившего психиатрический взгляд в далекое будущее великой Германии.

– Во-первых, я запрещаю тебе насмехаться над нашим фюрером, – сказал Гюнтер. – Хочу заметить, что ты позволяешь себе это не в первый раз.

– Прости, Гюнтер, – сказал я, изобразив искреннее раскаяние. – Я забыл о твоих святых чувствах.

– Предупреждаю – я напишу на тебя руководству больницы.

– Клянусь, больше не буду. Я ведь и сам понимаю, что фюрер велик… Хотя не настолько, чтобы не нуждаться в твоей защите.

– Запомни, негодяй: когда я умру, не смей подходить ко мне с этой гадкой линейкой, ты понял?

Мне на мгновение представилось, что Гюнтер уже умер, лежит голышом на каталке и вдруг в раздражении соскакивает с нее, злобно ломает деревянную линейку об колено и бросает в меня обломки.

– Не волнуйся, Гюнтер, – сказал я. – О твоих сантиметрах никто не узнает. Я буду свято хранить эту тайну – я всегда на стороне тех, кому есть о чем волноваться.

Гюнтер, красный и трясущийся от гнева, бросил в меня перчаткой, но я успел увернуться.

– Гюнтер, я тебе сочувствую, но смерть сделает тебя совершенно беззащитным, – сказал я с огромной болью и сочувствием. – Прими это. У тебя нет никаких гарантий, что ночью я не разрисую твой труп свастиками.

Мертвый Гюнтер, теперь разрисованный свастиками, спрыгнул со своей тележки и бросился за мной.

А в реальности – живой взбешенный Гюнтер бросился ко мне и попытался схватить за шиворот, но мне удалось вырваться: выбегая из морга, я захлопнул дверь прямо перед его носом.

* * *

Мужественные немецкие моряки смотрели из-под руки в морскую даль. Они были нарисованы на афише фильма «Эмден» – мы с Аидой только что вышли из кинотеатра после его просмотра. Моряки на афише были так необыкновенно красивы и мужественны, что нетрудно было представить, как сурово делятся они друг с другом красотой и мужественностью в их тесных каютах во время дальних морских переходов.

Был теплый летний вечер, я обнял Аиду и поцеловал ее… Мы шли мимо уличных кафе; за столиками при свечах сидели люди… Мне было спокойно и радостно – рядом с Аидой жизнь почему-то казалась прекрасной. Возникла мысль привести ее сейчас домой, осторожно положить на кровать, медленно расстегнуть на ее груди пуговицы, а потом нежно прикоснуться к ней губами…

– Ты с кем-нибудь спала когда-нибудь? – спросил я.

– Нет. А ты?

– Никогда.

Вот тут мне следовало бы замолчать… Но понял я это слишком поздно.

– Я хочу спросить… Женщины, они ведь, наверное, обсуждают такие вещи…

Все спуталось в моей голове. Зачем я сказал это? Почему мои страхи управляют мной помимо воли? Как теперь остановиться?

– О чем ты? – спросила Аида.

– Нет, забудь… – сказал я.

– Но ты ведь хотел что-то спросить, – сказала Аида.

– Да, но… Я больше не хочу об этом спрашивать.

– Не бойся. Спроси. Я уверена, что, если что-то хочется узнать, надо спрашивать обязательно.

Я колебался. И победила смелость, а не разум…

– Мужской член… – сказал я. – Он какой длины должен быть?

Аида молчала. Похоже, она была потрясена. Мной овладела досада. Господи, зачем? Как я мог произнести это грубое слово? Я все испортил! Как я теперь докажу ей, что намерения мои были искренние и светлые?

Она бросила на меня взгляд, и мне сразу же стало ясно, что наши отношения закончены. Я увидел, что, хотя она еще продолжает идти со мной по улице, ее здесь уже нет, мы расстались, она ушла – обратно в свой мир, в прекрасную и умную семью, где ни у кого не вылетают из уст необдуманные слова.

Мне стало очень горько. В глазах защипало от горячих слез.

Но – удивительное дело – Аиду, оказывается, нисколько не смутил мой вопрос: она вдруг ответила. Да так легко и спокойно, как будто ее спросили, который час.

– Не знаю. Честное слово. Тебе, наверное, лучше спросить об этом своего папу?

Я не мог поверить своим ушам – я не отвергнут! У меня сразу же отлегло от сердца. Катастрофа отменялась. Разумеется, о таких вещах надо спрашивать папу, а не девушку, которую провожаешь домой романтической лунной ночью. Или, например, друзей можно спросить. Господи, почему у меня нет папы? Почему у меня нет друзей?

Мы подошли к ее дому. Аида поцеловала меня и скрылась в подъезде. А я пошел домой. Я шел и представлял, как она появляется у себя дома. На пороге ее встречают улыбающиеся папа и мама. В ее спальне ждет хрустящая постель со свежим бельем. Она уютно сжимается под одеялом, сдерживая восторг от окружающей свежести, чистоты, волшебных ароматов. Разве уличному псу место на этих простынях? Нет, его место в одинокой вонючей конуре – на грубой лежанке, которую никто не менял ему уже давно. И не поменяет, потому что тот, кто менял, лежит теперь в земле. Сам он тоже себе не поменяет – псы не спят на простынях.

В этот момент, ощутив себя уличным псом, я вдруг засомневался в том, что не отвергнут: я вдруг понял, что Аида отреагировала на мой неподобающий вопрос именно так, как нужно реагировать воспитанной культурной девочке: она сделала вид, что ничего не произошло.

Сама она, разумеется, мгновенно приняла решение порвать со мной, но мне предстоит узнать об этом только завтра, потому что разрыв должен произойти красиво. Завтра она начнет избегать меня, выдумает благовидные предлоги, и я никогда не узнаю правды.

И это правильно – зачем уличному псу слышать правду, если он, честно говоря, и сам ее знает? Аида абсолютно права – именно так и надо рвать отношения с уличными псами.

Я решил помочь Аиде. Ей не придется выдумывать благовидные предлоги. Я сам больше никогда у нее не появлюсь – сам прекращу отношения. Зачем я вообще их затеял? Девушка из хорошей семьи. У нее есть папа и мама. Такой девушке полагается не плохой, а хороший мальчик. У которого тоже есть папа и мама. И который тоже спит на свежих простынях. И которого не волнуют идиотские вопросы про член. И которому не хочется никого убивать.

Я шел по безлюдной ночной улице. Все уже спали, и мне казалось, что я единственный, кто живет в этом городе. От всех мыслей на душе сначала было горько, но потом пришла странная свобода – мне даже легче стало от решения разорвать с Аидой. Стало предельно ясно, что Аида мне не подходит: эта девочка из другого мира. Мне нечего там делать, я там чужой, инородный, этот союз искусственный, ничего хорошего из него не выйдет.

Да, я уличный пес, и что? Если меня тяготит мое одиночество, надо просто найти себе другую псину. Такую же, как я, – облезлую, злую, одинокую. С ней мне будет спокойно. Зачем я лезу в мир людей? Я так устал от них. И устал от несвойственной мне роли – роли человека.

С этими мыслями я вернулся к себе в комнату и уснул на удивление спокойно и быстро: это было косвенным доказательством того, что решение принято правильное.

Доктор Циммерманн

– Я никогда не буду членом образцовой немецкой семьи. Не хочу продолжать движение к могильному камню с милой для всех надписью.

Тео замолчал. Я тоже молчал, записывая его слова в тетрадь.

– А что взамен? – спросил я.

Тео рассеянно провел рукой по лбу. В недоумении посмотрел на меня.

– Хочу поехать в Гамбург… – сказал он.

– Почему в Гамбург?

– Пойду в порт. Там есть гостиницы для моряков. Я хочу попробовать это. Я хочу жить…

В глазах Тео появились слезы.

Мы помолчали.

– Что вы сейчас чувствуете? – спросил я.

– Злость. Восторг. Не понимаю – как я смог разрешить себе это?

Тео смотрел на меня, ожидая ответа. Он был удивлен, растерян, слезы блестели в глазах. Я продолжал молчать – эмоция пациента для своего развития требует времени, и в эти моменты ничего говорить не надо.

– Запомните это чувство, – сказал я через некоторое время. – Оно ваше. Никто не вправе отнять его у вас.

Тео молчал, пытаясь примириться с новым для него удивительным фактом – он имеет право на жизнь.

После ухода Тео я взял лейку для полива цветов и выглянул из окна гостиной. Внизу увидел Ульриха – он, как обычно, ожидал сына, прогуливаясь около своей машины. Нетерпение, раздражение, досада – все это угадывалось в его резких движениях, переменах поз, поворотах головы.

Я понимал его чувства – тратить драгоценное время на ожидание своего гадкого утенка возле какого-то сомнительного заведения, которое исправно принимает деньги, но при этом не дает никаких гарантий того, что сыну будут должным образом вправлены мозги: об этом ли мечтал отец, когда размышлял о его будущем?

Услышав скрип двери, Ульрих оглянулся, увидел Тео и зло усмехнулся – при виде сына лицо отца всегда приобретало выражение недовольства и брезгливости. Ульрих, как и в прошлый раз, с насмешливой услужливостью открыл дверцу – чтобы, когда сын залезет в машину, преувеличенно громко захлопнуть ее, оскорбленно сесть за руль и уехать.

Однако в этот раз все пошло не так – Тео шел к отцу не обычной неслышной походкой, а решительным шагом, и смотрел он почему-то не в землю, а прямо на отца. Подойдя к машине, Тео не сел в нее, помедлил… Ульрих продолжал смотреть на сына в насмешливом недоумении, потом бросил взгляд на часы, взял Тео под локоть и подтолкнул к машине. Но Тео внезапно отпихнул руку отца и пошел прочь.

Ульрих растерянно смотрел вслед, а потом вдруг перевел злобный взгляд на мое окно. Я совсем не ожидал этого. Застигнутый врасплох, я быстро сделал шаг назад и попытался спрятаться за штору. Однако из-за спешки наступил на нее, штора и карниз с треском полетели вниз; я попытался выбраться, но запутался в складках материи и упал. Лейка, вырвавшаяся из рук, перекувырнулась в воздухе и залила меня водой.

Одного лишь взгляда Ульриха оказалось достаточно для того, чтобы обмотать мои ноги шторой, дать по башке карнизом, повалить меня на пол и сверху полить водичкой. Парализованный и растерянный, я лежал в луже на полу. С легкостью сделав свое дело, Ульрих сел в машину и решительно уехал – с улицы донеслись рев мотора и визг шин.

Услышав грохот карниза и мои проклятия, Аида вбежала в гостиную. «Папа, что случилось?!» Она оказалась расторопнее Рахели, которая, поглощенная спицами и шерстью, продолжала вязать в дальнем углу гостиной. Аида помогла мне выпутаться из шторы и подняться на ноги. На пол с меня стекала вода.

– Как это я так упал? – искренне удивился я. – Надо же… Никогда так не падал.

– Пап, можно тебе рискованный вопрос задать? – спросила Аида.

Я кивнул. Разумеется, риска лучше избегать, но если отец в трудную минуту застрял в шторе и не смог выпутаться без помощи ребенка, как теперь не выразить ему благодарность?

Вообще, очень важно, чтобы отец не боялся рискованных вопросов своего чада: надо не скрывать от него истину, а быть мудрым наставником, ведь бесценная отцовская мудрость потом на протяжении многих лет поможет ребенку принимать правильные решения и находить выход в трудных ситуациях в будущей самостоятельной жизни. За щедрые крупицы мудрости благодарное дитя долгие годы будет хранить чувство признательности к отцу, уважения к нему, а светлую память о нем передаст своим детям, внукам и правнукам. Вот почему я был полностью готов к любому рискованному вопросу своего ребенка.

– Пап, а какой длины обычно бывает у мужчины член? – спросила Аида.

В гостиной повисла тишина. Рахель бросила внимательный взгляд на дочь и снова уткнулась в свое вязание.

– Член?.. – растерянно переспросил я. Я не знал, как эта крупица бесценной отцовской мудрости поможет моему ребенку принимать в будущем правильные решения.

– Да, – сказала Аида. – Имеет ли это какое-то значение?

Рахель бросила на меня быстрый взгляд и снова уткнулась в вязание.

– Современная наука склоняется к утверждению, что размер не имеет никакого значения, – сказал я и бросил быстрый взгляд на Рахель.

Современная наука знаете чем хороша? В ней всегда найдется любой ответ и даже целая куча взаимоисключающих ответов на любой случай.

Некоторое время Аида молчала… Видно было, что она что-то обдумывает, но боится спросить.

– А с какой стати тебя вдруг заинтересовало это? – спросил я.

– Ну… Это заинтересовало не меня.

– Да? А кого же?

Прежде чем ответить, Аида бросила быстрый взгляд на Рахель. Рахель молча вязала.

– Рихарда, – сказала Аида.

– Вот как? – сказал я. – Моего пациента? И каким же образом тебе стал известен круг вопросов, который волнует Рихарда?

– Мы… встречаемся, – сказала Аида.

Я был растерян. Бросил взгляд на Рахель. Она продолжала вязать.

– Странная ситуация… – пробормотал я. – Мой пациент… Моя дочь… А я ничего не знаю. Рахель, ты знала?

Рахель неопределенно пожала плечами.

Аида

– Так и сказал? – спросил Рихард, когда мы вечером гуляли по улице.

– Да, – ответила я. – Он сказал, что размер никакого значения не имеет.

Мне было странно, что Рихард с таким трудом сегодня дал уломать себя выйти погулять. Обычно он очень радовался, когда мы проводили время вместе. Но сегодня у меня впервые возникло чувство, что я навязываюсь и что не очень-то и нужна ему. Что ж, проверю свое впечатление еще раз; а потом, может быть, еще раз. И если впечатление укрепится, я с Рихардом расстанусь. Я не собираюсь тратить свои чувства на отношения, в которых кто-то нужен мне больше, чем я ему…

– Так отвечают все, у кого у самих… не особо гигантский… – пробормотал Рихард, глядя куда-то вдаль.

Больше мы об этом не разговаривали. После прогулки он проводил меня домой. А следующее утро оказалось просто ужасным. Мы с папой завтракали. Папа мрачно смотрел в газету. В тишине висело звенящее напряжение. Я старалась смотреть к себе в тарелку, чтобы не встречаться с ним взглядом. Настроение было хуже некуда. Ни один кусок не лез в горло. Мама стояла к нам спиной – она возилась у плиты. Но я была уверена, что она и спиной чувствует напряжение.

– Прости, папа… – наконец выдавила я из себя. – Я… Я не хотела…

Я замолчала. Почему извиняться всегда так трудно? Особенно если не знаешь за что.

– Нет, я ничего не понимаю! – взорвался папа, в возмущении отбросив вилку и отклеившись от газеты. – Гитлер хочет присоединить Австрию, эсэсовцы врываются в кабинет австрийского канцлера Дольфуса, требуют от него отставки, он отказывается, и тогда они его убивают! Но самой главной новостью в нашей семье становится размер моего члена! Почему всех так волнует мой член? Рахель, ты ничего не хочешь сказать?

– Это были не эсэсовцы, – спокойно сказала мама, продолжая возиться с посудой в раковине. – Пишут, что это были австрийские гвардейцы.

– Ты в своем уме?! – воскликнул папа, багровея.

На него было страшно смотреть. Его глаза горели, волосы торчали во все стороны. Отбросив салфетку, он в раздражении вскочил из-за стола.

– Гитлер финансирует Ринтелена, это же ясно! – воскликнул он, энергично жестикулируя. – Это были эсэсовцы, переодетые в австрийских гвардейцев! Никем другим они быть просто не могли!

Вытирая раковину, мама смиренно молчала. Это было очень мудро – ее молчание отрезвило папу, он немного успокоился, перевел дух.

– Нет, я понимаю, – сказал он тише. – Мы не можем повлиять на приближающийся аншлюс Австрии. Нас, как мыслящих людей, это бесит. Но давайте посмотрим правде в глаза! Давайте честно скажем себе, что ни на Австрию, ни на размер моего члена мы повлиять не можем! Зачем тогда обсуждать? Зачем без конца его мусолить?

В столовой стало удивительно тихо. Никто не издал ни звука. Казалось, ни я, ни мама не дышим.

– Да, у меня далеко не самый большой член, – вдруг сказал папа в полной тишине. – И что? Почему моя дочь так болезненно интересуется этим вопросом?

– Просто в твоей дочери просыпается женщина, – спокойно сказала мама. – Ее начинает волновать все, что связано с вопросами пола. Что в этом болезненного?

Папа повернулся и стал молча смотреть на меня. Он смотрел и смотрел не отрываясь – так удав смотрит на кролика. Через некоторое время его глаза покраснели, он начал растерянно моргать, но все равно не отводил взгляда. Признаться, это было тяжелым испытанием – мне стало неуютно. Чего он хочет во мне увидеть? Как во мне просыпается женщина?

– Да, папа, – не выдержала я. – Это вполне безобидный интерес! Просто я передала Рихарду твою фразу о том, что размер члена не имеет значения… Тогда Рихард и предположил, что твой член может оказаться… не особо гигантским.

Повисла ужасающая тишина. Все замерли. Даже мамины руки перестали водить тряпкой по дну раковины. Папино лицо стало красным, у него перехватило дыхание, руки задрожали.

– Опять этот Рихард! – взорвался он так, что в доме зазвенели стекла. – Везде этот Рихард! Какого черта ты обсуждаешь с ним мой член?

Папина энергия передалась и мне, я почувствовала, как голова стала горячей, а тело словно ударили электрическим током. Я поняла, что, если немедленно не выплесну энергию обратно в окружающий мир, она сожжет меня и оставит лишь угольки.

– Папа, я не обсуждала с ним твой член! – в возмущении закричала я.

Это прозвучало так громко, что мама поморщилась и приложила к ушам полотенце.

– Ты же сам сейчас сказал, что он у тебя не слишком! А Рихард об этом просто догадался! При чем здесь я? Я ни слова не сказала Рихарду о твоем члене! Ты… Рихард… Чего вы оба ко мне прицепились? Сами разбирайтесь с вашими членами!

Меня трясло от волнения, но эти восклицания мне понравились – даже несмотря на то, что они вылетели сами как-то неожиданно, – я ведь нисколько их не планировала.

Так происходит всегда. Почему я никогда не знаю заранее, каким словам предстоит из меня вылететь? Откуда они берутся? Эта непредсказуемость ужасно неудобна: получается, что я несу ответственность за то, чем нисколько не управляю.

Я заметила пока только вот что: любым моим словам предшествуют какие-то неясные ощущения, переживания, чувства, и они так же неопределенны, как облако или туман: можно не заметить даже то, что эти неясные ощущения вообще имеются.

Ясными они становятся только после того, как превращаются в слова – приобретают четкие границы, и тогда не заметить их никак невозможно. Жаль, что я не понимаю, как происходит превращение тумана в слова.

А если туман не превратится в слова, он, наверное, так и умрет никем не замеченным? Мне почему-то кажется, что именно так и умирает большинство переживаний на нашей планете. А люди даже не подозревают, что они что-то пережили… А если человек даже не подозревает, что он что-то пережил, что он знает о самом себе? Есть ли он? Каких действий от него ждать? Опасен ли он?

После моего взрыва папа выглядел перепуганным и подавленным. Он, наверное, не ожидал такого отпора, но мне было плевать – кровь стучала в голове, и я была сейчас в таком состоянии, что могла завалить быка голыми руками. Моя нога отбросила мешавший стул, я решительно вышла из кухни и хлопнула дверью.

Доктор Циммерманн

Когда Аида ушла, я устало сел на стул. Бросил взгляд на Рахель. Она стояла спиной ко мне и с преувеличенным усердием вытирала и без того сухую раковину. Я почувствовал опустошенность – силы оставили меня… Вообще, чертовщина какая-то – Австрия, выкрики из радиоприемника, разбитые стекла магазинов… Эти тайные встречи Рихарда и Аиды… Жизнь, летящая непонятно куда… И на фоне всего – моя тихая, планомерная и спокойная работа с каким-то пациентом, который почему-то имеет мнение о моем члене.

* * *

Рихард сидел в кресле, я – напротив. Свой постыдный член я упрятал под старую тетрадь, лежавшую на коленях. Я был разбит, голова совершенно пуста, мысли разбегались в разные стороны. Мы молчали, и молчание это длилось уже достаточно долго.

Рихард в очередной раз бросил на меня вопросительный взгляд: может быть, он сказал что-то такое, что требовало ответа? Я понял, что надо все же найти в себе силы сосредоточиться.

– Извините… – вымолвил я. – Голова немного кружится… Итак, вы сказали, что хотели ее смерти…

– Да, хотел… – устало ответил Рихард. – Но когда ее не стало… Мне так не хватает ее теперь…

Рихард замолк. Я терпеливо ждал, когда он заговорит снова.

– Все ее последние дни – от того нашего разговора и до самой ее смерти – она была со мной так ласкова… Обнимала… Просила за что-то прощения… Столько ласки я не видел от нее за целую жизнь…

Рихард заплакал… Я молчал. Он вытер слезы, продолжил:

– Эти последние дни мы совсем не ругались. Она купила мне в подарок этот пиджак… Я думал, что теперь так хорошо будет у нас всегда… Но оказалось, что это были просто ее последние дни… Она уже все решила… Нет, тот разговор… Я убил ее?

– О чем был разговор? – спросил я.

– Я устал… Я больше не могу… В следующий раз…

Рихард поднялся и вышел…

Я поднялся вслед за ним, но из кабинета выходить не стал: подошел к столу и записал в тетради, что Рихард движется в сторону признания чувства вины за смерть матери. Раньше он боялся приближаться к этой теме, считал ее опасной, а чувство вины просто отрицал. Изменение меня воодушевило, потому что без освобождения от чувства вины мы с ним не смогли бы двинуться дальше.

Дверь кабинета после ухода Рихарда осталась открытой. Через нее я увидел зеркало – в нем отражалась кухня и видна была Аида, помогавшая матери месить тесто. Дочь с интересом бросила взгляд в коридор и увидела Рихарда, проходившего мимо. Взволнованный Рихард даже не повернул голову в ее сторону. После того как дверь за ним закрылась, донесся тихий диалог между Аидой и Рахелью.

– Мам, я обязана выйти замуж за еврея? – спросила Аида.

– Ты же знаешь – если твой муж окажется немцем, бабушка будет против, – ответила Рахель.

– А ты?

– Мне все равно.

– А ты сможешь поговорить с бабушкой?

– Зачем?

– Чтобы ей тоже стало все равно.

– Портить отношения со свекровью? Нет, в мои планы это не входит, – ответила Рахель, немного помолчала и добавила: – А что, уже назревает?

– Нет, – ответила Аида, – просто спросила.

* * *

– Я пригласил вас, чтобы получить отчет о происходящем с моим сыном, – сказал Ульрих.

Мы сидели за столиком на террасе ресторана и обедали. Я предвидел, что разговор будет не из приятных, но не мог отказать во встрече человеку, который платит.

– Работа продолжается, – ответил я. – Я не имею права рассказывать вам подробности.

– Что значит не имеете права? Вы обязаны рассказать! Я его отец!

– Ваш сын – не продолжение вас, – напомнил я. – Он отдельная личность.

Ульрих посмотрел на меня как на ребенка, в которого приходится вдалбливать элементарные истины.

– Вы обязаны вкладывать в его мозги то, что говорю вам я, понятно?

Я молча глядел в тарелку.

– После вашей работы с Тео ситуация только ухудшилась, – продолжил Ульрих. – Он стал пропадать куда-то. На днях я выяснил, что он зачем-то ездит в Гамбург. Зачем? Что там происходит? Вы что-то знаете? Вы обязаны рассказать мне – я вам плачу.

– Платите вы, но мой пациент – он.

– Если мы сейчас не договоримся, я не буду платить, – сказал Ульрих.

Нет, вовсе не печаль я в этот момент почувствовал. Тоску. Это была тоска и глухая злоба. А еще можно добавить чувство безысходности и отчаяния.

Работать с его сыном бесплатно я не собирался. У меня уже есть бесплатный пациент, его вполне достаточно. Но бросать терапию с Тео из-за того, что за нее не платят, резать по живому – это было бы очень больно. Я вложил столько труда, творчества, энергии. Ну и что мне делать? Убить этого господина прямо сейчас, в ресторане? Но ведь мертвый он уж точно платить не будет.

Так уже бывало, когда терапия по каким-то причинам внезапно прекращалась, а я помимо воли продолжал оставаться в мысленных диалогах с пациентом. Знаете, это было мучительно.

Я знаю, что это непрофессионально. Знаю, что надо освободиться, проработать зависимость с помощью Манфреда, но я неидеален – так и не собрался к Манфреду. Наверное, я почему-то не хотел освободиться – хотел продолжать страдать.

Сидя напротив Ульриха, я вынужден был признать, что у меня так и не получилось стать безупречной психоаналитической машиной. Я почувствовал, что, даже если Ульрих перестанет мне платить, вполне вероятно, что я могу принять решение все равно продолжить работу с его сыном – бесплатно.

Я хотел работать за деньги. Когда чувствовал готовность продолжить работу бесплатно, то ощущал себя бессильным заложником чего-то, что сильнее меня. И эта несвобода меня угнетала. Это тоскливо – быть заложником.

Мое самое настоящее личное горе – что на нашей планете нет системы бесплатной терапии для каждого, кому она требуется. Терапия относится к элементарным потребностям человека – таким, как хлеб, вода, воздух, сон, спасение на воде и на пожаре.

До тех пор, пока люди не поймут себя, они не будут знать, почему они из века в век истребляют друг друга миллионами. Не узнают, почему, несмотря на то что все вокруг воспевают любовь, главными чувствами на нашей планете уже больше сотни лет остаются страх, тоска и злоба.

Наилучшая иллюстрация – именно этот надутый тупой индюк. Я делаю для его сына больше, чем делает он сам. Я веду сложную и опасную борьбу за его жизнь – я пытаюсь вырвать его Тео из лап смерти.

Да, именно так – этот господин думает, что мы занимаемся возней вокруг неподобающих открыток и спасаем отцовскую карьеру? Нет, на самом деле мы спасаем Тео от смерти на том самом этапе, когда она уже сжала свои холодные пальцы на его горле: Тео этого пока не знает и его отец тоже, а я это уже вижу – я уже видел трупы таких молодых людей. Один лежал на мостовой у шестиэтажного здания, другой – в горячей ванной родительского дома, а третий на гостиничной лестнице с иглой в локтевом сгибе. Труп Тео я тоже вижу – он висит в особняке Ульриха где-нибудь в оранжерее, среди крупных листьев тропических растений. И теперь этот надутый индюк вдруг заявляет, что перестанет платить мне за терапию его сына? Да ради бога!

Я почувствовал усталость. Вдруг осознал, что у меня стало слишком много врагов в борьбе со смертью: люди, нация, государственная машина, бодрая крикливая пропаганда, сам Тео с его больной системой ценностей, в которой на первом месте стоят интересы кого угодно, кроме собственных. Нет, я не буду работать бесплатно.

Я встал из-за стола. Фраза Ульриха о том, что он не будет платить за терапию сына, была последней в нашем диалоге. Он сначала не понял, зачем я встаю, – он понял это только тогда, когда я бросил деньги на свободное место около своей тарелки. Он не ожидал, что я могу уйти так просто и так непочтительно, – даже не взглянув на собеседника и не попрощавшись.

* * *

Когда я вернулся домой, Рихард уже ждал меня. Он сидел в гостиной и с аппетитом поедал пирожки, которые утром испекла Рахель, – перед ним стояло большое блюдо, на котором возвышалась целая ароматная гора. Рахель стояла напротив и с улыбкой смотрела на Рихарда.

– Вкусно? – спросила она.

Рихард кивнул.

Раздеваясь, я бросил неодобрительный взгляд на Рахель.

– Извините, Рихард, я немного опоздал, – буркнул я. – Вы можете пройти в кабинет.

Рихард поднялся и, дожевывая пирожок, пошел за мной.

– Ваша жена вкуснее печет… чем пекла моя мама, – сказал Рихард, сидя в кресле для пациентов.

Я кивнул уклончиво.

– Я понимаю, вы не можете судить – вы не пробовали, – он задумался и продолжил: – В тот вечер у нее все сгорело. Это неудивительно. Она сама начала скандал. Как и всегда. Сначала в очередной раз обвинила меня в том, что она не замужем… Это пояснять?

– Если можно, – сказал я.

– Если бы я хорошо учился, был одаренным успешным мальчиком, отец, разумеется, перешел бы жить к нам. Но я не стал вундеркиндом и поэтому не выполнил задачу, ради которой меня родили. Это было сказано мне прямым текстом.

Я записал это в тетрадь – скорее не для того, чтобы сохранилось, а для того, чтобы немедленно разделить хоть с кем-то свой беззвучный крик – хотя бы с тетрадью.

– Потом я снова услышал, что, если бы она заранее знала, какой я окажусь бестолковый, она бы вообще меня не рожала. Своим рождением я парализовал ее: я много плакал, часто болел, но в результате так и не умер. Все это помешало ей получить профессию: стать медсестрой, или швеей, или счетоводом – я так и не понял, кем она хотела стать.

Я слушал и безостановочно записывал его слова в тетрадь.

– Эти разговоры я слышал с самого детства, – продолжал Рихард. – Я никогда не возражал: что я понимал во взрослых вещах? Но к тому вечеру я, наверное, что-то все же понял… Или просто устал от этого?.. Я впервые ей ответил. Я попросил не перекладывать на меня ответственность за свою жизнь: не делать меня виновным в том, в чем виновата она сама.

Я перестал писать…

– Мама сначала опешила, – продолжил Рихард. – Она, наверное, не ожидала. Потом взвилась, стала кричать. Я говорил с ней спокойно и тихо. Фразы вылетали из меня так, как будто я репетировал их целый год. Совершенно без эмоций, как из пулемета. У пулемета же нет эмоций? Нет, пулемет – это слишком быстро. Это был телеграф. Я сказал ей, что она ничтожество. Что она ни на что не способна. Что она никому не интересна…

Рассказывая об этом, Рихард побледнел, его глаза зло сузились, руки начали трястись, пальцы переплелись от волнения.

Я взял стакан с водой и сделал глоток – волнение охватило и меня тоже.

– После моих слов она как-то сникла. Отвела глаза. Сказала, что хочет спать. И ушла из комнаты. Несколько дней она была тиха и спокойна. Впервые в жизни ласкова. Мне даже показалось, что теперь она меня любит…

Рихард замолчал. Я терпеливо ждал, когда он заговорит снова. Через некоторое время он продолжил:

– Но вечером, когда я вошел к ней в комнату… Ее там уже не было. Когда она ушла от меня – два часа назад? Четыре? Вместо нее там висело… Ну, вы понимаете… Это была уже не она.

Он замолчал. В его глазах заблестели слезы. Если бы я мог в тот момент заглянуть в душу Рихарда и увидеть то, что возникло у него перед глазами, я увидел бы мокрое ночное шоссе – он рассказал мне об этом позже. Вдали по шоссе удалялись красные огоньки машины. Слышалось взволнованное дыхание ребенка. Ему было три или четыре года. Панически колотилось его сердце. Когда огоньки исчезли, осталась только тишина, кромешная темень, шорохи ночного леса. И в этой темени, где-то за спиной ребенка, – вдруг оглушительный, пугающий треск ветки. Он заставил ребенка вздрогнуть и оглянуться…

Мы молчали. Я не хотел ничего говорить.

– Она никогда не любила меня, – тихо сказал Рихард.

Он бросил на меня взгляд, как бы ища сочувствия и подтверждения своим словам, но я не дал ему ни того, ни другого – любую мою реакцию он мог интерпретировать сейчас по-своему, и это был бы уже не Рихард в чистом виде, а Рихард, отражающий меня и мою реакцию. А может, этими рассуждениями я просто защищался от того, чтобы не разволноваться.

– Она же знала, что у меня нет никого, кроме нее! – выкрикнул Рихард в отчаянии. В его глазах дрожали слезы. Он в волнении вскочил с кресла и выбежал из кабинета.

Я закрыл тетрадь, проложив текущую страницу карандашом. Поднялся с кресла, полил цветы из железной лейки и пошел в кухню. Рихарда в квартире уже не было, дверь за ним осталась распахнутой, я подошел и запер ее.

В кухне Аида помогала Рахели месить тесто. Первое, на что я обратил внимание, – это пустое блюдо от пирожков.

– Он съел все? – спросил я.

– Нет, – ответила Рахель. – Два последних доела Аида. Я сожалею, что тебе не осталось.

– Вовсе не обязательно закармливать пациентов пирожками, – сказал я. – Это неправильно. Вы вмешиваетесь в процесс терапии.

– Пирожками? – в недоумении спросила Рахель.

Мне трудно было рассказывать ей, как связана терапия Рихарда с поеданием пирожков и почему не следует мешать одно с другим. Я тогда еще не знал, что через какое-то время все равно придется возвращаться к теме этих пирожков, давая объяснения о них под охраной автоматчиков.

Утром следующего вторника я сидел в кабинете и поглядывал на часы. Кресло пациента пустовало. В дверь заглянула торжествующая Рахель.

– Видишь? – весело сказала она. – Сегодня я не испекла пирожков, и он не появился. Он приходит на мои пирожки, а не на твою терапию.

– Он не может знать заранее, испекла ли ты пирожки, – сказал я.

– Думаю, не учуяв сегодня никаких ароматов, он развернулся уже на лестнице, – весело сказала Рахель и скрылась за дверью.

Я отложил тетрадь, поднялся с кресла и принялся поливать цветы.

* * *

Я увидел его снова только осенью, когда листья уже облетели. Рахель попросила купить рыбу, я пошел на рыбный рынок и приобрел большую, тяжелую, серебристую; не могу назвать вам ее – плохо помню породы рыб. Память, знаете, и без того загружена, а тут еще и это надо помнить? Камбалу я отличу – она расплющенная, а лицо у нее скособоченное, как у нашей соседки Этель, что живет на углу. Угря тоже отличу – он похож на змею. Но все остальные породы – они для меня просто рыба. С какой стати я должен держать в памяти еще и рыбный отдел?

Прошу не думать, что я в беспамятстве. В каком возрасте был пациент Лемке, когда его папа начал регулярно целовать гениталии своего мальчика – это я отвечу вам без запинки, если вы разбудите меня даже ночью: ему было шесть. Что сказала мама, когда ее дочь впервые пожаловалась, что отчим к ней странно прикасается, я тоже прекрасно помню: «Не придумывай – все это твои фантазии. Если он уйдет, нам будет нечего есть». Но помнить названия рыб? Нет уж. Наш продавец и без меня прекрасно знает, какую рыбу предпочитает покупать Рахель. Достаточно того, что я помню возраст своей дочери – даже несмотря на то, что он коварно меняется каждый год. Так что договоримся, что, когда я встретил Рихарда, я нес просто рыбу.

Я возвращался домой, а впереди на влажном тротуаре какой-то работник в непромокаемом фартуке и перчатках мыл ящики из-под рыбы. Я хотел просто обойти его – так, чтобы он меня не забрызгал: в ящиках оставалось полно чешуи, и вместе с водой она тоже оказалась бы на мне – вот почему в центре моего внимания была эта вода с чешуей, а вовсе не лицо человека.

Работник, заметив меня краем глаза, быстро отвернулся и спрятался за ящики. Только тогда я бросил на него взгляд… и опознал Рихарда.

– Здравствуйте… – сказал он.

– Вы сказали, что работаете в морге, – сказал я.

– Здесь тоже.

– Вы бросили терапию.

– Да, – сказал он.

– А я ждал вас.

– Извините, что не сказал. Решил не продолжать.

– Почему?

– Ну… Не люблю воспоминания… Не верю в эти разговоры.

– Вы прервали живой процесс, понимаете? Я забыл предупредить, что я за это убиваю?

Я не должен был говорить так: только ему решать, ходить ко мне или нет. Но он не задумывался о своих правах, и это давало мне возможность манипулировать – он растерялся, его глаза забегали; он не знал, что ответить, и даже без рентгеновского аппарата было видно, как хозяйничает в нем сейчас чувство вины.

Впрочем, Рихард мучился недолго: наша замечательная эпоха помогла ему избавиться от чувства вины даже лучше, чем помог бы психоаналитик, – она предложила Рихарду прекрасную, универсальную и бесплатную психологическую защиту. Эта защита носилась в воздухе над всеми жителями Германии, нетерпеливо выискивая любого, кому вдруг сможет оказаться полезной.

– Я прочитал в газете, что к психоаналитикам-евреям ходить вообще нельзя.

Я внутренне восхитился изобретательностью Рихарда и его способностью быстро привлекать актуальные внешние ресурсы для защиты: если мы продолжим терапию, это обещало быстрое продвижение.

– Почему? – спросил я.

– Евреи пользуются тайным психическим воздействием. Типа гипноза. Они захватывают управление человеком и порабощают его.

– Но уже поздно, – успокоил его я. – Вы у меня уже побывали. Вы порабощены. Мои щупальца уже у вас в мозгу. Бросать терапию теперь бессмысленно.

Рихард усмехнулся, но ничего не ответил.

– Мы даже не поговорили с вами про то, что случилось у меня на чердаке… – сказал я.

Теперь-то я и сам понимаю, что ошибся, – нельзя было упоминать про чердак. Но слова вылетели и все испортили.

– Не стоит говорить, – сказал Рихард. – Это был просто случай. Просто случай. Знаете, лучше бы вам действительно от меня отцепиться. Честное слово. Спасибо, что попытались. Да еще и бесплатно…

Мы замолчали. Я уже понял, что проиграл и что разговор окончен: он никогда больше не придет ко мне. Самым уместным было бы сейчас как можно быстрее попрощаться и уйти.

– Ну что ж, тогда до свидания? Мы закончили?

В глазах Рихарда вдруг мелькнул страх.

– Ну, наверное, я, вообще-то, мог бы заглянуть к вам еще разочек… – неуверенно сказал он.

Я знал, что он позарез во мне нуждается: он был по-настоящему одинок в этом мире, а я был единственным, кому он интересен как есть – злой, неудобный, отталкивающий, со всеми безрадостными рассказами, неуместными и неправильными чувствами, глупостью и болью.

К этому я прибавил бы и то, что мой возраст в его восприятии примерно соответствовал отцовскому, и это обстоятельство могло наделять наши отношения дополнительным содержанием.

Но если все это так, почему он бросил терапию? Это оставалось для меня загадкой.

– Смысл? – спросил я.

– Наверное, чтобы вывести вас на чистую воду, – усмехнулся он.

– Зачем вам это?

– Ну, любопытство… Чтобы помешать вам обманывать людей.

– Что вам эти люди?

– Вы правы – люди меня не волнуют. Пусть обманываются. Мне, наверное, самому интересно.

– Ну что ж, можем друг друга поздравить: у каждого есть интерес.

– А ваш? Он в чем?

– Наверное, хочу доказать себе что-то. Увидеть, что я сильнее вашей проблемы. Хочу победить.

– Но вы рискуете проиграть.

– Возможно. Я готов получить то, что мне полагается.

Рихард молчал. Он уже почти готов был сдаться, но какая-то часть его личности продолжала зло и упорно сопротивляться идее возобновления терапии. Поэтому когда в его голову пришла новая идея, которая могла все разрушить, он с радостью за нее ухватился, и я заметил, что лицо его ожило и озарилось.

– Вам, наверное, не слишком нравилось, что я встречался с вашей дочерью?

«Ах, вот оно что? Да, тут у него шансы есть…»

– С чего такое предположение? – осторожно спросил я.

– Аида рассказала.

– Да, мне не нравилось, что вы встречались, – честно ответил я.

– Вы же профессионал – вы видите меня насквозь. Вы наверняка уже поняли, что я неблагодарное животное. Могу укусить руку дающего. Если мы возобновим терапию, я снова буду видеться с Аидой. Только вы можете защитить от меня свою дочь.

Я растерялся. Разумеется, мое существо яростно противилось отношениям радостной, лучистой, легкой Аиды с этим мрачным тяжелым мешком с психологическими проблемами. Я не хотел, чтобы она тащила этот мешок на себе. А еще я понимал, что, если их отношения возобновятся, шансов на вмешательство у меня будет очень мало – Аида просто не станет меня слушать.

Этот парень ставил меня перед ужасным выбором.

Но если мои благородные попытки приведут к тому, что он согласится продолжить терапию, тогда получится, что я готов заплатить за это сомнительное предприятие своей дочерью Аидой, притом добровольно. А он, благородный сказочный рыцарь, желающий спасти принцессу, сейчас по-хорошему меня об этом предупреждает.

Разумеется, я сразу же отверг навязанный выбор. Пусть подыхает, разговор окончен.

Когда я понял, что принял решение, мне стало легче. Я не спасатель. Зачем вообще я цепляюсь к этому парню? Что за бес в меня вселился?

Теперь, отдыхая наконец от самого себя в тихом саду посмертного спокойствия, я размышляю, что в те дни следовало поговорить с Манфредом, и тогда могло бы выясниться, что я вовсе не единственный человек на планете, кто мог бы помочь Рихарду. На каком основании я назначил себя на эту роль?

А еще могло выясниться, что Рихард вовсе не нуждается в моей помощи и нисколько не балансирует между жизнью и смертью, а значит, я назначил себя великим благородным спасателем совершенно безосновательно, и в этом случае идея оплаты за его терапию с помощью так называемого счастья моей дочери выглядит не только бессмысленной, но и абсурдной.

Не говоря уже о том, что Рихард и Аида, как ни парадоксально, могли оказаться друг с другом вполне счастливы, а значит, никакая это была бы не расплата, а наоборот.

Но я, должно быть, по каким-то причинам не хотел осознавать все это. Поэтому я и не пошел к Манфреду. Ну а если я не пошел к Манфреду, тогда какой смысл впоследствии удивляться, что эсэсовские ботинки Рихарда будут бить меня по голове, когда я буду лежать поперек пыльной сельской дороги?..

Как только я окончательно и бесповоротно утвердился в решении, что с терапией Рихарда навсегда покончено и тянуть его канатами к счастью я больше не буду, мой рот, к изумлению моих ушей, вдруг произнес:

– Ваш день – вторник. Время прежнее.

Вот так. Сказал и не поперхнулся. Рихард растерянно смотрел на меня. Он понял, что утратил последнюю надежду на то, что действительно никому не нужен.

Я поперся по улице со своей дурацкой безымянной рыбой. Рихард растерянно смотрел вслед. Уверен, что такого идиота он видел впервые в жизни.

Рыба, которую я нес, была большой и тяжелой. Каждую минуту она стремилась выскользнуть из бумаги – мне приходилось постоянно ее перехватывать, и это было ужасно неудобно. Как их носит Рахель? Почему у рыбы на спине не предусмотрена какая-нибудь ручка – например, как у чемодана?

Согласитесь – уже сто тысяч лет главенствующим биологическим видом на нашей планете является человек. Численность любого другого вида на Земле, будь то корова или курица, зависит только от того, насколько любезна она человеку. Если человеку нравится корова с большим выменем, будут выживать только те коровы, вымя у которых огромно. Человеку нравится курица, которая сносит по яйцу в минуту? Теперь у нас только такие курицы.

А лично мне нравится рыба, у которой на спине ручка, – чтобы нести, легко помахивая ею, как чемоданчиком или портфелем. Почему до сих пор не выжили только рыбы с ручками?

В этот момент я понял, что природе безразлично, откуда взялись факторы, к которым должен приспособиться биологический вид – главное, чтобы он к ним приспособился. Если возникнут условия, при которых будут выживать только удобные для транспортировки евреи с ручками, эволюции будет все равно, по каким государственным законам все теперь хотят только удобных евреев и почему никто не хочет неудобных. И тогда рано или поздно начнут рождаться евреи с ручками.

А что, если этот процесс уже идет и мы просто не замечаем его? Перехватив скользкую рыбу в другую руку, я пощупал у себя за спиной – между лопаток. Рука дотянулась с трудом, но стало ясно, что никакой ручки там еще нет. Я с беспокойством оглянулся по сторонам, и мне, признаться, стало страшно: я ведь понимал, что новые расовые законы предполагают евреев с ручками. Тот факт, что я еще без ручки, делает меня недостаточно удобным, а значит – снижает мои шансы на выживание.

Однако уже в следующее мгновение я решил, что мир вокруг прекрасен и данную ситуацию я по непонятной причине всего лишь драматизирую – никто евреев никуда не перемещает и ручку нащупывать пока еще рано.

Я оглянулся по сторонам, и то, что увидел, прекрасно этот взгляд подтвердило: на подоконниках буйно росли цветы, откуда-то доносилась приятная музыка, за столиком уличного кафе две милые старушки пили кофе и кормили птичек, а неподалеку от них элегантный мужчина цветами встречал женщину, пришедшую к нему на свидание. В стороне от улицы располагался парк больницы: там росла мягкая пушистая травка, на скамеечках грелись на солнышке пациенты и мирно читали газеты с последними новостями…

* * *

Если исходить из того, что позже рассказал Тео, он в тот день лежал голышом в широкой двуспальной кровати в номере маленькой гостиницы по улице Штайндамм в Гамбурге, а рядом с ним лежал его друг Курт – Тео был знаком с ним уже более двух месяцев.

Курт моложе Тео, он работал моряком на рыболовном судне и выглядел как простой крестьянский парень – он казался Тео простым, естественным, радостным, а также уверенным в себе и всегда спокойным. Тео рядом с ним казался самому себе каким-то изломанным, тревожным, несчастным, затравленным и подавленным.

Тео выше Курта, однако по росту они казались одинаковыми: у Курта спина прямая, а Тео сутулился – вот что их уравнивало.

Фигура Курта казалась Тео более крепкой, гармоничной и привлекательной, чем его собственная, – своей фигуры Тео стеснялся: он казался себе слишком тонким, бледным, нежным. В отличие от Курта, он никогда не позволял себе расхаживать по гостиничному номеру голышом, а если раздевался и ложился в их кровать, то делал это быстро и сразу же прятался под одеялом.

Фигура Курта – более уверенного в себе и мускулистого, чем Тео, – больше отвечала стереотипу государственной пропаганды: везде рисовали именно таких, как Курт. В парках стояли скульптуры с подобными фигурами – в крепких руках с рельефными венами они держали флагштоки, ружья, шестеренки.

А такими, как Тео, чаще рисовали евреев. В каждой газетной карикатуре, в каждом сутулом худом еврее Тео видел себя. В конце концов он оказался этими карикатурами так затравлен, что ему стало чудиться, будто все окружающие тоже видят в нем еврея – даже когда он просто идет по улице.

Евреи, разумеется, были разными – и толстыми, и румяными, и крикливыми, и уверенными в себе, но все это не имело для Тео никакого значения – один проклятый образ из газеты, случайно попавшейся ему в руки, до такой степени пронзил Тео, до такой степени напомнил ему самого себя, что с тех пор Тео находился в постоянном страхе и каждую минуту ждал разоблачения.

Каждому прохожему Тео хотел доказать, что он не еврей. Но он не знал как. У евреев были желтые звезды, а у Тео не было, но отсутствия желтой звезды недостаточно. Тео ловил на улице случайно брошенный взгляд, терялся и понятия не имел, можно ли этому взгляду что-то противопоставить.

Чувство беспомощности угнетало и злило. Он думал о том, что государство должно как-то защитить его от подобной ситуации – например, если есть желтая звезда, наряду с ней должна быть какая-то антизвезда, какой-нибудь белый крест, например, или свастика – люди могли бы нашить их на себя добровольно, а также иметь в кармане подтверждающий сертификат. И тогда, взглянув на такого человека на улице, никто уже не подумал бы, что он может оказаться евреем – даже если худой и сутулый.

Некоторые гражданские по собственной воле носили повязку со свастикой поверх рукава пиджака или значок в петлице, но Тео этого не хотелось – ему больше подошел бы какой-нибудь простой и скромный знак арийской этнической принадлежности, а не слишком яркий и кричащий знак принадлежности политической – подобная принадлежность, по его мнению, более подходила толстошеему варварскому простонародью с крепкими кулаками – Тео не хотел ассоциировать себя с бездумно боготворящими фюрера простолюдинами с одной извилиной в голове.

Постоянный страх и напряжение так утомили Тео, что он ужасно разозлился на евреев. Их рисуют в газетах, их не любят. Почему они не сделали так, чтобы их все любили? Зачем они вообще есть? Ему очень захотелось, чтобы их не стало. Как только всех их уничтожат, из газет сразу же исчезнут карикатуры, и к Тео снова вернется законное право на бледность, сутулость, худобу – словом, на самого себя. По какому праву евреи посмели внешность Тео сделать в общественном восприятии еврейской?

Тео даже не заметил, что одновременно с надеждой на истребление евреев он стал мечтать о том, чтобы не стало заодно цыган, инвалидов, людей нетрадиционной ориентации. К последним он себя не относил – отношения с Куртом он считал чем-то отдельным, индивидуальным, особенным и никак не относящимся ни к какой более широкой категории.

В постели Курт был грубоват, он бесцеремонно поворачивал дело так, как нужно ему, и Тео это устраивало – ему нравилась чья-то власть, уверенность, нравилось подчиняться и быть ведомым. Курт восхищал Тео тем, что тот знал, чего хочет, и ясно ощущал свое право вообще чего-то хотеть – у Тео этого права не было.

Тео удивляло жизнелюбие, практичность и детская бесхитростность Курта – когда они касались интимных тем, он называл вещи своими именами, говорил просто и естественно, не подбирая слов и не используя стыдливых иносказаний. Курт легко рассказывал о предыдущих любовниках, а скованность и стыдливость Тео смешила его и вызывала иногда досаду.

Тео не мог понять, откуда в Курте естественность, легкость, радость и бесстрашие. Разве он не видит, как все опасно и рискованно? Разве не видит, как страшен мир? Разве не понимает, что все надо шифровать, скрывать, прятать? Разве не чувствует он свою незаконность, ущербность, уродство, свою неправильность с точки зрения даже самой природы, не говоря уже о точке зрения законов Третьего рейха?

А что, если Курт искренне не понимает, в каком мире живет? Разумеется, не понимает. Тео решил, что причиной внутренней свободы Курта может быть только одно – его плачевные интеллектуальные способности.

Гуляя по ветреным просторам Гамбурга, Тео пришел к выводу, что такой человек, как Курт, мог выжить только здесь, в этих ветрах. А в берлинских переулках Курт, наверное, не выжил бы…

Тео казалось странным и удивительным, что гомосексуальный мир Гамбурга – при всей постоянно крепнущей силе национал-социализма – продолжает уверенно жить своей жизнью. Тео даже подумал, что Гамбург словно волшебной стеклянной стеной отделен от всего, что есть вокруг назидательного, недовольного, строгого и мрачного – того, что так высокомерно по отношению к многообразной живой жизни и так уверено в правоте запретов, в которых обязаны жить другие.

Многие годы Тео догадывался, что мир, альтернативный берлинскому, где-то все же существует. Может быть, при надлежащем усердии его можно было разыскать даже в самом Берлине. Но приблизиться к нему Тео боялся даже мысленно, не говоря уже о приближении физическом.

Теперь неожиданно для себя Тео вдруг оказался в самом сердце альтернативного мира. Это произошло неизвестно как, по недоразумению – всего лишь потому, что его вечный страх отвлекся на что-то, зазевался и на несколько мгновений потерял бдительность.

За эти несколько странных мгновений Тео успел купить билет на поезд, приехать в незнакомый город и теперь ходил по его продуваемым ветром холодным улицам и, не веря своим глазам и ушам, вдыхал новый воздух – с жадностью и любопытством.

Как это могло произойти? Почему многолетний страх, не ослабевавший ни на секунду и державший Тео в напряжении днями и ночами, вдруг потерял бдительность? Где это случилось? Не в кабинете ли доктора Циммерманна? Или позже, на улице, возле отцовской машины?

Вопросы оставались без ответа, а все, что оставалось Тео, – наслаждаться неожиданно свалившимся на него счастливым компромиссом.

* * *

Гамбург благодаря морским портам будто не ощущал себя частью твердокаменной Германии – он жил как часть огромного мира.

Своим духом он был ближе к соседней Голландии, чем к Германии, – его порты были открыты всем направлениям света. Каждый корабль приносил сюда свежий ветер чужих обычаев и верований, странных способов жизни, удивительных заморских блюд, непонятных идей, психологий, философий.

Никакая единственная и бесспорная истина не могла устоять под напором свежего ветра: сталкиваясь с другими, она оказывалась уже не единственной, не бесспорной, она вынуждена была защищаться и спорить с огромным количеством альтернатив.

Она злилась, огрызалась и, как правило, проигрывала – даже не потому, что какая-то истина оказывалась лучше, а просто потому, что существование в течение некоторого времени в качестве единственной и бесспорной ослабляет любую истину, и она утрачивает навык защищать себя, теряет гибкость, затвердевает, становится ломкой.

Царством как раз такой негибкости и ломкости, в противовес Гамбургу, Тео воспринимал Берлин. Единый центр государственной мысли был составлен из строгих и внушительных правительственных зданий, собравшихся вокруг Вильгельмштрассе – этот мир знаком был Тео с детства: никакому легкомысленному ветру не позволялось разгуляться в его переулках и коридорах.

Этот мир добровольно закрыл себя от свежего воздуха. Все, что оставалось его обитателям, – дышать исключительно собственными идеями: они рождались прямо здесь – в духоте Вильгельмштрассе, и здесь же умирали – от врожденной нежизнеспособности.

Будучи уже мертвыми, они продолжали циркулировать в этих переулках и коридорах: в виде бумажек с гербами и печатями они разлетались отсюда по всей стране уверенными безапелляционными приказаниями о том, как надлежит жить людям, а также объемным перечнем строгих наказаний – за нежелание жить как указано.

Тео вспомнил: когда он иногда гулял по Вильгельмштрассе, ему казалось, что он задыхается, – он не мог найти причин и хоть как-то объяснить себе это странное ощущение. Оно посещало его именно там. Его даже к врачу водили, но никаких причин не выявили, и кончилось тем, что доктор посоветовал ему пить минеральную воду, делать глубокие вдохи и физкультурные упражнения.

Так Тео узнал, что есть врачи, которые убеждены, что минеральная вода и особые физкультурные движения способны облегчить психосоматику национал-социализма.

Подобную нехватку воздуха Тео ощущал и в коридорах отцовского ведомства, а иногда и в стенах родного дома. Маленький Тео тогда не думал о том, что свежие идеи не любят духоты. Дышать ему разрешалось только теми идеями, которые уже были тщательно проверены – то есть теми, которыми уже дышал кто-то другой. Только сейчас, через много лет, повзрослев и разрешив себе дышать свежим воздухом Гамбурга, Тео осознал и почувствовал это.

Тео вполне допускал мысль о том, что Берлин, возможно, тоже был многолик. Но Тео никогда не соприкасался ни с каким другим Берлином, кроме предложенного отцом, – просто не мог знать того свободного, ироничного, остроязыкого Берлина, каким он был всего несколько лет назад и каким он и сегодня, наверное, еще оставался где-нибудь в неведомых далеких закоулках.

Беседуя с Тео, я записал в тетради мысль о том, что он, по сути, и не жил никогда в истинном Берлине – он жил в доме отца, общался с узким кругом тщательно отобранных людей – тех, кто был допущен в семью: как правило, это правительственные чиновники, военачальники, хорошо проверенная вышколенная прислуга. В условиях жесткой изоляции, строго соблюдавшейся в течение всей жизни Тео с самого детства, он неосознанно распространил свойства дома, в котором рос, на окружающий мир.

Тео не имел права заводить новых друзей, если они не одобрены отцом. А так как отец был недоволен всеми друзьями без исключения, у Тео их просто не завелось.

Тео не имел права запирать дверь своей комнаты. Отец в любую минуту мог войти к сыну без стука, мог порыться в его шкафу, столе, карманах, а если Тео лежал в кровати, отец мог сорвать одеяло, чтобы убедиться, что руки Тео не занимаются там ничем постыдным, недостойным и неприемлемым для арийца. Все это и было для Тео городом Берлином – царством запретов, страхов и постоянного напряжения.

Теперь, разрешив себе Гамбург, Тео понял, что обожает этот живой, непослушный, неправильный город, где живут такие, как Курт – тоже живой, неправильный, непослушный.

Здесь и самому не так страшно быть непослушным. Здесь, не раздумывая, готовы были даже с жизнью расстаться, если понадобится защитить свое маленькое неправильное счастье – и вовсе не потому, что жизнь малоценна: просто любую другую жизнь здесь считали смертью.

Только в Гамбурге Тео впервые показалось по-настоящему абсурдным, что общество вторгается в личную жизнь человека, лезет к нему в постель и строго регулирует его интимное поведение. А ведь в Берлине это казалось Тео нормальным.

Тео понимал, а точнее – интуитивно чувствовал, что обществу, вообще-то, плевать на то, что и как делает человек со своим партнером за закрытыми дверями спальни. Главным продуктом этого вторжения должно было стать вовсе не выполнение каких-то норм и правил интимного поведения, а чувство страха, вины, ощущение своей неправильности и незаконности.

Воспринимая себя ущербным, неудавшимся, неполноценным, человек отказывал себе в праве на защиту личных интересов и с готовностью поступался ими в угоду интересам общественным. Отказ от защиты личных интересов и должен был стать самым важным результатом государственного вторжения в интимную жизнь.

* * *

В Берлине таких мыслей к Тео прийти не могло. Там Тео иногда даже боялся думать – казалось, что его мысли кто-то слышит. Тео с самого детства хорошо знал, что не имеет никакого права на закрытое от всех пространство. А если нет ощущения права – нет и внутреннего протеста.

Тео смутно понимал, что, возможно, островки свободы могли существовать где-то в мире и кроме Гамбурга, и каких-нибудь других мальчиков там растят как-нибудь совсем по-другому, и никакой особой уникальности в недавно открытом для себя Гамбурге для таких мальчиков нет. Но Тео почти никогда не выезжал из Берлина: он всего лишь несколько раз ездил с родителями на отдых в сонную Померанию, на остров Рюген, где единственным ярким детским впечатлением оставалась добрая сухая старушка, сидевшая однажды на пляже в плетеном кресле в своем полосатом купальнике.

Тео до сих пор прекрасно помнил ее – по крайней мере, счел нужным рассказать мне о ней, а я потрудился сделать запись в тетради – нисколько не предвидя, какие чувства будет испытывать Ульрих, когда впоследствии завладеет этой тетрадью и прочитает воспоминания сына.

В тот день маленький Тео бродил по пляжу. Когда он взглянул на старушку, она улыбнулась ему, поманила и протянула конфету. Тео хотел взять ее, но в этот самый момент старушка, потрясенная, должно быть, своей неожиданной добротой, а может, просто красотой белокурого маленького Тео, внезапно замерла, дыхание ее остановилось, конфета неподвижно застыла в ее руке, а голова свесилась набок.

В следующее мгновение конфета выпала из ее рук в песок. Тео смотрел на старушку, а потом опустил взгляд на конфету – она лежала в песке, но была в бумажной обертке, так что ее вполне еще можно было съесть.

Тео ясно осознавал, что конфета изначально предназначалась ему и только ему – он был единственным человеком на этой планете, кто доподлинно знал, какова прижизненная воля старушки. Вот почему, не прибегая к помощи никаких адвокатов по наследственному праву, Тео спокойно сел на корточки, взял упавшую конфету, развернул ее, уверенно сунул в рот и с наслаждением закрыл глаза.

С моря дул холодный ветер. Подлая смерть, забрав старушку в такой неподходящий момент, сделала все, чтобы забрать у маленького Тео эту конфету, но нет, маленький Тео не растерялся, он оказался хитрее смерти – он не позволил ей лишить себя подарка.

Маленький Тео стоял на холодном пляже с закрытыми глазами, по его рту растекалась нежная сладость, и он ощущал полное право на эту сладость – она полагалась Тео потому, что он просто есть, он существует, он маленький, милый, красивый ангелочек, он прелесть и загляденье, он солнышко, принц и волшебство, и он всем нравится – вот почему ему полагалась конфета. А вовсе не потому, что он правильно держит руки под одеялом – старушка ведь понятия не имела о том, где и как он держит руки.

Никакая смерть не имела права отнять у Тео этот положенный ему яркий и выразительный знак безусловной любви – маленький, наполненный волшебной сладостью, нежный и упоительный – как сам Тео…

Ах, как отличался тот далекий образ Тео от нынешнего – образа слишком бледного, слишком худого, слишком неправильного – образа презренного сутулого еврея, который безнадежно греховен во всем на свете, включая как то, что он существует, так и то, что он держит руки под одеялом с абсолютно недопустимой неправильностью.

С тех пор прошли годы, и Тео пришел к выводу, что в тот день на пляже он победил смерть не случайно: он победил потому, что эта конфета была предназначена именно ему, а не смерти. Смерть просто жадничала – ну зачем ей конфета?

Теперь, гуляя по улицам Гамбурга, Тео чувствовал, что этот город предназначен именно ему. Тео не хотел, чтобы смерть забрала у него Гамбург. Ну зачем ей Гамбург?

Старушка, кстати, так и осталась в тот далекий день сидеть в своем плетеном кресле. Когда маленький Тео, увлеченно посасывая конфету, пошел по песку в сторону гостиницы, в которой они всей семьей снимали дорогой многокомнатный номер, налетел порыв ветра. Тео маленькой ладошкой закрыл лицо от секущего песка, оглянулся и увидел, что ветер не пощадил и старушку – она, легкая, безжизненная, заблаговременно высохшая за много лет до смерти, вместе с креслом упала в песок лицом вниз.

Вспоминая этот эпизод, Тео сказал мне, что он, кажется, знает причину, почему некоторые люди в старости становятся легче и высыхают – нет, мумифицируются – столь заблаговременно. Наверное, это происходит оттого, что их стыд за свое тело слишком силен, и мысль о людях, которым будет тяжело нести это тело в последний путь, кажется им невыносимой.

Записывая все в тетрадь, я не мог не сопоставить предполагаемый Тео стыд старушки за ее тело с подобным стыдом Тео за тело собственное.

Отвернувшись от упавшей в песок старушки, маленький Тео продолжил путь к гостинице. Конфета была очень вкусная. Со стороны гостиницы в сторону Тео и старушки уже бежали встревоженные люди…

Рассказав о детстве, Тео без всякой связи перескочил обратно к своим гамбургским впечатлениям. Он сказал о том, что в последнее время каждое возвращение в Берлин после нескольких дней в Гамбурге становилось для него все более тягостным. Вернувшись домой после очередной поездки, лежа в своей берлинской комнате, он закрывал глаза и видел гамбургские шпили, отражавшиеся в волшебном озере в центре города. А еще он думал о том, что Гамбург мог и не произвести на него такого впечатления, если бы ему не встретился там Курт.

* * *

Рядом с Куртом Тео особенно остро ощущал себя унылой перепуганной частью серого официального Берлина. Тео все чаще подумывал о том, чтобы как-нибудь сбежать от отца, сбежать из Берлина, остаться в Гамбурге навсегда.

Эти его мысли я тоже записал в тетрадь, хотя они не были так уж важны – если бы я мог предположить, что его отец будет впоследствии читать все это, я, разумеется, не оставил бы ни строчки.

Тео сказал, что когда он думает о том, сколько сил и энергии тратит общество на преследование людей нетрадиционного счастья, то приходит к мысли, что общество само до чрезвычайности несчастно. Разве можно представить счастливого человека, который болезненно, тревожно и подозрительно подглядывает в замочную скважину за чужой жизнью – вместо того чтобы радоваться собственной? Счастливому не хочется никого убивать. Счастливому хочется только одного – делиться своим счастьем и чтобы оно длилось и длилось.

Для Тео само собой разумелось, что если общество хочет испортить кому-то жизнь – гомосексуалу, еврею, цыгану, англичанину, французу, восточноевропейскому недочеловеку, инвалиду, психбольному, неважно кому, – то дело здесь вовсе не во вреде, который приносит обществу этот неполноценный или расово ущербный злодей, а в каком-то «огромном общественном несчастье».

Тео физически чувствовал это непонятное несчастье – действительно огромное, общее на всех, – оно было словно разлито в воздухе, делая жертвой каждого, кто дышит этим воздухом. Но что это за несчастье? Может быть, бедность? Безработица? Послевоенные репарации? Нет, что касается бедности, Тео считал ее обыденной и привычной: бедный человек веками смиренно гнул спину и не делал из этого никакой трагедии.

Русские, в начале двадцатого века перевернувшие свою страну вверх дном, тоже, по мысли Тео, стали жертвой ощущения большого и таинственного «общественного несчастья». Они, разумеется, не осознавали этого и причиной революции тоже считали бедность. Тео эту причину отвергал как слишком простую, лежащую на поверхности, маскировочную. Тео был убежден, что ощущение несправедливости, вызванное разницей в уровнях достатка, является слишком убогой причиной для вдохновения людей на убийства друг друга.

Поиск сути общественного несчастья, на которое случайно набрела беспокойная мысль Тео, не давала ему житья, не поддавалась осмыслению, оставалась нерасшифрованной. Одно из предположений Тео заключалось в том, что объективно жизнь людей не так уж плоха, даже если они живут впроголодь и не знают, что ждет их завтра. Все животные на нашей планете живут впроголодь, и никто из них не знает, что будет завтра. Однако они живут так сотнями тысяч лет, и ни одна мышь, лиса или олень не делают из этого трагедии. Они приняли это и считают нормальным.

То, что животные, в отличие от людей, не обладают разумом, Тео нисколько не смущало. Он был убежден, что если бы природа сочла жизнь впроголодь и без знания завтрашнего дня чем-то действительно ужасным и по-настоящему опасным для выживания вида, борьбу с этим она заложила бы в инстинкты – чем и компенсировала бы отсутствие разума у своих подопечных.

Если олень видит медведя, в нем включается сильнейшая тревога, и он изо всех сил убегает. Но чтобы олень обратился в паническое бегство просто перед лицом неизвестности завтрашнего дня? Или бросился драпать куда-то, просто обнаружив в себе чувство голода? Нет, такая реакция оленю в голову не приходит. Ни голод, ни незнание будущего природа не считает чем-то ужасным, критическим, опасным. А если так, с чего вдруг из-за подобных обстоятельств люди примутся убивать друг друга сотнями тысяч?

Тео даже предположил, что объективно люди могут оказаться далеко не так несчастны, как им кажется. Иначе говоря, их «общественное несчастье» может не носить объективного характера. Но тогда получается, что кто-то целенаправленно убедил их, что они жертвы? Кто? С какой целью?

Почему люди оказались так легко восприимчивы к идее, что они чьи-то жертвы? Не потому ли, что они и раньше без всяких пропагандистов смутно ощущали в себе накопившуюся обиду, тоскливое, печальное, туманное и необъяснимое чувство жертвы – непонятно кого или непонятно чего…

Если это так, то когда к людям неожиданно пришли некие пропагандисты, сформулировали их смутные ощущения, рассказали им, чьи они жертвы, на кого должны быть обижены и почему, тогда люди, наверное, даже испытали чувство облегчения и ясности, а к пропагандистам – благодарность.

Пропагандисты облекли это странное чувство людей в конкретные слова, узаконили и даже похвалили за него – оказалось, что государство поддерживает людей в их обиде, разрешает ее испытывать, поэтизирует и даже предлагает испытать своего рода гордость, не говоря уже о пьянящем и воодушевляющем чувстве всеобщего единения в общенациональном переживании одной на всех обиды. Обида сплачивала, объединяла и становилась прекрасным средством против одиночества, пустоты и бессмысленности.

Пропагандисты дали людям предельно конкретное и исчерпывающее объяснение о природе злодеев, чьими жертвами люди оказались. Подробно рассказали, какие гадости эти злодеи сделали, а также научили, как с ними следует бороться, чтобы перестать быть их жертвами. Им объяснили: борьба нужна, чтобы люди больше не ощущали никакого «общественного несчастья», а ощущали только покой, радость и гармонию.

Теперь «общественное несчастье» внутри каждого человека стало неотъемлемой частью его личности, старым другом, привычкой, даже супругом. Человек с ним сросся и уже не мог без него жить. Если появлялся кто-то новый, кто почему-то считал, что люди – никакие не жертвы и нисколько на самом деле не «несчастны», люди сами с негодованием прогоняли этого возмутителя спокойствия – кому охота вместо ощущения жертвы ощущать себя пустотой?

Ощущать себя жертвой – это хоть какое-то ощущение самого себя, хоть какая-то жизнь, а пустота – это ничто, а значит – смерть. Тео считал, что именно ради бегства от пустоты и смерти народ так увлекся переживанием своего «несчастья», так обрадовался поискам его причин, так разгорячился преследованием своих обидчиков и переживанием мстительной радости их уничтожения.

Альтернативой этим переживаниям могли бы стать переживания любви, радости и покоя, но трудно представить, чтобы тихие и счастливые переживания могли стать основой для мощного объединения огромного количества самых разных людей, укрепления государственной власти, стремительного роста чьих-то политических карьер.

На обидах политическую карьеру выстроить легко, а на любви и покое невозможно. Так необходимость строительства чьих-то политических карьер смогла заставить людей добровольно отказаться от таких ценностей, как любовь, покой и радость, – вместо них несчастные одураченные люди выбрали ненависть, злобу, вражду, и, как следствие, бомбы. И впоследствии на их города посыпалось то, что они выбрали.

* * *

Тео рассказал мне, что, еще будучи в Гамбурге, он испытывал потребность поделиться с кем-то переполнявшими его мыслями, и потому при случае он попытался поговорить об этом с Куртом. Но оказалось, что это счастливое существо, живущее, как собачонка, лишь сегодняшним днем, совершенно неспособно мыслить: когда Тео принялся объяснять Курту идею «общественного несчастья», Курт сказал, что не понимает, что это такое, и в ту же минуту пожелал, чтобы они купили себе к ужину мороженое.

Тео понял, что, если Курта не интересует эта тема, значит, сам Курт, что удивительно, не является частью огромного «общественного несчастья». Курт жил отдельной жизнью и был вне немецкой нации. А точнее, вне ее господствующего образа, насаждаемого пропагандой.

Пропаганда, по мнению Тео, создавала у нации определенный образ самой себя. Этот образ был выгоден тем, кто пропаганду оплачивал. Она навязывала образ нации, сфокусированной не на сегодняшнем дне, а на будущем – там располагалась некая цель, к которой нация должна быть устремлена.

Немца приводили к убеждению, что он не просто человек, который живет, стирает белье, ест, работает, а потом умрет, и его закопают, и все это неизвестно зачем. Вся унылая обыденность повседневности, попадая в волшебный луч пропаганды, оказывалась не такой уж унылой и бессмысленной, потому что, оказывается, скучная рутина – часть большого и волнующего процесса, она служит великой цели успешного движения нации в прекрасное будущее.

Для успешного движения к будущему от каждого немца требовалось уметь быстро и точно определить, куда отнести любого случайно встреченного человека – к своим или к чужим. Сделать это следовало в соответствии с удобными для каждого, ясными и простыми критериями.

У русских, кстати, тоже была цель, и она тоже располагалась в будущем. И – надо же, какое совпадение – они тоже объявили ее великой. И ради нее каждому из них следовало жить не «сейчас», а ради будущего. И для этого надо было уметь быстро, успешно и неукоснительно разделять людей на своих и чужих: именно это, по мысли коммунистов, должно впоследствии привести их страну к чему-то там светлому.

Курт, согласно наблюдениям Тео, не стремился ни к какой великой цели: он жил сегодняшним днем, радовался простым вещам и свободе. Это избавляло его от необходимости делить людей на своих и чужих. Благодаря этому сердце Курта наслаждалось роскошной и бездумной возможностью обожать всех подряд и радоваться каждому.

Такая позиция делала Курта совершенно бесполезным для государства – разумеется, если не считать выловленной им рыбы. Государство ничего не потеряло бы, если бы этот парень был убит на фронте или умер от потери крови при неловко сделанной принудительной кастрации в каком-нибудь концлагере для неправильных, или просто забит до смерти случайными подростками в темном переулке – если бы был замечен, к примеру, целующимся с другим парнем. Что касается рыбы, ее в этом случае продолжал бы вылавливать кто-нибудь другой, и таким образом государственная безостановочность ее поедания была бы обеспечена.

Самым удивительным и даже потрясающим в Курте было для Тео то, что сознание Курта, несмотря на вненациональный и абсолютно свободный образ жизни, под самую крышку забито всевозможным мусором. Как только Курт открывал рот и начинал рассуждать, оказывалось, что он обожает фюрера: взахлеб говорил о великом будущем новой Германии, сокрушался, что евреи выпили из Германии всю финансовую кровь, а теперь допивают остатки реальной крови, ежедневно вкушая немецких младенцев.

Получалось, что в мире одновременно сосуществуют как бы два совершенно разных Курта – один живущий, а другой рассуждающий. Один – глупый и счастливый, а другой – умствующий и злобный. Пока глупый Курт просто живет, проводит время в пивнушках и спит с мальчиками, он – прекрасное и ничем не затуманенное божье создание типа бабочки или птички. А когда он открывает рот, чтобы как-нибудь поумнее высказаться о современных проблемах, – тут надо бежать от него сломя голову: потому что, если услышишь от него хоть слово, можно превратиться в соляной столб.

Тео предположил, что, поскольку оба этих Курта были абсолютно несовместимы друг с другом и даже враждебны, они, видимо, каким-то образом ухитрились договориться никогда не сталкиваться, не пересекаться и жить в изолированных параллельных космических пространствах.

Один из них просыпался только тогда, когда уснет второй, а если второй вдруг просыпался, первый сразу же старался как можно быстрее заснуть. Тео сказал, что, если бы ему предложили нарисовать Курта, он нарисовал бы сразу двоих.

* * *

В своей среде Курт был удивительно популярен. Его жизнь проходила среди моряков на рыболовном судне, в портовых гостиницах, на улицах Гамбурга, в барах. Его всюду узнавали, все были рады ему, а он был рад каждому.

Когда Курт случайно встречал в каком-нибудь баре кого-то из предыдущих любовников, он целовался с ним прямо при Тео – это вызывало в Тео жгучую ревность, злобу, неуверенность в себе и отчаяние.

Тео наблюдал за популярностью Курта с завистью. Он не мог понять, почему Курта, у которого нет ни денег, ни влияния, ни мозгов, все так любят? В то время как Тео, у которого все это есть, не любит никто – ни в Берлине, ни в Гамбурге, ни во всей Германии, а может, и во всей вселенной – если, конечно, не считать той мертвой старушки на померанском пляже, – Тео был уверен, что она, лежа лицом в песок где-то в другой, навеки застывшей реальности, любит его до сих пор.

Тео предположил, что свобода и простота Курта были следствием того, что Курт – сирота с детства, даже при живом отце. У отца Курта была своя жизнь, и сын занимал в ней очень маленькое место. Когда у отца появлялась новая женщина или иногородняя работа, Курта перебрасывали от родственника к родственнику, и он привык к этому.

Над ним не висел, как над Тео, строгий холодный отец с ежеминутным контролем, слежкой, телесными наказаниями за любую провинность, с неумолимым требованием держать руки поверх одеяла, а также с постоянными нравоучениями о высоком моральном облике их известной и уважаемой семьи.

Вместо такого отца у Курта была просто пустота – либеральная равнодушная пустота, которая разрешала Курту все на свете. Пустоте наплевать на маленького Курта: это рождало ощущение холода, одиночества и ненужности; но вместе с тем пустота не врала ему: не говорила, что любит и что ее любовь вынуждает истязать Курта, мучить его, а также превращать его жизнь в тоску и боль – разумеется, исключительно ради того, чтобы маленький Курт стал лучше.

Безответственная пустота оказалась для Курта не таким разрушительным родителем, как для Тео его строгий неумолимый папа.

Из-за многолетнего жесткого контроля со стороны отца Тео находился в постоянном напряжении даже в Гамбурге. Он постоянно оглядывался по сторонам, вздрагивал от любых резких звуков, боялся возможных провокаций и неожиданностей, а больше всего боялся, что Курт окажется внештатным агентом гестапо и донесет на Тео властям. Почему привычное берлинское напряжение не отпускало Тео даже в Гамбурге?

Разумеется, Тео не мог рассказать Курту о своих подозрениях – во-первых, он боялся его обидеть, а во-вторых, Курт, даже если бы являлся агентом, все равно в этом не признался бы.

Когда они шли по улице или по коридору гостиницы, Тео мерещилась слежка за каждым углом. Тео не приходило в голову, что, если он откровенно расскажет Курту о своих тревогах, тот, скорее всего, не обидится, а просто посмеется, а может быть, даже как-то поможет. А если Курт все-таки агент, откровенность с ним никак не повредит Тео, потому что Курту и так уже все известно, а значит, уже и так все пропало.

Похоже, эти логические построения не приходили в голову Тео только потому, что ему нравилось чувство страха, нравилось пребывать в состоянии постоянной тревоги – тревога стала его привычкой и природой, без нее он чувствовал себя неуютно. Случайно оказавшись в состоянии покоя, он начинал интенсивно разыскивать в окружающем пространстве хоть что-нибудь, что могло бы его растревожить.

– Меня растил отец, – с печальной улыбкой сказал Курт, перевернувшись в кровати их гостиничного номера. – Когда он умирал, то сказал, что моим опекуном станет его старший брат дядя Людвиг. Он приедет на похороны, заберет меня к себе и будет мне как отец. Когда мы вернулись с кладбища, я сел и заплакал. Дядя Людвиг сел рядом и поддержал меня. В эту минуту он действительно был мне как отец. Он нежно обнял меня… И изнасиловал. Мне было одиннадцать.

Тео был потрясен рассказом Курта. Но при этом он отметил, что почему-то не может найти в себе ни капли сочувствия. В тот момент ему вспомнилась старушка, которая вместе со своим плетеным креслом упала лицом в песок. И вспомнил, как, увидев это, он спокойно продолжил путь в гостиницу, посасывая конфету и закрывая лицо от песчаного ветра.

Тео рассказал мне, что он и сегодня уверен в том, что решение в тот день этот маленький мальчик принял правильное: ребенку надо спасаться от ветра и искать своих папу и маму, а не заниматься обеспечением интересов каких-то мертвых старушек. Эти старухи, они ведь так и норовят умереть в самый неподходящий момент – даже наплевав на решение подарить ребенку конфету. А ведь ребенок, между прочим, уже целую вечность ждет ее всем сердцем.

В отличие от стариков, дети бессмертны. Смерть – это ведь что-то в будущем, а понятия будущего у ребенка нет, будущее – бессмыслица, ребенок живет в настоящем, и это дает ему удивительную свободу – например, от плохих ожиданий.

Если папа говорит: «вечером ты будешь наказан», это значит, что наказан я не буду никогда: вечер ведь никогда не наступит. А если вечером в красивом и тихом номере гостиницы папа почему-то вдруг достает военный ремень с бронзовой пряжкой и принимается меня бить, то это больно и горько, но это надо просто перетерпеть, как дождь или песчаный ветер, который был сегодня на пляже. Песчаный ветер тоже больно сечет лицо, но что с этим поделаешь?

Эти избиения необъяснимы, но в папе много необъяснимого: он, например, дышит дымом из сигареты, хотя от этого дыма щиплет горло и глаза. Или пьет пиво, хотя оно горькое. И одна из таких необъяснимостей – этот злой песчаный ветер, который живет внутри папы и заставляет делать больно своему сыну.

Иногда папа все же пытается объяснить необъяснимое: например, говорит, что бьет маленького Тео для того, чтобы мальчик стал лучше: если в будущем на глазах у маленького Тео будет умирать человек, Тео уже не будет сосать конфету и прогуливаться по пляжу, а вместо этого сразу же побежит за помощью – только тогда он не опозорит их известную семью бесчувствием и равнодушием к смерти мамы папиного начальника.

Разумеется, этот урок очень важен для маленького Тео, ведь родители папиных начальников каждую минуту только и делают, что умирают у малыша на глазах, а как, кроме битья, объяснить малышу, что он плохой?

* * *

В номер постучали. Курт не стал открывать – просто спросил, кто там. Из-за двери сказали, что принесли чаю. Ни Тео, ни Курт чаю не заказывали. Курт крикнул, что чаю не надо, и разносчик ушел. Курт сказал, что в этой гостинице, наверное, такое в порядке вещей – коридорный ходит и предлагает постояльцам чай.

– Знаешь, – сказал Тео, – мы с тобой строим какие-то планы, но у меня ведь совершенно нет денег… Мне неловко говорить об этом…

– Почему тебе неловко говорить об этом? – спросил Курт.

– Ну, потому что я из обеспеченной семьи. Ты, наверное, имел какие-то планы, когда связывался со мной?

– Думаешь, я хотел на тебе обогатиться? Нет, мне просто нравится быть с тобой, – сказал Курт.

– Мне ужасно неловко… – сказал Тео. – Ты зарабатываешь деньги, а мне они должны сыпаться с неба. Но они мне не сыплются, и за гостиницу платишь ты, и за нашу еду тоже…

– Я не упрекаю тебя за это, – сказал Курт. – Если отец не дает тебе, где ты возьмешь деньги? Каждый вкладывает сколько может. Если ты не можешь вложить нисколько, я вкладываю все. В этом нет вообще никакой проблемы. Я не коплю на черный день. Куда мне девать деньги?

– Ты мог бы откладывать на будущее.

– Будущее… – усмехнулся Курт. – Я живу сегодня.

– Я не буду жить за твой счет. Я украду у него. Там приличная сумма. Я знаю, где он прячет. Ты поможешь? Это не опасно. В доме никого не будет.

– Нет, – сказал Курт. – Проживем без этого.

– Тогда я украду сам. Я ненавижу возвращаться в Берлин. Я мечтаю остаться в Гамбурге.

– Разве для этого нужны деньги? – спросил Курт. – Я проведу тебя на борт. Спрячу в моей каюте. Буду приносить тебе еду.

– А потом?

– Когда выйдем в море, поговорю с капитаном. Будешь работать с нами. Ты хочешь работать с нами?

– Хочу, – воодушевился Тео. – Когда бежим?

– Прямо сейчас!

Тео от радости подскочил в кровати.

В дверь снова постучали.

– Я же сказал – чаю не надо! – крикнул Курт.

– Откройте, полиция! – послышался требовательный мужской голос.

Тео напрягся. Слово «полиция» мгновенно вернуло его из Гамбурга обратно в Берлин… Одновременно с тоской Тео уловил знакомое чувство покоя и облегчения: больше не надо бояться и ждать плохого: плохое пришло. Визит полиции воспринимался чем-то желанным и правильным: все встало наконец на места, все эти незаконные и опасные вещи – праздник, непослушание, свобода – теперь закончились, они были неправильной случайностью, недоразумением, иллюзией.

На душе стало легко: как тогда, когда отец вырвал у него из рук ту неподобающую открытку – плохое наконец случилось, и бояться больше нечего – пришла свобода.

Тео улыбнулся Курту.

– Мы не откроем, – тихо сказал Курт в напряжении.

– Открывайте! Мы знаем, что вы там! – послышалось из-за двери.

Тео и Курт переглянулись.

Тео думал, что дверь будут ломать, но послышался звук вставляемого в замок ключа, дверь открылась. Вспоминая этот момент во время сессии в моем кабинете, Тео заметил, что дверь снова не защитила его – как дверь его детской когда-то. Только на этот раз в комнату ворвался не отец, а подростки в сопровождении двоих взрослых мужчин в обычной гражданской одежде.

– Скоты! В тюрьму! – кричали подростки. – Вы мусор немецкой нации!

Сверкнула вспышка фотоаппарата. Потом еще одна. Курт и Тео накрылись одеялом с головой, но свирепые подростки сорвали одеяло и продолжили фотографировать…

* * *

– Я понял, почему вас не остановила даже угроза для вашей дочери… – сказал Рихард, ерзая в кресле для пациентов.

– Почему? – спросил я.

– Вы так раздулись от профессиональной самоуверенности, что даже не сомневаетесь, что вам удастся изменить меня. А я не так прост. У вас нет никаких гарантий.

Я молчал. Из Рихарда потоком шло то, что надо было просто переждать.

– Молчите? А может, вы надеетесь, что вам удастся что-то наболтать про меня Аиде, чтобы она не захотела со мной встречаться?

Я молчал.

– Тоже не выйдет, – продолжил Рихард спокойнее. – Она будет делать то, что скажу ей я. Хотите это проверить?

Я молчал. Рихард агрессивен, и это хорошо.

– Она сейчас дома? – спросил он.

Я не ответил.

Рихард вдруг сник.

– Нет, я полное ничтожество… – сказал он. – Я просто мусор. Люди так ко мне и относятся. Ненавижу людей. Покойники лучше. Этот мир – он совсем не для меня. Знаете, почему у меня нет денег? Я думал об этом. Деньги не могут появиться у того, кого нет.

Я весьма спокойно отнесся к тому, что его бросает то в агрессию по отношению ко мне, то в агрессию по отношению к себе. Рано или поздно мы с ним проанализируем это.

– Меня никто не уважает, – продолжил Рихард. – Все смотрят с презрением. Вы тоже. Почему вы не берете с меня денег? Между прочим, это было главной причиной, почему я перестал к вам приходить.

* * *

Ночью я и Рахель лежали в постели. Рахель читала книгу, а я делал записи в тетради. Сегодня мне наконец стала ясна одна из причин, почему Рихард бросил терапию: ее бесплатность он воспринял как унижение.

Рихард имел полную свободу на любые другие версии – например, мог думать, что я не беру с него денег, потому что я просто идиот… Или потому что у меня и без него много денег… Или потому что Рихард так невообразимо прекрасен, что все ищут возможность что-нибудь сделать для него бесплатно… Но он выбрал интерпретацию намеренного целенаправленного унижения. Именно она была наиболее выгодна тому внутреннему злодею, который грыз Рихарда изнутри.

А как быть с практической точки зрения? Что мне теперь делать? Брать с него деньги? Хотя бы небольшие? Нет, буду продолжать унижать его.

– Он возобновил терапию… – сказала Рахель, отложив книгу на прикроватный столик. – Значит, он все-таки хочет изменить свою жизнь?

– Не думаю, – сказал я. – Он приходит только для того, чтобы лишний раз увидеть Аиду.

Рихард

Третий этаж – это не так уж высоко. Особенно если не смотреть вниз и если ситуация требует не бояться, а наоборот – выглядеть мужественным, сильным и смелым, как моряк из фильма «Эмден». Я стоял в свете луны на пожарной лестнице и, мужественно подавляя страх высоты, помогал Аиде выбраться из окна ее комнаты.

Спрыгнув с последней ступеньки на землю, я протянул руки, поймал Аиду, обнял ее и поцеловал. Аида закрыла глаза. Мы стояли на траве, обнявшись в свете луны, а где-то вверху, в темной супружеской спальне, под уютным одеялом безмятежно спали ее мама и папа – двое взрослых, которые должны были обеспечивать безопасность своей девочки.

Но не обеспечили: мама доверилась папе, а безумный папа за спиной мамы осознанно сделал их девочку жертвой своих профессиональных амбиций.

Ничего не подозревавшая девочка доверчиво прижалась ко мне, а я молился, чтобы под ногой не хрустнула какая-нибудь ветка – на улице было очень тихо. И мои мольбы были услышаны – ветка не хрустнула. Хрустнула только Аида в моих объятиях.

– Пойдем, – прошептал я Аиде, увлекая ее за собой.

– Куда? – спросила она.

Я не ответил. Жертва не должна знать, куда ведет ее злодей.

* * *

– Зачем мы сюда пришли? Мне тут страшно, – сказала Аида, когда мы вошли в огромный зал пустого ночного морга. Здесь было холодно и сумрачно, она поежилась, подняла воротник.

Я повел ее в глубь моего драгоценного царства смерти. Широко открыв глаза, она оглядывалась на покойников, ровными рядами лежавших в лунном свете вокруг нас.

– Сюда привозят всех, кто умирает в нашем городе? – прошептала Аида.

– Не знаю. Маму привезли. Она лежала вон там.

Я показал на место у стены, где лежала моя мама. Аида растерянно оглянулась.

– Мне, наверное, не понять тебя… – сказала она. – У меня еще никто не умер.

– Умрут, – успокоил я. – Мне нравится тут работать. Хорошо, что я не знал их живыми. Наверное, придурками были редкостными. А теперь поумнели – не хвалят, не ругают, не болтают лишнего, не дают советов.

– А мне тут страшно… – сказала Аида.

Чтобы ей не было страшно, я обнял ее и начал тихо петь. Эхо разносило мое пение по залу. Я вдруг подумал, что загробные звуки моего голоса делают эту картину в глазах Аиды еще более жуткой, и прекратил пение.

– Им нравится, когда я пою, – сказал я. – Они все слышат. Одна старушка… Это было пару месяцев назад…

– Не продолжай! Мне страшно! – прошептала Аида.

– Когда я запел, у нее даже улыбка на лице появилась…

– Ты придумываешь!

Вцепившись в меня, Аида испуганно оглядывалась по сторонам. Никто из трупов сейчас не улыбался.

– Утром выяснилось, что она живая… Ее по ошибке сюда запихнули. Своим пением я просто разбудил ее. Это же лучше, чем пинок или будильник?

– То есть сюда может попасть и живой?.. – испуганно спросила Аида.

– Ошибки бывают везде, – сказал я. – Вполне допускаю, что и сейчас здесь лежит кто-нибудь не слишком мертвый.

Глаза Аиды расширились от ужаса.

– Не бойся. Если даже кто-то из них сейчас проснется, он сначала спросит, который час, потом спросит, где он, а потом пойдет домой… Мы же поможем ему добраться до выхода?

Аида нервно оглянулась.

– Ты наверняка встречала таких – бредущих ночью по городу неизвестно откуда и неизвестно куда… Теперь ты знаешь откуда такие берутся…

Я говорил мягко, тихо, плавно. Аида испуганно оглянулась. Вдруг у нее за спиной послышался резкий скрипучий голос:

– Э-э… Где я?.. Который час?.. Я хочу домой!..

Моя холодная костлявая рука вцепилась в горячее бедро Аиды на высоте стоявшей рядом тележки. От ужаса девушка завизжала и подпрыгнула на два с половиной метра. Мне стало так смешно, что от хохота я сломался пополам.

– Идиот!! – закричала Аида.

Она набросилась на меня с кулаками и заплакала. Я заботливо обнял ее и прошептал лживое «прости».

Аида успокоилась.

– А если бы ты не запел?

– Тогда бы она умерла от холода. Я спас ее. Я любую спящую красавицу могу оживить. Пусть только ее прикатят сюда ко мне – хотя бы на одну ночь…

Эта фраза показалась мне достаточно эффектной и загадочной, чтобы поцеловать Аиду так, как целуются взрослые.

* * *

Обратно мы шли по тихой и безлюдной ночной улице. Под ногами скрипели миллиарды сверкающих стеклянных осколков – в них отражались луна, звезды и волшебный свет фонарей. Откуда здесь столько стекла? Свет шел отовсюду – с неба, из-под ног; из-за этого многократного отражения у меня возникло удивительное ощущение, будто мы с Аидой плывем в ночном космическом пространстве, и звезды светят нам отовсюду – и сверху, и снизу.

Позже я узнал, что, пока мы с Аидой совершали экскурсию по ночному моргу, а ее родители мирно спали, мой народ времени не терял: в приподнятом состоянии духа люди вышли на улицы и доступными средствами устроили себе весьма оживляющий и бодрящий праздник борьбы со злом.

Он собрал людей разных возрастов, полов и убеждений, подарил волнующее чувство душевного подъема и единения. В историю эта ночь вошла под названием Хрустальной.

Через некоторое время мы свернули в тихий переулок, осколки под ногами нам больше не попадались.

– Ты боишься смерти? – почему-то спросила Аида.

– Чего мне ее бояться? – ответил я. – Я сам смерть.

– Нет, ну серьезно.

– Смерти нет, – сказал я. – Смерть – это то, чего с живыми не случается. Если случилось, значит, я уже мертвый. А значит, уже не я.

– Тут какой-то обман… – сказала Аида.

– Вот этот обман и надо солдатам рассказывать – перед отправкой на фронт, – сказал я.

Мы свернули к моему дому. Когда подошли ко входной двери, Аида остановилась и в недоумении посмотрела на меня:

– Где мы?

– Я здесь живу. Заглянем?

– Я думала, мы идем в мою сторону.

– Ноги сами свернули. Мы просто посидим.

– Ну хорошо… – в волнении согласилась Аида после короткого раздумья.

Когда она сделала шаг к двери, во мне внезапно возникло чувство катастрофы. О чем я думал, когда вел ее сюда? Я встал между ней и дверью. Она вопросительно посмотрела на меня. Слова не шли – я просто не знал, что сказать. Я усадил ее на скамейку.

– Так. Посиди здесь. Всего минутку.

И бросился в дом.

В волнении ворвавшись в комнату, я вихрем пронесся по ней, не понимая, с чего начать. Первым делом сорвал с кровати одеяло с дыркой и сунул его в шкаф. Но шкаф как будто только и ждал этого: как только я открыл дверцу, из него вывалилась целая куча всякой вонючей дряни, которую я принялся заталкивать обратно.

Кровать между тем без одеяла выглядела ужасающе – треть простыни странно потемнела: в таком виде ее выдала проклятая квартирная хозяйка, но в тот день меня это не волновало. Чтобы хоть как-то прикрыть пятно, я набросил на кровать скатерть со стола. Но на столе оказалось прожженное пятно от угольного чайника – я даже не подозревал, что оно там есть: никогда не снимал скатерть.

Кроме того, стол оказался липким. Я поставил на пятно портрет матери, рассовал некоторые вещи по углам и начал стирать со стены пятно черной плесени – я никогда не обращал на него особого внимания, но всегда при этом знал, что этого пятна тут быть не должно. Пятно же, как выяснилось, имело о себе другое мнение – оно исчезать не собиралось, считало себя тут главным, а исчезнуть из этой комнаты, по его мнению, должен был я.

После всех усилий я в отчаянии оглядел комнату и понял, что она победила. На меня было страшно смотреть. Получалось, что в этой комнате кроме меня живут еще трое – мои тоска, нищета и уныние. И я среди них – далеко не самый важный. О чем вообще я думал, когда звал сюда Аиду?

Когда я позже анализировал этот момент с доктором Циммерманном, он сказал, что где-то в глубинах подсознания я хотел привести сюда Аиду. Трудно поверить, но я хотел, чтобы она все это увидела. Зачем? Чтобы выкрикнуть кому-то о своем несчастье? Или не кому-то, а именно ей? Чтобы таким образом потребовать от нее страдать обо мне? Страдать вместе со мной? Принять меня таким, как есть – еще одним пятном среди прочих пятен этой комнаты?

Или я хотел сделать что-то, что отпугнет ее от меня и поскорее разрушит наши отношения? Но зачем? Чтобы перестать бояться, что она меня бросит? Жаль, что все эти вопросы из-за последовавшей смерти доктора Циммерманна так и остались без ответа.

Глядя на неистребимую черную плесень, я понимал, что не смогу привести сюда Аиду. Эта определенность меня даже успокоила. Спускаясь по лестнице, я вспомнил, как доктор Циммерманн показывал мне свое жилье. «Мы не обязаны отвечать ничьим ожиданиям», – сказал он мне тогда. Доктор Циммерманн иногда бывал редкостным недоумком. А я слушал его развесив уши…

Когда я вышел на улицу, шел небольшой дождь. Аида, сжавшись от холода, мокла на скамейке. Увидев меня, она встала.

– У тебя есть чай? – спросила она.

– Мы не пойдем ко мне, – сказал я. – Прости. Я провожу тебя.

Я обнял ее. Мокрые, как две бездомные собаки, мы поплелись по улице.

Аида

Мама стояла у окна в ночной гостиной и шептала молитву на идиш. Оглянувшись на щелчок входной двери, она увидела меня – мокрую и холодную. Она открыла рот, но я, боясь обвинения в том, что где-то шлялась вместо того, чтобы спать в своей комнате, быстро перебила ее:

– Мам, как же так? Ты в нашей семье самая правоверная еврейка и при этом разрешаешь мне замужество с немцем?

Мама растерянно посмотрела на меня.

– Я думала, ты спишь у себя в комнате! – сказала она.

– Нет, мамочка, мне не спалось. Я вышла пройтись.

– Ночью теперь лучше не выходить, – сказала она.

– Тебе, я вижу, тоже не спится?

– Я проснулась от шума и криков на улице.

– Стекла разбиты по всему городу.

– Тебе не следовало выходить… А что ужасного в замужестве с немцем? Почему я должна быть против?

– Ты спрашиваешь меня об этом после того, что случилось сегодня в городе? – удивилась я. – Зачем вносить под семейную крышу ужасы, что бушуют на улице?

– Если в вашей семье будет любовь, вы будете сильнее того, что происходит на улице, – сказала мама.

– Но у нас родятся дети. Они будут ходить в школу. Играть во дворе. У них появятся друзья. У этих друзей будут родители. Дети неразборчивы. Семья еще может изолироваться. А дети?

– Похоже, детей придется увозить.

– Куда?

– Не знаю. Туда, где люди не делят друг друга на своих и чужих.

– Такие места есть?.. Переезд семьи – это такая проблема…

– Если обществу не нравятся ваши дети, то переезд – это маленькая проблема, – усмехнулась мама.

– Я придумала! – сказала я. – Детям надо просто сразу сказать, что они немцы. И воспитывать их как немцев. Им вообще не надо знать, что они евреи – пусть даже наполовину.

– Это невозможно, – сказала мама. – Все выяснится. Общество наэлектризовано, всех проверяют, вплоть до бабушек и прабабушек. Меня удивляет, насколько ты оторвана от реальности.

– Тебе просто не нравится эта идея, – сказала я. – Признайся, что ты считаешь это предательством еврейской нации.

– Честно говоря, я сейчас думаю о детях, а не о нации, – сказала мама.

Я решила, что мама, как всегда, ищет непонятные сложности там, где их нет. Это даже вызвало раздражение, но я сдержала его.

– Я не знаю, чем это может кончиться, – сказала мама.

– Не знаешь? – сказала я. – А чего тут знать? Кончится тем, что они будут счастливыми немцами. Просто счастливыми немцами, без ненужных проблем.

Мама молчала. Я подошла и обняла ее.

– Мам, пойми, я всего лишь хочу, чтобы их любили.

Рихард

На стене просторного лобби государственного ведомства висел огромный портрет фюрера. Его заливали косые лучи солнца, проникавшие сюда через большое окно. Я стоял перед служащим в военной форме, выписывавшим мне пропуск. Сегодня я впервые был в столь высоком государственном учреждении. Меня охватило волнение от его огромных гулких пространств, сдержанного спокойствия, внушительности, величия.

– По какому вопросу? – спросил служащий.

– По личному.

– Вы его родственник?

– Я его…

Я вдруг понял, что не в силах произнести слово «сын». Это слово почему-то застряло в горле, словно оно запрещено мне. А может, я просто интуитивно почувствовал, что это ложь? Ну какой я к черту сын? Слово «сын» подразумевает особенное отношение к тому, кого так называют, – сыновья на дороге не валяются… А вдруг, если я скажу «сын», служащий оторвет голову от бумаг, посмотрит на меня и скажет: «Вы уверены?»

Служащий поднял голову от бумаг и посмотрел на меня.

– Что писать?.. – спросил он.

Этому солдату надо было всего лишь заполнить белый квадратик. Кроме белизны квадратика, больше ничего его не волновало. Но мне вдруг захотелось немедленно убежать из этого гулкого лобби.

– Нет, не надо… Я передумал… Извините…

С этими словами я убежал.

Доктор Циммерманн

– Знаете, мне, наверное, надо как-то изменить свою жизнь, – сказал Рихард, без конца ерзая в кресле для пациентов и никак не находя удобной позы.

Разумеется, ерзал он теперь вовсе не потому, что кресло оставалось для него неудобным, – он давно в нем освоился. Дело было скорее в том, что его тело неосознанно воспринимало сейчас это кресло как ограничение, как клетку – метафору его жизни, полной несвобод, из которых ему хотелось вырваться.

Я пока не понимал, какие недавние события могли так обострить его нетерпимость к несвободам. Разумеется, каждый человек находится в каких-то рамках, и каждому хочется из них вырваться – если, конечно, это желание в нем не убито.

Нет никого, кто был бы доволен своей жизнью в полной мере. Если я буду судить по себе, то скажу, что абсолютную удовлетворенность жизнью чувствую лишь в краткие моменты. Если такой момент перестает быть кратким и состояние удовлетворенности затягивается, жизнь начинает казаться скучной, и я начинаю искать себе новые вызовы.

Эти новые вызовы снова лишают меня покоя и приводят к новой неудовлетворенности жизнью. Впрочем, эта неудовлетворенность не всегда бывает осознана – иногда она кажется неудовлетворенностью креслом, в котором я в данный момент сижу.

Человек в такой ситуации скорее поменяет кресло, чем жизнь, – это проще, понятнее, это не так страшно и не так рискованно. Пока люди изнывают от своих несвобод, индустрия кресел будет процветать.

Если заходит речь о процветании, сразу напрашивается мысль о том, что еврей, который в нашу строгую и назидательную эпоху изготавливает кресла, находится в более выгодном положении, чем еврей-психоаналитик.

Продукт труда психоаналитика рождается в узком пространстве между ним и пациентом. Этот продукт нельзя отделить от своего создателя, упаковать, сменить этикетку, перевезти в мебельный магазин на другом конце города и там продать без всякой привязки к тому, кто его сделал. На кресле не написано, что его сделал еврей.

А еще у продукта, созданного психоаналитиком, нет деревянных подлокотников, на которых для привлечения покупателей можно было бы вырезать свастику или орла.

Иногда возникает желание делать кресла. Это желание абсолютно глупое – изготовителем кресел нельзя стать вдруг: сначала надо учиться профессии, потом организовать мастерскую, потом выбрать фасоны и стили, потом собрать и отсеять возможных поставщиков дерева и ткани, потом долго создавать себе репутацию, выстраивать дружбу с продавцами – нет, легче умереть, чем начать жизнь заново.

Самое удивительное, что, если перед человеком стоит необходимость начать жизнь заново, умереть действительно легче. Менять жизнь труднее, чем начинать ее впервые, как когда-то в молодости.

В молодости каждый новый опыт кажется интересным и волнующим, а личность еще не специализирована – она открыта всем направлениям. С возрастом оказывается, что человек развил себя в каком-то одном направлении, это отняло у него годы, усилия, были получены знания, образовался опыт.

Если взять еврея-психоаналитика, дать ему молотком по башке и заставить стать вдруг евреем-краснодеревщиком, весь предыдущий опыт пропадет впустую – вместе с годами и усилиями. Можно обесценить этот опыт и сказать себе – здравствуй, новая жизнь, я снова молодой! Но что делать со специализацией личности?

Специализация личности – это когда у человека на руке не просто палец, а палец краснодеревщика, не глаз, не мозг, не печень, а все это краснодеревщика. С годами все у него становится особенным, приспособленным к главному, даже биохимия меняется в сторону красного дерева, он сам становится деревяшкой, по жилам вместо крови начинают течь древесные соки, и без этих соков человек уже не может ни жить, ни дышать, ни пить кофе, ни даже продолжить человеческий род. Если его распилить, там обнаружатся годичные кольца.

В детстве я видел огромное дерево, проросшее сквозь чугунный забор. Когда-то это дерево было тонким прутиком, и оно еще не видело в заборе проблемы – прутик просто проник через забор и продолжил себе расти по другую сторону.

Но время шло, дерево становилось толще, и пространство между железными прутьями стало тесным. Постепенно дерево захватило и соседние пространства, обтекло железные прутья забора, как застывшая жидкость. Теперь дерево стало огромным и толстым, и забор оказался у него внутри.

Вообще-то мы знаем, что забор внутри дерева – это неправильно. В других деревьях нет заборов, и им хорошо. А у этого дерева забор есть. Но если забор вытащить, дерево умрет. Они враги, но они единое целое, они срослись, и только смерти разрешено теперь разлучить их. Почему жизнь повернулась так, что я должен становиться краснодеревщиком? В какую эмиграцию толкает меня Рахель?

Разумеется, мне надо было отучиться от этой привычки – во время терапии думать о себе, а не о пациенте. Я вспомнил, что пытался понять, какие недавние события в жизни Рихарда могли так обострить его ощущение несвободы.

Я просто не знал в тот момент, что совсем недавно Рихард впервые увидел свою комнату, а значит – самого себя глазами кого-то другого. В тот день он не сказал мне, кто это был, и я подумал, что, возможно, его гостем был какой-то товарищ по рыбному цеху.

Хотя маловероятно, чтобы при его замкнутости мог появиться кто-то подобный. Позже я узнал, что в последний момент он передумал принимать гостя: увидев свою комнату со стороны, он испытал шок от себя и своей жизни.

– Я никто и ничто, – продолжал Рихард, сжавшись в кресле, а затем, обратив внимание на свою позу, с преувеличенной уверенностью развалившись. – Я мало чем в этом смысле отличаюсь от своей матери. Какое право я имел упрекать ее в том, в чем должен упрекать себя?

Когда он впервые рассказал мне о своем нападении на мать – которое, как он считает, через несколько дней привело к ее гибели, – у меня сразу же появилась мысль о том, что, нападая на мать, Рихард в тот момент нападал на себя – неуспешного, беспомощного, униженного, никому не нужного, растерянного, неспособного понять, как выжить в ужасном мире: именно эти свойства его матери совпадали с его собственными.

Его мать проживала жизнь в состоянии постоянной подавленности, в спрятанном от самой себя отчаянии, и это отчаяние она передала Рихарду как главную наследственную ценность.

Можно предположить, что когда в тот вечер мама Рихарда увидела себя глазами сына, она вынуждена была признать правоту его беспощадного взгляда. Он сказал вслух то, в чем она боялась себе признаться и от чего много лет убегала. Слова сына заставили ее ощутить всю глубину своего жизненного банкротства, всю накопившуюся усталость от жизни и ее полную бессмысленность. В этом переживании она оказалась совершенно одна – единственное родное существо – ее сын – излучал лишь холод, ненависть и презрение. Возможно, это и привело ее к самоубийству.

Теперь и Рихард увидел себя глазами недавнего таинственного гостя, которого он так необдуманно зазвал к себе в комнату. И хотя гость, по словам Рихарда, в комнату так и не вошел, мысленный взгляд гостя заставил Рихарда ощутить себя полным ничтожеством и черной плесенью.

В отличие от матери, Рихард, ощутив себя черной плесенью, вовсе не пал духом и не полез на чердак вешаться. Он возненавидел плесень и дал ей бой – попытался оттереть ее со стены. Он испытал стремление изменить свою жизнь, а потом, на следующий день, даже пошел куда-то – я не знаю, куда именно, потому что Рихард вдруг осекся и не стал ничего рассказывать дальше; но я понял, что это было какое-то ведомство в центре города.

То, что в минуту отчаяния его понесло не на чердак, это было, конечно, с его стороны очень любезно – во-первых, никто наверху не шуршал и не скрипел досками над моим потолком, а побелка, как в прошлый раз, не сыпалась мне в тарелку. Кстати, в Берлине много чердаков, и среди них есть намного удобнее, чем мой: надо при случае сказать ему об этом.

Я злой? Да. Почему? Не знаю.

Во-вторых, изменение маршрута – вместо чердака в сторону ведомства в центре города – я мог с удовольствием приписать эффекту от терапии: это давало мне возможность подкрепить профессиональную самооценку и раздуться от гордости.

Впрочем, укрепление самооценки снова стало бы решением моих личных проблем за счет пациента, ведь там, в голове у Рихарда, полный туман, растерянность и отчаяние, и было бы очень недостойно профессионала-психоаналитика вылавливать из этого тумана выгодные для себя интерпретации.

Главным оставалось то, что в минуту отчаяния Рихард нарушил межпоколенческую инструкцию, спущенную ему матерью путем ее личного примера. Но это могло произойти просто в силу возраста Рихарда.

Посмотрел бы я на него, если бы неутешительный итог его жизни был бы предъявлен ему не в семнадцать-восемнадцать-девятнадцать, а в приблизительном возрасте его матери, когда итог – это действительно итог, и когда реальный взгляд на вещи лишает мир волшебства и очарования, а живущего в таком мире человека – всякой надежды. Кому он нужен, этот реальный взгляд на вещи?

Особенно зачем он, например, матери Рихарда? Она уже десятки лет билась лбом в запертые ворота, не видя, что по сторонам от ворот их можно обойти по просторному дикому полю, цветущему всеми цветами мира…

Она могла бы увидеть возможность обойти эти ворота, если бы сошла с тропинки, протоптанной к ним предыдущими поколениями, но если родители и предки посвятили свои жизни долбежке лбами в эти ворота, трудно не поддаться вековой традиции – трудно думать головой в тот момент, когда она непрерывно долбится в ворота.

Наверное, все это напрямую касалось меня и моих родителей, но мне некогда было думать об этом – я работал с пациентом и должен был сосредоточиться наконец на его проблемах, а не на собственных.

– Но как мне изменить жизнь? – растерянно сказал Рихард. – У меня нет ни денег, ни влиятельных родственников.

Я молчал, хотя он продолжал ждать моего ответа. Психоаналитику полезно иногда помолчать – в тишине возникают голоса внутри самого пациента, и часто они делают свою работу ювелирнее, чем кто-то посторонний.

А во-вторых, что я мог сказать? Я даже не знал, как изменить мою собственную жизнь! Интуиция подсказывала, что мне надо прямо сейчас прервать сессию с Рихардом, оборвать его на полуслове, извиниться и поскорее отправить его домой. А самому немедленно хватать Рахель и Аиду, мчаться с ними на вокзал, садиться в любой поезд и ехать в любой конец света, лишь бы этот конец был подальше от Германии.

Куда? Например, в Эквадор. Есть такая прекрасная страна в Южной Америке. Туда не ведут рельсы, но можно добраться на корабле. Там есть, наверное, поля, которые можно возделывать, выращивая себе пропитание. Эти поля, должно быть, настолько волшебны и настолько цветущи всеми цветами мира, что вполне могут являться как раз теми самыми полями из нарисованной мною картинки с воротами. Можно завести скот, ухаживать за ним, получать молоко и мясо. Есть также куры, они несут яйца.

Ах, Эквадор, я туда еще не эмигрировал, но я уже сейчас вижу его закаты. Я сделаю прекрасное хозяйство, я вполне на это способен, у меня будут выживать только коровы с большим выменем и только те куры, которые будут нестись каждый час. А рыбы у меня будут с ручками. И это обеспечит конкурентное преимущество по сравнению с другими рыботорговцами.

Но для создания подобного рая от меня требовалось оставить пациентов и работу в Германии. Вообще-то, для меня это означало смерть – нисколько не менее реальную, чем смерть болтающегося в петле Рихарда.

Он придумал себе смерть на чердаке, а я придумал ее в Эквадоре. Нет, на данный момент я был смертельно привязан к Германии: дерево проросло сквозь забор.

Я отдавал себе отчет в том, что существует реальная перспектива заплатить за мою привязанность к Германии жизнями Рахели, Аиды и моей собственной. Эта мысль была настолько ужасной, что я просто отталкивал ее, убеждая себя в том, что будущее находится в тумане и никто ничего не знает.

Будущего для меня как будто не было вообще – я жил сегодняшним, и это было похоже на то, что рассказывал о своем детстве Тео: как папа однажды решил наказать его за бесчувствие по отношению к умершей на пляже старушке, но перенес это наказание на вечер, и маленький Тео успокоился – сейчас ведь не вечер.

Я, доктор Циммерманн, был точно так же уверен, что некий папа ради блага великой Германии не накажет меня вечером – сейчас ведь еще день, светит солнце, на небе нет ни тучки, так что никакого вечера нисколько не предвидится и никакого захода солнца синоптики не обещают.

Разумеется, эта картина была далека от реальности. Какой-то частью себя я прекрасно видел будущее. Но я не хотел об этом думать. Вот почему мне было гораздо легче вмешаться умными советами в жизнь Рихарда, чем своими действиями – в жизнь собственную.

– Вы ничего мне не скажете?.. – спросил Рихард.

Я очнулся. Мысли совсем отключились от настоящего, и я не понимал, сколько времени Рихард просидел в ожидании ответа.

– Однажды я шел с работы… – продолжил Рихард. – Рабочие несли трубу. Они были такие важные, хмурые, серьезные. По ним сразу было видно, что в их жизни есть смысл. Трубе надлежит быть там. И есть важные люди, которые несут ее туда. Если их не будет, труба не будет там. И тогда человеческие нечистоты не устремятся по этой трубе в Мировой океан. Человечество захлебнется и погибнет. А я что?.. Зачем я?.. Кто погибнет, если меня не станет? Никто даже не заметит, что меня нет!..

Я молчал. В этот момент я вдруг увидел Рихарда совсем другими глазами. Рихард – один из моих пациентов. То есть он как раз и есть тот, кто намертво привязывает меня к Германии. Он и есть один из прутьев забора, проникшего в толщу моего дерева. Из-за этого вот конкретного человека я не могу немедленно увезти отсюда Рахель и Аиду. Вот я слушаю сейчас его бред, его рассуждения про какую-то трубу, про каких-то рабочих, но какое мое дело?..

– Этот рабочий, который нес трубу, вечером приходит домой с работы, – увлеченно продолжал Рихард. – И с полным правом ест суровую пищу, которую ставит ему жена…

Рихард был настолько возбужден своими фантазиями, что даже вскочил с кресла. Он стал прохаживаться по комнате, его глаза горели, лицо покраснело и отражало волнение, он без конца разминал пальцы и потирал руки.

– После еды он с полным правом идет в туалет, – продолжал Рихард. – Хмуро тужится и с полным правом производит нечистоты, которые отправляются в ту самую трубу, которую он сегодня установил… И труба, и рабочий, и полицейский – все это одна большая система нечистот. Она кипит и булькает, а я в этой системе кто?.. Никто, я лишний!

Рихард замолчал. Он смотрел на меня, ожидая, видимо, опровержения или подтверждения того, что он лишний. Но я молчал.

– Я, разумеется, тоже произвожу нечистоты… – сказал Рихард уже спокойнее. – Куда деваться… Но какое право я имею гадить в систему, не будучи ее частью?..

Рихард в отчаянии смотрел на меня: казалось, он хотел, чтобы я подтвердил или опроверг его право гадить в систему, в которую он не имел права гадить. Но я продолжал молчать: в моей голове кукарекали оранжевые эквадорские петухи в закатном солнце.

– Когда я шел к вам на самую первую встречу, по улице проехала открытая машина… – печально сказал Рихард. – В ней были пацаны и девчонки. Моего возраста… Красивые… Смеялись… Вот для кого жизнь.

Рихард с тоской посмотрел в окно.

– Вон, птичка сидит на дереве… Вам видно? – тихо спросил он.

Я посмотрел в окно и увидел птичку, которую он имел в виду. У нее была красная голова.

– Вот для кого жизнь… – сказал Рихард. В его глазах блеснули слезы.

Эта встреча давалась мне тяжело. Я никак не мог сосредоточиться на том, как ему помочь. Получалось, что он изо всех сил отчаянно стремится влиться в окружающий мир, чтобы любым способом стать его частью. Не быть одному. Не жить в пустоте и холоде. Осмыслению этого в данный момент мешала моя личная проблема, которая выглядела обратной, – как мне вырваться из мира? Как оторваться от рутины и уехать, чтобы спасти себя и семью?

Мы с Рихардом стремились к противоположному: он – влиться, а я – вырваться. Но что меня держит? Если представить, что завтра утром я вдруг исчез – умер, оказался арестован, уехал в Эквадор, – жизнь моих пациентов не остановится ни на минуту, она продолжит течь своим чередом.

Они будут продолжать каждое утро ходить за хлебом, а вечером перед сном справлять нужду и ложиться спать. Ни Рихард, ни Тео, ни даже фрау Зальцер, для которой вопрос жизни и смерти – каждый четверг подробно рассказать мне о своих снах, – никто из них не умрет оттого, что я исчез. Фрау Зальцер уж точно не бросится вслед за мной в Эквадор, объятая ужасом, что ее сны остались никому не рассказанными…

Получается, что никому я в действительности не нужен? Получается, что я сам держусь за всех?.. А если это так, тогда чем моя ситуация отличается от ситуации Рихарда?

Он пытается стать кому-то нужным, ищет возможности достичь этого любой ценой, потому что боится, что его одиночество снова приведет его на чердак. Желательно на такой, где скрип стропил услышит весь дом. Ведь если не хочешь, чтобы тебя услышали, можно и в лесу повеситься?..

В отличие от Рихарда, я кому-то нужен – люди приходят на прием и платят деньги. Но что это меняет? Мы оба боимся одиночества – каждый своего. Тогда на каком основании один пришел к другому лечиться?

Жаль, что в тот момент у меня не было возможности прийти к какому-то решению: передо мной сидел пациент, и я обязан был решать его проблемы, а не собственные.

Все описанные здесь мысли пронеслись в моей голове быстро и смутно – словно в тумане, их даже нельзя было назвать мыслями – просто ощущения, они остались неосознанными. Они не были так старательно сформулированы, как сейчас, когда я пишу эту книгу – в обстановке покоя, в тишине и с бездной свободного времени: как у каждого, кто на том свете.

В тот момент я еще не осознавал драматизма своей внутренней ситуации. Если бы я осознал ее, я бы прекратил терапию с Рихардом немедленно – нельзя помочь пациенту, не разобравшись с собственной подобной проблемой. А если это действительно невозможно и терапия с Рихардом действительно бессмысленна, почему бы тогда не собрать всю семью и не рвануть на вокзал прямо сейчас?

Позже, в свободную минуту, мне предстояла попытка разобраться еще в одном вопросе: почему во время сессий именно с этим пациентом я довольно часто забываю о нем и незаметно скатываюсь в самоанализ? Почему этого не происходит во время работы с другими? Связано ли это с тем, что терапия для него бесплатна? Позволил бы я себе то же самое с платным пациентом или этот фактор не имел достаточного значения? У меня не было однозначного ответа на этот вопрос.

– Вам не кажется, что всегда есть какие-то возможности, которые мы по разным причинам запрещаем себе увидеть? – спросил я Рихарда.

– Какие? Мой отец? Да, он влиятельный человек. Но я не пойду к нему.

– Почему?

– Мама его ненавидела. Мы с ним не общались.

– Может, стоит пообщаться?

– Вы предлагаете мне предательство?

– Иногда имеет смысл думать о своих интересах, а не о чужих чувствах, – сказал я.

Рихард удивленно посмотрел на меня. Видно было, что он чуть не задохнулся от моей наглости. Он заметно растерялся и некоторое время никак не мог найти слов. Но наша эпоха снова пришла ему на помощь.

– Да, это очень по-еврейски, – сказал Рихард. – Фюрер правильно говорит о вашей безнравственности. Это же моя мама. Близкий мне, родной человек. Она умерла. По моей вине, между прочим. А вы предлагаете мне предать ее?..

– Но в ваши цели не входит причинить маме боль. Вы просто хотите сделать в своей жизни новый шаг вперед.

– Я уже сказал вам – я не пойду к нему. Вы его не знаете. Он подлец и подонок.

– Так считала мама? – спросил я.

Рихард молчал.

– Преданность маме – не в том, чтобы думать как она, – сказал я.

Рихард выглядел так, как будто я дал ему по голове портретом Вундта.

– Не все, кого вы собираетесь использовать для достижения своих целей, обязаны быть ангелами, – мягко сказал я, мысленно нанеся этим же предметом второй удар по его голове.

Но Рихард на этот раз нашел в себе силы не отправиться в нокаут.

– Это тоже очень по-еврейски, – встрепенулся он. – Пачкаться общением со всяким говном и оправдывать это необходимостью достижения своих целей! Я понимаю ваш интерес. Вы хотите, чтобы я разбогател и смог платить вам за терапию. Но я не всеяден. Святые вещи для меня есть. Например, мать. Я не предам ее. Вы даже не понимаете, что своим предложением только что оскорбили меня. Оскорбили ее память. Вы ужаснули меня своим истинным лицом.

Я предположил, что позиция морального превосходства стала для Рихарда наиболее эффективной защитой, помогающей спрятать от самого себя истинный мотив неприятия обращения к отцу – страх, что Рихард будет им отвергнут.

Поймав себя на этой мысли, я обрадовался ей и неосторожно усмехнулся. Это было самой настоящей ошибкой – непростительной и глупой. Ее уже невозможно исправить: Рихард истолковал мою усмешку по-своему. Он решительно встал с кресла и сказал:

– Вот что – сегодня мы встречались в последний раз: вы подбиваете меня на плохое, и я не буду продолжать с вами встречи.

Рихард вышел из кабинета.

* * *

Уход Рихарда оказался не последней неудачей этого дня. После полудня я неторопливо шел по аллее городского парка. Увидев продавца газированной воды, я остановился и подал ему деньги.

– Простую или с ноткой лимона? – спросил продавец.

Я задумался. Нотка лимона – несколько капель лимонного сока. Меня это заинтриговало, и я решил попросить с ноткой лимона. Но не успел: кто-то схватил меня сзади за плечо. Я обернулся. Передо мной стоял Тео. Он был взволнован.

– Хорошо, что я вас встретил! – воскликнул он.

– Что-то случилось? – спросил я.

После вторжения в их номер в гамбургской гостинице оба были арестованы, но Курт остался в тюрьме, а Тео вскоре выпустили. Он вернулся в Берлин, и сейчас, когда он заметил меня гуляющим в парке, мы с ним виделись с тех пор впервые. О том, что с ними произошло в Гамбурге, я в этот момент еще не знал.

– К нам с Куртом ворвались юнцы из молодежного крыла СС! – в волнении выкрикнул Тео мне в лицо. – Теперь нас ждет уголовное преследование! Представляю, что будет, когда узнает отец! Его репутация! Это разрушит его карьеру! Он перестанет давать мне деньги! Меня посадят в тюрьму!

– Вы все еще думаете об отъезде? – спросил я.

– Вы считаете, что это выход? – в негодовании воскликнул Тео. – Зачем вы меня в это втянули? Зачем я вас послушал? Кто дал вам право так играть судьбами людей?

Тео в злобе замахнулся и ударил меня по лицу. Это было настолько неожиданно, что мне и в голову не пришло закрыться. Круглые очки, которыми я очень дорожил, слетели и упали на дорожку, по которой уже катилась моя шляпа. Тео повернулся и в волнении пошел прочь. Его трясло. Я в растерянности продолжал стоять на месте, пытаясь справиться с удивлением и шоком. Меня ни разу еще не бил никто из моих пациентов. Этот случай был первым. Ну и последним – если не считать случая, когда меня потом избил Рихард.

Я поднял с земли очки и шляпу, отряхнул их от пыли и обратил внимание, что растерянный продавец газированной воды продолжает на меня смотреть.

– С ноткой лимона, – сказал я.

Аида

Я шла по улице со скрипичным футляром в руке. Это была самая окраина города – за домами виднелось поле, а за ним лес. Откуда-то слышалось кудахтанье кур, навстречу проехала повозка, запряженная лошадью. Мне было жаль расставаться с любимой учительницей музыки и жаль, что больше не будет ее уроков, которые я так любила, но делать нечего – она решила уехать, и уже сегодня мы занимались, сидя на коробках, а сразу после занятия вошли рабочие и унесли пианино. Когда рабочие вышли, она обняла меня, и мы поплакали. Сейчас, на улице, мои глаза тоже слезились, но, я думаю, что это от дыма – где-то, наверное, что-то горело: пахло паленым, дым стелился по улице, вперед со звоном проехала пожарная машина, послышались крики людей.

Когда я подошла к пожару ближе, то увидела, что горит одноэтажный жилой дом. Где-то близко я услышала жалобное блеяние. Посмотрела за забор и увидела деревянную стену хлева. Дальняя часть стены уже горела. Я бросилась к двери, сбросила перекладину, попыталась открыть дверь, но она не поддалась. Я увидела, что нижний край двери врос в землю – наверное, ее давно не открывали: в хлев, видимо, входили с другой стороны. С огромным трудом я смогла приподнять дверь, она оторвалась вместе с землей, открылась… На меня сразу же повалил дым, и вместе с ним вывалился человек с овцой в руках – он был весь в копоти, кашлял, задыхался. Вслед за ним выбежали несколько ягнят.

Оказавшись на воле, человек в раздражении отбросил спасенную овцу и со стоном опустил голову в бочку с дождевой водой. Я бросилась к бочке и помогла ему промыть глаза. Он стонал и приговаривал:

– О, мои глаза! Глаза!

Наконец он поднял голову, и я увидела, что это Рихард. Я рассмеялась – Рихард возникал везде, где был огонь: и здесь, и около нашего камина. Теперь я понимала, что делать, если вдруг захочется увидеть его, – надо просто развести костер, смотреть на огонь и ждать. Эта мысль меня развеселила. Я в тот момент еще не знала, что это мое наблюдение – не просто веселая шутка: через какое-то время в дыму будет все небо, а также земля, но огня уже не будет, потому что все к тому моменту уже сгорит. Я буду ждать, чтобы из этого дыма вышел Рихард, живой и здоровый, и шансов на то, что он выйдет живым, с каждой минутой будет все меньше…

После погружения в бочку его красные глаза слезились, он безостановочно тер их кулаками – как дитя, которое хочет спать.

– Не три глаза, ты же не ребенок! – весело крикнула я.

Он впервые посмотрел на меня и понял, кто рядом.

– Аида?.. О боже, какая адская боль! Зачем я только полез туда?

– Ты спас овечку! – радостно сказала я.

– Лучше бы она сдохла, – сказал Рихард.

Позади послышался сильный треск, мы отбежали, и крыша сарая вдруг рухнула. Взлетел сноп искр, из-под упавшей крыши вырвалось пламя.

– Вот, видишь? Ты мог умереть! – сказала я.

– Невелика потеря, – сказал Рихард, вернулся к бочке и продолжил промывать глаза.

Мне было радостно, что он рядом.

– Ты перестал приходить к нам… – сказала я. – Почему?

– Я больше не приду, – ответил он. – Отец разве не сказал тебе?

– Он не рассказывает о пациентах.

– Ну и правильно. Кто они такие? Чего о них говорить?

– Он закончил с тобой работу?

– Нет.

– Тогда почему вы не встречаетесь?

– Просто… – Рихард замялся. – Твой отец… Он стал мне неприятен.

Я растерялась. Мой папа? Неприятен? Как он может быть неприятен?

– Почему? – спросила я.

– Наверное, дочери лучше не слышать об отце таких слов…

Я поняла, что между ними произошло что-то серьезное, и Рихард не хочет об этом рассказывать. Но вместе с тем я была уверена, что ничего серьезного быть не может – он просто сделал из мухи слона, и теперь я хотела убедиться в своей правоте.

– Я хочу знать правду, – сказала я.

– Ну что ж, ты сама напросилась… – сказал Рихард.

Мне на мгновение стало страшно – столько холода и злости мелькнуло в его глазах. Если мой папа действительно ужасен, почему бы Рихарду не посочувствовать мне? Ведь это так больно – услышать что-то плохое о своем отце. Почему в глазах Рихарда были только злоба, холод и месть, причем направленные именно на меня?..

– Для него нет ничего святого, – сказал Рихард. – Он подбивал меня предать мать… Он не понимает, что нельзя жить без принципов… Ведь когда-нибудь точно так же предадут и его самого…

Я открыла рот от удивления. Я была потрясена и взволнована. Этот человек считает возможным судить моего папу? Что-то говорить о каких-то принципах? В то время как папа тратит свое время на бесплатную работу с ним?

– Никто так не говорил про папу… – пробормотала я.

– Я тоже не должен был… Зачем зря расстраивать?

Мне удалось сдержать возмущение и немного овладеть собой.

– Все это неправда, – сказала я. – Ты не можешь так говорить о нем. В ту ночь он спас тебе жизнь.

– Тебе и это известно? – зло усмехнулся Рихард. – Еще остались в этом городе люди, которым он не рассказал о своем благородном поступке?

– Он ничего мне не рассказывал, – сказала я. – Мне по секрету рассказала мама. Якобы я ничего не знаю, понятно?

– Я не просил его меня спасать. Он вмешался не в свое дело. Зачем он всегда лезет в чужое? Хочет, чтобы потом ему были благодарны до гробовой доски? Восхваляли и считали ангелом? Ты что, не видишь, как он раздулся от собственного благородства? Ну да, ты и не можешь этого видеть – ты же его дочь.

Волна гнева ударила мне в голову. Мне стало жарко, в глазах потемнело.

– Ты не смеешь так говорить о моем отце, – сказала я. – Я не потерплю этого.

– Ну конечно, – Рихард зло усмехнулся. – Вы все – одного поля ягода.

– Я больше не буду с тобой встречаться, – в волнении сказала я, повернулась и ушла.

Я брела по улице, из глаз текли слезы, и я думала о том, какой сегодня ужасный день: уезжает учительница; увезли пианино. Теперь Рихард. Я оглянулась – надеялась, что он прямо сейчас одумается, догонит, извинится. Это ведь просто дым ударил ему в голову и затуманил мозг. Мозгу ведь нужен кислород, а в сарае кислорода не было, только едкий дым – он обжигал Рихарду глаза, проникал в дыхательные пути, вот Рихард и свихнулся…

Но потом поняла, что я просто дура. Даже если Рихард не прав, он никогда не побежит извиняться. Если он когда-нибудь догонит меня, то только для того, чтобы сделать еще больнее.

Когда я немного успокоилась, в голову пришла ясная и спокойная мысль: с Рихардом надо заканчивать. Мне даже стало казаться, что мысль эта в моей голове была вовсе не новой – она давно уже сидела под запретом, день за днем ожидая минуты, когда ей дадут высказаться. И вот эта минута пришла. Зачем мне Рихард? Зачем эта черная яма, которая только втягивает в себя любую радость и пьет из меня энергию, не давая ничего взамен? Я вдруг поняла, что решение порвать с ним – самое правильное, что может быть. К сожалению, эта мысль, при всей ее несомненной правоте и резонности, не принесла никакого облегчения – она привела лишь к новым слезам и новому ужасному чувству горя.

Доктор Циммерманн

Это была уже вторая подобная встреча с Ульрихом – мы пили кофе на террасе того же ресторанчика, где сидели в прошлый раз. Мне не нравилось встречаться по делам терапии вне моего кабинета, но он настаивал, и мне пришлось принять приглашение человека, который платит за терапию сына.

Содержание встречи ясно было заранее – он будет настаивать, чтобы я дал отчет о происходящем в голове его сына, а также будет доказывать, что терапия оказалась неэффективна и даже вредна. Кончится, как обычно, угрозами, что он прекратит платить, но с моей стороны будет проявлена прежняя неуступчивость, и в ответ на это сегодня он, скорее всего, действительно платить перестанет. И что тогда?

Я очень хорошо понимал его – человеку трудно платить за какой-то абсурд, который, с его точки зрения, действительно не дает никакого эффекта и даже вредит. Он думал, что нанял для сына гипнотизера, который произведет сверхъестественные изменения в строгом соответствии со спецификацией плательщика, но вместо этого он попал в вязкое и мутное болото, где деньги платить надо, а за что – непонятно.

Скорее всего, он будет сегодня весьма раздражен – ведь СС уже побывала в гамбургской гостинице, где Тео проводил время со своим парнем, и благородный отец к моменту нашей встречи наверняка уже вовлечен в это дело.

Главное, чтобы давать в морду не оказалось их семейной привычкой… Впрочем, если благородный отец примется распускать руки подобно своему сыну, я дам ему в ответ так, что мало не покажется, – с Ульрихом я, к счастью, чувствую себя гораздо более свободным, чем с Тео, ведь Тео – мой пациент, а Ульрих всего лишь платит.

Зачем мне нужна была эта встреча, если я так хорошо знал все заранее? Наверное, я надеялся, что смогу ответить на главный вопрос: готов ли я заниматься с Тео бесплатно?

Мне было очень неприятно, что этот вопрос вообще возник. Что бы Ульрих ни делал, этот вопрос не должен был возникнуть: не платит – не работаю, и точка. Почему же я оказался не способен поставить точку? Почему вместо нее до сих пор висит знак вопроса?

* * *

– Вы очень меня разочаровали… – сказал Ульрих, помешивая ложечкой кофе. – Вы оказались одним из тех носителей грязи и безнравственности, о которых говорит нам фюрер. Вы не только погрязли в своей скверне сами – вы еще и нашу нацию туда тянете.

Ульрих аккуратно отложил ложечку и сделал осторожный глоток.

– Что заставляет вас так думать? – спросил я.

Интонационно вопрос прозвучал так, будто обращен не к рассерженному папаше, а к уязвимому пациенту, нуждающемуся в осторожной помощи и деликатной поддержке.

Впрочем, Ульрих и не был похож на рассерженного папашу – он выглядел как владелец небольшого заводика, который рутинно приехал к своему бухгалтеру, чтобы обсудить скучные налоговые дела.

– Мой сын рассказал мне… – сказал Ульрих. – Это вы спровоцировали его поехать в Гамбург. Я достаточно заметная персона в партии. Это из-за вас у меня теперь неприятности.

Он замолчал. Я вспомнил о небольшой царапине, красовавшейся сейчас на боку моего носа – ее оставили очки, когда слетали с лица после удара Тео: очки, кстати, немного погнулись, и мне пришлось потом распрямлять их, так что пусть Ульрих не думает, что неприятности в связи с его сыном возникли только у него.

– Я попросил вас об одном, а вы – за мои же деньги – сделали противоположное, – сказал Ульрих. – Что вы ему сказали?

– Я уже говорил вам – я не вправе давать информацию о пациентах.

Разговор, как я и предсказывал, шел по накатанному руслу. По крайней мере, так мне казалось вначале – до тех пор, пока он не отставил чашку с кофе и не сказал:

– Вы шарлатан. Вы не гипнотизер.

– Я никогда не говорил, что я гипнотизер.

– Какие-то курсы какого-то Фрейда… Я разрушу вашу практику. К вам не придет ни один пациент. Вас арестуют.

В этот момент он уже не выглядел владельцем скучного заводика – он был бледен от гнева, и его кулаки сжались. Я почувствовал страх. Этот человек действительно мог все разрушить.

Ощущение катастрофы нависло надо мной, стало трудно дышать, но тут на помощь пришел свежий ветерок – должно быть, он дул с зеленых холмов Эквадора. На этот раз холмы представились мне в закатных лучах солнца: я шел по ним в высоких сапогах, а в руках нес жестяное ведро. При каждом шаге оно тихо поскрипывало, и это было единственным, что нарушало безмятежную тишину.

В небе надо мной с печальным курлыканьем пролетел косяк ручкокрылых рыб. На горизонте стояли коровы – лениво помахивая хвостами, они безостановочно несли яйца и равнодушно поглядывали на бегущую за мною стайку пестрых куриц – куры обгоняли друг друга, стараясь не отставать: они знали, что сейчас я буду их доить.

– Погодите… – сказал я. – Не надо спешить с выводами… Терапия с вашим сыном еще не закончена.

– Ошибаетесь, – сказал Ульрих. – Она закончена. До встречи с вами мой сын был нормальным парнем. Вы взбаламутили ему голову. Не исключаю, что вы и сами могли приставать к нему, чтобы пробудить эти мерзкие желания. Теперь я вынужден тратить огромные деньги и время, чтобы он не сел в тюрьму…

– Я сожалею о ваших тратах, но…

– Сожалеть недостаточно. Вы заплатите дороже, – Ульрих поднялся из-за стола. – Зря вы ведете себя в Германии как дома. Вы забываете, что вы в гостях. Ну ничего, скоро вы об этом вспомните.

Ульрих повернулся и пошел к выходу из зала. Навстречу ему попался наш официант. Ульрих задержал его и показал на меня:

– Заплатит вон тот господин. Он, кстати, еврей. В ваше заведение можно евреям? Если да, я здесь в последний раз.

* * *

Обычно Рахель покупала муку у Гиммельфарбов, но после того как им разбили стекло, Гиммельфарбы закрылись – как и их сосед напротив. А их соседи слева, Вайсберги, уезжать никуда не собирались – они просто починили витрину и продолжили работать. Но Вайсберги мукой не торговали, а только пекли, поэтому пришлось искать другого продавца, готового делать оптовую скидку.

Раньше, когда она покупала у Гиммельфарбов, они всегда давали лопоухого посыльного – ему было двенадцать. Мука лежала на тележке, а он катил ее за собой. Пока они шли по улице, она рассказывала ему разные истории из жизни фантастических существ – выдумывала их на ходу.

Если ее фантазия иссякала, мальчик продолжал сам – он придумывал легко, и тогда, вдохновленная его фантазией, Рахель включалась снова. Так они и шли по улице – перекрикивая друг друга, толкаясь, споря, умирая от хохота. Если бы кто-то шел за ними и записывал, целая книга приключений получилась бы.

Когда я видел их из окна своего кабинета, то чувствовал некоторую ревность: рядом со мной Рахель никогда не казалась такой счастливой, как с этим двенадцатилетним мальчиком.

Почему бог не дал мне фантазии, как у него? Почему не сделал меня веселым и озорным, почему сделал таким печальным, унылым, скучным? От этих мыслей становилось грустно, я испытывал чувство вины. Почему даже в счастливые минуты я не могу отдаться радости? Что за непонятное горе прячется во мне?

Рахель и Аида в моем присутствии всегда держались в некотором напряжении. Я не хотел этого – я всем сердцем хотел быть легким. Но откуда возьмется легкость, если внутри меня сидит злобный и мрачный Рихард, а не веселый и лопоухий маленький Гиммельфарб?

Однажды я подсмотрел, как Рахель по его просьбе склонилась, чтобы расслышать получше, а этот двенадцатилетний хулиган вдруг воспользовался этим и поцеловал ее. Чужую жену, представляете? Потом он что-то сказал ей. Наверное, что любит ее? Рахель рассмеялась, а он покраснел и убежал. Это стало мне хорошим уроком: вот как следует относиться к своей жене, чтобы оставаться романтичным, – не высказывать ей недовольство за скормленные кому-то пирожки, а целовать, краснеть и убегать.

Сокрушаясь о том, что не удалось сделать мою Рахель счастливой, я представлял себе будущую девушку маленького Гиммельфарба – она ведь появится у него когда-нибудь? Я хотел, чтобы эта девушка была с ним весела и счастлива.

Казалось бы, какое мое дело? Можно было подумать, что счастье какой-то выдуманной девушки способно компенсировать мне несчастье Рахели. В тот момент моя обязанность «сделать» Рахель счастливой не подвергалась сомнению, а «несчастье» Рахели казалось просто фактом.

* * *

Всегда, когда этот мальчик доносил муку до наших дверей, он получал от Рахели конфету – сразу же разворачивал ее и съедал, счастливо закрыв глаза. За исключением единственного дня, когда у его младшей сестры оказался день рождения, – тогда он припрятал эту конфету для нее.

Когда мне маленькому однажды в синагоге подарили конфету, я тоже сразу съел ее, но глаза при этом не закрывал… А этот лопоухий – закрывал… И Тео закрывал, когда конфету подарила ему на пляже мертвая старушка… Что это может значить?

Тео в тот день на пляже было шесть лет. Лопоухому Гиммельфарбу – двенадцать. А мне в синагоге семь… Наверное, закрывают глаза только те, у кого возраст четный. Или делится на шесть. А может, закрывают те, кто получает конфеты от женщин. Мне дал ребе: он был мужчиной… Я не знаю, зачем эти надуманные закономерности лезли мне в голову – наверное, если мой интеллект лихорадочно искал пустые закономерности там, где их нет, значит, его хозяин находился в тревоге и пытался понять, как ему выжить.

Маленький Гиммельфарб, кстати, впоследствии стал большим Гиммельфарбом, и не просто большим, а очень – огромным текстильным магнатом: вот что получается из лопоухих фантазеров. Переехав в США, он, наверное, забыл мою Рахель, которая к тому моменту была уже на том свете. А может, я ошибаюсь, и он не забывал ее никогда.

Сегодня, поскольку Гиммельфарбы были уже закрыты, мы купили муку у кого-то другого, в соседнем переулке. Рахель купила дороже, чем планировала, но не только потому, что закрыты Гиммельфарбы. Можно было пройтись дальше и поискать в переулках дешевле. Но Рахель пощадила меня: я ненавидел хлопоты с продуктами…

Мы шли по улице и тащили муку вместе: Рахель несла один пакет, а я нес два. На повороте в переулок Рахель почему-то остановилась, и на лице ее отразилась нерешительность.

– Давай пойдем другой дорогой, – предложила она. – Утром там машина раздавила крысу, мне не хочется там идти.

Я бросил взгляд на часы. До двух оставалось десять минут, и хотя Рихард сказал, что больше не придет, лучше на всякий случай быть на месте.

– В два часа у меня пациент, – сказал я. – Крысу, наверное, уже убрали.

Рахель кивнула. Мы свернули в переулок. На проезжей части кружком сидели на корточках трое детей лет шести или семи – двое мальчиков в шортах и белокурая девочка с косичками. Они что-то рисовали мелом на асфальте. Что они могли рисовать? Солнышко? Домик? Мне стало интересно…

Они безвозвратно ушли в прошлое – те времена, когда Аида была в возрасте этих милых детишек. Жаль, что в те годы она была мне совершенно неинтересна. Я избегал ее, свалив все родительские хлопоты на Рахель. Теперь я понимаю, что собственными руками украл у себя огромное и безмерное счастье отцовства…

Пытаясь теперь вернуть его, я испытывал тягу к чужим маленьким детям, к их интересным словечкам, странным построениям фраз, любопытным мыслям. Развитие детской личности завораживало меня, вызывало восхищение и восторг…

А тогда, когда у меня у самого такая же личность развивалась прямо в доме, я почему-то решил, что родительство – дело женское, а мужчина должен уходить из дому и зарабатывать деньги…

Почему мы живем только один раз? Даже в театрах есть репетиции – несмотря на то что в театрах дети рождаются тряпичные, а не живые. Почему не придумана машина времени, чтобы можно было хотя бы на минутку вернуться в прошлое и поцеловать там любимое маленькое существо?.. Ладно, в следующей жизни буду умнее.

Проходя мимо детишек, я заглянул к ним в круг. Оказалось, они сидят вокруг той самой мертвой крысы, которую утром видела Рахель. В руках у девочки был мел. Крыса была обведена двумя пересекающимися треугольниками, образующими шестиконечную звезду, и получалось, что крыса лежит в самой середине. Девочка подняла на меня чистый светлый взгляд, в котором отражалась небесная голубизна мира, и со знающим видом пояснила:

– Это была еврейская крыса. Поэтому она сдохла.

* * *

Мы с Рахелью молча шли к дому. После встречи с крысой мы прошли уже, наверное, больше километра, но никто из нас не проронил ни слова.

– Даже дети испорчены пропагандой, – сказала наконец Рахель. – Все ненавидят нас…

– Никто нас не ненавидит, – сказал я. – Дети просто боятся смерти. Ведь смерть не так страшна, если найти причину.

– Разве причина не в том, что крыса была просто неосторожна?

– Детям это не подходит, – сказал я. – Дети сами неосторожны. А вот если крыса была еврейка, значит, эта смерть не для них – они же не евреи?

Рахель молчала.

– Страх смерти, только и всего, – добавил я.

Рахель скосила взгляд куда-то в сторону. Я последовал за ее взглядом и увидел чью-то дверь, мимо которой мы в тот момент проходили, – на ней белым мелом была нарисована шестиконечная звезда.

– А взрослые, – спросила Рахель, – они тоже боятся смерти?

– Взрослых не существует, – сказал я. – Мы нация детей. Нами управляют детские страхи.

Ровно в два я сидел в кабинете и поглядывал то на часы, то на дверь. Кресло пациента пустовало. Я сидел уже минут десять… Он никогда не опаздывал. Я понял, что он действительно не придет. Я отложил тетрадь, встал с кресла, взял лейку и стал поливать цветы. Цветы всегда чувствовали, когда назначенный пациент не приходит, – им доставалось больше воды, чем следовало. В дверях появилась Рахель.

– Могли не торопиться, – сказал я ей. – Он не пришел.

Это было неправильно – навязывать ему терапию. До свидания, Рихард… В лейке кончилась вода, и я пошел набирать новую.

Рихард

Этот труп был ужасно тяжелый: тело покойника горой вздымалось под покрывалом. Я катил тележку по больничному коридору, и покрывало вздрагивало на каждой неровности пола.

Одно из колес под весом покойника сильно заедало – при каждом обороте громко вскрикивало, оплакивая усопшего и свою нелегкую судьбу. Тележку от этого постоянно уводило в сторону, и мне стоило огромных усилий каждые несколько секунд возвращать ее на прямую траекторию.

Нашего патологоанатома мои трудности не волновали – он остановил меня в коридоре, сверил цифры на бирке на ноге трупа со своими записями и указал вперед – в сторону одного из столов.

– Туда. А потом бегом обратно за следующим. И побыстрее, понятно? Ты понимаешь, что значит «быстрее»?

Этот патологоанатом был мне неприятен. У него всегда недовольное выражение лица. Видно, что он не любит свою работу, не любит покойников, не любит их резать – что означало, что он не любит жизнь.

Бьюсь об заклад, что трупы тоже его не любили. А кого не любят мои друзья, того не люблю и я.

Небеса, подарившие этому патологоанатому жизнь, вместе со мной невзлюбили его за то, что он эту жизнь не любит. И в отместку за пренебрежение их подарком наградили его безобразной увесистой бородавкой на носу.

– Простите, – вежливо сказал я бедняге с бородавкой. – Я сегодня ничего не успеваю. Почему я должен все делать сам? Где Гюнтер?

– Ты действительно не знаешь? – холодно спросил патологоанатом.

Я молчал: откуда мне знать? Патологоанатом откинул покрывало, и я увидел синее, исполненное знакомой торжественности лицо Гюнтера.

* * *

Вечером, потрясенный смертью Гюнтера, я сидел на полу в углу своей комнаты и плакал – горько, как ребенок. Слезы лились безостановочно, хотелось кричать, но крик не мог пробраться через стиснутое горло. К горю примешивалась растерянность – я совершенно не понимал себя: почему я оплакиваю этого недоумка? С какой стати привязался к нежизнеспособному уроду? Когда успел? Какое мне дело до этого презренного двухсоткилограммового новорожденного, который так и не сумел повзрослеть, не сумел отделиться от матери, и который даже после смерти ухитряется отламывать колеса от наших тележек?..

Много позже, отмывая от пола мочу в офицерском туалете, доктор Циммерманн привел свою версию событий: согласно ей, этот двухсоткилограммовый урод был здесь вовсе ни при чем. Просто я увидел в нем себя: такой же одинокий, неприспособленный к жизни, никому не нужный, брошенный матерью, которая тоже недавно умерла.

Переживая смерть Гюнтера, я переживал смерть собственную. Хотя меня и спасли на том чердаке, все равно я тогда умер. Я до сих пор там вишу – в той темноте, высохший и покрытый паутиной. Согласно версии доктора, важным было вовсе не то, умер я или меня спасли, а то, что та моя смерть так и осталась не пережита мною.

Что касается тех безутешных, кто вместе со мною рыдал в нашем городе из-за смерти Гюнтера, таких не оказалось ни одного. Я был единственным. Ни доктор Лошадь, ни ее спелая урологическая груша, ни кровавая Гудрун, ни красавица Эрика, ни стервятник-патологоанатом – все они жили своей жизнью. Тусклое, будничное, незаметное прекращение существования каких-то там двухсот килограммов требухи по имени Гюнтер не стало в жизни этих медицинских гуманистов никаким событием.

Интересно, такая же была бы картина, если бы недоумок Циммерманн однажды в самый неподходящий момент не ворвался бы на свой чердак? Смею ли я надеяться хотя бы на одну чью-нибудь маленькую слезу?

Я могу даже некоторые аргументы привести в свою пользу. Во-первых, я моложе, чем Гюнтер, а молодых всегда жалко больше, чем старых. Во-вторых, я милее выгляжу, а милых тоже жалеют больше. В-третьих, я не источаю боевых ароматов Первой мировой войны, так что, если бы я остался жив, вам уж точно не пришлось бы зажимать нос. Это ведь удобство?

А в-четвертых, какого черта я должен вымогать ваши слезы? Идите-ка к бесу, сухоглазые! Кто сказал вам, что мне что-то от вас надо? Прекрасно я обойдусь без ваших слез, не нужны они мне – в конце концов, уже привык, когда обо мне никто не плачет, и так даже удобнее – например, когда я стоял у конвейерной ленты, никто из тех фартуков, что стояли вдоль нее, не ужасался и не плакал – они лишь выискивали рыбу, выхватывали ее, отрезали ей голову и брюхо, а потом продолжали высматривать на ленте новую рыбу, и я был полностью свободен от того, плачут они обо мне или нет.

Мама Гюнтера была единственной, кто простил бы своему сыночку все на свете, но она уже на том свете, поэтому не может обнять своего драгоценного, вечно новорожденного мертвеца и поплакать над ним. Моя мама в день моего чердачного вознесения тоже была на том свете и тоже не могла обо мне поплакать.

Наши мамы могли бы там пожать друг другу руки и вежливо поспорить о том, например, кто из их сыновей ленивее – я или Гюнтер.

Если рассуждать теоретически, над моим трупом могла бы немного поплакать, например, Аида. Но вынуждать ее выдавливать из себя какие-то слезы, особенно после того как мы поругались с ней на пожаре? Господи, ну какой же я был дурак! Ну зачем с ней ссорился? Зачем переносил на нее неприятие ее придурковатого папы?

А с другой стороны, как не ссориться? Готов ли я терпеть ее только ради того, чтобы было кому обо мне поплакать?

После работы вернулся домой. Сидел на полу в углу комнаты, вытирал дурацкие слезы горя по утрате Гюнтера, а со стола на меня благожелательно смотрел портрет мамы. Вот кто у меня есть, подумал я. Никогда не обнимет, но зато никогда и не бросит.

– Мамочка… – в волнении пробормотал я, но вдруг почувствовал необъяснимую и очень сильную злость на нее, – ты прости меня, но я кое-что решил… Я знаю, что он сволочь… Но… Я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла так, как она идет сейчас…

Горячая волна гнева мешала мне дышать. Моя жизнь катилась сейчас туда же, куда скатилась в результате жизнь моей мамы. А сегодня и жизнь Гюнтера. Черная плесень со стены комнаты день за днем медленно, но неумолимо подбиралась ко мне и моей подушке. Если эту плесень не остановить, скоро ее будет уже не отличить от черной земли, которая вскоре окружит мой деревянный ящик. Нет, я не хотел, чтобы меня окружило черное – я был молод и хотел жить. Я вдруг схватил со стола портрет мамы – я смотрел на него в гневе и в слезах и тряс его.

– Я не хочу закончить, как ты! – рыдая, кричал я ей в лицо. – Не хочу закончить, как старый Гюнтер!

Я вдруг почувствовал, что не могу больше оставаться в едином пространстве с этой лживой тварью, которая смотрела на меня с портрета. О боже, мама, любимое существо, что ты со мной сделала? Я вскочил, накинул на себя ее проклятый пиджак и выбежал из комнаты.

* * *

Уже через час я сидел в его приемной.

– Вам назначено? – спросили меня при входе.

– Нет, – ответил я.

Несмотря на этот ответ, меня все равно пропустили.

В приемной я ждал больше трех часов. Иногда, когда входили и выходили люди, успевал увидеть его через приоткрытую дверь. Он сидел в офицерской форме в шикарном просторном кабинете за большим столом, прямо под портретом фюрера. Ульрих. Мой отец. Отец моего сводного брата Тео.

К концу рабочего дня посетители разошлись, стало тихо. Пришла уборщица, начала вытирать пыль. Когда она стала мыть полы, мне пришлось поднять ноги. Пожилая секретарша сидела за своим столом, возилась с бумагами и старалась не встречаться со мной взглядом.

Наконец она не выдержала и пошла в кабинет. Приоткрыв дверь, остановилась на входе. Я видел, как отец поднял голову от бумаг и посмотрел на нее.

– Сидит? – спросил он.

Он спросил еле слышно, но я услышал.

– Он ждет уже четыре часа… – тихо, со скрытой укоризной сказала секретарша. Весь ее облик призывал если не к отцовскому долгу, то хотя бы к милосердию.

Отец обреченно кивнул.

Секретарша вернулась на свое место и, не глядя на меня, кивнула в сторону кабинета.

Я поднялся с кресла и вошел.

– Привет, – сказал я.

Мы не виделись лет пятнадцать. Не знаю, изменился ли он за эти годы – потому что не помню, как он выглядел раньше. Последний раз я видел его в темной кладовке, где на полке стояла наполненная водой баночка, а в ней плавал презерватив, предназначенный для того, чтобы в мире не рождалось слишком много таких, как я, но с тех пор прошло слишком много лет.

– Вырос, – сказал отец.

– Да… Давно не виделись, – сказал я.

– Как там мама? – спросил он. – Все еще злится на меня?

– Нет, больше не злится, – легко сказал я.

Отец удивленно посмотрел на меня.

– Совсем? – спросил он.

– Совсем, – сказал я.

Отец недоверчиво усмехнулся.

– Что это с ней? – спросил он.

– Умерла, – сказал я.

Он изменился в лице. Встал из-за стола, посмотрел на меня, стал растерянно ходить по кабинету.

– Шутишь? – спросил он.

– Не шучу, – сказал я. – Ее больше нет.

Отец молчал.

– Давно? – спросил он.

Я не ответил.

– Я знаю, тебе нужна помощь, – сказал он наконец. – Я помогу тебе.

– Спасибо, – сказал я.

Он помолчал, потом вдруг бросил взгляд на часы.

– Извини – у меня сейчас совещание будет.

– Конечно. Я ухожу. – Я пошел к двери, открыл ее, оглянулся.

Отец стоял за столом и смотрел на меня.

– До свидания, – сказал я.

– Нет, – сказал он.

– Что – нет? – не понял я.

– Нет, – повторил он.

Я догадался, чего он хочет, – вытянул руку вперед и спокойно сказал:

– Хайль Гитлер.

Отец довольно улыбнулся, тоже вытянул руку.

– Хайль Гитлер!

Доктор Циммерманн

Ткань, которую я держал в руках, волной заползала в швейную машинку. Рахель сидела за ней и шила.

– Держи повыше… – попросила она.

Я не любил шитье, мне не нравилось держать ткань, но у меня было свободное время, а у Рахели нет.

– Куда подевались пациенты? – спросил я. – Даже фрау Зальцер перестала приходить. Она ведь умрет, если не узнает, почему всю ночь в полосатом купальнике плавала в нечистотах.

Рахель многозначительно усмехнулась. Я это заметил.

– Я знаю, о чем ты подумала, – сказал я. – Но ты не права. Если человеку нужна помощь, он пойдет и к еврею.

– Люди не будут доверять тем, о ком плохо пишут в газетах, – ответила Рахель.

Она поднесла нитку к зубам и разорвала ее.

– У меня не идет из головы эта крыса, – сказала она. – Сегодня ночью мне приснилось, что это была я.

– Ты?

– Да. Лежала в луже крови на асфальте, а потом убежала.

– Ура, у меня появилась новая фрау Зальцер… – пробормотал я.

– Новая фрау – это всегда волнует, – сказала Рахель.

Я усмехнулся.

– Нам надо уехать, – сказала Рахель.

– Как ты себе это представляешь? – спросил я.

– Что тут представлять? Едем на вокзал, садимся в поезд.

– И куда этот поезд едет?

– Не знаю, – сказала Рахель. – Надо поездить по посольствам. Гиммельфарбы же как-то уехали?

– Гиммельфарбы не психоаналитики.

– Что ты имеешь в виду?

Я почувствовал непонятное волнение, раздражение, мне стало трудно дышать.

– Пекари требуются везде, – сказал я. – А я работаю в пространстве немецкого языка. Немецкого искусства. Немецкой культуры. Немецких традиций. Немецкой мифологии. Все это требуется мне для работы с пациентом.

Рахель молча шила, и я не понимал, слушает ли она меня.

– В своей профессии я дышу немецким воздухом, – продолжил я. – Стою на немецкой земле, понимаешь?

Рахель молчала, я почувствовал непонятную злость, обиду.

– Если не смотреть в документы, то я и сам немец, – сказал я. – Настоящий немец! Я знаю немецкий лучше, чем они! И немецкую историю знаю лучше! Я знаю немецкого пациента, понимаю его с полуслова – я его чувствую! А француза, британца, американца – не чувствую!

– Это просто страх, – усмехнулась Рахель.

– Это не страх! – сказал я. – Своей профессией я привязан к Германии! Мне некуда эмигрировать! Куда мне эмигрировать?

– Да хоть куда… – бросила Рахель, занимаясь своими нитками.

– Нет такого посольства, – сказал я.

– Ну нет, значит, нет… – тихо сказала Рахель и продолжила шитье.

Я в растерянности смотрел на нее. Она мирно и спокойно шила. Мне стало страшно. Она так легко и равнодушно отдала себя во власть моего решения; ее жизнь, жизнь нашей дочери – все было отдано в мои руки. Мне стало жарко.

* * *

Однажды Манфред Бурбах с женой Эльзой повезли нас с Рахелью на их машине на загородный пикник. Это было пару лет назад. За городом машина вдруг заглохла. Это произошло прямо на железнодорожном переезде. Манфред благодушно хмыкал и дергал за какие-то ручки. Мы были уверены, что вот-вот поедем. Тут из-за поворота появился поезд. Он несся на большой скорости. Машинист заметил нас – его гудок вопил истошно и непрерывно. Сделать было уже ничего нельзя: выскочить из машины не успевали, а поезд не успевал остановиться. В следующие секунды мы должны были погибнуть. Аида оставалась дома одна, и я в эту минуту подумал о ней. Белый от ужаса Манфред сжал рычаг, Эльза в ужасе закрыла лицо.

– Ну все, – тихо и спокойно сказала Рахель, мягко положив свою руку поверх моей.

Это ее спокойствие, полная покорность неизбежному, способность просто и тихо сформулировать правду потрясли меня тогда. Это спокойствие потрясало и теперь, когда ей сказали, что посольства такого нет, и поэтому никто из нас никуда не уедет.

Манфреду в тот день так и не удалось завести мотор, но в последние мгновения на стартере машина все-таки выползла из-под поезда, благодаря чему нас ударил не поезд, а волна воздуха вокруг него. В тот день вся ответственность была на Манфреде – за рулем был он. А сегодня за рулем я, и это было мне не по силам.

– С нами ничего не случится, уверяю тебя! – воскликнул я.

Рахель молча шила.

– Мы совершенно не похожи на евреев! – сказал я.

Рахель продолжала шить.

– Мы не ходим в синагогу, не живем в еврейском квартале, не носим пейсов и шляп! Мы никого не дразним своим еврейским видом!

Я с жаром, один за другим, предъявлял ей признаки нашей отдаленности от еврейства, внутренне наделяя эту отдаленность волшебным свойством гарантии нашей защиты от надвигавшихся несчастий.

Но трудно было понять, убедил ли я Рахель, и не менее трудно было понять, убедил ли я себя: очень уж лихорадочно что-то внутри меня продолжало поиск новых, свежих аргументов.

– Наши соседи – немцы… Они любят нас! – сказал я. – Они не будут стоять в стороне и спокойно смотреть, если нас…

– Что ж, хорошая колыбельная, – спокойно сказала Рахель. – В университете тебе ясно дали понять, почему тебя не взяли.

– Дело не в еврействе, – возразил я. – Курсы психоанализа Фрейда – это не то образование, которое уважают в научном сообществе.

– Ты просто не хочешь видеть правду, – сказала Рахель.

– Пойми, я не могу уехать! – воскликнул я. – Не могу прервать терапию с живыми людьми, не могу бросить тех, кто находится между жизнью и смертью!

– Но у тебя никого не осталось, – сказала Рахель.

– Они вернутся! – воскликнул я.

– Они не вернутся, – спокойно сказала Рахель.

– Твоя тревожность съедает тебя, – сказал я. – Ты постоянно драматизируешь. С чего нам уезжать? Какая-то крыса… По-моему, нас никто не убивает.

– Атмосфера, – бросила Рахель. – Очень трудно в этом жить.

– Да, атмосфера… восторга не вызывает, – согласился я, – но я тем не менее научился дышать ею. А знаешь, почему? Потому что мне есть ради чего! Я работаю! Вспомни Ницше: «Тот, кто знает “зачем”, преодолеет любое “как”». У тебя нет никакого дела, нет увлечения, нет цели, нет идеи. Ради чего ты живешь? Целыми днями готовишь, стираешь, моешь, печешь пирожки, пересаживаешь цветы в горшках… И это все? Это жизнь? Скажи мне, от чего ты убегаешь?

Рахель молча шила.

– Найди себе смысл, – сказал я. – Пойми, чего тебе хочется. Займись чем-нибудь. И тогда ты увидишь, что атмосфера потеряла для тебя всякое значение – ты научишься дышать любым воздухом.

Рахель молчала.

– Любые оскорбления станут пролетать мимо тебя, – продолжал я. – Вся окружающая нас гнусная реальность покажется тебе прекрасной, вот увидишь. Надо всего лишь знать, ради чего!

Рахель молчала, а я спокойно ждал – был уверен, что мои аргументы сильны, и ей никуда не деться: она обязана согласиться со мной и с Ницше.

– А если кто-то хочет просто печь пирожки? – осторожно спросила Рахель. – Такой человек не имеет права жить и ничего не бояться?

Я растерялся, и даже Ницше сейчас отказывался защитить меня.

– А Аида? – тихо продолжила Рахель. – Наша радостная, веселая девочка… Она тоже должна научиться переступать через мертвых крыс и не видеть шестиконечные звезды, нарисованные на дверях врагов Германии? Она тоже обязана разыскать в себе великую идею, чтобы ей стало легче пропускать оскорбления мимо ушей?

* * *

Эти старые дубовые доски, которыми был выложен пол в коридоре синагоги, надеюсь, помнили меня маленького – мне тогда было лет семь, я быстро полз по доскам на четвереньках, в ужасе спасаясь от очень и очень страшного бородатого раввина, который полз вслед за мной с угрожающим львиным рыком.

– Я рад, что вы пришли, но не рад, что вы заходите так редко, – в ответ на мое приветствие сказал его сын, после смерти отца тоже ставший раввином. – Ваш отец, в отличие от вас…

– Да, он приходил чаще… – согласился я.

Я заходил сюда не то чтобы редко – в последнее время не заходил вообще. Раньше редкость моих приходов объяснялась тем, что у меня были какие-то собственные отношения с богом, и мы общались один на один без чьих-либо регулирований и ритуалов – например, я мог сразу и вдруг начать обсуждать с ним свою проблему, даже не попросив прощения, что отвлекаю, и даже не проговорив текста, написанного кем-то заранее, – текста, в котором пышно и витиевато напоминалось бы ему, что он владыка вселенной, и в котором подробно и тщательно перечислялись бы и все другие его титулы, а после – многочисленные причины его величия, а потом – все его достижения и заслуги – одним словом, все то, о чем ему и без меня хорошо известно.

А потом исчезло и это – я перестал общаться с ним вообще. Мне почему-то никогда не приходила в голову идея попросить его о чем-нибудь. Если я попрошу, а он не выполнит – это могло родить во мне обиду на него, чего мне не хотелось.

Тем более что вероятность того, что он не выполнит, была очень высока. У каждого есть своя зона ответственности, и если моя зона ответственности – моя жизнь, а у него – весь мир, то клянчить что-то лично для себя в ущерб всеобщему мироустройству – неуместно, немножечко нагло, а главное – нелогично.

Я смутно понимал, что мир устроен так, что, если мне даже удастся что-то выклянчить, это будет в ущерб кому-то другому.

Нет, чужой ущерб меня нисколько не волновал, останавливало другое: я просто не мог поверить, что судьба мира управляется перекрикиванием просьб. Я легко мог поверить, что птичка, приземлившаяся на край гнезда с червячком в клюве, действительно не знает, кому из птенцов его сунуть, и в ее выборе огромное значение имеет крик кого-то из птенцов.

Также я мог поверить, что птенец, объятый страхом голодной смерти, тревогой незнания своей судьбы, огромными сомнениями в собственной ценности, будет истошно орать, чтобы хоть как-то повлиять на траекторию червячка.

В этом даже была логика – если птенец способен кричать громче других, значит, он сильнее, жизнеспособнее, а значит – именно его имеет смысл поддерживать. Полудохлые пусть умрут.

Но поверить в то, что наш сложный мир – огромное гнездо, а мы в нем птенчики, а небесный отец наш – что-то типа птички с червячком в клюве, и потому о своих тревогах и страхах надо как можно громче и чаще кричать куда-то в небо – эта модель была, на мой взгляд, оскорблением замысла творца.

Кроме этого, я не понимал психологического механизма, который мог заставить создателя что-то для меня сделать, а это понимание мне очень требовалось.

Моего одобрения творец не ищет. Угрожать ему бессмысленно. Чувства вины передо мной он не испытывает. Даже если, по моему мнению, он действительно виноват. С какой стати ему что-то для меня делать?

Иногда во мне возникал импульс поблагодарить его. Но в этом случае я без промедления возносил благодарность адресату и делал это сразу, не сходя с места, прямо там, где импульс меня застал, ведь малейшее промедление могло привести к тому, что я просто забуду о своей благодарности и не вознесу ее никогда.

Также я не ощущал себя участником какой-то неведомой сделки, в рамках которой от меня требовалось что-то в обмен на что-то. Я не рассматривал бога и всю его институцию как страховую компанию, взносы в которую уберегут меня от несчастья. И знаете, мне кажется, что он очень ценил то, что я оставил его в покое.

Было еще одно обстоятельство. Глядя на красоту и разнообразие нашего мира, мне казалось, что только веселое и по-детски озорное существо способно создать все это. Мне было жаль, что люди сделали из него какого-то тюремного надзирателя. Я и сам понимаю, что не имею права навязывать свой образ бога – люди имеют право на тот образ, который им нужнее. Оскорблен ли он этим образом? Думаю, что нисколько. Какой смысл оскорбляться, если с теми, кто не видит его во всех измерениях, можно просто не иметь дел?

– Ваш отец еще и жертвовал, – сказал раввин.

– Да, совершенно верно… Впрочем, сюда приходила моя теща… Когда бывала у нас…

Не знаю, на что я надеялся, когда вместо себя, долженствующего неукоснительно приходить сюда каждую субботу, попытался подсунуть новому раввину старенькую маму Рахели, приезжавшую к нам от силы раз в год, а после того как она умерла, вообще махнувшую рукой на любые ритуалы и начисто переставшую приходить в синагогу даже на Йон-Кипэр. Разумеется, эта замена не сработала.

– Да, мы всегда были рады приходу Леи, – сказал раввин. – И помним, как в прошлые времена она приходила сюда с маленькой Рахелью. Потом Рахель вышла за вас замуж, и… приходить перестала.

Я неловко усмехнулся. Разумеется, один лишь я был виноват в том, что Рахель, слегка набожная во времена детства и юности, перестала сюда приходить, когда стала моей женой.

– Вы пришли помолиться? – спросил раввин.

– Нет, – сказал я. – У меня возникло к вам одно предложение… Синагога – это ведь центр еврейской жизни, и я подумал, что…

В этот момент я замолк. Сначала даже не понял, почему перехватило горло, а к глазам подкатили слезы. Я больше не мог говорить. Раввин, заметив мое эмоциональное состояние, терпеливо ждал.

Дело было в том, что в эту минуту я вдруг понял, что не имею никакого права претендовать на помощь центра еврейской жизни: потому что я собственными руками давно уже отрезал себя от какой-либо еврейской жизни. А если так, зачем я пришел в синагогу? Какое право я имею просить что-либо здесь?

От немецкой жизни я тоже был отделен. Получалось, что я везде чужой. Я болтался в холодном космосе, один среди звезд, зависнув между планетами – на каждой из этих планет меня могли ждать тепло и любовь. Но тепло каждой из них было совсем не для меня. Одна планета, немецкая, считала меня чужим и не хотела делиться теплом, а еврейскую я оттолкнул сам: она хотела всего лишь необременительных ритуалов единства и общности, но я не считал нужным тратить на них свое время.

Мне вдруг вспомнился Рихард, который, сидя однажды в моем кабинете, говорил о том, что все вокруг него кипит и булькает, а он среди этого кипения ощущает себя лишним. Я вспомнил, что Рихард, печально посмотрев в окно, неожиданно сказал: «Видите ту птичку?.. Вот для кого жизнь».

Сейчас, в этой синагоге, все попадавшие в поле моего зрения люди стали казаться хорошо знакомыми друг с другом птичками, а я среди них – непонятным и странным чужаком.

Сейчас, когда мне было плохо и я остро нуждался в тепле еврейской планеты, что-то внутри меня сжалось и всем сердцем жалело о принятом решении отсоединиться.

Но, с другой стороны, полноценно пожалеть об этом решении тоже не получалось – проклятая, тяжелая, гордая печать злого и холодного одиночки, которая красовалась у меня на лбу, не допускала никакого компромисса, никакого даже малейшего подчинения себя чему-то общему, пусть даже это общее будет заботливым, теплым и добрым. Я бы даже сказал – материнским…

Рихард многое рассказал о своей матери. А мне есть что рассказать?

* * *

Это было очень тяжело – жить вне милого, теплого и шумного сообщества, пусть даже с его дрязгами и раздорами. Настоящая драма – не иметь ни малейшей внутренней возможности быть его частью. Почему я обречен жить в холоде? За что мне эта ясная прозрачность космического одиночества?

– Ребе, я переживаю очень трудные времена… – сказал я, когда справился с волнением. – У меня совсем не осталось пациентов.

– Почему? – спросил раввин.

– Я еврей. Вокруг меня распространяют много слухов.

– Например?

– Например, что я ем пациентов.

– Простите?

– Обжариваю их с луком и специями. А перед этим гипнотизирую тайными еврейскими способами. На моей двери нарисовали звезду Давида.

– У нас тоже все двери изрисованы… – пожаловался раввин. – Итак, вы хотите, чтобы всевышний послал вам пациентов?

– Нет, я не посмел бы просить об этом всевышнего. Хотя нисколько не возражал бы. Я хочу, чтобы пациентов посылала мне синагога. Часть денег из их оплаты я бы с удовольствием…

– Но где мы возьмем для вас пациентов?

– К вам приходят люди. Многие в горе, в отчаянии…

– Но мы находим для них исцеление в наших святых книгах.

– Но святые книги – это не совсем то, что им в данном случае требуется. Время движется вперед, ребе. Я понимаю, что, возможно, говорю об этом не с той персоной и не в том месте, но мой отец… Он всегда характеризовал вашего отца как человека поразительно открытого и прогрессивного…

Раввин молчал. Мы с ним были детьми во времена дружбы наших отцов. Я почувствовал, что упоминание его отца не сработало, а, может, даже навредило. Дружба отцов не обязывает дружить их детей. Симпатия ко мне со стороны его отца не передалась по наследству его сыну. На что я надеялся?

Я только сейчас разрешил себе вспомнить, что этот мальчик был в те времена замкнутым и злобным. Как получилось, что у такого веселого и озорного отца рос такой мальчик? Каким был его отец в действительности? Таким ли, каким казался мне со стороны?

Потерпев сегодня сокрушительную неудачу найти контакт с этим повзрослевшим мальчиком, мой разум окончательно сдался – обиделся, отключился, категорически отказался мыслить и полностью уступил место эмоциям. А эмоция твердой и мстительной рукой направила меня на новую глупость. Я в волнении усмехнулся и сказал:

– Может быть, это смешно, но еще одна причина, по которой я пришел к вам сегодня, – это конфетка…

– Конфетка? – в недоумении спросил выросший мальчик.

– Однажды ваш отец подарил мне конфетку… Я запомнил ее вкус на всю жизнь… Ваш отец… Он так любил меня… Он играл со мной, как ребенок… Прямо в этом коридоре. Мы с ним катались по полу – прямо вот на этих досках! Мой собственный отец никогда не играл со мной так… Я понимаю, это ужасно глупо, но…

– Да, иногда любить чужих детей легче, чем своих, – холодно заметил раввин. – Меньше обязательств. Извините, у меня начинается служба. Присоединяйтесь к нашей молитве – это поможет вам в ваших затруднениях.

И раввин ушел.

* * *

– Как позанималась? – спросила Рахель Аиду, когда она подошла к нам со скрипичным футляром в руках, и мы пошли дальше по улице.

– Не очень, – ответила Аида. – Я больше не буду играть на скрипке.

– Почему? – спросила Рахель.

– Новая учительница сухая и злая, она не любит меня и не любит музыку, – сказала Аида.

– У тебя новая учительница? – в недоумении спросил я. – А куда девалась старая?

– Папа, на какой планете ты живешь? – спросила Аида.

– Ей не продлили вид на жительство, – сказала Рахель. – Она возвращается в Польшу. Папа просто забыл, я уже говорила ему об этом.

После солнечной улицы в подъезде казалось совсем темно. Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице. Аида шла быстрее и ушла вперед. Было слышно, как она открыла дверь своим ключом и вошла внутрь. Мы продолжали ковылять, преодолевая ступеньку за ступенькой.

– Эти уроки музыки хоть немного отвлекали ее от мыслей о Рихарде, – сказала Рахель. – Теперь опять будет рыдать круглые сутки.

– Все равно больше нет денег на уроки, – сказал я. – Знаешь, иногда мне хочется понять – существует ли вообще еврейская нация? Религиозное сообщество существует определенно – в этом у меня сомнений нет. Но там я чужой.

Я остановился около нашей двери. На ней красовалась шестиконечная звезда, небрежно нарисованная белой краской.

– Надо это стереть, – сказала Рахель.

– Да, как-нибудь… – пробормотал я без особого энтузиазма.

Мы вошли в квартиру.

– Ты сделал свой выбор, – сказала Рахель. – Зачем тебе сообщество?

Этим Рахель продолжила наш разговор, который возник до того, как мы встретили Аиду, – он касался моего посещения синагоги.

– Не знаю… – ответил я. – Просто чтобы был кто-то, кто прибежит однажды ночью и крикнет – бегите, ваши дома поджигают. Иногда так хочется почувствовать, что ты не один…

– Ты прав – вместе гореть веселее… – сказала Рахель.

Последняя фраза Рахели полностью обесценила мое членство в каком-либо сообществе. Получалось, что выбор был не в том, умереть ли мне одному или спастись с кем-то вместе, а в том, умереть ли мне одному или все равно умереть, но в хорошей компании милых людей.

Что-то бунтовало во мне против такого взгляда. Ведь ясно же – сообщество сильнее одиночки: люди для того и соединяются, чтобы увеличить свои силы и чтобы их голос был услышан.

Например, евреев в Германии, думаю, примерно миллион. Что легче: убить кого-то одного или убить целый миллион? Разумеется, никто не станет убивать целый миллион. Это и технически невозможно, и шум поднимется.

Одно дело – разглагольствовать о вредоносности евреев – это, в конце концов, не так уж и трудно, всего лишь слова. Но совершенно другое – приложить огромные усилия и ресурсы к их физическому уничтожению – хлопотному, требующему уймы выдумки и денег, а главное – никому на самом деле не нужному.

Не нужному в первую очередь самой пропаганде – столько усилий она потратила на создание образа еврея как врага, и что она потом будет делать, когда евреев не станет? Снова тратить усилия на создание врага нового? Кому нужны эти напрасные хлопоты, если и старый враг прекрасно послужит еще многие столетия? Разумеется, нападать на имеющегося врага надо только так, чтобы он сохранялся как можно дольше. Враг – друг пропаганды, беречь его надо.

Любой рационально мыслящий человек, если он достаточно умен, должен понимать, что враждебность к евреям, которую нагнетает пропаганда, всего лишь необходимый трюк, ритуал, просто игра. Всерьез это принимать не надо. Если рейх объявил себя тысячелетним, где он будет каждые десять-двадцать лет подыскивать себе новых врагов?

Так ведь никакой фантазии не хватит: можно и до мышей, и до пауков докатиться. Я не спорю, мыши и пауки – это тоже плохо, их тоже никто не любит, на них легко можно будет перенаправить всенародный гнев, когда в Германии не останется евреев, но каких неимоверных усилий будет стоить выстраивание системы доказательств, что мыши или пауки подрывают экономику Германии, проникли в банковское дело, обманывают покупателей, растлевают детей? Честно говоря, если бы я работал в ведомстве господина Геббельса, я бы ни за что не взялся за такую непосильную задачу.

Я скосил глаза на Рахель. Она лежала рядом со мной в кровати и читала книгу. За окном было уже темно. На моей прикроватной тумбочке стояла маленькая деревянная темно-зеленая коробочка. Я отвернулся к стене и тихо запел древнюю немецкую колыбельную:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hüt die Schaf,

Die Mutter schüttelts Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein.

Schlaf, Kindlein, schlaf…[2]

* * *

Позже Тео рассказал мне, как это было. Он вошел в комнату свиданий тюрьмы, его посадили за стол. Открылась дверь, ввели Курта. Сердце Тео сжалось: на лбу Курта была содрана кожа, под скулой темнел синяк, руки за спиной. Его посадили напротив.

– Как дела? – радостно спросил Курт. Было видно, что он счастлив видеть Тео и все эти синяки сейчас не имеют для него никакого значения.

Потрясенный следами мучений Курта, Тео вдруг почувствовал, что плачет. Курт посмотрел на него с тревогой.

– Что с тобой? – спросил он.

– Мне так плохо… – неожиданно для себя прошептал Тео.

– Расскажи, – сказал Курт, глядя на Тео с искренним сочувствием.

Тео растерялся: ситуация выглядела абсурдной – избитый и замученный узник тюрьмы с участием и состраданием расспрашивает молодого отпрыска из благополучной семьи, сегодня ночевавшего на хрустящих простынях, о невзгодах последнего.

К счастью, абсурд быстро прекратился – в голове Тео щелкнул какой-то переключатель, все невзгоды Курта куда-то исчезли и больше не мешали сосредоточиться на собственных.

– Отец потребовал, чтобы я женился… – убитым голосом сказал Тео. – Немедленно… На ком угодно… Невесту для меня уже нашли… Вчера привозили знакомиться.

– Ну и как она? – спросил Курт.

– Злая и обиженная на весь мир. Зато женщина, – сказал Тео.

Курт рассмеялся.

– Свадьба в конце месяца, – сказал Тео в полном отчаянии. – Что мне делать?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – спросил Курт.

– Скажи мне, чтобы я женился, – убитым голосом сказал Тео, ощутив вдруг всю безвыходность своего положения.

– Женись! – рассмеялся Курт.

Тео посмотрел на него с недоумением. Ситуация не выглядела смешной ни в малейшей степени. Только вчера он случайно увидел в газете маленькую заметку в разделе уголовной хроники – о том, что какой-то молодой парень из благополучной семьи покончил с собой буквально через несколько дней после свадьбы. Его нашли повешенным в семейном гараже. Тео не знал, в чем там было дело, но весь сегодняшний день он ходил подавленным и с обреченностью примерял на себя судьбу незнакомого парня.

– Курт, я не понимаю, что происходит… – сказал Тео. – Я рассказываю тебе такие вещи, а они тебя, кажется, просто веселят? Ты нисколько не сочувствуешь мне?

– Извини, Тео, – виновато сказал Курт, сдерживая смех. – Твоему отцу удалось замять этот скандал, но только благодаря тому, что он перевалил все на меня. Якобы я соблазнил тебя. Теперь меня ждет суд, тюрьма, концлагерь, принудительная кастрация. Вот что бывает, когда простой матрос связывается с мальчиком из богатой семьи. Может быть, тебе хочется посочувствовать мне?

Тео замер… Курт никогда таким не был – он всегда радостен и всегда всем доволен, он никому и никогда не высказывал претензий… Значит, вот оно – истинное лицо Курта?..

Слова Курта словно ошпарили Тео – они были грубы и бестактны, они шокировали, ранили и полностью разрушали атмосферу той прекрасной дружбы, которая установилась между ними за последнее время. Это был удар – неожиданный, внезапный, болезненный. От ближайшего друга Тео такого просто не ожидал. Он в волнении поднялся из-за стола, на ватных ногах сделал шаг к охраннику и сказал:

– Спасибо, мы закончили.

Охранник открыл дверь и вывел Тео на улицу. Другой охранник закрыл переговорное окно на задвижку, поднял Курта из-за стола и увел его к чертям собачьим.

Выйдя на улицу, Тео почувствовал облегчение. Ему почему-то вспомнилась старушка, упавшая лицом в песок вместе со своим плетеным креслом. Старушка умерла, конфета съедена. Тео вздохнул свободнее и зашагал прочь – туда, где был шанс поймать такси.

* * *

– Итак, если больше нет пациентов, которые держат тебя в Германии… – сказала мне Рахель за завтраком, но я перебил:

– Умоляю, не начинай. Ты же знаешь, Гитлер закрыл границы и никого теперь не выпускает.

Разговор не обещал быть приятным. Я чувствовал, что уже не могу так же быстро, как прежде, найти аргументы, которые помогли бы убежать из душной и тоскливой атмосферы раздражающего и бесполезного спора, ставшего по милости Рахели почти ежедневным.

Меня, честно говоря, угнетало, что в наших отношениях возникли постоянное напряжение, раздражительность, усталость друг от друга. Я всегда любил мою драгоценную Рахель и дорожил ею. Я никогда не думал, что мы с ней когда-нибудь скатимся в подобную яму привычных дрязг, так характерных для огромного количества окружавших нас пар.

Мне почему-то вспомнился рассказ Тео о том, как однажды на пляже на его глазах умерла какая-то старушка. Вернее, не сам рассказ, а одна его странная фраза. «Старушка умерла, конфета съедена», – почему-то сказал тогда Тео.

В дверь постучали. Я с радостью ухватился за возможность прервать тоскливый диалог с Рахелью, в волнении поднял вверх палец и произнес:

– Пациент!

– Ты разве кого-то ждешь? – в недоумении спросила Рахель.

Нет, ко мне давно уже никто не приходил. Я так давно никого не ждал, что несколько дней назад даже перестал бриться. Но почему бы кому-нибудь вдруг не прийти без спроса? Почему бы неизвестному, кто стоит сейчас за дверью, не оказаться новым пациентом? Я в воодушевлении поспешил открывать.

Никакого нового пациента за дверью не оказалось. И никакого старого тоже. Вообще никого – в подъезде было пусто. Я выглянул подальше в коридор. Откуда-то послышался детский хохот и топот убегающих ног – соседские детишки опять хулиганили.

– Вот сорванцы! – сказал я и закрыл дверь.

Но к Рахели в столовую я не вернулся. Поступил хитрее – затаился в прихожей, прижал ухо к двери и прислушался. Некоторое время было тихо. Потом послышался еле различимый шепот и снова – осторожный стук в дверь.

Я мог бы прямо сейчас рвануть дверь на себя и застать детей врасплох. Но вместо этого я быстро и бесшумно схватил с полки шарф Рахели и повязал его себе на голову. Длинная бахрома спадала мне на глаза и немного мешала видеть.

– Евреи! Евреи! – послышались за дверью веселые детские голоса.

Быстро рванув на себя дверь, я выпрыгнул из квартиры и страшно закричал:

– Ну, держитесь, христианские младенцы – сейчас я выпью всю вашу кровь!..

Ослепленный бахромой на глазах, расставив руки, кривя страшную рожу, рыча, я бросался за ними во все стороны сразу – преследуя то одного, то другого, то третьего, и эта переменчивость в направлениях атаки не позволяла никого схватить.

Дети были в восторге, они орали и с хохотом разбегались в разные стороны. Возможно, это были те самые дети, что сидели в тот день в переулке вокруг крысы, но ручаться не могу – бахрома мешала видеть. Наконец удалось схватить кого-то за рукав.

– Вот чью кровь я сейчас добавлю себе в мацу! – грозно закричал я, содрал с головы шарф… и тут оказалось, что кровь этого человека я добавлять в мацу, скорее всего, не буду. Передо мною стоял Тео.

– Здравствуйте, доктор… – тихо сказал он. – Простите меня за ту сцену в парке… Я был не в себе.

– Пойдемте в кабинет… – сказал я.

Его ватная походка, опущенная голова, старательное избегание встречи со мной взглядом, а до этого – еле слышный тихий голос, должны были обозначать его безмерное чувство вины и неловкости за тот день в парке, когда он помешал мне спокойно отведать воду с лимоном.

При входе в квартиру Тео покосился на шестиконечную звезду, нарисованную на моей двери.

– Может, вам стоит стереть это? – тихо спросил он.

– Да, может быть… – согласился я.

И, подумав, добавил:

– Знаете, я могу, конечно, стереть… Но не думаю, что это будет иметь значение.

Я сам не понимаю, почему так ответил. Вопрос – стоит ли мне стереть эту звезду – должен был бы стоять передо мной иначе: «Какого черта я уже второй день не стираю эту звезду?»

* * *

Тео продолжал сидеть в кресле для пациентов, и к этому моменту он уже раз десять извинился за сцену в парке и раз двадцать пространно объяснил, что был не в себе, нисколько себя не контролировал, ничего теперь не помнит и поэтому был бы мне очень признателен, если бы я воспринял ту ситуацию так, будто это не он, а кто-то другой. Этот другой в тот день и сбил с меня очки и шляпу.

Я, разумеется, встретил в парке именно Тео, а вовсе не кого-то другого. Но чтобы лучше понять мои последующие действия, надо учитывать, что я уж никак не меньше пятнадцати минут находился у Тео в заложниках: самым немилосердным образом он продолжал свои бесконечные извинения, и я не меньше его страдал от его чувства вины.

Очень хотелось свободы, и я покорно признал, что это был не Тео, а кто-то другой. Извинения Тео сразу же прекратились, и каждый получил то, что хотел: я – свободу, а он – новое право хамить.

В возникшей тишине уместно было бы поговорить с Тео о его готовности перенести ответственность за то, что произошло в гостинице, на кого-то другого – например, на меня. Я ведь не был полицейским, не врывался в его комнату, не наставлял его на грешный путь возлежания с мужчиной. В отличие от его отца я не указывал Тео, как ему жить, – всего лишь предложил прислушаться к тому, чего он хочет в действительности. Но в парке получил по башке именно я.

Думаю, причина переноса ответственности была в следующем. Тео многие годы воспитывался в несамостоятельности, в страхе, неверии в свои силы, в осознании своей ничтожности. Пережив вторжение юных эсэсовцев, он осознал полную неспособность выжить в этом страшном мире.

В отчаянии Тео мысленно обвинил в своем бессилии отца – именно тот многие годы держал сына в клетке, защищал от опасностей, не давал принимать самостоятельных решений, не давал видеть их последствий, мешал становиться осторожным и мудрым.

Всесильный отец Тео сам был осторожным и мудрым – вместо Тео. Он сам увлеченно защищал сына от всех ужасов мира и был вполне доволен своей ролью. Однако в критическую минуту он не оказался рядом – не ворвался в номер гостиницы вслед за маленькими злобными юнцами, не прогнал их, не защитил сына.

Они ведь сразу ушли бы – отец мог показать свое волшебное удостоверение, наплести про секретную агентурную работу, которую здесь ведет его сын по особому заданию фюрера. Но отец в эту важную минуту почему-то был где-то в далеком Берлине…

«Предательство» отца вызвало гнев Тео, но гневаться на Ульриха было слишком опасно: Тео жил с ним под одной крышей, зависел от его настроения, денег, возможностей и связей. Вдобавок Ульрих был физически силен и немилосердно требовал от Тео участвовать с ним в боксерских тренировочных поединках: Тео знал силу отцовской боксерской перчатки – она могла легко отбить желание гневаться.

Итак, после многих лет жизни под пристальным и строгим взглядом опытного, авторитетного и не иссякающего источника мудрых указаний, Тео оказался в ситуации, когда этот источник вдруг разделился надвое: одна его часть осталась там, где и была, – в домашнем кабинете отца, а вторая возникла в кабинете некоего доктора Циммерманна.

Я, правда, был достаточно мягок, но мягкость дополнялась отцовской строгостью до сих пор не снятого со стены бородатого Вильгельма Вундта, а также пугающей старой тетрадью, в которую за Тео записывается каждое его неосторожное слово.

К тому же Тео был приведен ко мне отцом, который стал инициатором терапии и платил за нее: это делало мой кабинет продолжением отцовского, а меня – агентом отца. Сыграл свою роль и мой возраст – близкий к возрасту Ульриха.

В тот момент в парке Тео еще не знал, что его отец давно уже не платит за терапию; впрочем, не знает и сейчас, но большого значения это не имеет. Вот почему свой гнев на отца Тео в тот день в парке так легко перенес на меня – на образ, близкий к отцовскому, но намного более безопасный.

* * *

Сейчас, только что выпутавшись с моей помощью из долгих вязких извинений, Тео рассказывал, как побывал в тюрьме у Курта. Тео так ждал этой встречи с другом, но ничем хорошим она не кончилась.

– Я разочаровался в нем, – сказал Тео. – Я понял, что у нас с ним просто нет ничего общего. Наши отношения оказались иллюзией. Я что-то напридумывал себе, Курт мне вначале нравился, но теперь я увидел его в истинном свете. Как я раньше этого не видел?

– Он в тюрьме? – спросил я.

– Да, я же сказал вам… – в недоумении поморщился Тео.

Его лицо скривилось в той же досаде, в какой скривилось какое-то время назад лицо его отца, когда тот впервые рассказывал мне о досадной ущербности своего Тео.

– И вы ничем не можете ему помочь? – спросил я.

– В первую очередь не хочу, – подумав, сказал Тео.

– Не хотите?

– Нет. Я обнаружил, что он мне неприятен. Он слишком прост для меня. Он безвкусно одевается. У него мышление как у всей бедноты: ненависть к богатым. Мне с ним скучно.

– Раньше он вам нравился.

– Да, это странно. Наверное, я был слеп.

– Может быть, вы сейчас специально обесцениваете его? – предположил я.

– Зачем?

– Чтобы отсоединиться от его страданий. Чтобы легче было пережить то, что он в тюрьме, а вы ничем не можете помочь.

Тео вдруг покраснел, в его глазах заблестели слезы.

– Курт сам во всем виноват! – крикнул он в волнении.

Я терпеливо молчал. Тео задыхался.

– Я пришел к вам, чтобы мне стало легче! – в гневе сказал он и вскочил с кресла. – А с вами стало еще хуже!

Я решил, что настала минута без промедления снять очки: они могли снова случайно погнуться – от удара кого-то, кто будет ужасно похож на Тео, но это, разумеется, будет ни в коем случае не Тео.

– Зачем вы так делаете? – в слезах крикнул Тео и, к моему счастью, в волнении быстро ушел из кабинета.

Я остался один. Отложив тетрадь, поднялся из кресла, взял лейку, стал поливать цветы. Я заметил, что у герани засох лист, оторвал его.

– Зачем я так делаю?.. – пробормотал я, повторяя вопрос Тео. – А затем, что в парке ты погнул мне очки, а твой отец давно за тебя не платит.

Разумеется, я был зол на Тео – за то, что он сбежал. Мне было что сказать ему. Впрочем, мои мысли не пропали: я высказал их своей герани.

– То, что Курт оказался в тюрьме, – это страшное потрясение для Тео, – сказал я. – Тео по-настоящему страшно – он легко может представить себя на месте Курта. Но Тео не гневается на тех, кто посадил Курта в тюрьму, – он гневается на самого Курта. Почему?

Если Тео разгневается на юнцов с фотоаппаратами, на новые ужасные законы, на Третий рейх, это вынудит Тео признаться себе, что мир страшен и опасен и неопытный слабый Тео тоже может в любую минуту оказаться такой же жертвой, как Курт – с теми же синяками, в такой же тюрьме, а потом в концлагере, где его будет ждать принудительная кастрация или смерть.

Именно это и есть настоящая реальность. Но Тео совершенно не готов к такой реальности – она для него слишком опасна, слишком страшна и невыносима.

Вот почему Тео хочет убежать из нее в какую-нибудь другую, менее страшную. И для бегства у Тео есть прекрасный способ – надо всего лишь не фокусироваться на юнцах с фотоаппаратами, на законах и на Третьем рейхе. Надо забыть обо всем этом. Надо сфокусироваться на Курте. В произошедшем надо винить только Курта. Это он вел себя неправильно. Это он щеголял по городу, выставляя гомосексуальность напоказ и начисто забыв об осторожности.

Курт был неосторожен, как крыса, которая неправильно перебегала дорогу и была раздавлена машиной. Если бы крыса проявила осторожность, она не погибла бы даже в том случае, если бы была еврейкой. Не надо концентрироваться на том, что наступили времена, когда машины давят именно еврейских крыс. На другом надо концентрироваться – крысы сами должны стать осторожнее. Сами как-то измениться. Это отлично поможет им выжить. Даже в такие времена, когда гибнут именно еврейские крысы.

Крыса сама виновата, что стала жертвой. И Курт виноват точно так же.

Тео, например, совсем не такой, как Курт. Тео не будет себя так вести – он будет осторожнее. Он будет с уважением относиться к опасной силе, и тогда она его не тронет. Он, например, спрячется под одеялом, закроет глаза и вообще не будет вылезать из-под него. А руки снаружи. И никакая беда его не коснется.

Тео всего этого, к сожалению, не услышал. Зато герань теперь еще больше узнала о тех, кто посещает этот кабинет. Я обнаружил на ней еще один сухой лист и оторвал его.

Рихард

Из другого конца спортзала я с удовольствием наблюдал, как кожаная боксерская перчатка отца мягко влетела в белую каучуковую морду Тео, выбив из нее брызги пота, слюны и слез, но оставив пока зубы: отец по-настоящему увлекся ролью заботливого наставника и с упоением мучил своего нежного юнца – разумеется, для его же блага.

– Держи руку, не пропускай удар! – кричал разгоряченный отец. – Нападай, нападай, ногу и корпус – вслед за рукой, вместе, вместе!

Сегодня я видел Тео не впервые. Иногда он приходил к отцу на работу – там я увидел его в первый раз, если не считать короткого свидания в раннем детстве, когда нам с ним было лет по шесть.

Пару недель назад он шел мне навстречу по коридору отцовского ведомства. Я равнодушно смотрел на этого парня, рассеянно бредущего среди подтянутых офицеров, и воспринимал его как постороннего – даже предположить не мог, что вижу в тот момент своего брата по отцу.

Несмотря на стройность его фигуры, я уловил в его пластике неловкость, стыдливость, скованность, ощущение неправильности… и даже извинительность за свое существование.

Все это было мне хорошо знакомо, ведь я всегда видел в зеркалах подобную дрянь. Я ненавидел это в себе, но ничего не мог поделать. Я ненавидел зеркала. Вот почему, когда вместо зеркала я увидел Тео, то сразу же возненавидел его.

* * *

Сегодня, когда ехали в спортзал в отцовской машине, мы не смотрели друг на друга. Отец сидел за рулем. Его лицо хранило особенное выражение самодовольства – он переполнялся сдержанным восхищением от самого себя – правильного, надлежащего, безукоризненного отца, который везет сыновей приобщать к спорту, мужеству, несгибаемой воле, а также к здоровью и физическому совершенству. Ну как такому отцу не гордиться собой?

Поглядывая в зеркала спортзала, мне нравилось видеть, что Тео отступает, пропускает удары и безостановочно получает по морде. Это справедливая и сравнительно небольшая плата за счастье жизни вместе с папочкой. У меня отца, по сути, не было, поэтому весьма справедливо, что по морде от любимого папы получает именно Тео.

Слава богу, я был далеко от ринга – в углу пустого спортивного зала молотил по боксерской груше, изображая приверженность отцовским идеалам силы, мужества, бури и натиска. По моему расчету, это рвение должно было избавить от выхода на ринг. Расчет, увы, не оправдался: силы, потраченные на избиение груши, пропали зря. А все потому, что слабак Тео сдался и опустил руки.

– Пап, все, я не могу, я устал! – в отчаянии воскликнул Тео. – Я никогда не научусь этому!

– Научишься! Хватит быть размазней! Я не позволю тебе вырасти неженкой!

Тео молчал – он был подавлен, как дрессированное цирковое животное. Из-за того что унижение Тео происходило в моем присутствии, оно, наверное, удваивалось.

Если бы я в тот момент уже знал, как весело Тео проводил недавно время с этим несчастным Куртом, я, возможно, мысленно отпустил бы даже какую-нибудь издевательскую шуточку о том, куда молодым истинным арийцам следовало бы правильнее тратить силы.

Но, во-первых, я тогда еще ничего не знал ни о Тео, ни о его истории с Куртом, а во-вторых, у меня не было ни малейшей враждебности к людям других сексуальных предпочтений. Мысленно я называл их людьми неправильного счастья, хотя при этом понимал, что мое собственное счастье тоже было неправильным – не только из-за отношений с еврейкой; я вообще не имел права ни на какое счастье.

Еще одна причина, которая заставила отказаться от подобного рода шутки даже мысленно, заключалась в том, что если бы я подшутил над Тео подобным образом, то совершенно перестал бы отличаться от своего придурковатого папы – с его поклонением силе, авторитетам, государственной власти, а также с его маниакальным стремлением превращать сыновей в образцовых солдат вермахта.

Отец не относился к потомственной военной верхушке, но мысленно, наверное, мечтал к ней принадлежать. Он относился к свежеиспеченной военной элите, пришедшей на смену потомственным пруссакам и получившей в свое распоряжение страну сразу после «ночи длинных ножей».

Мне кажется, что военные, из поколения в поколение передающие искусство войны, становятся наследниками очень важных традиций, в том числе огромного уважения к себе и своему искусству – у войны тоже есть этика, и о ней могут быть написаны тома. Воевать потомственные военные умеют очень хорошо, но вместе с тем войной они совершенно не горят. Война нисколько их не воодушевляет – свое искусство они готовы применять только тогда, когда в нем действительно есть необходимость. Они не хотят становиться героями, хотя прекрасно умеют это. Они хотят жить.

Эпоха, к их сожалению, пришла иная: фюреру нужны были те, кто стремится воевать, не сильно задумываясь, ради чего. Нужны были те, кто готов воодушевленно умирать в обмен на то, что после смерти их жизнь будет объявлена имевшей смысл. Вот что происходит с теми, кто поиски смысла жизни доверил государству.

Отец был как раз из таких новых, но при этом достаточно умен, чтобы воспринимать предложенную фюрером реальность больше как игру, чем как действительность – это свойство, наверное, и помогало ему хитрить, избегать героической отправки на фронт, а также позволило выгодно обосноваться в тылу.

* * *

Когда отец заметил, что под ударами его боксерских перчаток Тео превратился в безвольную грушу, которую безо всяких усилий, вдохновения и творчества можно сколько душе угодно превращать в фарш, то потерял к нему всякий интерес и с досадой оглянулся на меня.

– Рихард, сюда! – крикнул он через весь зал. – Покажи мне, как надо!

В отличие от Тео, у меня не было свободы рассуждать о том, что хочется и чего не хочется: отец – это роскошь, которую надо заслужить. Если ему чего-то вдруг захотелось, надо немедленно, не рассуждая, сделать все возможное и невозможное, чтобы вызвать его одобрение.

Я побежал к рингу так бодро и радостно, как будто только и мечтал, чтобы какой-нибудь натренированный пятидесятилетний придурок надавал мне по морде.

Я пролез через канаты, оказался на ринге и стал сразу же активно бегать и прыгать – думаю, я был не менее активен, чем курица, бегающая по рингу с отрубленной головой.

Тео, не встречаясь со мной взглядом, вылез из ринга, устало прошел через зал и уселся на дальней скамейке – чтобы спокойно слизывать с ладони драгоценную сыновнюю кровь – скудной струйкой она сочилась у него из носа.

Отец оглядел меня с явным удовольствием и улыбнулся:

– Ну что, начнем?

Я улыбнулся и в эту же миллисекунду мысленно разрешил окружающему миру превратить меня в фарш.

Разумеется, в присутствии Тео отцу важно было показать, как безмерно доволен он своим альтернативным сыном.

Его улыбка, думаю, должна была сделать меня заложником его одобрения и обязать боксировать максимально успешно.

А еще одна причина, по которой лицо отца светилось радостью, – это понятное удовольствие отмутузить кого-то свеженького.

Больше всего меня интересовало, сколько придется заплатить за свою роль альтернативного сына: крови не жалко, все равно я периодически отдавал ее на спасение неизвестно чьих детей, но вот зубы – их было ограниченное количество, я их любил и терять совершенно не хотел.

Мы с отцом начали боксировать.

– Молодец, молодец, так, так! – подбадривал меня он.

Поначалу отец изо всех сил сдерживался – старался щадить. Постепенно я разгорячился битвой, осмелел, отец почувствовал это, повел себя агрессивнее, мне это понравилось, и битва стала доставлять удовольствие нам обоим. Тео сидел в сторонке – он был подавлен, угрюм, зол.

– Вот как надо! – кричал отец, обернувшись к Тео. – Учись у брата!

Если бы в момент, когда отец отвернулся, я вдарил бы ему в голову, тогда он точно свалился бы с ног и уютно улегся на ринге. И это было бы правильно – не надо смотреть на Тео, когда рядом есть я – твой более хороший сын. Но я просто не мог позволить себе ударить отца – что-то внутри меня запретило.

– Молодец, Рихард! – продолжал кричать отец. – Я мечтал о таком сыне!

В моей голове вдруг что-то помутилось, и я пропустил мощнейший удар. На несколько секунд потеряв сознание, упал на пол. Я лежал без движения, не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой.

Тем не менее сознание быстро восстановилось, и хотя я по-прежнему не мог двигаться, но слышал звуки, слова и понимал их смысл. Испуганный отец бросился на колени, похлопал меня по щеке, в волнении пробормотал:

– Мальчик мой, что с тобою?

Я не мог вымолвить ни слова – уже не только потому что губы и тело не слушались, а потому что от слов «мальчик мой» у меня перехватило дыхание сильнее, чем от удара.

Почему так проклята моя природа? Почему я с такой готовностью принимаю любую ложь – особенно ту, которую хочется услышать? Почему я так раздвоен? Почему одна моя часть прекрасно понимает, что отец – чужой мне придурок, а вторая часть отчаянно нуждается в нем и готова мгновенно продать всего меня без остатка за одно лишь его лживое слово?

Мне показалось, что если бы в эту минуту я мог владеть своим телом, я протянул бы к нему руки и обнял бы его. И гнуснее зрелища не было бы на всем белом свете.

Отец злобно обернулся к Тео:

– Чего сидишь? Бегом за водой! Только на это и способен!

Тео тотчас испуганно вскочил. Мой разум мгновенно просчитал эту ситуацию и холодно пожалел о том, что Тео бежит за водой для меня – он возненавидит меня еще больше и, разумеется, будет мстить.

Я открыл глаза.

– Давай, давай, приходи в себя… – взволнованно бормотал отец. – Как ты мог пропустить этот удар?

Я знал, как.

– Это правда?.. – еле слышно спросил я.

– Что правда? – не понял отец.

– Что вы мечтали о таком сыне…

Отец смотрел на меня в растерянности… Он, наверное, и подумать не мог, что его необдуманная фраза, случайно брошенная в пылу боя и сразу же забытая, может на мгновение отключить противнику сознание и открыть его ударам со всех направлений.

Доктор Циммерманн

Старый Майер трясся, как тающее желе, – мы разговаривали у входа в синагогу, а вокруг очень кстати никого не было – я не хотел, чтобы кто-либо совал свой нос в наши дела. Он был старым другом моего отца. Отец давно умер, но дружба осталась. Старик сунул мне бумажку и сказал:

– Вот адрес.

– Спасибо, – сказал я.

– Хорошо, что Яков не дожил до наших времен… – вздохнул Майер.

У меня промелькнула мысль, что лучше предоставить моему покойному отцу самому решать – хорошо это или плохо, что до наших времен он не дожил. Майер, наверное, сам устал жить – по понятным причинам устал от наших времен, ему уютнее было бы лежать сейчас в могиле: вот почему он примеряет на себя могилу моего отца.

– Я очень вам благодарен… – прочувствованно сказал я.

Майер кивнул.

– Я хотел попросить: не рассказывайте никому об этом, – сказал я. – Люди знают меня как психоаналитика.

– Разумеется, никто не узнает, – сказал Майер. – Этот ресторан хорош тем, что он на другом конце города. Туда никто не доберется. Его владелец – мой друг, но тебе лучше не болтать, что ты еврей.

Так я оказался на работе в этом ресторане. Белый пар поднимался от больших металлических раковин, заполненных мутной горячей водой. За ними виднелось темное ночное окно – оно запотело от влажности. Вокруг – горы грязной посуды: они ждали только меня и никого другого. Надо как можно быстрее перемыть все это. Я, однако, стоял в оцепенении – ибо понятия не имел, с какой тарелки начать.

На мне был клеенчатый фартук – как раз такой, о котором рассказывал когда-то Рихард. Рихард говорил, что любой фартук сам делает свое дело. Единственное условие – внутри него должен быть человек. Без него фартук просто обмякнет и упадет на пол. «Вот для чего нужен человек, – объяснял Рихард. – Вот для чего нужны были эти миллионы лет эволюции».

Речь шла об эволюции, одним из этапов которой была рыба, выползшая на берег.

На одной из грязных тарелок я увидел остатки рыбы. Она была съедена, потому что вовремя не выползла на берег. Ее съел тот, кто выполз. Он выполз, превратился в человека и теперь ест рыбу.

А в данный момент он гордо стоит внутри фартука.

Только благодаря тому, что я гордый потомок тех, кто выполз, это не мои останки лежат сейчас на тарелке.

А теперь все стало сложнее. Куда теперь надо выползти, чтобы тебя не съели?

Где теперь мокро, где твердо, где жидко, где сухо?

Где я так непозволительно задержался?

Куда вылезли те, кто теперь ест других?

Каким способом они вылезли?

Когда они успели?

О чем в это время думал я?

Мне остро захотелось выглянуть в зал и посмотреть на уважаемых господ, которые чинно сидят за своими столами и под музыку струнного квартета едят эволюционно низших, зазевавшихся, не вылезших – всех тех, кто растерянно вертел головой и не понимал, как жить…

Мне захотелось увидеть, как они выглядят – эти новые, высшие, совершенные: те, для кого низшие моют посуду.

Но я удержался – не пошел в зал, остался в фартуке: без меня он мог обмякнуть и упасть, а ведь надо было хорошо зарекомендовать себя в первый день работы. Я решил, что в зал выгляну как-нибудь в следующий раз. Если бы я знал, кого я в следующий раз там увижу…

Держась за край раковины с горячей водой, я продолжал смотреть на остатки рыбы на краю тарелки.

Вот и стали мы с Рихардом звеньями одной цепочки. Раньше я в отглаженных брюках сидел в кресле и помогал какому-нибудь человеку понять самое сложное, интересное и захватывающее, что есть во Вселенной, – самого себя.

Мы с ним старательно и увлеченно распутывали сложные логические цепочки; мы были как детективы, расследующие убийство и располагающие для этого одной лишь мелкой незначительной деталью.

А теперь вместо сидения в удобном кресле в отглаженных брюках я стою в мокром фартуке у раковины с горячей водой – для того, чтобы помочь какому-то человеку в соседнем зале правильно поглотить рыбу.

В этот момент в посудомоечную вбежал поваренок:

– Дед, быстренько! Еще вот эти две кастрюли!

Бросив кастрюли в воду, поваренок убежал. Я сразу воспользовался его быстротой и атмосферой спешки, которую внес этот злой мальчик: присоединился к его энергии и возбуждению, и это помогло мне взять первую тарелку и начать ее мыть.

* * *

В детстве, если я долго возился в луже, мои пальцы размокали – становились белыми и морщинистыми.

Но когда я вырос, мои пальцы загрубели, и больше ничего не впитывали – даже если я возился в воде довольно долго. Я думал, что так будет теперь всегда, но работа в ресторане все же вернула меня в детство.

После работы я ехал в ночном трамвае и с удивлением рассматривал свои побелевшие пальцы. Кроме меня в вагоне присутствовала лишь небольшая группа веселых подвыпивших подростков – они смеялись, дурачились, беззлобно горланили нацистские песни и задирали друг друга.

Их нацистские песни не пугали – что еще петь подросткам, если это поют все вокруг? На повороте один из них пошатнулся – не удержал равновесия, и его бросило прямо на меня.

– Извините, – с улыбкой пробормотал он.

Я бросил взгляд на его детское лицо – оно было очень милым и нежным.

– Ничего страшного, – с улыбкой сказал я.

– Вы еврей? – спросил подросток.

Я молчал. Наверное, я растерялся.

– Не бойтесь нас, – сказал парень. – Мы просто веселимся.

Я не ответил. Что здесь сказать? Я пожал плечами. Подросток продолжал смотреть на меня. Его лицо изменилось, глаза сузились.

– Мы веселимся… – сказал он. – Вы не поняли?

Теперь от него шла волна агрессии, но я не мог понять – это действительно так или только кажется. Моя шляпа и очки напряглись и приготовились спрыгнуть с головы еще до того, как она получит удар, но я придержал их рукой.

– Я понял… – сказал я. – Извините… Все нормально.

Подросток потерял агрессивность, отошел к своим. Там продолжился смех – заразительный и совершенно беззлобный.

Я почему-то вспомнил Рахель, которую совсем недавно уговаривал легче сносить неприятные переживания – найти себе какую-нибудь великую идею или смысл, чтобы было ради чего терпеть.

Но сейчас я не мог найти никакой идеи или смысла даже в самом себе. Хотелось просто выть и плакать, и это было странно: моя защита и отстраненность от окружающего мира всегда казались мне сильными и надежными – где же они теперь?

Если дети объявляли крысу еврейской, я находил весьма разумные причины, почему нам не следует расстраиваться. Если на нашей двери рисовали шестиконечную звезду, я не считал, что это имеет отношение именно к нам – рисуют ведь многим.

Но сегодня, в ночном трамвае, этот паренек мог подозвать своих друзей, и они с легкостью могли отделать меня до полусмерти или даже выволочь на улицу и зарезать. И мои гнутые очки потеряли бы для меня всякое значение. На моем месте могла оказаться Аида или Рахель, и тогда вариантов лихих подростковых действий стало бы намного больше.

Сегодня в этом трамвае я впервые вынужден был признать, что объяснить – не значит предотвратить: я всегда бросался все объяснять, но этим не избавлял своих близких от опасности.

Я снова вспомнил тех подростков, которые ворвались в гостиничную комнату Тео и Курта. Наверное, они выглядели так же, как эти. Зачем я их вспомнил?

Я в растерянности потер свои пальцы, размокшие от воды… Посмотрел в окно, на улицы ночного Берлина – города моего детства, который когда-то был для меня родным и которого теперь больше не существовало.

Берлин не заметил, что перестал быть Берлином. Прежнего Берлина больше не было. Теперь вокруг меня – какой-то другой Берлин, которого я не знал. От этого нового, непривычного Берлина можно ожидать чего угодно – например, что с понедельника мне запретят мыть в нем посуду. Или запретят ездить в трамваях. Почему нет?

Когда я вышел из трамвая и пошел по ночной улице, я думал о том, что если некий человек пропалывает свой сад, он выдергивает из него сорняки день за днем. Ему требуется настойчивость, ведь сорняки лезут снова и снова. Мне непонятно, зачем они лезут – они разве не видят, что нежелательны? Разве они не видят, какие вещи день за днем происходят с их собратьями?

Год за годом и столетие за столетием с их предшественниками делают одно и то же, а они все лезут и лезут. Почему они не приходят к мысли, что жизнь бессмысленна? Откуда у сорняков берется воодушевление? Почему они не падают духом? От глупости? От незнания истории?

Счастье сорняка – в его ограниченности. Именно ограниченность приводит к тому, что он не теряет желания жить.

Человеку труднее. С ним легче расправиться – ему надо лишь намекнуть, что он нежелателен, и он умрет сам. Он найдет себе чердак, или оранжерею, или газовую камеру.

* * *

Домой я ввалился уже за полночь. Проходя по коридору, услышал плач из комнаты Аиды. Я осторожно постучал. Ответа не было. Я вошел в ее комнату. В окно светила луна. Аида лежала, отвернувшись к стене. Я сел на край ее кровати. Она почувствовала, что я сел рядом, но продолжала лежать спиной.

Позже она рассказала о той сцене на пожаре, когда Рихард спас овцу, но в эту ночь я, кажется, еще не знал об этом. А может, уже знал. Я не хочу, чтобы мое спутанное посмертное сознание запутало и вас тоже – не придавайте слишком большого значения хронологии.

– Помнишь, я говорил тебе, что мои пациенты – это не те люди, с кем надо завязывать отношения?.. – сказал я Аиде.

Дочь молчала. Я продолжил:

– Он не способен на любовь. Не способен испытать привязанность. Не способен сопереживать. Этот человек доверил мне свой внутренний мир, поэтому я знаю, о чем говорю. Он тебя убивает.

– Это ты меня убиваешь, – тихо сказала Аида, вытирая слезы.

– Я?..

– Зачем ты посоветовал Рихарду пойти к его отцу? Что ты в этом понимаешь? Зачем ты лезешь в чужую жизнь? Его отец растоптал мать Рихарда! Это из-за него она умерла!

– Из-за него? – удивленно спросил я.

– Да-да, из-за него! Рихард не хочет общаться с этим подонком!

– Ну хорошо, не хочет, значит не хочет. Но почему он не говорит об этом спокойно? – спросил я. – Ситуация осознана, решение принято – откуда эмоции?

Аида молчала.

– Все не так просто, доченька, – сказал я. – Он хочет пойти к отцу. Очень хочет. Но запрещает себе хотеть.

Аида молчала.

– С Рихардом тебе всегда будет тяжело, – сказал я. – Ты веселая и легкая. Он убьет в тебе это. Всю радость убьет. Ты не потянешь эту тяжесть. Такие, как ты, часто связываются с такими, как он. И умирают.

Некоторое время мы молчали. Внезапно Аида повернулась ко мне – впервые за время разговора.

– Папа, мне страшно… – сказала она. – Нас никто не любит… Я никому не нужна… Никто не подойдет ко мне… Я не найду никого другого…

Я встал и вышел… А через некоторое время вернулся с маленькой деревянной темно-зеленой коробочкой в руках – той самой, что стояла у меня на прикроватной тумбочке. Открыв крышку, я показал Аиде то, что лежало внутри. Аида посмотрела. Из глаз ее сразу же потекли слезы. Я аккуратно закрыл коробочку и бережно убрал ее в карман. Аида протянула ко мне руки. Я склонился к ней, и она обняла меня.

– Папа, спасибо… – сказала она.

Я скромно молчал.

– Я от него устала, – сказала Аида. – Больше не хочу этого постоянного напряжения… Все, я решила. Я его забуду. Я его вычеркиваю. Навсегда. Его больше нет. Папа, мне легче дышать стало. Спасибо тебе. От тебя пахнет хлоркой. Это почему?

Поцеловав дочь, я вышел из комнаты.

Рихард

Особенно впечатлила повязка со свастикой: удивительное сочетание красного, черного, белого – самых категоричных и решительных цветов на свете, не допускающих никаких полутонов и возражений. Я стоял в своей комнате перед большим зеркалом в щеголеватой эсэсовской форме и думал о том, что если решу сейчас прогуляться по улице, и мимо меня снова проедет та сверкающая открытая машина со светловолосыми девушками, и одна из них мне снова помашет, то я, пожалуй, легко помашу в ответ…

Эта форма мне очень нравилась – гораздо больше, чем грязно-рыжий фартук на рыборазделке. Фартук давно уже следовало забыть: столько времени прошло в нашем центре подготовки СС – зачем я до сих пор помню тот фартук?

Большинство ребят в центре были из сельской местности. Из городских только двое – я и еще один парень. Сельские нас недолюбливали – считали высокомерными умниками и недостаточно мужественными неженками. Впрочем, за гомосексуальные поползновения, не поднимая шума, тихо отчислили мужественного сельского парня, а не изнеженного городского.

Впрочем, все эти маленькие противостояния между городскими и сельскими существовали только вначале – командирам очень скоро удалось создать дружеский дух, и все мы донельзя возлюбили друг друга: сельские – городских, а городские – сельских.

Дружеский дух, однако, не помешал мне втайне продолжать насмехаться над сельскими простаками, которые как воздушные шары раздулись от гордости и важности – после того как наши командиры объяснили, что мы – тщательно отобранные лучшие биологические экземпляры высшей человеческой расы и теперь являемся элитой германского общества, а также его надеждой, его передовым отрядом, пользующимся особым доверием лично фюрера.

Сельские, как я заметил, стали после этих слов чаще смотреть на себя в зеркало и получать от своего отражения большее удовольствие, чем раньше.

Вообще-то, зря я насмехаюсь – мне тоже ужасно нравилось быть элитой, и после слов командира я тоже стал намного больше нравиться себе в зеркале.

Разумеется, я считал удачей, что оказался в СС. Удачей оказалось и то, что подошел мой рост – должно было быть не меньше ста восьмидесяти сантиметров. В СС брали только большую рыбу.

Правда, во мне было всего сто семьдесят девять, но во время измерений я ослабил опору на пятки и от этого чуть возвысился. Несмотря на то что пятки от земли так и не оторвались, врач заметил трюк, но закрыл на него глаза и, пристально взглянув на меня, в журнале написал сто восемьдесят.

С доказательством арийского происхождения тоже пришлось повозиться, но я поездил по архивам, а отец оплатил эти поездки. Очень помогло то, что он наконец официально и документально задекларировал отцовство. Он уже прошел тщательную расовую проверку ранее, и теперь вся возня пришлась только на линию матери.

С мамой пришлось изрядно помудрить, потому что там, похоже, в четвертом поколении проскользнул какой-то еврей. Но документ плохо сохранился, и в дело вмешался отец. У него везде были друзья, и в архивах тоже, и иногда эта дружба приводила к внезапной слепоте архивариусов.

Самым печальным оказалось то, что в первые же месяцы мне не удалось выполнить нормативов по стрельбе, в результате чего я был переведен в менее романтичные связисты, а потом и вовсе в интендантскую службу.

– Эта форма вам очень идет, господин Лендорф! – послышался восхищенный голос моей домовладелицы.

Я оглянулся. Она смотрела через приоткрытую дверь моей комнаты – я постоянно забываю закрывать ее. Интересно, почему? Это случайность?

Доктор Циммерманн когда-то сказал, что моя странная забывчивость запирать дверь могла быть связана с тем, что в детстве у меня не было своего пространства, и я навсегда усвоил, что не имею на него права.

Хозяином моей комнаты мог быть кто угодно – другой человек, или пустота, или даже черная плесень, но только не я сам. Мама ломала дверные замки в мою комнату, а также замок в дверце моего шкафчика – все, как у Тео, как я узнал впоследствии. Даже эти мелкие моменты детского прошлого оказались у нас похожи, хотя мы с ним, два брата, росли в совершенно разных семьях.

Мама всегда лазала по моим карманам, свободно хозяйничала в школьном портфеле, а что касается моего тела… Когда я был маленьким, она с криками и насилием заталкивала в меня еду. А когда я стал подростком, она взяла в привычку критически рассматривать и нюхать мои трусы в моем присутствии. Невзирая на мои просьбы, она лично вела меня в душ, где собственноручно мыла мне интимные места, объясняя это тем, что если я буду мыться сам, то помоюсь плохо.

Мне не хочется об этом рассказывать, но иногда настойчивые движения ее рук возбуждали меня помимо воли, и тогда она принималась кричать на меня и упрекать в порочности. В такие моменты она хватала ковшик, быстро, словно на пожаре, набирала в него ледяную воду, лила мне на член, и возбуждение проходило. Мамины руки при этом дрожали от возбуждения, она отчего-то злилась, прятала глаза, а впоследствии старалась не встречаться со мной взглядом.

Если она не успевала набрать ковшик, и мое возбуждение заканчивалось естественным образом, определенным природой, она делала вид, что не замечает этого. Со временем, по мере моего взросления, так стало заканчиваться все чаще, по вечерам она стала тянуть меня в душ все злее и истеричнее, а ковшик вскоре вовсе исчез как из ванной, так и из наших с ней отношений.

В такие моменты мне было очень стыдно… Однажды, когда я немного подрос и понял, что происходит, я с силой оттолкнул ее. Она отлетела к стене и больше ко мне не приставала. С тех пор я мылся только сам.

* * *

Вот как по-разному у нас было с Тео: брат позже рассказал мне, что отец всегда требовал от него держать руки поверх одеяла, а моя мама нисколько этого не требовала – наоборот, ее руки самостоятельно делали все необходимое, чтобы моим рукам под одеялом не осталось никакой работы. Вот как много хлопот приносят родителям их непослушные порочные мальчики. Почему их не убивают сразу же – при рождении?

С самого раннего детства при каждом удобном случае мама говорила мне, что наши комнаты, в которых мы в тот момент жили, – это не мое, и я здесь никто, а единственная хозяйка тут она, и это означает, что она может вышвырнуть меня на улицу в любую минуту.

Я всегда был твердо убежден, что, если я в школе потеряю ключ, наша дверь никогда больше для меня не откроется. Я останусь на улице: никому внутри я не нужен.

Этот страх потерять ключ остался до сих пор – даже несмотря на то, что никакого ключа у меня теперь нет, где бы вы меня ни представили: нет его ни у старика в доме престарелых, ни у покойника с волосами и ногтями. Может, поэтому я и не запирал никогда дверь своей комнаты?

Оказывается, страху потерять ключ вовсе не требуется ключ: вполне можно бояться потерять то, чего у тебя давно нет…

Голос домовладелицы вывел из воспоминаний – обратно в реальность.

– Как называется ваша новая должность? – спросила она.

Я поправил повязку со свастикой, с торжеством полюбовался своим новым обликом: эта форма была моя и только моя.

– Интендант, – сказал я, глядя в зеркало. – Я интендант.

– Значит, вы больше не будете работать в морге? – уточнила она.

Я усмехнулся. Буду ли я работать в морге. Разумеется, нет. Люди в такой форме не работают в моргах. У них есть собственная, свободная, никем не навязанная жизнь, и они являются ее единственными хозяевами.

Те, кто надел эту форму, – теперь люди особые, высшие из высших: они больше не занимаются глупыми и мучительными поисками какого-нибудь индивидуального смысла жизни – они доверили эти поиски государству, объединившему самых высококачественных людей планеты. И это замечательное государство легко предоставило высшим из высших прекрасный и ясный смысл жизни – выполнять величественные, масштабные задачи, направленные на улучшение всего человечества.

Более мелкие задачи для этих привилегированных людей теперь унизительны. Они больше не занимаются удалением каких-то там кишок из рыбы, или перекатыванием покойников с места на место, или возделыванием полей, или выпечкой хлеба. Этим занимаются те отсталые формы жизни, те низшие ступени эволюции, кто все еще в фартуках, – примитивные, одноклеточные, земноводные, хордовые. Такие, как покойный Гюнтер, или как моя покойная мама, или как еврейский доктор Циммерманн, который, если глаза меня однажды вечером не обманули, моет теперь посуду в небольшом ресторанчике. Нет, я теперь не с ними.

– Дело в том, что я хотела бы поговорить об оплате… – сказала домовладелица, снова прервав мои рассуждения. – Прежняя сумма была оговорена, исходя из вашего бедственного положения после смерти вашей мамы… Но теперь…

– Теперь я съезжаю, – сказал я. – Мне нужна более просторная комната.

– Отлично, – засуетилась домовладелица. – У меня есть большие комнаты. Вам понравится.

– Нет, я не хочу оставаться в этом районе, – сказал я.

– Господи, да чем же он вам не нравится?

– Он еврейский.

– Помилуйте, – заволновалась хозяйка. – Ну какой же он еврейский? Да, евреи здесь встречаются, но…

– А я хочу, чтобы не встречались, – легко и даже весело отрезал я, глядя на себя в зеркало.

* * *

В тесной комнатке архива две строгие пожилые тетки разбирали под моим руководством залежи папок с документами. Их прически были поразительно одинаковы, как будто имелся какой-то тайный приказ или инструкция – волосы туго стянуты назад, и ни один волосок не имел ни малейшего права на свободу. Их сосредоточенные белые лица так и хочется назвать тщательно выбритыми. Они никогда не выражали никаких чувств – если, конечно, не считать постоянное чувство тревоги, что твой труд может оказаться недостаточно качественным, а сам ты – недостаточно пунктуальным.

Такого типа тетки встречались мне повсюду с раннего детства – они указывали мне как жить, воспитывали, урезонивали, учили приличиям, призывали к послушанию, несли нравственность, чистоту помыслов, свет божественного знания и жестоко наказывали за малейшую провинность.

Но теперь времена изменились – эти же тетки из опасных хищных зверей моего детства превратились в робких мышек: они беспрекословно меня слушались, заискивали, всеми силами пытались угадать мои желания, настроения и неустанно искали все новые и новые способы вызвать мое одобрение. Не хочу ли я сейчас чаю? Нет, не хочу, спасибо. И вы, тетки, тоже не хотите. Даже если хотите.

Помните ли вы, тетки, что я, ваш нынешний начальник, стоящий сейчас перед вами в новенькой волшебной эсэсовской форме, щеголеватый, требовательный и строгий, доставляющий вам неудобства и даже, возможно, страдания, и есть тот самый мальчик, которого вы, а также подобные вам, совсем недавно год за годом мучили дурацкими ограничениями, запретами, убогими мудростями, нравоучениями и наказаниями?

– А вы поднимитесь еще на одну ступеньку, фрау Носке, там вы и найдете нужную вам папку.

– Что вы, я боюсь!

– А вы не бойтесь, фрау Носке. Смелее!

А теперь посмотрите: старая фрау Носке по приказу какого-то юнца беспрекословно лезет вверх по шаткой лесенке, страшась высоты и не доверяя ни единой ступеньке. Трясущейся ногой она неуверенно нащупывает опору, и я с усмешкой и презрением смотрю на ее старые ноги в дешевых дурацких чулках, через которые проступают узловатые старческие вены. Зачем волноваться: так ли уж важно – грохнется ли с высоты эта старая никому не нужная рухлядь?

Разумеется, я мог бы и не мучить бедную старушку – легко, как обезьянка, я мог бы и сам взлететь сейчас по лестнице, достать нужную папку: мне даже понравилось бы приключение – оно принесло бы чувство радости и ощущение собственной цепкости и ловкости.

Но я этого не сделаю. Вы думали, фрау Носке, что этот мальчик все забыл? Нет, фрау Носке, ничего он не забыл и никогда не забудет. Вы не мучьтесь, фрау Носке. Вы просто сразу валитесь на пол со свернутой шеей, бездыханная. Ваша юбка нелепо задерется и обнажит большие, добротные, теплые панталоны, которые никому давно уже не придет в голову захотеть с вас снять.

Вам не нравится картинка с панталонами? Вы считаете эти подробности излишними? Считаете вполне достаточной просто мгновенную смерть, без демонстрации панталон? Всем сердцем рад был бы любезно пойти вам навстречу, но даже при всем желании не могу – не надо было лезть в трусы к двенадцатилетнему мальчику и стыдить его за каждое обнаруженное там пятно, фрау Носке. Только сам мальчик имеет право лезть к себе в трусы, и больше никто, будь то даже самый высоконравственный человек на планете. И еще, заметьте, рука мальчика – это его рука, и он имеет право направить ее куда хочет и делать там что хочет. И не ваше дело, какие пятна после этого там останутся. Вам понятно, младшая служащая архива СС фрау Носке?

– Нет, папки с зеленой полосой должны идти вон в ту коробку, – сказал я ей.

Фрау Носке, не поднимая глаз, послушно переложила папку в другую коробку и пробормотала извинение – она сожалеет, что перепутала.

– Отлично, – вдруг послышался голос отца.

Я оглянулся. Отец с довольным видом стоял в дверях.

– Впервые нашелся человек, который наведет здесь порядок, – сказал он.

– Рад стараться! – сказал я.

Кивнув, отец ушел.

Мне показалось, что он был как-то преувеличенно радостен. Интересно было бы узнать, лез ли кто-то к нему в трусы, когда он был маленьким.

* * *

Я шел по коридору, неся в руках большую стопку тяжелых папок. Они доставали мне почти до глаз, но, несмотря на это, я все равно увидел, что навстречу, держа руки в карманах, идет Тео – должно быть, он в очередной раз приехал к отцу за деньгами.

В узком сумрачном коридоре шли друг другу навстречу два сына, два брата – один в свободной гражданской одежде – брюках и свитере, другой – затянутый в эсэсовскую униформу.

Один бродил в тоскливом тумане безнадежных поисков смысла жизни, другой имел ясную и четкую цель, предложенную, одобренную и поддержанную всей мощью сильного и уверенного в себе государства.

Один, при всех его сомнительных свободах, тоскливо клянчил деньги у отца, другой, при всех его добровольных несвободах, воодушевленно зарабатывал сам.

Мы встретились, и я притормозил: вдвоем в узком коридоре не разойтись. Тео холодно смотрел на меня. Я смиренно опустил взгляд: уличный пес, который знает, что, если потеряет ключ, не попадет в дом, должен знать свое место.

Я посторонился и пропустил Тео. Тео усмехнулся. Проскользнув мимо, он больно ударил меня плечом – думаю, намеренно. От его удара папки вылетели у меня из рук и рассыпались по полу. Тео пошел дальше, не обратив никакого внимания на причиненную им катастрофу.

Я усмехнулся, сел на корточки, бросил вслед Тео спокойный взгляд и начал собирать папки. Позже, когда я рассказал об этом доктору Циммерманну, он почему-то усмехнулся и пробормотал: «С ноткой лимона…» Не знаю, что он имел в виду, но, когда я собирал папки, на душе у меня было радостно – Тео зол, значит, дела его плохи.

* * *

Ну вот и настал этот долгожданный момент. Аида вышла из книжного магазина и, прижав к себе книгу, пошла по улице. Она не сразу заметила, что из-за угла появилась черная легковая машина и медленно поехала вслед за ней. Когда Аида остановилась поправить застежку на туфле, машина остановилась тоже. Только тогда Аида заметила ее.

Она заглянула внутрь и увидела за рулем весело улыбающегося классного парня в форме младшего чина СС. Аида смотрела на него в волнении и растерянности – она не знала, верить ли своим глазам.

Он вышел из машины и, пряча улыбку, распахнул перед нею пассажирскую дверцу. Аида бросилась к нему и обняла. Это был момент счастья. Отец дал мне машину всего на один день, и я знал, как воспользоваться ею наилучшим образом. Никогда я не чувствовал себя рядом с Аидой так легко и уверенно. Я обнял ее и поцеловал. Аида заплакала. Я посадил ее в машину, и мы помчались по Берлину… Берлин… Теперь это был мой город!..

Черт возьми, раньше, когда люди смотрели на нас на улице, они видели красивую, со вкусом одетую девушку из благополучной семьи, а рядом с нею было непонятное недоразумение – странный, хмурый, тревожный придурок в огромном старом истрепанном пиджаке: по ночам вместо концертов, театров и ресторанов он таскал ее по подворотням и моргам – пугал покойниками, пел дурацкие хриплые песни и ни разу не привел в свое убогое жилище, где царствовала черная плесень.

А теперь люди видят эту девушку в сопровождении красивого, блистательного молодого военного – они садятся в его сверкающую машину и куда-то едут: она весела, он спокоен – они отлично сочетаются друг с другом. Этот кавалер, в отличие от тогдашнего, безусловно, подходит ей больше. Люди, наверное, теперь смотрят на нее и думают – хорошо, что эта девушка взялась наконец за ум и нашла подходящего парня! Я согласен с людьми – я тоже одобряю ее нынешний выбор.

Ну скажите, разве есть что-то неестественное в том, что я хочу дарить своей девушке радость и ощущение праздника, а не чувство отчаяния, серой тоски, запах мертвой рыбы и кусочки липкой чешуи, неизвестно как остающиеся на моих руках даже после самого тщательного мытья этих проклятых ящиков?

Доктор Циммерманн

Наконец вся посуда была перемыта. Ни одной рыбьей чешуйки не осталось не только на той тарелке, где лежали остатки рыбы, но и в раковине – ее я тоже тщательно вымыл. Сквозь клубы пара виднелось черное ночное небо за окном и одинокий тусклый фонарь. Я осознал свое мгновение свободы, снял фартук, сел на стул и закрыл глаза. Перед глазами возникла круговерть грязных чашек и тарелок, но я прогнал видение – оно было не к месту – и стал осторожно погружаться в состояние истинного глубокого покоя.

В этот момент дверь с треском распахнулась, и в комнату с грохотом вкатили тележку с новой горой посуды.

«Нет, только не это!»

– Быстрее, нам вилок и ножей не хватает! – бросил работник ресторана и убежал.

Я остался наедине с новой горой. С трудом заставил себя подняться со стула – спина болела, ноги не слушались. Я стоял и бессмысленно смотрел на посуду. Нет, я не мог сейчас это мыть.

Я вышел из посудомоечной в сумрачный служебный коридор. Здесь прохладно, и можно было дышать чем-то кроме той хлорной влажности, что царила в посудомоечной. Мимо пробежал молодой официант с подносом, на котором стояли бутылка вина, два бокала и ваза с фруктами.

– Лучше, если хозяин не увидит, что ты стоишь здесь просто так, – сказал официант.

Я посмотрел в сторону двери зала: оттуда доносилась скрипичная музыка. Я оглянулся по сторонам, осторожно подошел к двери и приоткрыл ее.

В зале сидела почтенная публика. Играл струнный квартет. Я с интересом рассматривал людей. Наконец-то я увидел их – высших. Никаких жабр у них давно уже не было. Их плавники превратились в руки и ноги. Давным-давно, намного раньше других выбрались они на берег и теперь заслуженно, с полным правом поедали низших. Низшие были распростерты в их чистых тарелках.

За одним из столиков я заметил интересную молодую пару – военный сидел ко мне спиной, закрывая собою девушку. Девушка смеялась. Когда он налил ей вина, он приподнялся, чтобы поцеловать ее, и тогда я увидел то, что вам, наверное, стало ясно сразу – военным оказался Рихард, а девушкой – моя дочь Аида. Она тоже была теперь среди высших.

Я же, продолжая оставаться среди так и не вылезших на берег, вернулся в подводное царство и продолжил мыть своими плавниками посуду. Я с трудом вдыхал своими жабрами адскую смесь водяных паров и хлорки – хозяин ресторана, должно быть, считал ее воздухом.

Отмывая тарелки от белого соуса, я снова вспомнил картину, открывшуюся в зале. Мне показалось, что Рихард все-таки увидел меня – или чуть оглянувшись, или в каком-то из многочисленных зеркал. Или мне лишь показалось? Так или иначе, если он и увидел меня, то не подал виду. Я надеялся, что он не расскажет Аиде – я почему-то скрывал от нее свою работу. Как и от Рахели тоже.

Вагон ночного трамвая был на этот раз полностью пуст – если не считать печальной пожилой женщины с такими же размокшими пальцами, как у меня. Через некоторое время я вдруг ясно понял, что Рихард, если и заметил меня сегодня, то ничего не сказал Аиде. Иначе она обязательно пришла бы ко мне в посудомоечную. А она не пришла.

Аида

Этот парень был теперь совсем другим. В нем не осталось того напряжения, подавленности, агрессии, к которым я почти привыкла. В его глазах уже нет обычных для них тоски, горя и злобы. Мы сидели с ним за столом, он был благодушен, весел, уверен в себе, спокойно и буднично делал распоряжения официантам. Я украдкой поглядывала на него и удивлялась, как преображает мужчину форма. В нем появилась стать, спина распрямилась, он прибавил, как мне кажется, около десяти килограммов – из легкого скелетоподобного мальчика превратился в крепкого мужчину: когда он успел?

Рядом с этим мужчиной я тоже, кажется, изменилась: больше не чувствовала себя девочкой – я стала женщиной. Вот, оказывается, от чего это зависит: от того, кто рядом.

– Прости, что я плохо говорил о твоем отце, – сказал он, ненадолго оглянувшись в сторону служебной двери, а потом зачем-то стреляя глазами по зеркалам. – Он был прав. Просто я тогда не понимал этого. Мне потребовалось время. Все, что у меня теперь есть, – благодаря твоему отцу.

Рихард сделал неопределенный жест, обведя все вокруг – сверкающие бокалы, дорогой ресторан, машину за окном, свою эсэсовскую форму. Я была так рада, что он больше не говорит о моем папе ничего плохого! Я почувствовала в глазах слезы – и готова была расцеловать его за одно только это.

– Я так счастлива… – сказала я. – Ты придешь к нему снова? Ты ведь псих – тебе надо лечиться.

Рихард улыбнулся, взял мою руку и сжал ее. Я посмотрела в его глаза и почему-то испытала острое чувство восторга и благодарности судьбе – за то, что этот парень у меня есть. Что это было? Красное вино ударило в голову?

В эту минуту я впервые ясно поняла, что люблю его.

Впрочем, нет. Я и раньше это знала; сегодняшний день отличался лишь тем, что я впервые призналась себе. Я перестала этого бояться. Я разрешила себе любить его. Наверное, все уже понятно, но мне почему-то хочется повторить снова: сегодня я разрешила себе Рихарда.

Должно быть, темные закоулки моего разума с ужасом взирали на вырвавшееся на свободу безрассудство: эсэсовец, немец, взрывной, непредсказуемый, полный непонятных импульсов. Но перед моими глазами, заглушая любые аргументы, упорно стоял другой его образ – тот, с черной сажей на злобном лице, с красными от едкого дыма слезящимися глазами, с тлеющим рукавом, с овцой на руках, с маленькими ягнятами, бегущими вслед за ним и жмущимися к его ногам.

Знаете, когда позади нас рухнула крыша сарая и миллионы красных искр взвились в небо – я уже тогда любила этого человека.

* * *

Была уже ночь, и наша дверь с белой шестиконечной звездой, которую папа почему-то никак не сотрет, под моим нажимом попыталась скрипнуть. Но я знала ее характер и не дала ей этого сделать – приподняла за ручку, и скрип прекратился. Моя семья спала, и я не хотела никого будить. Родительский сон – это для меня всегда что-то возвышенное и святое: особенно в те моменты, когда возвращаешься откуда-то среди ночи и от тебя за километр несет вином.

Тому, что все уже спят, я радовалась совсем недолго: дверь кухни вдруг открылась, и на пороге появился отец с размокшими белыми руками.

– Папа? – удивилась я. – Не спишь?

– Я думал, у тебя с ним все закончилось, – сухо сказал он.

Я помрачнела. Когда Рихард сказал в ресторане, что видел его там, я подумала, что ему показалось. Теперь стало ясно, что нет, не показалось. Мне с самого начала была непонятна его вдруг возникшая страсть к ночным прогулкам по улицам. Значит, вовсе не с прогулок он возвращался так поздно.

Итак, папа думал, что у меня с Рихардом все закончилось, но сегодня он выяснил, что ошибался – ни к каким чертям собачьим ничего не закончилось. Но зачем он сказал мне то, что ему и так было ясно?

Если он увидел, что «ничего не закончилось», какое теперь имеет значение, что он думал об этом раньше? Может, он хотел выразить мне свое разочарование? Но зачем оно мне?

Ничего не ответив, я прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Получилось не слишком вежливо. Возможно, я его обидела. Но когда он задергивал штору перед моим носом в тот день, когда я смотрела в окно на Рихарда, это тоже было не слишком вежливо. В тот день он задернул штору, а сегодня я закрыла дверь. Мы квиты.

Доктор Циммерманн

Он сидел в кресле для пациентов, крутил в руках пистолет, щелкал затвором, хмуро поглядывал на меня. Я сидел в кресле напротив него со старой тетрадью на коленях. Мы оба молчали.

– Мне хорошо, когда он в руке… – сказал наконец Тео, глядя на пистолет. – Мне нравится холод этого металла, нравится тяжесть. Я взял его у отца. Он не знает.

– Зачем он вам? – спросил я.

– Я хочу убить брата.

– У вас есть брат?

– Еще один сын моего отца. Его зовут Рихард. Вот кому я разнес бы башку, не задумываясь.

Два нейрона в моем мозгу, давно уже поглядывавшие друг на друга с осторожным интересом и симпатией, в этот момент вдруг с нетерпением протянули друг к другу свои отростки и соединились; произошла синаптическая вспышка, и мне стало ясно, что оба моих молодых пациента – братья по отцу. И один из братьев только что признался, что хочет убить другого.

Я пытался понять значение этого убийства. Получалось, что он хочет сделать так, чтобы у меня стало на одного пациента меньше? Нет, я не мог с этим смириться – даже несмотря на то, что один бесплатный пациент убивал другого, тоже бесплатного.

Не исключалось также, что я утрачу сразу обоих пациентов – Тео ведь могут изобличить и посадить, а ходить к нему в тюрьму я не буду.

Но, с другой стороны, убийство Рихарда могло иметь для моей семьи интересные последствия… На столе лицом ко мне стояла фотография Аиды. Моя дочь давно уже имела отношения с этим человеком. В качестве ее ухажера он мне совсем не нравился. Какое-то время назад я оказался не способен помешать развитию их отношений…

Я бросил взгляд на Тео. Он молчал, мрачно глядя на пистолет.

– Вам нужна помощь? – спросил я.

Тео удивленно посмотрел на меня.

– Вы имеете в виду – убить его?..

Я очнулся. Нет, разумеется, я не мыслил себя соучастником убийства.

– Нет, конечно же… – сказал я. – Если вами владеет навязчивая идея убийства брата, нужна ли вам помощь в освобождении от этой идеи?

– Зачем? – сказал Тео. – Нисколько не нужна. Я принял решение и не хочу освобождаться от того, чего мне позарез хочется. Вы ведь не пойдете доносить на меня в полицию?

* * *

Вечером, проходя по коридору, я услышал голоса Аиды и Рахели, доносившиеся из кухни, – они раскатывали там тесто для завтрашней выпечки.

– Мам, иногда мне кажется, что я нужна ему только для постели… – тихо сказала Аида.

Я замер около двери и прекратил дышать. То есть у них там уже и постель? И Рахель об этом знает? И ни слова мне?

– Тебя это беспокоит? – спросила Рахель.

– Мне кажется, это должно беспокоить, – в недоумении сказала Аида. – Разве нет?

Рахель пожала плечами.

– Интимные отношения – это что-то новое в твоей жизни, – сказала она. – Совсем недавно у тебя их не было. Тебе нравится?

– Нравится.

– Вы предохраняетесь?

– Да.

– Как?

– Он сначала прерывался, и мы заканчивали вне наших тел. Но потом мы решили, что это слишком мучительно, и он стал покупать презервативы.

– Они же запрещены!

– Нет, для продажи в аптеках их разрешили. Правда, без рекламы и без каких-либо надписей на упаковке – просто в коричневой бумаге.

Аида чем-то зашуршала.

– Можешь показать мне? – послышался голос Рахели.

Я заглянул в дверную щель. Мне тоже захотелось посмотреть, как это выглядит. Мы с Рахелью никогда не пользовались презервативами – сначала не предохранялись вообще, а через некоторое время после того как родилась Аида, Рахель пережила неудачный аборт и осталась бесплодной.

До отношений с Рахелью у меня был всего один опыт с девушкой. Ее звали Этель – девушка легкого поведения, которая жила у нас на углу. В тот день она попробовала надеть на меня презерватив, и это было ужасно – он сделан из толстой жесткой коричневой резины, мы промучились несколько минут, после чего я вырвался из рук Этель и с позором бежал от нее, утратив всякую мужскую несгибаемость.

Через дверную щель я увидел Рахель – она с интересом рассматривала презерватив. В этот момент я ей завидовал: по сравнению с дочерью я оказался безнадежно устаревшим динозавром позорного в своей отсталости девятнадцатого века. В двадцатый меня почему-то не взяли, несмотря на горячее желание и любовь к прогрессу. В результате в двадцатый век приходилось теперь украдкой заглядывать через щелочку.

– Как этим пользоваться? – спросила Рахель.

– Это вход. А теперь надо разматывать… – давала пояснения Аида.

– Как ты узнала об этой удивительной штуке? – спросила Рахель.

– Помнишь Этель? – спросила Аида.

Я похолодел.

– Ту женщину, которая жила у нас на углу? – спросила Рахель. – Помню. К ней всегда стояла очередь из подростков. Но я ведь, кажется, запретила тебе общаться с нею?

– Да, но, когда мне было лет десять, твоего запрета еще не существовало. Однажды она сама завела меня к себе. И сказала, что такой девочке, как я, надо кое-что знать. Я слушала ее с огромным интересом. А потом пообещала, что ничего не расскажу родителям. Честно говоря, я была ей очень благодарна.

– Господи, как хорошо, что я ничего не знала, и как хорошо, что в твоем детстве оказалась такая Этель, – сказала Рахель. – А о папе она ничего не рассказывала?

Я стоял за дверью, затаив дыхание.

– Нет, а что она могла рассказать о папе?

– Нет, ничего.

Рахель замолчала.

Аида внимательно смотрела на нее.

– Мам, договаривай, – сказала Аида. – При чем здесь папа?

– Просто… однажды я видела его выходящим оттуда, – сказала Рахель. – Уверена, что он просто передал ей письмо, которое по ошибке попало к нам в почтовый ящик. Почтальоны без конца все путают.

Я стоял ни жив ни мертв и мысленно благодарил бестолковых почтальонов, а также мудрость своей Рахели. Как угораздило меня решать свои проблемы по месту жительства? Неужели двух бутылок пива и одной ссоры с Рахелью оказалось достаточно, чтобы я потерял все остатки разума?

– Теперь мне кажется, что для Рихарда наши интимные отношения стали чем-то самым главным, ради чего он со мной встречается… – сказала Аида.

– А для тебя?

– Для меня это тоже очень важно. Но это ведь как-то неправильно?

– Почему неправильно?

– Ну не знаю. Мы же все-таки люди, а не животные?

– Не спеши. Ты молода. Не отдавай себе приказов. Пусть идет как идет. Ты не знаешь, как будут развиваться ваши отношения. Вы можете стать близки друг другу. А может, останется только постель. Когда тебя перестанет это устраивать, тогда и примешь решение – продолжать ли, изменить ли, найти ли кого-то другого.

Через дверь в щели я увидел, как Аида радостно поцеловала Рахель в ее белую от муки щеку.

– Я в муке… – сказала Рахель.

– Мне так радостно! – сказала Аида. – Ханса, моего одноклассника, заметили с девушкой – они просто шли по улице, держась за руки. Его заперли дома на десять дней. И каждый день он теперь должен заучивать по десять страниц из Библии. Мне кажется, ни у кого нет такой семьи, как у меня.

– Везде свои порядки, – сказала Рахель. – Мы действительно не такие, какими полагается быть. У нас почти нет друзей – думаю, что из-за этого.

Дальше оставаться за дверью было опасно, и я бесшумно пошел в кабинет. Там уселся в кресло. Обдумывая их диалог в тишине своего царства, я пришел к выводу, что у моей дочери хорошая мать. Что касается отца, тут еще надо подумать.

* * *

На следующий день я с азартом и увлечением проводил время в гостиной – ползая по ней на четвереньках и отмывая пол. Я развил энергию просто бешеную. С тех пор как после ухудшения дел перестала приходить наша работница Агнезе, мытье полов я взял на себя.

Я не могу сказать, что обожаю мыть полы, я долго откладывал это дело и все никак не мог начать. Я знал, что в доме грязно, а должно быть чисто; что сделать это рано или поздно все равно придется; что никуда мне от этого не деться. Но это знание нисколько не помогало мобилизовать себя – до тех пор пока вместо процесса я не сконцентрировался на результате.

Получилось, что дело не в том, что «мне неизбежно надо как следует вымыть полы чертовой гостиной этой проклятой мокрой тряпкой», а в том, что «я хочу увидеть полы чистыми». Это стало волшебной палочкой, и я сразу же бросился это делать: увидеть полы чистыми оказалось гораздо приятнее, чем их мыть.

Вся моя азартная энергия, которая уже долгое время не расходовалась на пациентов, обрушилась на полы. Однако как только я разошелся не на шутку, послышался звонок в дверь. Я вскочил, вытер руки, поспешно привел себя в порядок и пошел открывать. Я никого не ждал и поэтому не имел ни малейшего представления о том, кто это мог быть…

Когда я открыл дверь, на пороге стоял щеголеватый, аккуратный, ухоженный офицер. Он был в той же униформе, в какой я видел его в ресторане.

– Рихард?.. – пробормотал я в растерянности.

– Извините, что без предупреждения, – сказал Рихард. – Проезжал мимо и… Можно?

Я пропустил его вовнутрь.

Туда, куда он когда-то садился – в кресло для пациентов – он на этот раз не сел: уверенно развалился на диване.

– Умоляю вас, простите меня за прошлые резкости, – с улыбкой сказал он. – Благодаря вам я разрешил себе то, что изменило всю мою жизнь.

– Правда? Рад слышать. Что же вы сделали?

– Я все же пришел к отцу.

– Вот как?

Рихард порылся в кошельке, уверенно отсчитал несколько купюр, бросил их на стол.

– Вот. Решил расплатиться… Не волнуйтесь – мне теперь есть чем платить.

Мельком взглянув на деньги, я быстро прикинул, сколько из них может пойти на еду, на оплату электричества – за прошлый месяц мы задолжали – и на новые ботинки для Рахели: ремонтировать старые было уже бессмысленно.

– Но мы решили, что я не беру с вас денег… – сказал я.

– Вы же сами говорили, что человек должен использовать все возможности, которые посылает ему жизнь. Вы тоже их используйте!

Рихард весело пододвинул деньги ко мне, откинулся на спинку дивана, расслабился, оглянулся по сторонам:

– Здесь ничего не поменялось…

Я тоже оглянулся. Да, кабинет за последнее время не претерпел никаких изменений. Даже Вильгельм Вундт остался висеть там же, где висел, хмуро вытесняя отсюда меня и сохраняя на лице выражение истинного хозяина пространства.

– Скажу правду, хотя она вам и не понравится… – сказал Рихард, бросил на меня интригующий взгляд и замолчал.

Я изобразил преувеличенное внимание. Будучи интеллектуалом и просто культурным человеком, я просто обязан был продемонстрировать безусловную готовность слушать неприятную правду.

Необходимость показывать открытость другому мнению, способность выслушивать разные точки зрения, включая противоречащие собственной – настолько важно, что я запрещал себе даже думать о том, что никакой правды, а тем более неприятной, я на самом деле слушать нисколько не хочу.

Рихард еще ничего не сказал, а мне уже стало неприятно. Вообще, я заметил, что если Манфред Бурбах говорит мне, например: «Я хочу тебе кое-что сказать, но ты, ради бога, не обижайся», в этот момент я уже заранее обижен.

Итак, ни в малейшей степени не собираясь выслушивать какую-либо галиматью Рихарда, я изобразил преувеличенное внимание.

– У вас не получилось сделать из меня человека, уверенного в себе и в своем собственном месте в этом мире, так? – спросил Рихард.

Я молчал.

– К счастью, я нашел другого специалиста, – сказал Рихард. – С ним я сразу же достиг результата. Теперь у меня все в порядке.

Рихард радостно смотрел на меня. Я нисколько не разделял его настроения, более того – чувствовал уныние: сравнение меня с кем-то другим, более успешным? Нет, неинтересно.

Я не верил, что в случае с Рихардом возможны положительные изменения за такой короткий срок. Собрав в кулак всю ложь и лицемерие, на которые был только способен, я сказал:

– Очень рад за вас. Можно узнать имя этого волшебника?

– Адольф Гитлер, – с улыбкой ответил Рихард.

Он смотрел на меня с застывшей улыбкой. Адольф Гитлер. Имя этого волшебника показалось знакомым. Кажется, это тот человек, что руководит сейчас Германией? Похоже, он действительно обладал волшебной силой – иначе как объяснить массовую утрату разума у десятков миллионов моих соотечественников? Некоторых из них я знал лично, и уверяю вас, что раньше это были совершенно нормальные мыслящие люди. А потом с ними случилась беда, они потеряли ум, слух, зрение, и это было ужасно.

– Помните, вы как-то сказали мне позаимствовать смелость у того, кто меня восхищает? – сказал Рихард.

– Вас восхищает Адольф Гитлер? – спросил я.

– Знаю, он вряд ли вам симпатичен, – усмехнулся Рихард.

– Мои симпатии не имеют значения, – сказал я.

– Нельзя отрицать, что фюрер – бесспорный лидер нашей нации, – сказал Рихард. – Впрочем, иногда мне кажется, что он недостаточно делает для защиты немецких интересов.

– Немецкие интересы… – пробормотал я. – Вы считаете эту тему наиболее важной лично для вас сейчас?

– А как же иначе? – в недоумении воскликнул Рихард. – Я немец. Я часть великого немецкого народа. Я неотделим от него.

– Интересы личности могут не совпадать с интересами нации, – сказал я.

– У меня нет личных интересов, – сказал Рихард.

Я почувствовал, что погружаюсь в темную пучину, задыхаюсь в ней, тону.

– Если после стольких бесед со мной вы заявляете, что у вас нет личных интересов, то я никакой не психоаналитик, а просто полный ноль, – сказал я.

– У моего отца тоже нет личных интересов, – сказал Рихард. – В этом сила немецкой нации. Думаю, вы не понимаете этого, потому что вы еврей. Для евреев главное нажива, а не единство национального духа. Вы же не станете отрицать это?

Он был полностью убежден в бесспорности тех истин, которые заполнили его голову. Я понял, что передо мной сидит сейчас еще одна жертва волшебства фюрера. Еще один человеческий экземпляр, распиленный пополам великим фокусником прямо на сцене.

Этот фокусник безостановочно и круглосуточно пилит людей, а потом получившиеся половинки ходят по сцене – там ноги, тут голова и руки, и они даже не замечают того, что стали половинками. Ты как дурак растерянно ходишь среди них – единственный, кого почему-то не взяла пила, – и недоумеваешь: как же так получилось? А они смотрят на тебя и говорят: «Братец, а чего это ты какой-то распиленный сегодня? Кто тебя распилил? Почему ты не замечаешь этого?»

Я всегда отдавал должное эффективности волшебной смеси пропаганды и страха. Вместе с тем я считал, что пропаганда не способна сделать с человеческой психикой ничего существенного. Она может немного обмануть, приврать, напрасно обвинить кого-то, создать образ некоего врага, но если бы дело было только в этом, она бы не сработала – любой человек способен достаточно быстро разобраться в подлинных фактах и определить ложь.

Если ложь продолжает быть эффективной снова и снова, это значит, что человек не хочет видеть правду, не интересуется ею, не ищет ее.

У меня было время подумать об этом, и я не знаю, прав ли, но я пришел к выводу, что никакая пропаганда не сработала бы – даже вместе со своим главным союзником, страхом, – если бы ее семена не упали на благодатную почву. Эту благодатную почву подготовили для фюрера родители будущих солдат. Именно там, в семьях, маленькая личность впервые познает страх, унижение и запрет на критическое осмысление старших. И впоследствии считает это нормальным. Я пришел к выводу, что Гитлер ничего не смог бы сделать с душами подданных, если бы до него предварительную, самую главную и самую грязную работу не проделали отцы и матери.

* * *

Рихард сидел напротив меня, я смотрел на него и пытался понять, что включило в его сознании всю эту чуму про принадлежность к немецкой нации, про немецкие интересы, про отсутствие личных мотивов.

Из известных фактов я располагал только одним: в последнее время он начал общение с отцом. Я предположил, что отец стал для него источником денег, работы, общественного статуса, а главное – ощущения Рихардом своей нужности и ценности.

Раньше он ощущал себя бродячим уличным псом; теперь он стал частью большой, сильной и мощной структуры. Присоединившись к ней, Рихард и сам почувствовал себя сильным. Разумеется, Рихарду теперь требовалось любой ценой сохранить это, а значит – сохранить благорасположение отца.

Отец был для Рихарда ценен, на мой взгляд, в первую очередь принадлежностью к всесильной системе. Если бы отец совершил, к примеру, какое-то неправильное действие в отношении системы и, как следствие, попал бы в опалу, система потребовала бы от Рихарда выбирать, с кем он – с отцом или с системой. Могу ошибаться, но думаю, что Рихард выбрал бы систему – он предал бы отца без промедления.

Разумеется, сказать об этом сейчас Рихарду было бы совершенным безумием – он жил в вымышленных ценностях, и после многих лет безотцовщины они стали для него огромным завоеванием. Если бы я посмел хотя бы намекнуть о возможности предательства Рихардом своего отца, я немедленно получил бы по очкам и шляпе.

– Думаю, ваш отец сейчас стал для вас сверхценностью, – осторожно сказал я. – Вы просто растворились в нем. Вы впитали его взгляды и принципы. Это его позу вы сейчас копируете?

Рихард в растерянности оставил непринужденную позу, принял более скромную, в которой он обычно сидел в кресле для пациентов; однако вскоре вернулся в прежнюю, снова развалился на диване.

– Думаю, вы намеренно хотите уколоть меня напоминанием, что я рос без отца, – сказал Рихард. – Намекаете, что я не самостоятельная личность. Наверное, это потому, что вы обиделись? Но я не хотел вас обидеть. Я говорил о еврейской нации в целом, а не лично о вас. Вы не такой, как все евреи. Вы лучше. Вы исключение, которое подтверждает правило. Скажите, можно мне сейчас увидеться с Аидой?

Его последний вопрос застал врасплох – я просто растерялся.

– Я бы хотел увидеться с Аидой… – повторил Рихард.

– Но… Аида… Какое отношение она имеет к нашей терапии? – спросил я.

– Вы забыли, – улыбнулся Рихард. – У нас больше нет никакой терапии. У меня все в порядке. У нас теперь просто дружба. Аида здесь?

– Не знаю, – соврал я.

Я знал, что Аида дома. Но я соврал, а это значит, что он уже победил.

– Но я слышу ее голос, – с улыбкой сказал Рихард. – Там, за стеной. Позовите ее. Она будет рада.

Я не знал, что мне делать. Отдать ему Аиду? Просто так, без боя?

Я вспомнил, как совсем недавно, после того как увидел Аиду и Рихарда в ресторане, она отказалась разговаривать об их отношениях – закрыла передо мною дверь.

В ту же ночь, не имея возможности уснуть из-за ощущения своего бессилия, я выпил, расслабился и постарался забыть об этой проблеме. Я отодвинул ее и каким-то образом убедил себя, что проблемы не существует. Иногда я так делаю с какими-то затруднениями, которые мне не по силам, – легко забываю о них.

И вот забытая проблема, оказывается, никуда не делась – пришла сегодня снова, прямо ко мне в кабинет, и сидит сейчас передо мной на диване.

Вспомнилось давнее предупреждение, которое Рихард сделал на рыбном рынке, – о том, что, если мы возобновим терапию, он не пощадит мою дочь. Как легкомыслен я тогда был! Как тщеславен! Почему я пренебрег опасностью, о которой был честно предупрежден?

Еще я почему-то вспомнил Ноэми – дочь еврея Зюсса: она была единственным сокровищем, имевшимся у Зюсса в жизни. И это юное сокровище в конце концов досталось на растерзание грязному дикому животному – Карлу Александру, герцогу Вюртембергскому. Отец не смог защитить свою дочь. Это история о тщеславии, а также о расплате за него. С тех пор прошло несколько столетий, но они ничему меня не научили!

Я поднялся, отложил тетрадь, но, будучи не в силах сделать ни шагу в сторону гостиной, продолжил стоять в растерянности и оцепенении.

– К тому же позавчера она забыла у меня в машине свои перчатки, – весело сказал Рихард. – Ну что вы стоите? Хорошие ведь перчатки! Пусть заберет хотя бы одну!

Рихард рассмеялся. Я был жалок и нелеп. Поколебавшись, я вышел из кабинета.

Рахель и Аида возились в кухне с мукой и тестом. Не глядя на Аиду, я махнул рукой в сторону кабинета.

– Там Рихард… Он хочет тебя видеть…

– Рихард?!

Аида радостно упорхнула. Я бросил взгляд на Рахель. Она месила тесто. Почти сразу же открылась дверь, и Аида появилась снова – она светилась от счастья.

– Мы едем кататься на машине! – крикнула она и исчезла.

Послышался стук входной двери, а потом – тишина.

* * *

Была ночь, Рахель лежала рядом со мной в кровати, в окно светила луна. Рахель бросила взгляд на часы и отложила книгу.

– Уже двенадцать… – сказал она. – Сколько можно ка- таться?

Не получив от меня никакого ответа, она снова уткнулась в книгу. Однако через мгновение снова отложила ее, посмотрела на часы…

– Ты ведь знала, что они снова встречаются, – сказал я.

– Неужели ты не мог посоветовать ему в кумиры кого-нибудь кроме Гитлера? – сказала Рахель.

– Я не назначаю пациентам кумиров, – сказал я. – Образец для подражания они выбирают сами.

– Отлично, – сказала Рахель. – Из нормального парня ты сделал нациста.

Фраза Рахель вывела меня из равновесия. Можно было много спорить о том, нормальный ли это парень, бывают ли люди вообще нормальными, а также о том, действительно ли я – сверхчеловек, способный делать из людей нацистов. Но я не стал об этом спорить.

– Да, нациста, – сказал я. – И это прекрасно.

– Прекрасно? – удивилась Рахель.

– Да, – сказал я, в волнении приподнявшись в кровати. – Я вывел его из фрустрации. Я вернул его к жизни. Вот что самое главное! Образ Гитлера помог ему стать сильнее, увереннее, вытолкнул его из самоощущения жертвы, он теперь чувствует себя победителем!

– Над кем? – усмехнулась Рахель. – Над нами?

– Ты все выворачиваешь в свою любимую сторону! – сказал я. – Поклонение Гитлеру – это же не навсегда: это всего лишь этап развития личности. Рихард перерастет его… Каналы для самореализации предоставляет общество. Оно же провозглашает ценности. Я не пастор – я не могу навязывать пациенту ценности. Я могу только помочь ему выбрать, а также сделать так, чтобы он снова захотел жить! Пробудить в нем желания! И мне это удалось!

– А может, не надо было будить его желания? – сказала Рахель. – Может, пусть они лучше бы спали?

Послышался шум. Я встал и выглянул в окно. К дому подъехала машина. Из нее вышел Рихард, обошел спереди, открыл дверцу для Аиды. Аида вышла, они поцеловались.

– Когда человек ничего не хочет, он мертв, – сказал я. – Пациенты обращаются ко мне, чтобы я вытащил их из смерти.

– Но эти люди пусты! – воскликнула Рахель. – Когда ты пробуждаешь в них желания, они не понимают, чего им хотеть! За решением этой проблемы они обращаются к самому громкому и доступному пастырю: он наряжает их в форму, раздает оружие, объясняет, что они выше других, и проблема решена! Зачем ты готовишь их для Гитлера?

– Я пробуждаю то, что есть, – сказал я. – Другого, увы, нет. Надеюсь, Рихард пройдет свой путь.

– А кто будет платить за этот путь? – спросила Рахель. – Ты готов платить за это своей жизнью?

Я молчал.

– А жизнью Аиды? – спросила Рахель.

– Платить жизнью! – взорвался я. – Зачем ты опять драматизируешь? Рихард что, единственный? Оглянись вокруг! Их миллионы!

Я понял, что мне надо успокоиться. Взял с тумбочки стакан воды, который приготовил себе на ночь, и осушил до дна.

– Да, на одного стало больше, – сказал я уже спокойнее. – Какое это имеет значение? Просто Рихард – единственный из них, до кого можно дотянуться. Он мой пациент. Вот почему ты к нему прицепилась.

– Этот пациент в нас и выстрелит, – усмехнулась Рахель.

– Да никто в нас не выстрелит! Это же абсурд! Кто нас будет убивать?

– Нас будут убивать, – сказала Рахель.

«Господи, какую ерунду она несет, – подумалось мне тогда, – что угодно выдумает, лишь бы отстоять правоту и чтобы последнее слово осталось за ней».

– Нас десятки и сотни тысяч! – сказал я. – Нас миллион! Всех отправят на тот свет? Без реальной причины? Тратить на наше уничтожение бешеные деньги? Бешеные человеческие и промышленные ресурсы? Которые могли бы пойти на что-то полезное? На помощь бедным немецким семьям? На развитие экономики? Зачем? Какой смысл? Ты в своем уме? Откуда у тебя эти буйные фантазии?

– Ты не слышишь радио? Не читаешь газет?

– Это всего лишь пропаганда! Государственная машина не будет действовать себе во вред!

– В отличие от тебя, я им верю. Если они говорят, что от нас надо избавиться, от нас избавятся.

– Ты воспринимаешь слишком прямолинейно, – сказал я. – Они ведут тонкую игру. Тебе надо научиться читать скрытые смыслы. Убивать нас – это очевидный абсурд. Никто не пойдет на этот абсурд. Но тебя абсурдность не настораживает. Ты в него веришь. Тем самым ты отказываешь другим в интеллекте и здравом смысле.

– Здравый смысл – не для нашей эпохи, – сказала Рахель.

Я молчал – если Рахели что-то втемяшится в голову, она будет упорствовать до последнего. Я взял книгу и принялся читать.

– Если Рихард захочет, я продолжу с ним терапию, – сказал я.

– Он не захочет, – сказала Рахель. – Зачем ему терапия, если у него теперь все прекрасно?

Мне нечего было ей ответить. Мой взгляд скользнул по прикроватной тумбочке, на которой стояла маленькая деревянная темно-зеленая коробочка – та самая, которую я показал Аиде, когда надо было укрепить ее веру в лучшее. Я отвернулся к стене и тихо запел:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hüt die Schaf,

Die Mutter schüttelts Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein.

Schlaf, Kindlein, schlaf…

Рихард

Мы стояли у подъезда ее дома. Тускло светил ночной фонарь. Мы держались за руки. Никто не хотел уходить первым.

– Спасибо… Такой прекрасный вечер… – сказала Аида.

– Тебе понравилось? – спросил я.

– Веселая компания… Прекрасные люди… Но… – Аида замолчала. По ее лицу пробежала печаль, но всего на мгновение – через секунду она уже снова улыбалась. Наверняка она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала.

– Что ты хотела сказать? – спросил я.

– Нет, ничего, – сказала она.

– Скажи, – попросил я.

– Я все время чувствовала себя… еврейкой, – с досадой сказала она. – Как мне избавиться от этого?

– Ты не можешь от этого избавиться – ты еврейка, – сказал я.

– Но я такой же человек, как они. Зачем я держу это в голове?.. Вот ты… Ты держишь в голове, что я еврейка?

– Вовсе нет, – быстро соврал я.

Аида взяла меня за руку, обняла.

– Рихард… Нам не надо встречаться… – сказала она. – Связь с еврейкой рано или поздно навредит тебе. Это незаконно. Это тебя погубит. Тебя лишат работы, званий, отдадут под суд. Тюрьма, концлагерь… Ты же сам это знаешь.

– Я не отпущу тебя, – сказал я.

– Ты рискуешь больше меня. У тебя карьера, семья, отец.

– Ты тоже рискуешь.

– Мне нечего терять, – улыбнулась Аида. – Никто не сделает меня еще большей еврейкой, чем я есть.

– Никакая ты не еврейка, – сказал я.

– Не еврейка? А кто же я?

– Как кто? Ты немка!

– Я – немка? – рассмеялась Аида.

– Да, ты немка, – сказал я. – Самая настоящая чистокровная немка.

После этих слов я вдруг почувствовал, что мне стало удивительно легко. Мне по-настоящему мешало, что Аида еврейка. Этот факт постоянно сверлил голову. Дело было даже не в противозаконности и огромной опасности моих с ней отношений, а в том, что это было как-то неправильно. Даже без всяких законов и нравоучений мне всегда было ясно, что немец должен быть с немкой, а евреи должны быть с евреями. Меня угнетало, что я нарушаю какой-то важный порядок, заведенный людьми за сотни лет до меня.

Мне не хотелось быть нарушителем и совсем не хотелось рисковать. Эти немки, которые позже соберутся на Розенштрассе на манифестацию, потому что у них забрали мужей-евреев, – они все-таки отвоюют у Гитлера своих возлюбленных. Я уже не помню, когда это случилось, мне трудно напрягать ради этого свое посмертное сознание, я не хочу состязаться с хронологией – знаю, что она победит.

Немкам на Розенштрассе терять будет нечего: они благодаря бракам с евреями уже и сами стали изгоями – как Аида. А мне было что терять – я на взлете карьеры, надзор за мной чрезвычайно строгий, я эсэсовец, и для меня это дело действительно могло кончиться концлагерем.

Когда заходила речь о Розенштрассе, я ни от кого не слышал разговоров о том, какие молодцы эти женщины. Я слышал другое: зачем они вышли замуж за евреев? Вокруг ведь столько немцев, какой смысл искать себе проблемы?

Исключение составляла только врач Лошадь. Позже я узнал, что в те дни она почему-то поперлась, стуча копытами, через весь Берлин и, скрипя своей садомазохистской сбруей, присоединилась к манифестации. Это казалось просто смешно, ведь никакого мужа-еврея у нее не было, и если бы ее спросили, за кого она хлопочет, ей нечего было бы ответить. Она вполне могла получить полицейской дубиной по мазохистской спине – ее урологическая подружка, кстати, понимала это и не пошла тогда вместе с нею: поступила разумно.

Я скорее был более близок к урологической подружке, чем к самой Лошади. Расстаться с Аидой пока еще выше моих сил – эти силы появятся позже… А в тот вечер, когда я объявил Аиду немкой, у меня словно гора с плеч упала. Я вдруг почему-то искренне поверил, что это не выдумка – она немка и есть!

Я поцеловал Аиду – свою чистокровную немецкую девушку – и проводил ее до дверей ее дома. Затем уехал.

В тот вечер мне впервые было удивительно спокойно и радостно: машина мягко неслась по пустому ночному городу и душа моя пела от восторга. Это оказалось прекрасной идеей – восстановить принадлежность Аиды к немцам. Почему это не приходило мне в голову раньше?

В конце концов, разве не дает мое служебное положение некоторых прав на определенные льготы? Строгое соблюдение новых немецких законов о чистоте расы не может быть для всех, это только для простонародья, от которого пахнет рыбой, больницей и трупами, это не для меня, я теперь не простой, я не в фартуке, я индивидуальный, я элита, я особый случай.

Я, конечно, понимал, что все мы – арийцы, и каждый из нас – часть великого арийского сообщества, а значит, делить арийцев на категории, на низших и высших – странно и нехорошо. Но, с другой стороны, если совсем недавно все люди на нашей планете были просто люди, а потом в результате последних открытий наших ученых оказалось, что среди людей есть высшие и низшие, тогда где гарантия, что и среди высших подобного разделения не отыщется?

Мысль о том, что некоторые арийцы являются более арийскими, чем остальные, и потому должны быть наделены определенными привилегиями, вовсе не казалась такой уж абсурдной. Особенно после того как меня самого объявили германской элитой.

Кстати, надо учитывать, что теперь я не только элита – у меня теперь еще и отец есть, и он не последний человек в Германии. Да, связь с еврейкой – это опасно, противозаконно, самоубийственно, но разве не должен я беззастенчиво пользоваться недавно обретенным правом быть любимым сыном влиятельного отца?

Христос тоже совершал самоубийственные действия, но он ведь знал, чей он сын… Знал, что его влиятельному отцу по силам вытащить сына из любой беды. Почему бы и мне не взять с него пример и не проверить, насколько я дорог своему отцу в действительности?..

Если он вступится и спасет, это убедит меня, что я для него действительно что-то значу. И тогда я буду жить радостно и уверенно. А если он не спасет меня, тогда я попаду в тюрьму или концлагерь за нарушение закона о чистоте расы и там погибну. Так ему и надо. Так мне и надо.

Аида, наверное, думала, что я смелый и благородный герой, отважно бросивший ради нее – еврейки – вызов германской государственной машине? Нет, я не уверен, что все так просто. Мысленно представляя, как мой отец в волнении носится по инстанциям, раздает взятки и спасает меня от тюрьмы, я чувствовал удовлетворение и мстительную радость. Побегал ради Тео? Побегай теперь и ради меня. Пропадал где-то черт знает сколько лет? Теперь плати.

Что-то подобное я уже испытывал, когда он бегал по архивам, хлопотал с бумагами, доказывал свое отцовство, подтверждал мое арийское происхождение. Мне нравилось, что он вынужден хлопотать ради меня.

Мой разум, наверное, работал отдельно от всего остального моего существа. Разум говорил, что в реальности тюрьмой рисковать все же не стоит. Вернувшись домой и растянувшись на кровати, я стал раздумывать над тем, как мне добыть для Аиды немецкие документы.

Доктор Циммерманн

Была уже ночь, и мы с Рахелью лежали в кровати, когда послышался скрип входной двери.

– Пришла… – тихо сказала Рахель, не отрываясь от книги.

Я поднялся с кровати, нащупал ногами тапки и в пижаме пошел в комнату Аиды.

Аида снимала пальто. В зеркале я увидел, что ее губы ярко накрашены. Увидев мое отражение в зеркале, она оглянулась. Ни слова не сказав, она разделась, легла в кровать и выключила свет… Я стоял в темноте, не зная, как мне поступить… Наконец я протянул руку к выключателю и включил свет снова. Свет был тусклым. Аида лежала ко мне спиной, словно не замечая, что в комнате снова стало светло.

– Пап, я люблю его… – тихо сказала она.

– Ты его не любишь, – сказал я. – Это не любовь. Это другое.

– Вот как? И что же это? – насмешливо спросила Аида, повернувшись ко мне.

– Стремление с ними слиться. Стать как они. Раствориться. Выжить. Разделить их ценности. Это управляет тобой. Тайно от тебя.

– Пап, ну что ты несешь? – сказала Аида. – Это слишком сложно. Я немного выпила и уже не способна соображать.

– Ты еврейка, – сказал я.

Лицо Аиды стало сначала растерянным и беззащитным, но потом искривилось злобой. Она в гневе схватила книгу и бросила ею в меня.

– Хватит напоминать мне об этом! – крикнула она. – Я немка, понятно?

Аида решительно выключила свет и отвернулась к стене.

Я совершенно не ожидал такой реакции. Я был испуган. Немного постоял в темноте, потом тихо вышел…

* * *

– Она не хочет быть еврейкой, – тихо сказал я, сбросив тапки и забравшись под одеяло в нашу кровать.

– Хочет отречься от своей нации? – сказала Рахель, глядя в книгу.

– Рахель, не надо патетики, – попросил я с некоторым раздражением. – Просто признай ее право действовать в личных интересах, а не в интересах нации, к которой она принадлежит.

Рахель отложила книгу и удивленно посмотрела на меня.

– Но наша нация – это часть нас! – сказала она.

– Лично я этого не чувствую, – сказал я. – По-видимому, и Аида тоже.

– А я чувствую, – сказала Рахель и снова взялась за книгу.

– Значит, мы с тобой разные, – сказал я. – Я очень понимаю Аиду, когда она относит себя к немецкой нации. Я тоже себя к ней отношу.

Рахель отложила книгу и посмотрела на меня в волнении.

– Иоахим, но ты ведь подыгрываешь ее иллюзии. Люди знают, что мы евреи. Иллюзия – это опасно.

– Рахель, быть евреем тоже опасно, – сказал я. – Не отнимай у Аиды свободу принятия решения.

– Но у нее нет этой свободы! – воскликнула Рахель. – Как я могу отнять у Аиды то, чего у нее нет?

Она в волнении поднялась с кровати и босиком пошла в комнату Аиды. Войдя туда, она увидела, что Аида лежит, отвернувшись к стене. В комнате было темно. Рахель растерянно смотрела на дочь.

– Ты спишь? – тихо спросила она.

Аида не ответила. Немного постояв, Рахель тихо вышла из комнаты.

* * *

Утром за завтраком я и Аида сидели за столом. Рахель тоже присела с нами.

– Если друзья не готовы принять твое еврейство, значит, это не друзья, – сказала Рахель.

Аида не отреагировала – она молча ела.

– Если будущий муж настаивает, чтобы ты перешла в мусульманство, или в христианство, или в иудаизм, – это не муж, – продолжала Рахель. – Муж – это тот, кто принимает тебя такой, как есть. Дело не в том, евреи мы, цыгане или индийцы. Дело в свободе быть кем угодно.

– Рихард не заставляет меня переходить в христианство, – ответила Аида. – Он меня любит… Просто зачем создавать ему проблемы?

Рахель молчала.

– Мам, я устала быть еврейкой, – сказала Аида. – Я больше не хочу быть везде чужой.

– Ты ведь понимаешь, что стать своей у них невозможно? – сказала Рахель.

– Я смогу, – решительно сказала Аида. – И ты это увидишь.

Рахель бросила на дочь испуганный взгляд – в Аиде было в этот момент столько энергии, решимости, самоотрицания, что я испугался тоже.

Уже через час, весело напевая какую-то песенку, Аида без посторонней помощи передвинула мебель в своей комнате по-новому, а в ванной перекрасила волосы в белый цвет. Мы не знали, чем она занимается в ванной, я думал, она просто моется, она ведь не красила волосы никогда в жизни.

Когда она вышла, перед нами был совсем другой человек. Я не узнал свою дочь. Мы с Рахелью переглянулись. Мы понимали, что это всего лишь волосы, всего лишь другой цвет, но это странно – видеть в нашем доме человека, которого мы совсем не знаем – который больше не наш, чужой…

В тот момент я, пожалуй, ужаснулся самому себе: неужели одного лишь изменения цвета волос оказалось достаточно, чтобы свою маленькую Аиду воспринять как что-то чужое, отталкивающее, опасное? Разве Аида перестала быть Аидой?

Аида

Вечером мы с Рихардом сидели в опере. Сначала оркестр настраивался, потом затих, наступила волнующая тишина, и в эту тишину осторожно вошли нежные звуки флейты. Моя душа тотчас переполнилась восторгом. Я была в опере и раньше – с родителями, и волшебство первых звуков всегда вызывало необыкновенное счастье.

Это была его идея – прийти сюда. Я теперь блондинка; он наверняка был мне за это благодарен, ведь я больше не вынуждала его разрываться между стремлением ко мне, внутренней неприязнью к еврейству и клятвой эсэсовца.

Его рука лежала на моей руке, и она была тяжелой и сильной. Мы переглянулись и увидели друг в друге едва сдерживаемый восторг от приобщения к волшебству, от окружающей красоты, от музыки, от любви. Мне показалось, что я вижу в его глазах слезы – в моих глазах тоже стояли слезы.

Вокруг меня в зале царила яркая, красивая и такая желанная нееврейская жизнь. Раньше, когда я ходила в оперу с родителями, то не делила жизнь на еврейскую и нееврейскую. Но потом, когда стала усиливаться враждебность к нам, деление само возникло во мне.

Еврейская жизнь в моем сознании вобрала в себя все отталкивающие атрибуты изгойства: бедность, нелепость, некрасивость, неуспешность, глупость, коварство, нечестность, грязь, вонь.

Рихард позже сказал, что сам он все эти качества нисколько с евреями не ассоциирует. Удивительно, как быстро угас его каждодневный язвительный антисемитизм, стоило лишь Рихарду приобрести хоть какой-то социальный статус, деньги, уверенность в себе. Получив это, Рихард стал заметно благодушнее, добрее, спокойнее: его антисемитизм никуда не делся, но теперь он тлел, а не пылал.

Рихард сказал, что мое негативное отношение к еврейству – обычное влияние пропаганды: она влияет на всех, и на евреев тоже. Я в тот момент с усмешкой отбросила эту мысль: она показалась мне абсурдной и даже оскорбительной – с чего вдруг пропаганда, такая примитивная, тупая и прямолинейная, сможет повлиять на меня – такую сложную, ироничную, мыслящую?

Я тогда еще не знала, что разница в уровне мышления между мной и пропагандой нисколько не мешает ей на меня воздействовать. Но поскольку в то, что евреи едят детей, я никогда не поверю, процесс идет несколько по-другому.

Сначала примитивная пропаганда влияет на столь же примитивных людей, соответствующих ей по уровню. Такие люди не способны на критическую оценку – они впитывают пропагандистские тезисы прямолинейно и доверчиво, как дети.

Таких – легко внушаемых – на нашей планете большинство. Тезисы пропаганды превращают их во враждебных и опасных. Они как раз и есть первое посредническое звено, через которое пропаганда подбирается ко мне.

Второй посредник находится внутри меня – страх перед этими легковерными людьми. Плакат, на котором еврей поедает немецкого младенца, раньше мог вызвать лишь смех, недоумение и ощущение абсурда. Но теперь, когда я легко представляла себе доверчивого человека, который, сжимая кулаки, в негодовании стоит перед этим плакатом, степень изящества антиеврейского художника значения больше не имела – теперь имела значение лишь крепость кулаков почитателя его «таланта».

Ироничный смех над абсурдностью пропаганды больше не казался мне адекватным ситуации – он угасал, уступая место более адекватной реакции – спастись, убежать, спрятаться.

Опираясь на кулаки своего почитателя, пропаганда могла позволить себе быть грубой, и эта ее грубость становилась лишь дополнительным средством издевательства надо мной. Пропаганда как бы говорила: хочешь, будет еще больше абсурда, и ему все равно поверят?

Главным становился не сам тезис, а факт, что ему верят. Эстетическая оценка пропаганды уступала место социологической. Ирония и смех сменялись ужасом. Теперь мне и самой хотелось как можно четче разделить мир на еврейский и нееврейский и как можно скорее перебежать из опасной половины в безопасную.

Вот почему в последнее время мне нравилось представлять еврейский мир таким отталкивающим – бедным, некрасивым, вонючим: это прибавляло решимости бежать из него.

В противоположность еврейскому миру сейчас вокруг меня в этом зрительном зале все люди казались сказочно красивыми – они были успешны, культурны, интеллектуальны, благородны, они утонченно слушали волшебную музыку, и в зале сверкали тысячи восхитительных бриллиантов.

Эти люди выглядели в точности так, как и должны выглядеть те, кто живет в гармонии и безопасности. Это был в точности тот мир, частью которого мне отчаянно хотелось быть. Мне, радостной красивой девушке, совсем не хотелось вдруг оказаться грязной, неухоженной псиной, которую все считают бездомной и пинают при каждом удобном случае.

Наша семья оказалась чрезвычайно близка к этому красивому нееврейскому миру – благодаря папе мы были приверженцами всего немецкого и даже выглядели абсолютно по-немецки. А вот бабушки и дедушки, а также другие родственники, которых мне доводилось навещать, были какими-то встрепанными, нелепыми, тревожными, бедными. И сейчас, в этом зале, я чувствовала радость, что удалось отделить себя от них.

То, что по рождению я оказалась еврейкой, – всего лишь глупое недоразумение. Ну с какой стати я должна быть хуже, ниже, второсортнее?

С того момента, как я стала светловолосой немкой, мне больше не казалось, что все враждебны – и в этом зрительном зале, и в магазине, и в кафе, и на улице. Люди улыбались мне, и это давало чувство огромного облегчения.

Рихард позже убеждал меня, что и среди немцев полно темноволосых, так что любую враждебность к темноволосым я просто выдумываю. Даже если он был прав, я чувствовала то, что чувствовала. Груз ежедневной враждебности изматывал меня вне зависимости от того, имелась ли она в действительности.

Государственная машина и ее пропаганда внезапно тоже прекратили работать против меня – я вдруг стала одной из тех девушек, которых рисуют на плакатах рядом с немецкими воинами. И свой воин у меня тоже был – сидел сейчас рядом, в праздничном зале.

Я теперь была похожа на любую девушку из тех, что красуются на обложках журналов, или тех, с кого лепят скульптуры для парков, или тех, кто в хронике весело марширует по улице. Я больше не ощущала себя чужой. Какое же это все-таки счастье – не отличаться от других!

Знаете, если вы хотите не отличаться, надо просто что-то для этого сделать, а не просто мечтать. Я, например, убедила себя, что я немка, и все вокруг с удовольствием поддержали мое самоощущение. Никаких явных врагов у этой идеи не нашлось. Я перекрасила волосы и почувствовала, что люди даже благодарны мне за это! Приятно стало не только мне, но и окружающим – никто ведь не хочет враждебности, люди – не злодеи, они созданы для добра и покоя, а от постоянной вражды они и сами ужасно устают.

Те, что остались евреями, просто не захотели для себя лучшей доли, а значит, их устраивало быть изгоями. Им, наверное, просто нравилось оставаться мишенями для зла – как, например, моему папе, который по необъяснимым причинам никак не стирал с нашей двери нарисованную кем-то шестиконечную звезду. Впрочем, во всем остальном папа почему-то старался выглядеть как подчеркнутый немец. Что за странная избирательность? Что ж, это его личный выбор, а я не обязана ему следовать.

На душе оставались некоторое неудобство и досада: родные люди – бабушки, дедушки – по-прежнему находились в сумрачном и заскорузлом еврейском мире – тесном, пахнущем луком, слишком обособленном, закрытом, а теперь еще и опасном.

С ними по-прежнему могло случиться что угодно – никто не знал, чего ждать от будущего. Но я молода и хочу жить, а выбор каждый делает сам. Если жизнь потребует обрезать связь с дедушками и бабушками, я должна буду это сделать: природа ведь не хочет, чтобы я умерла вместе с ними? Кто вправе обвинить меня в том, что я хочу жить?

* * *

Когда мы вышли из оперы, было уже совсем темно. Мы бесцельно побрели по улице. Некоторое время я от волнения не могла разговаривать. Когда это состояние прошло, я сказала:

– Я в таком восторге… Как тебе пришла в голову эта прекрасная идея?

– Увы, это просто случайность… – сказал Рихард. – Отец и его жена пойти не смогли и отдали билеты мне.

Он помолчал и добавил:

– Сегодня я был в опере впервые в жизни.

– Ты не шутишь? – спросила я.

– Нет. Мама иногда водила меня в цирк.

– Цирк… И как тебе?

– Мне там не нравилось, – сказал Рихард. – Но я понимаю это только теперь.

Мы помолчали, и он добавил:

– Интересно, каким бы я был сейчас, если бы с детства рос в этой красоте… В этом странном мире… интереса к человеческим чувствам.

Я украдкой бросила на него взгляд и подумала, что, если он испытывает потребность в красоте и если ему хочется, чтобы человеческими чувствами кто-то интересовался, значит, еще не все потеряно – его природа сильна, и слишком расстраиваться на тему неудачного детства ему, наверное, не стоит.

Подобные мысли с недавних пор сопровождали меня постоянно. Когда живешь под одной крышей с психоаналитиком, поневоле начинаешь мыслить как он. Папа ведь даже бутерброда не может съесть, не проанализировав, как положена на него колбаса, и не определив по положению этой колбасы, насколько рано потеряла девственность бабушка того, кто эту колбасу бросил на хлеб. Не только я, но и мама, и Рихард, и другие, кто общался с моим папой, заражались от него азартным интересом к самому себе, поневоле начинали мыслить и говорить как он.

Когда мы свернули в темный переулок, за поворотом оказалась группа солдат и несколько евреев в пальто с желтыми звездами – солдаты проверяли у них документы.

Я бросила взгляд на Рихарда и увидела, как он напрягся. Мы прошли мимо, Рихард ускорил шаг, а я, чуть отойдя от опасного места, присела на корточки, чтобы завязать шнурок – он давно надоедал мне.

Позже я думала о том, почему именно здесь мне понадобилось завязать этот шнурок. Вечером того дня я сказала Рихарду, что подсознательно создавала условия, чтобы он вмешался и спас меня.

Он ответил, что охотно верит в это – ведь он и сам вел себя примерно так же, когда связался с еврейской девушкой, – при этом зная, что влиятельный папа способен вытащить его из любой беды.

Да, папа способен спасти, но не факт, что он включится в спасение. Именно в этом для Рихарда оставалась неясность – спасет ли папа? И ради прояснения Рихард целенаправленно, хотя и неосознанно, создавал ситуацию, в которой папа будет вынужден принимать решение.

Здесь Рихард упомянул своего брата Тео – я о нем ничего не знала, я вообще не знала, что у него есть брат. По мысли Рихарда, Тео тоже создал подобную ситуацию – Рихард не стал вдаваться в детали о том, какую именно, – в которой отец должен был принимать решение: спасать ли ему Тео.

Рихард рассмеялся и сказал, что это похоже на соревнование братьев – кому из них удастся наделать папе больше проблем, чтобы вынудить его спасать именно этого, а не того сына.

Однако кое-что в этих провокациях спасения оставалось для меня неясным. Ситуация с Рихардом понятна: он так нуждался в отцовском внимании, ему так важно было проверить, нужен ли он кому-нибудь на белом свете, что он готов ради этого даже нарушать закон о расовой чистоте, рискуя свободой, карьерой, а может быть, и жизнью.

Но у меня ведь, как и у Тео, были мама и папа. Они любили меня. Если бы солдаты меня задержали, родители были бы не в силах помочь. Попытка помочь, возможно, даже убила бы их. В качестве спасителя оставался только Рихард. Но если я действительно хотела проверить отношение ко мне Рихарда, как я могла сбросить со счетов чувства моих родителей? За отказ носить звезду меня могли отправить в концлагерь – я об этом знала. Почему же я сбросила со счетов то, как будут переживать эти события родители? За что я хотела отомстить им?

Разве я чувствовала себя такой же ненужной, лишней, забытой и брошенной, каким чувствовал себя Рихард? Нисколько! Учитывая любовь родителей ко мне, имела ли я право так рисковать? Или наши неосознанные решения не спрашивают нас, имеют ли они на что-то право?

* * *

Не заметив, что я села и вожусь со шнурком, Рихард ушел дальше…

Один из солдат обратил на меня внимание, отделился от группы, не спеша подошел ко мне…

– Ваши документы, – сказал он.

Я растерялась. Как смеет он требовать документы у абсолютно светловолосой немецкой девушки, которая так долго красилась, а теперь в праздничном настроении возвращается домой из оперы? Оперы, где все так возвышенно и прекрасно, а главное – где более тысячи блистающих бриллиантами красивейших людей, не подлежащих никаким проверкам, только что считали эту девушку абсолютно своей?

– Мне еще раз повторить? – не слишком приветливо сказал солдат.

Я оглянулась в сторону Рихарда. Он тоже оглянулся, увидел около меня солдата, поспешил обратно.

– Проблема? – спросил он, подходя к нам.

– Эта женщина – еврейка, – сказал солдат.

Рихард в раздражении достал из кармана и показал солдату удостоверение:

– Вы с ума сошли? Она со мной!

Солдат бросил взгляд на удостоверение.

– Извините, – тихо сказал он, отдал честь и ушел.

Мы с Рихардом, взяв друг друга под руки, пошли дальше.

Некоторое время мы молчали.

– Мир интереса к человеческим чувствам… – пробормотала я, когда первый испуг отпустил меня. – Где он? Только на оперной сцене…

Рихард молчал.

– Этого солдата, наверное, тоже водили в цирк… – сказала я.

Рихард усмехнулся.

– Знаешь, – сказала я, – твоя мама, пожалуй, правильно тебя воспитывала. Опера мешает выжить.

– Не расстраивайся, – Рихард обнял меня. – Мы выживем.

* * *

После ночи любви Рихард быстро уснул, а у меня не получилось. В любви Рихард был нежен и очень осторожен. В его новой квартире это происходило совсем по-другому – он стал более уверенным, раскованным, озорным. Почему? Потому что у него теперь есть эта квартира? Потому что мы оба оказались воодушевлены волшебным миром оперы? Или все же дело в том, что он сегодня спас меня?

Почему в том переулке он не заметил, что я отстала? Почему оказался так далеко впереди? Он же видел эту группу солдат. Он не мог не понимать, что меня нельзя оставлять там одну. Он решил, что ничего не случится?

Рихард

Рабочий день тянулся ужасно медленно. Опять эти хмурые, тщательно выбритые старухи с тяжелыми папками в руках. В интересах защиты Германии от внутренних и внешних врагов эти старухи с неиссякаемым энтузиазмом скакали целый день где-то вверху по стремянкам, то и дело сверкая панталонами. Сегодня они перемещались так резво, что мои глаза не успевали следить за ними – хотя выпил я вчера совсем немного.

Я не мог поверить, что работа с мертвыми пыльными папками совсем недавно увлекала меня, казалась важной, а похвала отца казалась вполне достойной наградой и ценилась дороже получаемых за работу денег.

Теперь, утратив всякий интерес к наведению порядка в маленьком отделе огромного муравейника имперской рейхсканцелярии, я апатично сидел на стуле, смотрел в окно, считал минуты и никак не мог дождаться, когда вернусь домой, где меня ждет мое чудо, мое счастье, моя Аида. Я почему-то боялся, что она может исчезнуть: я приду, а ее нет – квартира пуста.

Зачем вообще я хожу на работу, если у меня есть Аида? Зачем мне деньги, зачем этот мундир, зачем отцовские похвалы, зачем привилегии? Пусть на работу ходят те, у кого нет Аиды. Каждая минута, проведенная без нее, украдена у меня безвозвратно.

Вообще, уходить утром на работу, покидать дом и драгоценных близких способны только те, для кого эти близкие совсем не драгоценны. Если у вас есть тот, кто действительно дорог, ну скажите: как можно отделиться от него на целых восемь часов? Вы оправдываете это зарплатой? Вы спрашиваете: «Что мы будем есть?» А ничего вы не будете есть. Просто будете сидеть обнявшись, пока не умрете – от счастья, от любви и от голода.

* * *

Набравшись решимости, я пошел к отцу в кабинет, чтобы отпроситься сегодня раньше. Дверь кабинета оказалась открытой, я вошел, но он даже не заметил меня – сидел за столом вполоборота ко входу с телефонной трубкой в руках.

– Нет, не надо никакой свадьбы, – тихо говорил он. – Пусть женятся по-тихому, иначе будет много разговоров. Да, кстати, и еще кое-что по поводу лишних разговоров. Нужно узнать, в какой тюрьме держат этого парня. Разыщите мне его.

Я попросил, и отец отпустил меня. С его стороны это было очень мило. В течение многих-многих лет он давал мне столько свободы, сколько моей душе угодно. Надеюсь, его не слишком затруднило добавить к этим годам еще денечек.

Моя новая квартира была маленькой, но уютной. Я почти не платил за нее – наибольшую часть оплачивало ведомство. Когда я вошел, моя любимая Аида сидела в кресле, свернувшись калачиком, – она что-то шила. Я повесил китель на крючок и подошел к ней.

– Сегодня на работе тоска была ужасная… – сказал я.

Она улыбнулась.

Первое непреодолимое желание, которое я испытал, – прикоснуться губами к ее губам. Вот он, тот момент, к которому я стремился каждую минуту сегодняшнего дня. Подойдя к Аиде сзади, я нежно обнял ее.

– Знаешь, о чем сейчас все мои мысли? – спросил я. – О том, чтобы завалиться с тобой в постель!

Аида, продолжая шить, вдруг уколола иголкой палец.

– Черт! – воскликнула она и сунула палец в рот, чтобы отсосать кровь.

Я осторожно взял ее уколотую руку и сам стал отсасывать кровь. Ее кровь была кислая. Я, немец, пил ее волшебную еврейскую кровь, сладостно нарушая закон о чистоте расы, и это было странно – я ведь вроде бы уже договорился с самим собой, что моя Аида – немка. Но кровь у нее в данный момент была почему-то еврейская.

– В больнице были правы, – сказал я. – Твоя группа крови мне подходит.

Я решил разыграть пьющего кровь вампира – не удовлетворился ее пальцем и, глухо рыча, стал искать артерию на шее своей еврейской жертвы: хотел впиться в нее острыми арийскими зубами. Защищаясь, Аида оттолкнула меня, и только сейчас я увидел, какого рода шитье она затеяла – к своему черному пальто она пришивала желтую шестиконечную звезду.

– Зачем? – спросил я.

– Это закон, – сказала она.

– Я знаю законы, – сказал я. – Но мы умеем нарушать их.

– Я больше не хочу, – сказала она.

– Почему? – спросил я.

– Не хочу быть тебе обязанной, – сказала она.

Я молчал – не знал, что ей ответить. Во мне поднялась целая волна непонятных чувств, и одно из них – тревога. У меня перехватило горло, и стало трудно говорить.

– Знаешь, – сказал я, – когда я впервые увидел тебя… в доме своего психоаналитика… Я был уверен, что девочка из такой семьи никогда не будет со мной дружить. Но ты все-таки обратила на меня внимание… Однако я продолжал чувствовать, что ты из другого мира. Что ты снизошла ко мне. Сделала одолжение. Разрешила. Меня это мучило. Я не хотел чувствовать себя обязанным. Я искал повод с тобой поссориться.

– Вот почему ты поссорился со мной на пожаре? – спросила она. – Ладно, не важно. К чему все это?

– К тому, что ситуация перевернулась, – сказал я. – Изгой теперь ты. Я не хочу, чтобы сейчас ты чувствовала то же, что я тогда.

Аида молчала. Я увидел слезы в ее глазах и забрал у нее иголку. Глядя Аиде в глаза, я вдруг с силой воткнул эту иголку к себе в ладонь – прямо посередине. Она прошла насквозь. Дикая боль пронзила меня, но я не шелохнулся – мне нравилась эта боль, я хотел этой боли. Аида вскрикнула, выдернула иголку из моей руки, принялась отсасывать кровь из раны. Я забрал у нее свою не слишком окровавленную руку, вырвал из ее рук черное пальто, решительно сорвал с него полупришитую звезду, отбросил прочь.

– Ты не будешь ходить с этой звездой, – сказал я. – Я за тебя любому голову разобью.

Аида заплакала. Я легко поднял ее с кресла. Взял свою малышку на руки. Прижал к себе. Аида беззвучно рыдала, размазывая по лицу слезы. Я испытал мгновение счастья и горя. Мне захотелось умереть ради нее прямо сейчас.

Доктор Циммерманн

Если исходить из того, что рассказал мне об этом Тео, дело происходило так. С бумажным свертком в руках он подошел к охраннику тюрьмы – тот стоял на улице около входа.

– Я принес кое-что, – сказал Тео. – Это для заключенного. Для Курта Грейфенберга. Сможете передать ему?

– Вы меня не помните? – спросил охранник. – Я дежурил в комнате свиданий в тот день.

– В день, когда мы с ним поссорились? – спросил Тео. – Да, я вас помню. Ну что, сможете передать?

– Нет, не смогу, – сказал охранник. – Он сначала ждал вас, а потом решил, что вы больше не придете.

– А я пришел, – сказал Тео. – А почему не сможете?

– Его больше нет в живых, – сказал охранник. – Сегодня ночью он умер.

Вечером, после потрясения и блужданий по улицам, заплаканный Тео пришел домой и решительно вошел в кабинет отца. Ульрих сидел в кресле и читал газету.

– Мне сказали, что он умер от пыток садиста-сокамерника, – сказал Тео.

Ульрих отложил газету и посмотрел на сына.

– Кто? – спросил он.

– Кто? – усмехнулся Тео. – Я уверен, что ты знаешь, кто. И что тебе уже известно, что он умер.

– Да, я знаю, – сказал отец. – Очень жаль…

– Тебе не жаль, – в волнении сказал Тео, достал из кармана пистолет и направил на отца. – Я знаю, что это сделал ты.

– Я не садист и не сокамерник, – усмехнулся отец.

– Папа… – сказал Тео и замолчал. В его глазах снова появились слезы.

Ульрих нежно забрал из рук сына свой пистолет и небрежно бросил его в ящик стола.

– Тео, ты не из простой семьи, – сказал Ульрих. – Ты всегда должен помнить: любое твое неосторожное действие может навредить нашему дому. Семья будет защищаться. И пострадают невинные люди.

Тео ничего не смог ответить.

– Больше не бери это, – сказал Ульрих, кивнув в сторону ящика.

Тео в волнении выбежал из отцовского кабинета. В своей комнате он упал на кровать лицом вниз и зарыдал. Со всех сторон и откуда-то сверху на него сочувственно и печально смотрели милые игрушки из детства – зайчики, лисы, медвежата. Они были его друзьями, Тео не собирался с ними расставаться и бережно хранил многие годы.

Злая молодая жена отца, Рогнеда – она не была родной матерью Тео, – при насмешливой благожелательной поддержке Ульриха однажды попыталась эти игрушки выбросить – она считала, что Тео они уже не по возрасту. Но Рогнеде не удалось: Тео в нешуточном гневе выхватил ящик с игрушками у нее из рук, заорал и под хохот отца унес ящик к себе в комнату, захлопнув дверь. Ему тогда было около восемнадцати.

С тех пор Рогнеда при каждом удобном случае стала публично высмеивать Тео – при его сверстниках, при гостях отца, при прислуге. Однако ее травля не сработала: Тео умел защищать друзей.

Ни коварство и хитрость Рогнеды, ни предательство и презрение отца – ничто не могло поколебать Тео: друзья из детства были единственными, кто никогда не предавал и не оставлял его наедине с этим жестоким и страшным миром.

Тео знал, что всегда будет стоять насмерть за своих плюшевых друзей. Он знал, что никогда не предаст их. Тем более что не предавать их оказалось намного проще, чем не предать Курта.

Рихард

Я много читал и слышал про эту дрянь под названием «любовь», но никогда не верил в глупую сказочку. Раньше, когда она была девочкой из благополучной семьи, а я худым и блохастым бездомным псом, я стремился от нее убежать: и в комнате переливания крови, и на пожаре, и вообще всегда.

Только сейчас, когда она стала гонимым изгоем, а я – благородным и сильным хозяином жизни, я смог разрешить себе какие-то чувства к ней.

Мне нравилось, что ее безопасность находится в моих руках. Получалось, что в обмен на безопасность, которую даю Аиде, я получаю некое надежное право собственности на нее. Защищая Аиду, я ее зарабатываю. Я ее заслуживаю. Это право собственности было, пожалуй, единственной гарантией моего спокойствия.

Ни один мужчина, который мог бы попытаться оспорить это честно купленное мною право, еще не возник на горизонте, но он уже сейчас получал от меня справедливый мысленный отпор: сначала сделай для нее столько, сколько сделал я, и лишь потом претендуй.

Эта ситуация не осознавалась мною, но ее логика утверждала, что если я хочу продолжать оставаться для Аиды необходимым, она должна продолжать подвергаться опасности как можно дольше.

Иначе говоря, она должна как можно дольше оставаться вне закона. Сейчас это обеспечивалось двумя вещами: во-первых, она спала с немцем, во-вторых, не носила желтую звезду.

Я неосознанно способствовал обоим нарушениям. В частности, я сорвал полупришитую звезду с ее пальто. В тот момент я был убежден, что стою на страже ее человеческого достоинства.

Многие евреи негодовали, что им приходится носить желтую звезду. Другие евреи писали в местной еврейской газете – ее однажды кто-то забыл на лавочке в парке, и мне удалось полистать, – что евреям не следует стыдиться своей национальности. И желтую звезду надо носить с гордостью, смело, открыто. Ибо быть евреем – не позор.

Разумеется, все это было полным бредом – на мой субъективный нееврейский взгляд, конечно. Как можно гордиться по приказу?

Не родиться евреем оказалось большой удачей, выигрышем в лотерейный билет, потому что гарантий рождения немцем у меня не было никаких. Ровно так же я не был застрахован от того, чтобы по неведомым причинам оказаться мальчиком, который интересуется мальчиками.

Вообще нет в жизни никаких гарантий.

* * *

Если бы я оставил звезду на пальто Аиды, она спокойно ходила бы по улицам, получала бы свои плевки от прохожих, но зато над ней не висел бы концлагерь – она предъявляла бы документы и шла бы себе дальше. Но эта картина меня не устраивала – ведь я был в ней лишним.

Интересно, почему сама Аида позволила мне сорвать эту звезду? Может, ей тоже не хотелось обходиться без меня и моего покровительства? Может, моя малышка тоже хотела, чтобы я оставался ей нужен?..

Разумеется, Аида не могла быть в восторге от этого нового закона. Но если ее отказ от ношения звезды, как я уже доказал себе раньше, не имеет никакого отношения ни к гордости, ни к смелости, ни к достоинству, тогда получалось, что, даже борясь с этим законом, надо все равно соблюдать его. Я почувствовал, что голова моя сейчас расколется надвое.

* * *

На торговой улице было многолюдно – сновали покупатели, ругались торговцы, со степенным достоинством ходили среди толпы карманники. Купить здесь можно что угодно – от головы свиньи до связки чеснока.

Я шел вместе с Аидой, радуясь солнечному дню. Мимо нас местный житель провел на веревочке овцу – не ту ли самую, что я спас однажды от пожара?

Мясной торговец в белом фартуке протащил мимо нас старого еврея, держа его за бороду. В другой руке торговец потряхивал мертвой ощипанной курицей.

– Где полиция? – кричал торговец. – Когда надо, нигде ее не сыщешь! Этот человек украл у меня курицу!

Аида нахмурилась. Я понимал ее – не слишком приятно, когда собрата-еврея обвиняют в краже курицы. Я надеялся, что ее самоощущение немки облегчит ей это переживание.

– Тебя что-то расстроило?

– Ну почему еврей не может спокойно пройти по улице и ничего не украсть? – с досадой спросила она.

– Любой мог украсть, – сказал я. – Немец тоже.

– Что позволено немцу, не позволено еврею, – сказала Аида.

Странно слышать от нее эту фразу. Именно так часто говорили ее родители, когда призывали хорошо учиться. Получалось, что фраза, первоначально родившаяся у древних властителей, ущемлявших права евреев, перекочевала теперь в уста еврейских родителей.

Дети в результате этого вырастали информированными о том, как устроен мир. Властям больше не требовалось указывать евреям их место – те сами выучивали его в собственных семьях.

Своим нееврейским умом я понимал, что хорошо от этого было сразу всем: власти не перетруждались, родители ощущали себя заботливыми, а дети вели себя послушно и не попадали в неприятные ситуации.

Проблема лишь в том, что если бы человек столкнулся с неравноправием в более старшем возрасте, у него был бы шанс этому неравноправию искренне удивиться. А если он узнает об этом рано, то принимает это как неизбежную данность мира – как то, что молоко белое, вода мокрая, а камень твердый.

Вы встречали когда-нибудь борцов против белизны молока, мокрости воды или твердости камня? Нет, конечно, ведь эти свойства никого не удивляют.

* * *

– Почему евреи ведут себя так гнусно? – спросила Аида.

– Мы ничего не знаем о том, как ведут себя евреи, – сказал я.

– Но ты ведь только что увидел еврея, укравшего курицу!

– Все евреи Германии не украли сегодня по курице. Ты переживаешь за всю Германию? О ней есть кому позаботиться. Есть фюрер, есть министры. Если этот еврей действительно украл курицу, это не твое дело – есть полиция, есть суд.

– Но почему этот вор оказался евреем? – с досадой воскликнула Аида.

– Забудь, – сказал я. – Ты же немка. Какое тебе дело?

Аида хмуро посмотрела на меня.

– Может, это вообще не он украл курицу, – сказал я. – Сейчас все вешают на евреев.

– Да я сама видела, что украл он! – сказала Аида. – Ты выбирал спаржу, а я видела!

– Ты видела, как он ворует? Это был он? Ты уверена?

Аида молчала. По ее растерянному виду нельзя было сказать, что она точно видела момент кражи. Но и отступать назад в этом споре ей не хотелось.

Вдруг перед нами вырос пожилой грузный полицейский.

– Извините, – обратился он к Аиде. – Я слышал, что вы сказали. Мы ищем свидетелей. Я прошу вас пройти со мной и дать показания.

Аида растерялась, посмотрела на меня. Я молчал.

– Ну что же? – сказал полицейский, видя ее колебание. – Пойдемте, вы нам нужны!

– Нет… – растерянно пробормотала Аида. – Я ничего не видела.

– Как ничего не видели? – в раздражении сказал полицейский. – Вы же сами только что сказали! Вы врете? Вы его покрываете? Вы сочувствуете евреям? Вы сами еврейка? Показывайте документы!

Я быстро сунул полицейскому удостоверение. Эти ситуации стали повторяться все чаще. Лезть дрожащей рукой в карман и нащупывать там документы уже вошло у меня в привычку. А ведь Аида теперь блондинка, внешность вполне немецкая. Почему они к ней цепляются?

Увидев удостоверение, блюститель порядка побагровел, испуганно отдал честь и замолк.

– Все же не советовал бы вам покрывать преступление, – сказал полицейский уже спокойнее.

– Она ничего не видела, вам понятно? – Я повернулся и быстро увел Аиду с рынка.

По улице мы шли молча. Я поглядывал на Аиду и наконец тихо спросил:

– Ты же ничего не видела. Что на тебя нашло?

Она не ответила, но из глаз ее потекли слезы. Я помог ей сесть в машину, завел мотор, и мы поехали домой.

* * *

Ночью, когда мы с Аидой лежали в постели, она поворошила мои волосы и сказала:

– Что бы я делала без тебя…

– А я без тебя… – сказал я. – Я вообще-то совсем один на этой планете. Если тебя не будет, мне и жить незачем…

Я поцеловал Аиду. Никогда не чувствовал себя с ней так спокойно, как сейчас. В открытую сказать, что я совсем один, признаться, что она имеет для меня огромное значение, назвать ее своей бесценной?.. Нет, так рисковать я мог только тогда, когда ее жизнь полностью находилась в моих руках.

Аида уснула, а я не спал. Прошло несколько часов, а я все продолжал смотреть на нее и думать.

Получалось, что я должен быть благодарен своему отцу и эсэсовской форме, висящей сейчас на спинке стула около кровати. Это благодаря им я оказался наделен необходимой волшебной силой, позволившей мне быть с Аидой открытым, простым, легким, искренним, непринужденным – одним словом, быть просто человеком и нисколько этого не бояться.

Интересно, а как же другие мужчины общаются со своими женщинами? Ведь далеко не у каждого есть в Германии эсэсовская форма. Как они обходятся без нее?

* * *

Моя клюшка нацелилась для удара по мячу, стоящему на зеленой траве поля для гольфа, но вдруг опустилась, так и не ударив.

– Прости, отец, – сказал я. – Не могу. Я никогда не играл в гольф.

Отец сидел с бокалом красного вина под тентом на раскладном стуле.

– Можешь! – жестко гавкнул он. Он был немного пьян и весел.

После его крика деваться некуда – этот человек претендовал на то, что знает мои возможности лучше меня. Его властный голос легко заглушил те робкие, тихие, растерянные голоса, которые всегда звучали внутри, пытаясь разрушить мою веру в себя.

Я нацелился снова и вдруг почувствовал, как все тело, до последней мышцы, превратилось в один комок напряженной уверенной силы. Я легко ударил по мячу, тот набрал скорость и влетел точно в лунку. Я был растерян, а отец восхищен. Он поставил бокал, поднялся с кресла, подошел и обнял меня.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Этот пацан – мой сын!

Он громко зааплодировал и стал оглядываться по сторонам. Игроки, стоявшие вдалеке, в недоумении посмотрели на нас. Отец без слов показал им сначала на меня, потом на лунку. Игроки улыбнулись и тоже стали мне аплодировать. Я был смущен и счастлив. Слегка поклонился аплодировавшим. Какой-то огромный горячий шар внутри меня разрывался от восторга. Отец взял бокал, помолчал, задумавшись о чем-то, – словно взвешивал, говорить об этом или нет.

– Знаешь, мне иногда жаль, что я растил Тео, а не тебя… – доверительно сказал он. – Ты настоящий воин. Настоящий немец. Тео меня… разочаровывает.

– Отец, если бы я рос в твоем доме день за днем, я бы тоже тебя разочаровывал, – сказал я. – Это неизбежно.

Разумеется, это было стопроцентной ложью и сказано лишь для вежливого ритуала, для смягчения, для скромности. Если бы я рос с отцом, я бы из кожи вон вылез, но не допустил бы ни единого мгновения его разочарования во мне – даже если бы пришлось заплатить за это жизнью или здоровьем.

– Мне требуется не просто сын… – со значением произнес отец. – Мне нужен продолжатель моего дела… соратник… партнер… Которым я мог бы гордиться… Ты напоминаешь мне меня самого… Я, кстати, тоже рос без отца… В этом мы с тобой отличаемся от Тео.

Я скромно промолчал.

– Я хочу, чтобы ничто не помешало тебе подняться к высоте, достойной нашего рода… – продолжил отец.

– Спасибо, отец, – сказал я.

– Твоя девушка. Она еврейка? – спросил он без всякого перехода.

– Да, – сказал я.

– Ты нарушаешь закон, – сказал он. – Ты рискуешь. Ты понимаешь это?

– Да, отец.

– Зачем тебе это? Я знаю, чья она дочь. Этих людей скоро не будет в Германии. Но ждать мы не можем. Когда ты порвешь с ней?

Я растерялся.

– Отец… Мы любим друг друга… – пробормотал я.

Было видно, что мои слова вызвали его раздражение.

– Только не надо петь про любовь! – скрипуче сказал он. – Тебя тянет к еврейке только потому, что ты сам считаешь себя неполноценным. Я понимаю, здесь есть и моя вина – ты рос без отца, я пренебрегал тобой… Вот ты и докатился до евреев. Ну ничего, я найду тебе хорошую немецкую девушку.

– Отец, я не…

– Сынок, – перебил отец. – Не надо бросать вызов обществу. Оно этого не любит. Если бы не мое вмешательство, дурака Тео уже не было бы в живых. Он закончил бы в тюрьме, головой в унитазе – как его дружок. Тео жив, но пусть тебя это не обманывает – он списан со счетов. Никто не воспринимает его кандидатуру. Дорога наверх ему закрыта. Тебе что-то известно об этой истории?

– Нет, – соврал я.

– Тебе и не надо знать. Эта история сильно ударила по моей репутации. Но я выстоял. Я рад, что у меня есть еще один сын. Я не хочу, чтобы он тоже разочаровал меня. Покажи, что ты дорожишь мной.

– Отец, я очень дорожу тобой! – в волнении сказал я. – Но не проси меня сделать это!

Я почувствовал, что мой голос дрожит, а слезы приготовились к выстрелу.

– Только не превращайся в Тео, пожалуйста, – холодно сказал отец. – Мне вполне достаточно одного истерика. Если ты не сделаешь того, о чем я прошу, вернешься на работу в морг или будешь чистить рыбу. Это в лучшем случае. В худшем – суд, тюрьма, концлагерь. Твоя карьера будет закончена. Еще раз рисковать репутацией семьи я не собираюсь. Я отлучу тебя от дома. Но и это не все. Я сам сдам тебя властям. Тебе понятно?

Я больше не мог этого выносить – в моей голове разорвалась горячая пороховая граната.

– Отец… Прости… – глухо сказал я в сильном волнении. – Можешь сдать меня властям прямо сейчас!

Наверное, я крикнул слишком громко – на нас оглянулись. Я повернулся и пошел прочь. Отец этого уже не видел, но слезы горячими ручьями безудержно полились из моих глаз.

Я слышал, как отец в раздражении поставил бокал.

– Еще один! – сказал он.

* * *

Я уходил от отца по полю с идеальной зеленой травкой, которая была посажена и подстрижена не для меня. В глазах было темно и все расплывалось. Голова горела изнутри. Ноги ватные; мне казалось, что я вот-вот упаду.

Вот так и заканчиваются судьбы и карьеры. Вот так рушится весь мир. Прощай, волшебная эсэсовская форма; здравствуй, тюрьма, или концлагерь, или рыбный конвейер, или старый фартук, или любой другой способ смертной казни за непослушание и за непозволительное желание жить по-своему. Прощай заодно и Аида: для тех, кто в старом фартуке, не бывает никакой Аиды.

Когда-то ради того чтобы иметь право быть с тобою, я надел эту форму. И расчет оправдался – тебе со мной было хорошо и радостно, и это стало моей наградой.

Но счастье длилось недолго – теперь, снова из-за тебя, я снимаю эту форму, иллюзии растворяются, сказка превращается в реальность, и я снова оказываюсь проколотой ножом рыбой, плывущей по конвейеру. И эта лента едет в концлагерь.

Из-за тебя я теряю этот китель. А из-за этого кителя я теряю тебя. Получается, что я теряю все. Я утрачиваю самое ценное, что у меня есть. Но это правильно, это справедливо, так и должно быть. Все радостное, человеческое, простое – оно ведь не для меня. Я ведь с самого начала знал, что жизнь – это не для меня. Я не птичка с красной головой.

Конец первой книги

Книга вторая

Доктор Циммерманн

На столе в гостиной шуршала оберточная бумага – Аида радостно поглядывала на нас, распаковывая многочисленные покупки. Мы с Рахелью сидели в креслах. Я не мог оторвать от Аиды взгляда – модная берлинская женщина, дорогое платье, ювелирные украшения, изысканная косметика.

Ее волосы были по-прежнему светлыми, но уже не такими вызывающими, как после первой перекиси: они теперь не кричали любому прохожему о своей белизне, а просто были собой – спокойные, естественные, свободные от того, что о них подумают.

– Как дела у Рихарда? – спросила Рахель.

– Отлично, – ответила Аида. – Сегодня он поехал поиграть со своим папой в гольф. Они уехали на целый день, он вернется только вечером, и я решила пока прошвырнуться по магазинам.

– Ты знакома с его папой? – спросила Рахель.

– Нет, нас он пока не знакомит.

В проеме двери видна наша прихожая – там как обычно висели наши с Рахелью черные пальто с желтыми звездами. Пальто Аиды было светлым и – без всякой звезды.

Я не понимал своих чувств: с одной стороны, надо радоваться – у дочери оказалась привилегия, которой нет у нас. С другой стороны, это было опасным нарушением закона – следовало бы поволноваться за дочь и призвать ее к разуму.

Но в ситуации имелась и третья сторона: я понимал, что и без меня есть кому поволноваться о моей дочери, и, возможно, влияние этого человека окажется более эффективным и адекватным.

Но можно ли доверять ему? Он молод, у него психологические проблемы. Захочет ли он защищать ее?

– Это тебе, мама! – радостно сказала Аида, подавая Рахели коробочку с духами.

Рахель рассеянно взяла коробочку. Она даже не открыла ее – просто стояла и смотрела на дочь.

– Не смотрите на меня так, – рассмеялась Аида. – Я далеко не всегда выгляжу так шикарно. Просто сегодня мы с Рихардом едем на вечеринку.

– Мы так давно тебя не видели, – сказала Рахель. – Где вы живете?

– Недавно переехали в небольшую квартирку от СС. Она замечательная! Мы так счастливы!

– Интересно, где СС берет квартиры? – пробормотала Рахель. – Они ведь кому-то принадлежали?..

Аида не ответила: она стояла к нам спиной, продолжая шелестеть бумагой, – распаковывала подарки.

– Это впервые в моей практике, когда я что-то узнаю о пациенте не от него, а от своей дочери… – сказал я.

– Пап, он давно уже не пациент, – сказала Аида. – У него все отлично.

– А вам не мешает, что ты еврейка? – спросила Рахель.

– А я не еврейка. Я немка, – сказала Аида.

– Это как? – спросила Рахель.

– А очень просто. Если мы не пойдем жениться, никто в документы не полезет. А жениться мы не собираемся.

– Вам и не дадут, – сказал я. – Вас арестуют прямо на месте.

– Кстати, интимные отношения с евреями – это тоже преступление, – сказала Рахель.

– Рихард ни перед кем не отчитывается о своих интимных отношениях, – сказала Аида. – А в доме, где мы живем, никто не знает, кто я: звезду я не ношу.

– Ходить без звезды – это тоже нарушение закона, – сказала Рахель.

– О боже, мам, ты все время говоришь о законах! – сказала Аида. – Но ты же сама ругала эти законы!

– Да, ругала, но, если они есть, их надо соблюдать. Зачем подвергать себя опасности?

– Какие же вы у меня старомодные! – рассмеялась Аида. – Вы безнадежно устарели. Конечно, вы с папой жили в те времена, когда все было просто: если есть закон, его надо соблюдать. Ведь его придумали умные люди на благо других людей, правильно? Если ты соблюдаешь закон, ты спокоен и ты под защитой. Но сегодня… Вы ведь и сами видите, что государственная машина обезумела. Ее законы опасны, а их соблюдение не дает никаких гарантий. Почему вы молчите? Я сказала новость?

Аида развернула коробку с пирожными, поставила на стол.

– Попробуйте – объедение! – радостно сказала она и с удовольствием облизала палец, испачканный кремом. – Всех нас рано или поздно заберут. Вас тоже.

– Даже если так. Зачем торопить? – сказала Рахель.

– Никто не торопит. Просто сейчас любой прохожий знает, что вы евреи, а про меня не знает. Вам плюют в лицо, а мне не плюют. Кончится для всех одинаково, но оставшееся нам время мы живем по-разному, – с улыбкой сказала Аида. – Не питайте иллюзий. Законы – это ошейник. Собаке нравится ее ошейник и нравится ее поводок. Нравится, что есть хозяин, который знает, куда ведет. Собака смутно догадывается, что хозяин недавно решил, что эта псина ему больше не нужна, и идут они сейчас к ветеринару – делать последнюю инъекцию. Но собаке не хочется об этом думать, и знаете – я очень хорошо ее понимаю!

Аида с улыбкой выставила перед нами набор пирожных.

– Как жаль, что они размазались – они были такие красивые!

Аида пальцем сняла крем с картона, облизала палец, закатила глаза от наслаждения. Мы с Рахелью молчали. Рахель бросила взгляд на меня. Я отвел глаза. Аида достала из бумажного пакета баночку с медом, поставила на стол.

– Южный, из Баварии. С тех пор как его попробовала, больше не могу без него жить, – сказала она, облизывая палец. – Когда есть закон, всегда есть те, кто его нарушает. Когда я вместе с Рихардом, меня не останавливают. А без Рихарда я не выхожу. Пап, вот, примерь!

Аида приставила ко мне жакет – как мне показалось, весьма дорогой.

– Ну чего вы? – сказала Аида. – Вы должны за меня радоваться!

– Мы радуемся, – сказал я.

– Как же ты не выходишь без Рихарда, если сейчас он с отцом на гольфе, а ты ходишь по магазинам? – спросила Рахель.

– Мам, не будь такой занудой, – сказала Аида. – Имею я право немного пощекотать себе нервы?

Рахель промолчала.

– Да, картина не слишком радостная, – легко сказала Аида. – Но мир устроен так, что на все есть причины. Евреи не ангелы. Вы и сами прекрасно это знаете. Они могли бы быть более нравственной нацией. И тогда они не спровоцировали бы все эти антиеврейские законы.

Мы с Рахелью переглянулись.

– Да, мы с Рихардом живем в квартире депортированных евреев, – добавила Аида. – И это справедливо. Это не слишком приятно, но закономерно. Это всего лишь справедливое возмездие евреям за все, что они себе позволяют. Вам надо всего лишь осознать это, и тогда вам будет легче смириться. Всегда легче смириться с тем, что удалось понять.

Мы молчали. На стене пробили часы.

– Все, мне пора! – заторопилась Аида. – Пока! Вот вам еще немного пропитания.

Аида торопливо зашелестела свертками, с улыбкой поцеловала нас с Рахелью и убежала.

– Нечего сказать, отличный пассаж… – сухо сказал я.

– Ты же сам говорил, что смерть крысы не так страшна, если знаешь причину, – сказала Рахель.

– Что простительно трехлетним детям, непростительно зрелой женщине, – возразил я. – Аида уже не ребенок.

– Ты же сам говорил, что взрослых не существует, а вместо них существует нация детских страхов, – сказала Рахель.

– Ты просто цепляешься к моим словам. Зачем ты защищаешь ее? Аида еврейка. Если евреи не будут жить осознанно, они не выживут. Немцы имеют право жить неосознанно, а евреи – нет.

Я в растерянности смотрел на оставленные Аидой продукты.

– Нет, как у нее язык повернулся? – возмутился я. – Быть более нравственной нацией… Не верится, что такие слова мог произнести член нашей семьи. Она видела своих дедушек и бабушек, видела еврейских друзей, видит нас. Мы что, все мошенники, воры, убийцы? С какой легкостью она предала нас!

– Я рядом, я прекрасно слышу, – сказала Рахель. – Зачем так кричать?

– Да затем, что это предательство! Теперь от нее можно ожидать чего угодно! Она больше не наша, понимаешь? Она чужая. Откуда она взялась такая? Никогда не думал, что мне когда-нибудь захочется оттолкнуть свою дочь. Мне больше не хочется иметь с ней ничего общего. Она сама сделала свой выбор.

Рахель стояла и в растерянности смотрела на меня, безостановочно вытирая слезы.

– Почему ты молчишь? – спросил я. – Я больше не хочу, чтобы она появлялась в нашем доме. Более нравственной нацией! Пусть больше не приходит в это безнравственное место. Она оскорбила всех! У нее есть этот эсэсовец? Вот пусть к нему и топает. Гангренозную руку отрезают. Я хочу знать: ты меня поддерживаешь?

Рахель не отвечала. Молчание длилось. Раздражение во мне только нарастало.

– Или ты тоже на ее стороне?

Рахель продолжала молчать, но мне важно было выяснить, на чьей стороне жена в этом принципиальном вопросе.

– Почему ты молчишь? – тихо спросил я.

– Иоахим, она ребенок! – в волнении воскликнула Рахель. В ее глазах блестели слезы. – Она пытается выжить! Она растеряна, ей страшно! Мы не смогли защитить ее! Во всем, что происходит с Аидой, виноват ты!..

Она повернулась и быстро вышла из гостиной.

* * *

На улице уже стемнело, лил сильный дождь. Я быстро пробежал по нашему двору, свернул за угол, в переулке очень некстати вступил в лужу: левая нога была теперь мокрая.

Мысль о безнравственных евреях, которую Аида высказала у нас в гостиной, вначале показалась недопустимой, вызвала чувство негодования, горечи, просто взбесила. Почему евреи не имеют право на своих воров и преступников? Я мог бы легко возразить Аиде, мне хотелось накричать на нее, но в первую секунду я остолбенел, был растерян, подавлен, а потом Аида сразу же убежала, оставив меня наедине с Рахелью. Но Рахель все перевернула в моей голове совсем по-другому: я не смог защитить Аиду; моя девочка жила в страхе.

Мне нечем было возразить Рахели. Аида прекрасно видела надвигавшуюся опасность, была вынуждена защищать себя сама, делала это как умела. Все, что оказалось ей по силам, – создать по-детски наивную, но опасную иллюзию, что она немка. Я вспомнил Аиду в трехлетнем возрасте – играя однажды в песочнице, она испугалась неожиданно подбежавшей соседской собаки и ударила ее совочком. Собака заскулила от боли и убежала. Подошел огромный мужчина – наш полубезумный сосед, хозяин собаки. Он навис над Аидой, придвинул свое крупное лицо, закричал на нее. Я подумал, что он сейчас ударит мою малышку, но я не успел бы подбежать с дальнего конца детской площадки. От страха в глазах Аиды заблестели слезы, и тут она закрыла глаза перепачканными в песке ладошками и закричала: «Меня не видно!»

* * *

Я бежал по мокрой ночной улице. Из окон домов струился теплый уютный свет, семьи ужинали. Мокрый и одинокий, я казался себе неправильным и ненужным. Почему я не смог защитить Аиду? Во мне возникло ясное осознание неправомочности своего существования.

Такой как я не должен жить. Я был рыбой, так и не выползшей вовремя на берег. Когда все дружно выползали, напевая бодрые национал-социалистические марши, я пугливо остался в воде – решил, что национал-социалистический берег – это противоестественно; что я не смогу там дышать. Я так испугался, что даже не попробовал.

Я прибавил скорости и понесся еще быстрее – наверное, хотел вырваться из самого себя. Меня сек дождь, я задыхался, болела селезенка: мысль о том, что я не защитил своих близких, пронзила селезенку выпущенной из лука меткой стрелой чадолюбивого Эйгиля и теперь торчала в ней, причиняя боль при каждом движении.

* * *

На подходе к ресторану, в котором мой друг и коллега Манфред Бурбах праздновал сегодня пятидесятилетие, я сбавил скорость и пошел медленнее.

Вдруг заметив на своем мокром пальто желтую звезду, я яростно сорвал ее – не буду оставаться в безопасности, в то время как рискует моя девочка, ведь она эту звезду носить отказывается.

Мокрые нитки оказались не так крепки, как если бы они были сухими, и звезда полетела в лужу. Я смотрел на нее и удивлялся – святой символ евреев отправил в грязную лужу собственными руками и злобно рад. Вот, оказывается, какова участь святых символов, если их навязывают.

Разглаживая на пальто место, где только что была звезда, я подумал о том, что Аида права насчет законов – какого черта я должен соблюдать их? Вместо робости и унылого законопослушания я лучше осмелею: выпью красного вина – еще целую бутылку помимо того бокала, что даст мне через несколько минут Манфред Бурбах, и до самого рассвета буду шляться по подсыхающему после дождя городу, пытаясь нарваться на патрульных солдат, чтобы дать кому-нибудь из них по морде.

К счастью, никто из них за целую ночь мне так и не встретится. Только под утро я успокоюсь: вернусь в тот переулок, где оторвал звезду, в рассветных лучах солнца разыщу ее в луже, принесу домой, промою, просушу утюгом, аккуратно пришью обратно, а потом, отвергнув горячий чай, который молча поднесет мне Рахель, лягу спать.

А перед сном, бросив взгляд на прикроватную тумбочку, где всегда стоит деревянная темно-зеленая коробочка, я отвернусь к стене и по своему обыкновению тихонько пропою:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hüt die Schaf,

Die Mutter schüttelts Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein.

Schlaf, Kindlein, schlaf…

* * *

Я прошел под фонарем ко входу в ресторан, собрался подняться по каменным ступенькам, но дорогу преградил метрдотель в мокром плаще.

– Извините, в этот ресторан евреям нельзя, – сказал он.

– С чего вы взяли, что я еврей? – спросил я запальчиво.

– Господин Циммерманн, вы меня не помните? – с добродушной улыбкой спросил метрдотель. – Я приводил к вам на прием свою маму.

– О господи, простите, Гюнтер, я забыл вас, – пробормотал я. – Послушайте, Гюнтер…

– Готлиб, – поправил метрдотель.

– Готлиб, мне очень нужно пройти… Мне надо поговорить с одним человеком.

– Скажите мне, кто вам нужен, я приглашу его сюда.

Мне пришлось подождать некоторое время под дождем. Наконец на пороге появился крупный, веселый, краснолицый, вечно лохматый Манфред Бурбах. У него в руке был бокал красного вина.

– Иоахим? – удивился он.

– Прости, что тревожу тебя в день юбилея, – сказал я. – Но…

– Извини, дружище, что не пригласил тебя! – перебил Манфред. – Входи, ты промокнешь!

– Нет, нет… Мне… нельзя.

Я замялся, скосив глаза на табличку, запрещающую вход евреям. Манфред бросил взгляд на табличку, его бычьи глаза от гнева налились кровью.

– Что? Еще чего!!

Манфред в ярости полез за стекло, пытаясь достать табличку, но его толстые волосатые пальцы не могли проникнуть в узкую щель между рамами.

– Манфред, что ты делаешь? – воскликнул я. – Ты не обязан был приглашать меня!

– При чем здесь приглашение? – пыхтел Манфред, продолжая попытки достать табличку. – Мне просто не нравится эта табличка! Я хочу сломать ее!

Я решительно остановил Манфреда, своим телом преградив ему доступ к раме.

– Послушай, Манфред, – тихо сказал я, с трудом преодолевая его бычье сопротивление. – Мы ведь с тобой оба знаем, что не табличка принимала решение не приглашать еврея на юбилей.

Манфред ослабил напор, сделал шаг назад и хмуро посмотрел на меня. Его шатало. От него несло вином. За стеклом ресторана были смутно видны нацистские офицеры – они сидели за большим столом, шутили, смеялись.

Манфред хмуро смотрел на меня. Он был намного крупнее и умел быть агрессивным. Его глаза сузились так же, как у того подростка, которого я встретил в ночном трамвае.

Он схватил меня за ворот пальто. Я пошатнулся. Манфред рванул меня в сторону. При свете уличного фонаря стал придирчиво рассматривать мое пальто.

– Ты без звезды, – сказал он. – Почему?

– Потерял.

– Никто не узнает, что ты еврей. Пойдем!

Манфред потащил меня внутрь. Я уперся.

– Извини, Манфред… Не надо неприятностей… Поговорим так.

Манфред застыл. Было видно, что сквозь винные пары, гулявшие в его голове, все же пробивается разумное решение отказаться от идеи тащить еврея в ресторан.

Он подал мне свой бокал с красным вином. Я отрицательно покачал головой. Он настоял. Тогда я взял бокал и осушил одним залпом.

– Зачем ты пришел?.. – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты поработал с моей дочерью, – сказал я.

– Что с ней?

– У нее есть парень… Он… Он… – Мои мысли спутались, но вскоре я все же вырулил: – Нет, дело не в нем… Дело в ней. Она пытается принять ценности агрессора.

– Агрессор – это кто? Этот парень?

– Нет… Я имею в виду… Это сложно. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней сам.

– Она осознает свою проблему? – спросил Манфред. – Она хочет от нее освободиться?

Он задал самый правильный вопрос из возможных. От волнения я закрыл лицо руками. Это было отчаяние: я понимал, к чему идет дело. Я оказался в роли Ульриха, который силой притащил к психоаналитику своего сына.

– Нет, – сказал я, опустив руки. – Она не видит в этом проблемы.

– Ты же профессионал, – усмехнулся Манфред.

– Манфред, она моя дочь, – прошептал я в отчаянии. – Помоги.

– Ты притащишь ее ко мне силой? – сказал Манфред.

Я молчал. Я не мог притащить ее силой.

– Тебе не лечить ее надо, – сказал Манфред. – Увози семью.

– Спасибо, Манфред, – сказал я. – Я сам знаю, что мне делать.

С этими словами я повернулся и пошел прочь.

Рихард

За окном была уже непроглядная тьма. Часы показывали полдвенадцатого ночи. Мы с отцом продолжали возиться у него в кабинете, раскладывая папки по кучкам в соответствии с только нам ведомыми критериями. Мы занимались этим целый день и оба ужасно устали. Один лишь фюрер, висевший над нами в дорогой раме, был по-прежнему бодр – он висел в такой же раме, в какой он висел в морге – там он воодушевлял покойников, а тут – нас.

От нашей с отцом ссоры в гольф-клубе не осталось ни следа – отец по каким-то причинам больше не поднимал тему моей еврейской девушки, и мне это было очень выгодно. Втайне я надеялся, что он вообще об этом забудет.

В кабинет вошла чисто выбритая пожилая секретарша – она была не менее измучена, чем мы.

– Господин Баум, я закончила. Можно мне идти домой?

Это была еще одна фрау Носке – я уже понял, что их тут сотни, и все они неотличимы. Хотя юбка ее намного ниже колена, я уже заранее знал, как поживают ее панталоны – наверняка они были в точности такими же, как у той другой фрау Носке, которая вопреки моим ярким фантазиям так и не грохнулась с лестницы в архивной комнате.

– Можно, Эльза, – сказал отец. – Можно идти домой. Простите, что задержал вас.

Старуха помялась, но не ушла. Отец бросил на нее вопросительный взгляд.

– Что-то еще? – спросил он.

– Эти люди, которых сегодня допрашивали… – старуха махнула рукой в сторону нескольких черных пальто с желтыми звездами, висевших на вешалке в приемной. – В том кабинете остался ужасный беспорядок… Ваши сотрудники ничего за собой не убрали…

Отец бросил взгляд на приоткрытую дверь соседнего кабинета – виднелись лежащие на полу неестественно повернутые ноги двух трупов.

– Ничего страшного, Эльза, – сказал отец. – Завтра утром все уберут. Идите домой.

Фрау Носке ушла. Эти ноги я сегодня видел и раньше, еще с полудня меня из-за них даже немного тошнило, несмотря на то что вся моя жизнь с самого детства – это сплошные черепа и трупы. Впрочем, разница все же есть – те черепа и трупы принадлежали тем, кого я никогда раньше не видел живыми, а этих людей я живыми видел: утром они прошли мимо нас в кабинет Шанца – коллеги отца.

Слава богу, на сегодня оставались две последние папки: я быстро разложил их по местам, и у меня появился шанс пойти домой.

– Ну вот и все, – сказал я отцу. – Мы тоже закончили. Можно идти?

– Погоди, сынок… – Отец задумался, достал коньяк, плеснул себе и мне. Это было странно – в присутствии меня или Тео отец всегда утверждал, что настоящий немец не должен пить спиртного. Хотя сам при этом заливал в себя литр за литром, нисколько не стесняясь. Мы чокнулись, выпили.

– Как тебе напиток? – спросил он.

Я прислушался к своим чувствам. Никогда раньше не пил коньяк, но пил другие крепкие напитки: они обжигали рот и горло, оставляя странное чувство гадости. В этот раз гадости не было, даже исчезло чувство тошноты, преследовавшей меня с полудня: ноги в соседнем кабинете больше не казались такими уж пугающими.

Я понял, что мне надо запомнить этот волшебный рецепт мгновенной биохимической свободы – хотя бы на тот случай, если кто-то на небесах придет к заключению, что смерти моей мамы, смерти Гюнтера, а также смерти сегодняшних евреев все-таки недостаточно, и надо продолжить дарить мне смерти тех, кого я хотел бы продолжать видеть живыми.

Отец ждал моего отзыва о коньяке. Я причмокнул с видом знатока.

– По-моему, ничего… – сказал я.

– Ничего?! – удивился отец, – Ты коньяк-то хоть раз в жизни пробовал?

– Нет, – честно признался я.

Отец рассмеялся. Я, чтобы поддержать его, рассмеялся тоже.

– «Ничего!» – смеялся отец. – Это лучший коньяк в мире!

Отец плеснул нам по второй. Глядя друг на друга, мы выпили снова.

– Евреи знают толк в напитках, – сказал отец.

Он как-то погрустнел, сел на край стола, сложил руки и с тоской уставился в бесконечность.

Насколько я понял, евреи, должно быть, пришли сюда решать какой-то вопрос: им надо было договориться с властями. Они принесли в подарок бутылку, но дело пошло не в ту сторону, кончилось для них не лучшим образом, а бутылка осталась.

Я и раньше знал, чем занимается ведомство моего отца, но до сегодняшнего дня надеялся, что мой мир будет ограничен перекладыванием бумажек, грязная работа останется где-то далеко, и я никогда не соприкоснусь с ней.

* * *

Разумеется, я и сам понимал, что Германии следует избавиться от евреев – даже мальчиком всегда слышал, что они зло, и помнил, как плохо о них отзывалась мама. Плохо о них говорили и соседи. А папа, как теперь выяснилось, даже работал в системе их уничтожения. Но что касается процесса или технологии решения этой проблемы, я хотел, чтобы евреи исчезли как-нибудь волшебно: чтобы их просто не стало, как будто никогда и не было.

Разумеется, испариться должны были все евреи в целом: не отдельные люди, а вся нация.

Важно, чтобы евреев перед уничтожением четко разделили на две совершенно разные группы – евреи абстрактные и евреи конкретные. Евреи абстрактные – это опасное зло, они должны быть полностью уничтожены. А евреи конкретные – зло не такое уж, их трогать необязательно.

Если вы заметили на улице еврея, трудно сразу определить, абстрактный он или конкретный. Пожалуй, это зависит даже больше от вас, чем от него. Если он просто шел по своим делам – он абстрактный, его надо уничтожить. Но если вы с ним заговорили, почувствовали к нему симпатию, увидели, как он поднял на руки своего ребенка – все, с этого мгновения он конкретный, и уничтожать его уже поздно.

Лично я готов был работать в отцовской канцелярской машине только на том условии, что она будет направлена на уничтожение только абстрактных евреев. Я не хотел, чтобы кто-то умирал на моих глазах.

* * *

Отец, глотнув еще немного коньяка, продолжал с непонятной тоской смотреть в бесконечность.

– Знаешь… Не хочется идти домой… – вдруг сказал он мне. – Работа, дом, работа, дом… Тоска какая-то.

Неожиданно он бросил на меня озорной взгляд и спрыгнул со стола, на котором сидел.

– Любишь приключения? – спросил он.

Не дождавшись ответа, отец сдернул с вешалки еврейские пальто, одно из них бросил мне, другое примерил сам. Я стоял с пальто в руках и растерянно смотрел на отца.

– Чего смотришь? Надевай! – приказал он.

Сначала мне не хотелось надевать пальто умершего человека. Но потом я понял, что человек стал умершим только после того, как снял пальто, поэтому с умершим это пальто не соприкасалось.

В кармане я случайно нащупал бумажник, а в нем – несколько мятых марок и фотографии маленьких детей. Я понял, что сейчас эти дети сидят у себя дома и ждут папу. Эта мысль сразу превратила хозяина пальто из абстрактного в конкретного, и это было совершенно некстати.

Уже через несколько минут мы быстро шли по ночной улице, одетые в черные пальто с желтыми звездами. Отец бросил на меня недовольный взгляд:

– Не иди широким шагом. Пригнись. Ссутулься. Евреи так не ходят.

Я вжал голову в плечи, стараясь быть похожим на образ еврея в отцовском понимании. Смысл нашего похода оставался для меня совершенно неясным. Зачем мы напялили эти пальто?

– А если нас остановят? – спросил я.

Отец отвернул ворот пальто и показал надетый под него эсэсовский китель.

– Покажу документы, – сказал он.

– Но это же бессмысленно! Не нравится мне это…

Свернув в переулок, мы наткнулись на солдат – они проверяли документы у группы евреев.

– Не смотри на них… – тихо сказал отец и сам тоже опустил голову.

Я чувствовал, что ничего не могу понять, я просто сходил с ума – если задача стояла так, чтобы не привлекать внимания солдат, зачем тогда минуту назад он сказал мне ссутулиться, чтобы больше походить на еврея? Выполняя указание отца, я безропотно опустил глаза и в то же мгновение услышал окрик:

– Эй вы, двое! Ну-ка сюда!

Я обмер от страха. Не поднимая глаз, я скосил взгляд на отцовский китель – я надеялся, что оттуда сейчас появятся документы. Но отец вдруг схватил меня за шиворот, рванул вперед и закричал:

– Бежим!

Я что есть сил понесся за отцом. Я задыхался, селезенка болела, словно пронзенная стрелой Эйгиля, промахнувшегося мимо яблока, – доктор Циммерманн, кстати, тоже однажды пожаловался, что при беге у него болит селезенка. Сзади слышались крики, топот солдатских ботинок, выстрелы. Над нашими головами просвистели две пули. Мои глаза были полны ужаса, а отец – он хохотал! Я смотрел на него, как на психа.

– Отец, ты что?! – задыхаясь, закричал я на бегу. – Ты же обещал показать им документы!!

– Не будь таким занудой! – весело крикнул отец. – Сюда!

Отец схватил меня за воротник и увлек в укрытие. Мы сели на корточки, я крепко прижался к нему.

– Нас могут убить! – прошептал я.

– Не ссы! – весело сказал отец.

Его лицо раскраснелось, глаза по-детски горели, желтая звезда на пальто светила прямо мне в лицо.

В следующую секунду он снова выдернул меня, мы перебежали в новое укрытие.

– Вот она, настоящая жизнь! – задыхаясь, радостно сказал отец. – Да, с Тео так не побегаешь…

Помогая друг другу, мы забрались на высокий кирпичный забор, спрыгнули вниз: здесь было тихо и безопасно. С той стороны забора бегали растерянные солдаты. Их шаги слышались совсем рядом. Отец достал пистолет.

– Ты что, стрелять будешь? – изумленно спросил я. – По немецким солдатам?

– Нас никогда не найдут, – успокоил отец. – Мы бегаем быстрее.

Шаги стихли.

– Ушли… – по-детски радостно рассмеялся отец, – Недотепы!

Он дал мне веселый подзатыльник и крепко обнял сильными руками. Я был перепуган и счастлив.

– Папа… – пробормотал я и крепко обнял его в ответ.

Меня охватило непонятное чувство, я даже не знаю, получится ли у меня описать его. Когда мне было лет пять, мама однажды выпихнула меня гулять одного. Я стоял во дворе и смотрел, как за забором какой-то мужчина играет в футбол со своим мальчиком моего возраста. Мужчина стал подбрасывать мяч на ноге, а мальчик смотрел и учился.

Когда мальчику захотелось попробовать самому, отец сразу же передал ему мяч, а сам смотрел, подсказывал, поддерживал, воодушевлял – радовался успехам своего сына и призывал не обращать внимания на неудачи…

Я в тот день смотрел на них с тоской. Мне так хотелось к ним, но было нельзя – тот папа был не мой…

Я до сих пор не умею подбрасывать мяч…

А сегодня все вдруг стало по-другому. Теперь у меня был папа, и я это почувствовал.

* * *

Мы продолжали сидеть под забором крепко обнявшись, под нами были разбитые кирпичи, над нами – ночное небо; мое дыхание так и не восстановилось после быстрого бега, а в голове радостно билась мысль: я больше не ничей, у меня есть отец! Мне захотелось умереть ради отца – прямо сейчас.

Через некоторое время его машина остановилась около моего дома. Игры закончились. Пальто с желтыми звездами лежали аккуратно сложенными в багажнике – завтра он сдаст их на склад. У входа в дом светил тусклый уличный фонарь. Перед тем как я вышел из машины, отец по-дружески, тепло пожал мою руку. Потом не удержался и весело потрепал меня по голове.

– Папа… Папа… – безостановочно бормотал я, задыхаясь от волнения и не зная, что сказать дальше. Неожиданные и совсем непонятные слезы вдруг наполнили мои глаза.

– Что?.. – с улыбкой мягко спросил отец.

– Я не понимаю… как я жил без тебя раньше? – прошептал я и разрыдался. Моя голова стала горячей, как огненный шар.

– Сынок… – тепло сказал отец. – Это я должен благодарить тебя… За то, что ты появился в моей жизни…

Отец с теплотой смотрел на меня…

Я хотел, чтобы этот миг длился вечно. Если бы он сказал мне сейчас прыгнуть с крыши – я бы прыгнул, не задумываясь. Если бы он надел на меня ошейник и повел на последнюю инъекцию – я пошел бы без малейших колебаний.

– Только одна просьба… – тихо сказал отец.

– Да, конечно, какая? – с готовностью сказал я.

– Сделай, как я прошу, – сказал он.

– О чем ты? – спросил я.

– Ты знаешь о чем, – сказал отец.

Оставив меня на ночной улице, он дал газ и уехал. Я стоял у входа в свой дом и смотрел, как удаляются огоньки его машины…

* * *

Аида вошла в мою квартиру первой. В окно светила луна. Мы были стройными и очень красивыми – я видел нас в зеркале, и не верилось, что я – часть этой потрясающей пары.

Аида весело сбросила туфли и прямо в вечернем платье повалилась на кровать. В открытое окно ворвался свежий ночной ветер – он легко подтолкнул меня в спину, и я, не удержавшись на ногах после буйной вечеринки, тоже повалился. Оказавшись рядом с Аидой, я стал покрывать ее осторожными поцелуями.

– Хельга зря отказалась танцевать с Юргеном, – сказала Аида. – Я бы станцевала. Он сох по ней весь вечер.

– Тебе нравится Юрген? – спросил я.

– Нравится, – сказала Аида.

Горячая волна ударила мне в голову. Я прекратил ласки.

– А чем тебе не нравлюсь я?

Я не понимаю, зачем задал этот вопрос – знать, чем я не нравлюсь Аиде, нисколько не хотелось. Что заставило меня, что толкнуло навстречу боли?

Аида растерянно смотрела на меня.

– Я разве сказала, что ты мне не нравишься? – спросила она.

– Ты сказала, что тебе нравится Юрген, – четко проговорил я и почувствовал, как пришпориваю свою злость с каждым новым словом. – Что тебе нравится в Юргене?

– Не знаю, – беззаботно проговорила Аида, размышляя на ходу. – Фигура? Улыбка?

Я почувствовал бешеную злобу, оттолкнул Аиду, сел в кровати. Красное вино, которое вело себя до этой минуты вполне спокойно, вдруг взорвало голову, и она раскололась надвое от дикой боли.

– Я для тебя ничто, – сказал я, стараясь оставаться спокойным. – Ты готова полюбить любого.

– Прости, я ничего не понимаю… – сказала Аида. – Я всего лишь сказала, что мне нравится Юрген. Нравится, понимаешь? Это не значит, что я полюбила его. Как я могу полюбить Юргена, если я его совсем не знаю?

– Тебе хотелось с ним переспать? – спросил я. – Говори честно.

Вот здесь Аида могла бы соврать мне. И думаю, что я был бы ей за это благодарен. События тогда покатились бы совсем в другую сторону: она не оказалась бы в том грузовике, потому что была бы спрятана у меня в шкафу.

Но нет, не в ее характере было врать тому, кому она доверяет. Вот почему вместо этого вечернего платья она оказалась впоследствии в другом вечернем платье – чужом, черном, на несколько размеров больше, с обвисшей грязно-белой розой…

– Честно? – задумалась Аида. – Да, пожалуй… Когда он вошел в зал…

У меня перехватило дыхание. В глазах вспыхнула обочина мокрого ночного шоссе; послышалось взволнованное дыхание ребенка; его сердце панически заколотилось. Вдали по шоссе удалялись красные огоньки машины. Черное небо вдруг обрушилось и вернуло меня в реальность.

– Ну вот! – сказал я.

– Что «ну вот»? – сказала Аида. – Это же был просто сексуальный импульс! Он всегда возникает раньше, чем начинает работать голова. Юрген мне чужой, он незнакомый, понимаешь? Как я могу спать с ним?

Мой разум окончательно застыл – я прекратил понимать то, что она мне пытается сказать. В голове крутились только обрывки ее слов – «сексуальный импульс», «его фигура», «его улыбка».

– Нам надо поговорить… – сказал я.

– Мне кажется, мы и так уже говорим, разве нет? – улыбнулась она. – Ты принесешь мне кофе?

– Не сейчас… Послушай… – сказал я, пытаясь справиться с напряжением в горле. От волнения я даже сорвал галстук. – Я воспринимаю тебя как немку. Но формально ты остаешься еврейкой. Продолжая с тобой отношения, я нарушаю закон. Я очень сильно рискую. Тебе это понятно?

– Я знаю, – спокойно сказала Аида. – Я давно говорила, что нам надо расстаться. Почему ты заговорил об этом сейчас? Ты наконец решился?

– Да, – сказал я.

– Ты взревновал? – спросила Аида.

– Нет, нисколько. Просто я сейчас понял, зачем я тебе нужен.

– Зачем?

– Для всех этих ситуаций с проверками документов.

Аида молчала.

– Можно я пропущу последнее мимо ушей? – попросила она. – Нам было хорошо друг с другом, поэтому и расстаться имеет смысл красиво. Ты не против?

С этими словами она слезла с кровати, достала чемодан и стала собирать вещи.

– Спасибо за все, что ты для меня сделал, – сказала она.

– Погоди, – сказал я.

Аида оглянулась.

– Я сейчас уезжаю к отцу, – сказал я. – Я буду там несколько дней. Все это время ты можешь оставаться здесь и спокойно собирать вещи – никакой спешки нет.

Аида замерла над чемоданом, задумалась.

– Последний вопрос, – сказала она.

– Да, – сказал я.

– Но ведь это из-за Юргена?

– Да, – сказал я. – Из-за него тоже.

– Ты псих, – сказала Аида. – Я подозревала, что совсем не дорога тебе. Это хорошо, что мы расстаемся.

Аида отвернулась к чемодану и продолжила сборы.

* * *

Этой же ночью через несколько часов после расставания я и отец с бокалами вина в руках стояли у камина в его загородном доме. Окна были открыты, за ними слышались шелест дождя и потрескивание остывающего мотора моей машины.

– Я рад, что ты расстался с этой еврейкой, – сказал отец. – Выпьем в честь этого.

Мы выпили – отец лишь прикоснулся к вину губами, а я жадно осушил бокал до дна. Вино из бутылки отца соединилось внутри меня с вином, выпитым на вечеринке. Они мрачно поприветствовали друг друга и молчаливо договорились свести меня сегодня с ума. И я не возражал – мне требовалось это темно-красное безумие, я хотел, чтобы в нем утонули все проблемы.

Отец оценивающе посмотрел на мой пустой бокал.

– Наверное, это был трудный шаг? – сказал он, наливая мне снова.

– Да, отец, – сказал я. – Было трудно. Но я не вспотел.

Я почувствовал такую сильную злобу на Аиду, что мне захотелось кого-нибудь бить, кричать, плакать. Но плакать я не стал – до боли сжал челюсти: она не получит моих слез. Я ее ненавидел. Мне захотелось убить ее, и я стал придумывать как я это сделаю.

Сейчас, когда мы с отцом молча стояли у камина, мне вдруг стало понятно, за что я в действительности не мог простить Аиду. Вовсе не за Юргена. Проблема в том, что отец за последние дни стал для меня самым настоящим богом. Мне пришлось выбирать между Аидой и богом. Отвергнуть бога – это было выше моих сил.

Тайная истина все равно вылезла на поверхность, как ни пытался я упрятать ее от самого себя. Ненависть к Аиде сразу сменилась ненавистью к самому себе. Но ненависть к себе – это слишком невыносимо. Поэтому я подумал об отце – это ведь он давил на меня, чтобы я порвал с ней.

Позже, отмывая старой тряпкой полы в моей комнате, доктор Циммерманн высказал предположение, что я даже без всякого давления со стороны папы подсознательно стремился расстаться с Аидой – чтобы больше не бояться ее утратить.

Услышав, что я не вспотел, отец рассмеялся.

– Что делать, жизнь состоит из трудных шагов, – сказал он. – Я горжусь тобой. Вижу человека, которого действительно волнует честь семьи. И не на словах, а на деле!.. У тебя большое будущее, сынок.

Отец снова налил, мы выпили. К нам заглянула молодая жена отца – Рогнеда: она улыбнулась и сказала, что через несколько минут мне приготовят постель в гостевой комнате. Когда все будет готово, она за мной придет.

Доктор Циммерманн

Чемодан уперся, как упрямый осел, – цеплялся углами за косяки и никак не хотел пролезать через открытую дверь: наверное, он просто не хотел возвращаться домой, и последующие события показали, что не случайно.

– Ну что ты стоишь и смотришь? – сказала Рахель. – Помоги ей.

Я преодолел растерянность, бросился вперед и помог Аиде втащить к нам в квартиру большой тяжелый чемодан с ее вещами.

За окном была ночь. Мы с Рахелью, сонные, сидели в пижамах напротив Аиды – она сидела за столом и пила чай. У ее ног лежал открытый чемодан – он был беспорядочно забит одеждой. Аида потянулась к открытой бутылке с вином, сделала несколько глотков прямо из горлышка. Мы с Рахелью молчали.

– Плакать не буду, – спокойно сказала Аида. – Главное, чтобы никто из вас не начал сейчас говорить мне мудрости.

– Ты же видишь – мы молчим, – сказала Рахель.

– И правильно, – сказала Аида. – Молчите. Я сама все знаю. Мне теперь даже легче.

Аида бросила взгляд на чемодан, достала оттуда какой-то предмет одежды, с треском разорвала его пополам.

– Что ты делаешь? – спросила Рахель.

– Евреи такое не носят, – сказала Аида и отбросила разорванную тряпку. – До чего же дурацкая идея – прикинуться немкой. Как это могло прийти мне в голову?

Аида истерично рассмеялась. Мы с Рахелью смотрели на нее с беспокойством.

Аида достала из кармана желтую матерчатую звезду.

– Итак, теперь я снова обычный враг Германии, – сказала она. – Ну что ж, держись, Германия! Скоро ты почувствуешь, каково это – быть моим врагом! Пожалеешь об этом! Очень сильно пожалеешь!

Аида закрыла лицо руками и заплакала. Рахель бросила на меня тревожный взгляд.

– Почему вы расстались? – спросила Рахель.

– Он приревновал меня к пустому месту, – сказала Аида.

– Как звали это пустое место? – спросила Рахель.

– Юрген, – сказала Аида.

Я молчал.

– Помнишь, мама, ты предупреждала меня, что он окажется ревнивым? – спросила Аида.

– Помню, – сказала Рахель.

– Так вот, ревнивым он не оказался, – сказала Аида. – Просто ему показалось, что я лживая тварь и провожу с ним время, только чтобы он прикрывал меня во время проверок документов.

– Ты же сама не захотела пришивать звезду, – сказала Рахель. – Если бы ты меня тогда послушалась и пришила ее, ты бы от него не зависела.

– Тогда мы не смогли бы встречаться, – сказала Аида.

– Вы смогли бы встречаться, – сказала Рахель.

– Я же хотела пришить звезду, – сказала Аида. – Но он вырвал ее у меня из рук. Он не дал мне ее пришить.

– Не дал? Он? – удивилась Рахель. – Но почему он тогда упрекает тебя, что ты с ним только ради этого?

– Ему нравилось спасать Аиду, – вступил в разговор я.

– Почему? – спросила Рахель, обернувшись ко мне. – Разве он не понимал своего риска?

– Потерять ее было для него еще большим риском, – сказал я. – Он хотел стать для нее жизненно необходимым. Аида была дорога ему.

– Так дорога, что он прогнал ее всего лишь из-за каких-то переглядок с пустым местом? – спросила Рахель.

– Папа сейчас объяснит тебе, что Рихард прогнал меня не из-за Юргена, а из-за страха потерять меня. Верно, папа? – сказала Аида.

Я молчал.

– Впрочем, какой Рихард? – усмехнулась Аида. – Нет больше никакого Рихарда… Как там моя комната? Она все еще моя?

Рахель кивнула. Аида поднялась со стула и пошла спать. Впрочем, в эту ночь она не спала. Когда я заглянул к ней в четвертом часу, она сидела в пижаме в своей кровати и, напевая что-то веселенькое, пришивала к черному пальто шестиконечную звезду. В окно заглядывала луна. Увидев меня, Аида улыбнулась и сказала:

– Смотри, папа, какая луна сегодня желтая – как звезда на моем пальто. Если сощуриться, луна становится шестиконечной, ты пробовал?

Я удивился и попробовал – звезда действительно стала шестиконечной. Я рассмеялся и потрепал Аиду по голове.

– Не пора ли потребовать у нее документы? – улыбнулась Аида, кивнув в сторону луны.

Рихард

По моим расчетам, если тогда ей было около двадцати, то теперь ей около тридцати пяти – ведь прошло лет пятнадцать. Она ввела меня в маленькую уютную гостевую комнату. За окном была видна ночная терраса, а за ней лес. Пока Рогнеда обсуждала что-то со служанкой, я оглядывал комнату.

Я не возражал бы, чтобы эта гостевая комната перестала быть гостевой, а стала бы моей навсегда. Чья-то продуманная забота о чувствах того, кто окажется в этой комнате, потрясла меня и опрокинула: пространство как будто излучало музыку, хотелось обо всем забыть, в душе росло чувство восторга и благодарности – это был мир волшебного сна о чем-то прекрасном и удивительном.

У нас с мамой никогда не было интерьера, который излучал бы такую нежную мелодию. Маме приходилось тащить с улицы любую мебель, которую отдавали ей соседи. У нас оказывались предметы, друг с другом не сочетаемые: они никогда не думали, что окажутся вместе.

Соседям-дарителям мама была благодарна. Одновременно она их ненавидела: бесплатному вроде бы надо радоваться, но это был поток непрерывного эстетического оскорбления.

Ненависть моей матери к подаренным бесплатным оскорблениям перекидывалась на их дарителей. Но поскольку дарителей следовало любить, ненависть оказывалась под запретом. Она накапливалась, билась в истерике, искала выход и наконец находила единственного, на кого можно было напасть безнаказанно – маленького меня.

Именно такая комната, как эта отцовская гостевая, должна была быть у меня с самого детства. Почему у меня ее не было? Разве не должен любой малыш иметь право не только на черепа и кости, но и на любовь и красоту?

Вдруг я вспомнил то удивительное состояние в опере, куда я вместе с Аидой недавно пришел впервые в жизни. Там тоже меня окружала любовь – она струилась красотой пространства, красотой пришедших туда людей, звуками волшебного человеческого голоса.

Почему мама водила меня в цирк, но не водила в оперу? Зачем приучала меня к миру клеток, кнутов, барьеров? Окриков, запретов, ограничений. Жестокого насилия, безжалостного беспрекословного подчинения, абсолютного презрения к чувствам живых существ.

Неужели она не знала, что ребенок, насмотревшись этой дряни, потом сформирует свой мир именно из того, к чему привык, – из грубостей, унижений, плеток? Разве такой жизни хотела она для своего солнышка?

* * *

Сейчас, когда я оказался в потустороннем мире, детские обиды больше не тревожат. Но вот что любопытно: со времен разделения труда, образования мануфактуры, изобретения конвейерной ленты у человечества появилась возможность получать больше комфорта ценою гораздо меньших усилий. Человечество бешено разбогатело. Почему же тогда у человечества на дне его обширного кармана не нашлось несколько сраных медяков на оплату того, чтобы каждый маленький человек вне зависимости от возможностей и приоритетов его мамы узнал, что на свете существуют опера, театр, музей?

Почему этот мир умных и взрослых людей оставил маленькое существо наедине с неприглядной картиной бедности, подлости, склок, насилия, а также ежедневной, обыденной, повсеместной шизофренией?..

Какое право этот мир теперь имеет что-то от него хотеть? Например, нравственности, этики, миролюбия, психиатрического благополучия?

Неужели уделить в свое время внимание маленькому мальчику стоило бы обществу дороже, чем потом многие годы содержать для него тюрьму Ландсберг в Баварии – ту, в которой я впоследствии сидел?

Это невнимание к малышу можно объяснить только одним – нежеланием общества жить. Да, желанием погибнуть. От рук этого мальчика. Правда, в этот раз расчет не оправдался – мальчик убил не всех. Но это не проблема – мальчики продолжают рождаться.

* * *

Гостевая комната принадлежала не кому-то, а моему собственному отцу. Отец – мой, значит и комната – моя. Эта комната была лучше, чем нынешняя моя квартира, которая была моей лишь условно: СС скупо обставило ее по своему вкусу, а какой вкус может быть у казенных старух в панталонах.

Из гостиной доносилась тихая печальная фортепианная музыка. Это играл Тео – его пальцы перебегали по клавишам с удивительной быстротой.

Я совсем не любил Тео – считал его соперником и неблагодарным баловнем несправедливой судьбы. В те моменты, когда он хамил отцу, мне хотелось просто убить его: я никогда не позволил бы себе нахамить своему богу. По какому праву он позволяет себе то, что не могу позволить себе я?

Но в те минуты, когда Тео, чуть склонив голову набок, наигрывал на фортепиано свою печальную мелодию, мне хотелось подойти к нему, обнять, заплакать и сразу же быстро уйти из этого дома навсегда – чтобы никогда больше не омрачать жизнь Тео своим присутствием.

– Итак, это твоя комната, – с улыбкой сказала мне Рогнеда после того как служанка ушла. – Вот твоя кровать. Надеюсь, ты в ней поместишься?

– Конечно, – улыбнулся я в ответ.

– Ты так вырос… – сказала Рогнеда, мельком оглянувшись к двери. – Превратился в настоящего мужчину.

Она прикоснулась пальцами к моему лицу, и вдруг повела их по шее и груди.

– У тебя девушка есть?

– Уже пару часов как нет, – улыбнулся я.

– Да, ты теперь не тот маленький мальчик… – весело усмехнулась Рогнеда.

– Который ест из собачьей миски? – легко пошутил я.

Рогнеда сразу же прекратила ласки, помрачнела.

– Забудь, – сказала она. – Не надо вспоминать это…

Рогнеда выглядела заметно расстроенной, и я пожалел о своих словах.

Быстро попрощавшись, Рогнеда сразу же ушла – я даже не успел извиниться. Наверное, не случайно: какая-то другая часть меня и не собиралась извиняться – наоборот, она мстительно радовалась тому, что Рогнеда расстроилась.

* * *

Оставшись наконец один, я упал на кровать и раскинул руки. Я снова мысленно представил свою берлинскую квартиру: слепящий белый свет, светлый шкаф, из которого Аида достает сейчас свои вещи. Я был уверен, что она еще там. В этот момент я понял, что я идиот – надо немедленно выпрыгнуть из этой удобной кровати, оттолкнуть волшебную, никому не нужную красоту и как можно быстрее мчаться обратно в город…

Именно это я и сделал – вскочил и начал лихорадочно собираться. Я решил, что паду Аиде в ноги, буду целовать их, заливать слезами, просить прощения, плакать, плакать, плакать…

Аида была единственной во всем вселенском холоде, и это особенно чувствовалось здесь – в красивом холодном доме отца. Как я мог оттолкнуть ее? Что за бес в меня вселился?

Собрав вещи, я вышел из комнаты. Дверь в гостиную была приоткрыта. Я старался пройти бесшумно, но доносившиеся оттуда раздраженные голоса заставили остановиться и прислушаться.

– Ты не смеешь меня обвинять! – послышался взволнованный голос отца. – Я спасал тебя!

Стоя за приоткрытой дверью, я заглянул в щель. В гостиной увидел пьяного Тео – он плакал, размазывая по лицу слезы. В его руке была открытая бутылка вина.

– А меня ты спросил? – крикнул Тео. – Я хотел, чтобы меня спасали?

– Ах, ты не хотел? – зло рассмеялся отец. – Тогда почему не пошел в суд? Почему не разделил с этим пацаном вину?

Тео замер в растерянности, но быстро нашелся.

– Потому что ты давил на меня! – закричал он, вытирая слезы. – Ты кричал про репутацию семьи!

Отец рассмеялся, но ничего не ответил. Он просто стоял и насмешливо смотрел на Тео. Тот внезапно сник.

– Ты прав, – тихо сказал он. – Я смешон. Я должен был вмешаться. Я просто побоялся тюрьмы. Я полное ничтожество.

– По поводу ничтожества – абсолютно согласен, – усмехнулся отец.

Я испытал неприятное чувство: с одной стороны, меня всегда радовали конфликты Тео с отцом; но сейчас мне было жалко Тео.

Забрав со стола свою книгу, отец быстро вышел в коридор и столкнулся со мной.

– Рихард? – удивился он. – Что ты здесь делаешь?

– Отец, мне надо ехать… – сказал я. – Я буду ночевать у себя.

– Не придумывай, – категорически сказал отец. – Сейчас ночь. Утром я отвезу тебя в город.

– Меня не надо везти, у меня же машина, – сказал я.

– Твоя машина сегодня ночью может мне понадобиться, – сказал отец. – Тебе придется остаться.

Мне показалось, что он соврал: с чего вдруг ему понадобится моя машина, если у него под окном стоит собственная?

– Иди в свою комнату, – сказал отец.

Я решил, что сейчас подчинюсь ему, а немного позже, когда все в доме уснут, все же уеду. Я вернулся в гостевую, лег на кровать в одежде, оставив вещи нераспакованными.

Ночью, когда жизнь в доме затихла, я бесшумно поднялся с кровати, открыл окно и уже собрался в него вылезти, но услышал какие-то странные шорохи. Я прислушался. В первую минуту подумал, что в одну из комнат пытается пробраться вор.

Я настороженно шел по коридору, поглядывая по сторонам. Заглянув в оранжерею, на мгновение застыл от ужаса и тотчас бросился вперед. Вынуть Тео из петли оказалось очень просто: этот ребенок и повеситься-то как следует не умеет – он выше меня, а ума в практических вопросах значительно меньше.

– Если ты высокий, нельзя подгибать ноги – вместо этого надо подвязываться повыше… – заботливо сказал я, укладывая его на пол оранжереи.

Думаю, подобные слова в таких случаях всегда более уместны, чем «добро пожаловать обратно в наш замечательный мир».

Он кивнул. Мне нравится, когда ученики уважают чужой опыт и старательно впитывают науку старших, более мудрых наставников.

Тео переживал гибель своего друга. В его смерти он винил себя. Это было так похоже на то, что переживал я сам, – в гибели мамы я тоже винил себя.

Это было не единственным, что нас объединяло. Мы оба выбрали один и тот же способ ухода из жизни. И оба остались живы. А еще у нас был один и тот же отец. Который каждому принес несчастье: Тео он разлучил с Куртом, а меня с Аидой.

Я положил руку Тео на плечо. Теперь я чувствовал, что это мой брат. Я помог ему подняться с пола и вывел из оранжереи. Тео шел с трудом, продолжая сдавленно кашлять.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнул я, усаживая его в кресло. – Отец!

* * *

Тео лежал на диване в отцовском кабинете. Лохматый, растерянный, хмурый отец сидел в полосатом халате напротив него на жестком стуле. Сверху над нами висел портрет фюрера. Фюрер не смотрел на нас – он смотрел поверх наших голов, куда-то ввысь, в далекое будущее: обыденные одиночные смерти, время от времени случавшиеся с его подданными в нижних слоях атмосферы, совсем не интересовали его.

Отец кивнул мне на графин с водой; я сразу же встал, налил воду в стакан и подал ему.

– Спасибо, – сказал он. – Иди спать.

Я кивнул, собрался выйти, но он задержал меня, помедлил, напряг лоб, пытаясь что-то вспомнить:

– Что же я хотел сказать?.. Да, вот что… Спасибо, что спас его…

Я кивнул, вышел за дверь, но остался стоять в коридоре. Мне надо было понять, что делать – возвращаться в комнату или все же пробраться к машине и уехать к Аиде?

Через дверную щель я увидел, как отец подал Тео стакан воды. Тео стал осторожно пить маленькими глотками.

– Сынок, я все понимаю… – сказал отец. – Я очень расстроен. Но я хочу, чтобы ты понял, что я тебе не враг. Если бы зависело только от меня – живи хоть с кошечкой, хоть с собачкой… Но наша семья… Мы не можем!

Отец в отчаянии смотрел на Тео. Тот молчал.

– Поверь, я не хотел смерти этому пацану… – продолжал отец. – У меня был совсем другой план: я хотел отправить его обратно в Гамбург. Но эти идиоты не дали мне этого сделать!

Тео молчал.

– Ты сам-то хоть понимаешь, что нам нельзя было, чтобы он заговорил на суде? – печально спросил отец.

Тео, глядя в одну точку, молча вытирал слезы.

– Ну скажи мне, мой мальчик, ну что тебе этот Курт? – печально промолвил отец. – Ну перепихнулся ты с ним пару раз… Ну доказал себе что-то… Мне что-то доказал… Но разве Курт что-то значит? Разве он стоит твоей драгоценной жизни?

Тео молчал, продолжая глотать слезы.

– Скажи мне, что толкнуло тебя?

Тео молчал.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем, что у тебя на душе… – сказал отец, и я услышал, как его голос дрогнул от волнения.

Тео молчал. Отец вытер слезу и закрыл лицо руками…

– Когда в нашем доме появился Рихард… – начал Тео.

Отец поднял голову, но Тео замолчал.

– Рихард? – сказал отец, – Я так и думал, что дело в нем!

– Он хороший парень… – тихо и устало сказал Тео. – Сегодня он спас меня… Но все последнее время… Мне кажется… что я стал тебе совсем не нужен…

Тео вдруг бурно зарыдал, закрыл лицо руками, голос отказал ему – волнение не давало ему говорить.

В глазах отца появились слезы.

– Как ты мог такое подумать? – воскликнул он. – Ты же мой сын! Как ты можешь быть мне не нужен?

Он встал, подошел к Тео, крепко и взволнованно обнял его. Тео схватил его руку, прижал к мокрому лицу, поцеловал ее, снова беззвучно заплакал.

– Кто такой этот Рихард? – воскликнул отец. – Я растил тебя! Я купал тебя в ванночке! Я видел тебя каждый день! Я помню, как ты сделал свой первый шаг, произнес свое первое слово! Ты родной, ты мой родной, понимаешь? А Рихард – он же бездомный пес!

Отец показал в сторону двери, за которой я прятался.

– Я приютил его, забрал с улицы в наш дом… Это же просто для того, чтобы позлить тебя!.. Чтобы ты за ум взялся!.. Сынок, неужели ты действительно думаешь, что он что-то для меня значит?

– Прости, отец, но я тебе не верю… – в слезах сказал Тео.

– Почему ты мне не веришь? – в отчаянии спросил отец.

– Ты меня бросил. Ты все время с ним. Вы каждый день вместе. Вы работаете, ходите по улицам, пьете коньяк. Меня как будто не стало в твоей жизни. Как будто я умер… Я же вижу! Ты любишь только его!

– Ерунда! Мы с ним просто работаем вместе! Ты тоже мог бы со мной работать! Но от тебя же не было никакого проку!

– Я знаю… – сказал Тео, вытирая слезы. – Я гадкий утенок. От меня одни проблемы. Нет, я не должен жить.

– Не смей говорить такие слова!

– Отец, я хочу все упростить. То, что я твой сын, ни к чему тебя не обязывает. Будь свободен в своих решениях. Не бойся признать, что Рихард подходит тебе больше. А за меня не волнуйся – я найду себе место.

В отчаянии глядя на Тео, отец разрыдался. Тео тоже плакал. В волнении отец вдруг бросился к Тео, встал перед ним на колени, обхватил руками его ноги и горячо заговорил:

– Прости меня, сынок! Если бы твоя покойная мать видела, как я довел тебя до петли… Она бы никогда мне этого не простила… Господи, все, что осталось мне от нее, – это ты!.. Вы с ней так похожи!.. Господи, какой же я подонок!

Отец вскочил и, твердо глядя на сына, сказал:

– Так. Сынок, Рихарда не будет в нашем доме. Я его вышвырну. Вот увидишь. Завтра же. Нет, послезавтра – сначала он должен сдать дела. Ты веришь мне? Веришь? Веришь?

Я сунул руку в карман и нащупал в нем теплые ключи от машины. Бесшумно повернувшись на месте, я пошел по коридору в сторону выхода из дома, который вел к стоянке.

* * *

Как удивительно в жизни устроено, что любой, даже самый драматический, разрыв кроме горя дарит еще и свободу.

Аида, переживая катастрофу нашего разрыва, наверное переживала и радость: ей больше не надо было разыгрывать роль немки.

К своей машине я летел сейчас как на крыльях – я тоже был свободен от своей роли. С этой минуты я больше не должен ежедневно танцевать изнурительный, чужой, совсем не свойственный мне танец хорошего сына. Я ненавидел этот танец – я никогда не был хорошим сыном, не хочу им быть и никогда не буду. Я злобный сирота, который хочет всех убить – вот мой настоящий танец.

Меня больше не волновало, нужна ли моя машина отцу сегодня ночью. Мотор развил бешеные обороты, нечеловеческим ревом разорвал ночную тишину и перебудил весь дом. В открытые окна ворвался едкий дым и пыль из-под провернувшихся на месте колес. Машина сорвалась с места и унесла меня прочь из отцовского дома. В тот момент я был уверен, что навсегда.

Доктор Циммерманн

Однажды, ближе к концу войны, когда мы с Рихардом сидели в товарном вагоне, прячась от людских глаз среди нагромождения обломков сбитых самолетов, Рихард рассказал мне, что отец на следующее утро ни словом не обмолвился о предстоящем увольнении и изгнании из семьи.

Рихард появился утром на работе как ни в чем не бывало, но отец вел себя обычно. Почему он не спешил объявить о принятом решении? Может, решение вовсе не было принято? Может, отец врал Тео?

Вне зависимости от того, что творилось в отцовской голове, Рихарду трудно было парить подвешенным в неизвестности – делать вид, что он ничего вчера не слышал, и продолжать непринужденное общение с отцом. Спросить его о своем увольнении напрямую Рихард тоже не мог – не хотел, чтобы у отца сложилось впечатление, что его сын шпионит и подслушивает.

Рихард рассказал, что в течение всего дня избегал отца: старался не общаться с ним, не входить в кабинет, не встречаться взглядом. Однако в приемной Рихард все же появлялся – этого требовали дела службы. Пользуясь тем, что дверь в отцовский кабинет почти всегда оставалась открытой, Рихард при случае украдкой поглядывал туда. В один из таких моментов отец сидел за столом и просматривал какие-то списки. Перед ним стоял его помощник.

– Я же просил внести в списки эту семью, – сказал отец Рихарда. – Почему их нет?

– Я помню, но внесу их позже, – сказал помощник. – Они в других списках. Мы еще не дошли до них.

– А вы дойдите, – сказал отец Рихарда. – Прямо сейчас дойдите. Вам понятно?

Помощник кивнул, вписал в список еще одну фамилию и вышел из кабинета.

* * *

Ульрих сидел в моем кабинете в кресле для пациентов, а я – напротив со старой тетрадью на коленях. Я был рад, что на этот раз он назначил встречу не в городе, а у меня – наверное, после двух бурных сцен в городских ресторанах он наконец сообразил, что гораздо продуктивнее будет встретиться в тихой обстановке и обсудить все спокойно.

На этот раз он был вежлив и сдержан, и мне даже показалось, что сегодня он в приподнятом настроении – на его губах играла улыбка, я никогда его таким не видел. Все шло к тому, что сегодня у нас имелся прекрасный шанс договориться. Упустить этот шанс мне совсем не хотелось.

О чем бы я хотел с ним договориться? Я надеялся, что на этот раз в тишине кабинета смогу найти нужные слова и спокойно объяснить, как работает психика человека. Если бы он меня воспринял, это помогло бы не только его сыну, но и ему самому. При удачном результате его сын продолжил бы получать у меня терапию, а я возобновил бы получение денег за работу.

В тот момент я еще не знал, что привела его в мой кабинет попытка самоубийства сына.

– Я знаю, что мой сын регулярно посещал вас… – начал Ульрих. – Он делал это невзирая на мои запреты… Я прекратил оплату ваших услуг, но вы продолжали работать с ним бесплатно…

Я кивнул. Я знал, что рано или поздно он оценит то, что я делал для его сына, испытает чувство благодарности и пересмотрит решение устраниться от оплаты моего труда.

– Да, я работал с ним бесплатно, – подтвердил я.

– И бесплатно, ради своего удовольствия вы довели его до самоубийства, попытку которого он предпринял сегодня ночью… – продолжил Ульрих.

Я не поверил своим ушам. Тео? Самоубийство? Я был потрясен и растерян. Ульрих сказал: «попытка»…

– Он… жив? – спросил я, готовясь к самому ужасному.

– Жив… – холодно сказал Ульрих. – К счастью, в последний момент нам удалось спасти его…

Я был счастлив, что Тео жив, и теперь лихорадочно обдумывал ситуацию, пытаясь сопоставить то, о чем сейчас узнал, со всем тем, что мне известно о Тео. Хотелось спросить Ульриха, когда и как это произошло, но я опасался, что это будет бестактно – задавать сейчас отцу подобные вопросы.

– Неужели вам так важно забрать жизнь у молодого немца, что ради этого вы готовы изменить даже своей еврейской алчности? – спросил Ульрих.

Я растерялся. Смысл его вопроса я пропустил мимо ушей – трудно воспринять столь сложную конструкцию в тот момент, когда все мое существо было охвачено радостью, что Тео жив.

Конечно же, я чувствовал направленную на меня неприязнь. Но как не понять чувства потрясенного отца? Разумеется, ему надо во что бы то ни стало найти хоть кого-то, кто виновен в трагедии, кроме себя самого. Родители мальчика, погибшего некоторое время назад в Лондоне, тоже обвиняли в этом меня, так что мне привычно.

– Сегодня я пришел сообщить вам, что вещей вроде тех, что вы позволили себе проделать с моим сыном, я не прощаю. Я ведь предупреждал вас, что вы дорого заплатите? Итак, час расплаты настал.

С этими словами Ульрих поднялся и вышел…

Спустя минут десять он стоял на противоположной стороне улицы. Рядом с ним находился полицейский. У нашего дома остановился грузовик. В кузове сидели несколько еврейских семей. Пожилой человек отдавал из кузова последние распоряжения парню, стоявшему на тротуаре. Тот записывал, какой клиент должен сегодня привезти деньги и куда следует эти деньги отнести, чтобы вернуть кому-то долг, а также сколько следует дать стекольщику, когда тот придет чинить окно.

Солдаты вывели из нашего дома и повели к грузовику сначала Аиду и Рахель. Пальто Аиды было теперь с шестиконечной звездой. Звезда не принесла ей безопасности, а лишь на время отняла свободу – в этом Аида оказалась прозорливее нас с Рахелью.

Рахель находилась в тревоге и растерянности. Аида же, напротив, была весела и спокойна.

– Эй, солдатик! – весело сказала она сопровождавшему. – Ты ботинки свои чистишь хоть иногда?

– Тише! – одернула Аиду Рахель. – Не шути с ними!

Солдат, впрочем, улыбнулся Аиде.

– Мам, да не бойся ты их! – сказала девушка.

Рахель бросила на нее удивленный и обеспокоенный взгляд.

– Девочка моя, все будет хорошо… – сказала Рахель.

– А хоть бы и плохо, – улыбнулась Аида. – Какое это имеет значение? Все мы тут гости на этой земле. А в гости ходят, чтобы повеселиться, разве нет?

Аида щелчком пальцев сбила с улыбнувшегося ей солдата фуражку.

– Ты пьяная, что ли? – в недоумении спросил солдат, ловя руками на ходу фуражку.

Рахель бросила на Аиду тревожный взгляд:

– Не могу понять, откуда эта веселость?

– Ой, мам, знаешь, сколько во мне скопилось, пока я строила из себя немку? – улыбнулась Аида. – Это было ужасно скучно!

Аида легко запрыгнула в кузов грузовика, протянула руку матери.

В этот момент солдаты вывели из дома меня… Они были достаточно грубы; я был растерян, из-за этого неловок и медлителен. В руках я сжимал свою старую потрепанную тетрадь – она была единственной ценностью, которую я счел нужным захватить из дома в ситуации, когда на сборы не дают ни минуты.

Впрочем, нет: в кармане у меня пряталась маленькая деревянная темно-зеленая коробочка – та самая, что всегда стояла на прикроватной тумбочке. Мои руки в последний момент сами схватили ее, когда меня выволакивали из дому.

Пока меня вели к грузовику, я успел с недоумением взглянуть в небо. Получалось, что синоптики все же обманули? Весь день был безоблачным, в небе сияло солнце, и ничто не предвещало вечера…

А вечер все же наступил… Строгий отец по имени Ульрих – тот самый, что однажды, тоже вечером, порол военным ремнем свое маленькое солнышко по имени Тео, – теперь, немного постарев за эти годы, обошелся без ремня – вызвал грузовик солдат и ради будущего великой Германии приступил к отложенному наказанию всех непослушных ее детей.

Солдаты стали помогать мне взобраться в грузовик, выхватили любимую детскую игрушку – мою тетрадь, отбросили на мостовую.

Взобраться никак не получалось – руки и ноги ослабли от волнения и дрожали. Особенно постыдным было оказаться немощным в глазах Аиды, которая, расставив ноги, легко и уверенно держалась посреди грузовика, распоряжалась размещением людей, передавала кому-то ребенка, помогала какой-то старухе устроиться поудобнее.

Я продолжал попытки ухватиться пальцами за край кузова, чтобы помочь солдатам справиться с моим весом, но пальцы настолько ослабли, что разжимались сами собою… Солдаты, слава богу, не злились, а проявляли терпимость. Я в эту минуту ощущал досаду и чувство вины: пришло в голову, что, если бы у меня на спине была сейчас ручка, закинуть меня в грузовик было бы гораздо легче.

Не знаю, уместна ли здесь эта подробность, но то ли от страха, то ли от напряжения я немного описался – к счастью, не так обильно, чтобы стало видно окружающим.

Наконец мне удалось перевалиться через борт. Послышалась команда, наш грузовик завел мотор и тронулся с места. Пока он разворачивался, я увидел Ульриха – он стоял на той стороне улицы и с удовлетворением вычеркивал что-то в своем блокноте.

Закрыв его, он бросил взгляд на грузовик, увидел меня, с улыбкой помахал рукой.

Потом его взгляд упал на лежащую на мостовой тетрадь. Он поднял ее, полистал. Его брови полезли вверх – должно быть, он набрел там на имя своего сына. Пробежав глазами по записям, он достал зажигалку, поджег тетрадь и отбросил ее прочь.

Когда наш грузовик выезжал из переулка, тетрадь продолжала догорать на брусчатке.

Рихард

Я ходил по своей квартире, внимательно осматривая каждый угол. Шкафы, в которых были вещи Аиды, сейчас абсолютно пусты, но мой взгляд продолжал растерянно шарить по углам, по выдвинутым ящикам, по полу – в поисках хоть какой-нибудь ее вещицы или оставленного ею чемодана.

– Вы забыли закрыть дверь, господин Лендорф… – послышался женский голос. – У вас все в порядке?

Я оглянулся. В просвет заглядывала домовладелица.

– Да, спасибо, – сказал я. – Я уезжал на несколько дней. У меня должна была жить девушка по имени Аида, вы ее знаете.

– Она тут не жила. Она уехала сразу же после вас. Вы, наверное, хотите знать, оставила ли она ключи? Оставила, – домовладелица протянула их мне.

Аида

На станцию люди в основном приехали сами – на грузовике привезли только нас и еще несколько семей. Те, кто приехал сам, отмечались в списках и садились в вагоны. Нас тоже отметили. Большинство людей были с чемоданами. Мне было жаль, что нам почему-то не дали ничего собрать.

Родители были подавлены и растеряны. Мамин взгляд бессмысленно блуждал по сторонам, она не отзывалась на указания солдат, и это было опасно, потому что вызывало их раздражение. Ее руки дрожали – похоже, что она пыталась скрыть панику.

Папа был заторможен и неловок. Они не смогли помочь солдату разыскать нашу фамилию в списках. Тогда я забрала список из рук солдата и сама нашла нас – мы оказались вписаны от руки внизу второго листа.

Этот солдат сначала не хотел отдавать мне список. Я ему так и сказала, когда забирала список: «Если вы не умеете делать свою работу, не надо хотя бы раздражаться». Только после этого он замолк и разжал пальцы. Мне кажется, он скрывал близорукость.

Оказалось, что родители неправильно услышали номер вагона – мне пришлось окликнуть их и повести за собой в нужном направлении.

Во время посадки в вагон родители были ужасно неловки – даже те, кто с чемоданами, легче вспрыгивали и закатывались в вагон, чем они. Думаю, внезапная депортация оказалась для родителей настоящим ударом.

Я, честно говоря, не понимала, что в этой ситуации такого уж неожиданного: депортация началась не вчера, наш поезд был вовсе не первым. Надеяться, что ураган пронесется мимо?

Впрочем, не только мои родители выглядели удивленными и растерянными – были на станции и другие взрослые, которые вертели головами и не понимали происходящего.

Я отнеслась ко всему совершенно спокойно – во-первых, уже много лет события вокруг меня выглядели упорядоченными, логическими, последовательными и неизбежными.

А во-вторых, и это было главным источником спокойствия, – у меня имелось твердое убеждение, что для того, чтобы избежать такой судьбы, лично я сделала все, что могла. Это легко доказать: в тот день, когда я вернулась домой после разрыва с Рихардом, я сразу же принялась пришивать к одежде желтую звезду.

А до этого я добросовестно попыталась прикинуться немкой. Эта попытка может показаться нелепой и неестественной. Я и сама вначале не понимала, зачем танцую этот глупый танец – красила волосы, пыталась быть своей в веселых шумных компаниях, где красивые немецкие ребята в моем присутствии шутили о том, как красиво будут выглядеть евреи, если их развесить на фонарных столбах. Но теперь, когда мы сидели в этом вагоне, именно моя игра в немку оказалась источником спокойствия и силы для принятия неизбежного.

Да, я играла в немку, и это может вызвать насмешку. Но что еще, кроме этого, мне было делать? Как иначе я должна была действовать? Приехать на берег, броситься в море и плыть через пролив в Британию? Убежать от родителей в глухой лес, выкопать там землянку, питаться ягодами и корнями, ловить мышек и зайчиков и печь их на костре? Я? Домашняя берлинская девочка, которая привыкла ходить по милым улицам родного города, стуча звонкими каблучками и помахивая футляром со скрипкой? Девочка, которая привыкла расчесывать по утрам перед зеркалом длинные волосы, а вечером приходить в милой пижамке в гостиную и целовать на ночь своих маму и папу?

* * *

Я думала, что поезд будет пассажирский, ведь многих действительно сажали в такие поезда, но для нас почему-то подали товарный. В темноте деревянного вагона с большим трудом можно было различить лица людей – соседей с улицы, папиных знакомых из синагоги.

Людей в вагон набилось много, но внутри все равно стояла тишина. И в этой тишине чей-то древний дедушка постоянно спрашивал:

– Что происходит? Куда мы едем?

Самого дедушку я не видела, а слышала только его недовольный скрипучий голос.

– Откуда я знаю? – отвечал ему другой голос – молодой, женский.

– Как ты можешь не знать? – не унимался дедушка. – Ты покупала билет?.. Мы разве собирались куда-то ехать?..

– Папа, отстань! – Женщина начинала раздражаться. – Нам сказали, что нас куда-то везут!

Я оглянулась и наконец увидела их: старенький отец и рядом – его дочь с маленьким ребенком на руках.

– Кто нас везет? – строго допрашивал дед. – Куда? Почему ты молчишь?.. Я могу получить ответы на свои вопросы?..

– Папа, ну откуда я знаю? – злилась женщина. – Ну не знаю я!

– Что значит не знаю? – разволновался дед. – В таком случае я отказываюсь ехать! Я не собираюсь ехать неизвестно куда! Где моя Хана?

– О господи, папа! – с досадой воскликнула женщина. – Мама умерла! Два года назад!

– И мне не сказали?

– Тебе говорили об этом сто раз!

Дед подавленно замолк. Наверное, он испытывал чувство вины за свое беспамятство. Однако уже через минуту вина улетучивалась, и он спрашивал снова:

– Что происходит? Почему мы в этом вагоне? Ты покупала билет? Мы разве собирались куда-то ехать?

– Папа! – закричала женщина. – Я больше не могу это слышать!

Мне стало жалко деда: не потому, что он потерял память – это было как раз очень кстати для нашей ситуации, – а потому что на него раскричалась дочь. Удерживать в своей голове информацию он уже не мог, а испытать горечь оттого, что на него кричат, был вполне способен.

Непонятно, зачем природа, отключив что-то одно, не отключает и все остальное. Интересно, при какой глубине памяти еще может существовать человеческая личность?

Еще пока мы были на станции, какой-то солдат сказал, что нас депортируют в Польшу. Если у нас не будет права возвращения в Германию, и в Польше мне предстоит состариться, неужели меня тоже ждет в будущем подобное беспамятство – как у этого дедушки?

Я понимала, что незнакомой женщине сейчас трудно: у нее на руках спал маленький ребенок. И ей было совсем не до полубезумного деда – дополнительной обузы, если и драгоценной, то бессмысленной, не имеющей никакой возможности что-то логически сопоставить, понять или даже просто принять к сведению…

Я подсела к деду и тепло обняла его.

– Дедуля, хватит волноваться… – мягко сказала я. – Куда мы едем? Да не имеет значения! Просто едем. Все равно мы уже здесь и выйти не можем, а значит, и волноваться нет смысла, ты согласен?

– Ты кто? – Дед подозрительно посмотрел на меня.

– Ты меня не помнишь? – спросила я.

Дед молчал. Мы с ним виделись впервые, но я знала, что после моего вопроса он промолчит. Ему будет стыдно, что он забыл меня, но кто я – этого он не спросит.

Хотелось успокоить его, и я чувствовала, что во мне есть для этого необходимые силы, которых уже нет у его истерзанной дочери.

Дед молча покосился на меня, что-то обдумал, пожевал во рту, спросил:

– Можно узнать, куда мы едем?

– Скорее всего, едем мы туда, где ты встретишься со своей Ханой.

Наш диалог слышал весь вагон. Кто-то нервно рассмеялся. Деду, видимо, моя фраза совсем не показалась жестокой – он сжал мою руку и попросил:

– Посиди со мной… Не уходи.

– Не уйду, мой золотой… – сказала я. – Никуда нам друг от друга уже не уйти.

В вагоне кто-то снова рассмеялся. Боковым зрением я увидела взгляд папы – он смотрел на меня с удивлением и интересом. Мама смотрела так же. Я примерно понимала, почему они так смотрят. Они привыкли видеть во мне маленькую девочку, нуждающуюся в заботе, и вдруг сегодня в критических обстоятельствах я неожиданно предстала перед ними такой, какой они меня никогда не видели: спокойной, зрелой, сильной – настолько, что я оказалась способна дарить спокойствие и силу кому-то еще.

А чему тут удивляться? Я всегда была такой. Просто они этого не знали. Жизнь была устроена так, что у меня не находилось возможности проявиться: сначала меня опекали родители, потом опекал Рихард… Сначала я была в роли послушной дочери, а потом – в роли послушной девушки, игравшей роль эрзац-немки и потому нуждавшейся в постоянной охране и защите… Собой я никогда не была. Зато сегодня около нашего дома, а потом в грузовике, а потом в этом вагоне впервые в жизни на глазах у родителей возникла ситуация, когда я получила возможность быть такой, как есть.

Не хотелось бы упоминать здесь эту мелочь, но около нашего дома при посадке в грузовик папа немного описался – я увидела, что его штаны потемнели. Но, к счастью, когда он бросил на меня быстрый испуганный взгляд, я уже смотрела в другом направлении. Теперь, когда мы уже много часов провели в вагоне, его штаны высохли, никаких следов не осталось, и мне от этого легче – он до сих пор не знает, что я что-то видела. И никогда не узнает. А если он спросит, я ни за что не признаюсь.

* * *

Рядом со мной сидела девочка лет одиннадцати. Ее мама попыталась погладить дочь по голове, но девочка резко сбросила материнскую руку, повернулась к родителям и зло прошептала:

– Почему я должна трястись тут вместе с вами в этом вонючем вагоне? Почему меня сюда забрали? Всего лишь потому, что я ваша дочь? Но я не с вами, я с подружками, я сама по себе! Я не такая, как вы, я отдельно, у меня своя жизнь, вам понятно?

В ответ на фразу дочери родители лишь подавленно переглянулись – они не проронили ни слова.

Я стала думать об этой девочке. Мне было ясно, что ее биологическая природа хочет, чтобы девочка выжила любой ценой. Если цена требует отделиться от родителей, предать их, оттолкнуть, даже столкнуть в пропасть, значит – это надо сделать.

Доказательств, что этот вагон идет на смерть, ни у кого из нас не было. Но страх чувствовали все, в том числе девочка. Если бы ей было сейчас не одиннадцать, а четыре, она просто прижалась бы к любимой маме и спокойно, с безграничным детским доверием отправилась бы туда, куда приведут рельсы. Но девочке было одиннадцать.

Мать снова попыталась обнять дочь, но та снова оттолкнула руку матери, отвернулась. Я с печальной улыбкой наблюдала за девочкой – в какой-то мере я видела в ней себя. Я, правда, не вела себя сейчас со своей мамой настолько «биологически», но я значительно старше, чем эта девочка. Уже не только биологическая природа хозяйничает во мне.

Если бы девочка сбежала из вагона и выжила, впоследствии она бы, к радости биологической программы, нарожала бы детей. И даже назвала бы их именами погибших родителей. Вот как все было бы прекрасно.

Но с годами и десятилетиями девочка становилась бы все менее «биологической» и все более непонятно какой – космической, вселенской, вечной. И когда эта космическая вселенская старушка вспоминала бы, как она отталкивала руку своей еще живой тогда мамы и с искривленным от злобы лицом кричала ей, что у них нет ничего общего, – ей, наверное, становилось бы очень больно.

Рихард

Дверь в квартиру оказалась почему-то открыта, внутри никого не было. Я прошел в кухню. Здесь жена доктора кормила меня пирожками. Теперь тут было мертво: никаких пирожков, никаких ароматов, никакого тепла.

Из кухни я привычным маршрутом прошел в кабинет. Покосившийся Вильгельм Вундт висел теперь на одном гвозде, но его наклонность к земной оси никак не уменьшила его строгость, научность и бородатость.

Вот здесь раньше стояло старое и очень неудобное кресло. Я вспомнил, как хотел из него сначала убежать, а потом приспособился: это стало единственным местом на земле, где я был кому-то интересен. Теперь на месте кресла зияла пустота.

Из кабинета я прошел в спальню. Здесь доктор показывал мне свой беспорядок и рассказывал, почему он в юношестве хотел покончить с собой. В тот день это ввергло меня в неловкость, испугало, а теперь мне даже нравилось об этом вспомнить – кусочки детства доктора казались бесхитростными, наивными, а образ доктора как тогдашнего запуганного подростка стал мне теперь близок и понятен.

Из спальни я перешел в гостиную. Камин на месте. На полу перед ним когда-то сидели мы с Аидой: я показывал ей свои сухожилия и довольно интересно о них рассказывал – убалтывая девушку, молодой человек просто обязан быть интересным. Окно оказалось открытым – точно как в тот день, когда мы прогоняли через него дым…

Послышались шаги. Я оглянулся. В комнату вошли двое солдат. Не обращая на меня внимания, они внесли какую-то мебель, коробки с вещами.

Появилась женщина – дорого одетая, полноватая. Она что-то бросила солдатам, и они ушли в соседнюю комнату. Женщина с недоумением посмотрела на меня:

– Извините, вам что здесь нужно?

– Ничего, – сказал я. – Я искал прежних жильцов. Я не знал, что они переехали. Вы не знаете, где они сейчас?

– Не знаю, – сказала женщина. – Они не переехали. Их депортировали. Они евреи.

Она оглянулась к солдатам – те появились из соседней комнаты с коробками в руках.

– Проносите туда, – сказала она. – А это выбросьте. Вообще все выбросьте, что от них осталось, – мне не надо ничего еврейского. Вызовите Херцлига – тут все надо продезинфицировать.

Это было так странно… Колеса поезда, в котором увозили бывших хозяев этой квартиры, еще стучали на стыках рельсов совсем недалеко – в пригородах Берлина… Возможно, если напрячь слух, этот стук можно услышать через открытое окно. В памяти этих людей их квартира все еще жива в том виде, в котором они ее оставили… Но в реальности, отсеченной от депортированных лишь несколькими километрами железнодорожного расстояния, все пришло в движение очень быстро: вот, оказывается, как расторопна государственная машина – свободному имуществу она не давала простаивать ни минуты.

Солдаты пронесли коробку, в которой были свалены в кучу какие-то мелочи – статуэтки, недорогие украшения, старые монеты, письма. Женщина задержала солдата:

– Отнесите ко мне. Я сама разберусь с этим.

* * *

Уже через час после посещения квартиры доктора я стоял перед отцом в его кабинете. Отец сидел за рабочим столом под портретом фюрера.

– Рихард, повторяю еще раз – я не буду выяснять, где эта девчонка, – говорил отец. – Специально не буду. Ты ведь уже принял правильное решение! Что опять происходит?

Я молчал. В кабинет заглянула фрау Носке, но, почувствовав напряжение, сразу же испуганно скрылась.

Отец так до сих пор и не сказал мне о том, что он меня увольняет и отлучает от семьи. Может, ему просто трудно сказать об этом? Что ж, я готов помочь: мы должны помогать ближним в их затруднениях…

Мысль о том, что он мог врать Тео, я отогнал сразу же: не думаю, что отец способен врать родному сыну, которого только что вынули из петли.

Я считал, что истинной причиной попытки самоубийства Тео был не я, а его острое презрение к себе. Он ничего не сделал для спасения Курта, и когда отец напрямую сказал ему об этом, Тео стало настолько плохо, что даже в петле ему показалось лучше.

Не менее ясным было для меня и то, что в тот момент, когда отец на глазах у Тео стал мелодраматически посыпать голову пеплом, обвиняя себя в доведении сына до самоубийства, Тео просто не мог не воспользоваться удачным моментом, чтобы залить отца крокодиловыми слезами и вынудить его дать обещание вышвырнуть меня из дому. Я и сам на месте Тео, возможно, повел бы себя точно так же.

Меня вообще-то очень тронуло искреннее раскаяние отца, который, оказывается, очень любил свою ныне покойную жену. Я больше никогда не видел его таким искренним, как в тот вечер. От жены ему остался как две капли воды похожий на нее сыночек – Тео, милый талисман, осколочек той любви. Я убежден, что отец действительно испытывает чувство вины перед покойной женой – за то, что он так неосторожно привел в дом уличного пса – Рихарда, и тем самым сделал существование своего ангелочка – Тео – настолько невыносимым, что тот предпринял попытку самоубийства.

Получается, что я вынул из петли и спас отцу бесценный осколочек его любви. Жаль, что это не принесло мне никакой награды. Стать любимым не получилось. А если ты нелюбим, никаких твоих самых прекрасных поступков никогда не будет достаточно для оплаты того, что тебя терпят.

Моя ситуация была похожа на ситуацию Рувима из истории про Иосифа и его братьев. Рувим – нелюбимый сын, Иосиф – любимый, реинкарнация погибшей жены. Но между реальной жизнью и Ветхим Заветом есть разница. В Ветхом Завете озлобленный Рувим сбрасывал прекрасного Иосифа в колодец. Отцу Рувим приносил всего лишь окровавленную накидку, оставшуюся от погибшего сына. А в реальной жизни озлобленный Рувим, наоборот, спасал прекрасного Иосифа. И возвращал его отцу живым и здоровым.

В книге Томаса Манна, которую я прочел после войны, мне запомнилась одна фраза – она описывала состояние Иакова после того, как он вынужден был смириться с гибелью любимого сына и принять тот факт, что теперь ему предстоит жить только с оставшимися сыновьями – от нелюбимой жены.

Фраза звучала так: «Когда больше нет любви, остается всего лишь справедливость».

Именно так можно описать мои отношения с отцом. Тео был навсегда «Иосиф», а я – навсегда «Рувим». И совершенно не имело значения, кто хороший немец, а кто плохой… кто хороший солдат, а кто плохой… кто интересуется девочками, а кто – противозаконными мальчиками… кто источник проблем, а кто источник решений… кто вредит семье, а кто помогает…

Пока «Иосиф» жив, жива и отцовская любовь. Любовь – это жизнь, а справедливость – это арифметика. Глупый «Рувим» может вынуть из петли хоть сто тысяч «Иосифов», но этим он все равно не купит ни грамма отцовской любви – ну не купишь ее никакой арифметически измеряемой валютой… Отчаяние, да и только.

Отец, хмуро глядя через очки, с преувеличенным вниманием просматривал бумаги. Я продолжал молча стоять перед его столом – все еще надеялся, что он скажет, куда депортировали семью Аиды. Через некоторое время он поднял глаза. На его лице отразилось недоумение – оказывается, я никуда не делся.

– Господи, как мне это надоело! – сказал он, воздев глаза к небу. – Пойми, настал час выбора. Я предупреждал тебя. С кем ты? С нами – или с ними?

Если бы я сейчас сказал «с ними», он бы мог сказать: «Ну и пошел тогда вон!» И получилось бы, что сын помог отцу в трудном деле изгнания сына на холодную улицу. Но я решил все же не помогать: это было бы слишком по-доброму. Мне в голову пришел более интересный план…

– С вами, – соврал я.

– Отлично. Тогда иди и работай, – хмуро сказал отец.

Я отдал честь и вышел.

Доктор Циммерманн

Была ночь, все спали, колеса поезда стучали по рельсам. Голова Аиды лежала на коленях у Рахели.

– Спасибо, доктор, вы мне когда-то очень помогли, – тихо и проникновенно сказала фрау Зальцер.

– Спасибо, – сказал я. – Мне очень приятно это слышать.

– Помните, – продолжала старушка. – Год назад я рассказывала вам, что с потолка за мной наблюдали два бригаденфюрера? По вашему совету я перестала бросать в них палкой. Я вежливо спросила, чего они хотят. Мы разговорились. Они оказались весьма благожелательными господами. И что самое странное, никаких претензий к моему еврейскому происхождению.

– Вот видите, фрау Зальцер, как меняется мир, когда мы перестаем его бояться, – сказал я.

Фрау Зальцер вдруг замолкла. Я посмотрел на нее. Похоже, она внезапно уснула.

Такое случалось с ней и раньше – она вдруг засыпала у меня в кабинете прямо во время терапии. В таких случаях я просто замолкал и терпеливо сидел в кресле. Иногда поливал цветы. Время шло, а значит, шли и деньги.

Просыпалась она всегда вовремя – будить ее не приходилось. Она смущенно извинялась и уходила.

Мне нравилось, что она спит у меня в кабинете: дома нормально выспаться не могла – тревожность, бессонница, бригаденфюреры. Если она легко засыпала в кабинете, значит, считала это место безопасным.

Я перевел взгляд на Аиду. Она тоже спала. Она казалась удивительным, волшебным чудом… Я знал, зачем в момент депортации вдруг схватил со своей тумбочки маленькую деревянную темно-зеленую коробочку, что лежала теперь в кармане, – в нужный момент я подарю ее Аиде…

Я бросил взгляд на Рахель. Шли годы, мы растили нашу дочь и вот – вырастили. Когда она успела повзрослеть? Это произошло как-то вдруг… Из отношений с Рихардом она выпрыгнула как из пеленок.

Интересно, почему они расстались? Аида считала, что он ее вздорно обвинил из-за какого-то Юргена. Но эта причина казалась поверхностной даже ей самой.

Более глубокой причиной Аида считала то, что вначале Рихард был обижен на отца и на весь мир. Ему нужно было сделать что-то наперекор отцу и всему миру – привлечь внимание, бросить вызов, отомстить. Связь с еврейкой была для Рихарда по-настоящему опасной, и вызов был брошен.

Но через некоторое время Рихард устал от постоянного напряжения. Или исчезла необходимость бросать вызов отцу. И Аида стала не нужна.

Есть и другая версия – карьерная. Связь с еврейкой опасна, и Рихард бросил ее просто потому, что не хотел навредить себе. Но Аида эту версию отвергала. Человек, который, по ее рассказам, бросился в горящий сарай, чтобы спасти овцу, вряд ли будет трястись от страха из-за связи с еврейкой, считала она.

Я бы не отбрасывал эту версию так поспешно – иногда спасти овцу из огня легче, чем день за днем жить в постоянном напряжении.

Версию «Рихард порвал с Аидой, потому что боялся потерять ее», я теперь считал устаревшей. Видя нынешнюю зрелость и силу Аиды, в моем сознании возникла новая, пока еще смутная версия о том, что их разрыв спровоцировала сама Аида: если бы она по-настоящему дорожила Рихардом, разве стала бы она у него на виду строить глазки какому-то Юргену, а потом, после вечеринки, дразнить его этим? Она ведь знала характер Рихарда, знала о его неуверенности в себе, а значит, знала и о его взрывной ревности.

Я вспомнил, что с течением времени она все острее ощущала свою несвободу от Рихарда. Ей становилось все труднее мириться с тем, что ее безопасность и свобода зависят целиком от него. Подвергая себя огромному риску, она стала ходить по магазинам без него. Почему вдруг этот вопрос для нее так обострился?

А ведь если бы между ними существовало доверие, она бы с легкостью принимала защиту Рихарда. Она бы не боялась от него зависеть – она бы с радостью от него зависела. А он с радостью дарил бы ей свою защиту. И тогда они вполне могли бы стать мужем и женой, жить долго и счастливо и умереть в один день – где-нибудь в Эквадоре.

Ситуация, когда имеются двое любящих существ, но волею обстоятельств один зависит от другого, давно интересовала меня. Раньше у меня не было времени об этом думать, а сейчас, в спокойной обстановке увлекательного европейского путешествия в этом ночном вагоне, когда колеса тихо и мирно стучат по рельсам…

Например, ситуация, когда она богата, а он беден. Или: он богат, а она бедна. Если люди любят друг друга, как влияет неравенство на их жизнь и чувства? Что окажется сильнее – любовь или неравенство?

Особенно интересовал меня сюжет Золушки. Много внимания в этой сказке уделялось тому, как Золушка попала на бал, как она потеряла там туфельку, как ее разыскали с помощью этой туфельки, но волнующие приключения были мне неинтересны. Хотелось заглянуть в их семейную жизнь после бала. Итак, они стали мужем и женой. И что дальше?

Все окружающие вельможи нашептывают принцу в каждое ухо: будь осторожен с этой сукой, она нисколько тебя не любит, она предаст, не задумываясь, – ведь она вышла за тебя только потому, что ты принц, она любит не тебя, а твое социальное положение.

А Золушке будут нашептывать другое: ты ему совсем не нужна, он интересовался всего лишь туфелькой, а не личностью; он сраный фетишист – ему нужна только твоя нога, хрусталь, обувь, а вовсе не ты сама: вместо тебя могла оказаться любая другая, лишь бы у нее оказался нужный размер ноги.

В дополнение к этому Золушке говорили бы: учти, он никогда не будет верить человеку из бедноты – всегда будет подозревать, что ты хочешь отхватить у него полцарства или получить «на благотворительность» кусок государственного бюджета. Успей же воткнуть в него нож раньше, чем он посадит тебя в тюрьму.

Я понимал, что в те века положение женщины было все же другим, женщина была имуществом. Тогдашняя Золушка не могла представлять для принца той же опасности, что Золушка нынешняя. Но я все равно судил бы по сегодняшним временам – в соответствии с психологией современной женщины и современных принцев.

Преодолеют ли Золушка и Принц вставшее между ними проклятие социального неравенства? А если да, то за счет чего их любовь окажется сильнее всех этих шепотов?

Были ли голоса, которые нашептывали Аиде, что не стоит связываться с эсэсовцем и немцем? Конечно, были. Были ли голоса, которые нашептывали Рихарду, что не стоит связываться с еврейкой? Конечно, были.

Главная версия о причинах их расставания у меня только одна – Аида в какой-то момент почувствовала, что переросла его. Ей стало с ним скучно. Она не осознавала этого, она не разрешала себе это осознать, но именно это управляло Аидой тайно от нее самой.

Только поэтому она отвергла защиту Рихарда и стала пришивать себе звезду. Только поэтому стала подмигивать Юргену и дразнить этим Рихарда. Только поэтому даже не попыталась склеить союз с Рихардом, когда из-за ее откровенности о Юргене их союз стал рушиться.

Если эта моя версия была правильной, из нее следовало, что их разрыв стал гораздо большей трагедией для Рихарда, чем для Аиды… Ведь Аида осталась наедине со своей новой свободой, а Рихард – наедине со своим тоскливым чувством вечной брошенности и одиночества… Бедняга!

А парадоксальная жизнь оказалась устроена так, что Рихард со своим тоскливым чувством вечной брошенности, свободно бродил теперь по милым улицам Берлина, а Аида со своей новой свободой вынуждена была ехать в этом вагоне туда, куда ведут рельсы.

Рихард

Я лежал в кровати и читал книгу при свете тусклой ночной лампы. Дело происходило в той самой отцовской гостевой комнате, красота которой так потрясла меня. Но теперь красота не радовала – она больше не была моею. Оказалось, что радоваться чужой красоте не получается: если ты, уличный пес, случайно оказался среди красоты, созданной не для тебя, подожми грязный мокрый хвост и скорее ищи отсюда выход.

В отцовском доме стояла абсолютная тишина. Думаю, уснули не только люди, но даже мышки. Это означало, что пора взглянуть на часы. Полвторого ночи: все действительно спят.

Если вы помните, я решил не помогать отцу в щекотливом деле изгнания родного сына на холодную улицу – у меня в голове зрел более интересный план… Я отложил книгу, быстро и бесшумно поднялся с кровати, надел форму, тщательно застегнулся, взял с тумбочки пистолет, вложил его в кобуру, посмотрелся в зеркало, увидел там спокойную твердость осознающего себя убийцы, погасил свет и вышел из комнаты…

Доктор Циммерманн

Колеса поезда стучали по рельсам. Ранее, когда мы проезжали еще под Берлином, их неторопливый перестук по многочисленным стрелкам и разветвлениям был похож на расслабленный блюз, и мне даже казалось, что это не колеса стучат, а чьи-то пальцы перебирают струны – они упали почему-то на землю, рассыпались по ней и стали рельсами.

Стуча по пригородным стрелкам, колеса словно размышляли о направлении своего пути, неторопливо покачивались в сомнениях, выбирали варианты. Теперь же, на открытых и незнакомых пространствах, поезд набрал пугающую скорость – направление определено, и эта определенность означала неумолимость и неизбежность.

Блюз перестал быть блюзом, он превратился в простой, примитивный и злой марш – удары колес по рельсам стали громче, решительнее, суше, они стали звучать как выстрелы или как команды, которые мы слышали от солдат на станции. Рихард когда-то говорил мне о марше, который звучал в его голове всегда, когда он мысленно убивал старух. Теперь этот марш я слышал сам – его ритм отстукивал внизу, под полом вагона. А старухи, предназначенные на убой, сидели вокруг меня…

Голова Аиды лежала на коленях Рахели. Рахель осторожно гладила ее по волосам.

– Даже фрау Зальцер здесь… – тихо сказала Рахель. – Этот вагон полон сумасшедших.

– Она не сумасшедшая, – сказал я. – Я всегда говорил, что надо работать с той психологической реальностью пациента, которая есть. Не делить на нормальное и ненормальное. Не относиться как к чему-то страшному, что надо немедленно закормить таблетками. Реальность – не догма: она у каждого своя.

Рахель усмехнулась.

Чей-то мальчик вскрикнул во сне. Я оглянулся и увидел его в сумраке – это был подросток. К счастью, он не проснулся от своего крика и продолжил спать, положив голову на колени отчима и трогательно обхватив их руками.

Откуда я знал, что мужчина – его отчим? Я знал эту семью. Родной отец мальчика спился и пропал: позже выяснилось, что он переехал в другой город. Через некоторое время после его исчезновения мать мальчика снова вышла замуж – за мужчину хорошего и ответственного: он и усыновил ребенка.

Они пришли ко мне на прием вдвоем: замучились со своим сыном – отбился от рук, убегает из дому, отчиму приходится среди ночи искать пасынка и повсюду его караулить; он вылавливал его в плохих районах, забирал из сомнительных компаний, а иногда из полиции. У мальчика – ярко выраженная еврейская внешность, а эпоха менялась, и все меньше полицейских было настроено к мальчику доброжелательно. Для того чтобы в очередной раз вызволить ребенка, отчиму приходилось тратить все больше слов, времени, письменных объяснений и денег.

Отчим уже проклял все на свете – он смертельно устал от ночных поисков: по утрам приходилось идти в свою багетную мастерскую, не выспавшись. Мать мальчика тоже устала – и от недосыпания, и от постоянного чувства вины перед новым мужем.

А ведь совсем недавно мальчик был послушным, домашним, хорошо учился и даже помогал отчиму в багетной мастерской. Что же случилось? Кто подменил его?

Они попросили, чтобы я поработал с их сыном – хотели привести мальчика на прием, чтобы я определил, что с ним происходит, и выработал стратегию его «исправления».

Но мальчик не понадобился – для того чтобы его «исправить», оказалось достаточным поработать только со взрослыми: вот так неожиданность!

Родного отца мальчика мама считала человеком плохим, а нынешнего мужа – просто отличным. Ей было стыдно, что ее мужу приходится так много работать, чтобы обеспечивать ребенка, который ему неродной. Также ей было стыдно за то, что нового ребенка новому мужу она родить не может.

Чтобы уменьшить чувство вины, мама стала мучить сына: она поставила перед собой задачу сделать ребенка идеальным – только такой, ослепительно успешный, сможет сделать денежные траты на него оправданными и компенсирует невозможность родить нового.

Однако на пути к «исправлению» мальчика кроме обычной человеческой неидеальности живого человека стояло еще одно препятствие – ужасное, непреодолимое, биологическое: с каждым годом мальчик становился все больше похож на родного отца. А это как «исправить»?

Женщина злилась и приходила в отчаяние. Она не хотела, чтобы что-то напоминало ей о том, с чем теперь покончено. Не хотела, чтобы прошлое присутствовало в ее нынешней семье, свободно разгуливало по дому.

Прошлое женщина считала своей непростительной ошибкой, хотела его перечеркнуть и забыть. Она стремилась к тому, чтобы новый муж каждый день получал свидетельства того, насколько он несравнимо лучше прежнего.

Все, что связано с тем мужчиной, было объявлено плохим и никуда не годным. Таким же, неожиданно для себя, оказался и мальчик. Он был живым существом, поэтому вышвырнуть его, как вышвырнули другие предметы, связанные с прошлым мужем, было нельзя. Мальчик не понимал, что должен сделать для того, чтобы его любили как раньше.

То, что мальчик стал сбегать и напиваться, женщина посчитала самим собой разумеющимся и объявила такое поведение сына плохой наследственностью. Ее чувство вины перед новым мужем усилилось и заставило с удвоенной энергией взяться за истязание ребенка.

Я заметил, что ненависть этой женщины к бывшему мужу просто безудержна. Казалось бы, они давно расстались, жизнь с новым мужем давно вытеснила старую – живи и радуйся. Но нет, радости не было, а значит, тут пряталась какая-то тайна. Я предположил, что ненавидеть мальчика за сходство с его родным отцом женщина могла еще и потому, что втайне от самой себя продолжала любить того мужчину. Что делать, не всегда мы любим хороших и правильных. А чем лучше и правильнее новый муж, тем сильнее чувство вины и долга, тем строже обязательство забыть старого и неукоснительно любить нового. Вы пробовали любить неукоснительно?

Высказывать эту версию вслух я тогда не стал, потому что у меня на приеме они с новым мужем сидели вместе.

Новый муж видел, как несчастная женщина травит своего ребенка. Чтобы продемонстрировать преданность и заботу, а также показать, что он относится к ее мальчику как к родному, мужчина со всей добросовестностью и основательностью тоже присоединился к травле несчастного.

Так в жизни бедного мальчика оказались сразу двое взрослых, которые ни с того ни с сего, забыв о собственных проблемах, вдруг яростно возжелали, чтобы их мальчик стал «лучше». Двое взрослых с увлечением и усердием стали соревноваться друг с другом в затраченных ради этой цели усилиях, принесенных жертвах, испытанных страданиях. Их азарт к «исправлению» этого «неправильного» стал новым цементом их отношений, да таким крепким, что даже избавил от необходимости сближаться и познавать друг друга.

* * *

Мальчик перестал учиться, прекратил работу в багетной мастерской отчима, начал сбегать из дому, разыскал себе плохих дружков, стал с ними напиваться и замышлять недоброе в отношении случайных прохожих.

Побеги мальчика из дому открыли перед отчимом новые захватывающие возможности доказать жене, что он хороший муж и любящий отец. С надлежащим волнением и тревожностью он активно включился в вылавливание мальчика по подворотням, недосыпал, страдал, геройствовал.

Мальчик возненавидел отчима еще больше. Однажды, в Хрустальную ночь, когда отчим вел пойманного ребенка домой, погромщики заметили их желтые звезды и чуть не побили их. В тот вечер мужчине и мальчику просто повезло – полицейский, оказавшийся неподалеку, вмешался и, рискуя жизнью, защитил их от толпы – несмотря на то, что полиция в ту ночь попряталась и ни в какие события не вмешивалась.

После того как я помог супругам осознать тайные причины того, что происходит в их семье, мать освободилась от чувства вины, отец освободился от чувства долга, и оба оставили ребенка в покое.

Ребенок впервые за долгое время вздохнул свободно. Удивительно, но к спиртному эта свобода мальчика не привела. Оказалось, что к спиртному ведет несвобода.

Через короткое время мальчик волшебно изменился – забыл плохих дружков, его учеба пошла вверх, и ему снова понравилось помогать отчиму в багетной мастерской.

Сегодня в вагоне я видел его впервые. Я рассматривал его голову, лежащую на коленях отчима, и был счастлив. Утром мальчик проснется, скользнет по мне равнодушными взглядом и даже не будет знать, что я и есть тот волшебник, который изменил его жизнь – больше не хочется сбегать из дому, делать зло, опасно рисковать, и даже возникло смутное ощущение, что тебя любят.

Мне так нравилось смотреть на его детские руки, доверчиво обхватившие колени отчима… Я не знал, куда катится наш вагон, но чувствовал, что мне будет очень жаль, если эти трое скоро умрут. Их смерть обесценила и аннулировала бы мой замечательный результат.

Если кто-то вознамерился убить некую семью, и в этой семье мальчик безмятежно уснул на коленях отчима, убийцам следовало бы сначала поговорить с психоаналитиком будущих жертв – он поможет убийцам понять весь великий смысл этой картинки, убийцы растрогаются, проклянут свои судьбы, и тогда им сразу же расхочется кого-либо убивать.

Мама мальчика проснулась, с улыбкой полюбовалась на спящего сына, осторожно завела прядь волос мальчику за ухо и оглянулась. Я быстро опустил взгляд. Мне настолько нравился результат моего труда, что я был абсолютно уверен: при всей сложности ситуации господь наш обязательно придумает у себя на небесах нечто такое, чтобы, говоря языком моего нынешнего посмертного сознания, мои труды не вылетели пеплом в трубу крематория.

То, что у господа могут быть в отношении нас другие планы, – об этом мне в тот момент думать не хотелось.

Рихард

С пистолетом в руке я медленно шел по коридору мимо отцовского домашнего кабинета. В доме, оказывается, спали не все – дверь в кабинет отца была приоткрыта, и я видел его, сидящего при свете лампы над бумагами…

Это обстоятельство немного меняло планы, но делало их еще интереснее. Первоначально я хотел просто войти в спальню, перебудить всех выстрелами, расстрелять светильники, попалить по дубовым панелям, облицовывающим стены, – чтобы испортить их как можно больше и оставить о себе неизгладимую память, которую в силах вытравить только большой ремонт.

Если бы оказалось, что отец хранит в спальне оружие, тогда он, возможно, застрелил бы меня. На этот случай я собирался перед смертью как можно обильнее перемазать там все кровью – их толстые ковры, мебель, стены. Чтобы оставшаяся после меня кровь шокировала их настолько, чтобы они больше не смогли в этой спальне веселиться и ворковать по-прежнему. Я надеялся, что дом им придется многохлопотно продавать – долго и с убытком для себя. А затем куда-нибудь переезжать – тоже хлопотно и не совсем туда, куда хотелось бы. Вот каковы были мой план и мои злые фантазии. Если в этом доме нельзя жить мне, значит, нельзя жить и им.

Теперь, когда я увидел, что отец не спит, план разрушался. Впрочем, зачем проливать кровь, если у меня такая редкая группа? Вдруг придется спасти еще какого-нибудь мальчика? Разве какой-нибудь несчастный ребенок, попавший, к примеру, под телегу, заслуживает смерти только из-за того, что чей-то отец обошелся со своим сыном так холодно?

Я бесшумно прошел мимо двери в кабинет и побрел по отцовскому замку дальше… Тяжелая дверь открылась без скрипа. Я осторожно вошел в супружескую спальню отца и его принцессы. Рогнеда лежала на огромной кровати и читала книгу. На меня внимания не обратила – наверное, подумала, что это входит ее король.

Я остановился в дверях. Она оторвалась от книги, бросила взгляд и увидела меня. А также пистолет в моих руках. Она испуганно дернулась, но я приложил палец к губам. Она замерла. Я бесшумно закрыл дверь, медленно подошел к ней.

– Что ты задумал? – тихо спросила Рогнеда.

Я приставил пистолет к ее виску, а другой рукой начал снимать с нее пижаму. Рогнеда стала быстро помогать мне.

– Он заряжен? – тихо спросила она.

– Да, – тихо сказал я. – Если мне что-то не понравится, пристрелю. Так что поспеши увлажниться.

Рогнеда бросила взгляд на дверь.

– Он может войти в любую минуту, – сказала она.

Не обращая внимания на ее слова, я продолжил ласкать ее. Мне нравилось то, что происходит сейчас в этой спальне: он отнял у меня Аиду, а я отнимаю у него жену.

Рогнеда отдалась моим ласкам без боя, включилась в игру, но вдруг замерла…

– Прости, – сказала она. – Я была тогда совсем еще девочкой… Я только что вышла за него замуж… Мне было страшно в этой семье… Я хочу, чтобы ты все забыл.

Я не обратил внимания на ее слова – они были сказаны в неподходящую минуту и о давно забытых вещах: мы оба уже раздеты, разгорячены, и пора отдаваться страсти.

Закончив с ней, я положил пистолет на тумбочку и стал спокойно одеваться. В эту минуту вошел король. Принцесса вскрикнула. Глядя на нас с Рогнедой, отец растерялся. Я спокойно взял с тумбочки пистолет и направил на него. Пауза длилась. Отец усмехнулся.

– Стрелять в отца? – сказал он. – Отлично. Ты весь в свою мать. Ты безродный. Ты никто. Ты уличный пес. Вон из моего дома.

Когда прозвучала эта фраза, я понял, что мне наконец удалось помочь отцу сделать то, что оказалось для него таким трудным – сдержать обещание, данное Тео. Застегнув ширинку, я открыл стеклянную дверь, ведущую из спальни на террасу.

– Счастливо оставаться, папа… – сказал я и вышел на мокрые доски, в ночной туман.

– Зачем ты это сделала?.. – услышал я позади себя тихий растерянный голос отца.

– Мне все надоело… – послышался голос Рогнеды.

* * *

В ночном тумане светил тусклый фонарь, вокруг него блестели мелкие капли дождя. Я шел по просторной террасе. Сзади послышались шаги. Я оглянулся. Меня догонял взволнованный отец. Я остановился. Он встал напротив, перекрыв дорогу. Мы молча смотрели друг на друга.

– Ты теперь и сам понимаешь, что наше сотрудничество закончено, – сказал он. – Утром сдашь дела, уволишься со службы.

– Отлично, – сказал я. – Давно хотел на Восточный фронт.

– Воевать с русскими? – усмехнулся он. – Хочешь быть героем?

– Нет, – сказал я. – Хочу, чтобы меня убили.

Отец молчал. Он выглядел растерянным. Я так и не сказал ему, что слышал все, что он говорил Тео в ту ночь. Но в этом не было необходимости. Зачем ему это знать?

– Нет, у меня просто в голове не укладывается! – воскликнул отец, всплеснув руками. – Я хочу понять! Зачем ты это сделал? Ты ведь должен благодарить меня! Я ввел тебя в семью, дал хорошую работу. В конце концов, я подарил тебе жизнь!

– Да, за жизнь отдельное спасибо, – согласился я. – Мама рассказывала. Когда ты дарил мне жизнь, ее это не очень радовало.

– Ты хамить мне вздумал? – сказал он.

– Ты дарил мне жизнь в поезде, – сказал я. – Была ночь, в купе спали люди. Ей казалось, что они все слышат. Это держало ее в напряжении. Ее голова свесилась с полки и билась о железную ручку. Ты был груб и быстр. Это было изнасилование.

– О боже… – пробормотал отец. – Она рассказала тебе это?

– Разумеется, сам я тогда еще не мог помнить такие вещи, – сказал я. – Я же сидел у тебя в яйцах. А может, ты уже выстрелил мною, и я был уже на пути к этой замечательной должности… – Я с улыбкой оправил китель. – Тебе нравилось унижать ее?

Отец молча стоял под дождем. Он выглядел растерянным и беспомощным. Я раздавил его, и мне это нравилось. Я чувствовал себя злым и торжествующим – таким, когда шел на работу в рыбный цех с планом всадить нож меж плавников начальника рыбного цеха. Впрочем, мое торжество не радовало – меня трясло от волнения и хотелось плакать.

– Я понимаю, сколько злости за все эти годы могло скопиться в тебе против меня… – сказал отец.

Я молчал.

– На фронт я тебя не отпущу… Поедешь в другое место.

* * *

Другое место оказалось вполне сносным: солнечно, зеленая травка – не гольф, конечно, но все равно мило: дружелюбная атмосфера сверстников, особенно радовавшая после неприветливого хмурого лагеря, где я проходил перед этим инструктаж; там хватало ожесточения и насилия между курсантами, тон задавали инструкторы – свирепые, как цепные псы: с берлинскими эсэсовскими инструкторами никакого сравнения.

Слава богу, все это быстро кончилось, и теперь я шел под ласковыми лучами солнца по огороженной колючей проволокой территории, вокруг меня был удивительно чистый сельский воздух, которым легко дышать. Я нес в руках свернутый в рулон матрас. Навстречу попался солдат; я спросил его, где казарма, он показал вперед, я поблагодарил.

В казарме были обычные деревянные нары. Я выбрал хорошее место, расстелил матрас: внутри оказалось белье, подушка, одеяло.

– Новенький? – послышался чей-то голос. – Держи!

Я оглянулся, увидел двух улыбчивых солдат – один из них бросил мне маленькую шоколадку; это было неожиданно, но я поймал ее.

– Спасибо! – сказал я.

– Я Георг, – сказал солдат и показал на напарника: – А это Хорст.

– Рихард, – сказал я.

Хорст приветливо кивнул, жуя травяную соломинку.

– Столовая вон там, – сказал Георг. – Обед через полчаса. Сегодня мы с Хорстом дежурим на периметре. Вечером, если хочешь, прошвырнемся в город. А завтра у нас футбол, приходи на поле – мяч погоняем!

С этими словами Георг и Хорст ушли.

– Спасибо!.. Рад познакомиться! – с запозданием крикнул я вдогонку.

Оставшись один, я развернул и съел шоколадку, и она оказалась очень вкусной. Смяв обертку и сунув в карман, чтобы не мусорить в казарме, я продолжил застилать постель.

Радостно, что вокруг теперь нормальные, дружелюбные, веселые и красивые парни моего возраста, простая сельская атмосфера. Мне вспомнился Берлин. Почему там все было так мрачно? Почему вместо сверстников меня окружало всякое старичье – Гюнтер, доктор Циммерманн, Гудрун, Лошадь, отец, его боевые старухи? Куда подевались все молодые ребята?

Глядя на этих красивых парней, Георга и Хорста, я понял, что они такие же, как я, и мы легко поймем друг друга.

Мне хотелось поскорее поиграть с ними в футбол, поскорее сдружиться, и чтобы у нас начались смешные дурацкие розыгрыши, неприличные шутки, и чтобы мы поскорее пошли куда-нибудь танцевать, и чтобы нашли там каких-нибудь простых, легких, веселых девчонок – таких, с которыми можно поездить на велосипеде, побегать наперегонки в поле, покупаться в озере, завалиться в сено, выпить пива.

Мне захотелось таких девчонок, у которых не было бы никакого ума, а была бы посередине мозга только одна извилина, и чтобы с помощью этой извилины они думали бы о том, какой красивый перед ними сейчас парень и как бы сделать так, чтобы поскорее насладиться с ним тем, чем наградила его природа.

Я хотел поскорее забыть все сложное, тяжелое, неприятное, что было в моей жизни: зачем я насобирал себе это? Доктор Циммерманн ведь ясно объяснил, что моя мама только и делала, что обучала меня страдать, чем-нибудь мучиться, а жизнь воспринимать как непрерывный поток трудностей и несчастий. Я с детства напитывался этим воздухом, я приучил себя дышать им – он стал для меня естественным, и ни о каком другом воздухе я даже не помышлял.

Я вдруг понял, что мне смертельно надоел мир Берлина с его вязкими проблемами. Я был счастлив, что уехал. Перемена обстановки – это волшебство: как удивительно она прочищает мозги! Казалось бы – перед глазами всего лишь другие деревья, другая трава, другое озеро, другие домики и другой воздух, но какой свежий взгляд на жизнь оно рождает! Это уже не просто другая жизнь – это другой я!

Вместе с осознанием усталости от Берлина возникло чувство обиды на доктора Циммерманна – почему он не сказал мне, что я живу слишком сложно, слишком тяжело, и что все это не мое? Почему скрыл самое главное?

Если он действительно хотел, чтобы побелка с его потолка больше не сыпалась к нему в тарелку, почему он не сказал мне простую вещь – что я юный, свободный и легкий пацан, и я не должен нагружать себя дурацкими тяжестями и слишком много задумываться? Почему не сказал, что задумываться надо когда-нибудь потом, в старости, а сейчас надо жить – проще, легче, веселее?

Доктор Циммерманн

Двери вагона с лязгом открылись. Внутрь брызнул слепящий свет.

– Приехали! Вылезай! – послышалась команда снаружи.

Делая мелкие шажки в плотной толпе, мы с Рахелью медленно продвигались к выходу. Где-то здесь неподалеку была и Аида, но сейчас она в другой части вагона – мы ее не видели.

– Куда нас привезли? – тихо пробормотала Рахель.

– Наши страхи… – сказал я. – Люди до сих пор не могут понять их. Я напишу об этом книгу. Я помогу им перестать бояться. Неизвестности. Смерти. Одиночества. Себя. Свободы. Пауков. Крыс. Евреев.

– И вон того света… – сказала Рахель. – Который там, снаружи. Почему ты заговорил о страхах? Тебе страшно?

* * *

Счет дням я потерял достаточно быстро, а потом даже не испытывал в нем потребности. Мы работали на стройке. Некоторые заключенные месили цементный раствор, а я был среди тех, кто носит кирпичи. Они были очень тяжелыми, надо брать сразу большую стопку, моим позвонкам это ужасно не нравилось. Но спина – это ведь не только позвонки, но еще и кожа, а кожа эта оказалась ужасно чувствительна к ударам палки. Кожа и позвонки без конца друг с другом спорили о том, кому из них полагается меньше боли. Меньше кирпичей – больше боли коже, больше кирпичей – больше боли позвонкам. Договориться между собой они так и не смогли.

Вокруг стояли охранники – капо[3] и эсэсовцы. Мне ужасно хотелось рассмотреть их лица, это был острый профессиональный интерес, и знаете, больше всего я страдал не от боли, а оттого, что нельзя поднимать глаза на надсмотрщиков.

Да, некоторые из них – самые настоящие звери. Но я с раннего детства почему-то не мог обвинять людей. Я как будто родился с врожденным изъяном – у меня начисто отсутствовала железа, которая вырабатывает в человеческом организме гормон обвинения.

Я, помню, еще ребенком интуитивно чувствовал, что причиняемое людьми зло – это результат чего-то от них не зависящего, скрытого, природного – того, что мне недоступно, а значит, обвинять кого-то – не уважать непознанное.

Есть просто зло, оно плавает в небе в виде черной тучи, оно большое, злое и единое на всех. На кого из тучи прольется, тот и начинает страдать тем, что становится источником зла. Откуда взялись у меня шестилетнего такие мысли?

Несколько дней назад на мое запястье упал кирпич. Оно стало болеть, а сегодня еще и распухло. Но я не кричал – ни тогда, когда боль становилась нестерпимой, ни сейчас, когда кирпич выпал из распухшей руки и я получил за это палкой по спине.

Таская кирпичи и поглядывая по сторонам – на огромный многолюдный муравейник строительства, я поражался тому, как много усилий и денег тратится на величественную цель нашего уничтожения. Меня, как стопроцентного сертифицированного еврея, в первую очередь интересовали расходуемые деньги. Деньги уже много лет оставались для меня большой тайной. Я, например, знаю, что деньги, которыми я располагаю, в любой момент могут принести мне пользу. Если мне захочется купить булочку, я куплю себе булочку, съем ее, и на душе станет замечательно.

Но этого замечательного чувства мне почему-то было мало. Раньше вполне хватало. Но теперь, с развитием и усложнением мировосприятия, а также окружающей меня цивилизации, я заметил, что наряду с желанием съесть булочку возникла еще какая-то смутная потребность. Мне, например, хотелось, чтобы булочник, у которого я купил булочку, оплатил бы моими деньгами учебу своего сына. Какое право я имел хотеть этого? Ведь деньги уже не мои, деньги – булочника.

Может быть, дело в некоем круговороте пользы, который я себе нафантазировал? Например, сын булочника, которому отец моими деньгами оплатит образование, станет впоследствии врачом и спасет меня. Или другой врач спасет меня, или не меня он спасет, это не важно – важен лишь круговорот пользы. А может, булочник заплатит этими деньгами налоги, и тогда власти построят мост, по которому я перейду реку… Получается, что деньги могут приносить мне пользу даже после того, как перестали быть моими? А значит, могут приносить и вред?..

А если, получив медицинское образование, сын булочника напишет расовую теорию? А если мост над рекой будет выстроен, чтобы перевезти меня в концлагерь?

Значит, деньги, которыми я заплатил за булочку, теперь уже не просто деньги за булочку? Это теперь опасная вещь? Которая может быть направлена на бесконтрольную оплату за неизвестно что – доброе или злое? Это ведь огромные возможности, огромная энергия, огромная свобода что-нибудь сделать на пользу или во вред. Я подарил эту свободу неизвестно кому, всего лишь купив булочку. А этот неизвестно кто – он ведь будет делать неизвестно что!

Всего лишь двести или триста лет назад человечество не обладало такими возможностями. Той жалкой кучки медяков, которыми я в прошлом веке заплатил бы кузнецу за новую подкову для моей лошади, едва хватило бы ему на оплату металла для этой подковы, на разогрев металла, а также еду для кузнеца и его детей.

Налогов, которые кузнец платил герцогу, едва хватало герцогу на пошив новых платьев, ремонт дворца, пиры для придворных, жалованье для солдат, а также на новые копья и пищали. Бесполезно было пытаться построить на эти жалкие деньги огромную и дорогостоящую индустрию человеческого уничтожения – все в те времена было баснословно дорого. Денег не хватало ни на что. Деньги были на вес золота.

Наши времена – совершенно другие. Деньги превратились в мусор. С развитием автоматики, телеграфа, радио, железной дороги возможности нынешнего герцога увеличились в тысячи, в миллионы раз. А с идеями у герцога проблема. Сегодня он решает вытравить из дворца всех крыс и пауков, завтра евреев, послезавтра ему становится просто скучно, и он убивает вообще всех, включая самого себя. Вот и все, на что способна его фантазия.

Получается, что своим необдуманным, безответственным и легкомысленным желанием съесть свежую булочку я сегодня финансирую любой фантасмагорический бред людей вообще никому не подконтрольных. Получается, что я сам оплатил себе этот концлагерь. Сам оплатил проезд сюда для себя и своей семьи. Сам оплатил труд чиновников, которые выдумывали закон про желтую звезду. Сам оплачиваю этих ребят, которые стоят вокруг меня на вышках. Неужели я не мог обойтись без этой дорогостоящей покупки? Зачем я хотел булочку? Почему я вовремя не осознал, насколько эта булочка опасна? Не стоит ли мне впредь самому печь себе булочки?

А если я навсегда откажусь от покупки булочек, от каких еще покупок я должен отказаться, чтобы прекратить свое ежедневное соучастие в убийствах? Хорошо, одежду я буду шить себе сам, у Рахели есть машинка. Но где я возьму ткань? Я не смогу сделать себе ткань, я должен купить ее. Опять купить? Хорошо, не нужна мне ткань – я буду ходить в банановых листьях. Пациенты удивятся, но потом привыкнут. А что делать – я не хочу, чтобы меня убивали за мои деньги.

* * *

Донеся стопку кирпичей до старого каменщика, я положил ее на землю. Мне требовалось несколько секунд отдыха, и, хотя останавливаться запрещено, я стал смотреть, как он работает.

– Каменщик? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Таскать кирпичи тебе не по возрасту, – сказал каменщик и начал показывать мне, как класть кирпичи. – Первый ряд – самый главный. Положишь плохо, стена потом обрушится.

Подошел капо. Каменщик быстро сунул мне свободный мастерок. Я начал класть кирпичи. Для моего запястья это было большим облегчением. Увидев мастерок в моих руках, капо отошел в сторону.

– Намочи кирпич, – тихо сказал каменщик. – Сдвигай к уложенному. Углы не трогай – я сам выводить их буду.

Один из заключенных – Канторович – принес новую стопку кирпичей.

– Отлично, – буркнул он. – Сами строим себе крематорий.

Заключенный Греннер, который месил раствор рядом с нами, услышал эту фразу.

– Они правы, – рассудительно сказал он без особых эмоций. – Евреям не место в Германии. Нас надо сжечь.

Все молчали. Канторович усмехнулся.

– Нам, разумеется, не нравится эта правда, – сказал Греннер. – Но что делать, если это действительно так? Мы сами прекрасно знаем, какой вред приносим Германии. Но мы молчим, потому что признавать это неприятно и не в наших интересах. Увы, кто-то из нас все-таки должен был сказать это вслух.

Греннер отвернулся к своему корыту с раствором, и я глянул на его спину. В течение доли секунды показалось, что я вижу на его спине огромную и очень удобную ручку. Я подумал о том, как влияет на людей пропаганда. Многие мои коллеги обоснованно считают, что антиеврейская пропаганда плохо влияет на немцев, разжигает в их душах чувство ненависти – разумеется, в первую очередь в тех, кто не умеет мыслить самостоятельно, или в тех, кто испытывает по-человечески понятную потребность обвинить в своей неуспешности хоть кого-нибудь кроме себя.

Разумеется, есть и другие внутренние причины, из-за которых пропаганда так легко делает свое дело, – у каждого человека за годы его жизни скапливается достаточное количество обиды, которую запрещено не только выражать, но даже чувствовать.

И когда государство предлагает общественно одобренный канал, в который можно эту обиду безопасно перенаправить, почему бы им не воспользоваться?

* * *

Когда я обсуждал это с Манфредом, мы не находили ни малейших расхождений. Однако когда заходила речь о евреях, Манфред почему-то считал, что они поголовно испытывают от пропаганды исключительно негодование, возмущение и омерзение. Он исходил из того, что, если пропаганда антиеврейская, значит, евреям она нравиться не может.

Мне кажется, тут он делал ошибку. Евреи – такие же люди, как немцы. Они не роботы, запрограммированные действовать исключительно в своих интересах. Как и все живые люди, евреи отлично умеют действовать против своих интересов.

В евреях, как и в немцах, за многие годы скопилась та же самая таинственная безадресная ненависть. Она не осознана, запрещена и потому никуда не направлена. Пропаганда предоставляет для этой ненависти безопасный и законный выход – предложив в качестве адресата, например, еврея. И тогда еврей, так же бездумно, как немец, с энтузиазмом подхватывает пропагандистскую идею и с готовностью направляет свою ненависть против самого себя.

В Берлине среди моих пациентов-евреев я достаточно часто встречал таких, чья ненависть была направлена не только на еврейскую нацию в целом, но и на себя персонально. Такой пациент был убежден, что он не такой, каким должен быть, недостаточно хорош, некрасив, греховен. Получалось, что он вполне соответствует образу, нарисованному пропагандой в карикатурах. Такой пациент был уверен, что люди ненавидят его обоснованно, и он этого заслуживает.

Вначале я не понимал, что за сила заставляет моего еврейского пациента хлестать себя плеткой надсмотрщика. Но потом один из пациентов рассказал мне, что, когда пропаганда его травит, унижает и обесценивает, ему это почему-то нравится. Его слова помогли мне кое-что понять. Пропаганда делала с ним в точности то, что делали с ним когда-то в детстве родители и старшие братья. Родители унижали и обесценивали, а старшие братья травили и высмеивали. Для еврея, по каким-то причинам чувствующего себя одиноким, никому не нужным, брошенным, пропаганда выполняла важную родительскую функцию. Да, он получает сигнал о том, что плох, он бракованный и неудавшийся, но при этом он получает нечто самое желанное и критически необходимое для его детской души – сигнал о том, что он не один, им интересуются!

Получалось, что, когда еврейский родитель умирал, осиротевшее еврейское дитя, к тому времени уже зрелого возраста, искало себе нового строгого и критичного родителя – или в лице супруга, или в лице начальника, или в лице государства и его пропаганды. Или всех вместе.

Разумеется, между родителем и государством некоторая разница все же имелась. Родители не заставляли своего «неправильного» малыша носить в доме желтую звезду с надписью «неправильный ребенок». Также родители не собирали детей в грузовики и не увозили их в концлагеря. И это было правильно – зачем ребенка куда-то увозить, если можно устроить ему концлагерь прямо дома?

Конечно, не у всех еврейских детей дома был концлагерь, но у маленького Греннера, я думаю, все же был. Повзрослевший, но оставшийся ребенком, профессор математики Греннер, оказавшись теперь в концлагере, вполне мог неосознанно ощущать его чем-то родным и привычным.

А у маленького лопоухого Гиммельфарба никакого концлагеря, скорее всего, не было. Не исключается, что именно поэтому маленького Гиммельфарба сейчас тут с нами нет.

Вот какие мысли завертелись в моей голове, когда я услышал фразу профессора Греннера о том, что евреи – это зло, которое должно быть уничтожено. Аида в свое время не была так резка, как Греннер. Когда она обнаружила, что евреи – недостаточно нравственная нация, она все же не призвала их уничтожить. Думаю, что мне, как родителю Аиды, это делало честь.

* * *

Канторович продолжал стоять над Греннером – он смотрел на него с пренебрежительной усмешкой.

– Как вас зовут? – спросил Канторович.

– Профессор Греннер.

– Вы идиот, профессор Греннер.

Греннер усмехнулся.

– Извините, но это не мой уровень дискуссии, – сказал он.

Канторович повернулся к каменщику.

– Зачем вы это строите? – спросил он. – Тоже считаете, что нас надо сжечь?

– Нет, – ответил каменщик. – Просто я каменщик. Я строю всю жизнь.

– То есть вы готовы строить все, что угодно? – спросил Канторович.

– Это моя профессия, – сказал каменщик.

– То есть вы не мыслите шире вашей профессии? – спросил Канторович.

– Я вас не понял, – сказал каменщик. – Пока надо что-то строить, я буду строить. Я очень хорошо умею это делать. Я строю уже много лет.

– С вами все ясно… – сказал Канторович и повернулся ко мне: – А вы? Тоже каменщик? Тоже будете строить что попросят?

– Нет, – сказал я. – Буду строить. Но не потому, что я каменщик.

– А почему?

– Просто хочу жить.

– Хотите жить и строите помещения, где вас убьют?

– Но вы тоже носите сюда кирпичи, – сказал я.

– Потому что я заложник вас всех! – в волнении сказал Канторович. – Вы стадо! Вам не нужна свобода! Я не могу победить один! Я раб из-за вас!

Канторович зло толкнул только что выложенную стену, и она разрушилась. Все в ужасе оглянулись по сторонам.

– Жаль, – сказал я Канторовичу. – Вы думаете, что не хотите быть рабом, но на самом деле вы не хотите жить.

– А по-вашему, быть рабом – это жизнь? – запальчиво спросил Канторович.

– Конечно, – сказал я. – Быть рабом – это жизнь.

Раньше я никогда об этом не задумывался, поэтому был рад, что Канторович натолкнул меня на этот вывод.

Подбежал молодой эсэсовец, быстро взглянул на разрушенную стену.

– Кто? – спросил он и оглядел всех.

Все молчали. Эсэсовец достал пистолет, снова оглядел всех, выбрал каменщика, приставил пистолет к его лбу и выстрелил… Каменщик упал замертво. Все молчали. Эсэсовец оглядел окружающих, думая, кого застрелить следующим.

– Он, – сказал я и показал на Канторовича. Тот растерянно посмотрел на меня – не ожидал, что я предам его.

В следующую секунду эсэсовец выстрелил Канторовичу в голову. Канторович упал замертво.

– Работать, – сказал эсэсовец.

Я наклонился, забрал у мертвого каменщика мастерок и продолжил класть кирпичи. Эсэсовец стоял рядом, наблюдая, как я работаю. Раствор капал на лицо мертвого каменщика. Немного постояв, эсэсовец ушел.

* * *

Вечером в темном бараке я пробирался по узкому проходу к своим нарам. Какой-то заключенный со шрамом через все лицо вдруг схватил меня за горло. Второй заключенный прижал к стойке, на меня посыпались удары. В драку вмешался староста барака – он отбросил напавших, они отступили.

– Он был нашим товарищем… – прошипел мне заключенный со шрамом. – Долго ты у нас не протянешь – у нас не стучат на своих.

– Из-за него погибли другие, – сказал я.

– И правильно. Тот, кто продал свою свободу, не имеет права жить!

– Мы еще поквитаемся с тобой, – сказал второй, и они ушли.

Позже я узнал от Рихарда, что смерти Канторовича не хотел никто – включая даже охранников. Она стала результатом случайного стечения обстоятельств. Канторович был провокатором, который должен был выявлять протестные настроения среди заключенных: вот почему он так свободолюбиво и смело действовал себе во вред.

Охранник был новенький, его предупредить не успели. Увидев разрушенную стену, узнав от меня, кто это сделал, он просто выстрелил. И убил ценного информатора.

Таким образом, моя версия о том, что Канторович не хотел жить, оказалась ложной – он просто зарабатывал себе на кусок хлеба.

Что касается двоих последователей Канторовича – тех, кто избивал меня в бараке, – они, в отличие от своего кумира, были искренними: не подозревали, что их кумир провокатор. После смерти лидера они продолжили борьбу за его идеалы, но убить меня не успели – были выявлены администрацией. В этот раз интересы лагерной администрации совпали с моими собственными. Поскольку крематорий построен еще не был, эти двое были расстреляны и сброшены в ров на окраине территории.

* * *

Староста барака, который спас меня в тот вечер, ночью пришел к моим нарам за психоаналитической консультацией. Я помог ему лучше понять себя и расшифровать свое поведение. Я выиграл от этого вдвойне – во-первых, вспомнил, что я не только доставщик кирпичей или каменщик, а во-вторых, присутствие старосты помешало борцам за свободу придушить меня той же ночью снова. Был и третий выигрыш – староста дал мне хлеба.

Проблема старосты была в том, что недавно он избил безобидного молодого заключенного. Раньше староста испытывал к нему одну лишь симпатию. А избил за то, что тот встал на четвереньки и стал есть с земли хлебные крошки. Эсэсовцы видели, как он ползал, и смеялись – их смех и взбесил старосту.

– У него нет достоинства! – волновался староста, оправдывая избиение. – Это позор!

– Но это не ваш позор, – сказал я.

– Как не мой? – возразил староста. – Мы все заключенные! Я староста, я посредник – я отстаиваю наши интересы! Я борюсь за то, чтобы к нам относились как к людям! Я не хочу, чтобы про нас думали, что мы животные!

– Но в их глазах мы все равно животные, – сказал я. – Вы прекрасно это знаете. Как знаете и то, что поведение одного заключенного ничего не изменит в том, как они нас воспринимают. Вы прячете от себя эту истину. Пытаетесь убежать от этого факта.

– Зачем?

– Вы пытаетесь повлиять на это. Если вы признаетесь себе, что это не в вашей власти, вас может ждать отчаяние.

– Да, именно так, – сказал староста. – Повлиять на это не в моей власти. А я пытаюсь. Значит, это бессмысленно?

Я пожал плечами.

– А зачем я избил его?

– Вы избили не его, – сказал я. – Вы избили самого себя: вам самому хочется наплевать на все принципы, броситься на землю и с огромным наслаждением съесть все эти крошки.

Староста молчал.

– Мне очень жаль, что я разозлился на этого парня.

– Вы разозлились не на него.

– А на кого же?

– Гнев на заключенного – это ваш гнев на эсэсовцев. Вы перенаправили свой гнев.

– Зачем?

– Эсэсовцы опасны, гневаться на них нельзя. А молодой заключенный безопасен, гневаться на него можно.

Мне кажется, он меня понял – после нашего разговора он перешел к нарам избитого, сел рядом с ним, и они еще долго о чем-то говорили.

Рихард

Светило солнце, дул свежий ветер; наше оружие при каждом шаге долбило нас по ногам. Мы шли по просторному пустырю в сторону футбольного поля.

– Мяч не забыли? – спросил Георг.

– Нет, вот он, – Хорст показал футбольный мяч, который нес под мышкой.

Наклонившись к земле, Георг сорвал травинку и со смехом стал совать ее в рот Хорсту.

– Отстань! – отплевывался Хорст.

– Не упрямься, малыш! – уговаривал его Георг. – Это же от чистого сердца! Я же знаю, что ты обожаешь вегетарианское – с тех пор как в прошлой жизни был коровой.

Хорст схватил Георга за шею, вырвал у него соломинку, стал впихивать ему самому.

– Сам жри свое вегетарианское! – кричал Хорст. Георг уворачивался, смеялся, и я смеялся тоже: с ними намного веселее, чем с чисто выбритыми старухами, или с Гюнтером, или с рабочими у конвейерной ленты.

На краю футбольного поля чуть не разгорелся скандал. Солдаты собрались кучкой, громко спорили, орали друг на друга. Мне было трудно что-либо разобрать – все говорили одновременно. Какой-то солдат схватил меня за рукав и потянул к себе.

– Пойдем, будешь в нашей команде! – сказал он.

Я растерялся: я не знал его. В ту же минуту меня схватил Георг.

– Эй, Клаус, оставь его, он наш! – крикнул Георг.

– С какой стати? – Клаус повернулся ко мне. – Ты с ними? Пусть новенький сам решает!

– Ты в какой команде будешь? – спросил меня Георг.

– Можно в вашей? – спросил я.

– Конечно! – сказал Георг и оттолкнул Клауса. – Слышал?

Клаус сразу ушел.

– Странно… – сказал я Георгу, пряча радость. – Вы ведь даже не знаете, как я играю.

– Какая разница, как ты играешь? – рассмеялся Георг. – Главное, что ты наш!

Георг похлопал меня по плечу. Я не мог сдержать счастливую улыбку.

– Спасибо! – сказал я. – Я постараюсь играть хорошо!

– Уж постарайся! – сказал Георг. – Дружба – это самое главное, пацан! Ты попал к классным ребятам, вот что я тебе скажу! А все потому, что ты сам классный парень!

Я знал, что концлагерь – не самое комфортное место на земле. Знал, что работать здесь будет трудно. Во время учебы вообще показалось, что вокруг меня будут одни звери – несмотря на то, что нормальные ребята на учебе все же встречались. Даже большинство ребят были нормальными. Я не представлял, как мы будем делать свою неприятную работу.

Нам объясняли смысл этой работы, показывали ее важность для Германии, ее почетность, но все равно я боялся, что будет тяжело. Мне всегда нравилось унижать людей, причинять страдания, мысленно убивать. В те минуты, когда на душе скребли кошки, это всегда помогало. Но я готов убивать именно мысленно: в виде игры.

Также непонятно, как мне удастся совместить работу в концлагере со своим недавним решением больше не обременять жизнь страданиями и сложностями – вроде бы я решил иметь дело с легкими немецкими девчонками, жить весело, пить пиво, но для этого больше подходила работа в какой-нибудь конторе или штабе. Неужели ко мне опять подло подкрадывалась старая потребность в страданиях?

Я снова вспомнил тот импульс радости, который недавно подарили мне Георг и Хорст. Я очень дорожил их дружбой. Георг любил сладкое, и накануне я купил ему в лавке дорогую коробку леденцов. А Хорсту я решил купить пива.

Дать Георгу леденцы я пока стеснялся – чтобы он не подумал обо мне какой-нибудь ерунды: они же сладкие, а сладкое мальчики друг другу не дарят. Поэтому леденцы я в конце концов съел сам, а Георгу тоже купил пиво – это выглядело более по-мужски.

На футбольном поле игроки гоняли мяч. Но игроками были не солдаты, а заключенные в полосатых робах. Одна команда – в полосатых шапочках, другая – без. Один из заключенных вырвался вперед, повел мяч к воротам противника, но не встретил никакого сопротивления – все соперники находились в другой части поля.

В этот момент послышался выстрел. Заключенный, который вел мяч, упал замертво. Мяч выкатился у него из-под ног. Подбежали его соперники. Оставив умершего без внимания, они подхватили мяч и как ни в чем не бывало повели его к противоположным воротам.

Мы сидели на возвышении. Все солдаты напряженно следили за игрой.

– Отличная работа, Георг… – тихо сказал Хорст.

Георг, не отрывая напряженного взгляда от поля, быстро передал дымящееся ружье Клаусу.

– Ваш ход, соперник… – сказал он.

Клаус проигнорировал ружье. Тогда другой член команды Клауса – Алоиз – схватил ружье и сразу же прицелился в ведущего игрока команды соперников.

– Клаусу ружье не давайте, – пробормотал Алоиз, не отрываясь от прицела. – Он все равно никогда не стреляет.

Я бросил на Клауса короткий заинтересованный взгляд: он продолжал молча следить за игрой.

Заключенные, сидевшие в качестве запасных у края футбольного поля, утащили убитого, положили его на траву около себя. Игра продолжалась: лидер команды соперников вел мяч к воротам, а Алоиз продолжал вести лидера в своем прицеле.

– Если Клаус не стреляет, зачем вам такой игрок? – насмешливо спросил Георг.

– Не твоя команда – не твое дело, – сказал Алоиз. – Клаус у нас себе на уме. Имеет право быть таким, как хочет.

Я снова бросил заинтересованный взгляд на Клауса.

Алоиз выстрелил, но промазал.

Ведущий игрок, оставшись живым, продолжил вести мяч к воротам противника и, обойдя пару соперников, забил гол.

Команда Георга и Хорста взвилась от восторга. Все кричали «ура!».

– Этот гол не считается! – в злобе закричал Алоиз Георгу. – Ты меня отвлекал! Это из-за тебя я промазал!

– Да брось, ты всегда мажешь! – добродушно возразил Георг.

– Что? Я всегда мажу? На, смотри! – Алоиз прицелился и стал расстреливать одиночными выстрелами заключенных, остававшихся на поле. – Ну? Чего молчите? Кто мажет?

Стремясь остановить его стрельбу, Георг и Хорст навалились на Алоиза.

– Ты рехнулся? – закричал Георг. – Тебе был разрешен только один выстрел! Ты убил всех!

– Пока крематорий не построен, я имею право тратить на них пули в любых количествах! – кричал Алоиз.

– При чем здесь пули? – кричал Хорст. – Ты испортил нам игру! Кем нам теперь играть?!

Сидевшая в резерве группа заключенных под руководством стоявшего внизу солдата стала утаскивать мертвых с поля. Через некоторое время игра возобновилась, и ружье протянули мне.

– Не бери пример с этого идиота, – сказал Георг. – Он нарушил правила: у тебя только один выстрел. Только один, ты понял?

Я кивнул, взял ружье. Оно оказалось особенно тяжелым.

В прицеле я увидел идущую на поле игру. Заключенные бегали с мячом. Я выбрал ведущего игрока и стал стараться, чтобы он не выбегал из поля зрения прицела.

– Ну, чего медлишь? – волновался Георг. – Он сейчас забьет нам! Стреляй!

Моя рука задрожала. Капли пота выступили на лбу, потекли на глаза и стали мешать видеть. Я вытер их и опустил ружье.

– Не могу… – сказал я.

Сидевший в стороне Клаус повернул голову, задержал на мне внимательный взгляд.

– Ты шутишь, новенький? – сказал Георг, сдерживая злобу. – Ты с ума сошел?

– Черт, они сейчас забьют нам! – в истерическом отчаянии закричал Хорст. – Быстрее!

В этот момент мяч влетел в ворота. Алоиз вскочил с места и начал прыгать как заведенный:

– Гооооол! Гооооол!

– Из-за тебя! – зло прошипел Георг и дал мне кулаком в лицо. Следом подскочил Хорст: он совершенно не владел собой. В ярости они начали избивать меня.

– Скотина! – кричал Хорст. – Из-за тебя мы продули!

Я был совершенно не готов к этому и даже не успел встать со скамейки – продолжал сидеть, закрывая руками лицо от ударов Хорста и Георга. Глядя на это избиение, Алоиз добродушно смеялся.

– Давайте, давайте… – приговаривал он. – Чем сильнее отлупите этого беднягу, тем больше шансов, что время открутится назад и вы победите.

Я думал, они сделают из меня отбивную котлету, но на помощь пришел Клаус – он оттолкнул Георга, а затем мощно ударил Хорста кулаком в челюсть.

Хорст отлетел, грохнулся на спину. Георг бросился на Клауса. Оправившись от удара, Хорст вскочил и тоже бросился на Клауса.

Вдвоем они повалили его на землю. Я понял, что, несмотря на мою любовь к новым милым друзьям, надо срочно защищать Клауса. Я бросился на Георга, навалился на него, стараясь стащить с Клауса, но в этот момент появился старший офицер.

– Прекратить! – закричал он.

Однако дерущиеся не слышали его. Другие солдаты бросились к нам и быстро разняли.

– Построиться! – скомандовал офицер. – Что здесь происходит? Учтите, все, кого я здесь обнаружил, будут наказаны! Если вам было приказано расстрелять отбракованных заключенных, их надо было расстреливать, а не футболом развлекаться! Кто придумал эту дурь?

Рядом со мной в строю оказался Георг. Он приблизил ко мне искаженное ненавистью лицо и прошептал:

– Предатель.

* * *

Белый дым тонкой струйкой поднимался вверх в лунном свете. Я и Клаус сидели в темноте на ступеньках казармы. Клаус курил.

– Не люблю, когда из людей делают игрушки… – сказал Клаус. – Человеческая жизнь – это не развлечение.

– Мне было трудно выстрелить, – сказал я. – Мне казалось, что я подружился с этими ребятами… Но теперь они меня ненавидят.

– Ерунда… – усмехнулся Клаус. – Я помогу тебе выжить среди этих шакалов. Они примитивны.

Сзади послышались шаги. Мы с Клаусом замолкли. Из казармы вышел Георг. Оглядевшись в ночной темноте и никого не заметив, он стал мочиться на дождевую бочку. Закончив дело, он стряхнул последние капли, повернулся обратно к казарме и тут заметил нас с Клаусом.

– А, вот вы где? – усмехнулся он, пряча член. – Секретничаете?

– Туалеты для кого построили? – сказал Клаус. – Теперь я понимаю, откуда здесь эта вонь.

– Учти, предатель, – сказал Георг, глядя на меня, – ты не всегда будешь под защитой Клауса. Мы еще поквитаемся с тобой.

Георг ушел в казарму. Я понял, что обе бутылки пива тоже разделят судьбу леденцов; а может, одна из них достанется Клаусу.

Аида

Нас раздели и поставили строем на открытой территории в женской части концлагеря. Если нас раздели только для того, чтобы нарядить в полосатую одежду, необязательно было делать это на улице, на виду у заключенных-мужчин, маршировавших за забором, и охранников на вышках. Одежду выдавали на складе, мы могли бы раздеться прямо там. Возможно, нас хотели унизить. От этой мысли становилось легче – появлялась логика.

Если удавалось найти логику, это помогало жить. Папа часто повторял чью-то фразу о том, что если у человека есть «зачем», он преодолеет любое «как». Если становилось ясно, что меня раздели, чтобы унизить, то переставало волновать, что меня раздели.

Эмоции умерли, включился разум. Отныне не имело значения, что со мной делают и что я при этом чувствую. Мир получил право делать со мной все что хочет, но с обязательством предъявить «зачем». Если объяснения не находилось, я придумывала его сама.

Мимо нашего строя прохаживалась надзирательница в сопровождении женщины-капо. Обе внимательно осматривали каждую из заключенных: некоторых выдергивали и вталкивали в другой строй – там переминались с ноги на ногу старые и больные.

Мама стояла рядом со мной. Надзирательница выдернула ее из строя и втолкнула к отбракованным. Меня не тронули.

– Мама! – крикнула я, когда ее повели прочь.

Мама обернулась и очень спокойно сказала:

– Дальше без мамы. Ты справишься.

Их увели за колючую проволоку – в другой сектор лагеря. Я осталась одна. Больше я маму никогда не видела.

«Дальше без мамы. Ты справишься…» Это было совсем не то, что мне в тот момент требовалось. Я не хотела справляться сама… Я хотела, чтобы и дальше все было с мамой.

Теперь, когда вместо мамы пустота, я заметила, что внутри меня возникло новое существо. Оно было доброе, теплое, ласковое. Оно и стало мне мамой.

Раньше, когда мама была рядом, вечером после тяжелого трудового дня мы ложились спать в бараке, я закрывала глаза и засыпала. А теперь какой-то голос ласково говорил: «Ложись, моя доченька, моя золотая, ты устала, тебе хочется спать, ты ложись поудобнее, а я обниму тебя и укрою».

Эта игра в дочки-матери была мне необходима, она меня спасала. Я снова чувствовала себя маленькой, любимой и была рада, что мама меня защищает.

Куда увели маму – об этом я старалась не думать. Фантазии на эту тему угасали. Нежный голос заботливо говорил мне: «Тебе не надо об этом думать: это не для тебя, тебе рано, не по возрасту».

Когда я сидела в грузовике возле нашего дома или ехала в товарном вагоне, было радостно, что я стала взрослой: нравилось ощущать свою силу, распоряжаться, принимать решения. Но теперь, когда мамы не стало, я рухнула обратно в ребенка, и мне понравилось быть в этой роли.

* * *

Вспомнился Рихард. Когда я познакомилась с ним, он был сиротой: мама умерла, с папой ничего не ясно. Теперь, когда и у меня не стало мамы, а с папой тоже было неясно, я лучше понимала Рихарда. Каково ему было тогда?

Чтобы лучше понять Рихарда, его тоску, злобу и одиночество, мне понадобился концлагерь.

Получалось, что я стала заключенной концлагеря только сейчас, а он был им всегда. Но кто выстроил вокруг него колючую проволоку с вышками? Там, посреди Берлина – прекрасного милого города, по которому ходят благополучные девочки со скрипичными футлярами и звонко постукивают каблучками. Благополучные берлинцы не замечают, что заключенные концлагерей ходят среди них в полосатых робах по тем же улицам. Может быть, не случайно эти заключенные невидимых концлагерей становятся потом нашими охранниками в концлагерях реальных?

Рихард

С оружием в руках я и Клаус шли по грунтовой дороге, проложенной через лес.

– Много ягод в это лето, – сказал Клаус. – Мама из них варенье делает.

Он на ходу срывал ягоды, ел, а некоторые, казавшиеся ему самыми вкусными, вкладывал мне в рот. Я смеялся, отворачивался, но он заставлял, так что приходилось глотать.

Ягоды были очень вкусными. Вначале было неприятно, что кто-то лезет своими руками ко мне в рот, пусть даже со вкусной ягодой. Хотелось не смеяться, а оттолкнуть его.

Мне вспомнилось, как мама впихивала в меня еду, а если я не хотел, злилась, кричала и замахивалась ложкой. Но я решил, что Клаус – это все же не мама: он простой крестьянский парень из многодетной семьи, где ни у кого не было своей комнаты, где все спали по лавкам в общем пространстве и не слишком-то считались с индивидуальностью каждого. Откуда ему понять городского пацана?

В конце концов, в простой заботе Клауса обо мне было что-то трогательное, искреннее и даже отцовское – он ведь мог и сам съесть эти ягоды, нисколько обо мне не думая.

В угоду зарождающейся дружбе я решил подавить физическое отвращение к прикосновению его грубых крестьянских пальцев к моим нежным городским губам: в конце концов, если это для меня так важно, я всегда мог сказать ему о своем неприятном чувстве и позже – зачем говорить об этом прямо сейчас?

Мы продолжали идти по дороге, он находил для меня все новые и новые ягоды, бросал на меня веселые взгляды, его твердые грубые пальцы продолжали лезть ко мне в рот, но я и сейчас ничего не говорил ему. Мое раздражение и злоба нарастали, но вместе с этим нарастал и запрет отвергать Клауса. Откуда он взялся, мой внутренний запрет?

Наверное, если бы я в тот момент спокойно проанализировал то, что со мной происходит, то обнаружил бы, что теплое, заботливое, отцовское отношение ко мне Клауса требовало расплаты – я должен быть для него хорошим, не расстраивать, принять, молчать, терпеть.

Доктор Циммерманн впоследствии сказал, что, когда после игры в футбол я почувствовал себя отверженным и одиноким, знакомая тоска начала заполнять сердце привычной пустотой, холодом и чернотой огромного чердака. И тогда я вдруг услышал голос с небес, который сказал: «Я помогу тебе выжить среди этих шакалов».

С этой фразы Клауса и началось его отцовство надо мной. А когда возникает отец, сразу же возникает страх потерять его. Этот страх властно требует терпеть и быть удобным. Вот и ответ на вопрос о чьих-то пальцах у меня во рту.

* * *

Мне вспомнилось, что рассказал мне однажды Тео – в ту ночь, когда мы сидели у него в комнате после приключений в оранжерее. Отец к тому времени уже ушел спать. Тео лежал в своей кровати и потирал на шее след от веревки. За окном наметились первые признаки рассвета. Со всех полок и шкафов на нас смотрели трогательные детские игрушки, когда-то спасенные Тео из цепких лап злой Рогнеды.

Я развалился напротив Тео на диване. За окном покачивалась голая черная ветка. Тео в ту минуту считал меня своим другом и был полностью открыт: во-первых, я только что спас ему жизнь. А во-вторых, я для него больше не опасен – я уже не был ни злодеем, ни конкурентом, ведь пару часов назад Тео договорился с отцом, что меня вышвырнут из дома, и до тех пор, пока за мной не захлопнулись тяжелые дубовые двери, нам больше ничто не мешало быть настоящими любящими братьями и искренними друзьями.

Тео испытывал ко мне чувства дружбы, тепла, братства, вины и благодарности и зеркально приписывал мне те же ответные чувства. Не зная, что я все слышал, Тео не мог предположить, что тот, кто сегодня спас ему жизнь, не питает к нему никаких дружеских чувств. Согласитесь – глупо ожидать дружеские чувства от того, с кем только что обошлись как с Куртом.

Тео рассказал мне в ту ночь о детстве Курта – о том эпизоде, когда, вернувшись с похорон отца, маленький Курт был изнасилован дядей.

Вспомнив об этом сегодня, когда мы с Клаусом шли по лесу и он кормил меня ягодами, я подумал, что если дядя Курта в обмен на драгоценную отцовскую защиту предлагает мальчику немного потерпеть какие-то странности, которые дяде почему-то нравятся, то почему бы не потерпеть, тем более что физическая боль, причиняемая дядей, – ничто в сравнении с болью пустоты, одиночества и ненужности, которые дядя исцеляет своим присутствием. Прекрасная сделка для маленького Курта.

* * *

Разумеется, если бы вместе с маленьким Куртом в пустом холодном доме вдруг оказался я, тогда в ту же минуту я вспорол бы дядино брюхо своим рыбным ножом. Я сделал бы это настолько профессионально, что вдвоем с маленьким Куртом мы бы потом до самого рассвета таскали к ближайшему оврагу ведра с теплой дымящейся дядиной требухой – на радость ночному лесному зверью.

Трудолюбивый маленький Курт, деловито заляпанный с головы до ног дядиной кровью, напоминал бы мне малолетнего убийцу по имени Тоби из старой и милой детской сказки про Суини Тодда, вроде бы жившего в девятнадцатом веке в Лондоне. Мы дружно и слаженно работали бы с ним до самых соловьиных трелей, и к первым ласковым лучам утреннего солнышка мы уже полностью очистили бы дом от любых следов, которые могли оставаться как от дяди, так и от трогательных попыток его отцовства.

Мне нравилось фантазировать об этом, потому что мысленно мстить за маленького Курта мне было гораздо легче, чем защищать себя от Клауса.

Мои фантазии не имели ничего общего с возможной реальностью – маленький Курт мог не принять моей помощи. Он бы не дал в обиду своего благодетеля. Вдвоем с дядей они зарезали бы меня моим же ножом. И тогда не с дядиной, а с моей требухой они бы таскали ведра к оврагу до самого рассвета.

То, что заставляло маленького Курта терпеть грубые руки дяди, заставляло и меня терпеть грубые пальцы Клауса. Буду ли я вести себя как маленький Курт, если Клаусу в этом лесу захочется от меня чего-то еще?

* * *

– А зимой я это варенье воровал! – со смехом вспомнил Клаус. – Залезал в банку большой ложкой, а когда банка заканчивалась, прятал ее за другими!

Я тоже рассмеялся – и чуть не споткнулся о торчащий из земли корень дерева. Я удержал равновесие, на ходу поправил автомат, висящий на плече, бросил взгляд на строй женщин-заключенных, шедших впереди нас, – мы вели их на разбор кирпичей из разрушенного бомбой лесного дома.

Клаус задержался взглядом на одной из заключенных – она шла последней, рядом с нами.

– Смотри, совсем еще девочка… – сказал он тихо и печально.

Я тоже бросил взгляд на эту девочку, но не увидел ничего особенного – таких в лагере множество. Клаус глянул далеко вперед, убедился, что командир чем-то занят, склонился к девочке и тихо спросил:

– По-немецки понимаешь?

Девочка кивнула. Воспользовавшись тем, что мы шли последними, Клаус вдруг толкнул ее в заросли.

– Сиди здесь, пока я не приду… – быстро сказал он. – Уйдешь, жители деревни сдадут тебя. Я знаю, где тебя спрятать.

Я в потрясении смотрел на Клауса. На моем лице почти ничего не отразилось, но этот парень совершенно точно вызвал мой восторг.

Я оглянулся. Сжавшись, как мышка, девочка осталась сидеть в зарослях – она испуганно смотрела сквозь ветки на строй заключенных, уходящих вперед. Я улыбнулся и радостно подмигнул ей. И в ту же секунду получил ощутимый подзатыльник от Клауса. Уловив смысл подзатыльника, больше я не оглядывался.

Клаус ускорил шаг, ушел вперед, я отстал и шел чуть сзади. Я смотрел на его крепкую крестьянскую спину, и радость переполняла меня. Я вспомнил случай, который произошел однажды в отцовском офисе. Я был чем-то очень раздражен в тот день, поэтому плач еврейского подростка в соседнем кабинете показался мне особенно нестерпимым.

Я заглянул туда, чтобы его утихомирить, – он не давал сосредоточиться. Шанца в кабинете не было. На полу в очередной раз лежали чьи-то ноги. Я видел только ноги – не хотел видеть шире, мое зрение услужливо сузилось и стало почти тоннельным.

Около ног плакал подросток – ему было лет одиннадцать. Он противно размазывал по лицу слезы и сопли, чем разозлил еще больше – я терпеть не мог сопли и не прощал их никому.

Я схватил подростка за воротник и повел по коридору. Я хотел спустить его в подвал, чтобы его пристроили там в камеру к другим заключенным: подальше от отцовского кабинета. Но когда мы спустились по лестнице и проходили мимо черного хода, дверь на улицу оказалась открыта – через нее солдаты проносили ящики с документами.

Повинуясь какому-то злому импульсу, я потащил мальчика на улицу, грубо провел через двор, завел за угол и толкнул в спину: «Беги!» Мальчик сразу же перестал плакать. Он растерянно смотрел на меня, но не двигался. Я зло толкнул его снова, и только тогда он убежал. Пока бежал, продолжал растерянно оглядываться.

Самое интересное, что никто о нем потом даже не спросил. Очередная овца, вытащенная из огня. Очередная девочка, спрятанная в зарослях. Нет, ни то, ни другое – просто моя нетерпимость к соплям и крику.

Аида

Нас завели в большое помещение склада. Там уже были женщины – голые, как и мы: они надевали полосатые робы. Мы встали в очередь. Размеры не подходили, женщины интенсивно менялись между собой. Наконец подошла моя очередь. На мне полосатые робы закончились. Я оглянулась к капо.

– Чего вылупилась? – сказала капо. – Голые будете ходить, вам понятно? Чего стоите?

Мы растерянно переглянулись. Голыми невозможно ни работать, ни просто жить.

– А в своей старой одежде остаться нельзя? – спросила я и сразу же получила ответ палкой по спине.

Когда-то давно папа садился рядом со мной у камина и от нечего делать начинал рассказывать что-нибудь о человеческой природе. В частности, он говорил о том, что, общаясь с человеком, наибольшую часть информации мы извлекаем из невербального взаимодействия, а не из диалога. А у животных невербальное взаимодействие – это почти все сто процентов общения.

В этом смысле концлагерь относился больше к животному миру: удар палкой, который получила моя спина, был нисколько не вербальным. Если воспринимать концлагерь не как аномалию, не как странный и неправильный курьез, а как необходимую, закономерную и неизбежную данность нашей цивилизации – а я убеждена, что воспринимать его надо именно так, – то получалось, что мы на всех парах мчимся к тому времени, когда человеческая речь отомрет за ненадобностью.

Для выражения чувств и эмоций – например, для восхищения оперной арией или для признания в любви – нам скоро нужна будет всего лишь палка. Мы все будем ходить с палками и все чувства будем выражать с их помощью.

К счастью, скоро внесли огромную охапку гражданской одежды и бросили к нашим ногам. Мы подбежали и стали выбирать подходящее.

Я была счастлива – ведь ясно предвидела, что обязательно случится что-нибудь хорошее и без одежды не останусь…

В тот день, когда мы выходили из вагона, папа незаметно сунул мне в руку маленькую темно-зеленую коробочку, которая всегда стояла у него в Берлине на прикроватной тумбочке. Он передал ее молча, всего лишь встретившись со мной взглядом. Я без слов понимала смысл этой коробочки, ведь я знала, что внутри…

Эта история произошла, когда папе было лет шесть. Он и другие дети играли во дворе, когда кто-то из взрослых сказал им, что не все листки клевера состоят из трех лепестков – иногда, очень редко, встречаются и четыре. Считается, что такие листочки приносят счастье.

Услышав про счастье, дети вдруг побросали игрушки и как обезумевшие бросились искать редкий листочек. Никто так и не смог его найти. Вскоре дети вернулись к своим играм. И только шестилетний папа остался искать. Он искал упорно, небо уже темнело, начал накрапывать дождик, взрослые сказали ему идти в дом, но он не послушался – все искал и искал. Для шестилетнего мальчика это оказалось почему-то очень важным – во что бы то ни стало найти удивительный листочек, который принесет всем счастье…

Мальчик искал долго, стемнело уже совсем, взрослые над ним смеялись, но мальчик упрямо продолжал искать – теперь уже с раздобытым где-то фонариком, под каплями дождя. К сожалению, листочки ему попадались только обычные, а тот, особенный, драгоценный, так и не попался.

Мальчик расстроился. Он чуть не плакал. Его отцу стало жалко сына, и он сочувственно сказал: «Оставь. Не ищи больше. Никогда ты не найдешь его».

Но мальчик не поверил отцовской мудрости – он продолжил поиски, и через некоторое время луч фонарика неожиданно выхватил из темноты мокрый листочек – у него были прекрасные свежие лепестки, и их было четыре!.. Мальчик не поверил своим глазам. Он сорвал этот листочек и побежал к папе.

– Я нашел нам всем счастье! – сказал он и вдруг разрыдался. Его папа не понял бурных слез и обнял сына, чтобы успокоить…

Мой папа засушил этот листочек, еще будучи мальчиком… С тех пор он десятки лет бережно хранил его в темно-зеленой деревянной коробочке. Каждый раз, когда я оказывалась в отчаянии и не знала, что делать, он подходил ко мне и молча открывал ее. Я смотрела на листочек и понимала, что хоронить надежду еще рано.

– Никогда ты не найдешь этот листочек, – сказал ему его папа.

Что заставило отца сказать это сыну? Может, его папа сам не нашел в своей жизни такой листочек? И теперь просто не верит, что это возможно?

Интересно знать, что я сама скажу будущему ребенку – если у меня будет будущее, а в нем ребенок, и если он будет искать такой листочек. Наверное, так: «Знаешь, такой листочек встречается очень редко. Ты можешь и не найти его. Но ты не расстраивайся – твой листочек все равно где-то есть. Твое счастье ждет тебя».

Я тогда еще не знала, что будущее у меня все-таки будет. И ребенок в нем тоже будет… Но этих слов он не услышит.

После того как папа передал мне на выходе из вагона темно-зеленую коробочку, она просуществовала совсем недолго: вскоре ее у меня отняли и отбросили – нам не полагалось ничего иметь.

Впрочем, листочек этот я уже видела, о его существовании знала, и для того чтобы верить в лучшее, вовсе не требовалось физическое присутствие коробочки в моих руках. Образ листочка жил во мне, напоминал о том, что удача обязательно будет, и удача случилась – нам принесли огромную охапку теплой гражданской одежды.

Мы бросились выбирать. К сожалению, я не оказалась слишком расторопной: кому-то досталось зимнее пальто, кому-то – рваная теплая куртка, а мне – полупрозрачное черное вечернее платье до пят с грязно-белой обвисшей розой и открытой спиной.

– Я должна это надеть? – спросила я.

В ответ моя спина получила новую порцию невербального взаимодействия, которое можно было истолковать как «да, мадемуазель, не сомневайтесь, это платье будет вам очень к лицу».

Рихард

Женщины под нашим надзором вынимали кирпичи из кладки разрушенного лесного дома. Мы с Клаусом стояли в охране, когда подошел озабоченный командир.

– Своих посчитал? – спросил он Клауса.

– Да, – невозмутимо ответил Клаус. – Все сошлось.

Командир нахмурился – у него, видно, что-то не сходилось.

– Командир, можно нам отлить? – попросил Клаус.

Командир кивнул, сам заняв пост вместо нас.

– Побыстрее! – сказал он.

Мы с Клаусом поспешили в лес…

Аида

Нас выстроили на территории в женской зоне. Большинство было в полосатых робах, а несколько женщин – в гражданских пальто и куртках. Я же в длинном, до земли, вечернем платье с грязно-белой розой и открытой спиной казалась себе по-настоящему голой.

На ногах у меня были грубые старые истрепанные ботинки – они плохо сочетались с платьем. Мимо прошли двое солдат. Они скользнули по мне взглядом, переглянулись, посмеялись.

Когда я поняла, что привлекаю к себе внимание, стало по-настоящему страшно. Больше всего я мечтала сейчас спрятаться в лагерных серо-белых полосках – они были так прекрасны своей одинаковостью, так уравнивали наши шансы на плохое, так размывали границу между мною и всеми. Любое маленькое индивидуальное качество эти полосы легко топили в общем огромном безликом количестве.

Сейчас, когда я стояла в строю белой вороной, а точнее – черной среди полосатых, я вообще не понимала, как осмеливаются люди в обыденной жизни отличаться друг от друга – всем, в том числе и одеждой. Ведь это так опасно: они же делают себя такими уязвимыми, такими заметными. Почему они не боятся одеваться так, чтобы виден был каждый?

Мне кажется, в эту минуту я поняла людей, которые стремятся соответствовать моде, господствующему стилю, стандарту. Папа однажды сказал, что норма в обществе существует только для того, чтобы люди боялись ей не соответствовать.

Я была согласна с ним, но считала, что люди боятся недостаточно. Чтобы бояться в необходимой мере, им надо просто прокатиться в концлагерь. Надо попробовать на своей спине палку. Или ощутить на себе взгляды солдат, которым можно все.

Я часто встречала среди людей эту логику: со мной ничего не случится, потому что я – как все. Имелось в виду – ну не может же что-то плохое случиться вдруг со всеми сразу? Если я – как все, то почему что-то плохое должно случиться именно со мной?

Люди думают, что остроклювая птица зла не спикирует с неба и не выхватит жертву, если не сможет увидеть ее – то есть отделить от фона, состоящего из других потенциальных жертв. Те, кто так думал, одушевляли зло и наделяли его способностью видеть, различать, рассуждать – то есть способностью, которой обладали сами будущие жертвы, но которой вряд ли обладало зло.

Люди были правы лишь в том, что плохое случается с каждым индивидуально. С того момента, как плохое случилось, судьба перестает быть всеобщей: она сразу же становится индивидуальной. Лишь в этот момент, не раньше, человек наконец понимает, что никакой всеобщей судьбы не существует.

* * *

Пришедшая на водопой зебра видит притаившегося льва, но думает, что она не зебра, а общая масса. Но лев утащит не общую массу, а конкретную зебру – отдельную и индивидуальную.

Что интересно, оставшиеся зебры в этот момент даже не убегут: они продолжат стоять у водопоя и верить, что они общая масса.

Если у какой-то из оставшихся зебр вдруг возникнет беспокойство, она просто сравнит свои полоски с полосками окружающих, не увидит никаких отличий, и это сразу же ее успокоит. Зебра в очередной раз решит, что она нисколько не индивидуальность, а абсолютная общая масса. Тревожная зебра от этих мыслей повеселеет, вздохнет полной грудью и почувствует, как отлегло от сердца.

В то же время зебра, утащенная львом в кусты, может даже попытаться доказать льву, что он ошибся – произошло недоразумение, чудовищная ошибка, ведь она вовсе не зебра, а часть общей массы. Но у нее ничего не получится – лев легко докажет ей обратное.

Лев, например, скажет: смотри, вот мои зубы, а вот ты. Сейчас я погружу их в твое горло, и если умрет вся общая масса, то ты права. А если умрешь только ты, то прав я.

И только тогда глупая зебра окончательно поймет, как на самом деле устроен мир. Но будет поздно.

Стоя в строю в вечернем платье, я вдруг физически ощутила кожей, что вся защита, которую обеспечивает зебрам их всеобщая полосатость, – это полнейшая иллюзия: защиты нет.

Получалось, что не стоит слишком трястись от страха, что мне не хватило полосатой робы. Не нужно бояться отличаться, не нужно пытаться спрятаться. Моя наивная попытка спрятаться за полоски была похожа на попытку стать блондинкой. А также на попытки папы в любой мелочи выглядеть подчеркнутым немцем.

Впрочем, когда на нашей двери в Берлине нарисовали шестиконечную звезду, он нисколько не потрудился стереть ее. Думаю, он не стирал ее именно потому, что ощущал себя немцем – немцы ведь звезд не стирают. Звезда на двери немца – непонятное недоразумение, ошибка, абсурд, ее ведь просто не может быть.

Каждую осень к нашей двери прибивало опавшую кленовую листву. Листья были желтые и, если считать с черенком, то шестиконечные. Такую листву в одинаковой мере прибивало к дверям как евреев, так и немцев – осень не видит в людях важной тонкой разницы, не различает еврейских дверей.

Наверное, папа воспринимал звезду на двери просто как осенний листок – немец же не станет отгонять от своей двери осенние листочки, вдруг почему-то испугавшись, что его заподозрят в еврействе.

Впрочем, это была всего лишь моя догадка. А еще я вдруг поняла, чем отличается изгойство евреев Германии от изгойства чернокожих в Америке. Чернокожие не могут в зависимости от ситуации менять цвет: их черная звезда пришита к ним всегда – даже когда неудобно или опасно.

Роза, как я уже упоминала, была на моей груди грязно-белой и обвисшей. Я пыталась расправить ее пальцами, освежить, но ничего не получалось. Почему мне так важно было, чтобы эта роза выглядела красивой? Я понимала, что когда-то эта роза такой и была – белой, свежей, хрустящей. Должно быть, на нее просто наступил чей-то солдатский сапог, когда платье еще лежало на земле во время сортировки вещей из чемоданов новоприбывших…

Возможно, я носила платье той, кого уже не было в живых. Это напомнило мне большой пиджак Рихарда – тот тоже не любил его и всегда считал, что это пиджак умершего. Рихард очень страдал, когда ходил в нем по своему берлинскому концлагерю.

Сейчас я хотела только одного – во что бы то ни стало расправить эту розу. Роза воспринималась мною как знак жертвы. Обвисшая, сломанная, болтающаяся на груди, она приглашает любого, кто на нее посмотрит, сломать и растоптать меня тоже. Когда люди видят жертву, это воодушевляет их к нападению. И тогда становится гораздо труднее защитить себя. Я не хотела, чтобы меня воспринимали жертвой. Я попыталась вообще оторвать розу, но она сидела не менее крепко, чем хорошо пришитая желтая звезда. Почему эти нитки всегда так крепки?

Рихард

Мы с Клаусом шли по лесной дорожке, уходя все дальше от разбираемого на кирпичи разрушенного дома. Клаус радовался, что командир отпустил нас. У зарослей Клаус остановился, оглянулся, подмигнул мне, раздвинул ветки, увидел испуганное лицо девочки.

– Молодец, что не сбежала… – тихо сказал он.

С треском ломая ветки, Клаус сделал шаг в заросли. Треск оказался так громок, что я испуганно оглянулся. Но Клауса он не волновал. Он схватил девочку за волосы, повалил на землю, зажал ее рот рукой, отстегнул и отбросил ремень и кобуру, начал быстро расстегивать штаны.

– Этот дурацкий запрет на отношения с еврейками… – сказал Клаус, суетливо оглянувшись ко мне. – Приходится в лесу все делать… Готовься, ты после.

Я в волнении отвернулся, чтобы не видеть того, что происходит сейчас внизу. Но скоро не выдержал. Клаус насиловал девочку, вонзив нож ей в живот. Его рука была в крови, возбужденный Клаус криво улыбнулся.

– Все равно ей умирать, – сказал он. – Когда им больно, это совсем другое, сейчас попробуешь.

Меня тряс озноб – это была знакомая тряска, как тогда на пожаре: я не хотел из-за какой-то паршивой овцы сгореть заживо в том сарае, но мысленно уже входил в огонь и задыхался в дыму.

Дрожащими руками я поднял с земли кобуру Клауса. С трудом расстегнул ее. Достал его пистолет. Щелкнул затвором. Услышав щелчок, Клаус обернулся. Он растерянно посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – мои пальцы сжались, пистолет дернулся. Клаус медленно отвалился от девочки, упал на спину, из его головы стала растекаться красная лужа. Эхо все еще разносило в лесной тишине звук выстрела.

Девочка, держась за окровавленный живот, умоляюще смотрела на меня. Она захлебывалась кровью. Я направил пистолет ей в голову.

– Спасибо… – прошептала она.

Моя рука сделала новый выстрел. Мои уши почему-то не слышали его. Девочка откинулась на спину и больше не шевелилась. Ее глаза стали цвета неба. Я видел ее завернутое запястье, и оно было такое же тонкое и беспомощное, как у Аиды.

В голове у меня звенело, хотелось кричать так, чтобы разорвать этим криком весь мир. В глазах стало горячо. Сзади послышался треск веток. Я оглянулся. На поляну через заросли продирались командир и несколько солдат.

Командир увидел мертвую заключенную с раздвинутыми голыми ногами; меня с пистолетом; мертвого Клауса со спущенными штанами. Среди солдат находились Георг и Хорст. Командир смотрел на меня.

– Она выхватила у него пистолет… – сказал я. – И выстрелила. Я отнял у нее пистолет и застрелил ее.

Командир молчал. Он видел, что кобура Клауса отброшена в сторону, к моим ногам. Значит, девушка не могла выхватить у него пистолет. Получалось, что я рассказал не так, как было на самом деле. Командир бросил долгий взгляд на меня. Я не выдержал его взгляда, опустил голову.

– Унесите, – сказал он.

Солдаты взяли Клауса и потащили к дороге.

Лицо Георга оказалось прямо напротив моего. Он криво усмехнулся и прошептал:

– Кто-то остался без защитничка?..

Аида

Вечером я сидела на своих нарах в нашем бараке и зубами – ножницы никто бы мне не дал – отрывала низ платья, чтобы сделать его короче. Низ был мокрый и тяжелый от налипшей грязи и глины – вот почему его надо было отгрызть. Грязь забивалась в зубы, приходилось постоянно выплевывать ее.

Перед этим мои зубы уже проделали хорошую работу – им все же удалось расправиться с поникшей белой розой, и теперь я больше не ощущала себя жертвой, на которую судьбой предначертано наступить солдатским сапогом.

То, что материал платья оказался не слишком крепким и мои зубы легко справились, было огромной удачей, и эта удача, без всякого сомнения, заслуга волшебного клеверного листочка.

Когда платье было укорочено, наша капо провела по бараку двоих солдат. Солдаты рассматривали девушек, обменивались мнениями, советовались. Когда шли обратно, их взгляд остановился на мне.

– Эту… – сказал капо один из солдат.

Капо грубо схватила меня и поволокла в свою комнату.

Уже через полчаса в комнате капо один из солдат заканчивал насиловать то, что раньше было моим телом. Было совершенно ясно, что этого не могло бы сейчас происходить, если бы листочек клевера продолжал существовать. Разумеется, его маленькая темно-зеленая коробочка давным-давно с хрустом развалилась под чьим-то тяжелым солдатским сапогом, а счастливый листочек наверняка рассыпался на мелкие кусочки – он ведь был совсем сухим, хрупким и ломким после десятков лет бережного хранения.

Когда первый солдат закончил, второй – тот, что зажимал мне рот, продолжил вместо него. Капо стояла в дверях. Когда закончил и второй, они с ней расплатились: кажется, это были сигареты.

– Если расскажешь начальству, я застрелю тебя, – сказал ей второй солдат, застегивая штаны.

Оба вышли из ее комнаты. Капо подошла, участливо посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах искреннюю заботу и сочувствие.

– Иди к себе… – сказал она, помогая подняться.

Она помогла мне дойти до двери и мягко сказала:

– Ты им понравилась, а мне нужны сигареты. Так что придется потерпеть еще.

Рихард

Я стоял навытяжку в кабинете заместителя коменданта лагеря. Он хмуро смотрел на меня, потом поднялся, обошел меня, критически оглядывая со всех сторон. Я ощущал его явную неприязнь. После избиения в казарме мое лицо и руки были в свежих кровоподтеках, а левая рука – в гипсе.

– Да, здорово они тебя отделали… – сказал офицер. – Знаешь, вообще-то я не люблю новеньких, которые не способны ужиться со своими боевыми товарищами.

– Я не хотел ни с кем ссориться, – сказал я.

– Ладно, – сказал офицер. – Забирай свои вещи из казармы. Переводишься в другое подразделение. Благодари бога, что ты сын моего старого друга.

Так я получил уютную отдельную комнату. Она была совсем в другом здании – здесь с Георгом и Хорстом я не пересекался. Иногда мы виделись в столовой, но всегда издали – не приближались друг к другу.

После смерти Клауса они отметелили меня в казарме в ту же ночь, но после этого сразу же потеряли ко мне интерес – видимо, получили все, что им требовалось.

Когда выяснилось, что мне требуется еще и помощь в лазарете – этой же ночью мне наложили гипс, – я, наверное, перешел в их сознании в разряд калек – уже как следует наказанных.

Я в последнее время растерял всю свою былую мстительность; противостоять в казарме какой-то группе можно, только имея собственную группу. Я же остался совершенно один: ни друзей, ни приятелей, ни союзников.

В первые дни я начал заигрывать с Георгом и Хорстом: надеялся, что мы станем друзьями и у меня с их помощью начнется радостная и простая жизнь.

Главным критерием новой жизни я считал ее похожесть на жизнь остальных. Я не знал, как это, когда жизнь – как у всех, но некий образ веселого и беззаботного солдатского существования все же имелся.

Когда после игры в футбол план с Георгом и Хорстом провалился, я приклеился к Клаусу. Но с ним тоже ничего не получилось, и теперь я снова остался один.

В своей прошлой берлинской жизни я решал проблему одиночества общением с трупами: я им пел, с ними разговаривал. Здесь тоже были трупы – целый крематорий, он к тому времени был уже построен и работал круглосуточно. Но здесь все совсем не так, как в Берлине.

Во-первых, по должностному порядку я не мог позволить себе приходить ночью в крематорий и петь – вокруг всегда находились заключенные: они сочли бы меня сумасшедшим и рассказали бы об этом моим коллегам.

Во-вторых, берлинский морг был царством естественной смерти, не имевшей ко мне никакого отношения, а этот крематорий – царство насильственной смерти, причиной которой был и я тоже.

Вот почему здесь не могла жить музыка вечности и покоя – здесь жила музыка драмы, горя, отчаяния и катастрофы. Это в корне меняло ситуацию и сдвигало ее в абсолютно кошмарную сторону. Мое горло не могло петь песню своего одиночества в атмосфере ужаса.

Георг и Хорст избивали меня очень умело, это было первое подобное избиение в моей жизни. Я чувствовал себя беспомощным. Помню, что после того как они избили меня, я валялся на полу. Они присели неподалеку и закурили – у них оказались сигареты.

Интересно, что когда мое тело стало получать удар за ударом, оно словно перестало быть моим – в какой-то момент я даже боль перестал чувствовать.

* * *

Сейчас, когда я лежал в своей комнате, боль вернулась. Но даже с ней здесь было намного лучше, чем в казарме. Откуда-то из-за стены доносилась тихая нежная музыка. На стене висел домашний коврик с пасущимся в лесу оленем. Тихо тикали часы.

На вишневого дерева прикроватной тумбочке лежала моя книга «Страдания юного Вертера» – она была открыта на нужной странице, а поверх страницы на всякий случай имелась закладка. Рядом с книгой лежала конфета, а рядом с конфетой стоял стакан чая. Около стакана стоял черно-белый портрет мамы. Интересно, она посочувствовала бы, увидев сломанную руку своего сына? Или потребовала бы не распускать нюни и быть сильным?

Позавчера, когда я среди ночи вернулся в казарму из лазарета и осторожно уложил руку в новеньком гипсе на кровать, к моим нарам украдкой пробрался один из солдат. Я даже не знал его имени. Он выглядел худым и совсем юным – просто дитя. Его огромные глаза были полны слез. Внешне он напоминал мне меня самого в те годы, когда я ходил по улицам Берлина в огромном пиджаке, рассматривал птичек с красной головой и подпрыгивал на месте от каждого резкого звука.

Он сказал, что сочувствует мне – ведь я трагически потерял такого замечательного друга, как Клаус. Он говорил шепотом, потому что в открытую выражать сочувствие было нельзя – Георга и Хорста в казарме боялись. Я поблагодарил его.

Он сказал, что считает Клауса героем, погибшим на боевом посту в попытке предотвратить побег заключенной. А меня он считает тоже героем, ведь я пытался защитить Клауса – хотя и безрезультатно.

Я не знал, с какой целью этот парень несет свой бред. Абсолютно всем в казарме было известно, что Клаус принял героическую смерть с гордо спущенными штанами. Впрочем, не зная мотивов этого бреда, я не возражал, а просто – молча и с достоинством – принял от него свой героический титул.

Парень сказал, что смерть Клауса потрясла его – он чувствовал себя подавленным и сегодня вечером тайно от всех даже плакал. Теперь я понял, что ему от меня требовалось – сочувствие. Я предположил, что в смерти Клауса он увидел собственную – подобно тому, как я когда-то увидел собственную смерть в смерти Гюнтера. Но я не стал ему говорить об этом. Пусть найдет себе какого-нибудь доктора Циммерманна, оплатит его услуги, и тогда тот ему все расскажет. А я слишком хочу спать, я устал, и под гипсом у меня болит рука…

После жизни в казарме, где у меня не было своего уголка, все в новой комнате казалось милым, уютным и вполне напомнило бы мне берлинскую жизнь, если бы тут был хоть какой-то намек на черную плесень.

Я бросил взгляд на часы – пришло время вставать и идти на дежурство. Я поднялся с кровати, собрался и вышел.

Доктор Циммерманн

Это были очень старые и сухие руки – руки пожилого человека. Я никогда не думал, что мои руки могут выглядеть такими старыми; они аккуратно клали кирпичи, и было странно, что эти руки – мои.

Рядом клал кирпичи молодой заключенный. Я украдкой поглядывал на его руки: они были мужскими и одновременно – детскими. Это сочетание почему-то показалось мне в тот момент странным.

Мужская природа этих рук соответствовала поставленной перед ними задаче по укладке кирпичей и перемещению тяжестей. А их детская природа заставляла отнестись к этому парню как к ребенку – о нем хотелось позаботиться, его хотелось защитить. Странно, это ведь был вовсе не мой ребенок. Я не был ему отцом. Эти чувства должен был бы испытывать не я, а кто-то другой – его отец или мать. Но где они сейчас?

Теоретически этот парень был чьим-то сыном. Но поглотившая нас машина обесценила любые родственные связи: никто не был сейчас ничьим сыном или родителем – все были только бездушным рабочим материалом для строительства прекрасного будущего великой Германии. Все стремились выжить и ради этого многие готовы были топить друг друга, вне зависимости от того, кто кому сын и кто кому отец.

Машина концлагеря стала этому парню и отцом, и матерью – сейчас она его кормила, одевала, указывала, что делать, в меру сил заботилась, рождала чувство привязанности, унижала, била, оценивала, останавливала в развитии, а также убивала – словом, отлично справлялась с родительской ролью.

Руки этого парня были похожи на руки Рихарда. Я был рад, что Рихард оказался немцем, а не евреем, и что судьба не отправила его сюда вместе с нами. Я был рад за всех, кто не здесь.

* * *

Мои руки были в ссадинах и синяках, на лице тоже чувствовались следы ударов. Суставы пальцев воспалились докрасна. Удары палкой напоминали о себе болью в спине. Если не считать боли, тело не ощущалось мною как свое. Это оказалось самым выгодным – отбросить его: пусть страдает само.

Способность предать свое тело была очень удобной. Любое предательство всегда несет в себе удобства. Я отказывался от своего тела и раньше – всегда, когда оно испытывало боль. И оно терпело в одиночестве.

Мое тело всегда прощало эти предательства – раз за разом, снова и снова, – как прощают только своих, родных, любимых. Оно всегда оставалось со мной, никогда не подводило. Получалось, что оно любит меня больше, чем я его.

Иногда я ощущал себя его заложником: понимал, что, когда тело умрет, умру и я. Я понимал, что надо заботиться о нем – если не из любви, то хотя бы из необходимости прожить дольше.

У меня за спиной работал заключенный со шрамом – тот самый, что избивал меня в бараке в отместку за смерть Канторовича. В тот момент этот заключенный был еще жив. Когда я обернулся, чтобы взять новый кирпич, то заметил, что заключенный с усмешкой показывает на меня своему капо.

Я продолжил класть кирпичи, украдкой поглядывая на капо. Тот подошел к двум солдатам, стоящим в охране, показал на меня. Их звали Георг и Хорст – Рихард позже назвал мне имена. Они стали смотреть, как я кладу кирпичи.

– Ты не каменщик, – сказал один из них. – Кто разрешил тебе уйти оттуда?

Я молчал.

– Я знаю, почему он ушел, – сказал второй. – Ему там тяжело. Он старый. Ему трудно.

Уже через минуту один из этих солдат вел меня по территории, держа за шиворот полосатой робы. Мы приближались к одноэтажному зданию. На его крыше среди труб возились солдаты в противогазах.

Солдат втолкнул меня в большую раздевалку. Там было много мужчин, женщин и детей в гражданской одежде с желтыми звездами – они раздевались, а одежду складывали у стен.

– Зачем сразу в душ? – бормотал кто-то. – Мы устали после поезда. Неужели нельзя сначала показать наши комнаты?

Солдат толкнул меня вперед, к члену зондеркоманды.

– Еще вот этот.

Член зондеркоманды кивнул, приказал раздеться, а солдат ушел. Я начал раздеваться. Глядя, как это делают другие, одежду стал складывать у стены.

Те, кто уже разделись, входили в огромную «душевую». Я знал, что это за душевая, но это не волновало меня. Я хотел свободы от боли, от кирпичей, от воспаленных суставов, от тревожных мыслей о Рахели и Аиде – я хотел решения всех своих проблем: они до смерти надоели мне, их накопилось слишком много – больше, чем положено человеку.

Смерть я никогда не воспринимал как нечто катастрофическое и ужасное. Когда сперматозоид после трех месяцев безмятежной жизни в мужском организме отправляется в пугающий незнакомый мир, откуда не возвращаются, он тоже, наверное, воспринимает это событие как катастрофу.

Но в новом мире он станет эмбрионом. Сперматозоид не подозревал, что способен на это, – он думал, что умрет маленьким, кратковременным и хвостатым. Но он ошибался.

Эмбрион, в свою очередь, закончив безмятежные девять месяцев в утробе, тоже переживает катастрофу – его выталкивают в пугающий незнакомый мир, откуда не возвращаются.

Но там он станет человеком. Эмбрион не подозревал, что способен на это, он думал, что умрет маленьким, кратковременным, зависимым от пуповины. Но он ошибался.

Я сейчас войду в «душевую», переживу катастрофу и тоже окажусь в пугающем мире, откуда не возвращаются. Мне пока не верится, что я способен на еще какую-то метаморфозу, но почему бы мне не оглянуться на прошлые ипостаси и не понадеяться на аналогии? Мне кажется, что я маленький, кратковременный, ограниченный земным и зависимый от земного. Но что, если я ошибаюсь?

– Одевайтесь, – послышался голос над моим ухом.

Я растерянно посмотрел на только что уложенную одежду.

– Вам сто раз повторять? – сказал голос.

Я поднял глаза и увидел сначала руку в гипсе, а потом лицо Рихарда – он равнодушно отвернулся к члену зондеркоманды и бросил:

– Этот здесь по ошибке. Верните его обратно, я сам займусь им.

Рихард ушел, и меня сразу же повели в другую комнату. Я оглянулся вслед Рихарду, но его уже не было.

Рихард

Был уже вечер, небо быстро темнело и видимость ухудшалась – вот почему я так спешил взобраться по узкой деревянной лестнице на площадку сторожевой вышки. Руку в гипсе прижимал к себе: боялся ударить ею о перила.

Оказавшись наверху, я первым делом забрал у дежурного бинокль и посмотрел вдаль, в сторону женской зоны. Если здесь оказался ее отец, значит, где-то должна быть и она: семьи никто не разделял – это было бессмысленно и дорого.

Дежурный уже спустился вниз, а я все продолжал вглядываться в темнеющую даль. Но женская зона была слишком далеко, а заключенных в ней слишком много: в глазах зарябило от полосатых роб, они слились в единую массу – ну просто как зебры у водопоя. От напряжения выступили слезы.

Это была глупая идея – надеяться, что, если она тоже находится здесь, значит, я непременно увижу ее с вышки.

Тех, кто работает вне женской зоны, с недавнего времени перестали пускать в нее, но я знал, что все равно проберусь туда.

Надежда, что в этом лагере присутствует Аида, принесла мне радость, волнение, но вместе с тем досаду – эта возможность сразу похоронила прекрасную идею начать жить легко и беззаботно, а значит – как все: с немкой.

Эта идея – жить как все – помогала мне в последнее время; мне нравилось спокойствие, которое она дарила, а также радостное чувство общности с большинством – почти тождественное чувству, что я все делаю правильно.

А если я все делаю правильно, то я и сам правильный, так ведь? Иногда правильным быть плохо и трудно – когда все вокруг неправильные. Тогда возникают чувства одиночества, тревоги и опасности, и это отравляет всю радость… Но как прекрасна редкая и счастливая возможность быть правильным в сообществе правильных!

Быть правильным – это как раз то, чего хотел от меня фюрер и вместе с ним все окружающее общество, а главное – это именно то, чего хотел от меня отец. Этот путь давал надежду, что я вернусь к отцу и у нас с ним снова завяжутся прекрасные отношения: он меня простит, мы будем хулиганить, пить коньяк, убегать веселыми и пьяными от пуль глупых солдат, радоваться друг другу, а главное – он будет любить меня!

Нынешний поворот событий, связанный с появлением доктора Циммерманна за той же колючей проволокой, за которой жил и я, очень меня разозлил и расстроил – я не хотел снова рисковать, не хотел терять надежду на примирение с отцом, не хотел страдать от причастности к больному, почти насмерть добитому еврейскому племени – у меня не было с евреями ничего общего, я не сочувствовал им и не хотел разделять их драму.

Если уж так получилось, что евреев добивают, а я не в силах остановить это, тогда я всем сердцем хотел, чтобы их добили как можно скорее: чтобы эта неприятная и мучительная страница была поскорее перевернута и навсегда забыта. Как прекрасен стал бы мир, если бы евреи избавили наконец человечество от досадной необходимости убивать их. Если их не станет, тогда исчезнет необходимость быть злыми и человечество снова станет добрым и гуманным. Новые люди, которые рождались бы после нас, росли бы еще более добрыми, чем мы, – они не помнили бы никаких ужасов, они даже не знали бы, какие неприятные вещи происходили тут до них и через что их родителям пришлось пройти ради прекрасного, доброго и солнечного будущего своих детей.

Новое доброе человечество сразу ликвидировало бы за ненадобностью все эти ужасные концлагеря, разбило бы на их месте клумбы с прекрасными цветами, построило бы на их территориях детские сады, летние лагеря, больницы, музеи, стадионы, концертные залы; в этих залах звучала бы прекрасная музыка, а лица слушателей светились бы радостью и светлой печалью – как в том зале, где мы с Аидой слушали оперу.

* * *

К сожалению, прекрасное и доброе будущее пока оставалось только в мечтах, а вокруг торжествовала эпоха весьма злая и кровавая. И в самом центре этой эпохи был я – обычный немец, девушка которого оказалась, к сожалению, еврейкой.

Прошло несколько часов. В ночной тишине я продолжал стоять на вышке совершенно один. Внизу не было никакого движения. Над лагерем висела огромная белая луна. Я всматривался в сторону женских бараков, но в темноте ничего не было видно.

Я понял, что не надо сходить с ума. Отложил бинокль. Вдруг в тишине со стороны далеких бараков послышалось тихое пение. Это был женский голос. Он далеко разносился во влажном воздухе. Я снова схватил бинокль, всмотрелся в темноту: глаза заслезились, но я ничего не увидел.

Пение становилось все слышнее: это была ария из какой-то оперы. Волшебный голос заполнял ночное пространство все увереннее и плотнее, с каждой музыкальной фразой он бесстрашно поднимался все выше вверх – к самым высотам черной вселенной. Он сделал луну ярче, закрутил звезды радостными синими вихрями, как на картине Ван Гога, виденной мной в детстве в витрине книжного магазина. Моя душа вдруг переполнилась восторгом и отчаянием, я заплакал.

Это длилось недолго. Послышался краткий сухой треск автоматной очереди. Пение неизвестной женщины прекратилось. Снова была полная тишина и правильность: луна померкла до обычной блеклости, звезды прекратили кружение и остановились, черное небо снова наполнилось очертаниями сторожевых вышек и колючей проволоки, и больше ничто не напоминало о волшебстве, которое всего минуту назад осмелилось тут возникнуть.

Доктор Циммерманн

Санитар Радтке был совсем молодым заключенным – он выглядел на девятнадцать, хотя впоследствии выяснилось, что ему двадцать три. Я сидел на скамейке в лазарете, он возился около меня, и я до сих пор не мог осознать, что приключилось со мной в последние часы: не успел я приготовиться принять судьбу сперматозоида, в предбаннике газовой камеры ожидающего отправки в тревожную неизвестность, из которой не возвращаются, как меня вернули обратно в старый привычный мир и обрекли домучиваться.

– Я совершенно здоров и ни на что не жалуюсь, – сказал я санитару. – Сам не понимаю, зачем меня направили в лазарет.

– В любом случае, если вы здесь, то это удача, – сказал санитар Радтке. – Глупо будет уйти отсюда и угодить на тяжелые работы. Придумайте себе что-нибудь.

– Ну, может быть, вот эта перхоть? – сказал я и потряс головой.

– Перхоть мы тут лечим обезглавливанием, – бросил Радтке.

Я задрал робу на спине:

– Это, наверное, тоже не подойдет?

Радтке внимательно осмотрел мои рубцы, оставшиеся от палки надсмотрщика.

– А вот это как раз очень даже ничего, – оживился Радтке, с удовольствием осматривая рубцы. – Это подходит. Отличная работа! Это просто прекрасно! А вы знаете, что можете умереть от заражения крови? У вас нагноение. Сейчас я обработаю антисептической мазью.

Он с удовольствием полез в стол, достал маленькую баночку какой-то мази, но вдруг спохватился:

– Но у нас ее очень мало. Достается не каждому. Давайте договоримся так. Вы психоаналитик. Я помогу вам, а вы поможете мне. Идет?

– Идет, – сказал я.

– А то я не сплю ночами, – сказал Радтке. – Просто свихнулся уже.

– Почему? – спросил я.

Радтке задумался.

– Нет, я не имею права это рассказывать… – сказал он.

Я молчал. Радтке продолжал колебаться.

– В общем, так… – решился он наконец. – У нас есть группа заключенных. Мы готовим побег. Но я не хочу бежать.

– Почему? – спросил я.

– Ничем хорошим это не кончится, – сказал он. – Я не хочу обуглиться на электрическом заборе. Не хочу, чтобы меня рвали собаки. Не хочу публично дергаться на виселице на аппельплац.

– А если побег получится? – спросил я.

– У меня был старший брат… – сказал он. – С ним всегда все кончалось хорошо. Он ввел меня в эту группу. Но недавно он умер от дизентерии.

– Если вам страшно, вы можете отказаться, – сказал я.

– Не могу, я уже в курсе дела. Один у нас уже отказался. А утром не проснулся. Его задушили, чтоб не болтал… Понимаете, этого брат хотел! Он у нас смелый! А я не хочу! Господи, ну зачем он втащил меня в это? Зачем он умер?

Радтке в отчаянии смотрел на меня.

– Вы можете сдать всех администрации, – предложил я. – Их повесят, и тогда некому будет душить вас в бараке.

– Я знаю, что вы легко идете на предательство, – помолчав, сказал Радтке. – Это ведь вы сдали Канторовича?

Я кивнул.

– Вы хотите, чтобы теперь и я сдал своих? Чтобы предал тех, кто доверяет мне?

– Так доверяет, что готов задушить вас, если вы откажетесь?

Радтке молчал. Вдруг он схватил меня за рукав и прошептал:

– А вы не хотите бежать с нами?

– Хотите, чтобы я заменил вам покойного брата? – спросил я.

Радтке молчал.

– А вы знаете, что вы сильны и без брата? – сказал я.

Радтке смотрел на меня в растерянности и волнении.

– Я очень хочу, чтобы вы бежали вместе с нами! – сказал он.

– Я не побегу, – сказал я.

– Почему?

– У меня тут семья, – сказал я. – На женской половине.

– Ну и что? – сказал Радтке. – Вы будете полезнее семье, если окажетесь на воле.

– Ну… Мне… и так хорошо, – тихо пробормотал я.

В этот момент Радтке неосторожно прикоснулся к моей спине, и я вскрикнул.

– Вам тут хорошо? – усмехнулся Радтке. – А эти побои?

– Можно терпеть… – сказал я.

– А унижения?

– Я не унижен.

– Вас могут убить в любую минуту.

– Не имеет значения… – сказал я. – Все это – лишь рама моей прекрасной картины.

– И чем же она так прекрасна? – спросил Радтке.

– Я живу, – сказал я.

– Извините… А вы не сумасшедший? – спросил Радтке. – А может, вы просто как я? Может, вам тоже страшно бежать?

Я ничего не ответил. Мальчикам не должно быть страшно. А мужчинам тем более. Мальчики должны быть смелыми, отважными и, если потребуется, должны легко прыгнуть через горящее кольцо. А может, это потребность в самонаказании? Например, за то, что здесь оказались Рахель и Аида. Потребность в страдании вместе с ними. А может, это страх? Я почувствовал усталость. Мне не хотелось продолжать об этом думать.

Рихард

Не успел пожилой очкастый клерк прийти утром на работу и усесться за стол в канцелярии концлагеря, как я со своим гипсом уже стоял напротив него.

– Циммерманн, – сказал я.

Клерк порылся в картотеке и поднял на меня стеклянные глаза.

– Нет таких, – сказал он.

– Ищите лучше, – сказал я. – Они есть.

Клерк бросил на меня недоброжелательный взгляд и начал рыться в картотеке снова.

– Да, действительно, – сказал он через некоторое время, вытягивая несколько карточек. – Извините. Их тут трое – Иоахим… Рахель… Аида… Кто интересует?

– Аида, – сказал я.

Клерк взглянул на карточку.

– Она была в пятом бараке, – сказал он. – Но теперь ее там нет.

– Где она? – спросил я.

– Карточка перечеркнута, – сказал клерк. – Значит, ее уже нет в живых.

Примерно через полчаса я уже стоял на входе в женскую зону. Охранник-эсэсовец просмотрел мои документы, вернул их, усмехнулся.

– Тебе нельзя, – сказал он. – Если нужна женщина, съезди в город.

– Мне не нужна женщина, – сказал я.

Охранник недоверчиво усмехнулся.

– Тогда зачем? – сказал он.

Я достал из-за пазухи коробку папирос и бутылку. Солдат бросил цепкий взгляд на подарки, оглянулся по сторонам.

– У тебя ровно час, – сказал он.

Я шел по дорожке в женской зоне, а потом сошел на обочину, чтобы пропустить идущих навстречу – мимо прогнали группу раздетых женщин. Один из эсэсовцев легко лупил их по задницам и смеялся. В одной из женщин я узнал Рахель… Я сначала не поверил своим глазам. Растерянно смотрел на ее голое несовершенное тело, и увиденное никак не хотело сопоставляться с той женщиной, которая в Берлине кормила меня волшебными пирожками. Рахель тоже заметила меня.

– Рихард? – удивилась она. – Отвернись, пожалуйста.

В этот момент эсэсовец ударил ее по голове.

– Не поднимать глаза! – заорал он.

Женщин спустили по лестнице, загнали в помещение, заперли двери. Двое охранников уселись курить на ступеньках. На крыше здания, куда их загнали, я увидел все тех же солдат в противогазах – они возились около трубы.

* * *

В сопровождении капо я шел по женскому бараку: капо была суха, строга, безжизненна и напоминала фрау Носке, только моложе. Одна из женщин, сидевших на нарах, увидела меня, встрепенулась.

– Возьми меня, – сказала она. – Хлеб есть?

– Отстань, Магда, – отмахнулась от нее капо. – Он сам выберет.

Я остановился в растерянности.

– Не можете выбрать? – спросила капо. – Не бойтесь – руководство не узнает. Запрет на отношения с еврейками строг, но ко мне приходят и из руководства.

– Аида Циммерманн, – сказал я. – Есть такая?

– Значит, вам нужен кто-то конкретно? – спросила капо. – Именно этой девушки у меня сейчас нет, но есть другие, которые вам понравятся.

– Мне нужна эта, – сказал я. – Где она?

– Она умерла, – сказала капо. – Я могу порекомендовать вам похожую.

– Давно умерла? – спросил я. – Как это случилось?

– Она же заключенная – какая вам разница, как она умерла?

– Если я спрашиваю, значит, нужно.

Капо молчала. Мне не понравилось ее упрямство. Я чувствовал, что она что-то скрывает. Если другие солдаты, приходя сюда, чувствовали себя только клиентами, которым полагается почтение и услуга, я чувствовал еще и другое – ее тщательно спрятанное презрение ко мне и желание поиздеваться. Мне захотелось застрелить ее. Я положил руку на кобуру с пистолетом. Увидев это, капо усмехнулась.

– Если я кого-то подставлю, меня будет ждать такая же пуля, как ваша, – сказала она.

– Ее насиловали? – спросил я.

Капо молча смотрела на меня, словно не слыша вопроса.

– Кто? – спросил я.

Капо усмехнулась.

– Не ищите, – сказала она. – Их много. Если девушка совсем молодая, смертью кончается чаще.

– Кто это сделал? – спросил я. – Вы должны помнить тех, кому продаете девушек.

В этот момент в барак ввалились пятеро солдат. Они громко разговаривали и смеялись. Увидев меня, они сразу же замолкли и вышли.

– Я не знаю их имен, – сказала капо. – Вы все похожи.

* * *

Ночью я стоял на дежурстве около печи крематория. Двое усталых заключенных прокатили мимо меня тележку с трупом мужчины, вкатили его в огонь, закрыли чугунную дверцу и ушли. Я подумал о том, что, пока в эти дни я стоял на каком-нибудь из своих дежурств на вышке, или лежал на кровати в своей комнате, или ел в столовой, мою девочку вкатывали в печку – может быть, прямо в эту. Я тот момент проворонил – жил, пил пиво, обедал в столовой или лежал в комнате и глазел на оленя. Но что дало бы мое присутствие в крематории в тот момент, когда ее вкатывают? Как я мог повлиять на события?

Зачем мне нужно было знать, как именно это с ней случилось? Возможно, если бы я мысленно увидел, как разгоряченные солдаты все это с ней проделывали, я перестрелял бы там к бесу этих животных, спас бы ее. Меня, правда, отправили бы в гестапо, а ее продолжили бы насиловать другие, но это была бы уже другая история.

Картинка того, как я расстреливаю солдат, была, разумеется, всего лишь мысленной, но мою месть это нисколько не заботило – она всегда любила фантазии и чувствовала себя в них более живой и изобретательной, чем в реальности.

Когда я вернулся в реальность, облегчение исчезло и прежнее чувство тоски и бессилия навалилось снова. Получалось, что облегчение приходит только в те минуты, когда я в прошлом. Это требовало снова там мстить, раз за разом, пока не кончатся силы. Главное – ни на минуту не возвращаться в настоящее, а если фантазия устала, поможет шнапс.

Мимо меня продолжали проезжать к огню тележки с трупами. Мужчины сменились женщинами. Одной из них была, возможно, Рахель. Я отошел в сторону, чтобы больше не видеть этого. Мне надо было застрелить кого-то прямо сейчас. Но все, кто был в эту минуту в моем распоряжении, – только эти двое заключенных. Я подозвал их к себе. Они подошли.

Пытаясь успокоиться и приготовить себя к убийству, я сначала перекинулся с ними парой слов. Оказалось, что это отец и сын. Я постоял молча, не зная, с кого начать: если я застрелю отца, будет плохо сыну. Если я застрелю сына, будет плохо отцу. Я решил, что застрелю сына: пусть будет плохо отцу, его мне не жалко.

Они молчали, переминаясь с ноги на ногу и смиренно ждали своей участи. Наверное, они о чем-то догадывались, но это не имело для меня никакого значения. Мои руки немного тряслись, но это не помешало бы мне нажать на курок. В ту ночь я не застрелил никого. Я дал им по сигарете и отправил продолжать работать.

Кстати, эти двое впоследствии выжили. Они опознали меня на Кипре, на пляже, – я тоже узнал их. Мы поговорили. В сыне по отношению ко мне враждебности не было – он говорил так, будто мы все были там заключенными… Сын стал профессором физики, у него были дети, двое малышей, – они возились у воды, строили домик. А папаша состарился – сидел в шезлонге сморщенный, подслеповатый. Он так и не узнал меня. Может, это и к лучшему – если бы узнал, не простил бы, наверное.

* * *

Утром обломки гипса полетели в мусорный бак – рука была свободна. Через несколько часов я уже сидел на корточках на территории концлагеря перед открытым колодцем. Я играл пистолетом, перебрасывая его из руки в руку, наслаждаясь тем, что обе руки наконец в деле.

Молодой заключенный – мой сверстник – стоял перед колодцем на коленях, пытаясь прочистить его. Вдруг, в раздражении отбросив инструменты, он сел на землю.

– Что? – тихо спросил я.

– Не могу его прочистить, – сказал заключенный, глядя в землю.

– Почему? – спросил я. – Что для этого нужно? Еще люди? Инструменты?

– Не знаю, – сказал заключенный. – Я не буду ничего делать.

– Почему? – спросил я.

– Не хочу.

– Ты хочешь, чтобы я застрелил тебя? – спросил я.

Заключенный молчал. В его глазах блеснули слезы.

– Ты чем-то расстроен? – спросил я.

Заключенный усмехнулся.

– Зачем тебе мои чувства? – сказал он.

– Я человек, – сказал я.

– Нет, – сказал заключенный. – Вы не люди.

Он вдруг схватил молоток и бросился на меня. Я легко отбросил заключенного и отнял у него молоток.

– Не все, – сказал я.

Заключенный растерянно смотрел на меня.

– На женской половине у меня девушка, – наконец сказал он. – Месяц назад ее изнасиловали. Трое ваших. А я живу, и ничего… Дышу… Ем… И ничего не могу сделать…

Я молчал. Заключенный в отчаянии заплакал. Я почувствовал раздражение и даже ненависть. Он плачет, что не защитил свою девушку? А можно узнать, как он допустил, что его девушка оказалась здесь? Какого черта не защитил ее? Я достал пистолет и направил ему в лоб.

– Ты должен думать о прочистке колодца, а не о посторонних вещах, – сказал я и выстрелил.

Заключенный, дернувшись, упал замертво. Мимо проходил толстый конторский эсэсовец с пухлыми бумажными папками в руках. Мой выстрел прозвучал слишком близко от него – от испуга он подпрыгнул и выронил папки. Бросил растерянный взгляд на меня.

– Пристрелить тебя тоже?.. – тихо спросил я.

Эсэсовец испуганно собрал папки и ушел. Конторские нас боялись.

Если не считать массовых расстрелов, в которых я принимал участие по приказу, а считать только индивидуальные убийства, совершенные по велению души, этот парень был уже третьим. Первым был Клаус. Второй была девушка в лесу.

Доктор Циммерманн

Мои старые разбитые ботинки месили дорожную пыль: строй вели по сельской дороге, и я шел последним. Нас охраняли двое эсэсовцев – один далеко впереди, а второй – Рихард – шел позади меня. Он был зол и подавлен – причина была мне, разумеется, неизвестна. Когда я немного замешкался, вдруг получил от него болезненный удар прикладом в спину. Удар был такой силы, что я чуть не упал. Я удивленно оглянулся и увидел его злые глаза.

– Быстрее! – крикнул он.

Я растерялся. Я понимал, что он тут при должности, и эта должность требует определенного отношения к заключенным. Но я ведь спас его в Берлине – на нашем чердаке, а потом затеял для него реабилитацию, совершенно бесплатную.

А недавно, когда меня повели на окончательное решение вопроса, он спас меня: это должно говорить о его хорошем отношении ко мне.

Я считал, что между нами присутствует определенная человеческая связь – в какой-то мере даже дружеская. Я понимал, что он находится в сложном положении: с одной стороны – эта наша связь, а с другой – необходимость быть преданным системе, которой он служит.

Но я не был готов к тому, что он так легко предпочтет систему и предаст связь: почему он не ограничился просто окриком?

Я оглянулся на него снова. Его лицо было мрачным и злым. Я невольно усмехнулся. Он заметил усмешку, и она разозлила его еще больше: я сразу же получил новый удар прикладом. В этот раз я не удержал равновесия и упал.

Строй ушел вперед, я лежал на земле, Рихард стоял надо мною… Его лица я теперь не видел: во-первых, мне в глаза било солнце, а во-вторых, я закрыл лицо руками – посчитал, что он будет бить меня ногами.

– У вас не получится сделать из меня злодея… – тихо и зло сказал Рихард, низко склонившись ко мне. – На вас нет этой униформы только потому, что ее не выдавали евреям. Но вы ничем не лучше. Вы даже хуже: вы убиваете своих. Почему вы не увезли свою семью из Германии?

Эсэсовец, шедший далеко впереди, оглянулся, увидел заключенного, лежащего в пыли, а также склонившегося над ним коллегу.

– Эй, что там? – крикнул эсэсовец и остановил строй.

Рихард помахал ему рукой, чтобы шел дальше. Эсэсовец скомандовал, и строй продолжил движение.

– Нас не принимает ни одна страна… – сказал я. – Границы закрыты…

– А раньше?

– Я тогда не думал, что кончится этим… Это была ошибка.

– Ошибка? – зло крикнул Рихард. – Думаете, признание ошибки спасет ваших близких?

– А что делать? – сказал я. – Ошибка… Уже не исправить.

– Недавно мы допрашивали группу заключенных, – сказал Рихард, сев передо мной на корточки. – Они готовили побег. Один из них сказал, что предлагали и вам. Но вы отказались.

– Да, отказался, – сказал я.

– Вы сказали, что в концлагере вам хорошо, – сказал Рихард. – Но это же ложь!

– Почему? – сказал я. – Это моя жизнь. Я оцениваю ее как считаю нужным.

– Может, вам и сейчас хорошо? Могу сделать хуже!

– Воля ваша, – сказал я.

Рихард пнул меня сапогом. Я скривился от боли.

– Здесь не может быть хорошо! – крикнул Рихард. – Тут плохо даже мне!

– Вам везде плохо, – сказал я. – Дело не в концлагере. Вся ваша жизнь концлагерь. Те же тревоги. То же скотство. Та же борьба за кусок хлеба. Та же смерть в любую секунду. Обычная жизнь…

– Вам выгодно приравнивать обычную жизнь к концлагерю, потому что вам тогда ничего не надо делать! – в волнении крикнул Рихард. – Вы просто боитесь! Вы боялись бежать из Германии! Боитесь бежать из лагеря! Ваша семья здесь только из-за вас, психоаналитик! Аида здесь из-за вас!

– Вам что-то известно о моей семье? – спросил я. – Вы кого-то видели?

Рихард посмотрел далеко вперед. Эсэсовец, который вел строй, снова остановил заключенных и оглянулся.

– Помочь? – крикнул он. – Проблема? Пристрели его!

– Пристрелить? – тихо сказал Рихард. – Нет, пусть помучается.

Рихард рывком поднял меня на ноги и толкнул вперед.

– Вставай! Вперед!

Мы поплелись по дороге. Я шел впереди, Рихард с автоматом – сзади. Далеко впереди плелся строй заключенных – они поднимали пыль, и нам приходилось дышать ею.

– Они далеко… – сказал Рихард. – И сюда не смотрят… Я мог бы сейчас оставить вас в этих кустах. Выстрелить для виду. И вы свободны.

Я бросил взгляд на придорожные кусты, но ничего не ответил. Продолжил молча плестись. Я не мог воспользоваться его предложением – мои ноги не позволяли бежать. А оставаться в кустах нельзя – Рихард обязан предъявить начальству либо мой труп, либо меня живого.

Даже в случае успешного бегства из этих кустов все закончилось бы тем, что меня унюхают собаки местных жителей. От заключенных исходит специфический запах, собаки нас не любят. Меня бы сдали обратно, а это смерть. К тому же что-то подсказывало, что словам Рихарда верить не следует – он не собирается оставлять меня здесь. И дальнейшие его слова подтвердили это.

– Но вы не заслуживаете свободы… – сказал Рихард. – Вы заслуживаете того, что у вас есть. А есть у вас знаете что? Ваша жена, которую отравили в газовой камере и сожгли в печке. И дочь, которой тоже больше нет. И которой перед смертью попользовалась всякая солдатская сволочь.

У меня потемнело в глазах, я стал терять равновесие, покачнулся, остановился. Рихард заботливо помог мне удержаться на ногах.

– Что, трудно?.. – участливо спросил он. – Но почему?.. Вы ведь живете в прекрасном мире! Вам в нем хорошо! Зачем я так немилосердно разрушаю его?

* * *

Ночью я лежал на нарах в своем бараке и бессмысленно смотрел в потолок. Все вокруг спали, но кто-то еще возился. Когда тишина в бараке стала полной, я осторожно поднялся и пошел к выходу. От ударов ботинок Рихарда болели ребра, дышать было трудно.

Когда я вышел из барака, оказалось, что идет сильный дождь. Капли с ожесточенной злобой секли землю, выбивая из нее фонтанчики черной грязи. Я внимательно огляделся, убедился, что вокруг никого, и окунулся в темноту.

Я ушел по территории концлагеря куда-то далеко – все огни остались позади, а вокруг было лишь черное пустое пространство, рассекаемое каплями дождя. Здесь я и сделал то, что хотел: поднял голову к черному небу и начал выть. Вой казался мне жутким, злобным, звериным, я перешел на крик: я хотел, чтобы услышало небо – все мои претензии были к нему. Неожиданно около меня возник профессор Греннер. Как смешон он был в своей заботе обо мне – со слипшимися от дождя клочьями редких волос, с беспокойным взволнованным взглядом, в насквозь мокрой робе.

– Что с вами? – встревоженно крикнул он, перекрывая шум дождя. – Ваш крик слышно в бараке!

– Идите спать, – спокойно сказал я.

– Я не могу вас оставить! – сказал Греннер. – Пойдемте в барак!

– Я буду спать здесь, – сказал я, лег в грязь, сжался под дождем клубком и закрыл глаза.

Когда я улегся, впервые почувствовал покой и усталость. Мне захотелось уснуть, было приятно, что капли дождя хлещут по щеке.

Греннер стоял в растерянности… Ему следовало бы послушаться меня и все-таки пойти спать: он мне не нужен, мне сейчас было действительно хорошо – так хорошо, как будто небеса услышали меня и сделали то, что в их силах: Аиду и Рахель вернуть не могли, а изрядную дозу морфина в мой мозг сейчас впрыснули определенно.

Рядом с Греннером вырос огромный сонный эсэсовец в блестящем дождевом плаще и с автоматом в руках. Зевнув, он посветил фонариком Греннеру в лицо.

– Это ты кричал? – равнодушно спросил он. – Почему не в бараке?

Греннер растерянно смотрел на эсэсовца и щурился от яркого света. Эсэсовец выстрелил в Греннера и, сонно зевнув, пошел спать дальше. Вниз он так и не взглянул, поэтому меня, валяющегося в грязи, так и не заметил.

Греннер осел, завалился набок, упал замертво.

Когда эсэсовец растворился в темноте, я выбрался из-под Греннера, взвалил его труп себе на спину и побрел в сторону нашего барака. Греннер всегда считал, что всем евреям надо умереть, и минуту назад сделал так, чтобы в мире на одного еврея стало меньше.

В бараке, насквозь промокший, перепачканный кровью Греннера и грязью, я свалил профессора на его нары, прошел к своим, забрался на них, закрыл глаза и тихо запел:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hüt die Schaf,

Die Mutter schüttelts Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein.

Schlaf, Kindlein, schlaf…

* * *

Утром, весь в засохшей грязи и крови, с опухшими красными глазами я стоял, покачиваясь, в строю вместе со всеми. Ко мне заботливо склонился один из заключенных.

– Прими мое сочувствие… – тихо сказал он.

– Спасибо, не требуется, – сказал я.

– Ну как же не требуется? – сказал он. – Я тоже муж и отец. Семья – это все.

– Не по адресу, муж и отец, – сказал я.

Заключенный обиженно отошел. Я не знал, почему мне хотелось его обидеть. Перекличка продолжилась.

– Рахель?.. – тихо бормотал я. – Она же до смерти мне надоела… А Аида… Не смогла присоединиться к более нравственной нации? Вот и получай за это…

Глаза мои вдруг стали горячими, я быстро закрыл лицо руками. Это было совсем некстати: я надеялся, что ночью уже все выплакал, ведь стало действительно легче – я даже уснул и, после того как свалил мертвого Греннера на его нары, проспал до самого утра. Но оказалось, что никакая боль не ушла, просто ей на смену пришла новая.

Рядом со мной в строю появился староста барака. Он обеспокоенно потряс меня за плечо.

– Нельзя, нельзя! – тихо сказал он.

Я сразу же послушался и прекратил плакать. Староста бросил взгляд вниз и увидел, что я стою только в одном ботинке.

– Черт! – воскликнул он, торопливо оглянулся по сторонам и обнаружил, что ботинок валяется в стороне. Староста не мог покинуть свое место и не мог поручить кому-то принести ботинок, но кто-то из заключенных сам пнул его в нашу сторону. Перекличка приближалась. Прикрытый первой шеренгой, староста сел на корточки и стал быстро надевать ботинок на мою ногу.

Вечером я лежал на нарах в бараке, а староста сидел рядом.

– Ты перестал умываться, – говорил он. – Ты волочишь ноги. На тебя страшно смотреть. А в субботу селекция. Старых и больных заберут.

– Скорее бы, – пробормотал я.

Рихард

Отвернувшись к стене и сжавшись клубком, я лежал в одежде на кровати. Вокруг – комната с осторожным оленем. Тихо тикали часы. Главным в этом мире с часами и оленем было то, что в нем теперь нет Аиды.

Она наполняла мою жизнь теплом и нежностью. С ней больше не казалось, что я никому не нужен. Уже не хотелось никого убивать. В любую роль, в которую я в очередной раз пытался убежать от самого себя – будь то роль убийцы, или роль милого сына, или роль верного служаки идеалам фюрера, или роль одноклеточного веселого парня, – она, сама того не замечая, всегда с готовностью открывала мне двери. И за каждой из этих дверей ждало банкротство моей идеи.

Над моей комнатой с оленем тоже был чердак. Я представил его черные пространства, перерезанные пыльными стропилами. И подумал о том, что мне снова требуется доктор Циммерманн.

Доктор Циммерманн

Над территорией концлагеря небо было уже светлым. Показавшись из-за горизонта, солнце пролило первые лучи на вышки, колючую проволоку, бараки, плац.

Точно таким же утром ровно миллион лет назад солнце уже появлялось над этим местом. Но тогда здесь еще не было никакого концлагеря – было просто поле или лес: в те времена на нашей планете отсутствовала цивилизация, а значит, не было и концлагеря.

Сегодня солнце было особенно горячим и безжалостным. Как и каждый день в течение миллионов лет, ему предстояло сегодня кого-то сжечь, а кого-то спасти от холода. При этом у солнца не было ни любви к тому, кого оно спасет, ни враждебности к тому, кого оно погубит. Оно вовсе не исходило из отношения к каждому – оно исходило только из того, что оно солнце.

* * *

Большинство заключенных в нашем бараке еще спало – подъем еще не объявляли. Однако несколько человек уже проснулись – они готовы были добровольно украсть у себя лишние минуты драгоценного сна, лишь бы только не подскочить в испуге от внезапного грубого окрика.

Я лежал на нарах, бессмысленно глядя в потолок; глаза мои покраснели и слезились. Дверь распахнулась, и в барак вбежал наш новый молодой капо с палкой в руках – он появился всего несколько дней назад.

– Подъем! – закричал он таким звериным голосом, каким, наверное, в детстве будил его папа. А может, таким голосом кричал сейчас его страх: например, что его вернут из капо обратно в простые заключенные.

Все стали поспешно спрыгивать с нар. Я не двинулся – меня, если честно, на этой планете уже не было. Молодой капо увидел, что я продолжаю лежать. Медленно подошел.

– Тебе особое приглашение? – участливо спросил он.

Я не ответил. Он несколько раз ударил по моему телу палкой. Тело продолжало лежать – боли оно не чувствовало. Капо разозлился еще больше: нечувствительностью к боли я заставил его почувствовать бессилие.

Я сожалел, что поставил его в неудобную ситуацию – другие заключенные украдкой поглядывали на него и внутренне усмехались. Но я никак не мог помочь: я был уже чем-то вроде солнца, которое уже миллионы лет освещает это место.

Парень был еще совсем молод, особенно в сравнении с моими миллионами лет. Он продолжал бесноваться и что-то кричать, но я не мог различить его слабый голос со своих космических высот. Он стащил мое тело с нар, оно грохнулось на пол.

Он принялся пинать мое тело, но я был уже отделен – не только от тела, но и от разума; и от своей эпохи; и вообще от факта своего существования.

Вошел старый капо. В отличие от нового, он мучил нас уже достаточно долго. Его злоба и садизм были более предсказуемы, логичны, объяснимы. Избивая, он никому не стремился ничего доказать. Он просто делал свою работу. При этом своей работой он нисколько не горел. Она совсем его не радовала. По душевному устройству он вовсе не был человеком корпорации – он был одиночкой. Он всегда держался отдельно от веселого сообщества других капо, не участвовал в их дебильных садистских затеях, всегда был замкнут и печален.

Он избивал нас совсем не так, как другие. Бил он не менее болезненно. Но без упоения, без азарта, как-то внимательно, аккуратно, задумчиво. Во время избиения он вдруг замирал, прислушивался к своим мыслям или чувствам, после чего продолжал снова.

Он всегда больше напоминал мне анатомически грамотного профессора со скальпелем, образ которого я почерпнул из рассказов Рихарда времен его работы в морге. Он нисколько не производил впечатления сладострастного садиста, дорвавшегося до безнаказанного истязания человеческого тела.

В своих избиениях он слушал только самого себя, искренние позывы печальной души, импульсы одинокого, навсегда чем-то омраченного сердца. Иногда, когда он вдруг застывал над корчащейся внизу жертвой, казалось, что он прислушивается к тихому свисту ветра, а может, к таинственной музыке вечности.

Каждое его избиение было искренним актом чистого самовыражения: он был художником. Он был солнцем. Солнцу не важно, кого освещать, а ему не важно, кого и за что бить. Он не выслуживался перед системой, не добивался от нас послушания и не испытывал к нам вражды: он, кстати, был одним из тех немногих капо, кто делился хлебом или случайно найденной в поле сырой картофелиной.

Что поделаешь, всяк носил в себе творческую природу, каждый творил как мог: солнце сжигало, а он бил. Его отличие от солнца было лишь в том, что он был менее свободен: приходилось подстраиваться под систему и давать свободу своим импульсам лишь в те моменты, когда они совпадали с нуждами системы.

Сегодня, увидев, что молодой коллега столкнулся со сложным случаем, старый опытный профессионал понял, что должен прийти на помощь – показать, научить. Старый коллега подошел, отодвинул молодого, взял меня за шиворот и терпеливо поволок к выходу из барака. Вот какой она оказалась – встреча двух солнц: одно солнце волокло за шиворот другое.

Наш староста барака стоял в проходе и провожал взглядом мои ноги, волочившиеся по полу. Это уволакивание было странным: проучить непослушного в таких случаях полагалось сразу, прилюдно, чтобы последствия увидели все.

Старый капо доволок меня до дверей и остановился передохнуть… Странности множились: если уж он решил утащить меня куда-то, зачем делал это собственноручно, а не поручил кому-то из заключенных?

У двери, с трудом разогнув спину, старый капо бросил вопросительный взгляд на молодого эсэсовца – тот стоял на входе в барак, мелко и нервно барабаня пальцами правой руки по ладони левой. Это был Рихард. Бросив на меня мимолетный взгляд, Рихард кивнул в сторону, указывая старому капо, куда волочить меня дальше…

Рихард

Очки беспорядочно лежали повсюду – и на столе, и на полу склада. По коробкам были разложены уже отсортированные – с целыми стеклами, промытые в мыльной воде и высушенные; взрослые были отделены от детских. Вне коробок лежали те, что еще нуждались в сортировке: если стекло разбито, осколки нужно вынуть специальными щипцами, а все, что осталось, промыть и высушить.

Несортированные очки составляли на полу целую гору. Разбирать эту гору надо было осторожно – очки сцепились друг с другом, переплелись: словно боялись, что их разлучат.

Глухой старичок-заключенный печально раскладывал очки по коробкам – взрослые отдельно, детские отдельно. Меня, думаю, перевели сюда специально, чтобы я немного побездельничал. Например, до отца могли дойти слухи, что я сломал руку, и он мог попросить своего друга – коменданта лагеря – устроить мне тут санаторий.

А может, коменданту лагеря понадобилось что-то от моего отца как высокопоставленного должностного лица в Берлине, и он, перед тем как ехать в Берлин, обеспечил мне этот рай просто на всякий случай.

Так или иначе, я приходил и уходил когда хотел и даже был освобожден от участия в общих построениях, подъемах и отбоях. У других солдат я вызывал раздражение и зависть, но это не волновало, потому что теперь я полностью отделен от них – жил не в казарме, а в своей комнате в другом здании, и моим единственным напарником по жилью, а также единственным другом был олень на стене.

Виделся я с другими солдатами только в столовой, да и то, к счастью, издали. Мне хотелось еще больше минимизировать нежелательные свидания с ними, и, чтобы изолироваться от солдат, я стал приходить к концу обеда – когда почти все уже разошлись. Или приходил перед началом – когда никого еще нет. Брал себе еду, очень быстро ел, убирал за собой посуду и испарялся.

Бывало, что я не успевал уйти, а они уже вваливались – громко топоча, толкаясь, оживленно переговариваясь, отпуская дебильные шуточки и смеясь. Я украдкой поглядывал на них, пытался подслушать, о чем они говорят. Их коллективизм и единение, их общее возбуждение перед обедом, общие новости, общие шуточки – все это казалось мне убогим, неинтересным и почему-то пугало. И заставляло больше ценить свое одинокое и обособленное существование. Оно теперь казалось мне особенным, привилегированным – я ощущал себя спасшимся от толпы, обманувшим ее, смотрящим на нее сверху.

Мое высокомерие было похоже на то презрительное чувство, которое я испытывал ко всем мелким государственным служащим – бесчисленным фрау Носке. Я не любил стандартных людей, которые, не сумев найти в жизни ничего своего, пришли за этим к государству – здесь они без проблем, ошибок и мучительных поисков легко получили все готовенькое: и еду, и одежду, и смысл жизни. Таких людей я ненавидел и боялся. А о том, отношусь ли к ним я сам, я старался не думать.

* * *

Начальством подразумевалось, что регулярно работать я все же буду: я должен обеспечивать сортировку и промывку очков, а также упаковку их в коробки для отправки на какие-то склады офтальмологических фирм. Иногда, довольно редко, меня выдергивали из рая, отправляли на обычное дежурство – в крематорий, на вышку, на работы.

Глухой старичок, работавший вместе со мной на складе, был моей персональной игрушкой. За глухоту его давно уже должны были отправить на тот свет, но я – как наглый ребенок, которому дали конфету, а он потребовал еще одну, – настоял на том, что на складе мне нужен знающий постоянный помощник: якобы я уже дал этому старичку необходимые инструкции, он уже в курсе складских дел, отлично справляется, и заменить его никак нельзя.

Возможно, начальство понимало, что на те же инструкции кому-то новенькому потребовалось бы всего пятнадцать минут, но мне, как баловню судьбы, просто пошли навстречу. Полноценного работоспособного заключенного мне никто не дал, а этого старого глухаря оказалось никому не жалко.

Этого деда я вытащил из газового огненного небытия просто ради забавы. Старичок и сам понимал, что его истинное место – не на складе, а в печке крематория, и много шутил об этом. Он говорил, что, если бы не я, он давно уже стал бы пеплом. Он жил теперь посмертно, воспринимая свое существование как загробное. Он относился ко всему философски и был для меня бесхлопотным – как и полагается пеплу.

Теперь, когда я и сам посмертен, мне легче понять этого деда. А в те времена его абсолютная бесхлопотность ставила его в один ряд с моими друзьями-покойниками из берлинского морга. С ним можно было говорить, но он, как и подобает покойнику, ничего не слышал и потому ничего не отвечал.

Его существование было абсолютно бессмысленным. Он ни к чему не стремился, не ставил перед собой никаких целей – он жил как деревянная кукла. Он существовал в пространстве концлагеря, но я не встречал на земле человека более свободного, чем он. С тех пор как у него убили всю семью, а самого его направили в газовую камеру, более свободного человека на нашей планете быть просто не могло.

* * *

Да, этот дед находился в полном моем распоряжении: он ведь теперь не принадлежал ни концлагерю, ни Третьему рейху, ни своей семье, ни самому себе: исключительно мне – своему спасителю и господину. Это было мое домашнее животное, на которое я мог в любой момент надеть праздничный ошейник и отвести на последнюю инъекцию.

Сегодня кроме этого старичка у меня появилась еще одна игрушка: доктор Циммерманн. Перепачканный засохшей грязью и кровью, он в странном оцепенении сидел за столом, на котором стояла коробка с очками.

– Вы были правы, Рихард, – тихо сказал он, не глядя на меня. – Я до последней минуты играл в свои игрушки… Вся ответственность – на мне…

– Ну вот, а еще учите жить других! – весело сказал я, достал шоколад, разломил его на мелкие кусочки и по одному стал аккуратно вкладывать доктору в рот.

Я бы не сказал, что сочувствовал его горю. Пожалуй, главным моим чувством было мстительное торжество – теперь этого старого деда учу жизни я, а не он меня. Подобное я испытал в Берлине, когда стоял под стремянкой, по которой, умирая от страха, карабкалась одна из фрау Носке. Жизнь оказалась устроена так, что рано или поздно я получал власть над всеми, кто когда-то портил мне существование.

Когда я был маленьким, то еще не знал, что рано или поздно все обернется так, что власть перейдет ко мне. Я не мог знать, какое волшебство прячется в простом факте течения времени. А взрослые – они могли бы это знать. Они могли бы предвидеть. И тогда они вели бы себя осторожнее с этим опасным малышом.

Рогнеде, например, могло бы хватить ума не настаивать на том, чтобы этот мальчик ел из собачьей миски – ведь в будущем мальчик может однажды завалиться в ее спальню с пистолетом.

Или, к примеру, папа. Он мог бы не так больно выкручивать своему мальчику ухо, когда вел его в темницу, где на полке стоял мокрый презерватив в баночке – ведь в будущем мальчик может прийти в спальню к жене своего папы и сделать с ней то, что должен делать только папа.

А вот новое ощущение власти над доктором Циммерманном требовалось мне вовсе не для того, чтобы отомстить ему. Власть нужна была мне только для уверенности, что он никуда не денется – не откажет, не бросит, не исчезнет.

Ощутив на зубах вкус шоколада, доктор Циммерманн начал мелко жевать, бессмысленно глядя в одну точку. Оставшиеся у меня кусочки я выложил перед ним на стол. Дожевав кусочек, доктор стал возить по столу руками, чтобы взять еще один, но шарил он не в том месте, где лежал шоколад. Я смотрел на него с удивлением: похоже, он не мог ничего разглядеть!

– Что у вас с глазами? – спросил я.

– Не знаю… Какие-то пятна…

«О боже, – подумал я, – один глухой, другой слепой, что за приют убогих я тут устроил?» Было похоже, что начальство этого не потерпит: мою богадельню разгонят, и у меня опять будут неприятности – утрачу право на индивидуальную жизнь, меня лишат уютной комнаты с оленем, книгой, конфетой и тишиной, переведут обратно в шумную казарму с ее убожеством, бессмысленностью, дебильными шуточками, травлей, ненавистью и кулаками.

А может, недавние удары ботинком по его голове стали причиной слепоты? Неужели мне так трудно было сдержаться? А может, он ослеп от плохих новостей о его семье, которые я принес ему? Может, не надо было ему ничего рассказывать? Хитрец этот доктор Циммерманн – если показать ему мир таким, как есть, он тогда вообще перестает его видеть.

Рука доктора продолжала блуждать по поверхности стола в поисках шоколада. Доктор выглядел беспомощным и растерянным, что в условиях концлагеря означало – нежизнеспособным.

– Я должен извиниться… – сказал я. – В тот день я обвинял вас в том, в чем должен был винить себя – форма СС все же на мне, а не на вас…

– Да, форма СС на вас, но семья – моя, – сказал доктор. – За ее безопасность отвечаю я – вне зависимости от того, кто какую форму надел вокруг. И с этим я не справился.

– Вы взяли на себя функцию господа бога, – сказал я. – Вы не можете отвечать за все. У вас мания величия? В конце концов, если вы уперлись и не захотели уезжать из Германии, Рахель и Аида могли уехать сами. Почему они этого не сделали?

– Правильно, – сказал доктор. – Теперь перевалим на мертвых. Возразить они не смогут…

Он помолчал.

– Я устал от этого разговора, – сказал он. – Зачем вы привели меня сюда? Я ничего не понимаю в очках. Что я должен тут делать?

– Я хочу, чтобы вы продолжили со мной терапию, – сказал я.

Сзади послышался звон упавших очков. Доктор оглянулся на звук – старика, уронившего очки, он рассмотреть не мог, но теперь понимал, что там кто-то есть.

– Он глухой, – сказал я. – При нем можно говорить о чем угодно.

– Я не хочу возвращаться к терапии с вами… – сказал доктор.

– Почему? – спросил я.

– Просто, – ответил доктор.

Я пытался понять, что заставляет его отказать мне.

– Я не убивал ваших близких, – сказал я.

– Я верю, – сказал доктор. – Просто у меня нет на это сил.

– Вы начните, – сказал я. – Силы появятся.

– Нет, – сказал доктор. – Ничего уже не появится.

Я смотрел на доктора, лихорадочно пытаясь найти новые аргументы, которые бы смогли убедить его продолжить со мной работать, но ничего не находилось. Голова была пуста, а в сердце почему-то застучала паника.

Если он откажется со мной работать, я не смогу рассказать ему о том, что мое служебное положение дает мне беспрепятственный доступ в крематорий. Никем не замеченный, я могу переодеться там в полосатую робу, мертвецки напиться и уснуть на тележке. Остальное сделают заключенные. Новая смена приходит в четыре утра. Они всегда сонные, усталые и злые. Они сверили бы номер на моей бирке со своими списками и вкатили бы меня в печку.

Я понял, что слепому доктору Циммерманну теперь абсолютно плевать на меня. Его больше не волнует, что со мной будет. Это теперь не тот доктор, который стаскивал меня вниз по чердачной лестнице. Мне не стоит надеяться, что он сделает это снова.

Я отвернулся… Я был переполнен отчаянием, тоской, чувством одиночества.

Доктор Циммерманн сидел близко, но это всего лишь иллюзия – я сижу здесь один. Я пытался понять, чем же я так катастрофически плох? Почему я настолько никому не нужен, что меня не хочет спасти даже этот недочеловек? Я вдруг вспомнил, как какое-то время назад стоял в клеенчатом фартуке на улице берлинского рыбного рынка и говорил ему:

– Знаете, лучше бы вам действительно от меня отцепиться. Честное слово. Спасибо, что попытались. Да еще и бесплатно.

Может быть, он сейчас мстит мне за это? Или за то, что я избил его на дороге? Или за то, что на мне форма? Пусть скажет – я сниму!

– Я прошу вас… – в волнении сказал я. – Мне нужна помощь. Не только вы потеряли Аиду. Мы оба потеряли ее.

Доктор усмехнулся.

– Я потерял все… – бесцветно сказал он. – Вообще все. Вы разговариваете с человеком, которого нет. Зачем этот абсурд? Его нет, а вы с ним разговариваете. Вы чего-то от него хотите, а его нет. Вы способны понять это? Что мне сделать, чтобы вы это поняли?

Я окончательно осознал тщетность своих попыток. Я оставил доктора в покое, подошел к двери склада и запер ее на засов, чтобы никто не мог случайно войти. После этого, ни на кого не глядя, я пошел прочь, мимо Циммерманна и глухого деда, в дальнюю часть склада…

Скрывшись за ящиками, я огляделся. Тут было сумрачно. Я сел на доску, лежавшую на полу у стены, достал пистолет, снял его с предохранителя, и этот щелчок принес облегчение – он возвестил новую определенность. Я вдруг осознал, до какой степени устал играть в несвойственные мне игры. А уставшему полагается отдых.

Аида однажды пожаловалась на то, как устала строить из себя немку. Теперь я очень хорошо понимал ее.

Эта простая ясность иногда возникала во мне и раньше. Например, когда я был на том пыльном чердаке над квартирой доктора Циммерманна… Или на том зеленом поле для гольфа, когда отец сказал, что сдаст меня властям… Или на той мокрой от ночного тумана отцовской террасе – когда я сказал ему, что еду на Восточный фронт…

Отец обманул мою ясность – он сказал, что на фронт меня не отпустит, ведь меня там могут убить. Это выглядело как забота и породило иллюзию, что я ему нужен. И вот я в концлагере… Вместо того чтобы просто умереть от русской пули, здесь я пережил смерть Аиды. Смерть Рахели. Расстрельный ров. Футбольное поле. Пальцы Клауса. Убийство Клауса. Убийство девушки. Убийство молодого заключенного у колодца… Слишком большая цена за иллюзию отцовской любви…

Сегодня иллюзия растворилась и пришла ясность. Раньше ясность пугала – я прятался от нее в туман бессвязных, лживых, разорванных мыслей, перепутанных шнапсом. А теперь я ее не боялся. У меня был отличный, безотказный, холодный и тяжелый пистолет – хороший друг тех, к кому приходит ясность.

Доктор Циммерманн

Услышав щелчок, я бросил равнодушный взгляд в сумрачную глубину склада – туда, где за ящиками скрылся Рихард… Я знал, что это за щелчок: за свою бытность в лагере слышал его много раз. Теперь я ждал выстрела… Однако время шло, а из-за ящиков не доносилось ни звука.

Я с трудом поднялся из-за стола и неторопливо заковылял туда – в далекое темное пространство. Выстрел мог раздаться в любую секунду, но мои ноги спешить не могли – они отрывались от пола с трудом…

Я знал, что он слышит мои шаркающие звуки. С его стороны было бы глупо стрелять прямо сейчас – когда к нему приближается неведомое.

Если бы он сейчас выстрелил, через несколько часов не стало бы и меня тоже. Но он не выстрелил.

Завернув за ящики, я увидел его. Он сидел на полу. Его руки лежали на коленях. В правой был пистолет. Я подошел и осторожно, чтобы не упасть, сел на доску рядом с ним.

– Она была хорошая девочка, – тихо сказал я. – Очень хорошая. Но вы не можете этого знать. Это не ваша вина, но вы не способны. Да, мы оба потеряли Аиду. Но наши утраты неравноценны. Я знаю, что я потерял. А вы нет.

– Мне кажется, что это я умер, а не она… – сказал он.

Из его глаз потекли слезы.

– Получается, что мы умерли все, – сказал я.

Послышались шаркающие шаги. Подошел глухой заключенный. Он удивленно посмотрел на нас – заключенного и эсэсовца, сидящих рядом. Он зашаркал обратно и скрылся за коробками…

– Сейчас я в той же точке, в которой был на вашем чердаке в Вильмерсдорфе, – сказал Рихард.

Я молчал.

– Вообще-то, я давно уже в этой точке, – сказал Рихард. – С тех пор как отец пообещал Тео, что вышвырнет меня на улицу.

– А как же тот специалист? – спросил я.

Рихард бросил на меня печальный взгляд. Вспомнилось, как сидел он когда-то в свободной позе на диване в моем кабинете и говорил: «Нельзя отрицать, что фюрер – бесспорный лидер нашей нации. Я часть великого немецкого народа. Я неотделим от него».

– Не помог… – сказал Рихард. – Но взял очень большую плату. Очень большую. Вы будете работать со мной?

– Если вы думаете, что вы мне дороги, не следуйте этой иллюзии, – сказал я. – Раньше вы действительно были мне дороги. Но теперь это прошло. Я должен сказать вам об этом честно. Вы не виноваты. Просто я от вас устал.

– Я готов заплатить сколько скажете, – сказал Рихард.

– Деньги мне тут не нужны, – сказал я.

– Но я же спас вам жизнь, – сказал Рихард. – И буду спасать дальше – они больше никогда не отбракуют вас.

– Моей жизнью не торгуйте. Она вам не принадлежит, – сказал я. – Это не ваше. Это украдено. За терапию вы должны отдавать свое.

– Свое? Я отдам все что пожелаете.

Рихард

Я стоял у стойки в нашей деревенской аптеке, ожидая, пока аптекарь прочтет мой длинный список.

– Бинты, вата, перекись водорода… – бормотал он. – Пенициллин, антисептическая мазь, что-то от температуры.

Он поднял на меня глаза.

– Так много?

– Нас целый взвод, – сказал я. – Командир не любит, когда мы по всякой мелочи в лазарет бегаем. Вот, решили прикупить, чтобы самим иногда по пустякам лечиться.

Доктор Циммерманн

Я стоял перед столом в лагерном лазарете. Передо мной лежала гора лекарств. Врач-заключенный в волнении смотрел то на лекарства, то на меня.

– Я не могу поверить своим глазам… – бормотал он. – Откуда у вас это богатство?

* * *

Искореженные обломки сбитых самолетов рваным алюминием цеплялись один за другой. Заключенные расцепляли их, вытаскивали из вагонов и складывали в грузовики. Таскать алюминий мне нравилось больше, чем кирпичи. Если я надавливал на глаза пальцами, они видели лучше. Туманные пятна, ставшие теперь моей реальностью, при нажатии приобретали более четкие очертания, и чем четче они становились, тем меньше было вероятности, что кто-нибудь догадается о моем портящемся зрении.

Внутри почти пустого вагона я сортировал оставшиеся на полу мелкие обломки: измерительные приборы откладывал в одну кучку, а обрывки алюминия – в другую. Рядом стоял Рихард с автоматом. Кроме нас, в вагоне никого не было.

– Перед тем как выстрелить, я сказал, что он должен думать о прочистке колодца, а не о посторонних вещах, – сказал Рихард. – Зачем я застрелил его?

– Ваши ситуации оказались слишком похожи, – ответил я. – Никому из вас не хотелось жить. Стреляя в него, вы стреляли в себя.

– Абсурд! – рассмеялся Рихард. – Вы хотите сказать, что, стреляя в заключенных, я стреляю иногда в себя?

– Не иногда, – сказал я, перекладывая небольшой обломок в кучку таких же, – всегда. На той сельской дороге вы избили не меня.

Рихард смотрел на меня с удивлением, и я хорошо видел его лицо: похоже, слепота играла со мной в кошки-мышки – она то пряталась, то возникала снова.

– Вы избили себя, – продолжил я. – За то, что не спасли Аиду.

Рихард молчал.

– Когда вы стреляете в еврея, вы стреляете не в него, – сказал я, – вы стреляете в свой страх изгойства.

– Но я чистокровный немец. Откуда у меня может быть страх изгойства?

– У нас в бараке хватает чистокровных немцев… – сказал я. – Вы ведь на собственном опыте знаете, что такое изгойство.

– Откуда мне знать? – усмехнулся Рихард. – Я нигде не был изгоем.

– Ни у вашей мамы? Ни у вашего отца? – спросил я.

Рихард молчал.

– Вы хорошо знаете, каково это – быть чужим, – сказал я. – Лишним. Нежелательным. Второсортным. Вы всегда были евреем в собственной семье.

– Но ведь я теперь взрослый, – сказал Рихард.

– Родительская фигура теперь фюрер, – сказал я. – Теперь ему вы должны доказывать, что вы хороший. Вот и все, что изменилось. Вы в тех же тисках.

– Ну уж нет. С чего вдруг я стану бояться фюрера?

– Фюрер тоже это понимает… Для тех, кто не хочет бояться, у него есть гестапо.

Рихард молчал, а меня вдруг отвлекло непрошеное воспоминание – о том, как его отец впервые пришел в мой кабинет в Берлине.

– С моим сыном что-то не так… – сказал Ульрих.

Речь, разумеется, шла тогда о Тео: о том, что Рихард – тоже его сын, я еще не знал.

– Что именно с ним не так? – спросил я.

– Не знаю, – поморщился Ульрих. – И не хочу знать.

Ульрих не хотел знать. Это тоже было о страхе изгойства. Ульриху было настолько страшно, что пришлось даже расщепиться пополам – чтобы хотя бы одна его часть могла продолжать не знать.

– Зачем в обществе существует норма? – спросил я.

– Норма? – переспросил Рихард. – Какая норма?

– Любая.

– Ну как зачем? Чтобы был порядок.

– Нет, – сказал я. – Норма существует, чтобы люди боялись ей не соответствовать. Страх – главный продукт нормы. Страх, а не порядок.

Я считал эту мысль очень важной, поэтому повторял ее многим, включая Аиду.

– Но ведь должны же быть какие-то нормы! – возразил Рихард.

Своими почти незрячими глазами я ясно увидел, что он взволнован: горячился, защищая необходимость нормы, и ему очень не нравится, что я ее атакую.

– Любые нормы кончаются концлагерем, – сказал я. – Если в обществе есть норма, значит, оно фашистское.

Рихард поднял автомат, направил его куда-то в солнечное пространство сквозь щель в двери вагона, посмотрел в прицел, прищурился: мне показалось, что он собирается выстрелить.

– Но… Если я хочу убить в себе изгоя… Почему бы мне не выстрелить в самого себя, а не в кого-то другого? – спросил Рихард, обернувшись ко мне.

– Ну а чем вы занимались у меня на чердаке? – спросил я.

Рихард молчал.

– Зачем вы надоумили меня пойти к отцу? – спросил он через некоторое время.

– Вы же сами хотели стать частью всеобщей канализации, – сказал я. – Вот вы ею и стали.

Рихард

Портрет мамы стоял на столе в моей комнате. Со стены смотрел осторожный олень. Я лежал в одежде на кровати, заложив руки за голову, и глядел в потолок.

– Это была святая женщина… – тихо сказал я. – Она растила меня одна… Денег не было… Столько трудностей выпало на ее долю… Как она справилась со всем этим?

Ни ответа, ни какого-либо признания ее заслуг я в ответ не услышал. Поэтому я приподнялся на локтях и осторожно заглянул под кровать. Там на четвереньках возился заключенный в полосатой робе – он мыл полы, и видна была только его полосатая задница.

– Вы меня слушаете? – спросил я.

Доктор Циммерманн вылез из-под кровати, прополоскал тряпку в ведре с водой, выжал и продолжил мыть пол. Собирается ли он отвечать мне?

– А как вы оказались в лесу? – спросил он, оттирая пятно.

– В лесу? – спросил я. – В каком лесу?

– В лесу, – повторил доктор. – Как вы в нем оказались?

Я не понял, о чем он спрашивает, и снова лег на кровать. Вспомнилось мокрое ночное шоссе. Слышалось взволнованное дыхание ребенка. Панически колотилось его сердце. Я стоял на обочине – испуганный пятилетний мальчик. Вдали по шоссе удалялись красные огоньки машины. Они скрылись за поворотом, и теперь вокруг были только шорохи мокрого ночного леса.

Я сидел на кровати, втянув голову в плечи, сцепив руки. Доктор Циммерманн стоял передо мной на коленях с тряпкой в руках. С тряпки стекала вода, но он не обращал на это внимания – он смотрел на меня, ожидая ответа на свой вопрос. Теперь на меня в ожидании ответа смотрели со всех сторон – мама с портрета, доктор Циммерманн и олень с коврика.

– Я не помню, как там оказался…

– Вы говорили, что вас там оставила мама, – сказал доктор Циммерманн.

– Нет… – сказал я. – Даже если я действительно говорил так… Я не могу быть в этом уверен. Я просто не помню… Ночью, в лесу?.. Нет, она не могла оставить меня там.

* * *

Я стоял около печи крематория, положив руки на автомат. Двое заключенных вкатили в огонь очередную тележку с трупом. Я не отрываясь смотрел на оранжевый огонь в жерле печи – он показался мне знакомым. Кажется, это был огонь, которым пылало горящее цирковое кольцо – через него должен был кто-то прыгнуть. Я вспомнил усатого дрессировщика – он хлестал полосатого тигра, требуя от него повиновения. Тигр ощетинился, огрызался – он прыгать не хотел. Дети, сидевшие на зрительских рядах, привстали в восторге. Я – маленький, шестилетний – закрыл лицо руками и уткнулся лицом маме в грудь.

– Почему ты не смотришь? – с удивленной улыбкой спросила мама. – Это же самое интересное!

– Мне страшно, – сказал я. – Тигр не хочет туда прыгать. Зачем его заставляют?

– Чтобы нам было весело, – сказала мама. – Он захочет. Он обязан. Он никуда не денется.

– Он может сгореть! – волновался я.

– Опять боишься? – разозлилась мама. – Ну почему ты всегда и всего боишься?

Мама в раздражении применила силу, попытавшись оторвать руки от моего лица.

– Мамочка, я не хочу на это смотреть! – закричал я.

– Ты обязан! Ради чего мы заплатили? Ты должен преодолеть страх! Я не позволю тебе вырасти неженкой!

Мама разозлилась, сжала губы, ее лицо побелело, а руки оказались очень сильными против моих шестилетних ладошек. Я заплакал, попытался отвернуться, но мама, встречая одобрительные взгляды окружавших нас взрослых, крепко держала мою голову лицом в сторону тигра. Продолжая плакать, я зажмурил глаза. В этот момент тигр прыгнул в огненное кольцо и благополучно проскочил через него.

– Вот видишь? – восторжествовала мама. – Ничего страшного! Он прыгнул! Он преодолел страх. И ты должен! Ты должен стать как он!

На ее лице сияла сухая злая улыбка.

– Мамочка, но я не тигр… – плакал я.

– Я вижу, – сухо сказала мама. – Ты не тигр – ты размазня. Мне не нужен такой сын.

Она в раздражении встала и решительно пошла прочь. Мне было страшно оставаться одному в этом зале радостно торжествующих людей. Я в слезах побежал за ней. Я кричал, а зрители добродушно посмеивались, глядя вслед и передразнивая мой плач.

Выйдя из цирка, мама решительно пошла по улице. Я продолжал бежать за ней, но она словно не видела меня.

– Мамочка, прости меня! Я буду смелым! Не бросай меня! Вот увидишь, я буду смелым!

Чтобы завоевать ее, я не имел права чувствовать, и должен был сделать все, чтобы она поверила моему обещанию.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, а доктор Циммерманн мыл подо мной полы… «Я не позволю тебе вырасти неженкой…» Это были в точности те же слова, которые мой отец однажды кричал в спортзале своему сыну Тео…

Мне вспомнилась длинная цепь солдат – я стоял в этой цепи почти последним… Насколько помню, я был тогда в гипсе и еще не знал, что доктор Циммерманн находится в нашем концлагере – а следовательно, в тот момент я еще не встретил и Рахель. А значит, еще не знал о смерти Аиды. Наш строй стоял на задворках территории концлагеря – здесь был вырыт большой ров, и мы из автоматов расстреливали большую группу гражданских, прибывших последним поездом – их выстроили на краю рва: мы в них стреляли, а они падали.

Это воспоминание было для меня не новым, оно все время преследовало меня, но теперь добавилось что-то странное: когда я стрелял по людям, то ясно слышал свой детский крик: «Мамочка, прости меня! Я буду смелый!»

Вечером того же дня вместе с другими солдатами я стоял на краю этого рва в оцеплении. Внизу несколько заключенных выдергивали у трупов золотые коронки, а двое солдат собирали их в деревянную коробку. Вниз я старался не смотреть – не хотел видеть, как мои товарищи ходят по теплым хрустящим людям: многие из них были еще живы. Мне не хотелось видеть, как они роются у мертвых и умирающих людей в карманах, открывают им рты, что-то выдергивают щипцами. «Мамочка, прости меня! Я буду смелый!» – слышался в моей голове умоляющий крик ребенка – тот самый крик, что звучал ночью в пустом переулке, где были слышны только каблуки мамы – звонкое эхо от их перестука отражалось от стен домов.

За стенами этих домов ужинали семьи, а ведь надо было докричаться – требовалось донести до мамы, что ей есть за что любить меня.

Думаю, у этих семей, несмотря на толщину стен, были все шансы меня услышать – я кричал громко. Этот крик случайного ребенка на ночной улице им следовало бы расценить как предостережение. Уже сейчас, пока неизвестный мальчик еще не вырос и не стал смелым, следовало броситься собирать чемоданы и уезжать куда-нибудь в сельскую местность – там бомбят меньше.

Стоя сейчас около печи крематория, я подумал о том, что там, на краю рва, у меня было преимущество: я мог отвернуться. Больше не было заботливых материнских рук, которым так зверски хотелось, чтобы я вырос смелым. Но парадокс в том, что я не отвернулся. Мне уже не хотелось. Я уже был смелый. Меня не пугали щипцы и челюсти. Маме удалось. Гордись мною, мама.

* * *

Конечно, ей очень хотелось именно такого результата – чтобы в сыне было все, чего нет в ней самой. Если бы она дожила, работу сына в концлагере она восприняла бы как нечто естественное. Она бы мной гордилась. Естественным это было и для папы – это ведь он направил меня сюда. Он тоже хотел, чтобы сын был сильным и смелым – например, когда отправлял меня в нокаут в спортзале. Очень странно, что мужчина и женщина с такими похожими ценностями почему-то не оказались вместе. Они были бы прекрасной парой.

Потом, когда доктор Циммерманн уже вымыл весь пол и ушел из моей комнаты вместе с ведром и тряпкой, я вспомнил, как этой же ночью, после этого большого расстрела и последующего за ним дежурства около рва, изрядно подвыпивший, сидел я в компании сослуживцев в шумной полутемной городской пивнушке.

Всем было весело, и я с короткими перерывами безостановочно вливал в себя что-то крепкое снова и снова, чтобы в голове наконец расслабилось, расплылось и растворилось все мрачное и напряженное, что скопилось во мне в тот вечер.

Мы веселились и разогревались спиртным, а другие в этот момент остывали в темном холодном рву. Одна часть меня разогревалась сейчас в баре, а другая часть меня остывала там – в темноте и холоде. И только шнапс помогал соединить обе эти части.

Крупный добродушный солдат, которого я не видел раньше, подвел ко мне подвыпивших Георга и Хорста. Он стал мирить нас.

Это было неожиданно, но нежные облака шнапса в моей голове уже ласково окутали мозг, призвали расслабиться и всех любить. И я сразу же согласился мириться.

Я обнял их, а они обняли меня; мы крепко пожали друг другу руки и вместе выпили. Гипс на моей руке еще присутствовал, и они сказали, что сожалеют о том, что сломали мне руку. Мы стали над этим смеяться, и тут они подставили свои головы, чтобы я в наказание побил их гипсом. Я бил, они кричали, хватались за головы, смеялись. Заплетающимися языками мы снова и снова клялись вечно хранить нашу дружбу.

Странным образом этот ров с мертвыми людьми снова объединил меня с Георгом и Хорстом. Мы вместе оказались в «этом», вместе прошли через «это». Мы избегали говорить об «этом», но без слов понимали, о чем идет речь, а точнее – о чем речь ни в коем случае никогда не пойдет.

Возможно, для Георга и Хорста, в отличие от меня, ров вовсе не стал каким-то особенным потрясением – они ведь прекрасно играли в футбол. Но мне не хотелось об этом думать, потому что друзья были намного нужнее, чем реальность и истина.

В тот же вечер после некоторого колебания я неожиданно для себя вдруг признался им, что убил Клауса… Они остолбенели. Я рассказал, как было дело. Они замолчали. Оба смотрели на меня с опаской. В наступившей тишине я сказал, что хоть я и убийца, но убивать их не буду – мы ведь теперь лучшие друзья на свете. Они испуганно рассмеялись. Я был уверен, что они никому не расскажут – они поклялись мне в этом. Я почувствовал, что эти два злодея меня боятся, и мне это понравилось.

Впоследствии они действительно никому ничего не рассказали. Я знал, что рисковал смертельно, но в тот вечер я был пьян и мне было плевать.

Этой же ночью, когда я вернулся из бара, мне привиделась мама. Переодетая в дрессировщика, она хлестала меня, шестилетнего, хлыстом, вынуждая прыгнуть в горящее кольцо. И знаете, в этот огонь я чуть было не прыгнул. Но тут полосатый тигр, а точнее, это был уже не тигр, а полосатый заключенный, грубо схватил меня за рукав и отбросил от огня. Горящее кольцо оказалось не кольцом, а печкой крематория, и когда заключенные буднично вкатили в нее очередной труп, меня пошатнуло и я рухнул на только что освободившуюся тележку.

На ней – на тележке крематория – меня и докатили до моей комнаты. Заключенные дружно взяли меня за руки и за ноги, перебросили с тележки на кровать, после чего ушли, оставив одного.

Я был благодарен им, потому что, если бы вместо этого они вкатили бы меня в печку, никто никогда не узнал бы, куда я девался, и все, кто к этому был причастен, остались бы безнаказанными.

Оказавшись в своей кровати, перед тем как уснуть после длинного кошмарного дня – расстрела, вечерней выпивки, ночного крематория, я отвернулся к оленю и, хотя был в одежде, попытался подрочить – чтобы напоследок подарить себе возможность хотя бы на мгновение вырваться в какую-нибудь другую вселенную. Я надеялся, что в той вселенной время будет стоять на месте, а вместо треска расстрельных пулеметов и гудения печного огня там будет полная тишина.

Но в этот раз телепортации не получилось – руки меня не слушались, а член спрятался в одежду, которая в результате позорно намокла. Все-таки во мне было слишком много шнапса. К сожалению, действие шнапса оказалось более грубым и злым – дело кончилось рвотой и шумным падением с кровати. Там, на полу около кровати, я и уснул после того, как моя бездонная черная вселенная перестала наконец мучительно вращаться.

Утром от спанья на жестком холодном полу я проснулся сжавшимся, замерзшим, с больными костями. Штаны были обоссаны и воняли как штаны Гюнтера, а во рту стояли остатки рвоты. Все утро ушло на приведение себя в порядок.

* * *

Яркая белая краска капала с широкой кисточки на зеленую траву. Солнечным днем доктор Циммерманн красил трансформаторную будку, а я с автоматом в руках стоял рядом.

– У вас краска капает, – сказал я.

– Спасибо, – спохватившись, доктор поспешно подтер краску, но сослепу задел банку: она полетела вниз. Я ухитрился поймать ее на лету и даже не измазал свою бесценную форму.

– Я был ужасно неловкий, – сказал я, поставив банку на место. – Если несу сахар, обязательно рассыплю. Очень красивую чашку разбил однажды. Мама кричала.

– Разве такой Рихард заслуживает любви? – усмехнулся доктор, наугад возя кисточкой по стене.

– Нет, не заслуживает, – с улыбкой согласился я.

– А разве любовь надо заслуживать? – спросил доктор.

– А разве нет? – сказал я.

– А разве любовь не полагается Рихарду просто потому, что он есть? – сказал доктор. – Он не такой, каким хотят видеть его люди, – он такой, каким замыслил его бог.

Доктор уверенно сунул кисточку в банку за новой порцией краски, но промахнулся мимо банки, и я сам подправил его руку.

– Рихард изо всех сил старается заслужить любовь, – сказал доктор. – Но он не понимает, что даже если ему это удастся, любить будут не его.

– А кого? – спросил я.

– Образ, который удалось создать, – сказал доктор.

Я ощутил себя в тоскливой ловушке. Столько усилий всегда уходило, чтобы меня любили.

– Что дает эта изнурительная погоня за любовью? – сказал доктор. – Зачем она?

В голосе доктора я услышал горечь. Похоже, эти слова он относил и к себе. Впрочем, мне могло лишь показаться.

– Вы сейчас ведете меня к ответу на вопрос о том, зачем я вступил в СС? – спросил я.

– Не спешите, – сказал доктор. – Что вы сейчас чувствуете?

– Ничего я не чувствую, – сказал я. – Тоска. Злость. Обида.

– На кого? – спросил доктор.

Я молчал. Мне снова вспомнилось ночное шоссе, мокрый лес – его почти не было видно сейчас за окнами машины. В темноте салона послышался женский голос. Я помнил этот голос всегда.

– То есть ты бросаешь его на меня?.. Я должна растить его сама?

Ответ я тоже помнил – отвечал мужской голос. Оба голоса продолжали жить в моей памяти. Но сейчас я прогнал их: они не были нужны.

* * *

На следующий день доктор Циммерманн отмывал пол в офицерском туалете; я стоял рядом с ним с автоматом в руках.

– Что чувствует трехлетний Рихард? – тихо бормотал доктор, отмывая писсуар. – А может, ему четыре? Или пять? Что он помнит?

– Какое это имеет значение? – сказал я.

Настойчивость доктора начинала раздражать.

В туалет вошел офицер. Доктор замолчал, продолжил уборку. Офицер бросил на нас взгляд, отвернулся, расстегнул штаны, начал мочиться. Я хотел, чтобы он не уходил как можно дольше. Но, закончив свои дела, он ушел. Доктор заметил оставшиеся после него капли. Не найдя тряпку, вытер их своим рукавом.

– Прошлое не уходит, – тихо сказал он. – Что помнит этот мальчик?

– Ничего этот мальчик не помнит, – сказал я. – И вспоминать не собирается.

В голове снова пронеслись удаляющиеся красные огоньки машины, тишина, шорохи ночного леса: почему я никак не мог отвязаться от этого?

Доктор Циммерманн поднялся с колен. Тряпка теперь была с ним – он держал ее в руках и неотрывно смотрел на меня. С тряпки капала вода.

– Чего не хочет вспоминать этот мальчик? – снова спросил он.

Я почувствовал, что мне все надоело. Зачем я снова попросил об этой проклятой терапии? Я же знал, что это пустое и бесполезное занятие, которое приносит только боль. Опять я наступил на те же грабли. Как мне теперь отвязаться от него? Будет некрасиво отказаться от слепого калеки, вернуть его со склада обратно в барак, где он со своей слепотой не проживет и суток. Но другого выхода не было: пока этот старик не окажется на тележке крематория, он продолжит донимать меня дурацкими вопросами.

– Зачем надо в это лезть? – тихо спросил я. – Когда вы закончите мыть? Я устал.

– Этот малыш сидит там, внутри вас, уже много лет, – сказал доктор. – Он никому не нужен. Никому не интересен. Он один. Он в темноте и отчаянии. Почему вы не хотите его выслушать? Вам не кажется, что вы предали его?

Я почувствовал, что он довел меня до последней черты, – и окончательно разозлился. Я понял, как поступлю – отведу его в барак, зайду к капо и скажу, чтобы его отправили на тот свет сегодня же вечером. К утру его в моей жизни быть уже не должно. Я вполне способен сделать это чужими руками. Именно для этого и придуманы капо.

От мысли, что ему осталось жить последние часы, а мне – потерпеть совсем немного, стало легче. Я задышал спокойнее.

– Мы закончили, – бесцветно сказал я. – Здесь уже чисто. Уходим. Ну, чего вы застыли? Вперед!

Я грубо подтолкнул доктора: тот бросил на меня растерянный взгляд, засуетился, еле успел подхватить тряпки и ведра и вышел вслед за мной.

* * *

Вернувшись из барака доктора Циммерманна, я вошел в свою комнату, упал прямо в одежде на кровать, стал бесцельно смотреть в одну точку. История с доктором для меня закончилась. В бараке капо вышел ко мне сам, так что перекинуться с ним парой слов проблемы не составило.

Олень смотрел на меня не отрываясь, за окном темно, за стенами тихо, все спали. Со стола смотрел черно-белый портрет матери. Я вдруг рывком поднялся, сделал шаг к столу, отвернул портрет лицом к стене. Снова лег в прежнюю позу.

Бросив взгляд на отвернутый портрет и увидев лишь коричневую картонку, я почувствовал облегчение. Хватит. При жизни насмотрелась.

Мальчик, стараясь быть хорошим, когда-то старательно мыл в маминой комнате полы, мыл посуду, выносил мусор. Ему было плевать на чистоту – ему просто хотелось, чтобы мама любила его. Ему хотелось быть полезным, а еще ему хотелось, чтобы мама хотя бы разочек погладила его по голове.

Но мама так и не погладила. Прошли годы, мальчик вырос, вышел в мир, и вселенная мальчика расширилась от стен маминой комнаты до размеров всей Германии. Теперь Германия заменила мальчику мать. Германия тоже хотела, чтобы ее пространства очистили от мусора – на этот раз генетического. В отличие от той умершей женщины, Германия готова была даже приласкать – дать орден, деньги, должность или как-то иначе публично заявить о том, что считает мальчика хорошим.

Я с удовольствием смотрел на коричневый прямоугольник без лица. Я больше не хотел жить под взглядом матери, в каком бы образе она для меня ни представлялась.

* * *

На следующее утро я дежурил в охране. Доктор Циммерманн с другими заключенными разбирал в поселке завалы домов, разрушенных вчерашней бомбежкой. Накануне вечером, хотя я и был в бараке и говорил с капо, я еще не привел в действие план по избавлению от этого человека. Да, я решил повременить. В конце концов, возможность была всегда – зачем спешка?

Заключенные таскали кирпичи, выдергивали и выламывали остатки дверей и оконных рам; один из них выудил из завалов столик для ножной швейной машинки и понес его в грузовик; другой вытащил старое кресло; третий разыскал горшок со сломанным растением – все сносилось в грузовик. Рядом стояла женщина. Она плакала.

По улице проехала легковая машина. Я посмотрел ей вслед. Красные огоньки удалялись, а потом исчезли за поворотом.

Мне тогда было пять. Машина ехала по шоссе, свет фар высвечивал ночной лес, огромные деревья обступали дорогу со всех сторон. За рулем сидел отец, тогда еще молодой, ему было лет тридцать пять – тридцать восемь. Рядом сидела мама, а я находился сзади.

Я плакал – причину не помню, в это время я обычно спал, но сегодня меня не уложили. Отец в раздражении повернулся к маме.

– Я же попросил: заткни ему рот, – сказал он. – Его крик мешает мне вести машину.

– Ты мне не ответил, – сказала мама. – То есть ты бросаешь его на меня?

– Никого я не бросаю, – огрызнулся отец. – Потому что никого на мне и нет.

– То есть я должна растить его сама? – спросила мама.

Отец холодно усмехнулся. Я продолжал громко плакать, мама в раздражении обернулась. Ее лицо было искажено злобой.

– Дай нам поговорить! – закричала она.

Я испуганно замолк, но скоро не сдержался и заплакал снова.

– Да, – ответил отец. – Считай, что на этот раз твой трюк с этим ребенком провалился окончательно. Я больше не буду давать вам денег. Цель не достигнута. Умоляю, ты можешь заткнуть ему рот?

Мама снова обернулась.

– Если ты сейчас же не замолчишь… – злобно прошипела она, но я от этого заревел еще громче.

– Он издевается над тобой, – усмехнулся отец. – Давай его высадим?

– Ты слышал, что с тобой будет, если ты не замолчишь? – грозно сказала мама, но я продолжал плакать. Маму это взбесило. Вообще, в тот вечер я почему-то бесил маму намного больше, чем ее возлюбленный.

– Останови! – крикнула она отцу.

Машина остановилась на обочине в ночном лесу. Мама решительно вышла, открыла заднюю дверь, грубо схватила меня за руку, выдернула из машины, рывком поставила на землю. Взгляд ее был безумен – мне даже показалось, что глаза сверкали красным, волосы встопорщились в разные стороны и светились синим, пальцы скрючились и почернели, а когти удлинились. Мне стало страшно.

– Стой здесь! – крикнула мама.

Она села обратно в машину и зло посмотрела на отца.

– Это твой сын, – сказала она. – Как ты с ним поступишь? Оставишь его здесь?

– Я его не хотел, – сказал отец.

– Я тоже его не хотела, – сказала мама.

– Ну вот и прекрасно, – усмехнулся отец. – Если никто не хотел…

Он усмехнулся, дал газу, машина взревела и унеслась.

Я остался на обочине.

* * *

Мимо меня со стопкой кирпичей в очередной раз прошел доктор Циммерманн. Я обратил внимание, что он тащится из последних сил, еле волочит ноги, и в руках у него всего два кирпича, в то время как у остальных заключенных минимум по четыре, а у некоторых по пять или шесть.

– Кто так носит кирпичи! – закричал я, прикладом выбивая их у него из рук. – Я тебе сейчас мозги вышибу!

Схватив доктора за шиворот, я свирепо поволок его в развалины. Один из конвоиров с усмешкой смотрел нам вслед.

Мы спрятались в развалинах за разрушенной стеной: доктор сидел на кирпичах, а я стоял на входе с автоматом в руках, готовый застрелить любого, кто попытается войти сюда.

– Почему я не помнил этого раньше? – спросил я.

– Вы запрещали себе это помнить, – сказал доктор.

– Разве это возможно? – спросил я. – Разве люди могут приказать себе что-то помнить, а что-то не помнить?

Доктор усмехнулся. Я продолжал смотреть на него, но он о чем-то задумался и про меня, кажется, забыл…

Доктор Циммерманн

Мне было шесть лет. Я шел по нашей улице домой после гуляния с другими мальчиками. Поднялся по лестнице. Я еще не доставал до замочной скважины: ключ был привязан к веревочке, висевшей на шее. Веревочка натирала, кожа краснела и чесалась, но я никогда не снимал ее – боялся: меня предупредили, что, если потеряю ключ, домой не пустят.

Несмотря на трудности, в этот раз я все же дотянулся – хотя и перепачкал кровью всю веревочку. Я повернул ключ, бесшумно открыл дверь, осторожно вошел в сумрачную прихожую, аккуратно закрыл дверь так, чтобы она не щелкнула…

Папа и мама сидели в кухне на фоне окна: мама шила, а папа что-то писал в бухгалтерской книге. Их голоса были еле слышны. Мама чем-то взволнована и расстроена. Они говорили о недавних событиях, причиною которых стал добрый дедушка Ханс Херцлиг, который при случае всегда ласково трепал меня по голове; он сдавал в аренду свое помещение на первом этаже – там у папы находилась сапожная мастерская.

Точнее, причиной расстройства стал не сам дедушка Ханс Херцлиг, а его смерть. И даже не это, а его худой, нервный и вечно взвинченный сын, который появился в Берлине и стал заниматься делами дедушки Херцлига. Сын уже на второй день объявил, что прекращает аренду.

Папе теперь надо было как можно быстрее забирать свою мастерскую и куда-то ее перевозить, но он растерялся – проработал на этом месте двадцать лет, привык к нему, нисколько не представлял себя на новом месте и настолько не готов был к переменам и хлопотам, что даже заболел.

Видя папину неспособность быстро решить проблему, младший Херцлиг неожиданно предложил гуманное решение: все останется как есть. Впрочем, не совсем так.

Идея младшего Херцлига была в следующем: папина мастерская из помещения все же как бы выселится, но младший Херцлиг откроет в этом помещении такую же мастерскую – собственную. Можно даже с теми же людьми, оборудованием и вывеской. Поскольку младшему Херцлигу в эту новую мастерскую нужны будут работники, он с удовольствием наймет папу – например, в качестве сапожника.

Надо сказать, что главной ценностью папиной мастерской были не станки и не безликая вывеска, а двадцатилетняя репутация. Учитывая, что новая мастерская младшего Херцлига открывалась бы не только в том же месте и под той же вывеской, но и с теми же людьми, то фактически это становилось кражей собственности и воровством репутации.

Папа превращался из владельца мастерской в одного из ее наемных работников – он продолжал бы макать ту же кисточку в ту же ржавую банку с тем же клеем, но за треть прежних денег. И папа… решил согласиться.

Однако мама расстроилась – она желала, чтобы папа сказал младшему Херцлигу, что мастерскую свою увозит и скоро откроет ее на новом месте – где-нибудь неподалеку.

Это было бы ударом по идее Херцлига, потому что люди пошли бы к папе, а не к нему. Поэтому Херцлиг намекнул, что этого лучше не делать – какие-нибудь плохие люди могут ведь и сжечь новую папину мастерскую. Муж сестры молодого Херцлига служит в полиции – он, разумеется, сделает все возможное, чтобы разыскать негодяев, но у него, как назло, вряд ли получится.

Расстроенная мама предложила, чтобы мы переехали на другой конец Берлина и открыли новую мастерскую там. Тогда она не помешала бы Херцлигу открыть собственную мастерскую или сделать со своим помещением что угодно. Но папа ужасно разозлился на маму. Он сказал, что у него нет сил никуда переезжать, а главное – нет сил в новом районе создавать себе репутацию. Он считал, что этот переезд заставит его начинать жизнь заново, а возвращаться в прошлое он не хотел.

– Пойми, я хочу сидеть за своим старым столом, я сидел за ним двадцать лет, – говорил папа. – Тут мой старый молоток, моя ржавая банка с клеем, моя коробка с гвоздями: ею пользовался еще мой отец. Я вырос в этом запахе клея, это мои стены, я знаю там каждый кирпич, там висит портрет отца.

– Портрет придется снять. Ты там больше не будешь хозяином.

– Сниму, ничего страшного… Нам нельзя ни с кем ссориться! – в волнении говорил папа.

«Нам нельзя ни с кем ссориться». Эти слова крепко засели в моей шестилетней голове.

Я пошел по темному коридору, чтобы пробраться в свою комнату. Я изо всех сил старался идти бесшумно, но по дороге все-таки задел велосипед. Звонко пропела спица. Родители услышали.

– Он пришел, – сказала мама. – А почему не зашел к нам?

Мама поднялась, прошла по коридору, вошла в мою комнату. Я лежал в кровати лицом в подушку. Мама перевернула меня. На подушке, на лице и на ухе осталась кровь.

– Яков! – позвала мама.

Отец вошел и увидел меня. Мое лицо было в крови, на лбу чернела нарисованная углем шестиконечная звезда. Отец обернулся к матери и спокойно сказал:

– Полотенце, воду, перекись.

Мама убежала.

Теперь, по прошествии многих лет, я лежал на нарах в своем бараке, и на моем лбу уже не было черной звезды – она была желтой и сползла на грудь.

«Разве могут люди приказать себе что-то помнить, а что-то не помнить?» – спросил меня Рихард, перед тем как мы расстались. «Еще как могут», – мог бы ответить ему я.

* * *

На следующий день я сидел за столом в тихом и сумрачном месте, куда так любезно определил меня Рихард, и перебирал очки. Тут царили тишина и покой. Они были совершенно несвойственны концлагерю.

– Они потом вернулись… – говорил Рихард. – Мама вышла из машины. Я бросился к ней. А он дал по газам и уехал!

Рихард рассмеялся.

– Мы остались на обочине одни, – сказал он. – Я был счастлив, что она теперь вместе со мной и что я больше не один в этом темном лесу. Что нам теперь делать? Как будем добираться до города? Вся эта ерунда нисколько меня не волновала.

Рихард счастливо смотрел на меня.

– Я попытался обнять ее, – продолжил он, и тут ощущение счастья его покинуло. – Но она не позволила: она меня оттолкнула.

Рихард взглянул на меня и вдруг передразнил ее злой крик:

– «Ты что, не понимаешь, что мы теперь умрем в этом лесу? Мы умрем прямо здесь! И все из-за тебя!»

Рихард замолчал.

– Ее лицо было перекошено злобой, – продолжил он через некоторое время. – Она резко отвернулась и пошла пешком по обочине. Я пошел за ней. Выяснилось, что идти нам достаточно далеко: мы топали в город до самого рассвета. Всю дорогу она продолжала злиться – что-то шипела, восклицала, потом плакала, потом затихала, но мне все равно было хорошо. Пожалуй, я был даже счастлив.

– Счастлив? – переспросил я.

– Конечно! – сказал Рихард. – Это было счастье – идти куда-то вместе с мамой по ночной обочине. Мы с ней были только вдвоем, далеко впереди горели тусклые огни города, а темный страшный лес остался позади.

Рихард немного помолчал.

– Даже если бы мы никуда не пошли, а остались бы умирать в этом лесу – это меня нисколько не пугало. Какая разница – жить или умирать? Главное, чтобы с мамой.

Рихард снова молчал. Потом с улыбкой добавил:

– Под конец пути я устал. Я уже не мог идти, хотелось спать. Мы уже подходили к городу. И она взяла меня на руки. И пока тащила меня на себе, я уснул. Она несла меня спящего, и моя голова лежала у нее на плече. А ведь мне было пять лет – я был, между прочим, уже тяжелый. А она все равно тащила меня – тащила и тащила, до самого нашего дома, представляете?

Он смотрел на меня, призывая разделить удивление.

– Если бы она бросила меня под каким-нибудь кустом, я продолжил бы спать и даже не заметил бы! А она не бросила! И я спал у нее на плече. А?

Рихард смотрел на меня так, будто перепил шнапса: улыбался, лицо раскраснелось, из глаз ручьем текли слезы.

Я смотрел на него и думал – какой же он дурак, что бросил терапию тогда в Берлине. Ведь я уже тогда мог вывести его на эти слезы: аккуратно бы взял этот колючий злобный кактус за его пятилетнюю ладошку и привел бы на ночную обочину – прямо в страшный лес, куда он так старательно избегал возвращаться все эти годы.

– Сколько лет вам тогда было? – спросил я.

– Пять, – сказал он.

– Пятилетнего мальчика оставили на обочине в ночном лесу. Одного. Никому не нужного. А потом несли его обратно. И теперь он счастлив, что его не сбросили где-нибудь под кустом, потому что он тяжелый.

Рихард молчал.

– Что вы чувствуете сейчас по отношению к этому мальчику?

– Что я должен чувствовать? – сказал Рихард. – Я думаю, что это его судьба. Это его проблемы.

– Его проблемы?

– Ну да. Какое мне до него дело? Каждому свое.

– Вы описали сейчас то, что вы думаете, – сказал я. – Но я не спрашивал о том, что вы думаете. Я спросил о том, что вы чувствуете.

– Ничего я не чувствую, – в недоумении сказал Рихард. – Что я должен чувствовать? Я уже сказал, это его проблемы, и мне нет до него дела.

– Почему? – спросил я.

– А потому! – зло сказал Рихард. – Потому что этот мир устроен так! Страдает каждый! На днях я застрелил заключенного. Молодой парень. Мог бы жить. До этого я застрелил одну девушку. Тоже могла бы жить. В той части лагеря, за бараками, я расстрелял очень много людей. Очень много! Там были взрослые и дети. Тоже могли бы жить. И среди всех этих жертв – какой-то там мальчик. Которого, видите ли, высадили в лесу! Не такое уж великое страдание! Не убили же? Потерпит! А что тут поделаешь? Так устроено! Надо терпеть! Каждому свое! Правильно ведь? Чего молчите?

Я молчал. Рихард был агрессивен. Его лицо раскраснелось и перекосилось злобой. Мне даже показалось, что он может сейчас застрелить меня. Он продолжал заглядывать мне в лицо, ища подтверждение его словам о том, что каждому свое. Но в его глазах блестели слезы, и я увидел в них отчаяние.

* * *

Я отвел взгляд от лица Рихарда и принялся перебирать очки. Прозвучит по-детски, но я уверен, что в природе человека изначально заложено быть добрым. Если жизнь полна тоски, это озлобляет, и жить такой жизнью не хочется. Но как быть, если столько вещей вокруг вызывает тоску и злобу? У людей религиозных вопрос решается просто – они идут и молятся. Но что делать тому несчастному, кто обрек себя на безжалостный атеизм и теперь в одиночестве болтается в холодном черном космосе? Сузить существование до размеров маленького садика и возделывать его, как призывал святой Франциск? А потом спокойно взирать, как чьи-то солдатские сапоги топчут этот садик снова и снова?

Столько вопросов, и десятилетия проносятся одно за одним, а ответа все нет. Мне в ту минуту помогла бы выпивка. Или музыка. Но никакого доступа ни к тому, ни к другому в концлагере не было. Помогла работа – Рихард, к моему счастью, обеспечил меня ею.

В тот день я снова мыл полы в его комнате. На стене висел милый коврик с оленем – вполне детский образ, который более уместно встретить в спальне ребенка или раннего подростка, – как он мог оказаться в концлагере? Наверное, его нашли, когда потрошили чемодан какого-нибудь новоприбывшего, и стало жалко выбрасывать. Какой-то ребенок мог сорвать коврик со своей прикроватной стены: ребенок, наверное, любил этого оленя – ведь он был тем добрым другом, который не оставлял в одиночестве каждый раз, когда укладывали спать.

В момент депортации ребенок мог тайно от родителей сунуть эту ерунду в чемодан, чтобы потом, когда они куда-то приедут, повесить коврик на новом месте. Но новое место оказалось не приспособлено для таких ковриков.

* * *

Полы в комнате Рихарда были и без того чистые с прошлой уборки, но Рихарда это не волновало. Меня это тоже не волновало: ощущение абсурдности всего сущего давно уже не тревожило – оно стало постоянным ежедневным спутником. Если бы сказали снова вымыть полы, которые я мыл минуту назад, в голове даже не возникло бы вопроса «зачем?».

Если бы среди многочисленных измерений, в которых определяется наша цивилизация, существовал бы индекс бессмысленности, то ученые обнаружили бы, что от эпохи к эпохе он растет экспоненциально.

Истинной причиной этой войны я считаю потребность Германии в самопознании. Желание взглянуть в зеркало самопознания кажется мне причиной вообще всех войн и всех действий любой нации. Включая эти концлагеря: через них Германия тоже познает саму себя.

А мы – будущий пепел крематориев – скромные слуги Германии в ее самопознании. Я не знаю, чем это закончится, но надеюсь, что моя смерть поможет Германии понять себя. Иначе все окажется совсем уж бессмысленным.

Впрочем, посреди окружающего меня яркого праздника буйной бессмысленности вовсе не стоит слишком уж надеяться на то, что моя смерть будет иметь какой-нибудь смысл. Германия существует вовсе не для того, чтобы обеспечивать смыслом смерть какого-то Иоахима Циммерманна.

* * *

Мыть чистые полы – намного лучше, чем таскать кирпичи или выдергивать неподатливые острые обломки самолетов из железнодорожного вагона.

Рихард не лежал, как обычно, в одежде на кровати, а стоял на коврике – в одних трусах, поднимая и опуская руки с гантелями. Я украдкой поглядывал на его молодое тренированное тело – его наготу я видел сегодня впервые. Я не мог отделаться от мысли, что, если с ним не случится ничего плохого, этому телу предстоит прожить намного дольше, чем моему – старому, измученному, избитому.

Однако большой трагедии в своей скорой кончине я не видел: боль, жившая в моем теле постоянно, оказалась способна поразительно облегчить мои отношения со смертью. Обычная, понятная, примитивная боль легко сделала понятной и желанной такую сложную, таинственную и пугающую вещь, как смерть.

Возя мокрой тряпкой по чистому полу, я украдкой поглядывал на молодое тело крутящего гантели Рихарда и испытывал чувство недоумения – казалось странным и даже пугающим, что мы так фатально зависим от наших тел. С чего вдруг с прекращением существования этих рук и ног или чего-то там в животе прекращаемся и мы?

Мне нравилось мысленное упражнение, описывающее аналогию жизненного пути любой живой ипостаси с жизненным путем сперматозоида или эмбриона, но эта аналогия не давала полного ответа на вопрос, что надо делать, чтобы обмануть смерть.

Интуитивно я понимал, что тратить энергию на попытку управления неуправляемым – бессмысленно. Поэтому пытаться обмануть смерть не надо.

Но вся моя невротическая жизнь, все внутреннее перенапряжение от бесконечной череды дурацких и неловких попыток обхитрить судьбу и оказаться сильнее того, чего нельзя оказаться сильнее, а также все жизни окружавших меня людей, которые были наполнены такими же бессмысленными попытками, – все это приглашало меня отдохнуть, расслабиться и, например, представить себя кем-то типа червяка, ведущего примитивную биологическую жизнь.

Червяк не делает трагедии из собственной смерти: этот умудренный интуитивный философ знает, что он всего лишь червяк и что до него на земле умерли уже миллиарды червяков, а после умрут еще миллиарды. Делать из смерти трагедию червяку просто нечем – не наделен он разумом.

Если бы я мог отнестись к разуму как к некоему недоразумению, то смерть сразу перестала бы восприниматься значительной, драматической, катастрофической.

Но где взять этот дар восприятия самого себя как существа примитивного и биологического? В нашем концлагере это было бы особенно полезно.

Я заметил, что портрет матери, всегда стоявший на определенном месте на столе в комнате Рихарда, сегодня был отвернут лицом к стене – теперь на нас смотрел лишь бессмысленный коричневый прямоугольник. Это не могло быть случайностью.

– В тот день она была абсолютно здорова, – сказал Рихард. – Она наврала, что заболела. Специально, чтобы возник повод подкинуть меня в семью отца – под предлогом того, что она якобы мчится в больницу. Она надеялась, что все там проникнутся любовью к милому мальчику… Что отец полюбит меня и даст на меня денег.

Рихард весело рассмеялся. Гантель чуть не выпала из рук, но он виртуозно поймал ее в воздухе.

– Когда мы ехали в такси, она прямым текстом сказала мне об этом, – усмехнулся Рихард.

– Сколько лет вам было? – спросил я.

– Шесть, – сказал Рихард. – Перед тем как высадить меня из машины, она потребовала, чтобы я вел себя хорошо и обязательно им понравился.

Рихард

В доме отца было полно народу. Молодая Рогнеда – ей было тогда около девятнадцати – склонилась ко мне, чтобы что-то прошептать. Она была очень милая. От нее пахло вкусными духами. Ее шелковистые волосы довершали образ прекрасной принцессы из волшебной детской сказки.

– В этой кофточке гостям не показывайся, – прошептала милая принцесса. – У нее все рукава в твоих соплях. Сними ее и выбрось.

Я растерялся – не мог выбросить свою кофточку, как приказала принцесса. Потому что это было бы предательством. Кофточка мала мне, я из нее давно вырос, и теперь она облегала очень плотно. В плотном обхвате содержалось огромное значение – это было единственное в моей жизни существо, которое меня обнимало.

Да, это была не кофточка, а живой фиолетовый друг. Он обнимал меня всегда – у него всегда находилось для этого время, желание, хорошее настроение. Когда ее застегивали на мне, я уже не чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Как я мог предать ее, даже если это приказ принцессы?

Если мой сопливый друг оскорблял чей-то взор, мне оставалось только спрятаться куда-нибудь вместе с ним. Я разыскал в большом незнакомом доме тихий уголок, сел на пол и стал играть с игрушками. Это были облупленные деревянные кубики. Играть с ними оказалось не слишком весело, потому что они еще не стали для меня своими. Я, конечно, хотел бы, чтобы игра поскорее увлекла и стала радостной, но все же я не спешил мысленно присваивать чужие кубики: какой смысл ощущать своим то, что могут отнять в любую минуту?

Впрочем, уже скоро я забыл о страхах, игра захватила меня – я увлеченно строил из кубиков ворота для древнего замка, забыл о рукавах, соплях, а также о злой красивой принцессе, которой я почему-то не понравился: мне стало хорошо и весело.

Вдруг в тихую комнатку вошли отец и принцесса – они уединились здесь, спрятавшись от шума гостей. Они не знали, что я тоже здесь. Отец страстно поцеловал принцессу, но она была с ним холодна и отодвинулась.

– Неужели ты не мог ничего придумать, чтобы этот мальчик сегодня на нас не свалился? – строго спросила принцесса старого короля. – Зачем он нам в такой день?

Старый король растерялся.

– Но он мой сын… – жалко пробормотал он.

– Ну и что? – строго сказала принцесса и, не дождавшись ответа, пошла прочь.

Старый король поспешно засеменил за ней…

* * *

В столовой, куда я вошел с кубиком в руке, все садились за большой накрытый стол – и взрослые, и дети. Одна из девочек уже сидела за столом. На голове у нее был большой красивый бант. Она обернулась, увидела меня и помахала рукой, указав на свободное место рядом с ней. Это было удивительно – сопли на рукавах моей кофточки ее нисколько не волновали. Мне стало радостно, я пошел к девочке, но тут с небес спикировала злая принцесса. Она схватила меня за руку и с улыбкой сказала:

– Нет-нет, ты не член нашей семьи, ты будешь есть вон там…

Бросив нежный взгляд на старого короля, сидевшего во главе стола, принцесса вывела меня из комнаты и повела по коридору в кухню. Когда мы выходили из зала, я оглянулся на старого короля – он смеялся и громко шутил с гостями, иногда постреливая взглядом в мою сторону.

В углу кухни я увидел большую собаку – она ела из миски объедки с королевского стола. Принцесса Рогнеда со стуком поставила на пол тарелку рядом с собачьей миской.

– Это тебе, – сказала принцесса, сунула мне в руку ложку и ушла.

Я встал перед миской на колени и начал есть вместе с собакой. Увидев мою еду, собака попыталась залезть в мою миску тоже, но я отодвинул ее морду плечом и съел все сам – я давно уже был голоден. Собака не обиделась и приняла грубость как должное.

Когда через много-много лет я появился в этом доме снова, собаки там уже не увидел – должно быть, она умерла. Впрочем, в этом доме ее все еще любили и помнили: в королевской спальне, над прикроватной тумбочкой – той самой, на которую я впоследствии положил на минутку свой пистолет, чтобы мне было удобнее застегивать брюки, – висел портрет именно этой собаки: увешанная медалями, она гордо смотрела на фотографа.

Сейчас, когда собака была еще вполне живой и бодрой, она не могла знать, что через много лет будет грустно смотреть на меня с портрета, а я буду уже повзрослевший, в ладной эсэсовской форме, и мое питание из собачьих мисок уйдет в далекое, надежно забытое прошлое…

* * *

На первый взгляд казалось, что в саду никого нет – здесь было удивительно тихо. Однако почти за каждым деревом прятался ребенок – шла игра в прятки. Водила принцесса Рогнеда: крадучись, она ходила между деревьями, высматривая детей.

За соседним деревом я увидел красивую девочку с бантом – ту самую, что пригласила меня за стол. Сначала ее внимание было целиком поглощено принцессой, от которой она пряталась, но потом она увидела меня… Наши деревья стояли рядом, мы могли видеть друг друга и даже тихо переговариваться.

– Давай поженимся?.. – тихо прошептала девочка.

Это было единственное, что она сказала. Ее идея мне очень понравилась. Я кивнул. Мне очень нравилась эта девочка, ведь в отличие от других детей ее не отталкивали мои сопли.

Поблизости появилась принцесса Рогнеда. Мы с девочкой сразу же замолчали – мы ведь от нее прятались. Обнаружив девочку, принцесса весело рассмеялась и обняла ее.

– Ты последняя! – сказала принцесса, оглянулась к саду и громко хлопнула в ладоши: – Игра окончена! Идем в дом!

Дети, которые были обнаружены ранее, теперь бегали между деревьями. Услышав крик Рогнеды, они направились к дому. Я оставался единственным, кто еще не был найден. Поэтому продолжал стоять за деревом.

Принцесса взяла девочку за руку и повела к дому. Девочка потянула принцессу вниз и заставила наклониться.

– Там еще один мальчик… – прошептала она принцессе в ухо.

– Я знаю, – с улыбкой сказала Рогнеда и увела девочку в дом.

Когда все дети оказались в доме, тяжелые двери королевского дворца наглухо закрылись. Я остался в саду один. Небо темнело. Сначала я продолжал стоять за деревом, но потом понял, что искать меня уже не будут. Я вышел из-за дерева. Теперь я просто стоял на небольшой травяной лужайке, ковырял в носу и вытирал сопли о рукав. Мы с кофточкой никому оказались не нужны, но проблемы в этом нет – ведь мы есть друг у друга.

* * *

Комары с наступлением темноты стали особенно злыми. Я был в шортах, они кусали мне ноги, я уже не успевал отгонять их. Ноги были в крови. Когда в саду шумно бегало много детей, комары прятались. А теперь, когда я остался один, все набросились на меня. Я пошел в сторону ярко освещенных окон, с трудом открыл тяжелую дверь и вошел.

Дети играли повсюду: в гостиных, в коридорах, в кабинетах и даже в оранжерее – в той самой, где через много-много лет предстоит повеситься одному из игравших здесь мальчиков. Мама предупредила меня, что одним из мальчиков в этом доме будет мой брат, но я не мог отгадать кто он. Потому что мальчиков было много, а с братом меня не познакомили.

За окнами замка было уже темно. С деревянной лошадкой в руках я вошел в ярко освещенный зал и наткнулся на девочку с бантом. Эту лошадку я подобрал еще при входе, сразу, как только увидел, что ее бросил какой-то мальчик. Лошадка мне очень понравилась, и я сразу же крепко прижал ее к себе, чтобы никто не смог отнять ее. Но сейчас, когда увидел девочку, я подошел к ней и протянул лошадку ей.

Сказать девочке, что она мне нравится, было страшно. Как ни дорога была мне лошадка, подарить ее оставалось единственным способом выражения чувств.

Девочка, увидев мой искренний дар, не раздумывая, оттолкнула его.

– Ты плохой мальчик, – сказала она. – Я не буду на тебе жениться.

Я остолбенел… Что произошло с ней? Злая принцесса рассказала ей обо мне что-то плохое? Ей стало понятно, что дружить со мной не следует? Или девочка сама решила, что мальчик, которого не ищут, ей не нужен?

Даже не успев пережить чувство обиды, я вдруг ударил девочку лошадкой по голове. Девочка зарыдала от боли. На ее плач сразу же сбежалось огромное количество взрослых. Отец девочки в волнении сел перед нею на корточки, стал обнимать и утешать.

Позже я узнал, что ее отец – тот самый главный гость, ради которого собрали вечеринку. Окружающие смотрели на него с сочувствием, а на меня со злобой. Я и представить себе не мог, что вокруг меня может собраться так много людей, которые меня ненавидят.

Подбежал король. Выглядел он сейчас совсем не по-королевски. Отец девочки сидел на корточках и обнимал свою дочь. Я стоял в сторонке и просто ковырял в носу: дело было сделано, девочка по башке получила. Возможно, мне было страшно – вокруг было очень много враждебных взрослых.

Гневно схватив меня за ухо, взволнованный король потащил меня в тюремную башню.

– Зачем ты это сделал? – кричал король на ходу. Он шел широким шагом, его мантия развевалась, корона скособочилась, лицо было красным.

Я молчал, потому что не знал ответа. Я даже не принимал решения ударить девочку – моя рука сама грохнула лошадкой о ее голову. Уху моему сейчас было очень больно – королевские пальцы сжимали и выкручивали его так сильно, что из глаз моих текли слезы.

Король бросил меня в узкое темное помещение – наверное в королевскую темницу. Здесь было прохладно, а на полках стояли закрытые крышками баночки с вареньем. Одна из баночек была без крышки – с водой, в которой плавала какая-то длинная резиновая штука. Позже, когда вырос, я понял, что это был презерватив – дорогая вещь, которую использовали несколько раз, а в промежутках, чтобы не растрескалась, хранили в воде.

– Ты обидел дочь нашего самого уважаемого гостя, – сказал король. – И будешь теперь сидеть здесь – до тех пор, пока твоя мать не заберет тебя.

Он вышел и с треском захлопнул дверь. Я остался в абсолютной темноте. Теперь не было видно ни полок, ни длинной мокрой штуки, и только слабые отсветы от банок с красным вареньем напоминали мне красные огоньки удаляющейся машины.

Доктор Циммерманн

В комнате Рихарда было спокойнее и уютнее, чем в любом из доступных мне помещений концлагеря. Рихард продолжал заниматься с гантелями, а я продолжал бессмысленно возить тряпкой по чистому полу под его ногами.

– Извините, мне тут помыть надо… – сказал я.

Я видел плохо и поэтому мыл пол строгими квадратами. Меня раздражало, если один из намеченных квадратов оказывался недоступен.

– Да, конечно, извините… – Рихард с гантелями быстро отошел в сторону.

Я стал возить тряпкой по освободившемуся месту.

– В этой комнате с банками я и просидел до вечера… – продолжил рассказ Рихард. – Когда приехала мама, отец молча взял меня за руку и вывел к такси. Ни «до свидания», ни «приезжай, сынок». Я был пятилетним преступником.

Рихард оставил гантели и сел на кровать. Он только сейчас почувствовал, до какой степени устал от физических упражнений.

– Так и закончилась эта хитрая мамина попытка вытянуть из отца денег на мое содержание, – сказал он. – Когда ей стало ясно, что денег не будет, она возненавидела меня еще больше.

Рихард усмехнулся.

– Вы его сын, – сказал я. – Но он позволил, чтобы вас унижали у него на глазах. Он молчал и смеялся.

– Почему? – спросил Рихард.

– Не знаю, – сказал я. – Ему могло нравиться, что вас унижают. Например, потому что он сам по какой-то причине чувствовал себя униженным. А может, он хотел сохранить хорошие отношения со своей новой женой. За ваш счет. Так или иначе, он предал вас.

Рихард молчал.

– Точнее, он снова предал вас.

– Снова? – спросил Рихард.

– Лес помните? – сказал я.

Рихард кивнул.

– Может быть, вы избегали к нему обращаться не только потому, что не хотели предавать мать?

– Знаете, я вот вспомнил все это… – сказал Рихард и вдруг замолчал.

– И?..

– Жаль, что я сейчас не на работе, – сказал Рихард. – Пошел бы подстрелил пару заключенных, может, и полегчало бы…

Рихард встал с кровати, снова взял гантели и продолжил заниматься с удвоенной энергией.

* * *

Ночью я мыл столы в пустой офицерской столовой, и они были грязнее, чем полы в комнате Рихарда. Рихард сидел на одном из столов, положив автомат на колени, и грыз сухарь, обмакивая его в банку с вареньем.

– В эти дни она очень изменилась… – сказал Рихард. – То и дело обнимала меня… Приклеится и стоит… Стала вдруг восхищаться мной. Пиджак тот подарила… Я ничего не понимал. Говорю: мам, что с тобой сделалось?

Рихард замолк. Я продолжал мыть столы.

В столовую вбежал совсем молодой солдат, схватил кусок хлеба со стойки и выбежал из столовой. Мы снова остались одни.

– А она знаете что говорит?.. Я, говорит, раньше просто не понимала, что у меня есть счастье – мой золотой любимый сыночек…

Рихард вдруг резко и зло обернулся ко мне. По его лицу текли слезы.

– Зачем она это сказала? – срывающимся голосом крикнул он. – Чтобы больнее мне сделать, когда я найду ее мертвой?

Я молчал. Рихард беззвучно плакал, размазывая слезы по лицу. Его плечи тряслись, он ничего не мог с собой поделать. Я бросил взгляд на дверь – не хотел, чтобы сюда сейчас вбежал какой-нибудь солдат за куском хлеба.

Я постоял некоторое время в неподвижности; потом аккуратно положил тряпку, подошел к Рихарду, обнял его.

– Мама… мама… – плакал Рихард.

Так мы и стояли – он плакал, а я обнимал его.

Скосив глаза вниз, я увидел, что Рихард отвел в сторону руку с сухарем, чтобы не измазать меня вареньем. Но варенье все равно капало на мою полосатую робу. Меня это не волновало – я мог отстирать ее потом под краном. Дать слизать это варенье какому-нибудь голодающему я не мог: из-за своего привилегированного положения я жил в относительной сытости, и тот факт, что я не слизал его сам, могло озлобить моих товарищей.

Мы с Рихардом, обнявшись, молча стояли в ночной столовой. Он немного успокоился, но слезы еще текли. Главной заботой продолжала оставаться дверь – я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел то, что не полагается. К счастью, никто не вошел.

* * *

Через несколько часов весь лагерь уже спал – кроме охранявших периметр часовых, нескольких человек в администрации и ночной смены крематория: крематорий был мал для такого большого лагеря, поэтому работал круглосуточно.

Мы с Рихардом теперь сидели на полу спиной к стене.

– После смерти она оставила записку, – говорил Рихард. – Писала, как она виновата передо мной. Как любила меня. Какая она никудышная мать. Эту записку я и сейчас храню. Когда я впервые прочитал ее… Только тогда я понял, как виноват перед ней… Эта вина и толкнула меня на тот шаг… из-за которого мы с вами познакомились…

Спина затекла и болела, и я пытался понять, хватит ли сил сказать ему то, что давно планировал. Он был молод и взволнован – это наполняло его энергией. Но я не был молод и взволнован и процентов на пятьдесят был уже мертв. А вдобавок сейчас ночь, меня мучила боль и ужасно хотелось спать.

– Вы тянетесь к каким-то людям или сообществам, – сказал я. – Перекраиваете себя им в угоду. А из этого ничего не получается.

Я бросил на него взгляд. Он молчал.

– Вы тянетесь к маме, стараетесь быть для нее хорошим, а она отвергает вас… – продолжил я. – Заставляет прыгать через горящее кольцо… Бросает в лесу… Кончает самоубийством…

Я переменил положение спины, чуть повернулся, и стало легче.

– Вы тянетесь к папе, а он не интересуется вами… – продолжил я. – Предает вас ради новой жены… А потом – ради старшего сына Тео…

Рихард кивнул.

– Вы тянетесь к семейному теплу и пирожкам моей Рахели, а она уходит от вас в газовую камеру… Вы тянетесь к фюреру, к Германии, к его партии, а они ставят вас на конвейер трупов и крови… Унижают вас работой, с которой может справиться любая примитивная рептилия…

Рихард молчал.

– Они превращают вас в одного из тех рабочих, которые несут трубу и большинству из которых не важно, что потечет по этой трубе – говно или человеческая кровь…

Рихард посмотрел на меня. Я принял решение все-таки самому высосать варенье из своей робы и сунул ее в рот.

– Индивидуальные психологические проблемы отдельных личностей складываются вместе… – сказал я, высасывая сладость из мокрой ткани. – И приводят к фашизму целые нации и государства… А люди этих проблем не решают… Они думают, что если перестрелять всех нацистов, то новые не появятся…

Край робы потерял сладость, и я оставил его в покое.

– Зачем вы мне все это говорите? – спросил Рихард.

– Ваш страх быть брошенным заставляет вас тянуться к кому-то… Приспосабливаться… Это унижает вашу уникальность… Вы устали цепляться к сообществам… Устали пытаться стать их частью… Устали умолять их принять вас… Вы не часть Германии. Вы не часть немецкой нации. Вы самостоятельный свободный человек. Вы сильный одиночка. Думайте о том, чего хочется вам, а не сообществу.

Рихард обдумывал мои слова. Со стороны все выглядело так, будто пожилой человек объясняет что-то молодому. На самом же деле пожилой объяснял что-то самому себе.

Рихард

Вернувшись среди ночи из столовой в комнату, я первым делом стал рыться в своих вещах. Я быстро вытащил из-под кровати чемодан, рывком вывалил на пол его содержимое и все же разыскал ее. Развернув записку, я быстро перечитал, в злобе смял в кулаке, сунул в карман и пошел к двери. Уже от двери я решительно вернулся, схватил со стола отвернутый к стене портрет матери и вместе с ним вышел из комнаты.

Когда я стоял около печи крематория, спешить было некуда. Я просто стоял и смотрел на огонь. В голове слышались грозные крики циркового дрессировщика. Заключенные буднично подкатили к печи тележку с очередным трупом. Когда они открыли заслонку, я достал из кармана записку и вместе с портретом бросил на тележку около головы трупа. Заключенные сделали вид, что не заметили – напряглись, поднатужились и начали вкатывать труп в огонь.

Голова трупа вместе с портретом и запиской въехала в печь. Портрет, бумажка и волосы трупа сразу же вспыхнули. В то же мгновение я бросился к жерлу, оттолкнул заключенного, рванул тележку на себя, полез голыми руками в огонь и вытащил полуобгоревшую бумажку.

Портрет спасти не удалось. Фотографии мамы у меня больше не было. Я стоял у печки и растерянно смотрел на полуобгоревшую бумажку с рукописным текстом. Заключенный украдкой бросил на меня взгляд и ушел за следующим трупом.

* * *

На следующий день мне и еще четверым солдатам поручили разгрузить машину с завернутыми в промасленную бумагу тяжелыми брикетами. В них находилась взрывчатка, и эту работу запретили перепоручать заключенным. Оружие нам снимать тоже запретили – работать из-за этого было очень неудобно.

Я не понимал, зачем концлагерю столько взрывчатки. А еще я был недоволен, что моя форма пропотеет, ее придется стирать, сушить и гладить раньше времени. А еще мне не нравились синяки на бедре: во время переноски брикетов оружие било по ноге.

Работа была монотонной и тупой – требовались только руки и ноги. Оставшаяся без нагрузки голова изнывала от тоски. Я вспоминал наш с доктором диалог, который состоялся в ночной столовой вчера перед рассветом, после того как мы ненадолго уснули прямо на полу. Мне приснились тележки с трупами, закатываемые в печь, а еще расстрелянные люди, лежащие во рву. И я сказал:

– То, что мы творим здесь, выглядит как конец света. Немцы сошли с ума.

– Это не немцы, – сказал доктор.

Я в недоумении посмотрел на него.

– Я тоже так думал, пока не ослеп, – сказал доктор. – Теперь я вижу вещи как есть.

Я усмехнулся:

– Узнаю ваш старый диагноз: нежелание видеть правду. По-человечески это понятно – вы ведь так старались убедить себя, что вы немец, обычный гражданин Германии, вы никого не дразнили своим еврейским видом, а с вами, несмотря на это, обошлись как с чужим. И весь ваш картонный домик рухнул. Вам трудно признать ошибку. Думаю, вы не воспримете правду, даже если ее станут закапывать вам в глаза пипеткой.

– Немцы слишком разные, чтобы это было правдой, – сказал доктор. – У нас в бараке есть и немцы. Фюрер объявил немцев высшими, однако неудобные для фюрера инакомыслящие попадают сюда, и никакая принадлежность к высшей расе не помогает им.

Я поднялся, прошел в кухню и взял для доктора баночку варенья. Доктор продолжал:

– Фюрер направляет высших умирать на фронтах миллионами, и делает это с той же легкостью, с какой направляет низших умирать в концлагерях. Где же на практике ценность немца?..

Доктор посмотрел на меня. Я не понял его взгляда – я уж точно не был тем, в ком имело смысл искать ценность немца. Как и ценность человека вообще.

– Каждому хочется ощущать себя ценностью… – продолжал доктор. – Если не получилось быть ценным для папы с мамой, то – хотя бы для страны и фюрера… За ощущение своей ценности даже умереть не жалко… Вот за что в действительности умирает сегодня немец – не за Германию, не за ее светлое будущее… А за краткий наркотический миг иллюзорного ощущения своей ценности хоть для кого-нибудь…

* * *

Я отдал доктору баночку и хотел принести ему ложку, но он открыл баночку и полез в нее пальцем.

– Наш век свел людей с ума… – продолжал доктор. – Чтобы ощутить себя ценным, человек вливается в какое-нибудь сообщество – национальное, или политическое, или индустриальное, или религиозное… И отказывается от своей индивидуальности. Каждое такое сообщество – это союз своего рода верующих. Верующих в их общую ценность… Объединение верующих – это, иначе говоря, конфессия… Мы соглашаемся думать только так, как скажут. Помнить только то, что скажут. Хотеть то, что скажут… Человек становится конфессиональным солдатом… Солдата не интересуют идеи, которым предстоит служить. Ему не до этого. Главное, чтобы выбранная им конфессия оказалась большой и сильной… А еще чтобы она давала ему то главное, ради чего он пришел, – ощущение личной ценности…

Доктор зачерпнул варенье и облизал палец.

– Те, кто ощущает личную ценность сам – то есть те, кому конфессия для этого не нужна, – остаются одиночками, – продолжил доктор. – Они не вливаются ни в какое сообщество и сохраняют независимое мышление. Такие объявляются изгоями, и для них конфессиональные солдаты строят крематории и концлагеря…

– По вашей версии, та война, которая сейчас идет… Это столкновение между теми, кто ощущает свою ценность, и теми, кто ценностью себя не считает? – спросил я.

– Это и есть истинная линия фронта, – кивнул доктор. – Я бы назвал это не столкновением, а истреблением. Те, кто ценностью себя не считает, истребляют тех, кто считает себя ценностью. До тех пор, пока люди не осознают этого, войны будут продолжаться, и люди столетиями не будут понимать, почему.

* * *

Доктор лизнул край баночки с вареньем.

– Но откуда берутся эти люди, которые не ощущают себя ценностью? – спросил я.

– Люди берутся от родителей, – сказал доктор. – Взрослые отучают ребенка считать себя ценностью – для того чтобы ребенок стал удобен. И не замечают, что тем самым убивают его. Мертвые – это ведь самые удобные люди. Вы и без меня это знаете – вы ведь работали в морге?

– Но зачем это истребление конфессиональным солдатам? – спросил я. – Одни пусть ощущают свою личную ценность самостоятельно. Других пусть убеждает в этом их конфессия. Что мешает обеим этим группам жить мирно? Почему одни сжигают других?

– Ну, во-первых, конвейер смерти наполняет жизнь смыслом… – сказал доктор. – Конфессиональный солдат живет в ужасающей тоске и бессмысленности. Природа изначально создала нас свободными и мыслящими, а не безликими придатками к огромному конвейеру. Вы должны были почувствовать это на своей шкуре – вы ведь работали на рыбном конвейере?

Доктор снова сунул палец в баночку – она теперь была пуста. Увидев это, я достал новую и протянул ему, но он не отреагировал – он снова видел плохо. Я втолкнул баночку ему в руки, и тогда он взял ее.

– Спасибо… – сказал доктор и полез в баночку пальцем. – Когда солдат в угоду своей конфессии отказывается от права самостоятельно мыслить, в его душе образуется пустота. Пустота тревожит солдата, и кто угодно может заполнить ее чем-нибудь нежелательным. Поэтому конфессиональные газеты и радио с этой пустотой неустанно борются… Их задача – отвлечь солдата от главных вопросов его жизни, развлечь, развеселить, раздробить его сознание вздорными мелочами. А также забить его голову мусором, который хоть немного выглядел бы как смысл жизни… В будущем, когда конфессии исчезнут, тогда исчезнут и мощные централизованные газеты и радиостанции. И тогда уже никто не сможет из единого центра дать каждому солдату быстрые и ясные ответы на самые тревожные вопросы. Какова сегодня наша общая на всех цель? Ради чего надо терпеть? Почему вся эта дрянь называется жизнью? Почему на душе такая тоска? Кто враг, из-за которого все так плохо?

* * *

Доктор доел из второй баночки, скромно отставил ее на пол и бросил невидящий взгляд в мою сторону. Я, однако, решил, что следующую ему уже не дам.

– Тогда и закончатся времена фашизма, – сказал доктор. – Каждый индивидуальный человек и в будущем продолжит искать свою ценность и смысл, поэтому на смену централизованному злу придет зло индивидуальное… Но это будет уже другая история. А до тех пор, пока эпоха централизованного зла еще не закончилась, конфессиональные солдаты с радостью продолжат взрывать, расстреливать и сжигать всех, кого им прикажут, – это их месть изгоям за свою тоску и отчаяние…

– А что будет, когда сожгут последнего изгоя?

– Тогда сжигать будет больше некого… И тогда конфессиональный солдат с прискорбием обнаружит, что проблема осталась, тоска продолжает угнетать, а на душе нисколько не полегчало…

– И что тогда?

– Тогда им придется сжигать друг друга.

Обдумывая сказанное доктором, я решил, что, если все-таки восприму его картину мира, мне будет интересно определить в ней собственное место.

– Хорошо, – сказал я. – Вы утверждаете, что я самостоятельный свободный человек, а не часть сообщества… Но с чего вдруг? У меня нет четкого понимания смысла жизни. У меня нет ощущения собственной ценности. На мне форма СС. Это форма конфессионального солдата. Она действительно придала мне уверенности и заставила почувствовать себя нужным.

– Нет, эта форма не сделала вас конфессиональным солдатом… – улыбнулся доктор.

– Это не просто форма, понимаете?.. Оружие видите?.. – я в волнении хлопнул себя по бедру. – Его выдала мне конфессия. И я расстрелял из него много изгоев… Я не испытываю к ним никакой симпатии. Они мне неприятны, и у меня нет к ним сочувствия. Если после всего этого вы продолжаете утверждать, что я одиночка, а вовсе не верный солдат своей конфессии, значит, вам просто нравится так думать.

– Конфессии с удивительной регулярностью отвергают вас, – улыбнулся доктор. – Полицейский оттолкнул вас, когда важные и уважаемые рабочие несли трубу, которая соединит общественные нечистоты с Мировым океаном… Да и в рыбном цеху никого не интересовали ваши чувства… Если бы вы повели себя неправильно, окружающие вас фартуки с мертвыми людьми внутри сбросили бы вас вниз – на мокрый пол, заваленный рыбьими кишками… Красивые девушки в открытой машине тоже пронеслись мимо вас и даже не остановились, чтобы пригласить к себе, в их прекрасную жизнь… В детстве вас высмеяли, когда в цирке вы отказались вместе со всеми радоваться мучениям тигра… Даже ваша мама в тот день оттолкнула вас – она сказала, что ей не нужен сын, который сочувствует изгою… В доме отца отвергли вашего трогательного сопливого друга – кофточку, которая преданно вас обнимала. Сообщество не простило вам вашей преданности неправильному другу, и вы оба стали изгоями: вас не стали искать за деревом, не позвали в дом, не пустили за общий стол, оставили на съедение комарам… Ваш отец в угоду сообществу тоже предал родного сына. Сообщества всегда интуитивно чувствовали, что вы чужой. Они всегда отвергали вас. Разрешите себе осознать это. Увидьте себя и свою судьбу в истинном свете. Вы всегда были изгоем и остаетесь им сейчас. Вы не способны играть в их футбол. Вы не конфессиональный солдат, вы всего лишь притворяетесь им – так же, как я притворялся немцем… Эта униформа на вас – это всего лишь ваш способ выжить.

* * *

Доктор замолчал. Я тоже молчал, удивленно и растерянно глядя на рукава своей формы. Мне вспомнились все, чьим другом в последнее время я так хотел быть, – Георг, Хорст, Клаус. Вспомнились пиво и леденцы, которыми я наивно хотел купить их любовь. И мне стало до слез жалко своих неимоверных усилий, которые всю мою жизнь, год за годом, я тщетно тратил на то, чтобы стать где-нибудь своим… А пришел вместо этого только к усталости, опустошенности и желанию не быть.

– Странно… – растерянно сказал я. – Я же так старался не отличаться от других… Так старался всем понравиться…

– Кто для них свой, а кто чужой – эти вещи они чувствуют лучше нас… – сказал доктор. – Мы не знаем, благодаря чему они так ясно видят нашу ложь. Мы знаем только то, что они вас увидели. И отвергли.

– Ну хорошо, – сказал я. – А если я не один из них… Если я одинокий изгой… Значит, мое истинное место – тоже в печке крематория?

Доктор весело усмехнулся и кивнул.

– А если так… – сказал я. – Тогда какого черта я должен служить их интересам?

Доктор молчал.

– Почему вы молчите? – спросил я.

– Вы произнесли сейчас формулу свободы, – сказал доктор и вытянул вперед руку. – Мое зрение опять меня подводит. Я не вижу вас. Если бы я вас увидел, я бы подошел и обнял вас.

Я подошел к доктору и обнял его сам. Мы стояли обнявшись в ночной столовой, и вокруг нас была полная тишина. Ее нарушил доктор.

– Наша терапия закончена, – тихо сказал он. – Вы дадите мне еще варенья?

* * *

Разгрузка взрывчатки продолжалась. Я был уже весь мокрый, хотелось пить, но воду не приносили. В очередной раз подойдя к грузовику, я взялся за два новых брикета, но почему-то так и не поднял их – отпустил, снял рукавицы, дал себе передышку, огляделся по сторонам…

Около забора из колючей проволоки прохаживались с автоматами два хмурых, чем-то удрученных конфессиональных солдата.

Из трубы крематория бесшумно устремлялись в небо безостановочно обращаемые в дым одинокие изгои: они вовремя не обобществили свое сознание, и теперь его не было у них вообще.

Один из конфессиональных солдат, разгружавших взрывчатку вместе со мной, остановился рядом и вытер пот – ему тоже понравилась идея небольшого отдыха. Он посетовал на то, что эта проклятая взрывчатка становится с каждым часом все тяжелее и что эту работу нельзя доверить заключенным.

Я понимающе усмехнулся. Конфессиональный солдат взял два брикета и ушел. Поняв, что вокруг никого нет, я взял один брикет и, втянув живот, засунул его себе под китель – под брючный ремень.

* * *

У себя в комнате, с опаской взглянув на настороженную морду лесного оленя, я спрятал брикет взрывчатки под кроватью. Я знал, что олень не расскажет.

Выбравшись и отряхнув руки от пыли, я лег на кровать, закрыл глаза и расслабился.

Мне привиделся труп какого-то бездомного берлинского старика – к нам в морг часто привозили умерших на улице. Этого привезли среди ночи. Теперь он лежал голышом на каталке, его печально сморщенный коричневый член свесился набок, а вокруг стояли студенты и профессор со скальпелем.

Я подумал о том, что этому старику за все время его жизни так и не удалось сделать для великой Германии ничего достаточно важного и значительного, чтобы его похоронили в земле – с оркестром и почестями, при большом скоплении народу. Не удалось послужить стране при жизни? Зато удалось после смерти – предоставив для исследований скромную требуху.

«Какая никчемная это была, должно быть, жизнь… – с надменной насмешкой думал я, глядя на него в тот день. – Все, что он смог предложить великой Германии, – всего лишь свою требуху!»

Я был тогда совсем еще юным и вовсе не думал о том, что послужить великой Германии своей требухой – это уж точно не приведет к ковровым бомбардировкам и разрушению немецких городов.

* * *

Стоя неподалеку от мертвого старика в морге, я, тогда еще юный, тянул шею, чтобы что-то увидеть поверх голов студентов. Профессор взглянул на труп и поднял скальпель. Он держал его как дирижерскую палочку, и казалось, что сейчас он взмахнет ею, и все органы несчастного деда дружно заиграют трогательную прощальную мелодию: сердце обеспечит ритм, заржавевшие суставы издадут струнный скрип, а задница подарит нам звук тромбона или контрабаса.

– Смотрите, как я это делаю, – сказал профессор. – Первым делом я разрезаю грудину и открываю грудную клетку.

Вытянув шею, я внимательно наблюдал за руками профессора. Он открыл грудную клетку трупа, растянув края в разные стороны. Один из студентов упал в обморок, товарищи подхватили его и унесли. Профессор не обратил на инцидент никакого внимания.

Глядя на открытую грудную клетку трупа, я закрыл глаза и, лежа в комнате под взглядом настороженного оленя, дальнейшее видел уже в своей фантазии.

– А теперь мы делаем вот так! – послышался мне веселый голос профессора.

Его руки аккуратно взяли со стола брикет взрывчатки и плотно вложили его в грудную клетку старика…

Всего через несколько лет после этого эпизода в берлинском морге грудная клетка старика оказалась грудной клеткой какого-то заключенного – его труп въезжал в печь лагерного крематория, но разрез шел не по грудине. Несмотря на подаренные профессором знания, мне не было никакого смысла возиться с жесткой грудиной, если я мог безо всяких хлопот сделать для взрывчатки разрез ниже – в районе диафрагмы.

* * *

В ночном крематории у меня были все возможности сделать это без свидетелей – я быстро и деловито вспорол холодное брюхо мертвого заключенного и, оглянувшись по сторонам, аккуратно вставил брикет взрывчатки в его брюшную полость.

Все получилось так легко, а мои движения были так точны и быстры, как будто я проделывал это сотни раз – достать взрывчатку из-под кровати, вставить ее под брючный ремень… прийти на ночное дежурство в крематорий… дождаться, когда останусь в небольшой комнатке наедине с трупами… быстро снять китель, повесить его на крючок… интуитивно выбрать подходящего пациента… наметить разрез, снова оглянуться, достать из-под ремня взрывчатку… вспороть трупу брюхо, аккуратно вставить взрывчатку в холодную мокрую плоть, быстро прихватить края сложенной в несколько раз обычной ниткой… отойти к раковине, тщательно вымыть руки и инструменты, аккуратно спрятать инструменты в карман, надеть китель, оглянуться, спокойно выйти из комнаты…

Уставшие заключенные, когда покатят его в последний путь, даже не обратят внимание на грубый шов – они и не такое тут видали. Когда они прикатят труп к огню, я на всякий случай буду стоять у печки – если брикет случайно обнажится и вылезет, я кивну им, чтобы они спокойно продолжали свое дело и не удивлялись. Этого кивка должно оказаться достаточно. Если кивка окажется недостаточно, я пристрелю их. Даже если я оставлю свидетелей в живых, они и впоследствии ничего не расскажут – взрывом убьет всех. Включая меня.

* * *

Думаю, этот заключенный тоже был бы доволен, если бы узнал, какую прекрасную посмертную задачу я на него возложил – остановить конфессиональную фабрику смерти.

Когда крематорий будет разрушен, расстреливать изгоев в таких масштабах они больше не смогут. Достаточное количество рвов для утилизации такой массы трупов быстро не выкопать. Бараки переполнятся, поезда придется останавливать и перенаправлять в другие лагеря. Возникнет неразбериха. Все, кто пожелает, получат хорошую возможность бежать.

Кем был мой сообщник – мертвый заключенный? Например по профессии. К каким его прижизненным задачам добавлял я дополнительную посмертную? Этого я не узнаю никогда – его имени я не знал, а номер на его руке запомнить не потрудился – зачем?

Мы были с ним соучастниками, но наши ситуации отличались – я действовал осознанно, а он был просто надежным другом, на которого можно положиться в рискованном деле. Он был таким же, как любой из моих берлинских трупов – я был уверен, что он не разболтает.

Может, кстати, он действительно был берлинским: по составу населения этот отдаленный островок смерти вполне мог считаться еще одним районом Берлина. Вот как разрастается Берлин. Без оперы, конечно, – опера остается там, где была: сюда она вслед за своими ценителями не переедет.

* * *

Несправедливо, что в месте, где так много берлинцев, почему-то нет берлинской оперы, а заодно и брусчатки, фонарей, церквей, парков, милых кафе и ресторанчиков. Если, например, такие далекие Судетские земли были присоединены к Германии только на том основании, что там оказалось много немцев, которые хотят в Германию, не пора ли и этот далекий кусочек земли присоединить к Берлину на том основании, что здесь оказалось так много берлинцев, которые хотят в Берлин? Может, тогда и тут появятся брусчатка, фонарики, церкви, милые кафе, опера? А то без оперы тут совсем уж тоска.

Правда, тогда крематории, бараки и газовые камеры окажутся уж точно неуместными. Их придется разрушить. С крематорием, в частности, можно положиться на меня – для его разрушения у меня уже все готово.

* * *

Может оказаться, что из тех, кто получит возможность бежать благодаря созданной нами железнодорожной неразберихе, воспользуется этим только один процент изгоев. Большинство останутся законопослушными и продолжат испуганно сидеть в остановившихся вагонах. Но один процент – это все равно хороший результат.

Не стоит забывать и об эстетической стороне дела – я имею в виду волшебную красоту картинки: взрывная волна, вспышка пламени, разлетающиеся в небе кирпичи крематория. Все изгои во всех бараках прильнут к окнам и смогут по достоинству оценить этот шикарный фейерверк. А особенно те немногие, кто давно был готов к групповому побегу или восстанию и кому, для того чтобы начать, не хватало лишь детонирующего события и последующей суматохи.

* * *

Моя собственная смерть в центре этого огненного смерча из кирпичей, пламени и кусков мертвых тел нисколько не пугала – она освобождала не только от мучительного страха перед расследованием кражи взрывчатки и пытками в гестапо, но и вообще от всего на свете…

Не впервые я готовил свою смерть. Но сейчас – больше смысла, творчества, инициативы. От этого становилось интереснее – жизнь превращалась в захватывающую приключенческую игру.

Жизнь как игра мне нравилась. Я ведь был теперь свободен: мама умерла, Аида тоже, да и папа практически исчез – к нему я скоро вернусь в виде бумажки с извещением о смерти.

С этой бумажкой у него будет гораздо меньше проблем, чем с живым сыном, – бумажка никогда не опозорит его известную семью связью с еврейкой, а еще не предпримет возмутительного вторжения в горячую плоть его жены. Бумажку можно просто положить в дальний ящик, а можно бросить в камин, где она сгорит и превратится в пепел.

* * *

Размышляя о своей свободе, я вдруг легонько подпрыгнул – просто чтобы проверить, притягивает ли меня земля. Оказалось, притягивает. От этого стало радостно – значит, я нужен хотя бы земле. Ведь стоит лишь немного подпрыгнуть, как она сразу же начинает тревожиться, не улечу ли я в космос, и тогда в сильнейшем волнении она немедленно включает ради меня всю свою гравитацию – только бы удержать ее драгоценного Рихарда, только бы он остался рядом…

Большинство родителей на нашей планете безнадежно глупы – они любят своих детей безо всякой на то веской причины… Они просто глупо счастливы, что у них есть ребенок – их рыбка, их зайчик, их солнышко. На большее извилин не хватает.

Разумеется, для родителей поумнее этого недостаточно. Им нужны причины. Например, они радуются, что благодаря тому, что их семья не бездетна, в глазах их конфессии она не считается ущербной и неполноценной.

А еще им нравится, что совместный ребенок укрепляет брак.

А еще им нравится, что рождение ребенка заполняет пустоту и придает их жизни хоть какой-то смысл.

А еще им нравится, что кому-то можно передать свою сомнительную мудрость, а также бизнес или профессию – вне зависимости от того, к чему лежит душа ребенка. А также деньги и имущество – не пропадать же добру?

А еще им нравится, что есть тот, на кого можно вылить все раздражение и агрессию, накопившиеся после трудного дня или после общения с нелюбимым супругом.

А еще им нравится, что есть тот, кому можно отомстить за собственное несчастливое детство.

А еще им нравится, что есть тот, кто примером собственной жизни обязан будет подтвердить родителям, что жизнь устроена именно так, а не иначе, поэтому прожить ее радостнее было просто нельзя, как ни пытайся…

Если же дитя все-таки попытается прожить свою жизнь радостнее… Что ж, тогда он пожалеет, что родился.

* * *

Мой мертвый друг со взрывчаткой в животе медленно вплывал в огонь. Дверца за ним закрылась. Двое заключенных прихватили свободную тележку и ушли за следующим трупом… Жить им оставалось недолго. Но они об этом не знали.

Я продолжал стоять у печки. Теперь я мог бы убежать, но мое земное существование закончилось – делать на земле больше нечего.

Я знал, что всех четверых, кто разгружал взрывчатку, будет допрашивать гестапо. Меня разоблачат легко – я не смогу удержать в себе тайну и обязательно ее выдам. Мне не хотелось пыток, страха, боли, а еще – я не хотел принимать смерть из рук этой конфессии. Зачем мне их унылая смерть, если я способен обеспечить себя ею сам, как и подобает самостоятельному и гордому изгою? Уж моя-то смерть будет поинтереснее, чем их убогая от пыток или от пули в затылок.

Для того чтобы взрывчатка нагрелась в холодной утробе моего друга, требовалось время. Влажные ткани трупа, окружавшие брикет, сначала должны нагреться сами, потом должна вскипеть и испариться содержащаяся в них жидкость, потом высохшие ткани должны воспламениться, и только тогда жар этого пламени охватит взрывчатку.

Я хорошо понимал это и нетерпелив нисколько не был – перед законами физики проявлял уважительное смирение… Секунда длилась за секундой, и каждую из этих секунд я ощущал как свою последнюю… Но последней она не оказывалась, и наступала следующая: мое существование раз за разом продлевалось.

В одну из таких секунд я вдруг понял, что забыл учесть в своем плане одну критически важную вещь – в комнате под кроватью оставалось полбутылки шнапса. Если бы он был сейчас со мной, а лучше – во мне, он помог бы остановить бессмысленный отсчет этих длинных секунд…

За несколько мгновений до взрыва наступила странная тишина – все звуки куда-то исчезли, а пространство начало искривляться и терять привычные очертания. Взрыва еще не было, но сквозь реальность чугунной печной дверцы, в которую я в тот момент уперся взглядом, уже начала проступать какая-то другая реальность, и я вдруг увидел печальную морду оленя – он в недоумении смотрел на меня с коврика…

Я открыл глаза и понял, что проснулся окончательно. Настроение было хорошим – пока я спал, возникла ясность, план обрисовался во всех деталях, стал четким и осуществимым. Теперь я знал, что мне делать на ближайшем ночном дежурстве в крематории. Да, и не забыть шнапс! Бессмысленность жизни больше не мучила меня. Даже если смыслом наполнялась не вся прожитая жизнь, а всего лишь те часы, которые мне оставались, этого было более чем достаточно.

В голове возникла ясная определенность. Конфессиональный солдат умер во мне окончательно. Его больше нет. Он мог жить во мне только до той минуты, пока не стал осознан. Теперь я осознал его, и это его убило.

Вместе с ним исчез весь груз горя, тоски, униженности, обид, накопившихся во мне за прошедшие годы, – исчезло все то, из чего этот конфессиональный солдат вырос и чем с жадностью питался.

С его уходом внутри меня образовалось пустое пространство. И в этом пространстве стал зарождаться совсем другой Рихард. Он ощущал себя свободным и спокойным. Его память продолжала хранить события прошлого, но они больше не властвовали – не злили, не подавляли, не угнетали.

Новый Рихард осознавал огромную разрушительную силу того удара, который пришелся по нему в детстве. Но теперь все воспринималось иначе – это зло не было направлено персонально на маленького Рихарда. Это было просто зло, оно свободно летало в атмосфере нашей планеты, ему было безразлично, кто здесь Рихард, а кто не Рихард. Оно просто убивало любого, кто подвернется под руку. Дело было не в том, заслуживала ли жертва чего-то плохого. Дело было в том, что зло – это зло, только и всего.

Из этого следовало, что я никогда не был каким-то неправильным, бракованным, ущербным. Мое всегдашнее самоощущение бесправного унтерменша не имело под собой никаких законных оснований. Какого черта? Я имел полное право быть худым или толстым, ходить в старом нелепом пиджаке – кому не нравится, пусть отвернется. Вовсе не эсэсовский мундир теперь делал меня человеком. И, кстати, о Гюнтере. За что я ненавидел его? За то, что он толстый и неприспособленный к жизни? За то, что у него нет денег на собственные похороны? За его микроскопический член? Жаль, что Гюнтер умер. Сейчас бы я никому не дал его в обиду. Гюнтер имел полное право и на свой член, и на свою полноту, и на любовь к фюреру.

С того момента, когда я разрешил себе себя, все вокруг меня тоже получили право на все. Мама получила право быть неприспособленной к жизни, а также на попытки жить за счет других. Отец получил право на пренебрежение к моей маме, а также право на Рогнеду. Тео получил право принимать любовь отца, а также право на гомосексуальность. Рогнеда получила право на свои страхи, а также на жестокость по отношению к маленьким.

Мне стало легко и спокойно – прошлое больше не угнетало. Мне больше не хотелось никого убивать. Новый Рихард больше не держался за свой эсэсовский мундир – эта тряпка утратила свое значение. Теперь не судьба, а сам Рихард выбирал, кем ему быть. И выбрал путь свободного изгоя – несмотря на всю опасность такого существования.

Хотя этот изгой был еще совсем молодым парнем, жить ему предстояло совсем недолго – всего несколько часов, оставшихся до ближайшего ночного дежурства в крематории. В кратковременности нового существования ничего особенного не было – свободные изгои в нашу эпоху долго не живут.

Новый Рихард не стеснялся себя прежнего – Рихарда конфессионального. Они не враги, один вырос из другого. Чтобы родился новый, старый должен был умереть. Для прежнего Рихарда это не было трагедией – жить ему совсем не хотелось. Когда цыпленок в яйце начинает ощущать свою силу, первый, кто чувствует эту силу на себе, – скорлупа. Та самая, что защищала его, пока он рос. Удары цыпленка по скорлупе выглядят неблагодарностью, но если цыпленок не разрушит то, что его защищало, он умрет.

* * *

Утром я с автоматом в руках появился на сторожевой вышке. Меня встретил дружелюбный конфессиональный напарник. Он пожаловался на ужасный ветер, показал замерзшие пальцы; я посочувствовал ему и спросил, на какой час назначили наше вечернее дежурство в крематории.

– Нам скажут, – сказал он. – Зачем тебе?

– Там теплее… – улыбнулся я.

Напарник рассмеялся, начал спускаться по лестнице. Я остался один. Взяв бинокль, от нечего делать посмотрел вдаль… Я не слишком верил в эту ерунду, но если умершие души действительно встречаются, то через несколько часов мне предстояло увидеться с Аидой…

В бинокль я увидел крытый грузовик – он въехал через дальние ворота за забор, разделяющий мужскую и женскую зоны. Проехав через женскую зону, машина остановилась у одного из бараков; из кузова стали выпрыгивать женщины, одетые в полосатые робы, капо погнала их в барак. Одна из женщин удивила меня тем, что была поразительно похожа на Аиду. Я усмехнулся. Так всегда: о ком думаешь, тот и мерещится. Я опустил бинокль, оглянулся вокруг, укутался плотнее в воротник…

* * *

Пройдя мимо солдата – того самого, которому я давал когда-то коробку папирос и бутылку, – я легко толкнул металлическую дверь и вошел в женскую зону. Опешивший от моей наглости солдат сразу же обогнал меня и перегородил путь.

– Куда? – зло крикнул он. – Твои папиросы выкурены! А бутылка выпита! Улавливаешь?

Я оттолкнул солдата и пошел дальше.

Солдат позади меня выхватил оружие.

– Буду стрелять! – услышал я сзади.

Тонкой шкурой свободного одиночки я ясно ощутил стоявшую за этим солдатом силу его конфессии. Она позволяла ему, ни секунды не раздумывая, выпустить в спину одинокого изгоя сколько угодно пуль. Шкура изгоя готова была принять пули, но страха почему-то не было.

«Стрелять ты не будешь…» – подумал я.

Солдат растерянно смотрел мне вслед – похоже, что стрелять он действительно не собирался. Откуда взялась во мне эта уверенность, что он не выстрелит? Да, ему не стоило стрелять в человека, одетого, как и он, в форму конфессионального солдата. Но похоже, что не это было главным… Я впервые чувствовал в себе совершенно новую силу – чувство превосходства, уверенности, спокойствия свободного изгоя, оказавшегося один на один с презренным конфессиональным рабом.

Я интуитивно понимал, что никакие бутылки и папиросы мне больше не нужны – отныне я просто иду куда хочу и делаю что хочу.

* * *

Быстро обыскав барак и не найдя в нем Аиды, я сначала решил, что все-таки ошибся. Но потом понял, что ошибиться не мог. Мои глаза ее видели. Это была она.

Сердце мое бешено колотилось, но внешне я оставался совершенно спокоен. Когда я вошел в комнату капо, та сидела за столом и заполняла какие-то графы в журнале.

– Где она?.. – спросил я.

Капо оторвалась от журнала и внимательно посмотрела на меня.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Я только что ее видел. Ты сказала мне, что она умерла.

Капо помолчала…

– Да, – спокойно сказала она. – Я это говорила.

– Ты врала мне! – сказал я, ощутив всю силу конфессии, солдатом которой я являлся. Сила позволяла мне в любую секунду безнаказанно застрелить любого одинокого изгоя, включая того, кто находился передо мной сейчас.

– Да, я сказала вам неправду, – произнесла капо, нисколько меня не испугавшись. Похоже, она ощущала в себе силу свободного изгоя, оказавшегося один на один с конфессиональным рабом.

– Зачем ты соврала мне? – спросил я.

– Я не хотела, чтобы вы знали, что она жива, – сказала капо. – Я отправила ее туда, где у нее было больше шансов выжить.

Аида

Это было много месяцев назад. Теперь уже в полосатой робе, а не в вечернем платье с помятой розой я стояла над умывальником. Меня рвало. Это означало, что биологической природе было наплевать на мое мнение о том, хочу ли я ребенка от этого мужчины, а точнее, от кого-то из мужчин: их было несколько.

Природа решила безжалостно и бездушно использовать мое тело без моего ведома – для бесконечного, безостановочного и бессмысленного воспроизводства того вида приматов, к которому я относилась.

У природы не было ни малейших мозгов, чтобы понять, что никакие дети в этот исторический период рождаться не должны. Если война, детородные системы в организмах всех женщин автоматически блокируются. Люди не должны производить детей, пока не разберутся со своими проблемами. А если проблемы затянутся, то лучше пусть вымрет человечество, чем вместе с производством детей воспроизведутся и проблемы.

Тупой природе, как видно, было наплевать на все сразу – и на наши проблемы, и на женщину с ее телом, и на будущих детей, которым предстояло расти в этом кошмаре. Пусть мучаются, лишь бы их было много.

Когда в раннем детстве я спрашивала маму, откуда берутся дети, она говорила, что если мужчина и женщина очень любят друг друга, то они обнимаются. И от этих объятий рождается ребенок.

Мама оказалась неточна: если мужчина нисколько не любит женщину и вопреки ее воле варварски ее «обнимает», ребенок родится все равно.

Природа сделала меня бесправной рабыней на своей животноводческой фабрике. Если бы я могла, я бы голыми руками вырвала себе все на свете вместе с мясом, кровью и жизнью. Но я не имела туда доступа: подлая природа позаботилась и об этом.

Наша цивилизация настолько высокоразвита – уже изобретены автомобили, самолеты, телефон, телеграф, радио и даже пенициллин! Когда же наконец цивилизация завоюет следующую гордую высоту – ту, где женщины получат вполне логичное, обоснованное и справедливое право прекращать воспроизводство человечества до тех пор, пока оно не наиграется в свои кровавые игры?

* * *

Наша капо взглянула в сторону умывальника, заметила меня, подошла.

– Беременна?.. – участливо спросила она.

Я не ответила. Капо грубо потрогала мой живот.

– Пока не заметно… – сказала она. – Но скоро вылезет.

Днем нас выстроили в линию. Вдоль строя прохаживались капо и надзирательница в униформе. Беременным приказали выйти из строя. Никто не вышел. Капо бросила взгляд на меня. Я поняла, что раскрыта, и следует выйти.

– Выходите, не бойтесь! – сказала надзирательница. – Я тоже женщина. Вас внесут в списки на удвоенное питание и более легкую работу.

Вышли две женщины.

– Она врет! – крикнула какая-то заключенная, указав на одну из вышедших. – Она не беременна!

Надзирательница не отреагировала на выкрик – отвлеклась и, наверное, не услышала.

Я сделала шаг вперед, но капо, проходившая мимо, вдруг с силой ударила меня в грудь. Я влетела обратно в строй. Капо, не оборачиваясь, пошла дальше…

Обеих беременных увели. Позже мы узнали, что этой же ночью в концлагерном крематории они были кремированы.

Вечером капо разыскала меня в бараке и грубо схватила за воротник.

– Не думай, что ты легко отделалась, – сказала она и выволокла меня из барака.

Поскольку к ночи я в барак не вернулась, все решили, что я тоже разделила судьбу беременных. Мое место на нарах сразу же передали другой заключенной.

Рихард

Когда капо закончила рассказ, за окнами ее комнаты уже стемнело. Капо объяснила, что все это время Аида жила под номером умершей. Капо никому не рассказывала об этом, иначе пострадала бы сама. Аида и сейчас оставалась под номером умершей, но узнать ее в лицо было некому – администрацию интересовали только номера, старых охранников куда-то перевели, а заключенные тоже обновились – старые стали пеплом и вылетели в трубу.

– Значит, знают только трое? – спросил я.

– Да, – сказала она. – Вы, я, и Марта.

– Марта?

– Да, теперь она Марта.

Мне капо доверяла, но почему – объяснять не стала. По ее мнению, из-за этой истории она рисковала не слишком – всегда могла заявить, что Аида сама надела робу умершей. А кто переколол на ее руке последнюю тройку на восьмерку – об этом капо могла не иметь понятия. Даже если бы Аида проговорилась о чем-то на допросе, администрация поверила бы капо, а не Аиде.

Почему капо решила спасти Аиду – это для меня так и осталось загадкой. Возможно, Аида ей просто понравилась. Капо рассказала: когда ей вчера сказали, что всех оттуда разгонят – она поняла, что Аида больше не может там оставаться. Тогда она стала думать, куда девать эту заключенную. И пришла к выводу, что, если бы здесь оставался хоть кто-нибудь из старых охранников или заключенных, она отправила бы Аиду в крематорий – вместе со смертью Аиды навсегда умерла бы и ее тайна. Капо сделала бы это легко и нисколько не колеблясь.

– Кстати, если бы я знала, что вы заметите ее со своей вышки, я бы тоже отправила ее в крематорий, – сказала капо. – То, что кто-то окажется способен различить ее с такого расстояния, просто не пришло мне в голову…

– Где она сейчас? – спросил я.

– У вас есть сигареты? – спросила она.

Я отрицательно покачал головой. Тогда она спокойно достала свои и закурила.

– Она там, – сказала она. – Идите, пока в бараке никого нет.

* * *

Я стремительно шел по пустому бараку, заглядывая во все закоулки. Капо сказала, что она здесь, но никого не было. Наконец в самом конце барака я увидел девушку в полосатой робе. Она сидела на нарах ко мне спиной и что-то шила.

Я стоял и смотрел на ее затылок. Этот затылок я узнал бы из тысячи. У меня перехватило дыхание. Я никак не мог оторвать взгляда от тонкой белой шеи с синяками от чьей-то пятерни.

– Аида… – тихо сказал я.

Девушка продолжала шить.

– Марта… – сказал я.

Девушка не реагировала.

– Ты меня слышишь?

Девушка молчала.

– Это я – Рихард.

– Ты не Рихард… – сказала девушка, не оборачиваясь и не отрываясь от шитья. – Рихарда больше нет. Вообще ничего больше нет. Все сгорело.

Я обошел ее и сел на корточки.

– Аида… – прошептал я и почувствовал в глазах слезы.

– Марта, – сказала девушка. – Я теперь Марта. Я не знаю никакого Рихарда.

Я не верил своим глазам, ушам, не мог говорить.

– Единственное, чего хочется… – тихо сказала она. – Это чтобы все вы сдохли.

Я растерянно смотрел на нее. В голове совершенно некстати возник олень с моего коврика. Я не знаю, почему он возник. Я вытащил из кобуры пистолет и протянул его Аиде ручкой вперед. Аида посмотрела на пистолет, отрицательно покачала головой.

– Чтобы тебя не обвинили… – сказал я и сам приставил дуло к своей груди.

Аида с улыбкой отвела пистолет в сторону.

– Нет… живи… – сказала она.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы на тебя свалилась хотя бы половина того, что пережила я, – сказала она и продолжила шитье.

Аида

Персонально Рихард не был виновен ни в чем из того, что со мной произошло. Но меня это не волновало. Я никому не пожелала бы пережить то, что пережила я. Никому, кроме Рихарда. Он был исключением. Я мечтала, чтобы на него свалилось все это зло. Я желала этого сильно и мстительно.

Несколько месяцев назад я лежала в пустой лагерной кухне на разделочном столе. Я кривилась от боли, по лбу стекали капли пота, но я не издавала ни звука – знала, что нельзя.

Акушерка-заключенная сноровисто возилась где-то у меня внизу и наконец показала мне новорожденного мальчика… Он не кричал – как будто тоже знал, что нельзя. Он чувствовал, что не стоит возвещать миру о своем появлении: мир не будет в восторге.

Вдруг послышался шум, громкие торопливые шаги. В кухню вошла надзирательница. Она увидела новорожденного мальчика, которого растерянная акушерка держала в руках. Надзирательница гневно посмотрела на меня.

– Ты была беременна! – крикнула она.

– Я сама не знала! – злобно огрызнулась я.

Надзирательница выхватила мальчика из рук акушерки и, убегая вместе с ним, бросила взгляд на кровь на полу.

– Все убрать! – крикнула она. – Заканчивайте тут быстрее!

Дверь за ней со стуком захлопнулась.

Акушерка еще подтирала кровь, а я уже выходила из кухни на свежий холодный воздух. Уже через минуту следом за мной, торопливо закрывая все двери и гася свет, вышла акушерка.

В ночном небе сверкали звезды и светила луна; звезды закручивались в серебряный хоровод – это было настоящее небо Ван Гога, смелое, радостное, безумное, восхитительное. Видимо, по случаю рождения младенца оно решило позволить себе всю радость и восторг, на какие только было способно: наполнило ночь волшебством, праздником, торжествующей жизнью. Я бросила взгляд вниз и увидела сверкающий черный круг бочки – она была доверху заполнена чистой дождевой водой. В ней отражались мерцающие звезды и яркая луна. Рядом с луной в черной воде плавал мой белый, как луна, утопленный мальчик. Молчание во время родов не помогло: ребенок не смог обмануть мир взрослых. Волшебное небо над головой оказалось не для всех. Смерть легко разгадала его по-детски бесхитростную попытку выжить. Она победила играючи, не оставив ему шанса.

Доктор Циммерманн

Лагерный врач с круглым зеркалом во лбу светил лампой прямо мне в глаз. Потом снял зеркало и выключил лампу.

– У вас отслоение сетчатки, – сказал он. – Скоро вообще перестанете видеть.

– Из-за чего? – спросил я. – Я всю жизнь видел прекрасно.

Врач пожал плечами.

«Интересно, – подумал я, – что этой слепотой пытается сказать мне вселенная?»

– Вселенная?.. – усмехнулся врач.

Оказывается, я не подумал, а пробормотал это вслух.

– Она пытается сказать, что если ваш друг-эсэсовец лупит вас сапогом по башке, это не лучшая поддержка зрения, – сказал врач.

Вдруг открылась дверь, и в комнату стремительно вошел тот самый друг-эсэсовец. Оглянувшись на дверь, Рихард вывалил на стол целую гору лекарств. Врач растерянно посмотрел на нее.

– Спрячьте… – тихо бросил Рихард и вышел.

Врач сразу же бросился прятать лекарства.

– Ваш психоанализ теперь стоит так дорого? – спросил он, рассовывая коробки по ящикам.

– Нет, теперь он приносит лекарства просто так, – сказал я.

– Эсэсовец? – недоверчиво сказал врач. – Просто так?

– Он был моим пациентом еще до лагеря, – сказал я.

– Если судить по этой горе лекарств, ваша работа дала яркий результат, – сказал врач. – В чем ваш секрет?

Я не знал, что ему ответить. В чем мой секрет? Я мог бы просто рассказать ему, как все было с самого начала на чердаке, но тогда получилась бы целая книга. А может, у меня просто не было никакого секрета? И я сказал первое, что пришло в голову:

– Гитлеру очень нужен этот парень. Но Гитлеру он неинтересен. Гитлер видит в нем только спичку, от которой можно прикурить… А я вижу человека. Он мне интересен. Вот и весь секрет.

* * *

Нас выстроили в бараке. Перед нами прохаживался офицер. Он внимательно всматривался в каждого из нас. Это была селекция. Пока я стоял в строю и ждал, когда меня сочтут достойным смерти, вспомнился вчерашний разговор с врачом в лагерном лазарете. Врач спросил о секрете моего успеха. Из моего ответа получалось, что в борьбе за душу парня я вступил в некий поединок с Гитлером. И вроде бы победил – парня у Гитлера я все-таки отвоевал.

Объективно это выглядело правдой. Терапия с Рихардом начиналась с ситуации, когда его личность растворилась в ярком образе Гитлера. Рихард мечтал быть похожим на него – постоянно сопоставлял себя с фюрером и ужасно страдал от ощущения своей ничтожности.

А еще он относился к Гитлеру как к отцу и наделял его отцовскими свойствами – заботой, защитой, мудростью, силой. Все это прекрасно уживалось в душе Рихарда с критическим отношением к Гитлеру – одно другому не мешало.

Так было вначале. А закончилась моя терапия тем, что Рихард осознал себя свободным изгоем – ему стало тесно в привычной детской роли, надоело стараться быть послушным и удобным. Ему больше не хотелось быть одним из стайки сирот, которые преданно смотрят снизу вверх на образ великого отца – в надежде, что отец заметит, снизойдет, обнимет, похвалит и удостоит чести отправиться умирать на восточный фронт.

Рихард не испугался ни новой свободы, ни опасностей изгойства – он отказался служить интересам гитлеровской конфессии осознанно и спокойно.

Насколько я помню, это его озарение… нет, не озарение, а просто осознанный вывод, вытекший из вполне обыденной логической цепочки, случился с ним, когда мы сидели на полу и ели варенье в ночной офицерской столовой. Жаль, что этот скупердяй пожалел для меня еще одну баночку.

Незадолго до осознания Рихард сжег в топке крематория портрет своей матери, а еще раньше, в Берлине, он заявил свои права на нынешнюю жену отца – Рогнеду. Я и сам понимаю всю возмутительность надругательств Рихарда над святыми вещами: сожжение портрета матери может восприниматься как пренебрежение ее памятью, издевательство над святым символом материнства, а также как сыновняя неблагодарность.

Надругательство над молодой женой отца в сравнении с сожжением портрета матери может выглядеть уже не таким большим преступлением – в силу фривольности самой жертвы, а также в силу предосудительности неравных по возрасту браков согласно нормам общественной морали.

Но согласитесь, что этот адюльтер с Рогнедой вызывает возмущение именно потому, что предпринят сыном. Ваше негодование будет поддержано даже небесами, которые со времен Эдипа зорко следят за тем, чтобы сыновья на земле не позволяли себе слишком многого в отношении матерей.

Впрочем, небесам я бы напомнил, что Рогнеда не являлась родной матерью Рихарда, а потому в действиях Рихарда не было ничего слишком уж «эдипова».

Отношения Рихарда и Рогнеды были на самом деле отношениями Рихарда с его отцом. Отец много лет пренебрегал матерью Рихарда, унижал ее. Однажды, в частности, он неуважительно отнесся к ней в поезде. И вот за это – тут я теперь соглашусь с небесами – отец, по мнению Рихарда, заслуживал самого строгого эдипова наказания.

В любом случае, прав я или нет, в рамках своей терапии я работал в интересах личности Рихарда, а не в интересах общественной морали. Общественную мораль и без меня есть кому защитить – защитников целые полчища. А Рихарда, кроме меня, не защитит никто.

* * *

Сейчас, когда я стоял в ряду кандидатов на отбраковку и вспоминал разговор с врачом лагерного лазарета, смущало меня то, с какой внутренней гордостью думал я о своей победе над Гитлером в противостоянии вокруг Рихарда. Откуда взялась во мне эта гордость?

Работая в Берлине с Рихардом, я ощущал себя исполнителем высокой миссии – важной, всемирной, исторической. Получалось, что я не просто помогал людям в рамках своей профессии, не просто сидел в тесном кабинетике с пыльным Вундтом на стене и увядающей геранью на подоконнике – я отвоевывал людей у Гитлера. И тем самым ослаблял его. Я делал Германию немного менее фашистской, а мир – лучше. Вот какая благородная и величественная идея владела мною.

Я давно заметил: чем менее зрелой была личность пациента, тем сильнее ему требовался Гитлер в качестве отца, наставника, защитника и образца для подражания. И наоборот – чем более зрелым становился человек в результате моей терапии, тем эффективнее начинала работать его внутренняя антигитлеровская иммунная система.

Успехи на личном антигитлеровском фронте наполняли меня чувством превосходства. Получалось, что пока презренные булочники пекли маловажные булочки и эмигрировали, я продолжал высокую миссию. И чем кончилась моя высокая миссия? Тем, что Гитлер как сидел, так и сидит, а моя семья, а также сам я оказались в концлагере. И эту катастрофу себе и своей семье создал я сам – собственными руками.

Рихард как-то рассказывал мне о кривозубой консьержке, которая сидела на входе в его берлинский доходный дом. Она доносила на евреев и тем самым тоже, как могла, служила высокой миссии – участвовала в строительстве прекрасного будущего великой Германии.

Прекрасное будущее Германии я понимал не так, как консьержка, но тем не менее был похож на нее – я тоже заполнял бессмысленность своей жизни какой-то важной миссией.

В отличие от меня, презренные булочники не улучшали Германию, они не имели никаких великих идей, они ведь всего лишь булочники. Они были просты, как их булки. Они и поступили так же просто – взяли и уехали. И стали печь примитивные булочки где-нибудь в Эквадоре. Их семьи остались живы.

А великий борец с Гитлером не уехал в Эквадор – он остался в Германии. Что великому борцу с Гитлером делать в Эквадоре? Нечего – ему Германия нужна. Вот он и остался. И его семья тоже.

* * *

Офицер прошелся мимо строя несколько раз, потом его взгляд остановился на мне. Он поводил пальцем у меня перед глазами влево и вправо, но хорошо проследить за его пальцем у меня, вероятно, не получилось: офицер обернулся к кому-то и кивнул. Меня выдернули из строя и втолкнули в группу отбракованных: больных и старых.

Зрение у нас никогда не проверяли, это был первый случай. Я решил, что кто-то рассказал ему про меня. Кто? Впрочем, не имело значения.

Я закрыл глаза. В строю нельзя закрывать глаза, но теперь мне было можно все. Мне привиделась квартира родителей, моя детская и я сам, маленький, лежащий в своей кровати. Мама осторожно обтирала мое лицо перекисью водорода, а папа сосредоточенно пытался стереть с моего лба нарисованную углем шестиконечную звезду. Он тер так ожесточенно, что я скривился от боли.

– Терпи! – прикрикнул папа.

– Он и так терпит, зачем ты кричишь на него? – сказала мама.

Отец промолчал.

– Почему ты не пришел к нам? – спросила мама. – Почему не рассказал? Ты хотя бы попытался защитить себя?

– Нет… – сказал я.

– Почему? – удивилась мама.

– Папа говорил, что мы должны быть хорошие. Мы должны терпеть и ни с кем не ссориться, – сказал я.

Мама бросила мрачный взгляд на папу:

– Он был не прав.

– Завтра пойдем в синагогу и спросим об этом, – сказал папа.

– Я больше не пойду в синагогу, – сказал я.

– Почему? – спросил папа.

– Я больше не хочу быть евреем, – сказал я.

Папа и мама переглянулись.

– Ты не должен так говорить, – сказал папа.

– Почему не должен? – сказала мама. – Если нельзя себя защитить, это самое разумное решение.

Теперь, стоя в полосатой робе среди отбракованных заключенных и мысленно ощущая чемоданную ручку на спине, я подумал о том, что всю жизнь был очень предан папе, его идеям, убеждениям и ценностям. Я старался быть хорошим, ни с кем не ссориться и не слишком защищать себя.

Чтобы как-то выжить в агрессивном мире, я отказался от еврейства и практически полностью слился с господствующей конфессией – по крайней мере, внешне. Волосы перекрашивать не пришлось – они были седые. В слиянии с господствующей конфессией я преуспел намного больше родителей: никто не мог упрекнуть меня в том, что я оскорбляю кого-то своим еврейским видом, в то время как родители – оскорбляли.

Несмотря на все мои усилия, так получилось, что ручка на спине не помогла – я все равно оказался здесь, среди отбракованных смертников. Получалось, что папина стратегия оказалась ошибочной – она не спасла меня.

Рихард однажды сказал, что Рахель могла бы расстаться со мной и эмигрировать сама; в какой-то мере он был прав, но чисто теоретически. Потому что если говорить практически, то для чего тогда муж?

Аида вначале тоже попыталась хранить верность отцовским принципам. Имеется в виду не мой отец, а ее собственный, то есть я, хотя принципы – те же… Она стала блондинкой, попыталась быть немкой, но закончилось все этим же концлагерем.

Мой папа не дожил до эпохи, когда его принципы подверглись проверке. А его дети и внуки дожили. Но подискутировать с ним на эту тему я смогу только завтра – когда в результате отбраковки мы встретимся.

Рихард – последняя реплика

Взрывать крематорий не пришлось – лагерное руководство взорвало его само после того, как в течение нескольких дней слышались бомбежка и перестрелка со стороны приближающейся линии фронта. Вот для чего им потребовалась взрывчатка – они предвидели.

На следующий день во время очередной бомбежки я получил серьезное осколочное ранение в плечо, попал в лазарет. Это оказалась все та же рука, что мне когда-то сломали Георг и Хорст. Не повезло ей – она так хорошо срослась, а теперь ее пришлось ампутировать.

Было бы, наверное, справедливее, чтобы перелом пришелся на одну руку, а ранение – на другую. Но моему телу оказалось выгоднее, чтобы все беды пришлись только на эту руку, а вторая осталась без повреждений. Кстати, теперь я вспомнил, что и в детстве однажды очень больно прищемил себе дверью пальцы – опять на этой несчастливой руке.

В итоге тело оставило за собой здоровую нетронутую руку, а ее несчастливую сестру-неудачницу отрезали, закопали в землю вместе с бесконечными бедами да и забыли.

Интересы всего тела и интересы отдельной руки не совпали. Наверное, интересы человечества и интересы отдельной личности не совпадают точно так же. Человечеству как единому организму выгодно, чтобы все несчастья сваливались на одних и тех же людей, а другие оставались счастливчиками.

Человечеству невыгодно, чтобы горе распределялось равномерно – тогда ведь вообще никакой радости не останется.

Те, кто пострадал, кто собрал на себе всевозможные беды и несчастья – этих можно отрезать, ампутировать, сбросить в какой-нибудь расстрельный ров, закопать и забыть. Зачем помнить о неприятном? А счастливое человечество покатится себе дальше – к очередной версии великого будущего…

Аида – последняя реплика

Акушерка потом рассказала мне, что однажды принимала роды у другой девушки – на той же кухне. Эти роды тоже происходили ночью. И точно так же появилась надзирательница – она выхватила у акушерки родившегося ребенка и убежала с ним на улицу.

Но тот случай отличался от моего – когда надзирательница убежала, у девушки вслед за первым ребенком появился второй – двойня оказалась. Надзирательница не могла предвидеть этого, и у второго ребенка появился шанс выжить – его можно было спрятать в бараке.

Но спасения не случилось – мать, когда вышла на улицу и увидела, что в бочке плавает ее первый ребенок, сама же утопила и второго. Акушерка попыталась помешать ей, но не смогла.

Наверное, я не должна была сейчас вспоминать плохое – да, мы продолжали оставаться в концлагере, но все же это место больше не было концлагерем – руководство и охранники уехали на грузовиках, периметр теперь никто не охранял, мы могли выходить за территорию, в поле, идти куда хотим: мы стали свободны…

Я была уверена, что Рихард тоже уехал вместе со своими сослуживцами – оставаться в лагере было опасно: в любой момент здесь могли появиться американцы, а до того как они появятся, любого оставшегося тут эсэсовца, а тем более однорукого, могли убить или разорвать на части сами заключенные…

Я не знала, что ни в одном грузовике его не было. Он остался, чтобы разыскать меня.

* * *

Разыскать меня у него не получилось – позже я узнала, что, пока он рыскал по территории в надежде меня увидеть, в лагерь вошли американцы и задержали его.

Если бы я знала, что он где-то здесь, я бы тоже его искала. Но мне не могло прийти в голову, что ради меня он может остаться.

Что-то изменилось во мне – раньше подобная вещь легко могла бы прийти мне в голову. Когда все изменилось? Может быть, в ту ночь, когда мы с ним вернулись с вечеринки и он взревновал меня к… Уже не помню, как того парня звали.

Тогда им руководила не только ревность. Он заговорил о неудобствах и опасностях связи с еврейкой. Я сама знала о них и давно предлагала расстаться. Но когда в тот вечер заговорил об этом он, а не я – почему его слова меня так ранили? Я же сама больше не хотела подвергать его опасности. Я должна была радоваться, что мы расстаемся. Почему тогда я чувствовала себя так, будто он меня предал?..

Позже я узнала, что после задержания в лагере американцы увезли его на допрос. А потом был суд, и его посадили на четыре года как нацистского преступника. В его пользу сработали показания какого-то заключенного, который был врачом в лазарете, – тот по своей инициативе хлопотал и разыскивал судебную контору, где мог бы рассказать о том, что Рихард покупал на свои деньги лекарства для заключенных. Этот врач мог и не тратить время, а просто уехать в свой Ганновер и забыть. Но врач дал показания, и его выслушали.

Потом я выяснила, что через четыре года Рихарда выпустили… А затем его след теряется – он пропал. Я до сих пор не знаю, как сложилась его судьба. Я до сих пор ищу его, но его нет ни среди живых, ни среди мертвых.

Когда-то давно он сказал, что ему часто снится один и тот же сон – он въезжает в какой-то тихий и пустой незнакомый город, будучи впряжен в тележку с высохшими трупами. Он видит случайных прохожих, видит полицейского, просит его выслушать, но все уходят – никто не хочет его слушать.

Может быть, потому и нет его сейчас ни среди живых, ни среди мертвых? Может, он завис где-то между мирами – в непонятном пространстве того сна? Если бы у меня была возможность связаться с кем-то из обитателей этого промежуточного мира, я попросила бы: пожалуйста, выслушайте его! Пусть он расскажет свою историю. Я уверена, что, если его выслушают, повторяющийся сон отпустит Рихарда, он больше не будет скитаться со своей тележкой между мирами – он вернется в наш мир, и тогда у меня будет шанс разыскать его.

Иногда, когда я рассказываю кому-то про Рихарда, меня спрашивают: простила ли я его? Я отвечаю: нет, не простила. Чтобы простить, надо сначала обвинить, а я не обвиняла. Легко обвинять злодея, когда ничего о нем не знаешь. Но у меня другой случай – я очень хорошо знаю своего злодея. Я не могу обвинять его.

Да, был однажды момент – я пожелала, чтобы на него свалилось все то, что пережила я. Но это было от обиды, от горя, от отчаяния, скопившихся во мне за все годы, что мы с ним не виделись… Это был просто момент… Сейчас я не желаю ему всего этого. Я просто ищу его везде – на каждой улице, в каждом кафе, в каждом трамвае… Я часто вижу его затылок, его спину, его плечи. Он мелькает повсюду. Но как только я добегу до него, он либо исчезает, либо превращается в кого-то другого.

Хочется верить, что чудеса случаются. Например, видится такая картинка – я буду ехать куда-нибудь на машине, остановлюсь на заправке, а заправщик окажется одноруким. Я посмотрю на него и узнаю в нем Рихарда. Почему нет?

Жаль, что теперь у меня нет с собой темно-зеленой коробочки, которая приносит удачу, – возможно, она бы очень пригодилась в поисках Рихарда. Ее нет со мной не случайно. Да, она была раздавлена солдатским сапогом, но дело не в этом – я ведь могла бы восстановить ее. Но я не восстановила. Я теперь не та, что была раньше. Я совсем другая – я начисто отказалась от надежды на удачный случай.

Папа никогда не был таким, какой я стала сейчас, – он всегда на что-то надеялся, всегда мечтал: эта коробочка стояла у него в спальне. А когда нас потащили в грузовик, он схватил ее, забрал с собой… А перед тем как нас разделили, сунул ее мне… Нет, я другая теперь – вместо коробочки у меня всегда с собой пистолет.

С коробочками нет проблем – они разрешены по всей планете… А пистолеты разрешены не везде. Чтобы иметь возможность всегда носить пистолет, пришлось переехать туда, где это можно.

* * *

Я помню это чувство свободы – в тот день, когда я впервые вышла в поле, за территорию лагеря… Я, наверное, должна была бы радоваться новой свободе. Но не получилось. Да, концлагерь больше не удерживал нас, мы могли идти куда хотим. Но мир вокруг нас не изменился – я не питала на эту тему ни малейших иллюзий. Это был все тот же мир, что построил концлагерь. А значит, когда-нибудь в будущем мой новый концлагерь снова найдет меня. А если не меня, то моих детей или внуков.

Вот почему я никогда не подарила бы на день рождения своим детям никакую зеленую коробочку – я подарила бы им по пистолету.

Доктор Циммерманн – последняя реплика

В полуразрушенной газовой камере стало в тот момент очень тихо – самолеты больше не летали. Газ нам так и не пустили – солдаты сбежали, они уехали на грузовиках, поэтому большинство из нас выбралось из камеры живыми.

Но у меня в животе был горячий осколок, а на руках, которыми я зажимал живот, было много крови – слишком много, чтобы имело смысл думать о будущем.

Я лежал на полу, и мне хотелось в рай – я больше не хотел обратно в ад. Но я не мог знать, пойдут ли мне навстречу на небесах. Я смотрел на небеса через дыру в проломленном потолке газовой камеры, но никакого ответа там не видел.

Если решение вопроса зависело от отношения ко мне всевышнего, дела были плохи – бог в моих глазах выглядел жестоким невротиком, нуждающимся в лживом почтении окружающих. Если он способен читать мысли, он не мог не знать моего отношения к нему.

Впрочем, если бы мы встретились и он дал бы свое согласие на терапию, я мог бы попытаться с ним поработать – абсолютно бесплатно, как с Рихардом…

Если бы моя терапия с богом удалась, вы это сразу же почувствовали бы здесь, на земле… Я готов приложить все усилия. Потому что мне пока совсем не нравится, что тут творится…

Однажды я мыл полы у Рихарда в комнате. Он лежал в одежде на кровати и смотрел в потолок. В дверь постучали – ему принесли письмо. Рихард распечатал его, быстро пробежал глазами, отложил на стол. Солдат, принесший письмо, сразу же вышел. Рихард отвернулся к стене. Я услышал, что он плачет. Я положил тряпку на край ведра, поднялся с колен, заглянул в письмо.

Сообщали о Тео. Новая попытка самоубийства. На этот раз некому было вынуть Тео из петли. Он погиб. Прощай, мальчик. Ты был неподходящим для этого мира. Пусть на том свете встретится тебе та старушка с пляжа. Пусть она подарит тебе ту конфету. Все конфеты мира пусть она тебе подарит – столько, сколько ты даже не мечтал.

Без поддержки взрослых детям плохо в нашем мире. Тео. Рихард. Аида. Обнять бы каждого.

Пол в газовой камере становился все холоднее. Он словно высасывал из меня жизнь. Я понимал, что умираю. Была боль – оттого, что уже не увижу Аиду. Если она присела бы тут, я взял бы свою девочку за руку. Она, наверное, зла на Рихарда? Вот что я сказал бы ей:

– Нет, он порвал с тобой не от ревности. И не потому что разумнее было порвать с еврейкой… Наверное, свой шаг он считает предательством… Но он просто не знает истинной причины. Она в другом: он считает, что ему не полагается счастье.

Это было бы последним, что я сказал бы своей малышке о своем пациенте. А после этого я бы умер. В реальности Аиды рядом не было, поэтому я умер, ничего ей не сказав.

* * *

Да, пора заканчивать, но я забыл пояснить одну мелочь. Пока мы жили в Берлине, по вечерам я часто отворачивался к стенке и напевал одну древнюю немецкую колыбельную:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hüt die Schaf,

Die Mutter schüttelts Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein.

Schlaf, Kindlein, schlaf…

Аида и Рахель надо мною посмеивались. Зачем я напевал эту песенку? Объяснение очень простое: ребенок был за стеной. Вечером соседи укладывали его спать – бросали и уходили. А он лежал в темноте и плакал. Но когда я ему пел, он замолкал. Он слушал.

Меня радовала эта тишина – она означала, что он меня слышит. Я продолжал петь, и вот так мы с ним и прислушивались друг к другу – он слушал мое пение, а я слушал его тишину.

Наверное, это было самым главным из всего, что я делал в Берлине…

Это ведь так важно, чтобы было какое-то невидимое таинственное существо, которое споет тебе в минуту отчаяния.

* * *

Я ни разу так и не увидел это таинственное дитя. Было ли оно в реальности? Я не знал тех людей, что жили у нас за стеной, – это был другой подъезд, он имел отдельный вход с улицы. Я никогда не входил туда – там было все чужое.

Теперь прошли десятки лет. Жив ли он сейчас? Сколько лет ему? Мальчик это был или девочка? Есть ли у него теперь семья? Бросает ли он своих детей в темноте и одиночестве? Помнит ли тот таинственный голос? Нет, не помнит, конечно, – ему ведь меньше полугода было…

Сейчас, когда мое голое старческое тело лежало в позе эмбриона на полу «душевой» и с каждой минутой теряло теплоту жизни, я очень хорошо понимал, что любые игры с самим собой потеряли смысл… Теперь мне было намного легче признаться самому себе в каких-то вещах…

Например, в том, что я тоже всегда боялся темноты и одиночества… Или в том, что я – существо, почти целиком состоящее из всевозможных глубоко упрятанных страхов. Многие поступки в моей жизни определялись именно ими.

Но все же страх – не единственный мой ингредиент. Все-таки было во мне еще кое-что. Оно тоже управляло мною тайно от меня самого и имело достаточную мощь и силу…

Это чужое дитя, ни разу мною не виденное… этот маленький осколочек немецкой нации… этот маленький будущий Рихард – если можно предположить подобное…

Мне трудно утверждать это с уверенностью, но вполне возможно, что он и был той главной причиной, которая намертво привязала меня к Германии и не отпустила в Эквадор.

* * *

Возможно, рассуждая об этом ребенке, я сейчас всего лишь занимаюсь лихорадочными поисками хоть какого-то смысла своей гибели, которая предстоит мне через несколько минут. А также смысла гибели моей семьи. Но зачем он мне – этот смысл? Если в гибели семьи обнаружится вдруг смысл, уменьшит ли это мою боль?

Почему мне так трудно предположить, что гибель моей семьи была бессмысленной? Почему так трудно предположить, что она не принесла ничего ни случайному ребенку за стеной, ни еврейству, ни немецкой нации, ни человечеству? Просто предположить – вне зависимости от того, как есть на самом деле.

Почему мне так трудно предположить, что я оказался плохим отцом и плохим мужем? Разве я не имею права быть несовершенным? Разве виноват я в этом? Разве кто-то учил меня быть отцом и мужем в обстоятельствах, которые никогда раньше не случались на нашей планете?

Да, я слишком азартно погрузился в свою профессию, слишком увлекся помощью другим людям в их попытках понять самих себя, мне это было очень интересно, мой мир сузился до размеров кабинета, я отгородился от мира своей дверью, проворонил опасности; это было по-детски безответственно и в конечном счете погубило нас всех.

Да, я совершенно по-детски уцепился за темно-зеленую коробочку, переложив на нее ответственность за свою жизнь. Я заплатил за это своей жизнью, а еще жизнями дорогих мне людей. Но что я могу теперь сделать? Ничего. Только рассказать об этом вам. Во всех подробностях. Я постарался сделать это честно. Спасибо, что выслушали меня.

Не знаю, что пожелать вам на прощание… Не бросайте своих детей. Ни в лесу, ни в ночной спальне, ни в цирке… Привяжите их к себе веревочкой. Не оставляйте их наедине с реальным миром. Реальный мир – это не для детей. Это для нас, взрослых. Да и то не для всех.

С наилучшими пожеланиями,

ваш непутевый Иоахим Циммерманн.

Notes

1

Вильгельм Вундт (Wilhelm Maximilian Wundt) – немецкий психолог, физиолог.

2

Спи, деточка, спи,

Папа пасет овец,

Мама трясет деревце.

Сверху падает грезушка.

Спи, деточка спи…

3

Капо (сокр. от kameradschaft-polizei) – привилегированный заключенный в концлагерях нацистской Германии, назначенный исполнять должности старосты барака, надзирателя, старшего рабочей команды.

Content

Эдуард Резник
Терапия

Книга первая

Книга вторая

Notes