Сети Госпожи ужаса

Глава 1

Чужеземья заключили союз на своих островах. Пришли в движение и рассеялись в пылу битвы страны в один миг. Не устояла ни одна страна перед руками их, начиная с Хатти, Коде, Каркемиша.

Арцава и Алассия опустошены в один миг. Разбит был ими лагерь в месте одном посреди страны Амурру. Уничтожили они людей его, землю его, которые стали несуществующими.

Они шли, и пламя занималось впереди них по направлению к Земле Возлюбленной. В союзе их были пелесет, текер, шакалуша, дануна, вашаша.

Страны объединенные, наложили они длань свою на все земли до круга земли. Сердца их были тверды и уверенны: Наши замыслы сбудутся!

Из надписи о событиях 8-го года правления фараона Рамсеса III на стене его заупокойного храма в Мединет-Абу. Год 1177 до н.э.

Год 2 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон. Январь 1174 года до н.э. Арголида.

Измученное ахейское войско пробиралось от острова к острову, нещадно грабя каждый из них. Оно шло домой долго, слишком долго для такого небольшого пути. Ахейцы уже не раз попадали в шторма, и их разбросало в стороны, заставив многих царей пойти своей дорогой. Да так оно и лучше, ведь мелким отрядам куда проще прокормиться, чем огромной орде, которая в мгновение ока опустошает закрома небольшого острова. Полегче стало, когда пришли на Эвбею. Во-первых, остров этот гигантский, и при том весьма богатый, а во-вторых, это же царство предателя Паламеда, пощипать которое сами боги велели. То, что Паламед был всего лишь одним из басилеев Эвбеи, никого не остановило. Голод не тетка. Тут остатки ахейского войска и провели несколько недель, нещадно грабя население, отъедаясь после перенесенных лишений и чиня потрепанные корабли. А потом разошлись кто куда. Цари соседней Фессалии поплыли к себе, благо их земли — вот они, за узким проливом, Нестор и басилеи Аркадии остались зимовать на Эвбее, опасаясь идти через бурное море, а цари Арголиды двинули в родные края.

До чего тяжело сидеть на чужбине, когда до дома рукой подать. Восточный берег Пелопоннеса — вот же он, лишь Аттику обогнуть! И вроде близко, но надо идти медленно, вытаскивая корабли на берег в тот самый момент, как только волна становится слишком высокой. Упустил время, и все, налетевший шторм швырнет тебя на острые скалы. Вот поэтому тот путь, что летом занимает три-четыре дня, они проделали за две недели, то и дело пережидая шторма, которые шлет Морской бог в это время года.

Агамемнон не спешил. Он дал отдых измученным воинам, обогатил их новой добычей и все это время собирал по крупицам те сведения, что приносили из непокорных Микен. По всему выходило так, что мальчишка Эней не соврал. Двоюродный братец Эгисф правит Микенами вместе с женой Клитемнестрой, его дочери живут с ними, а сын Орест бежал и теперь находится неизвестно где.

Прибытие в Навплион получилось каким-то скомканным и до чрезвычайности неприятным. Старейшины закрыли ворота и впустили своего царя только после клятвенного обещания в противном случае взять город и перебить их тут всех как бешеных собак. Купцы чего-то боялись. Они водили глазами по сторонам, как будто украли что-то, и в сердце Агамемнона поселился неприятный холодок. Звериным чутьем человека, который силой взял трон, обильно политый кровью родни, он ощутил неладное и начал рыть. Да, чутье его не подвело. Торговый люд спелся с тамкарами Энея, перебравшимися на острова из разоренного Угарита, и теперь они ведут хорошую торговлю, почти не опасаясь морского разбоя. Микенцы везут на Сифнос расписные горшки, ткани и масло в неслыханных ранее количествах, получая за это честное серебро и товары со всех концов света. Тут и слоновая кость, и клыки речного быка(1), и страусиные яйца, и медь с Кипра, и льняное полотно, и магические скарабеи из Египта. И самое неприятное — многие из купцов заказали себе новые печати, украшенные какими-то незнакомыми письменами. Без таких печатей тамкары Сифноса сделки не проводили. Именно эта, казалось бы, незначительная деталь, взбесила Агамемнона больше всего. Он сам читать не умел, но то, что его собственные купцы, поколениями служившие микенским царям, потеряли гордость и стали подстраиваться под новые порядки, показалось ему даже более унизительным, чем военное поражение. Впрочем, телеги для перевозки добычи и ослов купцы выделили без разговоров. Да и попробовали бы не выделить. Лучше им самим отвезти в Микены имущество царя, чем если повозки и ослов заберут воины. Пойди-ка тогда, верни их назад.

В общем, жизнь тут за время отсутствия законного владыки поменялась весьма сильно, а потому появление Агамемнона, заклятого врага основного торгового партнера купцов Навплиона, ни малейшего восторга у последних не вызвало. Агамемнон был в ярости.

Ведь это мое масло! И мои горшки! Из моих собственных мастерских! И ткани из моего собственного дворца, сотканные моими собственными рабынями! Да что же это делается, великие боги! — так думал ванакс, направляя свою колесницу в сторону Аргоса, который стоял у них на пути. Он отпустил Менелая и его блудную жену в Спарту, не желая принимать чужую помощь. Слишком унизительно это для того, кто привел из похода корабли, переполненные добычей.

— Аргос! — повернулся к нему Диомед, ехавший впереди. Половину дороги от Навплиона до Микен они уже прошли. — Мне отправиться с тобой, царь? Вдруг чего…

— Нет! — сжал зубы Агамемнон. — Ты иди, друг, Эгиалея уже заждалась тебя.

— Тогда удачи тебе! — поднял руку Диомед и заорал. — К воротам Аргоса поворачивай, парни! Домой идем!

Диомед и Сфенел, два царя Арголиды, воевавшие на одной колеснице, попрощались с ним и повернули к воротам города. Сложенная из огромных камней крепость оседлала высокий холм, царивший над округой. На стенах ее суетились люди, махали руками и перекрикивались. И это зрелище тоже царапнуло по сердцу Агамемнона, хотя он так и не понял почему. Просто предчувствие нехорошее появилось.

Зимняя погода здесь не столько холодна, сколько промозгла, ветрена и дождлива. Порывистый ветер рвет с плеч плащ, пробираясь ледяными струями прямо к телу. Но Агамемнон — закаленный воин. Что ему какой-то ветер и дождь, плевать он хотел на непогоду. Он даже рад воде, льющейся с неба, ведь земля изголодалась по влаге. Летом здесь дождей почти не бывает, о них молят богов. Но боги остаются глухи.

Царь крутил головой по сторонам, заново привыкая к родной земле. Арголида — это города-дворцы, редкие усадьбы знати и множество хижин простонародья. Все ремесло собрано за стенами неприступных твердынь, а люди, которые смотрят на царское войско и робко кланяются, не знают ничего, кроме своего поля, садика и скота.

— Как будто коров меньше стало, государь, — Талфибий, знатный воин, с которыми они воевали бок о бок много лет, повел рукой по сторонам. — Да и коз тоже.

— Дорийцы прошлись, — неохотно признал его правоту Агамемнон.

Хижины бедноты нетронуты, но если раньше в поле зрения непременно попадал какой-нибудь голый мальчишка, со скуки терзающий свирель рядом с отарой овец или козьим стадом, то сейчас что-то изменилось. И скота стало куда меньше, и мальчишки теперь пугливы и угоняют скот, едва лишь завидев толпу воинов на горизонте.

— Я с купцами в Навлионе перемолвился, — смущенно отвел глаза Талфибий. — Такое рассказали… Не поверил я сначала… Да видно, правда это…

— Не томи, — раздраженно ответил Агамемнон. — Что случилось? Коров почти нет. Где коровы-то?

— Купчишки сказали, что много скота дорийцы угнали, когда к Микенам подходили, — продолжил Талфибий. — А потом, когда их у Коринфа разбили, то скот поделили заново, вместе с остальной добычей. Эней почти всех коров себе забрал при дележе. Ему и слова никто не посмел поперек сказать, у него же войско самое сильное было. Скотину на запад погнали, в земли басилеев Элиды.

— Зачем? — с тупым недоумением спросил Агамемнон.

— Да затем, что басилеи те к Клеодаю примкнули, — пояснил Талфибий. — А когда разбили его, всех царей запада под нож пустили вместе с сыновьями, а их земли Эней себе забрал. Там теперь от его имени Эгисф правит. Говорят, по весне какой-то архонт приплывет с Сифноса. То ли писец, то ли еще какая шваль. Но не воин, точно. Навроде телесты твоего, царь. Просто управляющий.

— Убей меня гром! — из груди Агамемнона вырвался какой-то свист. — Да что тут вообще происходит? Времени ведь и года не прошло, как отплыли. Почему вдруг все с ног на голову встало?

— А мы скоро всё узнаем, государь, — Талфибий, обладавший зрением орла, ткнул рукой куда-то вдаль. — Ворота Микен открыты, а нас дворцовые писцы встречают и царица. Я ничего не понимаю. Я думал, в осаду придется город брать.

— Я тоже ничего не понимаю, — растерянно ответил Агамемнон, который тщетно искал в толпе братца Эгисфа, но не находил. — Да где же он? Неужто сбежал, сволочь? Ладно, еще найду его и кишки выпущу. Дадут, боги, разберусь со здешними делами и верну свою скотину. Лучше бы дочерей этот негодяй забрал, право слово! Аж сердце защемило, до того коров жаль!

* * *

В то же самое время. Сифнос.

Здешняя зима — это же сущий смех для человека родом из Средней полосы Евразии. Плюс пятнадцать днем и плюс десять ночью. Это по ощущениям, конечно. Иногда бывает значительно теплее, но парочка стариков божится, что своими глазами видела настоящий лед. Но вот когда старики его видели, они вспомнить не могут. Тут их показания расходятся. Слишком уж давно это было. Впрочем, когда из одежды у тебя — хитон и плащ, вместо отопления — костер, горящий в куче камней, а дверь сплетена из лозы, то и такая погодка не в радость. Холодно по ночам до ужаса. Только самые богатые отапливают свои покои бронзовыми жаровнями, а беднота и вовсе спит вповалку, греясь боками лежащих рядом родичей и дыханием собственных коз, которые ночуют тут же. Потому-то спальни делают крошечными даже во дворцах, не протопить их по-другому. Так что жаровня меня спасает, благо уголек из Спарты и с Крита к нам везут исправно. Свой лес я уже давно трогать запретил.

У меня полно времени и целый вагон идей. В короткий промежуток между двумя войнами мне нужно успеть так много. Например, вот это…

— Все готово, господин, — поклонился пожилой крестьянин из деревни с запада острова.

Они зажиточны, две упряжки волов получили в награду за хороший урожай чечевицы. Глава этой общины — мужик неглупый, по-крестьянски разворотливый и даже малость склонный к новациям, что по нашим временам редкость неописуемая. Новации тут внедряются долго, их не любят и боятся, потому как в случае неудачной новации можно и с голоду нечаянно помереть. Поэтому ну ее к эриниям, новацию эту. А вот этот дядька эксперименты любит и потому слывет среди коллег изрядным чудаком. Тут меня боятся до колик, но когда дело доходит до сельского хозяйства, то даже полубожественный статус не помогает. Коретеры, старосты общин, стоят насмерть, не давая рушить заветы отцов. Если что, то речь идет о двуполье в самом примитивном его варианте. Оно и есть этот самый завет.

Да, я знаю, что никакого трехполья на островах нет и быть не может. Слишком мало земли, и климат засушлив. Это подойдет для плодородных равнин Македонии, куда я послал отца. Там будет где развернуться. А тут…

— Тьфу ты! Не идет, господин!

Плуг! Железный плуг с отвалом, моя гордость и продукт многомесячных мучений кузнецов. Даже упряжке быков не удается вспахать им здешнюю каменистую землю. Упс! Староста смотрит в сторону, видимо, считая, сколько я извел на эту дрянь железа. Он не смеет даже взглядом показать своего отношения и теперь подбирает слова, как бы мне высказать все в максимально вежливой форме. В целях сбережения собственной физиономии от возможных побоев. Я расстроился, ведь тут вспашка земли примитивна до ужаса. Ее вообще деревянной сохой ковыряют.

— Мы, господин, — староста подобрал, наконец, нужные слова. — Мы, господин, Владычицу за вас молим. Урожай собрали небывалый.

— Говори, — приободрился я, совершенно убитый ничтожным результатом своих попыток прогрессорства.

— Вы нам велели под зиму пшеницу сеять, — сказал староста, — а потом, сразу после нее, чечевицу и бобы. А после них скот на те поля гнать, чтобы он там гадил, значится. А еще голубиного дерьма перепревшего под овощи положили. Прямо туда, где репу потом посеяли.

— И что? — жадно спросил я.

— Никогда еще не собирали столько, — улыбнулся в усы староста. — У нас раньше как было? Год сеем, а потом год отдыхает землица. А тут выходит, два урожая получили.

— Понятно, — задумался я. — А насчет плуга что думаешь?

— Для нашей земли не пойдет, — решительно заявил староста. — Наконечники для рала сделайте, коли у вас железа девать некуда. Наконечники — самое то, господин. Век Дамате-богиню(2) за вас молить будем.

— Получите, — кивнул я. — Несите борону.

Ну, хоть что-то хорошее сегодня случилось. Деревянная рама с множеством железных штырей вызвала всеобщий восторг. По-моему, даже волам понравилось. Крошечный участок земли, который расковыряли до этого привычной деревянной сохой, стал гладким, словно по нему прошлись утюгом. Крупные комья разбились, и теперь староста неверяще разминал землю в пальцах, только что не обнюхивая ее.

— Цены этой штуковине нет, господин! — староста улыбался мечтательно и смотрел на меня совершенно счастливыми глазами. — Мы же обычно бревно покорявей берем и волочем его по полю. А тут… Да я такого себе и представить раньше не мог! Если бы еще серп… Эх! Зажили бы!

— Серп! — я изобразил фокусника, а стоявший рядом кузнец гордо достал из телеги свое изделие и протянул его крестьянину.

— Хо-ро-ош! — восторженно крякнул тот, ласково поглаживая острую железную кромку. — Ох, до чего хорош, господин! Ни в какое сравнение с моим старым бронзовым не идет. Тот просто нож кривой, да еще источенный весь. Он мне от отца достался, а ему от деда. Тут и лезвие больше намного, и изгиб куда круче. Это же какой пучок им захватить можно! Да в руку толщиной, не меньше!

— Мотыга! — скомандовал я, и староста лишь замычал, восторженно кивая. Альтернативе этой штуковине на каменных террасах просто нет. А их возводят одну за другой, опоясав ими южные склоны холмов. Там, на самом солнцепеке новую лозу посадили, которая через несколько лет даст свой первый урожай.

— Воды бы еще побольше, господин! — староста смотрел на меня так, словно я был способен щелчком пальцев призвать на его голову ливень.

— Чего не могу, того не могу, — развел я руками. — Ищите родники, подведем к полям. Можем вам кирпича выделить на цистерну. Но дождь… Нет, тут я бессилен. И даже жертвы не помогут.

Я ушел, оставив крестьянина нянчиться с подаренным ему серпом, мотыгой и бороной. Плуг я отвезу отцу. Там жирная, словно масло, земля, где будут получать неслыханные урожаи. А здесь сойдут и железные наконечники. Ведь вроде бы ерунда, но даже такая малость опередит свое время лет на восемьсот и спасет от голодной смерти множество жизней.

Рядом со мной на повозке едет Филон, на плечи которого ляжет снабжение островов новым инструментом. И внедрение новой агротехники ляжет тоже на него. Его старший сын поедет весной в Элиду, на запад Пелопоннеса, облеченный властью архонта. Я ему небольшой воинский контингент придам для начала. Там кое-кто из земельной аристократии уцелел. Как бы не взбунтовались.

— В этой деревне жертвенник новому богу поставили, господин, — несмело произнес Филон, отводя в сторону глаза. — Как после вашего указания большой урожай получили, так сразу и поставили. Староста этот сам его зажигает, не доверяет никому.

— Что еще за бог? — нахмурился я.

— Вы, господин, — улыбнулся Филон. — Вы этот самый бог и есть.

Вот те на! — совершенно растерялся я. — А как же я про такие обычаи не подумал? Тут ведь это в порядке вещей. Здесь власть не просто божественна. Она и есть самый настоящий бог. И Менелай после смерти стал каким-то мелким спартанским божеством, и Диомед в южной Италии, и даже Аякс на родном Саламине. Проще всего людьми управлять, объявив власть священной. Фараоны так уже последние две тысячи лет делают, и это отлично работает. И Александр Македонский, и римские императоры будут поступать точно так же, и это тоже будет работать.

— Вы, господин, — нарушил мои раздумья Филон, — к статуе бога Поседао давно приглядывались? К лицу, которое египтянин Анхер изваял.

— А что не так у нее с лицом? — напрягся я. Статую я видел, но она еще стоит в лесах, а потому я не смог оценить всей широты замысла.

— Так это же ваше лицо, царственный, — ответил Филон. — Горожане начали молиться той статуе, детей к ней приводят и жертвы несут. Вы бы не ходили по улицам, господин. Неприлично это для вас теперь.

1 Речным быком в Египте называли гиппопотама.

2 Дамате — архаичная форма имени богини Деметры.

Глава 2

Вход в родной город для Агамемнона стал полной неожиданностью. Его встречали радостными улыбками, и сотни рабынь, которые составляли во дворце подавляющее большинство, махали руками и оглашали воздух восторженными криками. Царь до того растерялся, что забыл, как еще совсем недавно собирался свернуть шею жене-изменщице, которая прямо сейчас встречает его, словно не виновата ни в чем. Агамемнон оставил при себе полусотню Талфибия, который обыскал дворец и никого опасного не обнаружил. Здешняя стража пожала плечами и уверила его в своей полнейшей преданности. Простым воинам было плевать, кто из царей сейчас занимает трон. Лишь бы вовремя давали зерно, вино и масло. И дрова, конечно же. Многие ведь жили во дворце вместе с семьями.

— Гекветы оставшиеся где? — процедил Агамемнон.

— Нет их, — негромко ответил Талфибий. «Спутники царя», вельможи и элита воинская, виновная в измене, из дворца благоразумно сбежала.

— Ладно, — махнул рукой Агамемнон. — Найдем их и покараем. Займись этим завтра же.

— Ступени пурпурными тканями выстелили, царь, — ткнул рукой Талфибий. — Честь небывалая. Словно бога тебя встречают.

— А я есть сейчас бог, — зло оскалился Агамемнон. — Я могу жизнь дать, а могу и отнять. И кое-кто здесь это понимает.

Мегарон, выложенный цветным камнем и расписанный с необыкновенным изяществом царями прошлого, не изменился ничуть. Как бы ни был безумен Эгисф, покусившийся на верховную власть, а тронуть здесь что-либо он не посмел. И трон на месте, и жертвенник справа от него, и стол, за которым цари пируют со своей знатью. Агамемнон поневоле улыбнулся. Родные стены вернули ему благодушное настроение, а выстроившиеся в рядок разодетые дочери пробудили какое-то чувство, отдаленно похожее на нежность.

— Хрисотемида, Лаодика, Электра! — залюбовался царь. — Девочки мои. Выросли-то как. Замуж пора выдавать. Я вам подарки богатые привез.

— Отец! — Электра, его любимица, выбежала вперед и обняла его крепко. — Я так ждала тебя!

— Прикажешь ужин подавать, господин мой? — с каменным лицом спросила Клитемнестра, одетая без обычной пышности. Напротив, вид ее скорее быдл траурным, неподобающим той, кто встречает царя-воина из долгого похода.

— Подай, — кивнул Агамемнон. — На сытый живот и поговорить можно.

— Я распоряжусь, — ответила царица и неспешно выплыла из мегарона.

— Орест где? — негромко спросил царь, и дочери смущенно потупились. Все, кроме Электры, которая никогда за словом в карман не лезла, а правду говорила даже тогда, когда ее и говорить-то не стоило.

— Сбежал наш брат, — ответила царевна. — Как только Эгисф на трон сел, так сразу и сбежал.

— А где Эгисф? — продолжил свою мысль царь.

— Да как только гонец из Навплиона примчал, — задорно улыбнулась девушка, — так он золота в мешок напихал, взял колесницы и с десятком людей ускакал куда-то. У него воинов много, но он их по дальним углам расселил. Не одна неделя пройдет, пока соберет всех.

— Понятно! — протянул царь и проследовал в соседние покои, куда его пригласил виночерпий, сопровождавший поклонами каждое свое слово.

Ужин накроют неподалеку, в малом зале. В мегароне, где нет потолка, зимой уж слишком холодно. Небольшой уютный симпосион, лишенный какой-либо помпезности, встретил царя приятным теплом и ароматами смол, которые бросили в жаровни. Ладан! Кипрский ладан. Редкая штука с тех самых пор, как банды «живущих на кораблях» взяли Энгоми. Агамемнон снял пояс с кинжалом и устроился на ложе, к которому рабыни понесли блюда со свининой, с жареными дроздами и свежим хлебом.

Крошечные тушки, безжалостно сплющенные поваром в тонкую лепешку и обжаренные на сковороде, лежали горой, источая умопомрачительный запах. Агамемнон втянул его в себя и жадно схватил птичку, съев ее в два укуса.

— Дрозды хороши! — заявил он, облизывая масляные пальцы. — Трав не пожалели.

— Зима же, — непонимающе посмотрела на него царица. — У нас всегда дрозды зимой прилетают. Вот, наловили к твоему приезду.

— Да просто я уж и забыл, когда жрал по-человечески, — признался Агамемнон, кроша крепкими желтоватыми зубами нежные птичьи косточки и сплевывая их в небольшой горшочек, который поставили перед ним для этой цели.

— Все лепешки да каша, — прошамкал он, жадно опустошая блюдо. — Вначале посытнее было, а потом куда хуже стало. Редко, когда свинью, козу или корову какую добудем.

Кратер с вином, рассчитанный на десяток человек, опустошался немыслимыми темпами, и виночерпий, повинуясь движению брови царицы, разбавлял вино едва ли пополам. Сегодня праздник, хмельным весельем никто не укорит.

— Ты насытился, господин мой? — спросила Клитемнестра, когда Агамемнон уже осоловел и громко рыгнул, показывая свое удовольствие от сегодняшнего ужина.

— Да, от пуза поел, — ответил царь, и царица повела рукой.

— Дочери мои, оставьте нас с отцом, — произнесла она, а когда девушки вышли, — дала команду слугам. — Все вон!

Служанки, прислуживавшие за столом, виночерпий и мальчишка-раб, который подбрасывал уголь в жаровни, бесшумной стайкой покинули зал, а Клитемнестра повернула к мужу лицо, искаженное ледяной яростью.

— Да как ты мог так со мной поступить? Бессердечный ты негодяй! Ты хоть знаешь, что я тут пережила?

— Чего-о? — Агамемнон даже рот раскрыл от невероятного изумления. — Мне это снится сейчас? Да я целыми неделями мечтал, как тебя со стены сброшу! Я хотел быками тебя разорвать! Кожу содрать живьем! Ты ведь, тварь, Микены без боя сдала и в постель легла с моим врагом! Эгисф отца убил! Или ты забыла?

— А что мне еще оставалось делать? — взвизгнула Клитемнестра, с каждым сказанным словом все больше переходя на истошный крик. — Я должна была в одиночку город оборонять? Ко мне твои гекветы пришли и условия выставили. Или я Микены Эгисфу сдаю и замуж за него выхожу, или конец и мне, и детям моим. Ты думаешь, как я ему улыбалась все эти месяцы? Как в постель с ним ложилась? Да я умереть хотела каждое утро! Я Ореста услала сразу же, чтобы не убили его. Эгисф над моим сыном уже нож занес, я едва успела спрятать его! Ты хоть это понимаешь?!!! Как мне еще в лоб твой медный достучаться?

— Да ладно… чего ты… — Агамемнон, непривычный к женским истерикам, даже растерялся от такого напора. Когда под тобой рыдает наложница, взятая в горящем городе, то это даже горячит мужскую кровь. Но когда рядом плачет жена, явно сломленная свалившимися на нее невзгодами, к такому царь оказался совершенно не готов.

— Вся ваша семейка волчья! — криком кричала Клитемнестра. — Только ведь и можете, что родную кровь лить. Ненавижу вас! Провались вы все в Аид(1), ненавистное Пелопово отродье! Негодяй на негодяе! Убийцы проклятые! Лжецы! Предатели! Пусть меня боги заберут, наконец. Чем я такие муки заслужила?

И она зарыдала еще горше, некрасиво кривя полное лицо и размазывая по щекам злые слезы. Агамемнон, который воином был отважным, биться с женщинами все же не умел и теперь, как и все мужи в подобной ситуации, лишь мычал нечто невразумительное, осознавая всю тяжесть нежданно-негаданно свалившейся на него вины. Царь уже и позабыл, какие казни к неверной жене хотел применить. Прямо сейчас он думал, чтобы такого подарить ей из привезенной добычи, лишь бы не слышать надрывного плача и проклятий.

— Бросил меня на съедение этим псам! — рыдала царица, закрыв лицо пухлыми ладонями. — Я Великую Мать молила, чтобы поскорее забрала меня. Не было уже сил никаких. Я на стене каждый день стояла. Вдаль смотрела, пока глазам больно не становилось. А тебя все нет и нет! Да на кой-тебе сдалась эта Троя проклятая, когда свою землю чуть не потерял!

— Иди ко мне! — раскинул объятия Агамемнон, прижимая к себе жену, чьи плечи продолжали трястись в беззвучном плаче.

Невиданная уже много лет ласка так поразила царицу, что она доверчиво прижалась к нему и затихла, слушая стук его сердца. А Агамемнон, мысли которого путались и скакали сумасшедшим зайцем, пытался осознать ситуацию, которая перевернулась строго в обратную сторону от той, где была всего час назад.

— Ночь на дворе, — сказала вдруг Клитемнестра, которая плакать почти перестала, и теперь лишь всхлипывала едва слышно. — Там воду нагрели. Обмоешься с дороги, господин мой?

— Да! Давай! — с готовностью отстранил ее Агамемнон, который все эти слюни терпеть не мог. Он привык женщин брать жадно, быстро и не обращая ни малейшего внимания на то, что они по этому поводу думают.

— Ты можешь продолжить пировать, господин мой, — многообещающе улыбнулась Клитемнестра. — Я сама буду наливать тебе вино.

И она повела его в купальню, расположенную неподалеку. Там уже все приготовили.

— Хорошо-о! — простонал Агамемнон, вытягиваясь во весь свой немалый рост в высеченной из камня ванне, куда рабыни натаскали горячей воды. Он прихлебывал из кубка и лежал, не шевелясь и закрыв блаженно глаза.

Клитемнестра, сидевшая рядом, с готовностью подливала ему вина и гладила по кудлатой голове, обросшей за время похода сверх всякой меры. У нее здесь, в купальне, множество трав и притираний. Тут есть зола, смешанная с оливковым маслом. Ей промоют волосы, сделав их блестящими и чистыми до хруста. Здесь стоят благовония в небольших кувшинчиках: мирра, привезенная с немыслимо далекого юга, кипарисовое масло и измельченный корень аира. Ими умастят царское тело, обернув потом тончайшим полотном. Агамемнон уже и позабыл, что бывает подобная роскошь. Только ради одного этого стоит домой возвращаться.

Залитая светом множества ламп купальня выложена плитами алебастра и песчаника. Стены кое-где расписаны, но не так нарядно, как у Нестора в Пилосе. Там купальня мало чем от мегарона отличается. Вся изрисована осьминогами и дельфинами, от пола и до потолка. Агамемнон был к такому равнодушен. Ему больше нравилось другое. Предшественники, строившие этот дворец, продумали все как следует, и когда грузное тело царя покинет ванную, то потоки воды, льющиеся на пол, уйдут в скрытые в полу канавки и покинут город по глиняным трубам. Дивное мастерство, которое понемногу начало забываться в череде непрерывных войн и голодных лет.

— Хорошо тебе, муж мой? — неожиданно резко спросила Клитемнестра. — Доволен ли ты, как встретили тебя?

— Доволен, — непонимающе посмотрел на нее царь. — Убить тебя хотел, но теперь не буду. Вижу, что нет на тебе вины. А Эгисфа и прочих предателей я покараю. Отомщу за твой позор.

— Давай я тебе голову помою, — неожиданно мягко произнесла царица. — Закрой глаза, мой господин. Тебе будет приятно.

Агамемнон даже зажмурился от предстоящего удовольствия, представив, как мягкие пальцы будут ласкать его голову, промывая каждый волосок. Но действительность оказалась совсем иной.

— Эй! — крикнул он, ощутив грубое касание того, чего ждал меньше всего. — Ты чего творишь! Я тебя на куски порежу, тварь!

Рыбацкая сеть, сплетенная из тонких волокон, опутала его, когда он попытался встать. Агамемнон поспешил, и ноги его скользнули по гладкому камню ванной. Он снова упал в воду, судорожно хватаясь за ее края.

— Убью! — прохрипел он и повел по сторонам налитыми кровью глазами.

— Теперь не убьешь! Я тебя сама убью! — услышал он злорадный голос где-то сзади, а потом ощутил могучий, почти что мужской удар секиры, которым наградила его любящая жена.

— Ты чего?

Агамемнон завыл, забился в сети, словно пойманная рыба, но чутье, которое усыпила коварная баба, говорило одно: ему не выбраться отсюда. Слишком уж далеко все зашло. Но он все равно будет пытаться.

— За что? — просипел Агамемнон, зажимая рану на голове, из которой текла алая кровь, смешиваясь с водой в ванной.

Он еще может спастись, рана неглубока, бывало и хуже. Агамемнон прикидывал, как бы зубы заговорить ненаглядной своей половине, выскочить из ванны и убить одним ударом могучего кулака. А голова заживет! Боги не допустят его гибели. Он им жертвы богатые принесет.

— Это тебе за дочь мою! — с ледяной улыбкой ответила Клитемнестра. — За то, что ты мою девочку убил! Ненавижу тебя! Сколько ночей мечтала, как сделаю это.

— То воля богов была, — попытался оправдаться царь, но еще один удар топора разрубил ему плечо, вновь опрокинув в воду.

— Ты дурак! — завизжала Клитемнестра. — Ты просто слепой дурак! Ты, вместо того чтобы людей как следует расспросить, Ифигению нашу, дочь мою ненаглядную, как барана зарезал. Там ведь не так все было!

— О чем ты говоришь? — в невероятном изумлении шептал Агамемнон, кое-как пытаясь зажать рану и на плече тоже. Выбраться из ванны он уже не надеялся. Только если договориться с женой…

— Это сплетня! — завизжала Клитемнестра. — Обычная бабья сплетня! У нас такое во дворце по пять раз на день происходит! А пустила ее та дарданская сука, наложница братца твоего! И твоя наложница бывшая! Помнишь ее, муженек? Нет? А я вот хорошо помню! Сам догадаешься, кто ее к тебе подослал? Кто хотел твоему походу помешать? Кто у тебя под боком силу набирает?

— Эней! — обреченно закрыл глаза Агамемнон, в больной голове которого сложились кое-какие факты.

— Эней, — спокойно подтвердила Клитемнестра. — Это его баба, а ты ее родному брату подарил и позволил из рабства выкупиться. Неужто не понимаешь ты, что Эней ее сюда прислал, чтобы твой поход сорвать? Да и ей самой этот поход словно нож острый был. Она ведь в Спарте царицей стала, когда сестрица Хеленэ сбежала. Это она придумала все! Понимаешь ты! Придумала до последнего слова!

— Прости, я все исправлю, — слабеющим голосом бормотал Агамемнон. — Я убью их всех! Богами клянусь!

— Ты вместо того, чтобы до истины докопаться и ту тварь на пытку взять, — продолжила царица, чей голос дрожал от гнева, — собственную дочь убил. Глупец ты и негодяй последний! Эней у нас во дворце был, и он наложницу твоего брата драл так, что ее вопли все Микены слышали. И тогда я тут же поняла все. Она Энею с самого начала служила, проклятый ты дурак. А он ее на ложе взял, не скрываясь, чтобы тебя и Менелая унизить!

— Я убью ее, — пообещал Агамемнон, который вместе с кровью терял жизнь. — Пощади! Я ее найду и убью!

— Она сбежала! — крикнула Клитемнестра. — И догадайся куда? На Сифнос! Нам ее там нипочем не достать!

— Я найду! Я достану! — Агамемнон слабел с каждым мгновением. Он понимал, что если прямо сейчас не перевязать ран, то он просто истечет кровью.

— Поздно, — зловеще произнесла Клитемнестра. — Я уже другому пообещала женой быть, и в том богам клялась. Ты теперь в моей жизни лишний, Агамемнон. Прощай!

И царица, двумя руками подняв легкую секиру, опустила ее с размаху на голову умирающего мужа, который смотрел прямо на нее и даже не пытался закрыться. Он запутался в сети так, что и руку сейчас поднять бы не смог. Он уже принял свою судьбу, как подобает воину. Агамемнон не боялся умереть. Он всего лишь сожалел, что умирает от руки женщины. В этом нет чести.

Клитемнестра стояла и смотрела на ванную, где остывала бурая от крови вода. Могучее тело ее мужа, покрытое сочащимися ранами, опутанное сетью, лежало там без движения. Царица, под которой подломились ноги, села на скамью и прошептала.

— Я сделала это! Я смогла! Эгисф! Я смогла…

В ванную несмело заглянула рабыня и, увидев жуткое зрелище, завизжала и бросилась бежать по коридорам дворца, оглашая воздух отчаянными воплями. Очень скоро в купальню набежали писцы и слуги, и все они со страхом смотрели на свою повелительницу, которая неподвижно сидела, уставившись в одну точку.

— Госпожа, — жарко прошептал ей на ухо командир стражи. — Мы царя Эгисфа во дворец пропустили, как вы и велели. Они сейчас воинов Талфибия добивают.

— Все вон! — послышался резкий голос настоящего повелителя Микен. А когда все ушли, Эгисф укоризненно покачал головой.

— Ну зачем, моя дорогая? Мы же перерезали его воинов. Для чего было так рисковать?

— Я сама должна была это сделать, — безучастно ответила царица. — Ифигения, моя любимая девочка, наконец, отмщена. Ее душа будет пребывать в покое, зная, что убийца понес справедливое наказание.

— Ну, сама так сама, — пожал плечами Эгисф, который ничуть не расстроился от нарушения его планов. — Царь Эней будет доволен. Он предупреждал, что так может случиться. Я прикажу, чтобы Агамемнона вытащили, обмыли и приготовили к погребению. Хоть он и сволочь был, но все же брат мне. Я не пожалею для него гробницы в Круге царей.

— Как хочешь, слуга приблудного дарданца, — Клитемнестра встала и пошла было на выход, но тут в купальню влетела Электра, которая с ужасом уставилась на родную мать.

— Так это правда! — прошептала четырнадцатилетняя девчонка. — Ты лгала! Ты всем лгала! И мне тоже. Ты заманила его в ловушку и убила! Да как ты могла! Оте-е-ец!

И Электра, не обращая внимания на лужи перемешанной с кровью воды, опустилась на колени перед ванной и прижала к губам холодеющую руку Агамемнона. Рыдания сотрясали ее худенькие плечи, а сквозь всхлипы дочери царица услышала отчетливое:

— Ненавижу! Ненавижу вас обоих! Проклинаю! Каждый день буду молить Эрину, чтобы она сожрала ваши черные души!

Она так и осталась сидеть у тела отца, даже когда ее мать и отчим уже ушли. Она не покинет его до самых похорон.

1 Аид — не только имя бога смерти, но и сам загробный мир. Это понятие было известно в Микенскую эпоху. Вообще, загробный мир у древних греков — место тоскливое и безрадостное, а зачатки концепции рая и ада в нашем понимании стали появляться много позже.

Глава 3

Год 2 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1174 года до н.э. Сифнос.

Третий месяц зимы, который мы, слегка подумав, посвятили Зевсу Дождливому, в этом году случился необычайно теплым. В лицо бил соленый ветер, который насквозь пропах весной, а журавлиные клинья, потянувшиеся с юга, курлыкают радостно, возвращаясь в родные места. Море еще неспокойно, но совсем скоро отчаянные ребята вроде Кноссо уже пойдут на промысел, не в силах дождаться восхода Плеяд. До них еще ох как нескоро, целых десять недель! Я и сам вот-вот уйду к своему войску, в Милаванду, выбирая погожие деньки и прыгая от острова к острову. Я, конечно, любимый сын Морского бога, как верят местные, но даже отца не стоит искушать излишней самонадеянностью. Он не любит этого. Зима — это то время, пока еще можно поваляться в постели.

— Может, останешься ненадолго? — Креуса, живот которой уже не позволяет покидать дом, прижалась ко мне пышным задом.

— Не могу, — покачал я головой. — Меня воины ждут. Все хорошо будет.

— Я Великой Матери жертвы богатые принесла, — вздохнула Креуса, тяжело поднимаясь на постели. — Ой!

— Что такое? — вскочил я.

— О-ой! — Креусу скрутило в узел. — Мокрая вся, видно, воды отошли. Рожаю я, господин мой. Я сейчас… служанку кликну… а та повитуху позовет… Ой!

— Да лежи, не вставай! Я сам! — я вскочил, оставив собственную жену в полном недоумении.

— Не надо! — резко оборвала меня Креуса и крикнула. — Алуна! Гания!

Она права. Царю бегать для того, чтобы звать служанку — это что-то из разряда невозможного. Примерно, как президенту страны за пивом для личного водителя мотнуться. Тут и так не принято спать с женами в тягости, но Креусе, месяцами живущей без мужа, захотелось почувствовать теплый бок рядом, и я не смог ей отказать. В гаремах восточных владык заведено так, что рабы всегда находятся под рукой, даже в спальне. Вдруг царственной чете вина захочется в разгар утех, или в жару кто-то должен будет опахалом помахать. И тогда служанка сбегает за водой с вином, а крепкий раб из рожденных во дворце доставит разгоряченным телам немного приятной прохлады. А почему нет? Рабов ведь не стесняется никто. Они же не люди, а что-то вроде говорящей козы.

Только вот я, искалеченный комсомольским прошлым, таких высот в рабовладении пока не достиг, а потому посторонних в спальне не терпел. Служанки сидели за дверью, в соседней комнате, раскладывая вчерашнюю работу. Креуса ни на день не бросала ткацкий станок. Услышав крик госпожи, две тетки, привезенные еще из Трои, кинулись в комнату и закудахтали, окутав мою жену своей заботой. А я, постояв пару минут для важности, удалился. Толку от меня все равно никакого. Тут модных тенденций не придерживаются, и роды почитают таинством, мужам недоступным. Я с этим полностью согласен.

— Калхаса позови, — бросил я служанке, попавшейся на пути, и та убежала, шлепая по полу босыми пятками.

М-да, дворец мой на дворец непохож вовсе. Нужно челядь набирать, которая должна будет ограждать меня от общения с низшими. Селить ее уже некуда, да и не хочется что-то. И так жизнь одинокая стала. Даже поболтать не с кем. С Креусой говорить не о чем, кроме домашних дел, а умница Феано дичится меня, и лишь в нечастые ночи обливает короткими потоками беззвучной страсти. Она совершенно явно, до дрожи в коленях боится мою жену, но при этом испытывает к ней совершенно искреннее почтение. Не пойму я этих баб, сложно с ними.

Здесь есть толковые мальчишки из школы, Филон с сыновьями, Анхер и Калхас, но и тут дистанция сродни пропасти. Поговорить с этими людьми я не могу. Они либо внимают мне, жадно ловя каждое слово, либо скупо отвечают на вопросы. На войну хочу! Надоело все!

— Государь, звали? — Калхас поклонился и вопросительно уставился на меня.

— Раздели со мной хлеб, — сказал я, и тот робко присел за стол, отломив кусок лепешки. Положить ее в рот он забыл.

— Как твои успехи в учебе? — спросил я его.

— Читать выучился и считать, государь, — ответил тот, сверля меня взглядом.

— Пора пришла узнать, для чего ты здесь, — сказал я ему, и Калхас сделал стойку не хуже охотничьей собаки. Данный вопрос его давно мучил, а я все делал загадочный вид, изучая этого странного мужика. Он и впрямь неуживчив и склочен, но только там, где видел какую-то несправедливость. Бывают такие люди, любящие искать правду даже тогда, когда их об этом не просят. Вот он как раз из таких. Мужиком Калхас оказался на редкость порядочным и справедливым, а что характер до крайности неприятный, ну, так я ему не жена. У него, кстати, семьи нет. Жена его когда-то давно в родах умерла, а новой он так и не взял.

— Ты видел тот свод обычаев и законов, что Филон собрал? — спросил я его.

— Видел, государь, — оживился Калхас. — Я бы добавил кое-что. В наших землях, к примеру, блудных жен камнями не бьют. Это личным делом мужа считается. А вот вора, в доме пойманного, хозяин невозбранно убить может.

— Должность твоя будет называться «Око государево», — сказал я ему. — Судья, несущий мою справедливость дальним землям. Защитник обиженных, вдов и сирот. Защитник тех, кого незаконно в рабство обратили, или у кого имущество отняли. Оку государеву любой сможет жалобу принести, невзирая на то, сколько у него коров и земли.

— Хорош я буду судья, — расстроенно хмыкнул Калхас, когда осознал масштаб задачи. — Плешивый, как колено, и глаза нет. Да у любого раба волос на голове больше. Люди считают, что боги наделяют красотой сообразно тому, что у человека в душе. Смеяться будут над таким вельможей, господин.

— А это решаемо, — ответил я. — Голову ты бритвой выскоблишь и станешь на египетского жреца похож. А глаз… Вот, смотри!

Я встал, подошел к столику, на который было наброшено полотно, и откинул ткань. Бронзовый шлем с витыми бараньими рогами и маской демона, почти полностью закрывающей лицо, до верхней губы. Так ничто не помешает говорить. На месте правого глаза — отполированная стеклянная линза, придающая маске совершенно потусторонний вид. И все это, включая рога, покрыто слоем позолоты. Жутковатая штуковина получилась, откровенно говоря. Одна служанка из юных даже оконфузилась, когда меня в таком виде узрела. В общем, если требуется произвести впечатление на неграмотное податное население — это именно то, что нужно. Коллективные обмороки и потоки правдивых показаний обеспечены. Особенно когда пустим слух, что через хрустальный глаз на подсудимого смотрит сам бог.

— Ну, как тебе? — спросил его я, надев на голову это чудо промышленной кооперации. — Только не говори, что плохо. Ты даже не представляешь, сколько мастеров над ним трудилось, и сколько я за него отдал серебра.

— Это что… мне? — неверяще смотрел на меня Калхас. — Я в таком буду твою волю нести, царь? Да я… да…

— Примерь, — снял я шлем и протянул отполированное до блеска бронзовое зеркало, на время конфискованное у жены. Ей оно пока ни к чему.

Калхас трясущимися руками нацепил шлем на шишковатую башку, украшенную десятком волосинок, и уставился в зеркало.

— Они все обделаются, государь, — с чувством глубочайшего удовлетворения произнес он через несколько минут.

Долго же он возился. Морской бог свидетель, моя жена с примеркой нового платья справляется намного быстрее.

— А нам только того и надо, — уверил я его. — Так что, принимаешь мою службу?

— Принимаю, государь, — торжественно ответил Калхас. — И клянусь, что службу твою буду править честно и справедливо. Ничто от моих глаз не укроется.

— Пока будешь один, — сказал я ему. — Потом понадобятся помощники.

— Из знати взять некого, — скривился Калхас, который всех учеников школы помнил поименно.

— Так возьмем не из знати, — пожал я плечами. — И всегда будем брать не из знати. Из самых бедных возьмем. Из тех, кто не предаст того, кто его накормит. И унаследовать эту службу будет нельзя. Только получить как награду за праведную жизнь.

— Я вина выпью, государь, — дрогнувшим голосом сказал Калхас и плеснул себе кубок. — Нехорошо мне что-то. Небывалое дело ты затеял. Благородные на дыбы встанут. Чтобы какой-то босяк эвпатрида с множеством знатных предков судил! Да от начала веков не бывало такого.

— Эвпатридов, скорее всего, сам буду судить, — тут мне пришлось урезать осетра. — Только сначала определим, что такое знать. Сколько у нее должно быть земли и скота, чтобы она знатью называлась. А то всякая горластая шваль будет себя потомком бога Посейдона объявлять. А у меня на них всех просто времени нет.

— Это дело, государь, — весело оскалился Калхас. — Надо каждую семью записать, и их имена в камне высечь. Тогда никто себя благородным не объявит.

— Так и поступим, — кивнул я. — На столбе высечем у храма Посейдона. Столбовые будут, хм… Ты уходишь сразу же, как только море откроется. Для начала Милос, Парос и Наксос возьмешь. Получишь жезл, знак своей власти, а басилеев и архонтов я предупрежу.

— На Милосе великая госпожа, царица Гекуба живет, — прозрачно намекнул Калхас. — Как там быть?

— Как везде, — жестко предупредил его я. — Она не хозяйка там. Она в гостях. Ей тот остров в кормление дали, но размер подати определен мной. И изменить его никто не может. Даже царица.

— Понял, — проглотил тугой комок Калхас. — Все исполню, государь. Только вот что делать, если в писаном законе не будет того, что мне судить придется?

— Тогда сердце свое слушай, — развел я руками. — Судья руководствуется не только буквой закона, но и его духом. Я потому-то именно тебя на эту службу избрал. Только когда решение вынесешь, запиши его. Мы обсудим и подумаем, добавить его в новый закон или нет.

— Угу, — Калхас задумался и поклонился в пояс. — Все понял, государь. Духом руководствуется, ишь ты… Нипочем бы не догадался…

Когда он ушел, в мои покои заглянула Кассандра, единственный человек, с которым я ощущал хоть какое-то родство душ. Она и впрямь была не от мира сего, а невзгоды еще и надломили девушку, заставив уйти глубоко в себя. Я ее иногда по целой неделе не видел. Кассандра в такие дни сидела в своей комнатушке и ткала в одиночестве. Она наотрез отказалась ехать на Милос в компании сестер и жен покойных братьев. Она не выносила общества этого бабья. Царевне пришлось нелегко, и все же она понемногу оттаивала, приходя в себя после пережитого. На ее лицо возвращались краски, и она снова начала наряжаться и покупать на рынке украшения и ароматные масла.

— Разреши войти, государь?

— Проходи, конечно, — рассеянно кивнул я, укрывая полотном страхолюдный образ будущего прокурора и судьи. — Вина налить?

— Я сама.

Надо же. Она не боится меня, и уже не стесняется ничуть, пользуясь обширными правами свояченицы. Она решила остаться в моем доме и наотрез отказалась выходить замуж. Двое ее женихов погибли за недолгую осаду Трои, а первое близкое знакомство с мужчиной оказалось, скажем так, не слишком приятным. Она даже слышать не хочет о том, чтобы стать чьей-то женой, увидев в произошедшем волю богов. Ее брат-близнец холост, он тоже приплыл сюда и теперь мечтает стать жрецом в Храме Поседао. Вот и Кассандра хочет себе такой судьбы.

— Ты скоро уходишь в Милаванду? — спросила она как бы невзначай.

— Да, — кивнул я. — А потом пойду с войском на Кипр. Я хочу взять Энгоми. Сифнос стал слишком тесен для нас.

— Ты хочешь подмять под себя медь, — задумчиво протянула Кассандра. — А что будет с теми басилеями, что живут там сейчас?

— Да плевать мне на них, — недоуменно посмотрел я на нее. — Я возьму Кипр себе. Весь! А они могут плыть куда глаза глядят.

— Мне кажется, их глаза будут глядеть в сторону Египта, — внимательно посмотрела на меня Кассандра. — На Кипре поселились тысячи мужей, которые уже обзавелись женами и детьми. Им нужно место для жизни. Египет — наилучший выход и для нас, и для них. Там они или погибнут, или найдут то, что хотят.

— Возможно, Египет, — кивнул я. — Я не стану им этого запрещать.

Эпической битвы в Дельте Нила тут еще не было, а поплыли «народы моря» туда именно с севера. Разноязыкую орду, скопившуюся на острове и в городах Ханаана, выплеснуло чудовищной волной, которая едва не смыла Египет. Древняя страна устояла, но надломилась так, что пришла в полнейший упадок, а потом покорялась абсолютно всем, кто бы туда ни приходил. Даже тем, кого сейчас считают дикарями — ливийским берберам и суданским кушитам.

— Они пойдут в Египет, — продолжила свою мысль Кассандра, — а в это время там будут наши купцы. Представляешь, как будет обидно потерять целый караван с зерном и золотом.

— Проклятье! — остолбенел я, осознав эту простую мысль. — Я твой должник, сестрица. Как-то не подумал…

— Обращайся, — с притворной важностью произнесла Кассандра и улыбнулась, показав задорные ямочки на щеках, впервые за очень долгое время.

— Чего ты хочешь? — спросил я ее прямо. — Я ведь знаю, что болтать с другими женщинами дворца и ткать ты не любишь. Знаю, что уже выучила буквы и научилась читать. Чего ищет твоя душа, Кассандра? Подумай и попроси. Я могу дать тебе это.

— Моя душа ищет знаний, — абсолютно серьезно посмотрела она на меня. — Я хочу слышать новое. Хочу узнавать людей и решать, как они поступят потом. Хочу разгадывать их скрытые мысли и самые потаенные желания.

— Будешь делать это для меня? — спросил я ее. — Для тебя тайн не будет.

— Только если не станешь выставлять меня полной дурой, как это делал отец, — задумчиво наклонила она голову, украшенную короной из затейливо уложенных кос.

— Только если не будешь болтать по всем углам, как ты это делала в Трое, — в тон ей ответил я. — Твои мысли должен буду слышать только я.

— Годится, — легко согласилась она. — Я уже устала от того, что все шепчутся за моей спиной и показывают пальцем, словно я полоумная.

— Тогда жду от тебя донесений с каждым кораблем, — совершенно серьезно произнес я. — А если я во дворце, то раз в неделю. Сразу после дня, посвященного богу Солнца. Надеюсь, ты не думала, что будешь радовать меня своими умозаключениями, когда тебе это в голову взбредет? Я всегда считал тебя неглупым человеком.

Судя по ее изумленному лицу, именно так она и думала. Кассандра рассчитывала жить в свое удовольствие, болтаться по рынкам, без счета тратя мое серебро на всякое барахло, и раз в пятилетку делать умопомрачительно точный прогноз, сведя воедино услышанные сплетни и болтовню матросов в порту. Да черта с два!

— Но как я смогу? — растерялась она.

— Очень просто, — ответил я. — Мы обяжем всех тамкаров отчитываться тебе после каждого рейса. Ты будешь расспрашивать их обо всем, не упуская ни малейшей мелочи. И тебе будет дано право наделять их поручениями, что именно нужно узнать в следующий раз. Тебе будут докладывать из харчевни в порту, а еще рекомендую познакомиться с веселыми вдовушками, продающими свою любовь за обол.

— Мне общаться с этими отбросами? — с гадливостью на лице посмотрела на меня Кассандра. Да, тут я малость перегнул палку. Все же царевна.

— Отбросов нет, сестрица, — развел я руками. — Есть кадры.

— Кадры? — она наморщила лоб. — Это еще что такое?

— Или, лучше сказать, полезные люди, — поправился я. — Служанку толковую к ним пошлешь. И вот еще что! Ни одна новость не может быть принята на веру, если ее принес один человек. Все, что попадает ко мне, должно быть перепроверено. А если весть слишком важна, то ты говоришь, что это слух, и что пока не ручаешься за его достоверность. Поняла, сестрица?

— Поняла! — Кассандра посмотрела на меня как-то странно, а потом выдавила из себя. — Знаешь, кого ты напоминаешь мне сейчас? Батюшку покойного. Он именно так всегда и говорил. Жаль только, к концу жизни сильно ошибся. Не поверил мне.

— Государь, — Филон просунул голову в дверь. — Царица почтительно просит вас прийти к ней. Родила она.

— Пошли, Кассандра! — вскочил я.

Измученная родами Креуса, бледная, и искусанными губами, лежала в душной комнатушке, где кислорода, по-моему, не осталось вовсе. Окошки, и без того крошечные, заткнули тряпками, а тяжелый чад от тлеющих жаровен живо напомнил мне сауну. Жена смотрела на меня виновато и, по-моему, даже плакала только что.

— Все хорошо, царица? — спросил я ее, присев рядом. — Где ребенок-то мой?

— Унесли, — голос Креусы дрогнул, а по щеке прокатилась одинокая слеза. — Прости меня, господин мой. Не вышло у меня ничего. Я в следующий раз лучше свой долг исполню.

— Да что случилось-то? — не выдержал я. — Кого ты родила? Ребенок здоров? Почему унесли?

— Здоров, — отвернулась Креуса, стыдливо смахивая слезу. — Дочь я родила. Прости! Прости! Я еще много крепких сыновей тебе рожу. Клянусь! Не получила я благословения Великой Матери. Видно, малы мои жертвы были.

— У меня дочь? — не на шутку обрадовался я. — Так это же хорошо!

— Как хорошо? — непонимающе посмотрела на меня жена. — Дочь — это плохо! Долг царицы — сыновей-воинов рожать своему господину. Дочерей пусть рожают наложницы.

— Слушай, — поморщился я, — ты думай, как знаешь, а я рад. Я всегда дочь хотел.

— Да как же так! — Креуса, мир которой только что рухнул, совершенно растерялась.

— Да вот так! — пояснил я и повернулся к рабыням. — Бегом! Несите сюда мою дочь. И окна раскупорьте. Тут дышать нечем.

— Я сейчас! — Креуса начала подниматься с ложа, но я прижал ее к подушке.

— Ты с ума сошла! Лежать нужно пару дней. Кровью истечешь! Лед бы приложить, да где бы его тут взять…

— Да как же… — в очередной раз Креуса посмотрела на меня с тупым недоумением. Она не понимала, что происходит. Да и остальные не понимали тоже. В родах умирало несметное количество женщин, особенно тринадцатилетних девчушек, которых сбывали с рук сразу же как только они начинали ронять свою первую кровь. И это считалось делом более чем обычным.

— Елки-палки, — покачал я головой. — Как все запущено-то. Ни асептики, ни антисептики. Мне Рапану врача из Египта обещал, да что-то все никак. Дикое время! Вот ведь угораздило меня. И этим придется заняться.

— Вот, господин! — рабыня протянула мне крошечный красный комочек, замотанный в полотно.

Я взял дочь на руки, подержал немного и передал ее Креусе, которая тут же приложила ее к груди.

— Как же нам ее назвать? — задумался я.

— Как будет угодно моему господину, — в первый раз за сегодня улыбнулась Креуса. — Ей любое имя подойдет. Она ведь дочь прославленного отца.

— Дочь прославленного отца… Или слава отца…что-то знакомое, — я перевел эту фразу на ахейский. — Ну, конечно же! Клеопатра! Я назову тебя Клеопатрой, дочь моя.

Глава 4

Год 2 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1174 года до н.э. Сифнос.

— Не Парфенон, но сойдет!

Это была первая мысль, что пришла мне в голову, когда все леса с храма были сняты, а на кровлю уложен последний лист свинца. У меня железа мало, а вот этого металла как дерьма за баней. Его вместе с серебром выплавляют.

Приземистый, тяжеловесный храм был слегка похож на классические образцы, но именно что похож. Ему недоставало той ажурной легкости, устремленной к небу, что получалась у более поздних греков. Да и крошечный он, едва ли метров на сто квадратных, если вычесть колоннаду. Потому-то и управились так быстро. Сотни людей трудились здесь бесплатно, приходя известку мешать и таскать камень, оставив мастерам лишь тонкую работу. Они хотели прикоснуться к великому, вкусив божественной благодати.

И вроде бы ничего особенного, а с другой стороны, тут и такого ни у кого нет, а потому стоявший рядом со мной Анхер раздувался от гордости и имел на это полное право. Это он привнес в архитектуру святилища египетские мотивы, сделав здание чуть более основательным и кряжистым, чем мне бы хотелось. Нет, храм по-своему даже красив. Он, вынесенный на каменный язык узкого мыса, обнимающего гавань, внушает немалый трепет. Храм прекрасно виден с моря. Это ведь дом бога. Сам Посейдон-Поседао живет здесь. Тот, кто не верит, может пришвартоваться в порту, заплатить пошлину, расторговаться на рынке, потому что без сифносской монеты здесь делать нечего, а потом зайти в храм и убедиться в этом лично.

Бог моря сидит в огромном кресле, с трезубцем в руке, и смотрит на ничтожного просителя ярко-голубыми глазами, сделанными из афганского лазурита. Глаза получились пронзительные и жуткие, великолепно сочетающиеся с устрашающим выражением лица. Очень знакомого лица, кстати. М-да… Даже меня пробрало, если честно, а что уж говорить про местных, испокон веков поклоняющихся ручьям, деревьям и камням особенно затейливой формы. Такая персонификация божества здесь в новинку, ведь ни на островах, ни в материковой Греции храмов нет. И жрецов нет. Не по карману нашей чахлой экономике содержать дармоедов, и по совместительству конкурентов за власть над умами. Богам тут молятся у каменных жертвенников, а жрецами считаются цари. И даже у жертвы предусмотрительно вырезается только бедро, а остальное съедается. Люди считают, что богу этого достаточно. Рачительный подход, ничего не скажешь.

— Награжу тебя, — повернулся я к Анхеру и ткнул в стену справа от входа. — Вот здесь высеки имена всех мастеров, кто храм строил, а в самом низу — имена горожан, которые помогали вам едой и трудом.

— Можно? — восторженно посмотрел на меня Анхер. — Мне будет дозволено на доме бога свое имя начертать?

— Я же тебе говорил, что ты будешь знаменит, как Имхотеп, — с самым серьезным лицом произнес я, зная, что этот парень немедля притащит к стене свою Нефрет, а та, не умея читать, будет гладить высеченные в камне буквы и восторженно смотреть на своего мужа.

— Великое дело сделано, — негромко произнес Гелен, который несколько месяцев из этого храма вообще не выходил. Он, наплевав на свой статус, таскал камень и подавал мастерам воду, проникшись грандиозностью замысла.

— Видение мне было, — негромко произнес я. — Бог Посейдон, повелевающий морем, открыл мне во сне, что в Аид люди после смерти не просто так попадают.

— А как? — жадно спросил Гелен, который даже рот приоткрыл, снедаемый любопытством.

— Понимаешь, братец, — увлек я его за локоть подальше от посторонних ушей. — Аид — он не таков, как мы его представляем. Мы вот считаем, что в подземном мире тоскливо и жутко, а это не так. Великие боги не могут хороших и дурных людей в одном месте после смерти собрать. Хорошим людям обеспечено доброе посмертие, а дурным — муки. Элизий — вот то место, куда попадут те, кто ведет праведную жизнь.

Я процитировал классика, с огромным трудом выковырнув из завалов памяти давно забытые строки. Кто бы знал, чего мне это стоило. Кое-что я, кажется, сам дописал, компенсируя дыры в воспоминаниях.

— Там человека легчайшая жизнь ожидает.

Нет ни дождя там, ни снега, ни бурь не бывает жестоких.

Вечно там Океан бодрящим дыханьем Зефира

Веет с дующим свистом, чтоб людям прохладу доставить.

— О-о-! — Гелен смотрел на меня округлившимися глазами и жадно внимал.

— Здесь, за отечество кто, сражаясь, раны прияли,

Кто непорочны остались, жрецы в течение жизни,

Кто — благочестны, пророки, вещая достойное Феба,

Изобретеньям искусным кто жизнь свою посвятили,

Память оставили кто в других о себе по заслугам…

На этом мои воспоминания иссякли полностью, но Гелен был нокаутирован. Он замер, глядя куда-то поверх моей головы, и повторял строки, написанные Гесиодом и Вергилием, выучив их с первого раза и навсегда. Тут вообще память у людей куда лучше, чем у моих современников, что были не в состоянии запомнить номер телефона. Рассказать какой-нибудь эпос длиной в сутки для ахейца или лувийца просто раз плюнуть.

— А люди дурные и порочные попадают в Тартар, где их ждут вечные муки, — заговорщицким тоном продолжил я.

— А что надо сделать, чтобы попасть в Элизий? — жадно спросил Гелен.

— Ну, для начала, нужно выполнять кое-какие заповеди, — небрежно продолжил я. — Их немного, всего десять. Вот, послушай. Почитай отца твоего и мать твою. Люби своих детей превыше себя самого. Не убивай, если на тебя не нападают. Не прелюбодействуй. Не кради. Не лги. Не желай ничего чужого. Не обижай гостя и того, кого шторм выбросил на берег, потому что он тоже гость, посланный богами. Не обижай хозяев дома, давших тебе приют, ибо эти узы священны. И самое главное! Почитай законную власть, ибо она от богов.

— Не понял, — растерянно посмотрел на меня Гелен. — Вот выбросило море на берег корабль с сидонцами. Их теперь не убивать и не грабить, что ли?

— Нет, — покачал я головой. — Дать приют и помочь собрать товар. Убивать всех чужаков подряд нельзя.

— Мне бы присесть, государь!

Гелен, не найдя места, умостился прямо на основании колонны, видно, парня ноги перестали держать. Лицо его приняло отстраненное выражение. Он переваривал свалившееся на него знание, а я загибал пальцы, припоминая первые четыре заповеди. Да, они точно не подходят. И кумиров мы возводим, и богов всуе поминаем, и день субботний для нас полнейшая абстракция. В общем, я пока решил обойтись шестью старыми, добавив четыре от себя. Здесь с чужаками совсем беда. Они испокон веков законной добычей считаются. Потому-то и ходят караваны, вооруженные до зубов. Потому-то пропадает бесследно любой корабль, выброшенный на берег гневом Посейдона. А ведь это, между прочим, очень вредно для международной торговли.

Без крепчайшего клея религии собрать новую державу у меня не получится ни за что. Да и мерзкие обычаи хананеев с их человеческими жертвами и ритуальной проституцией мне откровенно противны. Тут уже попытались как-то раз на жертвеннике младенца задушить, так я утопить этого дурака из Бейрута приказал. Едва успел собственный приказ отменить. Не поняли бы люди, а финикийцы начали бы обходить Сифнос стороной, считая меня опасным сумасшедшим, не чтящим богов. Тоньше нужно действовать, деликатней. Начнем с малого.

— Бог будет мне откровения посылать, — сказал я. — У нас в головах, братец, большая путаница. И имена богов отличаются, и отвечают они порой за одно и тоже. Надо порядок навести.

— Как это? — непонимающе глянул на меня Гелен.

— А вот так, — заговорщицки посмотрел на него я. — Ты ведь понял уже, что наш Тешуб, вавилонский Адад и ахейский Диво — это одна и та же сущность? А угаритяне зачем-то нашего Посейдона Йамму называют. А в Газзате его чтят как Дагона. Порядок, братец, нужен, порядок! И в делах, и в богах. Одни боги выше стоят, другие ниже. Одни торговле покровительствуют, другие — земледельцам, третьи — морякам. Дивонус вот вообще за одно только виноделие отвечает. Хорошо устроился, правда?

— Я понял, — прошептал Гелен. — Как же я слеп был.

— Вот и займись этим, — похлопал я Гелена по плечу. — Я почему-то уверен, что ты как жрец Посейдона тоже от него откровения получать будешь. Только ты мне их сначала расскажи, чтобы путаницы не вышло.

— Ты мне предлагаешь это самому придумать? — изумленно посмотрел он на меня.

— С ума сошел? — возмутился я. — Стой тут и жди откровения. То, что нам с тобой в голову придет, и есть божье послание. Неужели ты считаешь, что человек способен на подобное без воли богов? Ты мне смотри, не богохульствуй тут!

Я так и оставил этого парня стоящим с раскрытым ртом. Он, сложив руки, смотрел в лазуритовые глаза Посейдона и что-то шептал. Видимо, просил откровений. У меня времени просто в обрез. Стройную систему почитания богов и привязанную к ней мораль нужно было создать еще вчера. Иначе на этих жертвенниках так и будут резать ягнят и жечь их мясо. Недалекие товарищи с Ближнего Востока продолжат душить своих первенцев, а их дочери — отдаваться кому попало, считая это благочестивым поступком. В этом точно ничего хорошего нет. У нас тут, между прочим, гонорея известна, а антибиотиков нет и не предвидится.

— Проклятье! — остановился я. — Забыл сказать ему, чтобы прекратил по печени гадать. Он же в своем желании узнать будущее все поголовье овец на острове изведет. Ладно, в следующий раз скажу.

* * *

В то же самое время. Микены.

Хеленэ возлежала на пиршественном ложе в мегароне, где теперь царил совсем другой человек. В ее руках серебряный кубок, где розовым багрянцем переливается разбавленное вино. Она приехала сюда, чтобы решить те вопросы, которые обычно надлежит решать мужам. Но только не в этом случае.

Менелай в Спарте крепил стены и завозил припасы, готовясь к скорой войне, но женское сердце подсказало басилейе, что все может повернуться совсем по-другому. Она приказала подать повозку, взяла десяток воинов и рабыню для услуг в дороге, и поехала в гости к сестре. Кто ей мог запретить? Менелай? Да он, когда весть о смерти брата получил, стал похож на побитую собаку. Не сдюжить ему против мощи микенского войска, а собрать басилеев оказалось не так-то просто. Нестор и аркадяне зимуют на Эвбее, а остальные виновато отводят глаза в сторону. У них тут теперь хорошая торговля с новым ванаксом Энеем. Серебряные драхмы за оливковое масло и шерстяное полотно рекой текут. Им войны без надобности.

Непонятна оказалась ситуация в Аргосе. Там почему-то насмерть разругались неразлучные друзья Диомед и Сфенел, а значит, и Аргос не пойдет биться с Эгисфом. Менелай остался совсем один и теперь походил на загнанного зверя. Не ест, не спит, только пьет, колотит слуг и насилует крестьянок, вымещая зло на бессловесной черни. А еще Феано сбежала вместе с единственным законным сыном, отчего отважный воин выл, словно раненый волк. Эти бабы решили его доконать. Пару раз, будучи пьян, он наведался в покои Хеленэ, не обращая внимание на ее робкое сопротивление. Просто попользовался ей и ушел, словно малую нужду справил. Вот рыдала тогда басилейя, вспоминая жаркие ночи в Трое. Попустили боги ей немного женского счастья, она его теперь вовек не забудет.

— Я, сестрица, в тягости сейчас, — нарушила затянувшееся молчание Клитемнестра. — Через стольких лет бесплодия благословила-таки богиня.

— Да? — Хеленэ так удивилась, что поставила кубок на столик. — Добрая весть, сестра. Надо жертвы Великой матери принести. В твоих-то летах дитя зачать. Повезло тебе.

— Значит, угодны мы богам, родственница, — со значением нажал на последнее слово Эгисф. — Ты ведь родственница нам?

— Конечно, — уверенно посмотрела на него Хеленэ. — И муж мой — родня тебе и по жене, и по отцу. Не забывай об этом, царь.

— Я-то не забыл, — протянул Эгисф, криво усмехаясь. — Да только не я на войну басилеев толкаю. Скажи, Хеленэ, он чего добивается этим? Мне уже несколько царей вести принесли, что муженек твой на мятеж их зовет.

— Он за кровь мстить хочет, — прямо посмотрела на него Хеленэ. — Ты брата его убил.

— Это я его убила, — лениво ответила царица, и лежащие рядом с ней Лаодика и Хрисотемида побледнели и спрятали глаза. — Я, сестрица, с мужа своего бывшего за кровь дочери взыскала. Он любимую мою девочку, как овцу зарезал. Могла бы, так еще раз зарубила бы его.

— Значит, все-таки не врут слухи, — неверяще смотрела на сестру Хеленэ. — Менелай мой с порога вестников погнал, когда ему это принесли. На тебя, Эгисф, думает.

— Нет, — царь покачал головой, украшенной легкой проседью. —. Я своего двоюродного брата похоронил с честью. Его тело в царской гробнице лежит, как и подобает потомку великого рода. Пусть мой двоюродный брат Менелай приедет ко мне. Я богом Диво клянусь, что не держу на него обиды. Слишком много крови в нашей семье. Мы преломим с ним хлеб и будем вечно жить в мире. А что касается Агамемнона, то это жена моя месть свершила за убитую дочь. Она в своем праве была.

— Так, на то воля богов! — непонимающе смотрела на них Хеленэ. — Или я не понимаю чего-то…

— Не понимаешь, сестра, — зло оскалилась Клитемнестра. — Та девка, что твоему мужу постель грела, дарданка… Она это. Она слух пустила, чтобы Агамемнон убоялся жертву принести и поход остановил. Очень ей понравилось царицей в Спарте быть.

— Вот оно чего… — едва смогла выдохнуть Хеленэ. — Но тогда и правда Менелаю с тобой, Эгисф, воевать незачем. В крови той виновница есть.

— Она к хозяину своему под крыло убежала, — зло ответила Клитемнестра. — К тому, которому с самого начала служила.

— Да быть не может того, — уверенно ответила Хеленэ. — Ее же силой в этот дом привезли. Она нить сучила на рабской половине. А то, что родня дальняя Энею оказалась, так это просто совпадение. Жила я в той Вилусе. Да она меньше Арголиды в два раза. Там, куда ни плюнь, в родню попадешь.

— Точно тебе говорю, сестра, — убежденно ответила Клитемнестра. — Кто в той войне выиграл? Менелай твой, на котором от ран места живого нет, или Эней? Кому теперь муженек мой новый служит? Кому все цари Ахайи кланяются? Кто боится земли убитых владык разделить и собственный скот вернуть? Да он в свой теменос четверть Пелопоннеса забрал, когда басилеев запада приказал перебить.

— Во-о-от оно ка-а-ак, — Хеленэ сопоставила то, что узнала сейчас, с тем, что слышала еще в Трое, и помрачнела. По всему выходит, что Эней и Агамемнона с Ифигенией погубил, и большую часть своей же собственной родни. Пока троянцы с данайцами насмерть резались, он в сторонке стоял, а потом победу забрал себе.

— Ну что, теперь поняла? — с видом полнейшего превосходства посмотрела на нее Клитемнестра.

— Теперь поняла, — кивнула Хеленэ. — А где Электра? Почему ее за столом нет?

— Она под замком, — зло скривила полные губы Клитемнестра. — На хлебе и воде посидит, пока в ум не войдет. Ей отец-негодяй дороже, чем убитая сестра.

— Ясно, — кивнула Хеленэ. — В Аргосе что происходит? Я ночевала там в усадьбе Сфенела, не стала в город подниматься. Думала на обратном пути к Эгиалее, Диомедовой жене, заехать в гости, поболтать.

— Она не Диомедова теперь, — прыснула в мощный кулак Клитемнестра. — Она Кометова.

— Не поняла.

Хеленэ глупо захлопала ресницами, переводя взгляд с сестры на Эгисфа. Она думала, что это какая-то шутка, но нет. Клитемнестра от души веселится, а глаза ее мужа серьезны, словно два камня. В них даже искорки веселья нет.

— Пока Диомед в походе был, его жена с Кометом сошлась, сыном Сфенела, — пояснил Эгисф. — И жили они хорошо, и торговля началась просто на загляденье, а тут ни с того ни с сего Диомед возвратился. Его уже и не ждал никто. Все надеялись, что его прибьют под Троей. Ан нет, уцелел.

— И что дальше было? — не верила своим ушам Хеленэ.

— Да прогнала его Эгиалея, — расхохоталась Клитемнестра. — Родню свою подбила, а те и проводили ее муженька с честью. Проваливай, сказали, бродяга этолийский, к себе. У нас тут законный род правит.

— А Сфенел как же? — Хеленэ неверяще переводила взгляд с одного на другую. — Они ведь сколько лет друзья.

— А Сфенел промолчал, — глумливо усмехнулась Клитемнестра. — Диомед друг ему, а Комет — сын. Получается, оба царства Аргоса за его детьми останутся. Вот так он забыл и про дружбу, и про то, как вместе с Диомедом кровь проливал. Власть, сестрица, она на всех не делится. Эгиалея — дочь законного царя. Аргос за нее горой стоит, как Спарта за тебя. Тем более сейчас, когда такая торговля пошла.

— А чем ей Диомед стал вдруг немил? Хорошо ведь жили, — растерялась Хеленэ, но тут захохотал даже Эгисф.

— Ой, насмешила! Я не могу! Живот порвется сейчас! — всхлипывал царь, утирая проступившие слезы. — Ну вот не тебе такие вопросы задавать! В Арголиде что, все бабы с ума посходили? Или еще остались те, что в разуме? У вас всех промеж ног зудит, что ли?

— Не равняй меня с блудницами! Я себе мужа по сердцу избрала и ему верность хранила, — хмуро ответила Хеленэ, которая больше не притронулась ни к вину, ни к еде.

Она не могла дождаться, когда, наконец, закончится этот проклятый ужин. Как только упала ночь, она пошла к Царскому Кругу, где лежат усопшие повелители Микен. Она будет молиться, чтобы свершилась ее месть. За Париса убитого, за погубленную жизнь, за постылые ласки ненавистного мужа. Ночь, близость мертвых и жертвы вином и хлебом, — этого должно хватить. Не так часто молят о милости Эрину, дочь Тьмы.

— Богиня, прошу тебя, — шептала Хеленэ, поливая вином камни царских гробниц. — Дай свершиться священной мести. Прими жертвы мои. А если мало тебе будет, то и саму жизнь мою забери. Ни к чему она мне теперь. В Аид сойду бестрепетно, и даже там счастливей буду, чем здесь. Может, хоть в царстве скорби с любимым увижусь.

Глава 5

Год 2 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Милаванда.

Я стоял на крепостной стене и разглядывал окрестности. Роскошное место, лучшее из всех, что я видел. Рядом отличная бухта, река Меандр, самая полноводная в Малой Азии, и множество горных ручьев, питающих город и поля. На берегу Латмийского залива, который через тысячу лет исчезнет под наносами ила, и стоит Милаванда, будущий великий и славный Милет. Сейчас этот город не впечатляет. Крепостца шагов в триста диаметром, плотно застроенная домами жителей, каждый из которых имел свой участок за пределами города. Тут не прокормиться ремеслом. Оно понемногу приходит в упадок, как и торговля.

Гавань Милаванды, которую прикрывает от моря цепочка островов, когда-то была полна кораблей, а теперь она почти пуста. Нет гостей из Угарита, Кносса, Пилоса, Навплиона и Хелоса. Незачем сюда плыть, ведь тончайшая нить торгового пути, что идет из этого порта через города Арцавы до самой Хаттусы и Каркемиша, оборвана навсегда. Чтобы соединить ее снова, нужно воссоздать державу хеттов, а дикарей мушков и каска, опустошающих центр полуострова, истребить или загнать назад в горы. Некому это сделать, а я и мысли такой не имею. Пусть князья, разорвавшие на куски страну Хатти, сами с этим разбираются. У меня нет на это ни сил, ни охоты, ни нужды. Есть и попроще торговые пути.

Море, которое раскинулось передо мной безбрежной синевой, чисто от парусов. Не сезон, да и мало сейчас на море купцов. Города Ханаана разгромлены почти все, а будущая Финикия только-только оживает. Вот еще растут конкуренты на мою голову. Торговцы из Тира, Арвада, Библа, Сидона и Бейрута еще покажут себя, но пока что они только пытаются выжить в море, кишащем хищниками. Великолепная гавань Милаванды приняла едва ли пару купеческих кораблей. Остальные, стоящие здесь — мои. Они ждут, когда их столкнут в воду и отправят в путь.

Порт окружают домишки бедноты, глинобитные и каменные. Чем ближе к холму акрополя, тем теснее стоят дома, тем они больше и зажиточней. Это Нижний город, заселенный, как и везде, простонародьем. Узкие кривые улочки, плоские крыши и стены без окон. Тут строятся точно так же, как и везде. Фундамент из камня, а остальное — из высушенного на солнце кирпича, перекрытого деревянными балками. Дома лепятся тесно, словно пчелиные соты. Они как будто ищут защиты друг у друга. Защиты от таких как мы, сильных и наглых, приходящих с моря.

Милаванде, как фактории цены нет. Плодородная земля, много воды и порт, соединявший Аххиявву с Хаттусой, все это сделало завоевание города владыками Микен вопросом предрешенным. Им требовался торговый форпост, и они его получили, захватив крошечный кусочек страны Арцава. Они не пошли вглубь. Им это было просто не нужно. И мне не нужно тоже.

— А место ведь отличное! — не покривил я душой. — Особенно на той стороне залива, где река.

— Земля там просто на загляденье, государь, — согласился Абарис, а стоявшие позади таксиархи поддержали его одобрительным гулом.

— Паренек со мной приехал, — ответил я. — Обучен хорошо. Будет писцом здешним. Он обмер земли проведет. Князька здешнего…?

— Зарезали, господин! — преданно посмотрел на меня командир лучников Хуварани. — И его самого, и семью под нож пустили. Как ты и велел.

— Хорошо, — кивнул я. — Надо бы архонта здесь назначить. Сотники раненые есть?

— Есть, — нахмурился Абарис. — Нелею из второй сотни левую руку покалечило. Не может со щитом биться.

— Его оставим, — кивнул я. — Он толковый. Дадим ему двести плетров земли и рабов в награду.

Я был собой горд неимоверно, потому что придумал, наконец, систему мер и весов. Плетр — это почти что родные, привычные десять соток, девятьсот пятьдесят квадратных метров. Если здесь этой мерой пользовались без малого тысячу лет, то значит, она была удобна.

— Плетров? — недоуменно посмотрели на меня командиры, не разделявшие моих восторгов. — Это еще что такое?

— А вы думали, я отдыхал всю зиму? — усмехнулся я. — Я думал! Плетр — это десять тысяч квадратных пусов(1). Полтора пуса — это локоть. Шестьсот пусов — стадий. Поняли?

— Нет! — дружно замотали головами таксиархи. — Пус — это же стопа!

— Во! — я показал им подошву сандалии. — С моей ноги мерку сняли. Она в храме Посейдона храниться будет. А от нее остальные величины будут происходить. Так поняли?

— Нет! — снова помотали головами командиры. — Почему наш Поседао стал Посейдоном? И самое главное, сколько земли Нелей получит?

— Та-а-ак! — возвел я очи горе, решив проигнорировать первый вопрос. — Ну, чтобы вы поняли. Вавилонский ику, которым хетты тоже землю считают, равен трем с половиной плетрам. Один ику упряжка быков может вспахать за день. Значит, Нелей получит шестьдесят ику. То есть надел, равный тому, что одна упряжка быков сможет вспахать за пять дюжин дней.

— О-о-о! — раскрыли рты таксиархи. — Так чего ты сразу не сказал, государь? Всю голову нам этими плетрами забил. Давай землю в ику считать! Так ведь любой дурак поймет. Прямо как мы сейчас.

— У нас дюжину таких ику называют «поле», — почесал голову родосец Пеллагон. — Богатым наделом считается. Только сам царь может столько земли пожаловать.

— А у нас кто сколько сможет у соседей отбить, тот стольким и владеет, — ухмыльнулся фракиец Сардок. — Цари пробуют порядок навести, да только без толку все.

— А нам нельзя вместо Нелея архонтами стать? — жадно посмотрели на меня командиры, и я даже растерялся. Елки-палки! Я ведь им ничего не дал! А так нельзя.

— Вы тоже свои наделы получите, — небрежно сказал я. — Думали, я про вас забыл? Четыреста плетров лучшей земли у хорошего ручья, с оливами и садом. И сто плетров земли похуже, под пастбище.

— Да-а! — заорали они в восторге, хлопая друг друга по плечам.

Теперь они уже ничего не имели против плетров. Воины поняли главное: они богатые люди, которым не грозит голодная смерть. Только вот условием богатства станет беспрекословная преданность лично мне. Любой, кто захватит Милаванду, отберет у них землю тут же.

— Это имение у вас будет, пока живы вы и ваши жены, — предупредил я их. — Дети пусть сами свою землю зарабатывают.

— Да и ладно, — легкомысленно согласились таксиархи, не понимая, что только что смогли изменить мир. — Пусть тоже попотеют.

Я возьму за основу порядки, которые сейчас приняты в Микенах и у хеттов, и немножко добавлю от себя. Вся земля будет считаться собственностью царя, а остальные станут ее арендовать. Даже гекветы, царские вельможи, и сельские общины. Свободной продажи земли, как в Вавилонии, мне даром не надо. Это неизбежно приведет к концентрации ее в руках определенных людей или храмов, как в Египте, где фараон просто нищий по сравнению со своими жрецами.

— У нас воинов увечных два десятка, государь, — сказал вдруг Абарис. — У кого рука, у кого нога… Что делать будем с ними?

— Кашеварами в войско возьмем, — не раздумывал я ни секунды, — и в обоз, с сохранением жалования. Как срок выслужат, дадим работу по силам в страже или в порту. И участки выделим, урожай с которых на их пропитание пойдет.

Грех так говорить, но увечный воин в это время — редкость невероятная. Тут люди или выздоравливают, или умирают, а калеки и вовсе не нужны никому. Считается, что они неугодны богам, раз не смогли ни победить, ни погибнуть с честью. Жуткая судьба у этих людей. А вот у меня их аж двадцать человек скопилось. Таких, кто жив остался, а сражаться не может.

— Бунт будет, государь, — отвел глаза в сторону Абарис. — Богатеи здешние нипочем своей земли не уступят.

— А с чего ты взял, что это их земля? — нехорошо так усмехнулся я. — Это теперь моя земля. Хора(2) Милаванды будет переделена. Я заберу в свой теменос пятую часть как военную добычу, еще пятую часть отдадим воинам, вышедшим в отставку, а остальное мои писцы разделят заново.

— Так чего стоим, благородные? — зло усмехнулся Абарис и повернулся к товарищам. — Нам было велено город сохранить, и мы его сохранили. Из мастеров ни одному даже юшку из носа не пустили. Ни одну бабу не тронули. Ты, государь, даже не представляешь, чего мне это стоило.Воинов здешних мы перебили, а семьи-то их здесь живут. И это они теперь нашу землю занимают.

— Продать их нужно, и подальше отсюда, — намекнул я. — Со мной тамкары приплыли. Они их на Родосе пристроят. У вас три дня… Потом мы уходим.

Жестоко? Возможно. Только вот пощадить детей элиты, перебитой при штурме, оставить им землю и скот… Да полным дураком надо быть. Они, пользуясь своим богатством, неизбежно будут мутить воду, интриговать и устраивать мятежи. Я не стану совершать такой ошибки. Вся элита в этой земле будет собрана из моих воинов. И я не позволю даже самым близким своим людям обрасти огромными земельными латифундиями. Их имения будут разбросаны по всей державе, за целостность которой они станут биться изо всех сил. Такой вот у меня хитрый план. Я спустился со стены, попав в мешанину узких улочек и тесно жмущихся друг к другу кирпичных домов, из которых уже тащили на улицу воющих баб и плачущих детей.

— Да что же я творю? — прошептали вдруг мои губы.

Неужели простая целесообразность и понимание того, что случится потом, убивает во мне человека? Наверное, да. Сердце сжимается от жалости, а я стою и не мешаю воинам делать их дело. Семьи здешней знати волокут в порт, к кораблям, их добро пойдет в общий котел и будет разделено по обычаю, а их земли попадут в мой личный теменос. И только я приму решение, кому и чем тут владеть. Такая вот начинается здесь жизнь, и совсем не факт, что она будет хуже прежней. Здесь можно пустить под запашку и сады куда больше земли, чем сейчас, ведь Меандр глубок и быстр. И это единственное место из всех моих владений, где можно поставить водяные колеса. А неописуемое множество ручьев в горах позволит разместить там мельницы и кузни с водяным приводом. Стоит ли жалеть несколько десятков баб с детьми ради такого? И я отвернулся, будучи не в силах совладать с болью в сердце, которое еще не успело окаменеть. Я завидую таким, как Абарис, Одиссей и Кноссо. Они уже родились с камнем в груди. Мне до них еще далеко.

Дворец местного царя оказался значительно больше и удобнее, чем тот, что был у меня на Сифносе, и я глубоко задумался. Я ведь так и не решил до конца, где именно осяду. С одной стороны, Милаванда — это плодородные земли и путь вглубь Азии, а с другой — на кой черт мне этот путь нужен? В этой самой Азии сейчас творится натуральный апокалипсис, в котором рубятся кочевники и мелкие княжества, на которые рассыпалась держава хеттов. Осесть на Кипре, конечно, куда выгодней и безопасней. Я планирую взять под контроль море, а Кипр — это то самое место, куда будут сходиться потоки товаров из Аххиявы, Финикии, Аравии, Египта и Вавилонии. И медь! Медь всему голова. В окрестностях Энгоми чудовищно богатые рудники. Только вот плодородных долин на Кипре всего одна — Месаория, и она довольно засушлива.

Собственно, на весь огромный остров единственная нормальная река — Педиеос, на которой и стоит город Энгоми, но она превращается летом в едва заметный ручеек. Остальные и вовсе пересыхают. В общем, с точки зрения сельского хозяйства Кипр — слабое подобие Милаванды или Македонии, а о водяных колесах и мельницах придется забыть. Хотя… Римляне же как-то умудрялись снабжать города водой. Акведуки строили, трубопроводы прокладывали. Там ведь даже бани были. А я чем хуже? Я тоже баню хочу. Решено! На Кипр! А этот дворец пусть станет чем-то вроде областной администрации и резиденцией здешнего архонта. Бывший воин, выросший в хижине, сплетенной из лозы, это заслужил. Вот он, стоит передо мной и преданно поедает глазами. Я кивнул ему, сделав вид, что только что заметил.

Нелей, один из сотников фаланги, кисть которого после ранения почти не гнулась, склонил голову. Мужику и тридцати нет, а он покрыт шрамами с головы до пят. Вырезанные стрелы, след от удара копья, длинные рубцы от кинжала, а теперь вот камень раздробил кости на левой руке. Держать щит он больше не может, пальцы едва гнутся. Рядом с ним стоит юноша лет шестнадцати, сын гончара с Сифноса, отмеченный мной за цепкий ум и необыкновенную память. Его зовут Терон, что значит крепкий, выносливый. Но, вопреки имени, он не крепок и не вынослив. Напротив, он щуплый и худой до того, что даже сытная кормежка в школе не смогла этого исправить. Я хотел его наставником сделать, но растущая держава требует грамотных людей. И верных, таких, как он. Терон, не раздумывая, присягнул Морскому богу, навсегда попрощался с родными и сел на мой корабль. Теперь тут его дом. Или там, где я ему прикажу.

— Итак, — сказал я. — Ты, Нелей. Я оставлю тебе сотню воинов. Мало, знаю. Остальных наберешь на месте. И не из воинских семей. Бери пастухов, беженцев с востока и даже беглых рабов. Мне все равно, кого ты возьмешь, лишь бы яйца имели. Твоя личная сотня станет получать жалование серебром, остальным за службу дадим землю. Пять сотен пока будет достаточно. Как только наберешь воинов, начнешь передел земли. Ты, Терон, за это отвечаешь. Земли будем выделять только общинам. Разбить всю хору на дамосы(3) и закрепить их границы. Владения покойного царя, храмов и знати переходят в мой теменос. Воинов селите вокруг города. Если кого-то придется согнать для этого с земли — сгоните, но отправьте в какую-нибудь деревню, чтобы с голоду не помер. Если горожанин не занимается ремеслом и не нужен здесь — выселяйте его в Нижний город. Оставьте за стеной здесь только лучших мастеров, купцов и воинов.

— Завоет народец, государь! — смело взглянул на меня новый архонт.

— Я же тебе сказал, воинов сначала набери, — усмехнулся я. — И тогда плевать на их вой. Помни, что здесь потом отставники из войска жить будут. Для них пятую часть земли нужно застолбить. Ее заселите рабами-арендаторами. Их вам привезут мои тамкары.

— Как это? — не поняли мои чиновники. — Так рабами или арендаторами?

— Рабы мне невыгодны, — пояснил я. — Человек должен на себя работать и стремиться сделать как можно больше и лучше. Если у человека отнимать все, то и ему и трудиться незачем.

— Тогда это как бы не совсем раб получается, — почесал затылок Нелей.

— Колон, — подсказал я. — Такой человек называется колон. Он будет арендовать землю и отдавать половину урожая. Свободные крестьяне будут отдавать четверть. Вопросы?

— Много вопросов, господин, — несмело улыбнулся мой новый писец. — Я их даже на дощечке записал. Разрешите?

— Давай, — махнул я, а потом взглянул на Нелея, который несмело поднял руку. — Ты что-то хотел?

— Господин! — просительно посмотрел на меня архонт. — Жениться бы мне. Я тут вдовушку справную приглядел. Дозволите жениться-то?

— Не дозволю, — покачал я головой. — Приеду сюда через полгода. Если все дела будут в порядке, отдам тебе в жены дочь самого царя Париамы, а не какую-то там вдову. И приданое за нее хорошее получишь. Родней моей станешь по жене. Согласен?

— Да! — выкрикнул находящийся на грани обморока сотник. Про свою зазнобу он уже и думать забыл. Ну а что? Мне же нужно табун незамужних родственниц за перспективных людей пристроить, а такие связи здесь куда крепче, чем какая-то присяга.

Дел по горло. Нужно идти на Родос и в Угарит, пока стоит хорошая погода, а ведь за дверью ждет делегация местных купцов. Они тоже от меня чего-то хотят. Наверное, ждут справедливого суда, снижения податей и свободной торговли в Египте, Трое и Микенах. А вот фиг им! Это только для моих тамкаров. Придется пару часов слушать вопли и униженные просьбы, после чего мы с ними договоримся, и они перейдут в подчинение Купеческой гильдии, которую я хочу, наконец, устроить. У меня уже сил никаких нет вручную регулировать торговлю на огромных пространствах Великого Моря. Я занимаюсь этим на бегу, между делом, отдыхая дома после военных походов. Да и, откровенно говоря, разбираюсь я в этом на порядок хуже, чем Рапану и купцы из Угарита, осевшие на Сифносе.

Я отлично понимаю, что сшиваю на живую нитку совершенно разные земли, а государство мое рассыплется в прах после первого же дуновения ветерка. Чтобы этого не случилось, мне нужно закончить завоевания, остановиться и начать методичный, каждодневный труд правителя. Нужно выстраивать чиновничью вертикаль, истреблять пиратов, предложить заработок бывшим пиратам, сделать так, чтобы купцы могли заработать, не занимаясь пиратством. А еще нужно поселить в сознании людей крайне непривычную мысль, что пиратство — это не законный заработок на море, а преступление, за которое неизбежно последует жесткое наказание… Тьфу ты! На войну хочу. Там все куда проще.

Пока без войны никак. Мне позарез нужен Кипр. Именно там будут сходиться все нити Царской дороги, которой я, как паутиной, опутаю весь обитаемый мир.

1 Пус (πούς) — стопа. Древнегреческая мера длины, которая иногда ошибочно называется футом. Аттический пус (а потом римский «пес») — 29,6 см, что соответствует 45-му размеру обуви.

2 Хора — земельные угодья античного полиса. В Милете хора составляла около 1000 квадратных километров, из которых только 10–15 процентов составляли леса и болота, а остальное входило в сельскохозяйственный оборот. Термин «хора» — явный анахронизм для этого времени, его ввел главный герой как элемент прогрессорства.

3 Дамос — сельская община микенского периода, подчиненная дворцу. Управлялась старостами-коретерами. В отличие от более поздней античной деревенской общины, которая называлась «кома», имела куда меньше прав и не являлась политической единицей. Дамосы обрабатывали землю, платили подати и давали людей на общественные работы. Как уже упоминалось, демократии античного извода в это время еще нет, и дамос — это земледельческая община, схожая по многим признакам с такими же общинами в Вавилонии и Египте.

Глава 6

В то же самое время. Вавилон.

Столица четырех сторон света, центр мира, где только и живут истинные люди, снова расцвел после десятилетий войн и неурядиц. Но вот расцвет этот был какой-то робкий и торопливый, похожий на пустыню после дождя. Песчаные барханы, впитавшие нежданную влагу, покрываются зеленью и цветами, а уже через пару недель на этом месте ветер вновь переносит тучи песка, словно и не было ничего. Великий царь Мардук-апла-иддин, который только что занял престол, по слухам, был юношей недалеким и слабым. И лишь милость могущественного родственника, эламского(1) царя-воина Шутрук-Наххунте, держала в равновесии мир Междуречья. И торговлю тоже держал он, контролируя поставки лазурита и олова с далекого востока. Мало стало и того, и другого, и цены сильно выросли, но пока что тонкие ручейки караванов шли сюда через Сузы, питая торговлю всей Вавилонии.

Война! Здесь будет большая война. Так сказал господин, а господину Кулли верил безоговорочно. Было ему видение у жертвенника Морского бога, что со смертью царя Мардук-аппла-иддина закончится недолгий период процветания. Ассирийцы, хищники севера, понемногу расправляющие крылья, и орды горцев с востока сметут Вавилон, и даже золотую статую бога Мардука увезут из священного храма Эсагила, погрузив все Междуречье в ужас и плач.

— Бр-р! Избавь бог Энлиль от такой напасти! — Кулли даже плечами передернул, словно ему было холодно. Хотя холодно ему вовсе не было. Погода стояла на редкость приятная, без иссушающей летней жары. Практичный купец бога Энлиля почитал превыше Мардука, ведь точно так же поступали цари-касситы(2). Никаких личных претензий у него к Мардуку не было, Кулли всего лишь подстраивался под реальную жизнь. Раз цари его почитают, то и ему не вредно будет. Впрочем, как и все торговцам, Кулли поклонялся богу Набу, дарующему свою милость купцам и грамотеям. Его храм Э-ур-ме-имина, «Дом, собирающий все судьбы», находился в самом центре Вавилона, неподалеку от царского дворца и Эсагилы. Кулли непременно зайдет туда, чтобы ученый жрец погадал ему по печени жертвенного барана. Верное дело! Так отец, дед и прадед поступали. Не будет счастья в дороге, если не узнать волю богов. Кулли очень удачно проскочил родной Сиппар, где его ждет не дождется любимая женушка и ее озверевшая от неслыханных убытков родня. Если Кулли хоть что-то понимал в почитании богов, то милосердные жрецы содрали с его второй половины все до сикля, включая проценты. А поскольку у нее таких денег точно нет, то пришлось раскошелиться тестю и его сыновьям.

— М-да, — поежился Кулли. — Удача на обратном пути мне точно не помешает.

Кулли вертел головой по сторонам, толкаясь среди торговцев и мастеров. Он подходил к прилавкам, смотрел товар и запоминал цены. Он придирчиво щупал ткани, груди юных рабынь и круги овечьего сыра. А еще прикидывал вес мешков с финиками. Лучше нет в дороге еды. Он прикупит обязательно несколько штук. Неплохи и здешние ковры. Шерсть из Хайясы сейчас поступает с трудом, зато баранов много в Ассирии, которая тащит сюда пряжу в огромных количествах. Кулли потом повезет отсюда ковры. Их тоже будут охотно брать, особенно в богатых домах на севере, где зимой холодно ногам даже на каменных полах дворцов.

Купец с головой окунулся в суету рынка, что раскинулся прямо на берегу Евфрата, аккурат у моста, за второй крепостной стеной. Сейчас все вокруг покрыто сочной зеленью, и он наслаждался каждым вдохом. Нет лучше времени, чем это, когда распустилась молодая листва. Он знал, что не пройдет и месяца, как иссушающая жара превратит все вокруг в желто-серую пустошь, плавающую в море солнечного огня. Тогда днем на рынке не будет ни души. Он оживет ближе к вечеру, когда спадет лютый дневной зной.

Кулли уже присмотрел, что будет брать. Этот поход должен стать пробным, господин не ждет от него особенной прибыли. Но вот Кулли по праву гордился собой. Синий камень, который господин называл лазуритом, и жемчуг из страны Дильмун(3) с лихвой перекроют затраты на поездку, если привезти их в Египет. Кулли взял с собой несколько мин золотых слитков, весом в сикль каждый. Места они занимают немного, и они всегда при нем, в поясе, которым туго обмотано его тщедушное тело. Постоянно при нем и охрана из пяти критян, обступивших хозяина со всех сторон. Совсем нелишне в такой толчее.

— Не помешает помолиться Иштар, — обратился Кулли к командиру своей стражи. — Мы давно в пути. А тебе, Унака-ан, обязательно нужно богине войны поклониться.

— Мне бы по бабам, — мрачно ответил тот. — И моим парням тоже…

— Ну а я тебя куда веду? — непонимающе посмотрел на него. — Мы идем в Дом Иштар, к северным воротам. Там баб столько, что глаза разбегаются.

Пыльная улица(4), застроенная тесно жмущимися друг к другу домишками, с каждым кварталом становилась все шире. Выше и роскошней становились дома, пока в кварталах Кадингирра и Эриду они не превратились в настоящие дворцы с колоннами, с львиными статуями у входов и цветущими садами, разбитыми на высоких террасах. Сам Мардук-аппла-иддин, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь Кар-Дуниаша, любимец Энлиля и Шамаша, жил неподалеку. Они идут правильно. Вот же ведь чудовищный зиккурат Этеменанки подпирает небо своей громадой. Храм Иштар недалеко от него, прямо у ворот, ведущих в родной Сиппар, будь он неладен.

— Эй, хозяин, — критянин потянул Кулли за локоть. — А почему в этом городе все двери красные?

— Чтобы злых духов отпугивать, — пояснил купец и устремился к приземистому зданию с колоннами, выложенными глазурованной плиткой.

Храм этот своего зиккурата не имел, но был почитаем всеми горожанами, ведь Иштар — покровительница города, дарующая любовь и новую жизнь. Двор Церемоний, выложенный кирпичом, вел в главный зал, где стоял жертвенник и бронзовая статуя. Вход туда охраняли фигуры львов и драконов-мухшушей. Кулли вошел и поклонился пугливо, боясь взглянуть в глаза Богини, сделанные из лазурита. Обнаженная фигура с птичьими лапами вместо ступней, и крылья, сложенные за спиной, пугали его не на шутку.

— Госпожа любви! Звезда утренняя! Та, что пробуждает страсть! Прими подношение мое! — пробормотал он и положил в массивный жертвенник несколько драхм. — Дай легкой дороги! Всели мужество в этих воинов!

— Так где тут бабы-то? — вывел его из состояния транса критянин Унака-ан, чье имя переводилось как «рожденный луной».

— А? — вздрогнул купец, который прилип взглядом к бесконечной синеве глаз богини любви. — Да вон там! — ткнул он в коридор, выходивший из зала, и со знанием дела пояснил. — Там жрицы живут, но могут и горожанки прийти. Они должны священную службу сослужить, прежде чем замуж выйти. У таких головы веревкой повязаны. Пока службу не сослужат, домой уйти не могут. Самые уродливые по году сидят, пока над ними не сжалится кто-нибудь. Гы-гы… Хотя… есть и такие, которые сюда каждую неделю бегают. Очень почитают богиню, их от священной службы просто за уши не оторвать.

— И что, таких замуж берут? — не поверили критяне.

— Берут, — пожал плечами Кулли. — Они тоже люди, и закон защищает их так же, как всех остальных. Правда, мне отец покойный такое наставление давал: «Не женись на проститутке, у которой мужей много, на Иштар-женщине, которая посвящена богу. Когда у тебя беда, она не поддержит тебя, когда у тебя спор, она будет насмешницей»(5).

— Блудливая баба есть блудливая баба. Все они такие, — понимающе покачали головами критяне, а потом выпучили глаза. — Эт-то еще что такое?

Кулли оглянулся и остолбенел. И впрямь, посмотреть было на что. В Вавилоне не приветствовали поклонение Иштар как богине войны, как это делали в Ассирии, но и публичных оргий, как в шумерском Уруке, не устраивали тоже. Южане превозносили Богиню превыше всех, и в почитании ее не знали ни удержу, ни меры. Просвещенные вавилонские цари боролись с их религиозным безумием, но пока получалось плохо.

— Богиня, прими мой дар! И службу мою прими!

Всклокоченный, худой мужик сбросил с себя набедренную повязку и надел женское платье. Он застыл, с восторгом глядя на статую, и затянул гимн, протягивая к ней руки.

— О Иштар, звезда утра, светлая, как огонь!

Ты — львица, никто не устоит перед тобой!

Ты — любовь, ты — война, ты — жизнь и смерть!

Его окружили евнухи, вышедшие из соседнего зала. Их обрюзгшие, одутловатые лица осветились радостными улыбками. Мужика взяли под руки и увели куда-то.

— Ты куда нас притащил? — процедил Унака-ан, который вдруг узнал, что здесь во имя богини можно и с мужиком переспать. Точнее, с тем, кто был когда-то мужиком. — Где нормальные бабы?

— Да в любой таверне за стеной! — крикнул в сердцах Кулли. — Я вас сюда привел, чтобы Богиня в боях удачи дала. А вы… Проваливайте отсюда, не гневите Госпожу битвы! На постоялом дворе встретимся.

— Пошли отсюда, парни, — презрительно сплюнул критянин, а Кулли пошел в узкий коридор, где увидел множество дверей, за каждой из которых его ждала прелестница, о которой он мечтал все долгие недели, что шел сюда от Угарита.

— Та-ак! — он, предвкушая веселье, открыл первую дверь и тут же закрыл ее, пытаясь сдержать биение сердца. — Нет! Это два кувшина вина надо выпить. Не меньше!

Он прошел дальше по коридору и открыл следующую дверь. Ее он тоже захлопнул, едва успев увернуться от жадной женской ручки, которая чуть было не схватила его за хитон и не втащила внутрь. Кулли привалился к двери спиной, и вовремя. На деревянное полотно посыпались яростные удары, а из комнаты раздались возмущенные вопли.

— Ты куда пошел? А ну, вернись, сволочь! Чтоб у тебя мужской корень отвалился! Чтоб засохло твое поле, а молния сожгла финиковые пальмы. Чтоб тебя никогда не пустили за медную стену(6)! Немедленно иди сюда, негодяй, и возьми меня! Открывай дверь, трус несчастный!

— Да провались ты, страхолюдина, — ответил ей Кулли, из последних сил держа дверь, которая содрогалась под могучими ударами. — Я не для того месяц по пескам шел, чтобы спать с той, кто будет потом сниться мне в кошмарах. Да я скорее демона Намтара возьму на ложе, чем тебя.

— Сын рабыни, не знающий своего отца! — надрывалась за дверью прелестница. — Чтоб боги отвернулись от тебя! Умри позорной смертью, и пусть твой дух вечно мучается на берегу священной реки Хубур! Пусть все семь ворот Подземного царства будут закрыты для тебя! Пусть лодочник Хумут-Табала бьет тебя своим веслом до скончания веков! Прямо по мужскому корню бьет, которого у тебя нет! Слышишь ты, мужеложец, подставляющий свой тощий зад за глоток пива!

— Да чтоб ты сдохла, негодная баба! — с трудом сохраняя достоинство, ответил ей Кулли. — Что я тебе сделал-то, чтобы таких проклятий удостоиться?

— Проклятий? — взвыли за дверью. — Да ты еще не слышал моих проклятий! Чтоб ты остался непогребенным, негодяй! Чтобы твой труп исклевали птицы, а душа превратилась в ненасытного демона-уттуку! Ты, выкидыш гиены, помесь эламского мула и скорпиона из западной пустыни! Мучиться тебе после смерти без загробных жертв! Жрать тебе в Подземном мире прах и глину, чумное ты отродье бога Нергала! Убей тебя Адад своей молнией! Чтоб твоё имя было забыто!

— А вот сейчас обидно было! — вскинулся Кулли.

Забвение после смерти — нет хуже судьбы для истово верующего вавилонянина. И нет хуже пожелания. Впрочем, напор на дверь ослаб, и за ней послышался жалобный плач.

— Сжалься надо мной, добрый господин, — услышал купец дрожащий голос, а потом за дверью раздались всхлипы. — Я же домой хочу! Третий месяц тут сижу. А меня жених ждет.

— Да мне твой жених должен теперь! — ухмыльнулся Кулли. — Он сам своего счастья не знает. Еще день проведет без лицезрения твоей красоты.

— У меня отец в лавке один, — слышал Кулли причитания за дверью. — А он старенький. Лавка-то на мне. Он думал, замуж меня выдаст, так хоть зять помогать будет. А я тут сижу и сижу-у, — причитания перешли в горький, полный душевной боли плач.

— А чем торгуете-то? — пустого любопытства ради спросил Кулли, который дверь не бросал, подозревая в происходящем коварный план по отвлечению его внимания. Видят боги, безутешная невеста возьмет его силой, навсегда растоптав мужскую гордость. Кулли по достоинству оценил мощь ее ударов, а потому в возможностях дамы за дверью не обманывался ничуть. Хрупкая девушка, истомленная священным служением, его в бараний рог согнет.

— Синий камень и олово, — ответила дама за дверью всхлипывая. — Еще медь есть.

— Откуда медь возите? — навострил уши Кулли.

— Раньше из страны Маган(7) братья возили, — ответила девушка, и слез в ее голосе не было слышно вовсе. Голос ее теперь деловит и сух, словно арамейская пустыня. — Но сейчас там меди мало стало, и дорогая она. Братья на восток ходят. Оттуда синий камень везут и олово. Медь по дороге в Сузах берут, там ее много.

— А какой дорогой они за оловом ходят? — вкрадчиво поинтересовался Кулли.

— А может тебе золота прямо в заплечный мешок отсыпать? — послышался насмешливый голос. — Ты, чужак, меня за полную дуру принял?

— А если я твоему отцу дешевой меди с Кипра привезу? — спросил ее Кулли. — А еще железных ножей, мотыг и наконечников копий?

— Любой объем возьмем, — не задумываясь, ответила девушка. — И доплатим тридцатую часть сверху, если ты только нам весь товар отдашь.

— Двадцатую! — азартно заявил Кулли. — И только вы с отцом получите весь груз. Оплата оловом и синим камнем!

— Договоримся, — ответила девушка за дверью после некоторого раздумья. — Надо твой товар смотреть. Железо сюда из Хайясы везут. Бывает, дрянь дрянью притащат, а не железо. Шлак прямо кусками отваливается.

— Козочка моя! — купец широко распахнул дверь в скромную каморку, где из мебели стояло только ложе, накрытое тощим тюфяком. — Дядя Кулли сейчас сделает из тебя благочестивую женщину, с которой не стыдно заключить брачный договор… Кстати, ты уже заключила договор?

— Еще бы! — презрительно фыркнула девушка, к которой Кулли не на шутку воспылал страстью. — Жених мой безродный, из приказчиков-мушкенов(8). Полной дурой надо быть, чтобы за такого без брачного договора выйти. Договор у меня, почтенный, на пяти табличках, и заверен, как должно. Там каждый моток ниток перечислен, что моим имуществом после развода останется. Я мужа в любой момент могу из дома выгнать, а вот если он со мной разведется, то такой штраф заплатит, что до следующего потопа отрабатывать будет. У меня к тому договору десять свидетелей из хороших родов имеются, да еще и царский писец-тупшарру свою печать приложил. Если муженек мой даже воздух испортит без разрешения, я его воронам скормлю, и в своем праве буду.

— Ах, какая женщина! Да где ты была всю мою жизнь? — восхитился купец, сердце которого растаяло как снег на весеннем солнце. Он видел снег и лед в горах Тавра.

— Видишь! А ты не хотел со мной на ложе лечь, — хмыкнула красота неописуемая. — Даже уговаривать пришлось.

— Так, — деловито произнес Кулли, бросая ей в подол несколько драхм. — Священное серебро Богине уплачено. Ложись! Делаем все по-быстрому и идем к твоему почтенному отцу, обсудим серьезные вопросы.

— Я же сказала, — усмехнулась девушка, неумело устраиваясь на ложе, — отец у меня старенький совсем, у него ноги больные. Серьезные дела со мной обсуждать будешь. Я в лавке дела веду.

А ведь она и не страшная совсем, — думал Кулли, любуясь крючковатым носом, совиными глазами и мышиными хвостиками там, где у нормальной женщины должны быть косы. — Моя-то стерва куда страшнее была. А ругается как! Просто хвалебный гимн Богине, а не ругань. Хороша-а!

Купец взгромоздился на девушку, задрал подол длинного платья и приступил к делу, не обращая внимания на ее ойканье. Да и зачем бы ему это? Славить Иштар — это не служанку трактирную оприходовать. Это дело благочестивое, к нему со всей ответственностью подойти нужно. И тут Кулли, не ожидая от себя ничего подобного, вдруг заявил.

— За меня замуж пойдешь? — он остановился в самый ответственный момент. — Я хорошего рода. Из авилумов Сиппара, не мушкен какой-нибудь.

— Может, имя мое сначала спросишь? — хмыкнула прелестница. — Продолжай, почтенный. Как свое дело закончишь, обсудим. Если у тебя нет ничего, то ты мне даром не нужен. У меня один нищий жених уже имеется, а второй мне ни к чему. Сикль к сиклю собираться должен. А если ты серебра заработать не можешь, то зачем мне свою достопочтенную кровь с твоей дурной мешать. Только уважаемых предков гневить глупостью.

— Какая женщина! — в очередной раз подумал Кулли, занявшись девушкой со всем своим нерастраченным пылом. Тертый, битый жизнью купец, кажется, влюбился как мальчишка, впервые в жизни. И он произнес фразу, которой сам от себя не только не ожидал, но даже и не подозревал, что вообще произнести ее способен.

— Я твоему жениху сам отступное выплачу.

— Так вот она какая, истинная любовь, — услышал он растерянный голос своей ненаглядной. — Благословила-таки богиня, дошли до нее мои молитвы. Ну, раз так, то согласна я замуж пойти. Может, познакомимся для начала…?

1 Элам — страна на юго-западе современного Ирана. Столица Сузы (совр. Шуш). В описываемое время находился на пике могущества.

2 Касситы — кочевое племя, жившее севернее Элама. Завоевали Вавилонию и стали ее воинской элитой.

3 Страна Дильмун — архипелаг Бахрейн. Рай в верованиях шумеров. Особенно богатых и знатных люди хоронили именно там. Также Дильмун — источник жемчуга. Там его и сейчас добывают.

4 Знаменитой Дороги Процессий, выложенной цветными кирпичами и окруженной мозаиками, в это время еще не было. Касситский Вавилон вовсе не был чудом архитектуры. Напротив, он был весьма незатейлив по сравнению с временами перед персидским завоеванием.

5 Наставление отца сыну, записанное на глиняной табличке. Ориентировочно 2200 год до н.э.

6 Вавилонский Подземный мир находился под плоской Землей. Его окружала медная стена с семью воротами и река смерти — Хубур. Там тоже, как и у греков, работал бессмертный перевозчик. Это было мрачное место, где грешники и праведники обитали вместе и питались прахом и глиной. Если родственники не приносили поминальные жертвы, то дух в загробном мире голодал. Цари, жрецы и богачи чувствовали там себя гораздо лучше простонародья.

7 Маган — современный Оман. Основным источником легкодоступной меди был именно он и территория эмирата Абу-Даби. К описываемому времени эти месторождения сильно истощились, как и месторождения олова в горах Тавра (Хеттское царство). Это усугубило кризисные явления, связанные с засухой.

8 Мушкены — неполноправные, но свободные жители Вавилонии. Полноправные мужи, авилумы, стояли выше по социальной лестнице.

Глава 7

Год 2 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Угарит.

Я ходил по великому когда-то городу, который стараниями жителей почти что расчистили от мусора и битого кирпича. На месте целых кварталов раскинулись пустыри, где горожане теперь пасли своих коз и разбили огороды. Небывалое дело там, где раньше ногу некуда было поставить. Тысяча человек теперь живет в Угарите вместо десяти тысяч, что находили себе здесь хлеб во времена расцвета.

Рапану, который шел рядом со мной, опустился вдруг на колени и начал гладить шершавый камень, торчащий из земли. Он плакал и бормотал что-то на родном языке. И даже таксиархи, люди, очерствевшие на войне, понимающе отвернулись. Нелегко видеть, как человек молится тому месту, где жили предки. Как будто сами не сожгли множество таких же домов. Купец застыл, молясь мертвым камням, а я просто ждал.

— Отстрой дом отца, — сказал я ему, и Рапану вытер слезы с круглой кошачьей физиономии и кивнул.

— Непременно отстрою, господин, — сказал он. — Там похоронен весь отцовский архив. Таблицы за последние сто лет. Там вся наша торговля, все долги и… — он махнул рукой. — Да кому теперь это нужно!

Усадьба купца Уртену, его отца, — археологическая сенсация моей старой реальности. Цены не было дому, в котором засыпало песком и кирпичом несметные богатства погибшей семьи и всю ее переписку.

— Не успели еще расчистить, господин, — угодливо поклонился мне здешний градоначальник. — Но сделаем немедленно! Все силы бросим!

— Даже не думайте, — зло взглянул на него Рапану. — Чтобы ни одна сволочь без меня не посмела к отцовскому дому подойти.

— Как скажете, почтенный, — равнодушно пожал плечами Аддуну, едва скрывая презрение к какому-то купчишке, который прикрывается милостью государя.

— Царский дворец восстановить нужно, — я разглядывал огромное строение, которое уныло смотрело на меня черными глазами выгоревших дверей.

— Непросто будет, господин, — осторожно посмотрел на меня бывший писец Аддуну. — Крыша выгорела вся, провалилась и засыпала черепицей покои. Стены кое-где от жара рассыпались в труху. Сделать можно, но уж очень дорого выйдет.

— Не дороже денег, — ответил я подумав. — Те помещения, что выгорели полностью, можно не восстанавливать. А вот казармы царской стражи почти целые стоят. Крышу поменяй и заселяй воинов. И вообще, у тебя есть другой способ мастерам работу дать? Нет? Вот и у меня нет. Если ты камнерезов, строителей и художников в крестьян превратишь, то новых уже не будет. Мастера творить должны, а не коз пасти и финики собирать. Понимаешь?

— Да, господин! Как прикажете, господин! — писец смотрел на меня беспредельно преданным и беспредельно же тупым взглядом.

Ему ни за что не понять, что именно тончайший слой ремесленной элиты, состоящий из талантливых гончаров, ювелиров, медников и стеклодувов, отличает эту эпоху от Темных Веков, наступление которых я так стараюсь предотвратить. Мастера сейчас разбросаны по деревням, не имея возможности прокормиться ремеслом, а я соберу их назад и дам им работу, восстанавливая ненужную роскошь дворцов. А там, глядишь, и моя скороспелая знать, богатеющая на глазах, потянется к прекрасному. А если не они, то их дети уж точно. Именно богачи являются потребителями тех товаров, что везут купцы по Великому морю. Не крестьяне же покупают слоновую кость, микенскую керамику, тирский пурпур и золотые египетские амулеты. Только потребление знати еще хоть как-то держит на плаву этот мир. Именно дуреющие от безделья богатые бабы, что трясутся от желания прикупить египетского льна и аравийских ароматных масел, заставляют течь караваны из одного конца мира в другой. Такой вот парадокс здешней экономики.

Думаете, смешно? Да не смешнее, чем активность китайцев во времена династии Тан, которые прикладывали немыслимые военные и политические усилия, чтобы пробить путь в Персию. Ведь именно оттуда везли хузму, лучшую краску для бровей, которой пользовались в гареме Сына Неба. Кому нужны постоянные скандалы в собственном доме? Да никому. А раз так, то лучше захватить Самарканд, чем терпеть постоянные бабские истерики. И ведь захватили, переместив Шелковый путь на север, подальше от земель, завоеванных арабами.

Вот поэтому я щедро рассыпаю вокруг себя драхмы и статеры, заставляя людей покупать, покупать и покупать. Иначе все, что я делаю, не имеет никакого смысла. Крошечные анклавы княжеств замкнутся в границах горных долин и будут жить натуральным хозяйством, как и случится совсем скоро, если остановить поток караванов, бороздящих просторы Великой Зелени.

— Лес просох? — спросил я, хотя и так знаю ответ. Кедровые доски, подготовленные еще прошлой зимой, уже вымочены в соленой воде лагуны и складированы в горах, где продуваются всеми ветрами. Их сложили неподалеку от верфей и охраняют немалой стражей. Это же драгоценность великая.

— Лес отличный, господин, — склонился Аддуну.

— Мастер Заккар-Илу вернется в Угарит, — сказал я. — И его люди тоже. Верфи восстановим уже в этом году.

— Да неужто! — просиял Аддуну, всплеснув руками, и я его прекрасно понимаю. Ведь не бессмысленная громада дворца оживит это место. Верфи! Именно верфи превратят этот Угарит в подобие того города, что стоял здесь раньше. А уж если пойдут караваны с востока… Тут еще больше народу будет жить, чем раньше.

— Пока новых домов не строить, — приказал я, отмечая мечтательность на его физиономии. Я ведь эту сволочь насквозь вижу. Он уже мысленно запустил свою руку в пухнущий от серебра городской бюджет.

— Вернусь с Кипра, — продолжил я, — разметим заново улицы. Собери пока всех мастеров, которых найдешь по округе. Пусть займутся дворцом. Кормить их будешь из казны.

— Слушаюсь, господин, — склонился тот, а потом на его лице появился ужас, так как над городом раздался щемящий душу перезвон колокола.

— Враг! — взвизгнул Аддуну. — На нас напали, господин!

— Нет, — покачал я головой. — Это не враг. Я тут жду кое-кого.

Местного градоначальника мы выгнали из собственного дома, потому что в Угарит заявилась целая эскадра, которая собиралась в критском Итане. И кого тут только нет! Даже злейшие враги пришли сюда вместе, наплевав на былые распри. По крайней мере, царь Кносса Идоменей преспокойно болтает с критянином Таласом, а Одиссей пьет рядом с Ойо, архонтом Китиры, которому не раз и не два обещал выпустить кишки и набить брюхо грязью. Тот, в свою очередь, обещал ему нечто похожее, отличаясь лишь в деталях.

Даже отряд с Родоса не смог отказаться от такой возможности и пошел с нами, когда мы остановились на острове, чтобы взять воды и зерна. Я тогда трезво оценил свои возможности и решил не связываться с царицей Поликсо. Боевая старуха обосновалась в крепости, стоявшей на столь неприступной скале, что туда никаким камнеметом не добить. Муж ее Тлеполем, сын Геракла, героически сложил голову под Троей, но запомнился потомкам совсем не этим. Это именно он влюбился в юного Тесея и склонил его к разврату, накормив здешним деликатесом — мясом колючей акулы. Впрочем, тут подобные отношения пока не в тренде, но за хорошую кормежку люди готовы еще и не на такое. Голод не тетка. Кстати, и эта династия пришлая, а потому сковырнуть ее не представляет ни малейшего труда. Тлеполем — приезжий из Аргоса, откуда бежал, убив кого-то по пьяному делу. Стандартная строка в биографии любого эпического героя. Да… А ведь Родос мне нужен не меньше Кипра. Это же неприступная крепость, ключ, запирающий весь восток Средиземного моря.

— Эвпатриды! — встал я, подняв кубок. — Я приветствую вас и благодарю за участие в нашем первом общем походе. Я уже говорил вам об условиях, но все же хочу напомнить. Все, что мы возьмем там, остается моим. Я выкуплю вашу добычу по честной цене и заплачу монетой: золотом и серебром. Вы убиваете только в битвах и только тех, кто поднял оружие. В чужие дома не заходим, крестьян для потехи не режем, баб не трогаем. Кому приспичит, это стоит обол. Скот не трогаем тоже. Обещаю, что из этого похода вы привезете небывалую добычу.

— Непривычно это, конечно, — хмыкнул Одиссей, нарушив молчание первым, — но я согласен. Надоело класть головы хороших парней за ношеные тряпки, орущих девок и битые горшки. Сифносское серебро в оплату меня устроит. Его и везти удобней.

— Прими в подарок кубок, из которого пьешь, мудрый царь Одиссей, — сделал я широкий жест, и тот даже задохнулся от восторга. Массивная серебряная штуковина, украшенная быками и колесницами, стоила немногим больше, чем весь его дворец за вычетом рабов и скотины.

У меня сегодня тяжелый вечер, который перейдет в тяжелую ночь и не менее тяжелое утро. Я буду много есть, много пить, говорить много пустых, но красивых слов, и дарить много подарков. Это и есть та самая работа правителя, которая так меня тяготит. Но избежать ее нельзя. И я поднял кубок снова, ведь царь Кносса Идоменей смотрит на меня ревниво. У него дома тоже не хватает хорошей посуды.

* * *

В то же самое время. Сифнос.

Кассандра прогуливалась по рынку, наслаждаясь здешним шумом и суетой. Горе и пережитый ужас понемногу отошли куда-то в сторону, будучи смытыми новыми впечатлениями, которые захлестнули ее подобно морской волне. Да и отсутствие матушки, которая более не прогрызала своими нравоучениями ее несчастную голову, тоже пошло царевне на пользу. Она совсем уже оправилась, и улыбка все чаще и чаще посещала ее круглое, словно луна, лицо. Она мало была похожа на сестрицу Креусу, но в одном они сходились: обе дочери Париамы до безумия полюбили выпечку с медом, отчего изрядно прибавили в нужных местах.

К невероятному удивлению сестер, Эней запретил подавать в их доме хлеб из муки, что мололи на каменных мельницах. Теперь зерно для царской семьи дробили в бронзовой ступе, а потом просеивали через мелкое сито. Когда Кассандра поинтересовалась, откуда такие причуды у воина, он выстроил в ряд десяток рабов от десяти до шестидесяти лет и приказал всем открыть рты.

— Видела? — спросил он. — Смотри, что каменная пыль с зубами делает.

Кассандра добросовестно осмотрела каждый рабский рот и ничего нового для себя не нашла. Обычное дело, когда с годами зубы стачиваются до корней. Она и не думала никогда, что это из-за каменных жерновов. Эней в очередной раз сделал простое сложным, и Кассандра, поразмыслив немного, хлеб вне дома есть перестала. Зубов было жалко до ужаса, их ведь лечить никто не умеет. Одна из жен отца даже к богам ушла, когда на месте сломанного зуба у нее какой-то гнойник образовался. Уж и пару быков в жертву Великой матери принесли, а все без толку. Умирала несчастная несколько месяцев, в невыносимых муках, к радости всего остального гарема.

Кассандра в своих походах на рынок одевалась нарочито просто и брала плетеную корзинку для всякой мелочи. И лишь мрачный, жилистый слуга, обманчиво худой, незаметно следовал за госпожой, не мешая ее одиночеству. И даже когда какой-нибудь подгулявший матрос трепал царевну по пышной заднице и обещал обол за недолгую романтическую встречу, слуга не вмешивался. Дальше дело все равно не зайдет. Хватать свободную даму за всякое было наказуемо немалым штрафом, но по молчаливому согласию женской и мужской половины острова шлепок по заднице считался разновидностью словесного комплимента. Мол, такая неописуемая красота мимо прошла, что даже слова закончились. В общем, раз еще ни одна горожанка на такой знак внимания в стражу не заявила, то и Кассандра не заявляла тоже, стоически терпя грубоватые знаки внимания. Тут резон простой: не хочешь, чтобы тебя матросы за задницу щупали, не ходи там, где матросы баб за задницы щупают. Царевна девушкой была умной, а потому выделяться среди других женщин не хотела. Ее здесь уже считали служанкой из богатого дома, и она с этим не спорила. Она наслаждалась своей свободой, немыслимой даже в Трое, когда был жив отец.

— Здравствуй, Пудухеппа. Ты изрядно поправилась, даже глаз радуется. Видно, у тебя добрая хозяйка, и кормит хорошо, — приветливо улыбнулся ей старик, у которого она брала свежую зелень. А имя свое она переделала на манер хеттского, чтоб никто не догадался. Ее тонкого юмора здесь все равно не поймут, ведь великая царица умерла довольно давно.

— Здравствуй, почтенный Архий, — улыбнулась ему царевна. Дядька он был приятный, болтливый, и за задницу ее не хватал, что тоже немаловажно.

— Что слышно на горе? — спросил он.

— Не знаю даже, что тебе рассказать, — наморщила носик Кассандра. — Государь наш на войну уплыл, а женщины из царского дома день-деньской в карты играют. Рабыни дворцовые мне шепнули, что госпожа Феано у государыни нашей брошку драгоценную выиграла, а потом, не будь дура, проиграла ее назад. Говорят, сама царица Гекуба скоро к дочери в гости приплывет. То-то нам всем некогда будет. Целый день готовь да полы мети! Беда просто! А что в порту слыхать?

— Да как всегда вроде, — наморщил лоб старик. — Только знаешь… Корабль с Эвбеи пришел с утра. Чудно. Семь сестер не взошли еще, а купцы уже в море отправились. Да когда было такое! Опасно же.

— Да, может, заработать хотят, — легкомысленно отмахнулась Кассандра. — Обычное дело.

— Дело это необычное, — рассудительно ответил зеленщик и важно поднял палец к небесам. — Если они в Египет собрались, то рано еще. Видишь, гавань пустая! Только эти вот и приперлись. Ну вот скажи на милость, к чему три недели впустую на нашем Сифносе сидеть и зерно проедать? И на тех, кто пришел масло свое продать, они не похожи тоже. Все купцы первым делом интересуются, где сейчас почтенный Филон, и почем он масло берет. А эти… — и он драматически замолчал.

— А эти? — Кассандра старательно раскрыла рот, всеми силами показывая свой жадный интерес к старческой болтовне.

— А эти спросили, на острове ли наш господин, — торжествующе ответил зеленщик. — Я сколько торгую, такого ни разу не слышал. Они, как узнали, что нет его, так прямо расстроились.

— Ну, может, дело какое у них было, — равнодушно повела плечами Кассандра.

— Не иначе, — кивнул старик. — Важное, видать, дело. Они так спешили, что даже товар разгружать не стали. Сразу на Кипр за господином нашим и поплыли. Совсем невтерпеж, раз до восхода Семи сестер грузом рискнули. На такое только отчаянные люди идут, охотники морские. Да они и похожи на охотников, бравые такие парни. Купцы, они все же не воины, у них ухватки другие.

— Думаешь, не купцы это? — прищурилась Кассандра.

— Не, — помотал головой зеленщик. — Они людишки тертые, к душегубству привычные. Или разбойники с кораблей, или царские воины. Купец нипочем с рынка не уйдет, пока все цены не узнает и все сплетни не соберет. А эти сразу уплыли. В трактире только поели молча и даже баб наших не попробовали. Мужики здоровые, чисто быки, а на девок и не взглянули. Те даже малость обиделись от такого невнимания. А ведь у нас девки справные. Они хоть и козы блудливые, а свою гордость тоже имеют. И это что значит?

— Что? — спросила Кассандра, которая была готова бежать отсюда со всех ног. Она уже все поняла.

— Значит, по дороге натешились вволю! — поднял палец зеленщик. — Я такое примечал, когда парни Кноссо в порт возвращаются. Так иногда где-нибудь в Арцаве погуляют, что целую неделю в раскоряку ходят.

— Заболталась я с тобой, почтенный! — всплеснула вдруг руками Кассандра. — Если опоздаю, хозяйка по щекам бить будет!

— Ну беги, дочка, беги, — покивал зеленщик, провожая плотоядным взглядом пышные ягодицы, колышущиеся под коротким хитоном, и завлекательные ямочки под девичьими коленками.

— Эх, хороша бабенка! — сожалеющей крякнул старик. — Лет бы тридцать сбросить, я бы ей… у-ух!

Кассандра шла не на гору. Напротив, она почти бежала на другой край немалого порта, где стоял трактир, содержатель которой служил ей теперь верой и правдой. Гавань и впрямь пуста, а купеческие корабли скучают на суше, осмоленные заново и заботливо укрепленные со всех сторон деревянными чурбаками. Пусто сейчас и в трактире, куда она зашла, едва успокоив дыхание. Две здешние служанки проводили ее изучающим взглядом и отвернулись равнодушно. Они ее хорошо знали.

— Свежую лепешку дай! — излишне резко сказала Кассандра щуплому мужичку с залысинами во весь лоб. На стол полетела крошечная чешуйка серебряного обола.

— Подождешь, девка, — лениво ответил ей содержатель харчевни. — Подходит еще хлеб. Садись вот, ноги-то, чай, свои, не господские.

— Постою, — ответила ему Кассандра.

— Людишки с утра странные были, госпожа, — едва слышно выдохнул мужичок. — Не успел доложить. Уплыли тут же…

— Знаю уже, — зло ответила ему Кассандра. — В следующий раз, если их увидишь, бросай все и беги ко мне.

— Даже харчевню бросить? — выпучил тот глаза.

— Даже, — кивнула Кассандра. — Если украдут чего, оплачу все до последнего зернышка. Пропустишь их, шкуру сдеру.

— Готов твой хлеб, девка! — громко сказал трактирщик, а Кассандра схватила одуряюще пахнувшую ячменную лепешку и пошла на верхотуру акрополя. Ее губы шевелились в молитвах, а на лбу пролегла тонкая морщинка. Она думала, как ей поступить…

Глава 8

Год 2 от основания храма. Месяц четвертый, не имеющий имени. Окрестности Энгоми. Кипр.

Город стоял вдалеке от морских волн, скрывшись в глубоком заливе, куда впадала река Педиеос. Крутой холм, опоясанный башнями, окружен остатками Нижнего города, где, судя по всему, сейчас нет и малой части прежних жителей. На месте целых кварталов — лишь черные пятна пожарищ и груды мусора, а в порту — ни одного корабля. Здешний басилей, или просто вожак банды, еще не успел навести порядок, обеспечив спокойствие купцам. Он непременно это сделал бы в самое ближайшее время, но теперь слишком поздно. Мы уже пришли и разбиваем лагерь прямо напротив городских ворот. Со стен на нас испуганно смотрят какие-то морды, не внушающие ни малейшего доверия. Разбойные морды, положа руку на сердце.

Энгоми — довольно большой город. Не Пер-Рамзес, конечно, и не Вавилон, но тоже внушает. Точнее, когда-то внушал. Все величие его осталось в прошлом. Передо мной раскинулись десятки кварталов разрушенных предместий. Многие дома на окраинах превратились в пыль, заброшенные еще десятилетия назад, когда удары морского народа опустошили все берега Великой Зелени. Жалкий огрызок Нижнего города жмется к высокому холму, на котором только и осталась безопасная жизнь. Крепость в виде вытянутого овала размеры имеет невеликие: восемьсот на пятьсот шагов. Чуть меньше Микен и чуть больше Трои. Река, питающая эту местность, еще полноводна, а зимняя влага, скопившаяся в горах, идет в море веселым потоком… Да что тут у нас происходит?

— Два наряда вне очереди! — орал новоиспеченный сотник Хрисагон на новобранца из ахейцев, взятых под Троей. — Тупой баран, не помнящий, что жрал утром!

— Да что я сделал-то, господин сотник? — хмурился воин из новых, в которого строки Устава влезали с превеликим трудом, и исключительно с помощью палки.

— Кто позволил из реки пить? — ревел сотник. — Хер ослиный! Устав забыл? У тебя что, коровья жопа вместо башки? Все биться будут, а ты дристать в кустах? Может, потом еще свою долю в добыче попросишь? Я тебе в кошель дерьма овечьего вместо добычи насыплю! А если заболеешь, так тебя палкой отхожу, что новая шкура понадобится!

— Да просто пить захотелось, господин, — осознал свою ошибку новобранец. — Уксус не получали еще. Там же каптер увечный. Пока разгрузит кувшины, полдня пройдет.

— Терпи, — пригрозил ему палкой Хрисагон. — А каптер свое увечье в бою получил. Не тебе, козий ты котях, ему пенять на это. Ты присягу самому Морскому богу давал, парень. У тебя сейчас пути назад нет. Или будешь приказам подчиняться, или на кресте сдохнешь как богохульник. Ты теперь мой на дюжину лет и три года. Или ты надеешься раньше сдохнуть? Не надейся! Я тебя сам похороню, потом сам откопаю, палкой поколочу и дослуживать заставлю!

Я хмыкнул и пошел дальше, любуясь, как выставляют ровными рядами палатки, сделанные по римскому образцу из телячьей кожи. Одна на целый десяток. Сколько мне это обошлось, даже выговорить страшно, но дело того стоит. Мои воины посматривают на союзников свысока, а разноязыкий сброд, прибившийся к войску с целью совместного грабежа, пялится на лагерь с нескрываемой завистью и восторгом. Их мир только что перевернулся с ног на голову, и в нем появились прямые линии. А когда союзники узнали, что гадить на территории лагеря нельзя, пьянствовать нельзя, мочиться в реку нельзя, и жечь дома горожан для повышения собственного настроения тоже нельзя, их мир перевернулся еще раз. А уж вода с уксусом и вовсе выбила из колеи даже самых стойких. Обычное ведь дело, когда армия доходит до места битвы, потеряв четверть личного состава. Потом в битве гибнет процентов десять, а на обратном пути мрет еще треть из уцелевших. Стертые ноги убивают больше воинов, чем вражеские стрелы. Оставшиеся в живых герои, истомленные ранами, голодом, кровавым поносом, простудой и укусами скорпионов, добираются до дома и хвастаются до конца жизни, показывая стонущим от зависти внукам свои трофеи. А трофеи-то о-го-го! Всем соседям на зависть! Хороший когда-то нож, за долгие годы сточенный в шило, прогоревшая до дыр бронзовая жаровня и бусы из мутного стекла, что болтаются по праздникам на шее старухи-жены. Больше и не осталось ничего. Взятая как доля в добыче рабыня померла в родах, расписные горшки побили, ткани сносили до дыр, а все съестное сожрали еще по дороге. Зато повоевали от души. Такие вот они, войны Бронзового века…

— Город богатый.

Ко мне подошел Одиссей, который привел три сотни бойцов, собранных на Ионийских островах и на побережье Этолии. Диковатая публика, невежественная и жестокая. Им долго пришлось объяснять, для чего их наняли, но понимали они с трудом.

— Держи парней, — сказал ему я. — Чтобы ни один дом не тронули. За город я из своей казны выкуп дам.

— Да я им сказал уже, — поморщился Одиссей, который убил на объяснения немало времени. Пришлось заставить кое-кого клятвы богам принести, по-другому этим отморозкам веры не было.

— Дома порядок навел? — спросил я его.

— Ага, — ухмыльнулся Одиссей. — Виру мне эти сволочи уплатили. Но тут, знаешь, совсем не денежный вопрос. Даже таким серебром, как у тебя, не решить его. Тут моя честь задета.

— Наверное, на их дома разбойники ночью напали? — я понимающе усмехнулся, а Одиссей не сказал ничего и усмехнулся тоже.

— Скажем так, — ответил он. — Боги покарали их. Парни с Крита хотят потом в Египет наведаться, — как бы между прочим, произнес Одиссей и вопросительно уставился на меня.

— Если нужен мой совет, — ответил ему я, — не ходи с ними. Не вернется ни один. Великий царь хорошо стережет проход в Дельту.

— Так и подумал, — вновь оскалился Одиссей. — Я вообще считаю, что вся эта возня закончится только тогда, когда всех буйных и голодных перебьют.

А ведь он прав, — подумал я. — Он уловил самую суть происходящего! Пока не утилизируется лишнее население, которое поперло со своих насиженных мест, ничего не закончится. Чудовищные толпы фракийцев еще нужно будет остановить, иначе они смоют железной волной и Микенскую Грецию, и Малую Азию, на столетия затоптав робкий огонек цивилизации. Год за годом придется перемалывать пограничным войскам племя за племенем, пока не наступит шаткое равновесие, и количество еды не сравняется с количеством едоков.

Одиссей уже давно ушел, а я смотрел, как подходит один корабль за другим, выгружая гомонящие толпы крепких горластых парней. Мы устраиваемся здесь капитально. Целая сотня с железными топорами пошла рубить лес. Лагерь, расположенный на остром мысе, будет отсечен частоколом по всем правилам, иначе первая же серьезная вылазка лишит нас кораблей. Ветераны, пришедшие сюда из-под Трои, не дадут соврать.

— Чего тебе? — спросил я Рапану, который мялся неподалеку, не решаясь прервать мои размышления.

— Мне как поступить прикажете, господин? — спросил купец, караван которого прошел сюда под нашей защитой.

— Идешь отсюда в Пер-Рамзес, — сказал ему я. — Продаешь товар, а потом все зерно и золото везешь прямо сюда. Тут ведь на три дня пути ни зернышка не найти. Один рейс ты делаешь смело. Второй уже надо будет смотреть. В конце лета первые отряды «живущих на кораблях» должны пойти отсюда в сторону Дельты. Тебе нужно попасть к визирю, чати. Делай что хочешь, но добейся встречи с ним.

— Сиятельный Та — родственник самого царя, — поежился Рапану. — Тяжело будет, господин, но я попробую. Тесть мастера Анхера пока что благоволит мне. Я и в этот раз повезу ему подарки от дочери…

— Добавь от себя, — сказал я подумав. — Подари ему серебряный кубок. У этих чудаков серебро немногим дешевле золота. Он в обморок от счастья упадет.

— Хорошо, господин, — ответил Рапану. — Как думаете, сколько времени продлится осада? Город крепкий. Если зерна накопили и чернь выгнали, тут можно и пару лет просидеть.

— Осада? — фыркнул я. — Кто тебе сказал про осаду? Задержись на пару дней, Рапану. Тебе будет что рассказать сиятельному Та…

— А ведь по восточному берегу можно даже зимой в Египет ходить, — мечтательно протянул Рапану, вытянув губы еще сильнее, чем обычно. — От самого Угарита до Пер-Рамсеса и Таниса! Только вы сделайте милость, господин, города северного Ханаана смирите. Уж больно разбойный народ на тамошнем берегу окопался. Одна Уллаза(1) чего стоит.

— Смирим, — рассеянно обдумывал я новые перспективы. — Непременно смирим. Если даже зимой плавать можно будет… На кой-мне разбойники прямо у порога? Это ведь теперь мой дом, Рапану. И твой тоже. Главное, при штурме не перестараться…

* * *

Тимофей стоял на стене Энгоми и презрительно сплевывал вниз. Даже та прорва кораблей, что нагнали сюда непонятные люди, живущие в одинаковых шатрах, не внушала ему страха. Энгоми просто так не взять. Зерна здесь много, а горожан мало совсем. Дядька Гелон почти всех прогнал, когда чужие паруса на горизонте увидел. Только самых нужных оставил: писцов, мастеров с медных рудников и купцов богатых. Ворота, помня печальный опыт покойного царя, завалили изнутри так, что и за неделю не пройти. В общем, отобьются, не впервой! Сюда уже не раз банды бродячих басилеев заглядывали, щелкая жадной пастью, да все уходили, вытирая кровавые сопли с битой морды. Цари Китиона и Пафоса тоже цепко держат свои владения, и безземельным бедолагам становилось все тяжелее. Сюда плыла самая отпетая шваль, голодные отбросы со всех концов Великого моря, и места на Кипре становилось все меньше и меньше. И кого тут только нет! И шарданы в рогатых шлемах, и бородатые сикулы в своих ожерельях, и ликийцы в цветных головных повязках, и пеласги с пучками перьев на головах. Все это воинство окопалось на несчастном острове, земли на котором давно уже не хватало. Многие пришли целыми родами, с женами и малыми детьми. А глядя на некоторые посудины, Тимофей лишь уважительно цокал языком. И как на такой дряни можно было море пересечь! Да у его матери корыто и то лучше было.

Тем не менее сила на острове скопилась огромная, тысячи мужей с хорошим оружием. Вон, у шарданов добрые шлемы имеются и длинные мечи, а у пеласгов кирасы и бронзовые тиары. А уж копий и луков — несметное количество. И управляться с ними эти мужи умеют. Многие пришли сюда потому, что воды севера стали опасны. Еще никто, кто пошел туда, не вернулся и не подал о себе вестей. Говорят, странные корабли с двумя мачтами и двумя рядами весел топят всех подряд, кто смеет заходить в пролив между Китирой и Критом. Торговцы рассказывают, что теперь те воды принадлежат самому сыну Поседао, а он не терпит незваных гостей.

— Да вот же те самые корабли! — удивился Тимофей, глядя, как в порт зашла бирема, на которой споро убирали мачты. — Неужто царь Эней к нам нагрянул? Плохо дело! Надо дядьке сказать.

Он нахмурился, а презрительное отношение к пришельцам сменилось глухой тоской. На затылке парня дыбом встали волосы — верный знак опасности. Хоть и не стар еще Тимофей, но жизнь уже прожил изрядную и привык верить себе. Сколько раз чутье отводило его от смерти. Сколько он боев прошел, уже и сам не помнит.

Тимофей повел взглядом по сторонам и загрустил. Энгоми сильно запал ему в душу. Не чета захолустным Афинам, где вокруг убогого жилья басилея на Акрополе пасутся облезлые козы. Мощеные камнем улицы, ровные, словно стрела, храм и царский дворец, окруженный домами знати и богатых купцов, — все это осталось нетронутым. Дядька Гелон жечь город запретил(2), даже прирезал пару дураков, которые по пьяному делу порывались факелы в дома бросать. Тимофей тогда дядьке изо всех сил помогал. Это они с ним, две закованные в бронзу башни, с боем вытеснили из города всех приблудных босяков, дуреющих от запаха вина, крови и женских криков.

— Эх! — Тимофей мрачнел с каждой минутой. — Думал, вот оно счастье-то! Ан нет!

Снова судьба погонит его искать своей земли. После того как Тимофей понял, с кем придется драться, веры в то, что они отсидятся, у него и на ноготь не осталось. Слишком много царь Эней уже сотворил на своем коротком веку. Сюда несколько ахейских кораблей из-под Трои пришло, мужи многое рассказали…

Приятная прохлада отделанного цветным камнем мегарона заставила его на минуту остановиться, чтобы привыкнуть к полутьме. Осада все же. Дядька велел экономить масло. А вот и он, никак не наиграется еще.

Гелон, сидевший на троне покойного царя, в царской тиаре, расшитой золотыми нитями, камнями и жемчугом, преспокойно потягивал вино и щурился довольный. Видать, только что из гарема вышел, который тоже унаследовал от предшественника. Красивых баб он себе оставил, а почти всех старух продал без разбору за горсть зерна. От них все равно толку никакого. Одну царицу оставил, не придумав еще, как с ней поступить.

— Чего хмурый такой? — спросил дядька. — Ну, осада. В первый раз, что ли?

— Царь Эней по наши души пришел, — ответил Тимофей.

— Эней какой-то, подумаешь! — с деланым безразличием повел плечами Гелон. — Отсидимся. Я к остальным царям гонцов послал, его дальше не пустят. Эней твой скоро песок жрать будет. Еды во всей округе нет. Она здесь вся собрана.

— У меня, дядька, предчувствие скверное, — неохотно выдавил из себя Тимофей. — А ты знаешь, меня оно редко обманывает. Сколько раз уже по-моему выходило.

— Может, и выходило когда-то, — недовольный Гелон скривил в гримасе костистое лицо, изуродованное шрамом. — А теперь вот не выйдет. Мы за этими стенами хоть год сидеть можем. Мы настоящие воины, а не как тот мужеложец, которому я башку снес.

— Может, договоримся… — начал было Тимофей, но наткнулся на свирепый взгляд дядьки. Парень этот взгляд хорошо знал. Он означал, что пора захлопнуть пасть, иначе будет только хуже. Тимофей плюнул прямо на пол, выложенный тесаными плитами, и пошел к себе. Его покои неподалеку. Он же родственник самого царя, знатный человек!

— Эй! Стой! Племянник, вернись! — крикнул ему в спину Гелон, и в голосе его послышался неприкрытый страх.

Откуда взялся страх? Да все очень просто. Истошные вопли донеслись с улицы. Прошедшие огонь и воду воины не могут кричать так, словно они маленькие дети, увидевшие голодного льва. Значит, случилось что-то такое, что напугало их до икоты. Крики были наполнены ужасом, а за стеной началась паника, которая передалась и сюда, проняв до печенок даже повидавшего все на свете Гелона.

— Да пошел ты, старый дурак! Совсем голову потерял, как в царское кресло сел, — пробормотал Тимофей, злясь на упрямого родственника, который слишком уж заигрался и с титулом царя, и свалившейся на его голову властью. Тимофей же трезво смотрел на жизнь, и мелочи вроде расшитых шапок не могли лишить его разума. Он знал точно: дело — дрянь! Он уложит свои вещи в заплечный мешок. У него немало скоплено золота, серебра и тканей. Кое-что придется бросить, но самое ценное он унесет.

Тимофей открыл дверь своих покоев, едва не выбив ее. Наложница с дрожащими от страха губами бросилась к нему, но он отшвырнул ее небрежным движением руки. Пышная красавица упала за камни пола и тихонечко завыла. Парень достал сундук из-под ложа и запустил туда руки.

— Это возьму… И это… И это… А это нет… Вдруг плыть придется…

Он повернулся к плачущей наложнице и заорал, брызжа слюной.

— А ну, заткнись, дура! Услышу еще хоть звук, глотку тебе перережу!

Тимофей уже знал, что уходить придется быстро. Он затянул веревкой горловину мешка и достал доспех. Надо проверить каждую чешуйку и каждый ремешок. Он ему скоро понадобится. Предчувствие людям посылают боги, и боги пока что хранят его. Хотя обидно! Ведь он совсем недавно принес богатые жертвы Богу моря, а тот прислал своего сына по его душу. Баранья ляжка впустую пропала.

— Не буду я больше Поседао жертвы приносить, — бормотал Тимофей, проверяя свежую кожу щита. — Толку от этого все равно никакого, раз с ним уже Эней договорился. Мне его жертв нипочем не перебить. Не будет Морской бог просьб простолюдина слушать, когда ему сам царь богатые дары приносит. Слышал я, что Эниалий ахейский помогает хорошо, если его задобрить как следует. Парни говорят, верное дело! Та-а-к… Хлеба пару еще лепешек взять!

1 В это время страна бывшая Амурру, соответствовавшая южной Сирии и северному Ливану, была настоящим бандитским гнездом. «Народы моря» использовали ее как базу для нападения на египетский Ханаан как по суше, так и по морю.

2 Энгоми был взят «народами моря», но вполне себе существовал еще больше ста лет, пока его гавань не исчезла под наносами речного ила. Тогда жизнь переместилась в основанный по соседству Саламин, достигший в античную эпоху неслыханного процветания. Этот порт тоже был центром экспорта меди.

Глава 9

А ведь у меня получилось. Не иначе, помогли молитвы угаритского плотника и его взывания к такой-то матери. В смысле, к Великой Матери. Всех остальных богов он уже перебрал, пока строил мне катапульту, и ни один из них так ему и не помог. Всего-то десяток прототипов рассыпался под ударами деревянного рычага в станину, а потом дело пошло на лад. До римских монстров мне, конечно, еще очень далеко, но каменюку весом в пять кило эта штуковина уверенно забрасывает метров на двести. Понимаю, не абы что, но здесь ведь все равно катапульты ни у кого нет. И такого чувства юмора, как у меня, ни у кого нет. Я с годами Петросяном становлюсь. У него тоже шутки тупые.

Почему мои шутки тупые? Да просто я бросил по лагерю клич, что плачу по драхме за пойманную змею, и несколько сотен здоровых мужиков пошли шататься по окрестностям и притащили мне три мешка этих гадов, за которых я честь по чести расплатился серебром. Даже за безобидных ужиков. То, что двоих критян в процессе насмерть ужалила гюрза, никого не остановило, только азарта поискам добавило. И вот теперь артиллерийский расчет, матерясь сквозь зубы, со всеми возможными ухищрениями запихивает змей в горшки и замазывает их глиной. Ядовитых из них едва ли десятая часть.

— Бог Диво, повелитель молний, укрепи руку и глаз мой! Я тебе двух жирных голубей в жертву принесу!

Командир расчета поднял лицо к небу, когда воловьи жилы катапульты натянули до тугого скрипа, а рядом сложили небольшую кучу горшков, издававших обнадеживающий шорох. Змеи были живы, и они были очень злы.

— Огонь! — скомандовал я. Неправильно, конечно, но я все равно другой команды не придумал.

Воин в набедренной повязке выдернул запорный штырь, и рычаг с глухим стуком ударил в войлочную подушку станины. Пристрелочный камень врезался в стену, брызнув густым веером осколков.

— Выше поднимай! — крикнул командир, а потом виновато посмотрел на меня. — Простите, господин. Сейчас лучше стрельнем.

Он подложил упоры под станину катапульты, злобно бурча себе под нос.

— Да хрен тебе теперь, а не голуби! Ты думал, я быка за один выстрел дам? Так у меня нет его, быка-то! Я что тебе, царь?

Следующий камень лег точно за стену, а потом воины поместили в ложку первый горшок. Недолгая молитва, и он полетел за стену. За ним полетел второй, третий… пятый… десятый… А потом до меня донеслись испуганные вопли. Фигурки на стене заметались, загомонили оживленно, и их число резко прибавилось. Видимо, находиться внизу стало немного некомфортно.

— Пращники пошли! — негромко сказал я, и Пеллагон молча склонил голову.

Он отлично знает, что делать. Волны стрелков, которые меняются каждые несколько минут, закроют небо градом летящих камней. Десяток залпов и отход на перезарядку. Вот они, кучи голышей, собранных для этой цели. Пращники набивают их в сумку и занимают очередь. Они почти не получают выстрелов в ответ. На стене при таком потоке летящей смерти головы не высунуть. Несколько счастливцев, переоценивших свою удачу, уже упали вниз с разбитой башкой. Даже шлем спасает не всегда, только если камень попадет по касательной.

— Таран! — скомандовал я, и двадцать самых сильных гребцов толкнули вперед телегу, натужно скрипнувшую тяжеленными колесами. Легко отличить человека, годами сидящего на весле. У него могучие руки и плечи, загорелые до черноты, а ноги, наоборот, бледные и непропорционально худые по сравнению с мощным торсом. Они сильны и выносливы, как волы, но бегать не могут и быстро выдыхаются. А вот колотить бревном в дерево крепостных ворот эти парни способны часами. Вся прошлая жизнь готовила их к сегодняшней роли.

Мы уже отработали этот способ штурма, и пока что бороться с ним здесь не могут. В это время вообще крепости брать не умеют, зная из надежных способов одну лишь осаду. А ведь я и тут сумел проявить свое ураганное чувство юмора, нацепив на крышу тарана лошадиную голову, любовно вырезанную египтянином Анхером.

— Бум-м! Бум-м! Бум-м! — раздались мерные удары бронзового копыта, которое украшало острие бревна. — Бум-м! Бум-м! Бум-м!

Разбойная рвань, ухватившая за хвост свою птицу удачи, сдаваться и не думала. Даже тучи камней не смогли помешать им, и вот совсем скоро они начали собираться в кучки, прячась за щитами, и сбрасывать на крышу тарана камни. Приноровились и лучники, которые привставали на считаные секунды и делали выстрел. Теперь вот и у нас появились убитые и раненые, которых потащили в сторону лагеря. Там им вырежут наконечник стрелы, а рану прижгут. А если стрела впилась глубоко, то ее протолкнут насквозь, сломают древко, а потом вытащат с двух сторон. Если вам кто-то скажет, что стрелу легко выдернуть — плюньте ему в лицо. Такой фокус можно проделать, только если стрела — простой деревянный прутик, заточенный до остроты иглы. Если хорошую стрелу потащить на себя, то наконечник останется в ране, где будет гнить несколько месяцев, пока не спровадит владельца тела на тот свет. Как же врача не хватает! Кто бы знал! Я рассчитывал с Махаоном познакомиться, а он сложил под Троей свою буйную головушку. Вот невезение!

Веселый хруст ворот я услышал уже через пару часов работы тарана. Мы всего-то раза четыре поменяли личный состав, чтобы не снижать скорость. И, когда первые доски проломили, выяснилось, что это ничего не решает. За воротами собрали самую настоящую баррикаду, куда стащили вообще все, что только можно.

— Если в лоб пойдем, много людей положим, государь, — мрачно пробурчал Абарис, который столько палок обломал о своих парней, что смерть каждого из них воспринимал так, как будто его обокрали.

— План Б! — буркнул я. — Всегда должен быть план Б! Вот как знал, что здесь непросто будет.

— Так что делаем-то? — непонимающе посмотрел на меня Абарис.

— Ворота доламывайте, — ответил ему я. — Сейчас отвлечем их самую малость. Только бы не переборщить… Мне этот город целым нужен.

Вот же парадокс. Мы заправляем лампы оливковым маслом, а ведь разжечь его очень сложно. На фитиле масляные пары горят, самые легкие фракции. И вроде бы все верно, но тут есть небольшая хитрость. Масло холодного отжима имеет температуру воспламенения куда меньше, чем обычное, и у нас тут все масло именно такое. Только масло нужно брать второго отжима, с котором меньше органических примесей. А еще оно должно быть прогорклым, уже частично окислившись.

Если добавить туда истолченную в мелкий порошок серу, ладан, смолу и хвойные опилки, то получается совсем другой разговор. Только нужно все это нагреть, растворить ингредиенты в масле, не дав ему вспыхнуть, а потом пропитать получившимся составом тряпки, сделав что-то вроде большого фитиля. Если на эту дрянь факел бросить, то горит так, что мое почтение! Я всю зиму промучился, пока подобрал нужные пропорции. В горючем составе масла едва половина.

— Гренадерам на позицию! — скомандовал я, и Абарис весело оскалился. Мы уже приготовили на месте пару сотен заправленных горючей смесью гранат, и он одну из них уже опробовал. Отличная штука, главное, чтобы в руках не лопнула, обдав гренадера потоком жидкого огня. Мы не сразу приноровились к этому оружию…

* * *

Тимофей выскочил из дворца и заорал как резаный, едва не наступив на змею, которая проскользнула прямо под его ногами. Он этих тварей боялся до ужаса. Даже ужей, один из которых пополз по улице, где его затоптали матерящиеся воины. Когда на Хаттусу шли, стражник прямо перед ним наступил на кобру, которая цапнула его за ногу. Там и схоронили парня, а змею кое-как забили палками, гоняя по всему лагерю. С тех самых пор Тимофей, который не боялся копий и стрел, на всю ползающую живность смотрел с отвращением и опаской. Даже на скорпионов, которых приходилось порой жрать с голодухи.

— Откуда здесь взялась эта дрянь? — встряхнул он за грудки воина, который охранял вход во дворец.

— Н-не з-знаю, — простучал зубами тот. — С неба прилетела.

— Ты пьяный, что ли? — Тимофей от злости покрылся багровыми пятнами.

— С-сам с-смотри! — протянул воин грязный палец куда-то за спину начальства.

Черная точка в небе, которую Тимофей углядел острым глазом, приближалась с каждым ударом сердца, все увеличиваясь, а потом пробила черепицу богатого дома, стоявшего в сотне шагов от дворца. Оттуда повалили орущие бабы, жены какого-то писца, а потом и сам писец, который ревел, как раненый слон.

— Владычица! Владычица разгневалась! — верещали горожане, пугая до икоты суеверных воинов. — Змей своих наслала! Спасайтесь, люди! Владычица карает нас!

Тимофей побледнел и застыл, до боли сжав рукоять меча. Богиня, которой поклонялось бабье на Кипре и Крите, повелевала змеями. Ее прямо так и изображали, с двумя гадами в руках. Эти статуэтки в каждом богатом доме имеются.

— Плохо дело! — прошептал Тимофей. — Неужто Эней и Великую Мать уговорил помочь. Да что он ей пообещал-то? Неужто тысячу быков дал, если она ему благоволит так?

Видимо, к схожей мысли пришли и остальные воины, собрать которых в строй не могли даже угрозы расправы. Гелон метался по улицам, рассыпая проклятия, но из четырех сотен сохраняли разум едва ли две. Остальные либо побежали к западным воротам, которые осаждающие по странной случайности перекрывать не стали, либо забились в дома горожан. Они боялись гнева богов.

— Эниалий, покровитель воинов, помоги мне! — вскрикнул Тимофей, когда наткнулся на два трупа с посиневшими лицами. Тут совершенно явно не ужик поработал, а какая-то ядовитая тварь, которой до ужаса не понравилось лететь с неба в глиняном горшке. В горшке?

— Вот ведь хитрая сволочь! — развеселился Тимофей. — Напугал так, что я чуть не обделался. А он змей в горшок посадил и за стену забросил. Ну, раз так, отобьемся. Раз не Богиня…

— К воротам! — ревел Гелон, пинками и зуботычинами гнавший всех, кого видел, в ту сторону, где раздавался мерный стук копыта деревянного коня.

Широкую прямую улицу перекрыли завалом из резной мебели, сорванных дверей, столов и даже глиняных пифосов. За ним можно отбиваться долго, ведь главная улица шириной едва ли в двенадцать шагов. Кровью умоется враг, пока проломит оборону. Воины Гелона заняли баррикаду, нацелив луки в сторону ворот, которые изгибались под жуткими, мерными ударами. Ворота хрустели и держались из последних сил.

— Хряс-сь! — доски натужно лопнули, пропустив внутрь крепости что-то подозрительно похожее на конское копыто, и даже Тимофей поежился. Что уж про остальных говорить, которые до сих пор думали, что это Великая Мать на них змей наслала.

— Сколько сбежало? — негромко спросил Тимофей Гелона, который стоял рядом, закованный в бронзу, то выдвигая меч из ножен, то нервно задвигая его назад.

— Третья часть, — зло выплюнул тот. — Из новых все. Как грабить, так они первые, а как биться, тут же к западным воротам понеслись. Чисто кони, на колеснице не догнать. Эней потому и не стал те ворота перекрывать. Хочет город нетронутым взять.

— Бежать надо, дядька, — шепнул Тимофей, на которого огромное копыто, блестевшее бронзой в проломе ворот, произвело самое угнетающее впечатление. — Не продержаться нам, если воины в город войдут.

— Заткнись! — рыкнул Гелон и вытащил меч. — Лучники! Чего спите? Бейте в дыру!

В пролом ворот густо полетели стрелы, а оттуда послышались стоны и сдавленные ругательства. Даже удары копыта прекратились на время. Но потом, видимо, коня переставили, и он начал колотить на пару локтей правее. А в проломе появились воины, одетые в железную чешую, какой ни Гелон, ни Тимофей еще не видели. Неужто из железа начали доспех делать? Могучие парни с уханьем били по воротам топорами, расширяя дыру, а стрелы и копья бессильно скользили по их тускло блестевшим бокам.

— А-а-а! Мать! — заорал один из них, раненый в руку, и дал место товарищу, которому передал тяжеленную секиру.

— Если крайнее бревно перерубят, ворота просто упадут(1), — мрачно сказал Тимофей.

— Или проломят и запорный брус сбросят, — понимающе кивнул Гелон. — К тому все идет. Ну, да ничего. Я им не дамся…

— Вот ведь дурень старый, — шептал Тимофей, доставая меч. — Шапку свою выше жизни ценит. Уходить надо.

Он оказался прав. Сначала левая створка рухнула под ударами топора, а потом и жадные руки сбросили брус ворот. В открывшийся проем немедленно полетели стрелы осажденных, да только без толку все. Прямо за воротами выстроились отборные бойцы, укрытые огромными щитами, сплетенными из лозы. Стрелы увязли в щитах, а из-за спин наступающих полетели глиняные шары, которые разбивались, забрызгивая все вокруг липкими каплями.

— Это чего-о? — Гелон повернулся к Тимофею, глядя на него расширенными от ужаса зрачками. В его глазах плеснулось понимание.

— Масло! Бежим! — рявкнул Тимофей и сдернул дядьку с баррикады, увлекая его дальше по улице. — Да пошли отсюда! Сгоришь ведь, старый дурак!

Не все соображали так быстро, и когда в дерево баррикады впились первые стрелы, обмотанные горящими тряпками, дядя и племянник уже стояли в полусотне шагов от нее. Самые смелые и самые глупые горели, словно факелы. Им было невдомек, что шерсть хитона, облитая этой липкой дрянью, будет полыхать не хуже сухого валежника. Истошные вопли обожженных людей неслись в спину Тимофея, Гелона и полусотни верных парней, пришедших с ними из Афин. Они прихватят самое ценное из своего добра, а потом побегут к западным воротам. Они не станут биться, когда боги так явно благоволят врагу. В конце концов, они же разбойники, а не воины из благородных семей. Их честь не будет задета никак. Откуда возьмется честь у вчерашнего босяка?

* * *

Политый маслом деревянный завал еще догорал, когда в Энгоми вошли первые колонны, рядами своих щитов перекрывших улицы города. Прошли полсотни шагов, заглянули в дома, оставшиеся за спиной, обыскали на предмет прятавшихся воинов, закололи, если нашли, вышли из дома. По такому принципу несколько сотен пехотинцев прочесали Энгоми меньше, чем за час, а потом собрались перед царским дворцом, стоявшим в центре. Город был чист, даже змей затоптали. Все «живущие на кораблях» сбежали через западные ворота, прихватив с собой немало добра. Мне плевать на это. Потери небольшие, а древний город остался цел и невредим. Наживем еще. Не стоит оно того, чтобы войско за него класть. Пригодится еще.

Тут, на Кипре, еще несколько басилеев живет, и некоторые из них довольно сильны. Ахейские города Кирения и Пафос уже построены, Тамассос добывает медь в горах Троодоса, а основанный сидонянами Китион вовсю примеряет на себя роль владыки острова и центра по экспорту в Египет. Его специально на самом юге поставили. С независимой торговлей я покончу. Как говорилось в одной умной книге, написанной Марио Пьюзо: конкуренция неэффективна, эффективна только монополия. Там главный герой тоже оливковым маслом торговал, прямо как я.

Куда пойдем отсюда? Сначала пройдем по центру острова и возьмем Тамассос. Это чуть южнее того места, где в мое время располагалась Никосия. Потом пойдем на юг, возьмем Китион. И только потом свернем на северо-запад, к старому Пафосу, где окопалось основное поголовье пришельцев. После этого крошечные ахейские форпосты посыплются, как спелые груши с ветки. Чужаков нужно выдавить с острова, иначе они мне тут жизни не дадут. Вот так-то…

— Великий царь! Прими нашу службу!

Несколько десятков писцов, вельмож покойного царя, купцов и мастеров-рудокопов лежали ниц на полу тронного зала, не поднимая голов. Их не стали убивать, потому что некому тогда будет собрать воедино всю сложную систему здешнего хозяйства. Некому будет добывать медь, некому плавить ее в слитки, сделанные в виде бычьей шкуры, и некому наладить ее продажу, как это велось столетия подряд. Если уж вожак банды счел этих людей полезными и не стал резать, то я тем более делать этого не стану. Ведь Энгоми скоро будет богатейшим городом мира. Мне позарез нужны эти мужики, униженно распластавшиеся на каменном полу.

— Встаньте, почтенные, — сказал я. — Я дарую вам жизнь и свою милость. Никто не отнимет вашего достояния. Никто не обидит ваших жен. И с каждым из вас я побеседую, чтобы понять, какую службу дать по вашим знаниям и умениям.

Лежащие передо мной люди начали вставать, не смея отряхнуть пыль с одежд. В их глазах светилась робкая надежда. Ну, что же, осталось немного. Нужно всего лишь сбросить в море весь пришлый сброд и взять еще несколько городов. Я не потерплю здесь вассальных басилеев, как на Пелопоннесе. Кипр, на самом деле, не так уж и велик, чтобы делиться им с кем-то еще.

1 Привычных нам дверных петель в то время не было. Крайнее бревно ворот вставлялось шипом в каменный паз, работая как ось. Скорее всего оно пряталось за каменной четвертью, и тогда ворота могли открываться только внутрь. Иногда нижние и верхние концы этого бревна укреплялись бронзой для уменьшения трения и для защиты от истирания.

Глава 10

Год 2 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Кипр.

Энгоми — город многонациональный. Здесь точно такое же смешение народов, как и в Угарите. Там велись дела на пяти разных языках, а здесь их было еще больше. Киприоты, которые не имеют никакого отношения к грекам, критяне, ахейцы, пеласги, хананеи, амореи, лувийцы, карийцы и даже немного хеттов, застрявших здесь с того времени, когда цари Алассии еще платили дань далекой Хаттусе. Люди понемногу выползали из каких-то щелей, возвращались из неприступных горных деревушек и даже из других земель. В Энгоми прямо на глазах появился рынок и открылись лавки. Где-то все это добро раньше пряталось. Закопали, скорее всего.

Множество домов еще пустует. Кое-кто из купцов отсиживается в Тире, Сидоне и Пер-Рамзесе, но слухи о том, что сын Поседао взял Энгоми под свою руку, полетели по морю быстрее птицы и всколыхнули торговый народ. Тут ведь до Египта всего-ничего, а Рапану оповестил весь огромный купеческий квартал в Пер-Рамзесе о том, что произошло. Репутация адекватного человека работает на меня, и теперь и дня не проходит, чтобы в порту не причалил корабль с каким-нибудь купеческим семейством из местных, которое робко смотрело на берег, готовое сбежать при первых же признаках опасности.

Люди понемногу возвращались, и я уже послал на Сифнос за писцами и дворцовыми слугами. Нужно приводить в порядок мое новое жилище, а еще нужно куда-то деть целую кучу непонятных баб, которые все до одной считали себя моими новыми женами, на основании чего требовали жрать три раза в день. На их стороне были обычаи, на моей — здравый смысл, и пока что я, хоть убей, не знал, что мне делать с наследием двух царей. Обзаводиться гаремом я не собирался совершенно точно. Несмотря на ряд приятных моментов, в наличии этого заведения есть немало минусов. Гарем — вечный источник смуты, а найти себе бабу на ночь я могу и так. Это сейчас — наименьшая из моих проблем.

Наконец-то я поживу по-человечески. Мой новый дворец по размеру похож на рублевский коттедж, тысячи под три квадратов. Тут, конечно, победнее, и нет столько золота и лепнины, но зато вход охраняют статуи с бычьими головами, а фасад отделан алебастровыми плитами, украшенными резными фигурами. Энгоми — город на пересечении нескольких культур. На стенах дворца изображены и египетские сфинксы, и критские осьминоги, и хеттские львы. Полы выстелены каменными плитами, а вода подается из колодца, пробитого в скале на сотню локтей вглубь

Мегарон моего нового дворца оказался даже больше и роскошнее, чем в Трое. Здешний тронный зал площадью под двести пятьдесят квадратов. Потолок его держат колонны, высеченные из камня и украшенные резьбой. Их довольно много, и они напоминают мне лес. Поверху колонн лежат почерневшие балки из кедра и местного кипариса. Они не повелись ничуть, а ведь дворцу этому лет триста точно. Стены его покрыты штукатуркой, расписанной кораблями, дельфинами, львами и сфинксами.

Как водится в это время, мой дворец — это еще и склад готовой продукции, и архив, и храм. Святилище Бога-кузнеца и Владычицы находятся неподалеку от мегарона. И мне по должности положено проводить там службы.

Трон — деревянный, выложенный медными пластинами, покрытыми тончайшей чеканкой. Выглядит все это довольно нарядно и мило. Предыдущий царь не позволил оторвать их. Спасибо ему за это. Правда, ни жаровен, ни ламп, ни стеклянных сосудов я здесь не увидел. Растащили, наверное. Зато в кладовых нашелся череп слона. На кой-черт он тут валяется, я так и не понял. Наверное, подарили когда-то, а выбросить было жалко.

Акамант, старший из уцелевших вельмож покойного царя, стоял передо мной, склонив голову и сложив руки на животе. Когда-то он был жизнерадостным толстяком, пышущим энергией, но невзгоды последних месяцев высушили его, поселив в глазах вместо задора глухую тоску. Он потерял немало родни и друзей во время осады и штурма. Да и сам уцелел случайно, упав в ноги вожаку самой большой банды, осаждавшей Энгоми. Тем не менее, несмотря на перенесенные невзгоды, он досконально знал все городское хозяйство, знал каждый рудник, его выработку и расходы на добычу. Да и вообще, мужиком оказался неглупым и полезным. Алассия до разгрома «живущими на кораблях» была царством не просто зажиточным, а процветающим. В моих кладовых и сейчас лежит несколько тонн меди в слитках. Их просто не смогли утащить.

— Господин желает услышать отчет? — произнес Акамант.

— Господин желает вернуть жизнь этой земле, — произнес я. — И только потом отчет. Что нужно, чтобы снова начать обрабатывать землю и открыть шахты?

— Зерно, — скупо улыбнулся тот. — Если будет зерно, люди придут.

— Хорошо, — кивнул я. — Я жду караван из Египта. Часть выделю вам, остальное пойдет на войско. Мне нужно кормить своих людей.

— Хорошо, — склонился Акамант. — Если господин обеспечит покой этой земле, то крестьяне соберут пшеницу и ячмень, который посеяли осенью. Если же господин даст зерна на семя, то мы распашем пустующие земли. Много их сейчас.

— Дам ячменя и пшеницы, — ответил я. — Вы ведь раньше сами снабжали себя зерном?

— Да, господин, — кивнул писец. — У нас хорошо родит земля. Мы даже вывозили зерно в Угарит и Тир. А когда при царе Мернептахе в Египте случился великий голод, то мы помогли его величеству. Ячмень и полба в наших долинах вызревают хорошо.

— С рыбой что?

— Тунца бьем, — кивнул писец. — Его много тут. А на остром мысе, который напротив ханаанского берега, его еще больше. Весной и осенью море там просто кишит рыбой, господин.

— Угу, — понимающе кивнул я. — Научим вас рыбу ловить.

— Да? — глупо посмотрел на меня писец. — Мы вроде бы ее тут испокон веков ловим. Но как прикажет господин.

— Есть ли здесь глубокая котловина, которую можно наполнить водой из перекрытой реки? — спросил я его.

— Есть неподалеку, — ответил тот подумав. — Десять стадий от города. А зачем нужно перекрывать реку, господин?

— Мельницу хочу построить, — мечтательно посмотрел я на потолок. — Веди-ка сюда всех мастеров-каменщиков, плотников и медников. Буду вам задачу ставить. Я ведь уйду скоро. Нужно до осени очистить Кипр от разбойников.

— Неужто весь остров целиком под свою руку хочет забрать царственный? — неверяще посмотрел на меня Акамант. — Небывалое это дело. Я слышал, что господин подчинил себе Угарит, Милаванду, Трою и множество островов, но пока у меня это в голове не укладывается.

— Аххияву еще забыл, — кивнул я. — А так да, весь остров заберу. Найди пока всех толковых людей, кто раньше царю служил. Как только разбойников отсюда прогоним, нужно будет канцелярию организовать. Надоел бардак.

— А куда же все разбойники уйдут? — задумался вдруг Акамант. — В Амурру разве что? Но там и так тесно. Целыми родами туда плывут, с бабами и детьми. На севере вашей царственности земли с Угаритом, а на юге — его величества Рамзеса. У него в Библе гарнизон стоит. Бродягам и деться теперь некуда. Пришельцев на побережье столько, что ногу не поставить, на кого-нибудь обязательно наступишь.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я его.

— Так государь мой покойный часто с царем Амурру сносился, — непонимающе посмотрел тот на меня. — Соседи же.

— А ты сам это видел? — впился я в него взглядом. — Бывал там?

— Бывал, и не раз, — кивнул тот. — И царя того хорошо знаю. Меня государь покойный частенько туда посылал. У нас ведь торговля богатая с теми землями была. Они награбленное к нам везли, а мы к ним медь и зерно, когда излишек случался. Что нужно сделать, господин?

— Нужно раз и навсегда избавиться от той швали, что мешает нам торговать, — сказал я. — Готовься, Акамант. Поплывешь в Амурру. Нужно пустить один слух…

* * *

Место было идеальным. Вытянутая в длину каменистая котловина напоминала по форме гитару. Дно ее заросло жесткой травой и кустарником, и она подходила для устройства водохранилища просто отлично. Несколько участков берега укрепят подпорными стенами и утрамбованной землей, а потом сложат плотину, на которой я и поставлю мельницу. А впоследствии — целый каскад мельниц. Мне нужно дробить руду. Мне нужно молоть зерно, чтобы кормить большой город. Мне нужно поднимать тяжелый молот, чтобы ковать металл. Вода с этим справится куда лучше, чем человек.

Два десятка каменщиков, писцов и старост деревень смотрели на меня с тупым недоумением и страхом. Я был непонятен для них, и мысли мои непонятны тоже. Но, слава богам, тут еще нет демократии, и поэтому я не стану им ничего объяснять. Просто прикажу и поставлю срок. Я не обязан никого уговаривать. Я ведь сын Поседао, а точнее, сын Посейдона. Это имя еще незнакомо здесь, но оно нравится мне куда больше, и именно его я упорно ввожу в оборот. Когда откроется храм на Сифносе, он будет посвящен именно ему. Тут столько диалектов, что все равно никто ничего не поймет. Даже речь греков дорийцев отличается от языка Аркадии и Пилоса весьма сильно. Что уж говорить, о критянах, карийцах и киприотах, которые лопочут на своем, мало кому понятном наречии.

— Итак, почтенные! — произнес я. — Вам предстоит укротить реку и слегка переместить ее русло. Для начала вы построите плотину. Отсюда и дотуда. А потом вторую, немного подальше…

* * *

Год 2 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Кипр.

Огромная долина, где в далеком будущем построят столицу острова, защищена от облаков двумя горными хребтами. Это место и в мое время было на редкость засушливым, а теперь — так уж и вовсе. Дожди здесь бывают только зимой, и лишь небольшая речушка Педиеос, сбегающая с отрогов гор, питает эту землю до самого Энгоми. Не будь ее, здесь росла бы, наверное, только верблюжья колючка и неубиваемая белая акация.

До Кирении, столицы севера Кипра, отсюда внушительных сто стадий. Немалое расстояние для острова. Целый день топать по равнинам и горным тропам. Это такая же невеликая крепостца, которая не вызывает ни у кого ни малейших опасений. Тут неплохая земля, речушка и луга, где пасутся несметные стада коз и овец. Здешние ахейцы, что обосновались на Кипре поколение назад, ловят рыбу, давят масло и растят зерно. И это именно они продают медь Тамассоса, потому что у того гавани нет, а здесь как раз есть, и довольно неплохая. Впрочем, Кирения — городок крошечный. Тут едва ли наберется пятьсот душ, если считать всех, кто сбежался сюда из окрестностей.

— Делаем как всегда или другие указания будут? — вопросительно посмотрел на меня Абарис. — Басилея на ножи, а с городом как поступим?

— Если сдадутся, не тронем, — ответил я. — Если будут сопротивляться, отдай воинам. Тут мастеров нет. Эта деревня мне без надобности.

— Это хорошо, — оскалился Абарис. — А то парни злятся, кровь у многих играет. Критяне и парни с островов уже на стену лезут. У них оболов нет, а бабу хочется.

— Сдаются, — сунул голову в шатер командир лучников Хуварани. — Людишки с ветками из ворот вышли. Да еще бы не вышли. Нас ведь куда больше.

— Тьфу ты! — сплюнул Абарис. — Парни расстроятся.

Я вот тоже расстроился. Мне придется пощадить здешнего басилея, иначе я полнейшим негодяем буду выглядеть. Ладно, придет мое время. Пусть дают клятву, и пойдем на юг. Вся медь острова именно там. Задерживаться в этой дыре нет ни малейшего смысла.

Тамассос расположен в предгорьях, на северных склонах Троодоса. От Кирении до него два дня пути. Смысл его существования — медь, медь и ничего, кроме меди. Убери ее, и это место превратится в пыльную деревушку, каких мы встретили много. Мы ведь пошли вдоль реки, а они все до одной сидят на ее берегах. Хребет Троодос переполнен великолепной медью, и она то и дело лезет на поверхность темной зеленью малахита. В окрестностях Тамассоса этого добра столько, что местные даже шахты не закладывают. Просто копают огромные ямы, поднимая наверх в корзинах куски породы. Ямы эти прямо за городом, который представляет из себя… Да он из себя вообще ничего не представляет. Просто горная деревушка, четыреста шагов наискосок, обнесенная трехметровой каменной стеной. У Тамассоса нет выхода к морю, и это все решило. Богатейшее месторождение под боком, а сам город — дыра дырой. Только храмы здесь необычные, никогда таких не видел. Круглое здание с куполом из кирпича, без единого окна, отчего внутри стоит затхлый смрад от копоти жертвенника. Здесь почитают Владычицу. Ту самую, которая со змеями, и которая потом превратится в прекрасную Афродиту Пенорожденную. Больше в Тамассосе ничего интересного нет.

Кипр — тот еще проходной двор. Тут и более поздние времена десять царств было, и все размером с плащ козопаса, а сейчас так и вовсе в каждой деревне по басилею. В Тамассосе тоже сидит какой-то товарищ, называющий себя царем. В смысле, сидел… Мы управились до вечера, сократив поголовье здешних правителей ровно на одну единицу. Мелочь, а приятно.

— Господин! — местная аристократия не впечатляла.

Не полные босяки, конечно, но до благосостояния богатеев Энгоми им очень и очень далеко. Бедно тут. И из-за войны, и из-за неудачного расположения города. Южный Китион, где плотно окопались ушлые сидонцы, намного богаче. Они вовсю дырявят шахтами тамошние горы, пережигают сосну на уголь и везут медь в Пер-Рамзес, Танис и Пер-Амон, до которого дня четыре пути.

— Кто главный из старейшин Тамассоса? — спросил я кучку поглядывающих на меня исподлобья мужичков, исконных киприотов. У них и язык свой, совершенно не похожий на ахейский, и даже собственная письменность имеется.

— Я, господин, — шагнул вперед худощавый мужик, пегий от седины. — Куруни меня зовут. Я первый из старейшин Тамассоса.

— Ты назначаешься наместником города и прилегающих к нему земель, Куруни, — ответил я. — Люди, что рядом с тобой, составят городской совет. Вы будете отвечать за жизнь своего города. Если нет возражений, то мы обговорим размер дани и оплату за добытую сверх нее медь. Ваши дома не тронут. Ваше достояние не тронут. Ваши жены и дочери будут в безопасности.

— Чем обязаны такой щедрости, господин? — исподлобья посмотрел на меня Куруни. — Мы тут давно в чудеса не верим. Уж простите за дерзость.

— Клятву верности с вас потребую, — развел я руками. — Если нарушите ее, получите все, чего так боитесь. Город разграбим, женщин продадим в рабство, а мужчин заставим трудиться в медных ямах за кусок черствой лепешки.

— Хорошо, дадим мы эту клятву, — хмуро ответил Куруни. — Но тогда и вы город от других царей защищайте. Клятва — она как меч, с двух сторон должна быть острая.

— Договорились, — кивнул я. — Пожалуйте на пир, почтенные…

До чего же я не люблю раннее утро после взятия очередного города. Башка трещит от неумеренного употребления вина, а в местном храме воняет, как в давно нечищенном хлеву. Смесь застарелого смрада, горелых потрохов и дыма жертвенника, помноженные на полное отсутствие вентиляции и тяжелое похмелье, едва меня не добили. Но сделать ничего нельзя. Я должен умилостивить Владычицу и принести ей дары. Я ведь теперь, как-никак, законный царь Тамассоса, а значит, божественное покровительство мне необходимо. После моего же фокуса со змеями в здешнюю Протоафродиту уверовали еще больше. В то, что это именно богиня наслала змей на город, верили теперь даже те, кто этих самых змей собирал. Я сначала не поверил, но нет, все так и есть. Воины взахлеб рассказывают горожанам, как Владычица помогла им взять Энгоми, а те слушают, неприлично раскрыв рты. Такой вот вывих религиозно-магического сознания, когда даже простейшие логические построения ломаются под гнетом веры в божественное. У меня в больной голове все это не укладывается, а для них это абсолютная норма. Удивительно!

— Ну что, богиня, будем дружить? — устало произнес я и перерезал горло истошно блеющему барану. Кровь брызнула на камень пола, который был уже черным от жертв, что приносили здесь несколько последних столетий. Понятно теперь, почему воняет так гадостно. Я вырезал бедро и бросил в жертвенник, где уже вовсю полыхало пламя.

— Нет, ну полная антисанитария, — бурчал я, морщась от вони горелого мяса. — Почему у всех нормальных людей жертвенник на улице стоит, а? Надо с этим что-то делать…

Уродливая фигуристая бабенка в длинном платье с открытой грудью — это и есть богиня, которую на Кипре называют Ванасса, Владычица. Прямо как микенскую царицу. Древнейшее божество, Великая Мать, которой поклоняются почти везде. Только эта вот вобрала в себя черты египетской богини Хатхор, ханаанской Астарты и критской «Богини со змеями». Она — символ возрождения природы весной, дарующая счастливое материнство женщинам и плодородие полям. Немыслимо пренебречь ее милостью, особенно после того, как она пожаловала мне Энгоми. А ведь я даже не стану с этим спорить. Лучше считаться любимчиком богов, чем удачливым царьком, каких много.

Кстати, бог Энгоми — рогатый, и это сильно облегчит мне дальнейшую работу. С этой безумной мешаниной, состоящей из сонма бессмертных сущностей, срочно нужно что-то делать. А вот что? Тут ведь в каждой деревне свой божок. Эвокацию сделать, как римляне? Вариант! Продуманные квириты «приглашали» к себе всех богов, унося их статуи из побежденных городов. А потом они заявляли, что боги теперь живут у них, и на новом месте им гораздо лучше. Этот способ вполне рабочий. Он быстрый и понятный, но приведет к чудовищной путанице. Слишком уж этих богов много, и тут не Италия, где все рядом. Еще один способ — заявить, что старые боги проиграли и были убиты богом-победителем. Это тоже вполне возможно. Третий — слияние разных божеств в единые сущности, как водилось у греков. Надо кого-то на эту работу поставить. Кого бы? Царевича Гелена назначим. Брат Кассандры сидит на Сифносе и истребляет мелкий рогатый скот, пытаясь по его ливеру предсказать будущее. Решено! Его к делу приставлю. Нечего переводить впустую дефицитное зерно. У нас тут голод вокруг, на минуточку. Пусть головой работает. Она у него вполне светлая, тут они с сестрой похожи.

— Ладно, дамочка, — сказал я, любуясь обугленной ляжкой, дымящейся в жертвеннике. — Будем считать, что мы теперь с тобой друзья. Мутит уже от твоей благодати. Пойду-ка я отсюда на свежий воздух. Меня там люди ждут.

Я вышел из храма, победно подняв руку вверх, и крикнул.

— Владычица благосклонно приняла жертву! Она дарит нам свою милость!

Толпа, окружившая храм, радостно заорала. Покровительство Ванассы — это же о-го-го! Это почти гарантированная победа. И все бы хорошо, да только товарищ, вырвавшийся из толпы и несущийся ко мне с кинжалом, зажатым в кулаке, внушает немалое опасение. Его рука поднимается, словно в замедленной съемке, а радостная улыбка расползается в жутковатый оскал. А ведь я догадываюсь, зачем ему кинжал, но сделать ничего не успеваю. Уж очень все быстро происходит. Носить доспех на утренних богослужениях тут не принято. Наверное, зря, хотя было бы невредно. Филипп Македонский и текущий фараон Рамзес III не дадут соврать. Их обоих зарезали.

— Интересно, от кого именно прилетело? — успел подумать я, отстранено любуясь кончиком приближающегося ко мне кинжала.

Глава 11

Не понимаю возникшей в девяностых моды, когда мужики вдруг массово начали обниматься. Ничего приятного в этом нет, особенно когда этого мужика ты не знаешь, когда от него разит старым козлом, и при этом он тебе почти до кости распорол плечо ножом монструозных размеров. Да, а еще не очень приятно обниматься с человеком, когда он уже умер, а кровь из его пробитой печени марает твою красивую тунику из тончайшего льна. Два сына Сосруко, стоявшие по бокам от меня, приняли этого парня на ножи в самый последний момент.

— Ну, елки-палки! — только и мог сказать я, а потом, не будь дурак, заорал. — Владычица спасла меня! Не позволила умереть сегодня! Ее милость будет над нами!

Войско бесновалось в религиозном экстазе, а я, зажимая рану, разглядывал незадачливого убийцу, пытаясь понять, кто бы это мог быть. Результаты изысканий оказались неутешительны. Грязноватый хитон, черные, как смоль, вьющиеся волосы и крупный нос. Классический представитель того, что называется средиземноморским типом внешности. У меня такими заселен целый архипелаг.

— Да кто же тебя послал… — бормотал я, пока мне сноровисто замотали плечо полотняным бинтом. Еще одно мое новшество. Вот, пригодилось.

Когда начинаешь вспоминать, кому на пути к вершине Олимпа отоптал ноги, то выясняется, что слишком многим. Он не из Тамассоса, это точно. Старейшины поклялись, что не знают его, и я им верю. Значит, это не родня покойного царя мне мстит, она зачищена весьма качественно. Кто же еще? Упреждающий удар из Пафоса или Китиона? Запросто. Привет из Милаванды, от тамошней недорезанной знати? И это тоже весьма вероятно. Аххиява? Кто-то мстит за убитую под Троей родню? Похоже, там хватает отморозков. Сидон и Тир? Не думаю, но сбрасывать со счетов не стоит. Там меня ненавидят за то, что не даю добывать в своих водах пурпур и тунца. Уже несколько кораблей оттуда отправились на штрафстоянку Сифноса и заплатили немалый штраф. Тут такое в новинку и почитается деянием даже худшим, чем пиратство. Так что финикийцев тоже со счетов не сбрасываем. В общем, никто меня не любит…

— Да кто же ты такой? — думал я день-деньской, пока армия шагала на юг, в сторону Китиона, а я валялся на телеге, разглядывая облачка, весело несущиеся куда-то вдаль. — Да и черт с тобой! — решил я в конце концов. — Как говорил мой дед, хороший стук наружу выйдет. Только вот теперь нужно будет целую систему охраны организовывать. Травить тут тоже умеют.

— Государь, с Сифноса писец прибыл. Говорит, это важно. — в шатер вошел один из сыновей Сосруко, щеголявший после недавнего подвига в золотом обруче, обнявшем бычью шею. Хорошее такое ожерелье, в палец толщиной. Иному царю впору.

— Зови, — махнул я рукой.

— Государь!

Корос, младший сын моего наместника Филона, уже не был похож на юношу, подающего надежды стать сродни колобку. Он высох до того, что даже щеки ввалились, а это что-то, да значит. Если кто-то из этой семьи обжор похудел, значит, случилось что-то из ряда вон. У него и сандалии истрепались вконец, и хитон пропылен настолько, что можно не найти места, которое было когда-то белым. Он у него теперь красивого равномерно-серого цвета. Парень явно спешил.

— Что-то случилось? — спросил я его.

— Я госпожой Кассандрой послан, — сказал Корос, едва переведя дух. — Она велела передать, что люди непонятные были на Сифносе. Вас искали, господин. Царевна считает, что убийцы это.

— Она права, — хмыкнул я и показал на раненое плечо. — Был у нас убийца, но он, к сожалению, уже в Аиде. Расспросить его нельзя.

— Госпожа велела передать, что убийц двое, — продолжил Корос. — Если это так, то он где-то здесь. Его нужно немедленно найти.

Я поманил его за собой, открыл полог шатра и показал на толчею лагеря, где без дела шатались тысячи здоровых мужиков того самого, средиземноморского типа внешности. Ужин только что прошел, а ночь еще не наступила. Люди общаются. Играют в кости, карты, шашки и шахматы. Я многое сделал для того, чтобы скрасить зимний досуг. Зимы здесь тягуче-долгие, а проводить их всегда было принято, тесно прижавшись друг к другу боками и любуясь языками огня, пляшущими на камнях очага. Теперь куда веселей стало.

— И как ты его тут найдешь? — саркастически спросил я, поведя рукой по сторонам.

— Госпожа изволила распорядиться на этот случай, — спокойно ответил Корос. — Прикажите всем построиться по своим десяткам, царственный. А наемникам — собраться по родам. Тот, кто останется в одиночестве — и есть чужак.

— Тьфу ты! — я даже расстроился. Легко же!

Через полчаса, когда указание было на ушко передано каждому сотнику, десятнику и басилею из пришлых, огромная толпа развалилась на множество кучек, которые с любопытством оглядывались по сторонам. Я залез на телегу и, приложив ладонь ко лбу, всматривался вдаль, а два десятка кобанцев с обнаженными мечами рыскали по лагерю. Они получили строжайшее указание взять супостата живым.

— Да вот же ты! — ахнул я, увидев сиротливую фигурку, которая металась от одного рода к другому. Его гнали отовсюду со смехом и шуточками. Не все здесь понимали, что происходит, а потому потерявший свой десяток воин вызывал всеобщее веселье.

— Вот он, убийца! Держи его! — заорал один из моих охранников и бросился зарабатывать свою гривну на шею. Видимо, завидовал братьям.

Зря он это сделал. Народ тут предельно незамутненный, но один и один сложить могут все. Именно поэтому, когда неприкаянный воин задал стрекача, из строя выбежал какой-то боец и, лихо взмахнув пращой, выстрелил ему вдогонку.

— Живьем брать велено! — заревел мой охранник, но было поздно.

Свинцовая пуля, брошенная с двух десятков шагов, уже ударила бегущего в затылок, расплескав его голову, словно гнилой арбуз.

— А ведь мне этого дурака еще и наградить придется, — обреченно думал я, любуясь тощим пареньком с Родоса, который купался в лучах славы. Его даже на руки подняли и пронесли перед строем. Он же герой, в такую его мать…

— Вернись к госпоже, — повернулся я к Коросу. — Скажи ей, что она должна найти того, кто послал убийцу. Ей разрешено все!

— Да, господин, — склонил голову парнишка. — Я понял.

— Ты не понял, — покачал я головой. — Передай, что ей разрешено абсолютно все.

* * *

Неделю спустя. Китион. (в настоящее время — г. Ларнака.) Кипр.

— Отсидимся. Тут стены не хуже микенских.

— Не отсидимся, говорю тебе, дядька. Или с голоду подохнем, или камнями забросают. Или змеями! Эниалий, покровитель воинов, помоги мне! Не допусти погибнуть позорной смертью.

— Камнями не добьют. Высоко тут, — с сомнением произнес Гелон.

— Тогда с голоду помрем, — упрямо сказал племянник.

Гелон и Тимофей стояли на крепостной стене, сложенной огромных глыб, и снова любовались, как воины ненавистного Энея тащили срубленные стволы сосен и ставили в ровные ряды свои чудные шатры. Лагерь рос на глазах, и выглядело все на редкость дерьмово. Уже перекрыли главные ворота, что смотрели в сторону гавани, а малую калитку, ведущую на север, будут держать частоколом, за которым посадят лучников.

Китион, или Ла-Китон, как называли его сидонцы, и впрямь взять непросто. Крепость не слишком большая, но стоит на крутом холме, а стены ее высотой в пятнадцать локтей. Передние ворота окружены двумя квадратными башнями, с которых отлично простреливается проход. Ворота же задние ведут в узкий, извилистый лабиринт, через который попробуй еще проберись. В основании крепости лежат огромные глыбы песчаника, и лишь на высоте двух человеческих ростов стену продолжили кирпичной кладкой. Постарались цари Ла-Китона, да и купцы тряхнули мошной. Здешний дворец не уступает Энгоми, а храм богини Аштарт — самый большой из всех, что есть на Кипре. Из этой гавани рукой подать до Египта, просто плыви на юг, и все. Нипочем не заблудишься. Этот город специально для торговли со Страной Возлюбленной и строили. Он ведь окружен медными шахтами.

— Корабли! — ткнул в горизонт Тимофей. — Догадайся, дядька, чьи!

— Вестимо, чьи, — недовольно проворчал Гелон. — Корабли приметные. Энея это корабли. Обложил гавань, сволочь. Значит, зерна нам сюда не привезут. Будем жрать то, что есть.

— И много его тут есть? — насмешливо спросил Тимофей.

— Сколько ни есть, а нам не дадут, — неохотно признал его правоту Гелон. — Нас за стену впустили, клятву взяв, что биться будем. Но кормить никто не обещал. Наше зерно дней через десять к концу подойдет. Потом золотишко из Энгоми в ход пустим, будем зерно в три цены покупать. А потом, когда и это зерно закончится, хоть ложись и помирай. Нам его ни за какое золото не продадут.

— Шарданы царские от пуза жрут, — завистливо вздохнул Тимофей. — Их точно кормить будут.

— Что делать станем? — быстро посмотрел на племянника Гелон. Он давно уже уверился в том, что сын его сестры разумен не по годам. И удачлив, что немаловажно.

— Я бы Энею этот проклятый город сдал, — сказал вдруг Тимофей. — А он нам за это золотишка отсыплет. Все одно помирать нам здесь. Я его знаю. Если он к городу подошел, то нипочем не отступит. Ла-Китон все равно сдадут, когда зерно закончится, только уже без нас. Мы к тому времени, дядька, уже в Аиде с тобой будем.

— Я клятву богам давал, — возмущенно посмотрел на него Гелон.

— Но я-то ее не давал, — возразил Тимофей. — Когда все на жертвеннике Великой Матери клялись, я какую-то чушь бормотал. Как знал, что будет так. И вообще, это не Великая Мать, а Аштарт сидонская. Плевать мне на богиню, которой здешние шлюхи молятся. Я Эниалию, воинскому богу, жертвы приношу. Он защитит меня от распутной каменной бабы.

— Хитро придумал, — уважительно кивнул Гелон. — Пойдем к задним воротам. Страже скажем, что за едой тебя послали. Если что, лепешку дадим. Шарданы — они жадные, выпустят. Пошли! Чего тянуть-то!

Здоровенные парни, приплывшие на Кипр с каких-то невероятно далеких островов, разглядывали Тимофея, как засохшее козье дерьмо. Он пойдет налегке, с одним лишь ножом, отчего смотрелся по сравнению с ними сущим оборванцем. Этот отряд был вооружен отменно, потому-то и нашел службу быстро, когда прибыл на остров вместе с женами и детьми. Бронзовые шлемы с четырьмя рогами, начищенная песком кираса и железный меч, больше похожий на длинный нож, — у них подобного добра было много. Видать, знатно пограбили, пока дошли сюда, а царь Ла-Китоны, узрев этакое великолепие, тут же настежь открыл перед ними закрома с зерном и медью. Ничего не жаль, когда можешь заполучить три сотни самых свирепых на всем Великом море бойцов.

— Ну! Я пошел! — набрал воздуха в грудь Тимофей и боком протиснулся в низкую калитку, сколоченную из толстенных досок, обитых бронзовым листом. Он дождется темноты. Ни к чему затевать разговор с врагом на виду у всего города.

* * *

Китион придется брать долгой осадой. Дорога, что идет к воротам — длинная, крутая и извилистая. Таран по ней не дотащить, а если и дотащишь, то сильные отряды, вышедшие из крепости, тут же перебьют экипаж. Дать подмогу не выйдет. Дорога узка и окружена обрывами. Само собой, ни по лестницам на эти стены не подняться, ни осадные башни к ним не дотолкать. Знающий человек крепость строил.

— Надолго тут сядем, — хмуро произнес Одиссей, который вместе с другими командирами пришел на пьянку. То есть, на военный совет.

— Если они не дураки, и зерном запаслись, то до зимы точно просидим, — поддержал его Идоменей.

Командиры и басилеи заспорили, горячась и перемежая брань тостами и божбой. А я молчал, потому как сказать нечего. Я и сам понимал, что басилей Итаки совершенно прав. Нас ждет длинная осада, и тогда покорение всего острова может занять не один год. Есть во всем этом маленькая проблемка. До зимы я лишусь половины армии. Все наемные отряды потребуют оплату и отчалят домой, пока бог Поседао не закрыл море волнами своего гнева. Тогда мне сложно придется. Я каждый городишко выгрызать буду у местных царьков. А их еще немало. Китион, Пафос, Марион, Кириния, Лапетос, Курион… Столицы будущих царств уже основаны и стоят на своих местах. То есть на скалах, окруженные крепкой стеной. И туда в спешке завозят зерно и сушеную рыбу. Я с малыми силами около каждого этого курятника буду месяцами стоять. А если они соберутся вместе?.. Тогда, возможно, мне придется уйти в Энгоми и начать вести дела там, на какое-то время признав право конкурентов на существование. А это ломает все мои планы.

— Государь, — шепнул стражник мне на ухо. — Человек из города пришел. Хочет с тобой поговорить. Просит встречи с глазу на глаз. Мы его обыскали, у него один нож был. Говорит, гостеприимец твой.

— Веди, — поднялся я с деревянного чурбака, заменявшего мне трон.

Тимофей изменился. Я запомнил его мускулистым парнишкой с тяжелым взглядом воина, а теперь передо мной стоял заматеревший душегуб, прошедший огонь и воду. Лед в глазах и спокойная уверенность в каждом движении. Опасный парень, очень опасный.

— Ты хотел видеть меня? — спросил я его, отпустив стражника взмахом руки. Впрочем, он отошел на десять шагов, демонстративно подкидывая в руке секиру. С такого расстояния он не промахнется, я это точно знаю. И Тимофей знает. Он скосил глаза в сторону моей охраны лишь на миг и отвел их тут же. Он все понял.

— Царь! — коротко поклонился он. — Я пришел к тебе как к гостеприимцу. Ты говорил когда-то, что в твоих землях эти узы священны.

— Ты поэтому мой корабль пленил? — фыркнул я. — Гостеприимцы ведь именно так друг с другом поступают.

Кажется, я время с ним теряю.

— Я священными узами связан, а мои парни — нет, — не меняясь в лице, ответил Тимофей. — Я не мог против всех пойти. Со мной пять кораблей было. Не объяснить этого воинам. Но заметь, ни товара твоего никто не тронул, ни твоих людей.

— Ладно, — отмахнулся я. — Ты пришел просить, так проси.

— Я ничего не прошу, — медленно покачал головой Тимофей. — Я к тебе с серьезным предложением пришел. Мне нужен талант золота и два корабля из тех, что стоят в гавани.

— Допустим, — постарался я не рассмеяться. — У меня есть талант золота и два корабля. И я могу тебе их дать. А что дашь мне ты?

— Ла-Китон! — он дернул подбородком, показывая в сторону стен, что чудовищной громадой нависали над бухтой.

— Согласен, — кивнул я. — Цена мне подходит. Как ты это сделаешь?

— Открою ворота, — ответил Тимофей. — Наша ватага — пять дюжин умелых воинов. Мы все родня и соседи. Мы перебьем стражу и впустим твоих людей. За это ты дашь золото, корабли и свободный проход с нашей добычей.

— Тебе понадобится вино, — с интересом посмотрел я на него.

— Как раз хотел попросить пару кувшинов покрепче, — оскалился в улыбке тот.

Какой толковый парень. Он мне все-таки нравится.

— Не хочешь служить мне? — спросил его я.

— Нет! Я вольная птица, — улыбка ушла с его лица. — Хочу, чтобы служили мне самому.

— Таланта золота тебе надолго не хватит, — усмехнулся я. — Тем более, если разделить его на всех. Быть царем довольно дорого. Просто поверь мне на слово.

— Я что-нибудь придумаю, — нахмурился Тимофей и закусил губу.

— Море может стать тесным для нас обоих, — тонко намекнул я ему. — Я изведу морских охотников в ближайшие годы. Прими совет. Или поищи себе землю, или уходи как можно дальше. Туда, где не будет моей власти.

— Я тебя услышал, царь, — с каменным лицом произнес Тимофей. — Давай вернемся к городу. Я пока не знаю, когда это сделаю. Может, три дня, может дюжина дней. Но не больше. Дай мне верного человека. Он будет прятать вино для меня, а я каждый день буду таскать его в город. Здешняя стража — зверье лютое, но они не дураки выпить. Я заплачу им вином за проход, и очень скоро мы станем лучшими друзьями. Как только они напьются, я зарежу их и открою северные ворота. Будь готов.

— Сосруко! — негромко произнес я, а когда тот подошел, сказал. — Запомни этого человека. Он теперь служит мне. Возьми два кувшина вина и иди с ним. Он скажет, что делать дальше.

Глава 12

Караульная служба тут, конечно, ведется, но уровень ее на троечку. Два воина на задних воротах, четверо на главных. Несколько человек бездумно бродят по стене, иногда поглядывая в темноту, а остальные спят.

Немалый отряд спрятался в зарослях неподалеку от северных ворот. Пять сотен наемников, ведомых Одиссеем, ворвутся в город и удержат их, пока подойдут остальные. Гоплиты перекроют дорогу в порт. К гадалке не ходи, городские стражники попытаются прорваться к кораблям, и черта с два у них это выйдет. Дорогу частокол перегораживает. Кровью умоются пришлые сардинцы.

Тимофей пока что действовал, как договаривались. Он выходил из города ночью и забирал из тайника два кувшина вина и небольшой мешок с ячменем. Он ходил за едой — такова его легенда. Один кувшин он отдавал страже, понемногу втираясь в доверие, а вот вчера попросил сразу четыре кувшина. Он уже изучил расписание караулов и знал, кто будет сегодня стоять у ворот. Циничный ум бандита работал до того четко, что я ему даже мысленно поаплодировал. Отлично соображает неграмотный паренек. И обстановку просчитал, и денег в совершенно дохлой ситуации поднять смог. Если голову свою светлую не сложит на пути, то и впрямь может царем в какой-нибудь дыре стать. В наше неспокойное время — это плевое дело. Половина сегодняшней элиты — проходимцы, убившие кого-то в родном городе и скрывающиеся от кровной мести. Он ничуть не хуже остальных, только вот происхождением подкачал. Эвпатридом стать нельзя. Им можно только родиться.

— Задние ворота открыли. Началось, — шепнул стоявший рядом Сосруко. Я на штурм не пошел, рука на перевязи еще кровоточит.

Задача у Одиссея проста. Они проникают в Китион и закрепляются в районе казармы. Как только шарданы увидят врага в городе, они поднимут тревогу. Нашим нужно связать их боем, пробиться к главным воротам и открыть их. Тогда в город заходит тяжелая пехота и очищает его от врага, как делала уже не раз. А я вот сижу в лагере у порта и жду новостей, пока укрывшиеся щитами парни подбираются в полной темноте к стенам города. А за стеной, судя по звукам, все идет по плану. Критяне и ахейцы просочились в крепость и теперь режут полусонных наемников.

— Все идет по плану-у! — пропел я на незнакомом здесь языке. Командир моей охраны покосился, но ничего не сказал. Он уже знал, в какие моменты я пою это заклинание.

— Ворота открыли! И это не наши! — охнул вдруг Сосруко. — Тот малый, Тимофей, впереди идет!

— Красавец! — выдохнул я, когда в ворота с ревом ринулись гоплиты, а навстречу им вышел отряд афинян во главе с Гелоном и моим старым знакомцем.

Пираты шли груженые, словно верблюды. Они тащили ткани, мешки, бронзовые жаровни, какие-то горшки и связки сушеной рыбы. Они даже волокли за волосы пару упирающихся и надрывно ревущих баб. Тоже валюта своего рода, и довольно ликвидная.

— Мы шарданам в спину ударили, — широко улыбнулся Тимофей, когда подошел ко мне.

Полсотни афинян зыркали недоверчиво. Они до сих пор не могли понять, как это им в очередной раз удалось вырваться из осажденного города, да еще и с добычей. Звуки, доносившиеся из Китиона, ничего хорошего здешнему люду не обещали. Там сейчас жарко. Мне сидонские торговцы без надобности, только мешать будут, а шарданы — тем более. Я, когда задачу командирам ставил, произнес сакраментальную фразу.

— В городе вино и бабы. Три дня гуляете.

Народ здешний кино про Петра I не смотрел, а потому проникся не на шутку. Богатейший город, отданный на разграбление — это же мечта несбыточная. О таком до самой смерти внукам рассказывать можно. Обычному воину за всю жизнь может так не повезти. Тут ведь добра собрано не меньше, чем в Трое. Одной меди, приготовленной к отправке в Египет, — десятки тонн. Ее наемники в виде добычи увезут с превеликим удовольствием. Для них ценность сифносских драхм все еще неочевидна. Меновой ведь торговлишкой люди живут, натуральным хозяйством. Дикари-с…

— Ну что же, — сказал я, окинув взглядом жадно рассматривающих меня афинян. — С меня два корабля и талант золота. Как договаривались.

— О-о-ох! Думали, обманешь… — выдохнули мужики, когда Сосруко вытащил из шатра кожаные кошели, набитые монетой, и поставил перед ними. Гелон даже шлем снял и промокнул вспотевший лоб. А ведь он постарел. И без того впалые щеки прорезали первые морщины, а виски покрылись серебром седины. Ему около сорока. Почтенный возраст для нашей эпохи.

— Договор исполнен, оплата получена, — продолжил я. — Куда думаете двинуть? Я Тимофея предупредил, что разбоя в своих водах не потерплю. Так что вам тут места нет.

— В Амурру пойдем, — ответил Гелон. — Я у царя тамошнего земли попрошу. За золото, думаю, даст землю-то.

— Ну, в Амурру, так в Амурру, — равнодушно кивнул я и показал в сторону берега. — Ваши корабли вот эти, на тридцать весел. Если узнаю, что по дороге хотя бы овцу взяли на моем острове, на дне морском сыщу и на крестах развешу. Удачи, парни! С вами приятно иметь дело.

— Бывай, царь Эней! Может, свидимся еще когда-нибудь, — ухмыльнулся Тимофей, а я жестом подозвал его к себе поближе.

— Ты скоро получишь хорошее предложение, — едва слышно сказал я ему. — Но мой бог говорит, что не все то золото, что блестит. А еще он говорит, что человек может одной рукой держать пасть крокодила закрытой. Понял?

— Ничего не понял, — выдохнул Тимофей, — но потом пойму. Должен буду, царь.

— Возьмешься за ум, приходи, — хлопнул я его по плечу. — Найду тебе службу.

— Подумаю, — серьезно ответил Тимофей. Он уже не стал вспоминать про то, что вольная птица. Блеск золота в десятках кожаных кошелей заставил его задуматься.

Афиняне столкнули корабли в воду и ударили по веслам, спеша уйти подальше от людей, видевших, где лежат их деньги, а я вслушивался в шум города. Еще пара часов, и все закончится. Выпью пока, там и без меня справятся. Ведь все идет по плану.

* * *

В то же самое время. Пер-Рамзес. Египет.

Пи-Риа-масэ-са-Маи-Амана — «Дом Рамсеса, любимого Амоном». Таково настоящее имя этого города. Столица мира, раскинувшаяся от горизонта до горизонта, жила своей обычной жизнью. Ничто не нарушало изначально заведенного порядка вещей, ведь Нил дарит свою милость, в достатке принося влагу и живительный ил. Египет процветает, а мелкая возня ничтожных племен, прозябающих в Великой Зелени, тут мало кого интересует. Правоверный египтянин был твердо уверен, что за пределами Та-Мери, Страны Возлюбленной, и вовсе нет никакой жизни. Там, за морем и песками, находятся врата Подземного царства, откуда боги выплескивают полчища врагов, которых его величество повергает многими тысячами. Каждый храм, куда приходят люди со своими жертвами, украшен барельефами побед, где царь топчет поверженных врагов. Разве могут врать рисунки на стене храма? Конечно же, нет! Если варвары придут, их победят. Так было всегда, будет и сейчас, а значит, и беспокоиться не о чем. Именно эта твердолобая уверенность египтян в собственных силах не давала Рапану приступить к делу, ради которого он задержался здесь, отправив все корабли, кроме одного за новым грузом. Уж слишком важным было порученное дело. Купец нутром чувствовал, что заявиться к визирю, родственнику самого фараона, без крайне веской на то причины, будет самоубийственной глупостью. Он просто подведет тех людей, которые составят ему протекцию. Именно это его и останавливало, несмотря на прямой приказ господина.

Рапану вздохнул и зашагал домой. Тут недалеко. Порт на западе, и район, где живут иноземцы, тоже на западе. Запад, по повериям египтян, это место, где живут злые духи. Все плохое приходит с запада. Хоть ливийцы, хоть песчаные бури, хоть свирепые северяне, как при фараоне Мернептахе. Потому-то, когда недалеко от Авариса, столицы гиксосов, заложили новый город, то все приличные люди поселились к востоку от нее, оставив проклятое место чужакам. Иноземцы жили там с незапамятных времен, придя из Ханаана вместе с захватчиками. Часть из них, племя иври, откочевало на Синай. Чужакам не понравилось гнуть спину на стройке Пер-Рамзеса(1).

Множество кварталов, отделяющих живущих там непреодолимой пропастью от всех остальных, посвящены богам. Есть район Амона, район Птаха, Сета, Хатор, богини-кобры Уаджит и даже район, посвященный Атуму, богу-создателю сущего. И лишь один район, населенный иностранцами, назывался Пер-Джару, «место, где живут чужаки». Отдельного бога у египтян для него не нашлось, а называть его в честь Баала, Решефа и Аштарт никто не захотел. Много чести варварским божкам.

Надо сказать, в Пер-Рамзесе Рапану нравилось. У его отца был здесь свой дом, и после некоторых усилий, связанных с перемещением в закрома одного писца груза фиников и вина, он стал принадлежать его наследнику. Старый слуга все еще следил здесь за порядком. В Пер-Джару трудились тысячи купцов и ремесленников, а некоторые семьи жили тут столетиями, так и не став египтянами. Египтянином нельзя стать. Им можно только родиться, в качестве особенной милости богов.

Рапану брел по мощеной улочке вздыхая. Совсем скоро наступит Время Жары, когда лютое солнце иссушит всю зелень, превратив Египет в желто-серую пустошь. Он ненавидел это время и всегда старался убраться отсюда подальше. И, как случается в такие моменты, хорошая мысль озарила его светлую голову.

— Гишу! — позвал он слугу-хананея. — Вина мне принеси.

— Может, пива, господин? — укоризненно посмотрел на него старик. — Утро на дворе. Пиво свежее есть.

— Ненавижу эту мутную бурду, — поморщился Рапану. — Вина из фиников дай!

Кувшин кисловатого вина слегка примирил его с действительностью. Изрядно выпив, он рассудил трезво.

— Как говорит господин, надо сделать им предложение, от которого они не смогут отказаться. И мне, кажется, я знаю, что им можно предложить…

Дворцовый квартал огромен(2). Он окружен отдельной стеной, а внутри него стоят храмы и казармы, канцелярия чати и архивы, пивоварни и пекарни, кладовые с сокровищами и жилье для сотен слуг. Здесь высажены сады, и выкопаны искусственные озера. Корабли причаливают к отдельной пристани, которую охраняют меджаи, лучники-нубийцы. Это город в городе, со своей властью и со своими законами. Люди рождаются и умирают во дворце, никогда не покидая его пределов.

Рапану робко шел за раздувающимся от важности писцом и разглядывал золотую и бирюзовую плитку, которой были облицованы стены. Разглядывал гигантские портики, которые держали колонны в виде лотосов. Они окружали храмы Ра и Сета, которому особенно поклонялась царственная семья. Сады, в которых благоухали ханаанские розы, били в глаза яркими багровыми пятнами. Здесь не бывает засухи. Вода подается во дворец по специальным каналам, а молчаливые слуги польют каждый цветок, который будет радовать своей красотой и его величество, и его многочисленных жен, которые живут тут же, в Доме Уединения. Слухи ходят, что во дворец горячая вода подается по медным трубам, обогревая ванны из алебастра, а уходит по трубам из обожженной глины. Вентили же, что запирают воду, сделаны из чистого серебра. В общем, пока Рапану добрался до канцелярии чати, великого визиря Страны Возлюбленной, то у него уже голова кружилась от увиденной роскоши. А от взглядов каменных сфинксов, сквозь строй которых он прошел, у него и вовсе чесалась кожа. Он уже и не рад был, что явился сюда. И лишь подарки, розданные нескольким разным людям, каждый из которых поднимал его на следующую ступень вверх, не позволяли ему развернуться и убежать со всех ног. Стеклянной посуды и серебряных кубков было жалко до ужаса.

— Тут жди, — писец остановился вдруг перед огромной резной дверью, потемневшей от времени. — Как обращаться к величайшему, знаешь?

— Знаю, — проглотил слюну Рапану. — Мне уже объяснили.

— Смотри, — фыркнул писец. — Если сильно напутаешь, поротой шкурой можешь не отделаться. Не вздумай без разрешения приблизиться к сиятельному. Дома и товаров лишишься, чужеземец.

— Да, господин, — покорно кивнул Рапану.

Ему уже рассказали о строгости здешних правил. Он разделся, оставшись в одной набедренной повязке, и снял сандалии. Войти в одежде нельзя, он должен показать свое ничтожество перед лицом второго человека Египта. Подношения он передаст через слуг. Чати никогда не возьмет что-либо из рук чужеземца. Это чудовищное унижение для особы такого ранга.

— Заходи, — сказал писец через четверть часа, когда слуга показал нос из-за двери.

— Да будет жив, невредим и здоров великий чати! Славься, слуга Гора! Я — прах у ног твоих, — отчетливо произнес Рапану, согнувшись в поясе и прижав руки к груди. Он замрет в этой позе на несколько мгновений, разглядывая каменные плиты пола. Пристально на чати не смотреть! Не смотреть!

— Господин наш чати вопрошает, почему ничтожный не пал ниц перед его величием? — услышал Рапану голос специального глашатая.

— Ничтожный служит своему царю, который не является сыном живого бога, — смиренно ответил Рапану. — Я царский тамкар из знатной семьи, а мой господин — повелитель Угарита, Трои, Милаванды, Энгоми и многих других земель. Падать ниц перед великим — урон чести моего господина.

— Ты не будешь наказан за свою дерзость, — услышал Рапану после небольшой паузы. — Тебе дозволено остаться стоять. Тебе дозволено передать подношения.

— Да, величайший, — еще раз склонился Рапану, а давешний писец подошел с поклонами и передал слугам визиря несколько серебряных чаш и великолепный железный кинжал с рукоятью, украшенной камнями.

— Господин наш чати вопрошает, — вновь услышал Рапану. — Из каких земель привезен этот кинжал?

— Он изготовлен в мастерских моего господина, о Правитель Шести Великих Домов, — ответил Рапану, не поднимая глаз.

— Господин благосклонно принимает твои дары, купец и вопрошает: неужели город Энгоми в очередной раз взят шайкой разбойников?

— Город Энгоми покорился царю Энею, моему государю, величайший, — ответил Рапану. — А прямо сейчас господин осаждает город Китион. Взяв его, он пойдет на Пафос, где засели тысячи морских разбойников.

— Господин наш чати вопрошает, — произнес глашатай. — Не тот ли это царек Сифноса, чьи корабли из милости получают зерно Земли Возлюбленной?

— Мой господин — повелитель и Сифноса тоже, — ответил Рапану, молча проглотив оскорбление. — И многих других островов.

— Чего хочет твой господин? — спросил глашатай, пропустив обычную титулатуру, от которой у Рапану уже сводило скулы.

— Мой господин хочет порядка на море, о великий чати, — ответил купец. — Он без всякой жалости истребляет разбойников в своих водах. А теперь вот бьет их на Кипре. Этот остров будет процветать под его рукой.

— Говори то, зачем пришел сюда, чужеземец, — сказали ему. — Наши писцы позже побеседуют с тобой, и ты расскажешь подробности. Мы наслышаны о царьке, взявшемся из ниоткуда. Господин наш чати благосклонно взирает на те товары, что везут в дар Великому дому его корабли(3).

— Повелителю моему стало известно, — облизнул пересохшие губы Рапану, — что «живущие на кораблях» готовят большое нападение на Страну Возлюбленную. Не посуху, как в прошлый раз. По морю.

— Флот его величества истребит их, — услышал Рапану скучающий голос. — Мы топим этих разбойников без остановки. Это все?

— В этот раз их будет не меньше двадцати тысяч, — ответил купец.

— Сколько? — не поверил своим ушам чати. Он изумился так, что обратился к Рапану напрямую. — Двадцать тысяч человек на кораблях? Ты спятил, купец?

— Они ищут свою землю, величайший, — на мгновение поднял глаза Рапану. — Они пойдут с женами и детьми. Им некуда больше податься. В Ханаане их не принимают, а с Кипра гонят. Они придут сюда, и придут очень скоро. Мой господин предлагает свою помощь. «Северяне, пришедшие отовсюду»(4) приплывут туда, где их будет ждать флот его величества фараона, бога живого.

— Тебе дозволено подойти к его величию. Господин наш чати окажет тебе небывалую милость, — услышал Рапану и сделал пару шагов вперед. Сандалия! Ему дозволено облобызать сандалию чати. Неслыханная честь для чужака!

Рапану приложился к коже, выложенной золотыми пластинами, встал и попятился к двери, сохраняя поклон. В голове его звенело немыслимое напряжение, и всплывала одна суетливая мысль за другой.

Не споткнуться! Не смотреть в глаза! Не повернуться спиной! И не приведи боги, не показать великому визирю подошву стопы. Это считается страшнейшим оскорблением. За это палками сдерут кожу со спины и выбросят из Египта навсегда. И тогда всей торговле конец…

1 У некоторых библеистов есть гипотеза, что именно из-за строительства новой столицы, потребовавшей огромного количества кирпича (принуждение к его изготовлению описано в книге Исход), евреи сбежали из Египта. Они пришли туда из Ханаана из-за многолетнего голода. Их поселили на крайнем востоке обитаемых земель Египта, «ибо мерзость для египтян всякий пастух овец». Бытие 46:34.

2 Дворцовый квартал занимал от 30 до 50 га. Для сравнения — Московский Кремль — 28 га. Сам дворец мог занимать 5–7 га.

3 Торговля считалась делом презренным, а потому зачастую маскировалась под дары, которые один царь посылал другому. Впрочем, это не мешало им отчаянно торговаться. Поставки зерна Египтом однозначно трактовались как величайшая милость.

4 «Северяне, пришедшие отовсюду» — египетское название «народов моря». Последнее наименование — конструкт, созданный учеными-историками.

Глава 13

В тоже самое время. Сифнос.

Остров напоминал один гигантский пчелиный улей, которых много стало на островах. Люди растерянно смотрели друг на друга, не веря новостям. А новости поступали из ряда вон. Государь взял Энгоми, а потому торговый люд нутром чуял, что с крошечного островка, ставшего домом родным, скоро придется уезжать. Ахейцы, карийцы, троянцы и ханаанеи из Угарита прекрасно понимали, что именно туда переместится вся жизнь. А Сифнос останется местом, где стоит священный храм Поседао, и где добывают железо, серебро и золото. Десятки семей купцов и ремесленников из пришлых вовсю прислушивались к тем новостям, что приходят из порта, да только мало их пока было. На горе, в царском дворце, знают больше, и новости оттуда идут самые нерадостные. Царица Креуса собирает вещи, готовясь к переезду. И чудная школа, где готовят писцов для государя, переезжает тоже. Тут уж и простолюдины затосковали. Там детей кормили, а это немалое подспорье для бедной семьи.

Феано отстраненно наблюдала за поднявшейся суетой. Ей все едино, что на Сифносе сидеть, что в Энгоми, что еще где. Лишь бы не в Спарте и не в Микенах. Она отлично понимала, что люди не дураки, и рано или поздно о ее роли в той истории с Ифигенией догадаются. А потом и Кассандра, старшая сестра госпожи, как-то поддела ее острым словцом, да так, что у Феано даже мурашки по коже пробежали. Знают люди, кто слух пустил, и не все поверили в божественный промысел. Кассандра вот не верила ничуть, о чем ей и намекнула. Ну а раз так, то и остальные могут оказаться не глупее.

Надо сказать, все нужные выводы Феано сделала, а потому вела себя, словно мышка, став тихой, почтительной и незаметной. Она много общалась с царицей и ее сестрой и, будучи девушкой наблюдательной, немало почерпнула из их умений. По крайней мере, когда знатные дамы острова собирались за ткацким станком, чтобы почесать языки, госпожа и ее сестра, забрасывая какую-нибудь кумушку несвязанными вроде бы между собой вопросами, вызнавали у нее всю подноготную. Феано даже в восторг пришла, когда из пелены дурацких слов, где фигурировали мужья, дети и блудливые соседки, явственно проступали контуры вопросов серьезных и важных. Крошечных фактов, из которых начинало складываться целое, было достаточно, чтобы собрать целостную картину.

Впрочем, у Феано, наконец, появилась подруга. Такая же одинокая душа, которая жила в полнейшей тишине среди нескончаемого шума острова. Нефрет, жена мастера-строителя, которая сдружилась с сестрой купца Рапану, теперь тосковала не на шутку. Анат выдали замуж, она недавно родила, и теперь даже поболтать по душам египтянке было не с кем. Так вот они и сошлись, а поскольку Нефрет говорила на здешнем наречии плохо, то Феано попросила ее научить языку Земли Возлюбленной, впитывая слово за словом и фразу за фразой. Язык оказался несложен, а вот то, как понимали жизнь эти чудаки, вызвало у Феано настоящую оторопь. Она и не подозревала, что их жизнь подчинена такому количеству странных обычаев, непонятных ей самой. Каждое свое действие верующий египтянин должен был сверять с множеством строгих правил, иначе плохо ему придется на суде Осириса. Но она и это приняла, почти полюбив эту взбалмошную девчонку, тоскующую вдали от родной земли.

— Семерка червей, — небрежно бросила Феано тонкую пластину из слоновой кости. Государь научил их играть в карты, и легкая промышленность острова едва не рухнула. Невозможно ведь одновременно ткать и резаться в подкидного дурака. Руки заняты.

— Девятка, — осторожно ответила Нефрет, морща тонкий носик. Гладкая и чистая, словно полированный агат, кожа девушки приводила бабье Сифноса в завистливый трепет. И лишь то, что привезенная из немыслимой дали египтянка была лысой, еще хоть как-то примиряло с действительностью женскую половину острова.

— Бито, — равнодушно сбросила карты Феано. — А как на вашем языке будет хлеб?

— Та, — ответила Нефрет, пристально вглядываясь в карты. — Но если хлеб круглый, то он называется кет. У нас много вида хлеба. Бывает мука тонкого помола, бывает грубого. Иногда хлеб пекут с медом, иногда с финиками. Для всего этого есть свои слова.

— Научишь? — спросила Феано. — Семь пик.

— Научу, — пожала плечами Нефрет. — Ты любопытная, прямо как я. Про Микены расскажешь? Правда, там так красиво, как говорят? Взяла.

— Только в мегароне, — махнула рукой Феано. — Остальное — как здесь. Камень и кирпич из глины с соломой. Восемь пик.

— Опять пики! — закусила губу Нефрет. — Ладно, козырем побью.

Так они проводили почти каждый день, и каждый день Феано узнавала все больше и больше новых слов. Она должна заговорить на языке египтян, и об этом не должны узнать посторонние. Зачем? Ей велел господин, и она, не рассуждая, склонилась перед его волей.

— А как на вашем языке рука? — спросила она.

— Аа, — протянула Нефрет, и Феано запомнила еще одно слово.

— Но если нужно сказать «кисть руки» или «хватать», — поправилась Нефрет, — то нужно сказать «джерт».

— Джерт, — покорно кивнула Феано. — До чего же сложно все… А ты читать умеешь?

— Нет! — удивленно посмотрела на нее Нефрет. — У нас иногда учат женщин грамоте, но отец посчитал, что мне это не нужно. Да я и сама так думаю. Если нужно что-то, муж прочтет. Я тебе скажу, дорогая, это так сложно! В камне одни знаки высекают, а если нужно на папирусе написать, то совсем другие. Я, наверное, и не смогла бы всю эту премудрость понять. Да и зачем мне это? Дело женщины — детей рожать и о доме заботиться.

— Действительно! — загрустила Феано, которая знала, что научиться писать на языке египтян ей придется тоже. — И зачем это женщине? Валет пик…

* * *

В то же самое время. Вавилон.

Двухэтажный дом из желтовато-серого кирпича, расположенный у ворот Ураша, что на западе города, стоял в тесном ряду десятков таких же. Здесь жили купцы-караванщики средней руки, лавочники из тех, что побогаче, и умелые мастера. Рядом раскинулся речной порт, куда день и ночь шли корабли с зерном, финиками и шерстью, вывозя из центра мира металлы, ткани и красивую посуду. Тут-то и жила семья ненаглядной супруги купца Кулли, который выбор места одобрял полностью. Район за стеной, но не слишком дорогой. Именно такой и приличествует торговцу, бережно считающему каждый сикль.

Впрочем, тут был небольшой внутренний дворик, укрытый навесом от палящего солнца, и даже крошечный садик, где росли гранаты и инжир. Сад для Вавилона — роскошь неимоверная, и лишь богатые вельможи и жрецы могли наслаждаться зеленой тенью в городе, напоминающем по тесноте муравейник.

Свадьба прошла тихо и без излишеств, что не могло не порадовать прижимистого Кулли. Почти неделю у него заняло согласование брачного договора, ибо, как гласит закон: «Если человек возьмет жену и не заключит с ней договора, то эта женщина — не жена». Так повелел царь Хаммурапи, и жители Вавилона следовали этому правилу свято.

Один день отвели на свадебный пир, куда прибыли трое братьев невесты, звали которую Цилли-Амат. Недолгие пляски танцовщиц, поедание баранины и возлияние богам закончились быстро, и семейство перешло к тому, ради чего, собственно, все это и затевалось.

Благородное купеческое семейство не слишком нуждалось. По крайней мере, длинные рубахи-канди, которые надели братья, расшиты яркими цветами, а тюрбаны, накрученные вокруг голов, украшены драгоценными брошами и перьями. Да и невеста, щеголявшая в нескольких рубахах, одна поверх другой, была укрыта роскошным покрывалом, сверкавшим мелким жемчугом и золотом нитей.

— Итак, зять, — произнес Балассу, отец семейства, который блестел благородным серебром седины, сильно кашлял и был слаб ногами, но отнюдь не головой. — Ты теперь родня нам. Расскажи, что мы будем с этого иметь. И что хочешь иметь с этого ты. Я далек от мысли, что это прелести моей ненаглядной Цилли толкнули тебя на этот брак.

Братья понимающе потупились, пряча усмешку в густых бородах, завитых и уложенных в сложные ярусы, как и пристало уважаемым людям. Они тоже не слишком высоко оценивали чары своей сестры, но сохраняли благоразумное молчание. Кулли был готов к этому разговору. Он несколько дней оттачивал каждое слово, любовно полируя речевые обороты, цифры и сведения, что собирался дать своей новой родне. Да и женушка его должна узнать ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше. Они уже довольно близко познакомились, и он был о ней весьма высокого мнения.

Кулли разливался соловьем, а четверо купцов и его свежеиспеченная супруга внимательно слушали, не перебивая и даже не меняясь в лице. Они жадно впитывали каждое слово, делая зарубки в памяти. Знания для купца порой дороже серебряных колец.

— Значит, Угарит все-так ожил, — проскрипел отец семейства. — И скоро оживет Эмар. Если это так, то мы сможем снова оседлать это путь. Еще мой отец и дед вели дела с тамошними купцами, да и я, когда был немного моложе, ходил туда. Я имел дело с купцом Уртену, царским тамкаром.

— Я дружен с его сыном, — кивнул Кулли. — Редкостный пройдоха, я вам скажу. Поискать такого жулика и проходимца.

— Весь в отца, — важно покивал Балассу, отдавая должное прекрасному воспитанию отпрысков в купеческих домах Угарита.

— Эмар восстанет из руин еще нескоро, — сказал Кулли, — но я знаком с царем племени ахламу, который пасет свой скот в тех местах. — Он обещал мне свободный проход за двадцатую часть груза.

— Неплохо, дорогой зять, неплохо, — качнул бородой Балассу. — Теперь расскажи, как мы будем зарабатывать? Мы торгуем на свое серебро, но ты ведь царский тамкар, а значит, не хозяин себе.

— Объемы, мои дорогие родственники, — ухмыльнулся Кулли. — Объемы будут такие, что даже моя скромная доля сделает нас богачами.

— Что ты повезешь сюда? — спросил Балассу, и Кулли молча высыпал на блюдо мину золота в сифносских статерах.

— Ка-ка-я хо-ро-шая шту-у-ка, — нараспев произнес Балассу, а потом, взвесив на руке несколько монет, добавил. — Вес — один сикль, и они совершенно одинаковы. А сердце подсказывает мне, что это золото чисто, как реки страны Дильмун. Великий Набу, помоги мне! У вас что, платят такими слитками? Если так, то я уже готов целовать ноги вашего царя. Он велик, как Хаммурапи.

— У нас серебром больше расплачиваются, — ответил Кулли так, словно стоимость нескольких домов в торговом районе Вавилона, лежащая перед ним, — дело совершенно обычное. — На золотой статер нечего купить, он слишком дорог. Им только крупные сделки проводят. Я заберу отсюда олово и жемчуг. Мне пока больше ничего не нужно. Дорога назад будет трудна, я не хочу рисковать, везя с собой громоздкий товар.

— Разумно, — качнул бородой Балассу. — Сколько олова ты готов брать?

— Все, что есть в Вавилоне, и еще столько же, — весело оскалился Кулли. — И я готов платить за это золотом.

— Цена? — впился в него взглядом Балассу.

— Любая, — усмехнулся Кулли. — В разумных пределах. Если вы скупите все олово, что есть в Вавилоне на треть дороже от того, что есть сейчас, то я заберу и его.

— Мардук, помоги нам, — растерялся Балассу. — Прошло всего несколько лет, как пал Угарит, а мы уже не понимаем, как нужно вести дела на западе. Шузубу-нацир, ты поедешь с нашим родственником в Угарит. Надо понять, что там происходит.

— Да, отец, — склонил голову младший из сыновей, малый лет двадцати с небольшим. — Что взять с собой?

— Синий камень и олово, — ответил за тестя Кулли. — И поверь, ты получишь за них хорошую цену.

Первая брачная ночь закрепила супружество Кулли и Цилли-Амат, чье имя значило: Милость рабыни бога. Ни составленный по всем правилам договор, ни клятвы перед лицом бессмертных, ни даже ритуальный обмен одеждой не делают мужем и женой. Только проведенная вместе ночь скрепляет священные узы. Таков закон. И вот теперь Кулли прислушивался к своим новым ощущениям и находил их весьма приятными. Он был доволен своим выбором, и жена не обманула его.

— А теперь расскажи мне то, что не сказал моим братьям, — куснула она его за плечо. — Только не говори, что размяк, как базарный стражник после кувшина пива. Если ты вывалил им все, что знаешь, то я немедленно подаю на развод. Я даже минуты с таким болваном не проживу.

— Конечно же, нет, моя дорогая, — лениво ответил ей Кулли. — Есть вещи куда более денежные, чем олово и лазурит.

— Говори скорее, — нетерпеливо ткнула его острым кулачком Цилли. — Не томи. Видишь, я вся в нетерпении! Я вся горю!

— Люди, — ответил Кулли. — Умелые мастера, лекари и жрецы, сведущие в движении звезд. Мой господин готов платить золотом за каждого их них. Особенно если вместе с семьей.

— А семья-то ему зачем? — изумилась Цилли.

— Так он привязывает людей к себе, — пояснил Кулли. — Я сам не понимал этого раньше, но жену и детей мастера-кузнеца он привез из неведомой дали, заплатив за это своим серебром. И я тебе скажу, моя дорогая, это работает. Тот мастер дал господину все, что от него хотели, и он предан ему как собака.

— Ну надо же… — задумалась Цилли. — Я поинтересуюсь, мой дорогой муж. Сейчас времена тяжелые, и немало хороших мастеров попадают в рабство за долги. Я могу выкупить их. Сколько мы сможем заработать?

— Мина серебра за хорошего мастера, — не задумываясь ответил Кулли. — А если найдем того, что умеет перегонять ароматные масла, то все пять.

— Зачем твоему хозяину тот, кто готовит ароматы? — подозрительно посмотрела на него Цилли. — Он покорен своим женам и хочет им угодить? Тогда ты выбрал не того господина. Беги от него со всех ног, муж. Ты с ним пропадешь!

— Да нет же! — помотал головой Кулли. — Просто нужен умелый мастер. А перегонять он будет нефть, а не выжимку из розовых лепестков.

— Чего-о? — приподнялась на локте Цилли и глупо захлопала жидкими ресницами. — Это ему еще зачем?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — ответил Кулли, взбивая попышнее солому подушки. — Этого он мне не сказал. Кстати, нефть тоже будет нужна. Много.

— Хм… — задумалась Цилли. — Нефть найти нетрудно. Здесь даже обсуждать нечего. Кстати, у меня есть выход на дешевый кунжут и тмин.

— Возьму на пробу, — зевнул Кулли, обнимая тощие телеса жены. — Давай спать.

— Лентяй несчастный, — пробурчала Цилли. — Я только во вкус вошла. Стой!

— Чего? — приоткрыл один глаз Кулли.

— Никак не могла понять, что же не дает мне покоя! — поднялась на постели Цилли и села, обняв колени. — А вот теперь поняла. Ты говорил, что жил в Сиппаре, и что твои отец и мать умерли. Ты ведь не мальчишка. Неужели ты никогда не был женат?

— Ну… понимаешь… — произнес Кулли ту самую фразу, после которой каждый мужчина узнает истинное лицо ангела, который только что клялся ему в вечной любви.

— Говори, негодяй! — маленькая рука приподняла его за шею, сдавив горло стальными клещами нежных пальчиков.

— У меня была жена, — вздохнул Кулли. — Я занял серебро в храме и пошел с караваном. Но я попал с самое пекло. Живущие на кораблях разграбили Хаттусу, а я потерял все. Даже рабом стал ненадолго. Господин позволил мне выкупиться и сделал своим тамкаром. А моя жена… Не знаю, что с ней. Меня нет больше трех лет, а значит, по закону я признан мертвым. Надеюсь, храм взыскал мой долг с нее и с ее семьи.

— Проклятый дурак! — взвизгнула Цилли. — У тебя теперь две жены, и по закону ты обязан обеспечивать их одинаково. Ты что, богатый вельможа?

— Но… три года… — попытался оправдаться Кулли.

— Десять! — пребольно стукнула его кулаком любимая. — Для купца-караванщика срок, после которого он признается мертвым, равен десяти годам. Три года — это только для тех, кто попал под набег разбойников. И то, если были свидетели. Кто-то из твоего каравана вернулся и сказал родным, что тебя убили? Не знаешь? Я так и думала. Ты должен семье своей бывшей жены целую кучу серебра, олух! Поверь, если они найдут тебя, то взыщут каждый сикль. Проклятый неуч, не знающий того, что знают даже малые дети!

— Да не каждый ученый писец это знает, моя дорогая? — Кулли даже рот раскрыл, пораженный новыми гранями талантов своей жены.

— Ладно, я займусь этим, — Цилли-Амат снова уютно устроилась у него подмышкой. — Чтобы ты делал без меня, муженек! Вернешься назад через Дур-Курильгазу. Даже не вздумай показаться в Сиппаре. Ты же скрылся с чужим серебром и теперь ведешь торговлю как ни в чем не бывало. Тебя обвинят в мошенничестве и утопят в Евфрате. Или распнут… Нет, скорее утопят. В Сиппаре жулье почему-то любят топить. Хотя… в законе есть одна оговорка… Если докажешь, что не имел умысла и пытался расплатиться, то могут просто рабом сделать. Или заставят вернуть долг в шестикратном размере. Прибила бы тебя, дурень! Кстати, а что ты думаешь насчет фисташки? У вас же ее нет, а везти этот орех легко. Он дорогой и не занимает много места. Может быть, мне прикупить участок, где растут эти деревья? У меня очень хорошее предчувствие насчет фисташки, муж мой. Я сделаю завтра орехи в меду и испеку лепешки на миндальной муке. Ты проглотишь свой язык, Кулли. Эй, ты не спишь? — и она вновь пребольно ткнула его кулаком в бок.

— А? Что? На нас напали? — вскочил на кровати ошалевший Кулли, который уже сладко дремал, утомившись после тяжелого дня.

— Не спишь, спрашиваю? — зевнула Цилли-Амат, устроилась поудобней на его плече и забормотала. — Ну и зря. А я вот спать хочу. Мне тебя еще вытащить нужно из той ямы, в которую ты попал по своей глупости. Вот только лепешки испеку, в лавке посижу, и сразу же начну думать… Я этой стерве устрою веселую жизнь…

Глава 14

Год 2 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Город Уллаза. Страна Амурру. (где-то между Бейрутом и Триполи. Совр. Ливан).

«Они разбили лагерь в Амурру… Они опустошили его народ и его землю, как будто их никогда не существовало.». Так написал неизвестный египтянин на стене храма в Мединет-Абу, но Тимофей об этом не знал. Он просто бродил по городу, который был теперь бледной тенью самого себя. Жемчужина земли, которую египтяне называли Верхний Речену, место, где поклонялись Баалу и Амону, Аштарт и Сету, когда-то предала своего повелителя и переметнулась к хеттам. Амурру это не помогло, хетты их не защитили, как не защитили самих себя.

Уллазу едва начали очищать от руин. Важнейший порт и процветающий город заселили новые люди. «Северяне, пришедшие отовсюду» перебили здешних мужчин и взяли за себя их женщин. Всю знать, прятавшуюся в цитадели, заморили голодом в длинной осаде, а тех, что сбежал, нашли потом мертвыми на дороге. Их иссушенные солнцем тела уже заносил песок. Они пережили войну, но их убила пустыня. Не добраться в Страну Возлюбленную без воды и припасов. Слишком далеко Библ, где стоял египетский гарнизон.

Уллазе пришлось туго. Ничего не осталось от ее былой красоты. Только кучи кирпича на месте ее храмов, и свежеслепленные хижины на месте ее дворцов.

— Однако! — крякнул дядька Гелон, увидев сотни кораблей, стоявших в порту Уллазы и вытащенных на берег.

Куда ни кинь взгляд, везде слонялось великое множество народу самого непривычного вида. Разноязыкая толпа, собравшаяся здесь со всех концов света, поражала разнообразием одежд, оружия и говора. Пеласги с перьями на голове, карийцы из Лукки в разноцветных головных повязках и шарданы в рогатых шлемах, — вся эта толпа гомонила, жгла костры и жарила рыбу, которую поймала тут же. Даже представить невозможно, как еще накормить такую прорву народу. Голозадые мальчишки пасли овец и коз, которых пришельцы тащили с собой даже на кораблях.

— Да что тут происходит? — прошептал про себя Тимофей, волосы которого вновь встали на затылке дыбом, предупреждая об опасности. Он даже прощальных слов Энея не успел вспомнить, сердце само подсказало, что здесь затевается что-то немыслимое.

— Не нравится мне все это, — бормотал он, пока два их корабля причаливали в порту.

В Уллазе нет ни писцов, ни пошлин. Город взяли пару лет назад, и здешняя торговля просто исчезла. Самую малость перестарались парни, штурмуя город. В кровавом угаре под нож пошли и купцы, и умелые мастера, и все грамотные люди. А много ли толку от душегубов, что не первый год пенят веслами воды Великой Зелени? Если и есть среди них мастера, то только такие, что могут сковать наконечник копья или слепить незамысловатый горшок. А такое на сторону не продать. Этого добра везде навалом. Вот потому-то здесь дорога любая ткань, и здешние мужики щеголяют в одних набедренных повязках. Если и есть у кого плащи, то их берегут до зимы, ибо ценность великая. В коротких хитонах щеголяют лишь немногочисленные бабы, а дети обоих полов и вовсе бегают голышом.

В город они с дядькой прошли свободно. Двое стражников посмотрели на них равнодушно и отвернулись. Копий нет, мечей нет, и ладно. А то, что с ножом, так ведь свободные мужи. Ножи можно.

— А чего это здесь творится, уважаемые? — вежливо спросил Гелон у стражников. — Откуда народу столько?

— Да в Египет собрались все, — зло оскалился стражник. — Люди говорят, сам великий царь на поселение морской народ зовет. В шарданы(1) к себе. И наделы с доброй пашней дает. Вон сколько охотников набежало. Весь безземельный сброд сюда приплыл, от Арцавы до Аскалона. Уже и в гавань не вмещаются!

— В шарданы, ишь ты! — задумался Гелон. — Завидная служба. Фараон, говорят, шарданам своим зерном, пивом и тканью платит. Неужто столько воинов нанять хочет?

— Люди так говорят, — равнодушно пожал плечами стражник и отвернулся.

— Ты во дворец сходи, — подсказал второй вояка. — Ты же из знатных людей, по одежке видать. Тебе царь все расскажет.

— Скорее бы вы уже уплыли отсюда, — процедил первый. — Никакого продыху от вас, бродяг проклятых, не стало. Провались вы все в самый Аид…

— Сам-то кто? Не бродяга? — зло пробурчал Тимофей и потащил дядьку за локоть.

Город поразил его грязью и неприбранными следами пожаров. Как будто царь Уллазу захватил, а потом у него внезапно силы закончились. Лишь кое-где начали разбирать руины, очищая центр, но в остальном город выглядел почти так же, как после штурма. Лишь в паре мест подлатали стены, да молодые деревца стали пробиваться на кучах мусора. На пустырях возникали новые кварталы, точь-в-точь похожие на старые. Сложенные из саманного кирпича лачуги с плоскими крышами, прилепившиеся друг к другу глиняными боками. Они сливались с уцелевшими домами, образуя кривые улочки, перемежающиеся руинами и пожарищами.

— Нечем платить ему за работу! — осенило вдруг Тимофея, и Гелон согласно кивнул. — Мастеров побил, а из воинов никто трудиться не желает. Да, дядька?

— Ага, — многозначительно кивнул тот. — Я вот уж и забыл, каково это, землю пахать. Ни охоты у меня к этому нет, ни умения. Я давно и что знал, забыл. В караванной страже два десятка лет отходил, а потом войной живу вот.

— Да и я так же, — неохотно признал Тимофей. И вроде как есть мечта жить сыто на своей земле, а как представишь, что нужно за сохой ходить и каждому колосу кланяться, так с души воротит. Лучше глотки резать, чем такая жизнь.

— Ты видел? — спросил вдруг Гелон, когда они отошли от ворот шагов на сто.

— Видел, — мрачно ответил Тимофей. — Еще бы не видеть. Оружие у стражи из железа. И копья, и длинные ножи на поясе.

— Значит, у царя умелые кузнецы есть, — глубокомысленно произнес Гелон.

— В порту у многих тоже оружие из железа, — осенило вдруг Тимофея. — У тех, что в рогатых шлемах. Видать, совсем бронзы не стало.

— Пришли, — ответил Гелон, который справился о направлении.

Богатый дом на два этажа, уцелевший при пожаре, был полон народу. Десятки вождей, если судить по нарядной одежде и дорогому оружию, собрались в зале, украшенном толстыми колоннами. Серый камень притянул взгляд Тимофея затейливой резьбой. Он уже видел этих птичек, змей и кривые линии, когда был в Египте. Наверное, это дом одного из вельмож, убитого при штурме.

— Великий царь Египта зовет вас к себе, благородные! — вещал крепкий мужик с чисто выбритым лицом и в золотой повязке на голове. — Он даст землю для поселения и примет на службу. Его величеству нужна охрана восточных границ. Племена бродяг-хапиру то и дело беспокоят его пределы.

— Откуда знаешь, царь Алкимах? — раздались выкрики из толпы.

— Так купцы приплыли из Пер-Рамзеса, — повернулся в сторону говорившего царь. — Они так сказали. Сам великий чати Та землю обещает. В Египте в воинах большая нужда, благородные.

— Нельзя туда идти, дядька, — прошептал Тимофей. — Сгинем все до единого. Сердце у меня не на месте.

— Ну и оставайся здесь, — недовольно посмотрел на него Гелон. — А я пойду. И остальные парни пойдут. Или тебя, племянник, еще где-то ждут?

Да, может, и ждут, — мрачно подумал Тимофей, — да только куда я без вас. Сколько лет вместе.

* * *

В тоже самое время. Окрестности Пафоса. Кипр

Опустошенный Китион остался позади. В нем едва ли половина жителей уцелела. Погиб царь и его семья. Погибли все купцы, которые пытались дать за себя выкуп. Погибли писцы. Мне ни к чему все эти люди. Они никогда не признают мою власть и будут смотреть в сторону далекого Сидона, где остались их родственники и компаньоны. Щадить их было глупо, они непременно захотели бы вернуться. Слишком уж сладкую жизнь они вели в Китионе. Сидонцы пришли на этот остров, закабалили местных, отправив их в медные шахты, а сами начали торговать, жируя на чужом горе. За это и погибли. Жестоко? Рационально. Я называю это так. Зато не погиб ни один из рудокопов и ни один из медников, плавящих в горшках с углем крошку толченого малахита. И это тоже чистая рациональность. Я поставил здешним наместником одного из сотников поразумней, дал ему три десятка легкораненых воинов, чтобы несли стражу, а сам пошел к Пафосу. В Китионе не будет городского совета. Не из кого его собирать, ведь одна голытьба осталась. По крайней мере, это сейчас она голытьба.

Пафос, стоявший в пяти днях пути, не впечатлял. Город это совсем новый, и, согласно поздней легенде, основан ахейцами, пришедшими на Кипр с Троянской войны. Вранье! Он тут уже лет с полсотни, как построен. Город небольшой, и он сильно не дотягивает до Энгоми и Китиона. Ничего необычного я тут не увидел. Крутой холм, поросший у подножия лесом, стены из грубо отесанных булыжников циклопического размера и медные шахты. Внутри — царский дворец и храм Великой Матери, которая здесь совершенно точно переродится в Афродиту. Все это великолепие имеет двести метров наискосок и облеплено хижинами Нижнего города, где живут рыбаки, козопасы и рудокопы. Скука. И лишь огромная толпа народу, набившаяся в его стены, привносила в происходящее хоть какую-то интригу. Мое войско, словно веником, выметало остров начисто, срывая со своих мест мелких басилеев, окопавшихся на южном берегу Кипра, и их крошечные дружины. Многие из них уже добрались сюда.

— Лагерь ставьте и перекрывайте ворота, — скомандовал я. — Эти парни немного подумают и сделают вылазку. Сомневаюсь, что у них тут большие запасы.

Привычный стук топоров, ровные ряды палаток и растущий на глазах частокол привели осажденных в легкое недоумение. Обо мне много всяких слухов носится по Великому морю, и все до одного врут. Ну, так они думали совсем недавно. Здесь не воюют так, как это делаем мы, а походный лагерь зачастую похож на цыганский табор. Никто не везет по морю припасы и добычу параллельно марширующему войску. И медных емкостей с углем, в которых фильтруется вода, здесь тоже никто не знает, и тем более никто не знает, что воду надо кипятить или сдабривать уксусом. Однако ничтожно малое количество обгаженных по дороге кустов довело понятие о гигиене даже до самых твердолобых. По крайней мере, Идоменей и Одиссей, ходившие в походы не раз, верные выводы сделали, и теперь тоже запрещали своим пить воду из луж. Получалось у них скверно, но они хотя бы старались. Цари подозревали во всем этом какое-то колдовство, но колдовство полезное, если уж от него есть явная польза в виде сохранения личного состава.

Сотни людей с железными топорами и мотыгами — невиданное дело для этих мест, а потому, когда напротив ворот появилась небольшая деревянная крепость, перекрывающая выход из города, это вызвало легкую панику. На все про все ушло чуть больше трех дней, воины изрядно набили руку на этой работе. Долго ли вкопать заостренные колья?

— Скоро пойдут, — понимающе посмотрел на стену Абарис, приложив руку ко лбу. — На рассвете. Я стражу удвою, а парней заставлю с оружием спать.

— Поможем им, — усмехнулся я. — Вдруг захотят отсидеться. Баллисту ставьте.

Камнемет смонтировали уже к самой темноте, а потому эффект от выстрелов оказался особенно впечатляющ. Горшки с маслом и огненные стрелы полетели в город злым роем, и вскоре за стеной показалось нежно-розовое марево пожара.

— Остановитесь! — скомандовал я. — Ждем. Или переговоры будут, или вылазка.

— Вылазка! — уверенно ответил глазастый Абарис и заорал. — Лучники! По местам!

А их немало набилось в Пафос. На глаз — тысячи три точно. И вся эта орда несется с горы прямо на нас. В тесном городке, где улицы шириной в семь шагов, и где люди сидят буквально на головах друг у друга, пожар смертельно опасен. Если ветер разнесет огонь по кровлям, то все они попросту задохнутся в дыму. Еще недавно они были в полной безопасности, укрытые чудовищно толстыми стенами, а теперь мы с ними поменялись местами. Мы сидим в крепости, пусть и неказистой, а они умирают под градом камней и стрел. Они тоже бьют в ответ, и даже порой попадают, но наши потери отличаются на порядок. Поди-ка прицелься в темноте, да еще и в того, кто высунулся лишь затем, чтобы выстрелить по плотной толпе. Как и ожидалось, бестолковая атака захлебнулась быстро, и ахейцы потащились за ворота, оставив на земле десятки тел.

— Продолжаем? — вопросительно посмотрел на меня Абарис.

— Хватит пока, — качнул я головой. — Подождем утра. Я все еще надеюсь получить этот город целым.

Я ошибался. Ночные обстрелы и вылазки осажденных продолжались неделю, и лишь когда силы ахейцев Пафоса истощились вместе с надеждой на лучшее и запасами еды, в лагерь явился парламентер, машущий пучком веток. Его принял Абарис, шепнул ему на ухо пару слов, и вскоре на переговоры прибыл совсем другой человек, да еще и со свитой. Ктесипп, царь Пафоса, захвативший власть семь лет назад. Для таких, как он, я и разработал небольшой, но очень впечатляющий деревенщину ритуал.

Крепкий седой мужик вошел в мой шатер и замер, ловя ртом воздух. Такого он не ожидал точно. Нечасто увидишь стол, застеленный пурпурной скатертью, и стоящие на том столе блюда, кубки и кувшины из чистого золота. Я прихватил с собой небольшой запас посуды, да еще и в Китионе взяли немало. Так что стол ломился в прямом смысле этого слова, а я невозмутимо ел жареную козлятину и запивал ее вином.

— Ты садись, Ктесипп, — радушно махнул я рукой. — Извини, хлеб преломить тебе не предлагаю, потому что мира у меня с тобой все равно не будет.

— Да… ды… — промычал тот нечто невразумительное, будучи не в силах оторвать глаз от немыслимого богатства, стоявшего перед ним. — А чего так?

— Я Кипр под свою руку беру, а ты мне мешаешь, — пояснил я. — Мне видение было у храма Поседао. Великий бог велел мне народы всех островов объединить и мир им принести. Я этому богу храм построил, вот он мне милость свою и даровал.

— У нас тут тоже храм есть, — прокашлялся Ктесипп. — Великой Матери.

— Ну и как? — вежливо поинтересовался я, сыто рыгая и заливая мясо потоком вина. — Помогла она тебе?

Царь засопел, заерзал, а потом выпалил.

— Да чего тебе надо-то?

— Мне Пафос нужен, — поставил я на стол кубок. — Целый. С купцами и мастерами. А ты не нужен. Ни целый, ни по частям. Улавливаешь, к чему я клоню?

— Убьешь меня, как остальных басилеев? — криво усмехнулся тот. — Ты же клятву давал, что не тронешь.

— Пока у нас переговоры идут, не трону, — кивнул я. — А как только ты в ворота города зайдешь, клятве конец. Ты снова мне враг. Город возьму и вырежу вас всех до последнего человека. Или посижу тут еще месяц, пока вы за стеной с голоду не передохнете.

— Я так понимаю, выкуп тебе предлагать смысла нет, — уловил Ктесипп мой недвусмысленный намек с посудой.

— Нет, — покачал я головой. — Я волю Морского бога исполняю. Что мне твое золото. У меня его и так полно.

— А если я под твою руку попрошусь? — бросил он как бы небрежно. — Буду дань медью платить. Я против тебя не пойду, и войско дам, как только прикажешь. Неужто не уживемся так-то? Остров большой.

— Мне на Кипре другие цари без надобности, — покачал я головой. — Он не так уж и велик. Ты, Ктесипп, басилеем был и слугой не станешь. А раз так, то ты для меня опасен. И ты, и близкие твои.

— Вот же… — Ктесипп совершенно растерялся. Аргументы у него закончились, и к подобному разговору он готов не был. — И что нам делать теперь?

— Город сдай, и останешься жить, — ответил ему я. — Забери все свое добро, жену, детей, и уходи. Я не стал твои корабли жечь. Вот они стоят.

— И куда же я пойду? — невесело усмехнулся Ктесипп. — У меня другой земли нет.

— Как куда? — не на шутку удивился я. — В Египет, конечно. Великий царь на поселение морской народ зовет. Землю дает за Пер-Амоном и жалование зерном. А взамен они будут восточную границу охранять. Ты что, не знал?

— Правда? — жадно уставился на меня Ктесипп.

— Клянусь богом Поседао, которого почитаю, — приложил я руку к сердцу. — Иди прямо в Амурру. Там все собираются. У царя Алкимаха и проводник есть. Он к нужному месту доставит. Сам в Египет не суйся, одного тебя корабли фараона утопят. Подумают, что ты в набег пришел.

— Сдам город, — решительно кивнул царь. — И воинов уведу. Если поклянешься, что позволишь мое добро забрать и не тронешь никого.

— Клянусь! — махнул я рукой. — Садись поближе и сам себе наливай. Мы же теперь друзья. А добро твое мне ни к чему, сам ведь видишь… Медь только оставь. Мне воинам платить надо.

1 Шарданами называли наемников-иностранцев. Это название народа, скорее всего сардинцев, который после неудачного нападения на Египет первым из «народов моря» был нанят на службу при фараоне Мернептахе.

Глава 15

В то же самое время. Второй год правления великого царя Мардук-апла-Иддина. Месяц Симану. Сиппар. Вавилонское царство.

Цилли-Амат, дочь почтенного купца и жена купца не менее почтенного пребывала в скверном расположении духа и имела для этого все основания. Весь свой изворотливый ум она направила на то, чтобы придумать, как бы ей половчей развести с первой женой своего непутевого муженька, по возможности простив кредиторам все его долги. Но как ни старалась она, день и ночь читая мудреные таблицы с законами Хаммурапи, величайшего из царей, ничего-то у нее не выходило.

Муж ей дан Богиней, это она нутром чуяла, да и нравился он ей. Была у него нужная хватка и обширный кругозор, неизвестный большинству олухов, не поднимавших зада в своих лавках даже для того, чтобы показать покупателю товар. Ее Кулли не таков. Цилли впервые в жизни родственную душу нашла, а уж то, что он за нее отступное выплатил до последнего сикля, было ей чисто по-женски приятно. Она дама зрелая, в девках засидевшаяся, а потому насчет собственной неотразимости не заблуждалась ничуть. И если человек ради нее решил со своим серебром расстаться, значит, он и впрямь богами ей дан. А раз так, то она биться за него будет, используя самое свое страшное оружие — острый ум. Тут Цилли насчет себя тоже ничуть не заблуждалась, оценивая собственные достоинства вполне трезво. Она была весьма умна.

— Да чтоб ты провалилась, стерва, — расстраивалась она. — И ведь, гляди ты, не сдохла за эти годы. Сидит, в лавке торгует. И укусить-то ее не за что, у нее даже гири честные. Не зря я в Сиппар приказчика посылала.

Дело было дрянь. Храм дал Кулли десять мин серебра под третью долю в год. Зная этих сволочей, Цилли была уверена, что они проценты на проценты начисляют исправно, а значит, должен ее муженек уже не десять мин, а все тридцать. Скорее всего, мертвым его еще не признали, а потому храм взыскал долг с его жены. А поскольку у нее таких денег отродясь не водилось, то долг выплатил ее отец. Следовательно, и сам долг, и проценты по нему теперь перешли к тестю. И если появится Кулли, то весь его товар конфискуют в счет долга, а сам он останется один на один со своим господином, который берет по праву силы один город за другим. Ничего хорошего от царя с такими устремлениями ждать не приходится. Отрабатывать будешь до второго потопа.

Это был хороший исход дела. А вот в худшем случае Кулли схватят в Сиппаре, ославят мошенником и потащат на суд. А там уж как решат. Могут и распять, если у почтенного вельможи, творящего правосудие, в тот день настроение не задастся. И тогда, если она, Цилли-Амат, развестись до суда не успеет, то плакать ей кровавыми слезами, приняв на себя обязательства по мужниному долгу. В Вавилонии с займами не шутили, а тот, кто шутил, очень скоро жалел о своей ошибке, как правило, последней в его бестолковой жизни. Тут законы работают с неумолимостью восхода солнца, а практика в судах наработана богатейшая. Вавилон — город торговый. Тут какого только жулья не видели. Похлеще даже, чем муженек ее.

Тем не менее, хоть и казалось это дело совершенно безнадежным, Цилли не унывала. Она уже на крайний случай готова была сама полталанта серебра выплатить, опустошив дотла семейную казну. Но такой выход девушка находила для себя не только неприемлемым с финансовой точки зрения, но и совершенно оскорбительным для своего изворотливого ума. Цилли и сама себе не призналась бы, что готова вступить в бой, потому как удовольствие предстоящая схватка предвещала куда большее, чем постельные упражнения, в которых она для себя ни малейшего проку не видела. Муж ее убыл за грузом золота, меди и железа, и это возбуждало молодую женщину куда больше, чем супружеские ласки. Она ни на какое другое не променяет то сладостное чувство, которое испытала, перебирая золотые статеры.

И вот теперь, исчерпав все доступные ей способы решить задачу, Цилли-Амат села на лодку с товаром, взяла охрану и поехала в Сиппар, до которого от Вавилона, ни много ни мало, три дня пути. Впрочем, назад, по течению, плыть куда быстрее. За пару дней управиться можно.

Цилли в который раз перебирала таблицы, погружаясь в несравненную мудрость царя-законодателя. Она искала то, что может ей подойти.

— Та-ак! — бормотала торговка. — « Если тамкар дал серебро шамаллуму(1) без свидетелей и договора, а тот отрицает получение — тамкар теряет свои деньги». Не годится! Это же храм. Там и договор как положено заключен, и свидетелей привели.

Она вела пальцем по мудреной аккадской клинописи и читала, шевеля губами.

— «Если содержательница корчмы не принимает зерно за пиво, а берёт серебро по завышенному курсу или занижает вес гири — её должно изобличить и бросить в воду».

Цилли задумалась ненадолго, вздохнула и произнесла. — В воду — это хорошо. Но она в лавке торгует. Может, еще раз ее гири проверить. Да нет! Глупость!

Она бережно положила табличку в сумку и вытащила следующую.

— «Если человек украл имущество храма или дворца — его должно убить, а также того, кто принял краденое из его рук». Ну, в этом моего муженька обвинить могут, если поймают.

— «Если человек обвинён в колдовстве и брошен в реку для божьего суда — если он утонет, обвинитель заберёт его дом. Если выживет — колдуна казнят, а обвинителя убивают».

Цилли наморщила лоб.

— В колдовстве ее обвинить, что ли! Нет, не стоит. Такое обвинение доказать придется, а за лжесвидетельство казнят. Да и все равно Кулли ее отцу должен. Кстати, а почему у нас за все казнят? Нельзя, например, хотя бы за что-то палками побить? Интересно, а в других странах, которые не осенила мудрость Хаммурапи, тоже за все подряд на кол сажают? Или это только у нас так?

— «Если жена позволила убить своего мужа из-за другого мужчины — их обоих должно посадить на кол». Ну вот! Я же говорила! И тут на кол! Хороший закон, правильный. Жаль, не подходит.

Цилли перевернула таблицу и продолжила читать.

— «Если жрица-надитум, не жившая в храме, откроет кабак или войдёт в него за пивом — её должно сжечь». Ух, ты! Сжечь! Ну хоть какое-то разнообразие. Осталось только заставить ее стать жрицей, а потом отправить в кабак за пивом. И дело сделано, хотя и не совсем. Долговая таблица-то у ее семьи останется. И что мне толку с сожженной бабы? Да никакого толку, только вопли и вонь горелого мяса. А я этого ужасно не люблю.

— Если жену человека ее муж обвинит, но она не была схвачена при лежании с другим мужчиной, то она может произнести клятву богом и вернуться в свой дом.

Цилли погрузилась в глубокую задумчивость, пытаясь осмыслить всю нелепость ситуации. Получается, гулящая жена, если прямо с нее не сняли постороннего мужика, может принести клятву и вернуться к мужу как ни в чем не бывало. Ей-то самой это без надобности, но в памяти она это отложила. А вдруг…

— Ну вот! — удовлетворенно произнесла Цилли, читая нужное место. — Я же знала, что непременно что-нибудь подходящее найду.

И она оглянулась, словно впервые увидев берега Евфрата, изрезанные расходящимися во все стороны каналами. Именно вокруг них строилась жизнь всего Междуречья. Как только рушилась центральная власть, немедленно приходили в негодность дамбы, каналы пересыхали, а поля превращались в бесплодную пустошь. Люди начинали умирать от голода, теснясь у берегов великой реки и воюя за каждую каплю воды. Да только мало их, тех берегов. Без каналов и дамб нет жизни в этой земле. Не напоить без них поля и сады. И Цилли-Амат вздохнула, нехотя признавая необходимой жестокость законов Хаммурапи. В бесконечном колесе времен, где для крестьянина тысячелетиями не меняется ничего, простой человек и его жизнь не стоят даже горсти прошлогодних фиников. Великий порядок, придуманный богами, держал в узде низших, которые иначе своей ленью погубили бы Вавилонию. Только страх наказания сохраняет народ «черноголовых» от гибели. Только он держит в повиновении миллионы, которые, как муравьи, трудятся на своих полях.

Цилли вздохнула и отвернулась от берега, покрытого ровной зеленью. Тут соберут второй урожай ячменя, а значит, жизнь продолжится снова. Девушка повертела в руке табличку, поцеловала ее и спрятала в сумку. Она наизусть запомнила каждое слово, написанное в ней. Цилли была довольна собой. Ведь она не только умна, но и памятью обладает необычайно цепкой.

Она повернулась назад, зацепившись взглядом за приказчика, ее несостоявшегося жениха. Он щеголь и хорош собой, но вот в голове его веет ветер. Он и близко не похож на ее Кулли, просто смазливый пустомеля. Цилли даже поморщилась от омерзения, на секунду представив, что могла бы родить детей от этого человека. Отец не прогоняет этого парня прочь, потому что уже пятое поколение его семьи служит семье почтенного Балассу. Не дело рушить то, что складывалось столетиями. Приходится терпеть человеческую глупость и проверять за ним каждый шаг.

— Убар-Набу! — позвала она приказчика.

— Да, хозяйка! — он встал перед ней, поедая преданным взглядом.

— Скажи мне, — спросила Цилли. — Ты доволен отступным, что получил за расторжение помолвки?

— Премного доволен, хозяйка, — с готовностью кивнул тот.

— Хочешь получить еще половину от этой суммы? — спросила Цилли.

— А что сделать нужно? — жадно зашевелила тщательно расчесанной бородой эта половина человека. Таковым его считала сама Цилли, которая людей неумных и нелюбопытных люто презирала.

— Нужно сделать то, что у тебя точно получится, — прищурилась Цилли-Амат. — И как ты понимаешь, это дело совсем не связанно с торговлей.

Сиппарский базар не чета вавилонскому, но он тоже весьма многолюден. Храм бога Шамаша, главный в этом городе, владел огромным количеством земель, а значит, обладал избытком зерна. Это зерно он тратил на оплату труда сотен женщин, которые ткали ткани из нити, что везли с далекого севера, из Хайасы и Ассирии. Тамошние долины кормили бесчисленные отары баранов, но переработать всю их шерсть в ткани горцы не могли никак. У них не было столько людей. Так длилось уже сотни лет. Северяне пасли скот, стригли шерсть и сучили нить, а в Междуречье из нее ткали ткани, которые расходились караванами по всему обитаемому миру. Так было еще совсем недавно, пока дикие племена, которые засуха сорвала со своих мест, не перекрыли торговые пути. Шерсти стало меньше, а ткань — дороже. Храм нес убытки, а торговцы, которые кружились вокруг центра здешней экономики, только щелкали голодной пастью. Дела у всех шли на редкость скверно. Особенно после того, как пала Хаттуса, и путь на запад закрылся навсегда.

— Прибавить бы надо, хозяйка, — степенно огладил ухоженную бороду Убар-Набу. — Уж больно она страшна! Прямо как…

Тут он закрыл рот обеими руками, боясь ляпнуть лишнего, и с ужасом посмотрел на Цилли-Амат, которая, к счастью, не обратила на его слова ни малейшего внимания. Ее вообще не интересовали звуки, извлекаемые этим убогим существом. Она разглядывала соперницу и прикидывала, стоит ли доплатить или так сойдет. Жадность диктовала ей одно решение, а совесть — совсем другое. Тем не менее жадность все-таки победила, и Цилли заявила тоном, не терпящим возражений.

— Довольно с тебя и этого. Я тебе плачу, а ты еще и удовольствие получишь.

— Удовольствие? — возмущенно посмотрел на нее приказчик. — Хозяйка! Да как у тебя язык-то поворачивается! Мало того что я должен чужую жену соблазнить, так она еще и страшна, как богиня Эрешкигаль в гневе. Прибавить бы надо. За блуд с чужой женой казнят ведь!

— Тебя не схватят, если убежишь вовремя, — поморщилась Цилли. — Пять сиклей серебра прибавлю.

— Тогда ладно, — с готовностью кивнул приказчик. — Пусть казнят.

Цилли закатила глаза к небесам, услышав его слова, но не сказала ничего. Она снова Богине жертвы принесет, что отвела ее от лихой судьбинушки. Лавка, которой владела ненавистная соперница, торговала, по большей части, посудой и медью. Впрочем, тут не брезговали и коврами, и одеждой, и даже амулетами. И лавка эта точно была здесь одной из первых. За прилавком сидел приказчик, а хозяйка пряталась в полутьме, словно филин в засаде. Не доверяла она своему человеку, и в этом Цилли поддерживала ее полностью. Красотой первая жена Кулли не блистала, будучи похожа на соперницу, словно родная сестра. Ее муженек оказался постоянен в своих вкусах. Впрочем, эта мысль промелькнула в голове купчихи подобно молнии и исчезла тут же, не успев испортить ей настроения.

Цилли нашла чему порадоваться, ведь одета она куда богаче. У нее и бахрома на одежде с вплетенными золотыми нитями, и парик дорогущий. У сиппарской купчихи, правда, волосы всем на зависть. Они двумя толстыми лентами обегали ее голову, скрепленные драгоценными заколками. Все это Цилли углядела в один миг, а потом сказала приказчику.

— Пошел! У тебя три дня.

То утро у почтенной Римат-Эа, купеческой вдовы, не задалось. Сначала куда-то пропал негодяй, который ее соблазнил, засыпав обещаниями и красивыми словами. А потом в ее лавку заявилась какая-то стерва, одетая по последней вавилонской моде, что значило, что точно такую же одежду носили всего лишь сто лет назад. На ней расшитое платье длиной до земли, с роскошной бахромой и поясом, украшенным вытканными цветами. А еще плащ с пурпурной полосой, глядя на который Римат-Эа потеряла покой.

— Так вот ты какая, — укоризненно посмотрела гостья на Римат-Эа. — Я жена почтенного купца Кулли, приехала из самого Вавилона, чтобы с тобой познакомиться. И что я вижу! Какой позор! Не ожидала я, что ты блудницей окажешься, при живом-то муже! И как ты, негодная, гнева богов не боишься! Как не боишься казни!

— Как жена? У него что, вторая жена есть? — с тупым недоумением посмотрела на нее Римат-Эа. — Так Кулли умер давно. Его караван в Хаттусу пошел и там сгинул.

— А кто его мертвым видел? — обвиняюще выставила палец Цилли. — И как он может быть мертвым, если я за него недавно замуж вышла.

— Где это козье охвостье? — Римат медленно-медленно начала подниматься с табурета, наливаясь дурной кровью. — Где эта сандалия стоптанная? Порази чума его ослиную голову! Я ему сердце вырву. Я на его печени о цене на прошлогоднее зерно погадаю. Я его глазами собак накормлю. Я эту сволочь покалечу так, что его даже евнухом в храм Иштар служить не примут.

— Муж мой, согласно закону, — тут Цилли сделала многозначительную паузу. — Поехал за товаром, чтобы с долгами расплатиться. Чтобы его мошенником не ославили.

— Так он и есть мошенник, вавилонская ты коза!

— Сиппарская жаба! — ответила ей Цилли.

— Убей тебя молния!

— Сожги тебя зной!

Женщины обошли друг друга по кругу, сверля соперницу ненавидящим взглядом, словно два бойца-поединщика, а потом Цилли спросила.

— Так что с супружеской изменой делать будем? Я на постоялом дворе человека встретила. Он похвалялся, что со справной вдовушкой ночь провел. А когда спросили, кто она такая, он твой дом показал. И лавку твою. Люди его на смех подняли, и узнал тот дурень, что переспал с замужней бабой. И что если ее муж узнает, то свяжут вас вместе и утопят в реке.

— Не было ничего, — торопливо ответила Римат. — Я клятву богам дам, что чиста. И суд оправдает меня. Ну что, съела? Ты, выкидыш демоницы Ламашту!

— А вот и нет! — торжествующе посмотрела на нее Цилли, которая была готова к тому, что противница окажется не дурой. — Как тебе такое:

«Если человек будет захвачен в плен, но в его доме есть пропитание, то его жена должна сохранить себя для мужа и не входить в дом другого. Если же эта жена не сохранит себя, но войдет в дом другого, то эту женщину должно обвинить и бросить в воду».

— А кто видел меня с другим? — фыркнула Римат.

— Пятерых свидетелей приведу! — усмехнулась Цилли. — Они скажут, что он из твоего дома выходил. Тебе теперь не отвертеться, подружка. Потому как еще закон есть:

«Если на жену человека был простерт палец по поводу другого мужчины, но она не была схвачена при лежании с другим мужчиной, то ради своего мужа она должна погрузиться в реку».

Римат-Эа побледнела и покрылась мельчайшими капельками пота, а Цилли, напротив, восторжествовала. Она победила. Ордалии, испытания водой! Если человек невиновен, то река не примет его, и он останется жив. Но где вы видели женщину из хорошей семьи, которая умела бы плавать? А ведь испытания намеренно проводили там, где течение самое быстрое. Особенно если судью подмазать как следует.

— Чего ты хочешь? — неохотно спросила Римат, признавая свое поражение. Ее загнали в ловушку. Одного подозрения было достаточно, чтобы отправить женщину на испытания водой. И тогда ей конец. Она ведь и сама знает, что виновна, да и плавать не умеет, что гораздо важнее.

— Развода хочу! — веско обронила Цилли. — И ты простишь все долги моего мужа.

— Да пошла ты! — выплюнула Римат. — Ни за что! Пусть превратят тебя духи в голодную тень!

— Да поразит тебя демон Пазузу лихоманкой и женской немочью! — ответила ей Цилли. — Пусть бог Эрра нашлет чуму на твой дом.

— Иссохни твое чрево!

— Твое уже иссохло! — не осталась в долгу Цилли. — Ты ведь так и не понесла.

— Там полталанта серебра! — взвизгнула Римат. — Да я скорее в петле удавлюсь. Меня отец с братьями со свету сживут!

— Хорошую скидку на медь дам, — ответила, подумав, Цилли. — Лет за пять вернете потери. А так не получите вообще ничего. Да еще и в Евфрате поплавать придется.

— Давай обсудим объемы и цены, — моментально успокоилась Римат. — Я нашего муженька знаю. Если он жив, то уж точно торгует, сволочь хитрая!

— Пиши расписку, что он выплатил тебе и отступное по брачному договору, и отдал весь долг с процентами. Заверим ее у писца.

— Напишу, — кивнула Римат. — Когда цены обсудим и договор на медь заключим.

— С тобой приятно иметь дело, почтенная, — Цилли по достоинству оценила трезвомыслие соперницы. — Я могу поставить тебе синий камень и жемчуг. Возьмешь?

— Возьму немного, — кивнула Римат, — если возьмешь у меня полотно.

На следующее утро — а договориться раньше у почтенных дам не получилось никак — Цилли-Амат отправилась домой, оставшись с самыми чудесными впечатлениями от случившегося знакомства. Новая подруга откроет ей рынок Сиппара и прилегающих городков, на что не жалко дать скидку. А еще… поскольку Римат-Эа теперь женщина незамужняя, то Цилли ей намекнула, что знает, где живет тот знойный красавец, с которым она провела ночь. И что он ищет себе состоятельную жену, обладая хорошей суммой для внесения выкупа. Как раз той самой, что получил в виде отступного.

— Значит, так! Что мы имеем? — девушка загнула первый палец. — Развод мой муженек получил? Получил. Это раз. Долгов у него больше нет. Это два. О поставках в Сиппар я договорилась. Это три. И этот олух Убар-Набу больше не будет стоить мне ни сикля! Это четыре! Итог поездки таков: Цилли-Амат, ты не только красавица, но и умница! Цены тебе нет. Где там мой муженек с медью, железом и кругленькими золотыми статерами? Я ужасно по ним соскучилась. Если Кулли погибнет по дороге, я его точно прибью.

1 Шамаллуму — мелкий торговец.

Глава 16

Год 2 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. Энгоми.

Феано сошла с корабля, крепко прижимая к себе малыша Мегапенфа. Мальчишка спал, его укачала ласковая волна, а девушка с любопытством завертела головой, стараясь понять, куда на этот раз занесла ее судьба. Она не роптала. Не на что ей было жаловаться. Она сыта, одета и не обременена трудом. И даже кое-какая личная казна имеется. Господин выделил ей содержание в серебряной монете, как и другим женщинам своего дворца. Зачем он это сделал, она так и не поняла, но с превеликим удовольствием в день, когда получала жалование, спешила на рынок в толпе таких же счастливиц, стремившихся спустить все в один день. Они не понимали ценности этих серебряных камушков, потому что не знали слово «завтра». Тут люди жили сегодняшним днем, никогда не загадывая дальше следующего урожая. А те, что служили во дворце, и вовсе не загадывали дальше ужина. Ни к чему им это, о них позаботится хозяйка. А вот Феано думала о будущем и потому тратила едва ли половину из тех десяти драхм, что давали ей на расходы. Все естество молодой, красивой женщины кричало, требуя вон тот платок или вот ту лепешку с инжиром и медом. Но она держалась и скрепя сердце отворачивалась от разноцветных тряпок и лотков со съестным. Дворец уезжал с Сифноса, а вместе с ним оттуда уезжала жизнь. Здесь останутся только рудники, мгновенно захиревший порт и Храм, к которому уже потянулись первые паломники. А потому торговцы, хорошо устроившиеся за Золотом острове, вздохнули и начали собирать свое добро в корзины и мешки. Они тоже уедут на Кипр вслед за повелителем. Все, кроме корабелов и младших купеческих сыновей. Те вернутся в Угарит, который вновь оживал.

Десятки кораблей стояли в порту Энгоми. По большей части они сушились на берегу, где спешно возводили каменные сараи, в которые прямо от моря вели деревянные полозья. Зимнее укрытие для кораблей строят, — догадалась Феано. — Толково. Ни шторма, ни ветры не страшны будут. Купеческих кораблей здесь едва ли десяток, и люди на них с осторожностью осматриваются по сторонам, и даже как будто принюхиваются. По всему видать, готовы удрать тут же, как только почуют опасность. Тут ведь совсем недавно война прошла.

Нижний город, когда-то большой и богатый, превратился в куцый огрызок. Множество его кварталов лежали обгоревшими кучами саманного кирпича. Десятки мужиков в набедренных повязках разбирали разрушенные дома и грузили мусор в чудные тележки, которые снизу имели деревянное колесо, а позади — две короткие рукояти. Феано даже остановилась, глядя как споро какой-то жилистый паренек прокатил мимо нее груз, да такой, какого ему нипочем на спине не унести. А тут он катит себе тележку и даже ей подмигивает игриво. Не устал, видать. Мусор расчищают просто на глазах. Это заметно по свежим пятнам земли, что еще не успели зарасти жесткой травой.

— Ой! — Феано не смотрела под ноги, а потому споткнулась о веревку, натянутую между вбитыми колышками. Она вырвала колышек своим неловким движением, за что удостоилась неласковых эпитетов на языке Страны Возлюбленной.

— О, великие боги! За что мне это? Не иначе, сам Апоп, змей хаоса, проклял этот день! Очередная кривоногая ослица нарушила разметку улицы. Пусть злые пчелы заползут в твой рот и прогрызут себе путь наружу! Пусть наполнится песком твое пиво, а хлеб покроется плесенью! Пусть твой муж уйдет к уродливой соседке, глупая дура, чьи ноги достойны слона!

— Я всего лишь вырвала колышек, почтенный Анхер! — возмущенно ответила Феано на том же языке. — Неужели я достойна таких слов?

— Госпожа? — побледнел Анхер, который не узнал ее. — Простите, госпожа! Я не думал, что это вы… У меня и в мыслях не было обидеть…

— Ладно, — милостиво ответила Феано. — Прощаю! Как устроюсь, в гости приду. Передай привет своей женушке Нефрет. Я отыграться хочу.

— Да, госпожа, — как заведенный кивал египтянин. — Конечно, госпожа. Ой, как неловко вышло.

Анхер повернулся и впился свирепым взглядом в рабочего, который ничего из сказанного не понимал, но стоял без дела развесив уши. Он просто пялился на Феано, пуская слюну из щербатого рта. Мужичок и не догадывался, что ему бы следовало быть в такой момент подальше от разъяренного мастера, который оскалился в многообещающей улыбке и перетянул его по спине палкой.

— Не стоять, бесполезный фенху. Работать! Работать без остановка! Не кормить тебя иначе. Ты бестолковый есть, как храмовый осел! Везти грязь туда, где земля дыра! Сыпать грязь в нее. Понимать, что такое дыра? Дыра — это не есть стоять без дело. Дыра — это как твой рот! Такой же место есть, откуда смердеть гадостно и вылетать все нечистое! Даже шакалы Анубиса брезговать твое дыхание! Закрыть рот, потом закрыть дыра. Устремиться немедля к благостный труд, палки по спина получить иначе. Понимать, ты, подобный гнилой тростник?

— Понял! Понял, господин мастер! Уже бегу! Только не бейте больше! — заверещал рабочий, подхватил тачку и покатил ее с такой скоростью, что Феано даже расхохоталась, разбудив сына.

Она перехватила мальчишку поудобнее и кивнула дворцовому рабу, который равнодушно ждал, держа на спине мешок с ее пожитками. Раб пошел вперед, раздвигая шумную толпу, и вскоре Феано прошла в ворота дворца, которые охраняли две статуи с головами быка. Ей даже немного не по себе стало от их взгляда. Зато дворец Феано понравился. Он ведь раз в пять больше, чем тот, что остался на Сифносе. Может, и комнатку ей выделят поприличней, чем та, что была. Мегапенф рос, и совсем скоро он не поместится с ней на узком ложе, застеленном тощим тюфяком.

— Госпожа, — склонилась она перед Креусой, когда сын, увидев царевича Ила, побежал немедленно к нему, оглашая новый дом радостными воплями. Они частенько играли вместе. Да и с кем бы еще играть сыну господина? Разве здесь есть еще дети царей?

— А, приплыла? — мазнула по ней взглядом царица, которая казалась жутко уставшей, размещая по комнатам десятки разных людей.

— Я готова вам помочь, — смиренно произнесла Феано. — Только скажите.

— Не нужно ничего, — отмахнулась от нее царица. — Вон та твоя комната, занимай! Ты не представляешь, до чего я устала. Вот ведь напасть свалилась на мою голову. Тут живет штук тридцать баб: жены, дочери и наложницы покойного царя. Наш господин не желает забрать их себе. Ума не приложу, что с ними делать!

— Да гнать их на улицу, и делу конец, — недоуменно посмотрела на нее Феано. — Или в служанки определить. Одно ваше слово, и никого здесь не останется. Только скажите, госпожа.

— Помрут ведь на улице, — поморщилась Креуса. — Не по-людски как-то.

— Тогда в служанки, — легко согласилась Феано, которой на чужих баб было ровным счетом наплевать. — А там красивые есть?

— Есть, — закусила губу царица.

Похоже, ненавистная родственница смогла нащупать единственную точку, в которой они были полностью солидарны. Им друг друга было вполне достаточно.

— Я займусь этим, госпожа. Останетесь премного довольны, — заговорщицким тоном шепнула Феано и пошла в дальнее крыло, где, трясясь от страха, ждали своей судьбы три десятка женщин. Царь-победитель отказался от них, а потому их участь ведали одни лишь боги.

Феано, одевшись нарядно и нацепив золотые украшения, вошла в покои, где собрались женщины от шестнадцати до пятидесяти. Они испуганно посмотрели на вошедших, а когда их хлестнул резкий окрик, встали, неумело выстроившись в линию.

— Ты! Отойди вправо, — Феано ткнула в пышную грудь волоокой красотки.

— Ты! Влево!

— Вправо!

— Вправо!

— Влево!

— Ты кто такая? — спросила она у немолодой женщины с седой головой.

— Жена царя и мать его сыновей, — спокойно ответила женщина. Несмотря на невзгоды, она держала спину прямо и не отводила глаз.

— Глаза опустила, — прошипела Феано. — Ты с родственницей самого государя разговариваешь.

Она размахнулась и влепила ей пощечину.

— Ай! — взвизгнула бывшая царица. — Как ты смеешь! За что?

— За что, госпожа! — назидательно произнесла Феано и ударила ее еще раз. — В глаза не смотреть, без разрешения не говорить. Со мной пойдешь, служить мне будешь.

— А мы? — робко спросили остальные.

— Вы, которые слева, — сказала Феано, — пойдете на рабскую половину.

— А мы? — вопросительно уставились на нее пять юных красоток.

— Ждите здесь, — фыркнула Феано и вышла из комнаты. — Ты, старуха, за мной! Пошевеливайся. Еще раз промедлишь и отведаешь палок.

Феано надо поторопиться. У нее еще много дел. Ей нужно встретиться с дамами из богатых семей и распродать царских наложниц. Не приведи боги, вернется государь и захочет кого-то из них оставить себе. Они с госпожой этого не переживут.

— Царица мне волосы чесать будет, а я ее по щекам бить! Вот это жизнь! — щурилась довольная Феано, которая уже послала бессменную служанку Пиерис по домам здешней знати.

Энгоми большой, и той придется изрядно потрудиться, но кого беспокоят переживания какой-то ничтожной рабыни. Острое, волнующее ощущение захлестнуло Феано с головой. Никогда еще она не испытывала такого наслаждения, даже тогда, когда в Микенах ее взял господин. Подобное чувство может подарить только власть. Ничем не сдерживаемая власть. Феано вдохнула и выдохнула, наслаждаясь полученным только что знанием. Новая рабыня стояла молча, опустив глаза в пол. Феано фыркнула разочарованно, не найдя, за что влепить ей пощечину, и пошла к себе. Она чувствовала спиной ненавидящий взгляд, но почему-то он ее не пугал. Она знала точно, что очень скоро эта надменная баба будет ползать у ее ног и ловить каждый взгляд.

* * *

Я решил вернуться в Энгоми. Поход вокруг острова Абарис закончит и без меня. Я назначил его лавагетом, назвал своим родственником и по отцу, и по жене, а потому со статусом нового командующего у царей вопросов не возникло. Абарис лишь глупо похлопал глазами, когда узнал вместе со всеми, что он зять царя Париамы, но благоразумно промолчал. Только открыл было рот, а потом, отчетливо клацнув челюстью, закрыл. Так что те несколько курятников, что построили ахейцы на западном и северном берегу, возьмут и зачистят без меня. Слишком уж много дел в новой столице, особенно в свете той авантюры, на которую я толкаю безземельные остатки морского народа. Время идет, а «битвы в дельте Нила» все нет и нет. Непорядок! Я ведь точно знаю, что она была. И знаю, что после нее текущий Рамзес проправит еще четверть века, пока его не зарежет убийца, посланный одной из жен, толкающей сыночка к трону. Тогда-то и закончится спокойная жизнь Египта, его голодный народ разграбит царские гробницы, а величайшая цивилизация стремительно покатится по наклонной, пока не достигнет самого дна, где живая богиня Клеопатра будет рожать детей мужлану Антонию. Разве может пасть еще ниже власть фараонов?

Перед отплытием я поговорил с Одиссеем. Этот невысокий крепыш нравился мне все больше и больше. Есть что-то притягательное в харизматичных подонках, а Одиссей именно такой и есть. Улыбается, прибаутками сыплет, но ладонь всегда держит на рукояти ножа и по сторонам бдительно зыркает. Только такие и выживают на окраине мира, где из приличных существ имеются лишь дельфины. Люди же — все как один потомственные разбойники, работорговцы и душегубы. Они своим ремеслом гордятся, и детей ему учат, не зная ничего другого.

— Смотри, — расстелил я перед ним импровизированную карту, которую как мог, так и начертил на куске папируса. — Вот Кипр, вот Крит, вот Итака твоя…

— Маленькая такая? — наморщил он лоб.

— Ну, немного поменьше Кипра будет, — усмехнулся я.

— Поменьше, — вздохнул он. — И куда беднее. Только у тебя берег неверно нарисован. Он вообще не такой. У меня там залив, а в нем еще один залив…

— Это неважно, — отмахнулся я. — Я не об этом. Вот этот огромный остров видишь?

— Ага, — кивнул Одиссей. — Это Сикания. Племя такое, сиканами зовутся. Мой отец ходил туда как-то давно, и я с ним…

— Девок воровали? — усмехнулся я.

— Не без этого, — передернул могучими плечами Одиссей. — Но больше торговали. Горшки и ткани из Пилоса тащили туда. Их там хорошо берут. А оттуда зерно, кожи, мечи хорошие и девок пригожих, если по дороге свезет.

— А здесь был? — ткнул я в самый нос итальянского сапога, известный в мое время как Калабрия.

— Не был, — покачал головой Одиссей. — Опасный там пролив, водоворотов много. Да и делать там нечего. Это же Италия, гиблое место, неспокойно там.

— Италия? — застыл я. — Вы это место так называете? (1)

— Ну да, — непонимающе посмотрел на меня Одиссей. — А как его еще называть?

— Да нет, нормально все, — потер я виски. А ведь и не знал даже про такой факт. — Почему там неспокойно?

— А племена с севера так и прут, — пояснил Одиссей. — Через горы тысячи семей перевалили. Мужи в доспехе и с хорошим оружием. Они тех, кто на столбах живет, вырезали, как телят, а остальных на юг погнали, до самого моря. В Италии сикулы живут. Они на этот большой остров лезут, но их там бьют. Вот они и садятся на корабли и плывут куда глаза глядят. У них и выбора не остается. Или искать себе землю, или погибнуть на копьях. Уж очень из-за гор лихой народец идет (2).

— Потом пойдешь вот сюда! — ткнул я пальцем в крошечный островок у берегов Сицилии, где будет жить когда-нибудь великий Архимед. Или уже не будет, ведь Сиракузы должны основать много позже.

— Зачем? — удивленно посмотрел на меня Одиссей. — Проплывал я мимо. Островок крошечный, слова доброго не стоит. Там источник с хорошей водой бьет. Мы с отцом как-то ночевали там.

— Разведай мне это место, — пояснил я. — Потом разузнай, что на Сикании делается. Что за вожди, кто с кем дружит, кто с кем воюет. Чем торгуют, и какие товары им нужны. Потом поднимешься во-о-от сюда!

— Далеко, — Одиссей поежился. — Туда даже отец мой не ходил, а старый проныра до седых волос на весле просидел. Любил его Морской бог.

— Вот этот остров мне нужен, — ткнул в то место, где, как я считал, находился остров Эльба. Найти его по этой карте будет не проще, чем по рисунку первоклассника.

— А тут что? — поинтересовался Одиссей.

— Железо, — коротко ответил я. — Очень хорошая руда. Если мы его не заберем, то другие заберут. И тогда нам веселье обеспечено.И вот это место внимательно осмотри. Тут большая река впадает. Я ее знаю как Тибр, но как зовут ее местные, не ведаю. По ней хорошая торговля пойдет, когда Италия успокоится. Сделаешь?

— А мне что с того? — сощурился Одиссей. — Я в это плавание с Плеядами выйду, и дай боги до штормов вернуться. Там воды непростые, да и морской народ лютует.

— Бирему тебе подарю, — веско обронил я. — А люди твои жалование серебром получат. Но за это в плавание моего писца возьмешь и привезешь его назад. Он все, что увидит, запишет. А с ним будет мой купец с товаром.

— А запомнить нельзя, что ли? — удивленно посмотрел на меня Одиссей. — Зачем крючки эти? Такая память плохая у твоего писца?

— Память как раз хорошая, — поморщился я. — Но мне нужен будет отчет за каждый день. Подробно. Люди, племена, цены. Понимаешь?

— Кажется, понимаю, — почесал бороду Одиссей. — Тогда в следующем году и схожу. В этом не успею уже.

— Договорились, — протянул я руку. — Бирема с товаром на Итаку придет. Жди.

* * *

Писец Акамант ждал меня с новостями. Он запустил слух вместе с торговцами, и он начал давать свои плоды. Двойное плацебо. Так это называется в медицине. Лекарство-пустышка, про которое и сам врач не знает, что оно пустышка. Очень действенная штука. Вот и царь Уллазы не знал о том, что врет, как последний раб. Он свято верил в то, что вещал вождям бродячих родов. Да у него и причин сомневаться не было. Пошла весть от купцов по всему восточному берегу Великого моря, что фараон Рамзес зовет в шарданы морской народ. И что в Уллазе будет ждать проводник с царским папирусом. Дело то обычное. Фараоны частенько чужеземцев на службу брали, хоть нубийцев, хоть северян. А священную особу и вовсе только они и охраняли. Воинам из знатных семей, связанных кровными узами с жрецами и старинной аристократией номов, цари Египта доверяли не слишком. Не дураки были.

— Рискованно, царственный, — внимательно посмотрел на меня Акамант. — Это же получается, мы на две стороны врем. «Живущие на кораблях» думают, что их на службу зовут, а египтяне считают, что на них вражеское войско плывет. Не завраться бы нам.

— А кто это проверит? — спросил я его. — Из Египта послов не пошлют, на слово поверят. Они просто не смогут не поверить, понимаешь? Это слишком опасно для них. А если бродяги решатся без разрешения на службу пойти, их просто утопят, когда в нильский рукав заплывут. Нужно все сделать за два-три месяца. Соберем весь сброд от Лукки до Газзаты и бросим его на Египет. Пусть и те и другие себе лбы порасшибают. Потом сговорчивей будут.

— Хорошо было бы, царственный, — несмело улыбнулся Акамант. — Море тогда намного чище станет. Продыху от этих разбойников нет. Я как вспомню, что при штурме пережил, так в холодном поту просыпаюсь. Из ваших слуг и половины в живых не осталось.

— Купец Рапану в Уллазу прибыл? — спросил я его.

— Прибыл, царственный, — кивнул писец. — Отчаянной смелости муж, если на такое дело сподобился. У него с собой папирус из канцелярии чати и табличка на аккадском. Я ее сам читал. Не представляю, как он смог ее получить.

— Не расплачусь с этим парнем, — пробурчал я. — Он дары царю Уллазы отдал?

— Отдал, государь, — ответил писец. — Сказал, что это дары от его величества фараона за то, что он всех бродяг у себя примет и к его величеству отправит. Ткани из Пер-Амона, золото и корабль зерна. После такого во все что угодно поверить можно. То золото, что он в Египте на серебро наменял, я в казну положил.

— Хорошо, — поморщился я. Недешево зачистка моря обходится, ну, да ничего, еще заработаем. Одним махом прихлопнуть девять из десяти пиратов на восточном берегу моря — дорого стоит.

— Царь Алкимах, государь, — продолжил писец, — и сам без памяти рад, что всех буйных в Египет отправит. Он муж разумный и дальновидный. Он Уллазу захватил совсем не для того, чтобы ее с лица земли стереть. Он ее отстроить хочет и детям своим передать. Да и другие цари прибрежного Ханаана тоже проблески разума проявляют. Они себе по клочку земли ухватили, и теперь нипочем не отдадут. Уже и забыли, что сами разбойники бывшие. Желают порядка, торговли и пошлин с купцов.

— Это хорошо, — усмехнулся я.

А ведь началось проникновение «живущих на кораблях» и намного южнее. К Газе, Ашдоду и Ашкелону. Египтяне еще контролируют города, но охранять весь берег уже не в силах. Будущие филистимляне совсем скоро переплавятся в единый народ, который просуществует столетия, попав в Ветхий завет. Именно они вышвырнули из Палестины гарнизоны египтян. Там у его величества Рамзеса воинов совсем мало. Пока что они зубами вцепились в Библ, потеряв который останутся без дерева.

— Бродяги железо обрабатывать умеют, государь, — внимательно посмотрел на меня Акамант. — Оружие у воинов доброе. Я слышал, они сюда с севера пришли. Где-то в стране Хатти этой премудрости научились.

— Что делать, — развел я руками. — Так и должно быть. Шила в мешке не утаить. Ты мастеров нашел?

— Нашел, господин, — склонился Акамант. — Новый ремонт дворца начнем незамедлительно. Ваш тронный зал затмит великолепием все, что есть на Кипре.

— Не так, — покачал я головой. — Сюда приплывут послы из Египта. Они должны быть потрясены увиденным. Понимаешь?

— Хм… — задумался Акамант. — Позволено ли мне будет привести к взору царственного старшин камнерезов и медников?

— И ювелиров, — кивнул я. — Я хочу переделать здесь абсолютно все.

— Но ведь египтяне никогда не присылали сюда своих послов, — задумчиво посмотрел он на меня. — Это наши вельможи всегда плавали в Пер-Рамзес и унижались перед проклятыми гордецами.

— У них просто не будет выбора, Акамант, — уверил я его. — Египтяне победят «живущих на кораблях», но эта победа обойдется им так дорого, что они малость растеряют свою спесь.

1 В табличках из Пилоса (ок. 1200 г. до н.э.) встречается название:

𐀂𐀴𐀍𐀊 (I-ta-li-ja).

Оно относилось только к югу полуострова, к Калабрии и Апулии. В более позднее время использовались такие понятия, как Ойнотрия (страна вина), Гиперия и Авзония (по племени авзонов). Название Италия распространилось на весь полуостров только в римское время.

2 В конце 12 века до новой эры произошел резкий приток протоитальянских племен на Апеннинский полуостров. Погибла культура террамар, строившая оригинальные свайные поселения, и местные племена выдавили на юг полуострова. Сикулы переправились на Сицилию (названную позже в их честь) примерно в 11 веке до н.э. и захватили ее восточную часть. Запад остался за исконным населением — сиканами. Именно поэтому одно из названий острова — Сикания. Также сикулы были известны по египетским источникам как «шакалуша» — один из «народов моря».

Глава 17

В то же самое время. Южная Фракия. Совр. полуостров Халкидики. Греция.

— Добрая соха! Ох и добрая!

Анхис сам провел первую борозду и теперь неверяще смотрел на вывороченный пласт жирной земли. Тот странный плуг, что прислал ему сын, оказался выше всяких похвал. Это не кривая деревяшка, влекомая упряжкой быков. Железный лемех на ладонь вглубь взрыхлил землю, и теперь она лежала гордо, красуясь жирными, влажными боками. Комо, царь фракийского рода, испокон веков жившего на этой земле, присел рядом и растер в пальцах темно-коричневый комок.

— Борону и серп я уже видел, — сказал он наконец. — Добрая вещь. Отдам дочь.

Царь разоделся ради такого случая, как и другие старейшины. Все исправно потели в туниках и плотных плащах, сколотых фибулой. У кого медная, у кого серебряная, а у кого и золотая, смотря по достатку. На голове каждого — алопекис, лисья шапка, по которой любой узнать может фракийца. И все они с любопытством разглядывали странную соху, на которую потратили целую уйму драгоценного железа.

Тут все пошло не совсем так, как наказал Анхису любимый сын, взлетевший в небесные выси. Стариковский ум рачительного хозяина породил совсем другое решение. Анхис не хотел лить кровь, ослабляя свой народ. Вот потому-то, когда толпа дарданцев, из которых две сотни были на конях, высыпала на берег рядом с устьем безымянной реки, войны не случилось. Анхис тогда взял пучок веток и зашагал к городку, оседлавшему высокий холм. Он бестрепетно вошел в ворота и предложил здешнему царю Комо править вместе, соединившись родственными узами. Дочь царя пойдет замуж за Элима, и вся молодежь, вошедшая в возраст, возьмет за себя супруга из другого племени. Взамен на легкое утеснение объединенное царство получит железный инструмент, коней и доброе оружие. И тогда, когда малость окрепнет, то погонит соседей за северные озера, взяв под себя лучшие поля и пастбища. Так слабый род фракийского племени бригов станет сильнейшим в этих землях, и очень богатым. Вся торговля с севером пойдет через Олинф, а за корабельный лес и вовсе будут платить железом, тканями, вином и маслом. В противном случае Анхис намекнул, что штурм крепости повторится, и тогда уж никого из старых хозяев не пощадят. Немногочисленная знать Олинфа — а именно так стали называть город — подумала и согласилась. Еще был свеж в памяти прошлогодний визит сына этого разумного мужа. Его повторения не хотел никто. Да и две сотни всадников, которые напоказ дырявили мешки, набитые соломой, повергли бригов в полнейшее уныние. Пехоте и получаса не продержаться в бою против такого войска.

— Какую дочь за себя хочешь взять? — посмотрел на Элима фракиец. — Знаю ведь, что уже с девками моими познакомиться успел. И они рады-радешеньки… кобылицы этакие… Так и отходил бы хворостиной…

— Спато прошу за себя, — белозубо усмехнулся Элим, который уже высмотрел себе пригожую хохотушку. И не только высмотрел, но и провел с ней приятную ночку, благо у фракийцев женская честь имеет значение только для дам замужних. Девки же до свадьбы были в своих развлечениях вольны. Спато — вторая из непросватанных дочерей царя. Тут теперь все до одной девки не просватаны, потому как помолвки отменили без взаимных обид. Жизнь племени важнее.

— Ну Спато, так Спато, мне без разницы, — равнодушно махнул рукой царь. — Присылай выкуп. А приданое я достойное дам. Можешь не беспокоиться. Моей дочери не стыдно будет в твой дом войти.

— У меня еще три сотни парней, — прозрачно намекнул Анхис. — И все холостые.

— Найдем им жен, — с достоинством погладил бороду Комо. — У нас такого добра как дерьма за кустами. Только зерно нужно, чтобы невесты по весне с голоду не мерли. Но с такой-то сохой мы зерна много соберем. Точнее, соседи нам соберут.

— А? — не понял Анхис. — Почему соседи?

— Негоже воинам на поле спину гнуть, — Комо с достоинством выставил вперед ногу, обмотанную кожаными полосами. — Коли у нас войско самое сильное здесь, то и жить надо, как подобает благородным мужам. В набег сходим, а потом пусть рабы трудятся. Мы же, как и пристало отважным, будем проводить время в праздности, охоте и войне(1).

— Как скажешь, сват, — усмехнулся Анхис. — У меня и мыслей не было самому пахать. Я против лишней сотни рабов ничего не имею. Когда в поход пойдем?

— Да вот сразу после уборки и двинем, — кивнул Комо. — Как раз свадьбы сыграем. Пусть молодежь свою удаль покажет.

— Я войско поведу, — усмехнулся Элим. — Мне до брата далеко, конечно, но кое-что умею. Он меня многому научил.

— Это тот брат, что в рогатом шлеме? — поморщился Комо. — Мы его тут на всю жизнь запомнили. До сих пор снится, как камни на голову летят. Ну, коли так, то веди. Покажи свое воинское умение, зять. Мы с твоим отцом уже повоевали свое.

Хорошенькая девичья мордашка мелькнула за спинами старейшин, подарив Элиму многообещающий взгляд, и цари понимающе усмехнулись в бороды. Дело молодое, сами такие были.

— А теперь давай серьезные дела обсудим, сват, — произнес Анхис. — Мне нужны добрые луга с хорошей травой, и мне все равно, чьи они сейчас. Ты знаешь такое место?

— А то, — мотнул бородой Комо. — Здесь, вдоль реки и на севере, у озер. Я тебе скажу, рыбы там… Никакой сетью не вычерпать. Только тамошних дерьмоедов надо прогнать. Крепкий род сидит в той земле, нам самим нипочем не справиться.

— Далеко? — спросил Элим.

— Далеко, — кивнул будущий тесть. — Пешему войску два дня идти.

— До холодов управимся, — усмехнулся Элим. — Готовь приданое, царь. Возьму баранами и быками. Я выкуп завтра пришлю. Отдам золотом, тканью и железом. А как из похода приду, пять семей рабов твои.

— По рукам, — протянул лопату ладони Комо. — Иди! Девка моя извелась уже. Ты по сердцу ей пришелся, парень.

* * *

Год 2 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Кипр.

— Вот этот иероглиф означает милость, госпожа, — говорил на языке египтян Анхер, показывая Феано значки, высеченные на камне колонн и стен. — Этот — видеть. Этот — много. Имя, обведенное в овал — это имя великого царя.

— Остановись, — жалобно посмотрела на него девушка. — У меня голова лопнет сейчас. Пойду я, все платье в пыли уже.

— Скоро нельзя будет священные письмена прочитать, госпожа, — сожалеюще развел руками мастер. — У меня приказ! Тут скоро все совсем иначе будет.

— Все равно пойду, — поморщилась Феано и упорхнула из тронного зала, провожаемая взглядами рабочих, которые ей на всякий случай кланялись.

Мой мегарон был разгромлен. Других слов даже подобрать было нельзя. Три десятка человек наперебой стучали молотками, носили ведра с каменной крошкой или слушали Анхера, который вещал с самым многозначительным видом.

— Старый рисунок с колонна убрать! Тесать чисто, чтобы не остаться ничего. Тут не Та-Мери, Страна Возлюбленная. Здесь земля бог Морской. Понимать надо. Ни к чему фигуры богов Та-Мери на камне здесь. Вы чистить камень, я наносить новый рисунок. Вы потом по рисунку бить дальше. Кто испортить работа, я испортить шкура. Бог Пой-сей-да… он, бог Посейдон наблюдать за вы, потому как его сын царь Алассия теперь. Если понять, то работать идти!

— Да, господин, — смиренно ответили каменотесы и пошли счищать подражания египетским барельефам со стен и колонн.

Царство Алассия считала себя вассалом то египтян, то хеттов, то снова египтян, а потому подобострастно копировало имперский стиль, создав какую-то дикую мешанину, от которой у меня резало глаза. Дворец был довольно большой, но бестолковый, а потому я сам недолго поработал дизайнером, вспомнив все возможные изыски, подвластные сегодняшним мастерам. Получалось, что можно сделать многое. Мне доступна резьба по камню, роспись штукатурки, литье из меди и драгметаллов и даже мозаика. В Египте ее делать умеют, и Анхер заверил, что такую работу он организовать сможет. И он ее организовывал прямо сейчас. Да так, что я даже заслушался.

— Вы теперь! — Анхер ткнул своей палкой в грудь какого-то бедолаги, тощего, словно весло. — Пол из камень хорошо есть для богатый писец. Господин пожелать из мелкий камень рисунки на пол выложить. Разный цвет чтобы. Ноги наступать не на простой серый плита, а на цветок, на лев или на красивый баба с большой сиська. Кто желать такой работа сделать?

Он походил вдоль строя понурившихся мастеров, которые отводили глаза в сторону. Неслыханная задача, на которой собьешь в кровь колени. И кому это надо?

— Локоть на локоть кусок пола есть! — торжественно сказал Анхер. — Квадратный локоть называться. Драхма серебряный за каждый такой квадратный локоть оплата. Две дюжины локоть — статер золотой. Кто желать?

— Я! Я! Я! — вскинулись мастера, которые мигом уловили сказанное, хотя геометрию не учили. Они уже хорошо усвоили те преимущества, что дают серебряные драхмы.

— Ты! Ты! Ты! — ткнул в них Анхер. — Выложить каждый свой кусок в дальний угол. Два шага на два. Кто лучше выложить, получать своя драхма. Я его господин над эта работа поставить. Остальные трудиться и слушать господина работ как истину Маат. Знать, чем господин работ от простой фенху отличаться? Не знать? А я сейчас рассказать, чтобы озарить вас мудрость великий и внезапный, подобный молния с небес! У господина работ палка есть. Такой, как у меня. Я бить палка его, он бить палка вас, а вы бить палкой тот, кто таскать камень и месить известь. Тот, кто камень таскать, никого не бить, ибо он есть конец в великой цепи благостный вразумление. Когда поток вразумление палкой от самый высший к самый низший проистекать непрерывно, словно божественные воды река Нил, только тогда появляться безупречный красота, который радовать Священный порядок. Священный порядок Маат есть то, что противно хаосу Исефет. Понимать, ничтожный фенху, выражением лиц подобный коровья задница? Если понимать, то устремиться к работе. Если не понимать, то устремиться тоже. Как к горшку с ячменный каша устремиться, и немного быстрее даже.

Я слушал речь Анхера в коридоре, не заходя в тронный зал. Мне не по чину самому давать указания мастерам. Субординация, черт бы ее побрал. Передо мной теперь бежит глашатай, раздувающийся от важности порученной ему работы, и извещает простой люд о моем приближении. Я уже и человеческих глаз не вижу, одни покорно согнутые спины. Довольно неприятное зрелище, скажу я вам. Мой слуга — глашатай в пятом поколении, и работе своей обучен с детства. Он после штурма Энгоми выполз из какой-то дыры в земле и упал в ноги старшему писцу Акаманту, моля о куске хлеба. Он ведь ничего больше делать не умеет, только угождать своему повелителю. М-да… Кажется, я начинаю обрастать челядью, как и положено царю из высшей лиги. Я ведь не Одиссей какой-нибудь, который выходит утром на улицу, чтобы опорожнить мочевой пузырь, и спотыкается о спящую у порога свинью.

— Трон нужно переделать, — сказал я Акаманту.

— Как прикажет царственный, — угодливо склонился тот, подняв стилос над сырой глиняной табличкой. — Что именно сделать?

— Да ничего особенного, — небрежно ответил я. — Он медью обит, а это непорядок.

— А чем его обить нужно, господин? — непонимающе посмотрел на меня писец.

— Золотом, конечно, — хмыкнул я, и писец даже задохнулся от удивления. Надо отдать ему должное, он ничего не сказал, лишь ткнул в табличку трясущейся рукой. Человеческих букв он пока не знает, местными закорючками пользуется, похожими на те, какими писали еще минойцы.

— Купец Кулли к вашей царственности просится, — угодливо проверещал глашатай. — Прогнать наглеца, господин?

— Я тебе прогоню! Зови немедленно!

— Слушаюсь! — слуга испарился, сохраняя на своей лоснящейся физиономии выражение необыкновенного счастья.

— Беда… — покачал я головой. — Вот так скоро начнут доступ к телу продавать. Любимое дело дворцовой челяди.

Кулли выглядел довольным и посвежевшим. Его пронырливая физиономия по-прежнему напоминает череп, обтянутый кожей, но из глаз ушла настороженность и опаска. Он явно гордится собой и сейчас осчастливит меня списком своих достижений. Он приоделся на родине. Длинная рубаха-канди, расшитая аляповатыми узорами, снизу украшена бахромой, а с широкого кожаного пояса свисают разноцветные кисти. На шишковатой башке вместо остроконечной войлочной шляпы, в которой он уходил, теперь навернут немыслимых размеров тюрбан, украшенный пером страуса и драгоценной брошью. Он расчесал смоляного цвета бороду и заплел ее в мелкие косички, перевитые красными лентами. Кровь из глаз в моем понимании, и красота неописуемая в понимании всех остальных. Мужик оделся по последней вавилонской моде, и своими шмотками гордится не меньше, чем россыпью перстней на пальцах. Тут иначе нельзя. Встречают по одежке и провожают по ней же.

— Говори, — я одобрительно улыбнулся, давая понять, что оценил его стремления соответствовать самым современным модным тенденциям.

— Господин, — торжественно заявил Кулли. — Путь через Каркемиш для наших товаров открыт. Путь через Эмар для наших товаров открыт. Поставки олова будут обеспечены. Железные орудия оторвут с руками. Золота возьмут столько, сколько мы сможем привезти. Вавилон задыхается без него с тех самых пор, как арамеи перекрыли путь через города страны Ямхад(2). Горбатых лошадей из Аравии скоро пригонят в количестве пятьдесят голов. И я предлагаю открыть в Вавилоне торговый дом на паях с одной очень уважаемой семьей. Это она готова нам продавать олово и лазурит. У-фф! — он даже лоб промокнул от усердия.

— Подробности будут? — спросил его я. — И поясни насчет Эмара. Это же город на востоке. Он разрушен до основания племенами пустыни. Его что, отстроили снова? И кто будет его защищать? Там же вокруг бегают шайки арамеев!

— Это будет очень долгий разговор, мой господин, — набрал воздуха в грудь Кулли. — Начну с того, что я женился на лучшей из женщин. На волшебном цветке, подобном жемчужине из страны Дильмун…

Кулли говорил долго, а я прикидывал выгоды от сотрудничества с арамеями. Надо сказать, я не верю этой публике ни на обол. Мало того что народец ненадежный, так еще и враждуют племена между собой. Ты договоришься с одним, но совершенно не исключено, что тут же не попадешь под набег конкурирующей шайки. Это дело обычное. В любом случае нужно пробовать, потому что совсем скоро они начнут садиться на землю и захватят Дамаск.

Мне нужно хорошенько все спланировать. Очень скоро Египет получит несколько ударов немыслимой силы, а потому впервые в истории станет договороспособен. Мы будем действовать с хирургической точностью, чтобы не обрушить его хрупкую экономику, но и спесь с него изрядно собьем. У этих зазнаек, считающих всех остальных пылью под ногами, из полезных ископаемых имеется только медь, сода, золото, вода и земля. Они производят зерно и лен, привозя золото из Нубии, а медь с Синая. Даже стекло, которое изготавливали в Пер-Рамзесе, уже вовсю делают тирцы и сидонцы. И делают даже лучше, чем египтяне, потому как в Финикии безупречно чистый песок, лучший из всех.

Три четверти меди египтяне и раньше получали с Кипра, и дорожили каждым ее талантом. Сейчас они благоденствуют, ведь их захлестнул поток награбленного. Медь наперебой поставляли покойные царьки моего острова, но я пока не спешу открывать продажи, а потому очень скоро египтяне будут вынуждены довольствоваться только рудниками Синая. Той меди мало, в ней слишком большое содержание мышьяка, и она далеко. Сейчас ее добывают где-то в районе современного мне Эйлата. Ее везут морем через Газу, и для этого приходится тащить караванами ослов через пустыню Негев, дорога в которой охраняется целой цепью крепостей. А ведь рядом с шахтами кочуют разнообразные семитские племена. В том числе те самые, которые сбежали из Египта пару поколений назад. Они ужасно не любят бывших хозяев, и они довольно злопамятны. Злопамятны настолько, что пронесли обиду через столетия и написали про нее в своих священных текстах.

— Скажи мне, Акамант, — повернулся я к своему писцу, который молча переваривал полученную информацию, а потому напоминал соляной столп. Ему и не снился подобный размах.

— Да, господин, — склонился тот, выйдя из оцепенения.

— Есть ли у нас кто-то настолько отчаянный, что сходил бы с посольством в славный город Иерихон?

Мой вопрос повис в пустоте. Присутствующие мысленно перебирали в памяти своих знакомых, пытаясь припомнить тех из них, что мечтают закончить свою жизнь максимально неприятным и мучительным способом. Судя по их лицам, желающих совершить суицид пока не нашлось. Ну ничего, найдем, время еще есть. Я верю в человеческий идиотизм куда больше, чем в Посейдона.

1 Именно так и описывал обычаи фракийцев Геродот. Человек, который мог себе позволить праздную жизнь, пользовался среди них большим уважением. Работа на земле, напротив, считалась низменной.

2 Ямхад — древнее царство на территории Сирии.

Глава 18

Год 2 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Уллаза. Бывшее царство Амурру.

Несколько воинов сидели у костра, встречая запахом каши первые лучи солнца. Ночью прохладно было, и тело гнется плохо. Задубело совсем. Тимофей поднялся на ноги и помахал руками, пытаясь разогнать кровь по жилам. Вроде полегчало, и он уселся на свое место, на гладкий, отполированный морем камень. Дядька посмотрел на него косо, но не сказал ничего. Только заглянул в горшок, где булькала вода, разваривая ячмень в вязкую, тягучую массу, прилипающую к стенкам не хуже рыбьего клея. Сидевшие вокруг парни достали глиняные плошки и куски пресной лепешки, кипу которых выменяли вчера на чашу из цветного тирского стекла. Добыча понемногу расходилась. Уж очень еда в Уллазе дорога. Она куда дороже, чем на Кипре, потому что мало ее.

— Может, не пойдем в этот Египет, дядька? — сказал Тимофей. — Ну его! Золото есть, а с царем Алкимахом и договориться можно. Давай тут земли возьмем. Рабов пригоним, заживем как люди.

— Нельзя с ним договориться, — зло ответил Гелон. — Я уже пробовал. Не нужны ему чужаки. У него только для своих все, и поделено уже. Нет нам здесь места.

— Да ладно тебе, брат, — недоуменно посмотрел на Тимофея Главк, еще один дальний родственник и сосед. — Ты чего разнылся? Да ведь слаще службы, чем у царя в шарданах, и не бывает. Энгоми не смогли удержать, так что теперь! Там ведь сын морского бога правит. Нам не тягаться с ним, его жертвы куда больше наших. Он, наверное, быков вереницей к своему храму тащит. Иначе с чего бы это ему так попёрло?

Тимофей смотрел на старого товарища, с которым прошел огонь и воду, и сердце его царапнуло какое-то странное, почти незнакомое чувство. Нежность? Да, что-то вроде этого. Низкорослый громила, с несуразно длинными руками, бугрившимися могучими мышцами, был Тимофею родным человеком. Не мать, не отец, не сестры, которых он уже успел позабыть, а дядька Гелон и эти парни, с которыми Тимофей прошел полмира. Даже неряшливость Главка, который всегда пил пиво так, что его борода превращалась в слипшиеся пучки волос, сейчас Тимофея бесила меньше чем обычно. Главк не раз спасал ему жизнь, вовремя проломив какую-нибудь башку своей вырезанной из крепчайшего дуба палицей.

— Предчувствие у меня плохое, — нехотя признался Тимофей. — Сердце не на месте. Как будто я олень, которого собаки гонят. Понимаете?

— Не понимаем! — хором ответили воины у костра. — Нас царь зовет на службу. Купца прислал с папирусом и таблицей. Люди знающие прочли, что написано в ней. Тебе чего еще надо-то?

— А ведь Рапану — тамкар Энея. — уставил на дядьку палец Тимофей. — С каких это пор он египтянам служит, а?

— Да с тех самых пор, как ему египтяне приказали, — насмешливо ответил Гелон. — Я у него сам спросил, так он мне все и рассказал. Ты давно египтян северней Библа видел? Они же в крепости сидят и носу оттуда не высовывают. А Рапану сам вельможный чати велел сюда приплыть. Попробуй ослушайся, на рудниках сгниешь. Или совсем в Египет дорогу забудешь. А это для купца куда хуже.

— Своих не стали посылать, пожалели, — хмыкнул Тимофей. — Вдруг убьют.

— И то верно, — кивнул Главк. — Тут такой народ собрался, что даже мне боязно по улицам ходить.

— Вы, как хотите, — решительно сказал Тимофей. — А я свою долю золота закопаю.

— Ну и закапывай, я не стану, — Главк смачно харкнул на песок, и без того густо покрытый его плевками. — Мое золото! Оно мне душу согреет. Убьют, ну и ладно. В подземном царстве золото без надобности.

Каша поспела, и вскоре разговор затих сам собой. Да и бестолковый получился разговор, Тимофею это лучше всех известно. Он пойдет вместе со всеми, потому что это его семья, его род. Безродный, изгой-одиночка — не жилец в этом мире. Он законная добыча для любого. Тимофей вздохнул и зацепил кашу куском лепешки. Горячо! Он подул и жадно ухватил зубами клейкую, почти безвкусную массу. Соли мало! Он развязал узелок с крупной сероватой солью, выпаренной из морской воды, и сыпанул щепоть в плошку. Теперь куда лучше.Тимофей отломил от круглой лепешки еще кусок и вновь запустил его в кашу. Потом сделал так еще раз, потом еще. Оставшийся кусок хлеба он засунул в рот и начал сосредоточенно жевать.

— Пива дай! — промычал он невнятно, протянув руку в сторону Главка.

— Чего это дай! — недоуменно посмотрел тот на него. — Да мне самому мало!

— Я только запить, — ответил Тимофей, вырвал кувшин из жадных пальцев друга и хлебнул густой кисловатой жижи.

— Вина бы, — вздохнул Главк, нетерпеливо отнимая кувшин. — Но чего нет, того нет.

— Поплыли, — Гелон встал, отряхнув хитон. — Половина уже с рассветом вышла. Собирайтесь, а то нас другие обойдут.

— Я бы в конце поплыл, — пробурчал Тимофей. — Не все то золото, что блестит… Да провались ты со своими загадками! И без них на душе дерьмово.

* * *

В то же самое время. Энгоми, Кипр.

Военный лагерь, стоявший в двух стадиях от порта, наконец-то ожил, приняв вернувшихся из похода вокруг острова. Длинные казармы, каждая из которых рассчитана на полную сотню, выстроились рядком, сложенные из непременного саманного кирпича. Крыш пока нет, но так и дождей тут до зимы не будет. Успеем еще. Для командиров от сотника и выше сложат отдельные дома. Не к лицу таким большим людям чужие портянки нюхать. Да-да, портянки тут уже имеются. Они для холодных зим предусмотрены, под калиги мотать. Калиги у нас теперь тоже есть. Немного, правда, но целый цех день и ночь трудится над новым чудом военной промышленности. Этим сандалиям из кожаных ремешков в нашем климате цены нет. Стоят они как месячное жалование, но воины не скулят. Они неплохо награбили в последнем походе.

Теперь всем хорошо. И крестьянам, и кожевенникам, и нарождающемуся классу сапожников, и даже мне, имеющему примерно сто процентов маржи на всем оружии и амуниции. Армия — это не только затраты, но и довольно неплохая прибыль с ВПК. А он целиком принадлежит мне, как, кстати, и кабак по соседству, где воины оставляют примерно половину своего жалования.

— Ногу упри! Ногу! — орал командир когорты Хрисагон на новобранца из свежего призыва. — Наберут козопасов тупых на мою голову! Сначала подток копья в землю воткни, а только потом наклоняй, баран! Я об тебя сейчас палку сломаю! Десятник, а ты куда смотришь?

— Виноват, господин трибун! — вытянулся тот. — Из новых воин будет.

— Я тебя запомнил! Завтра приду, проверю, — пригрозил Хрисагон, а потом вдруг увидел меня, молча наблюдавшего за обучением личного состава. — Построиться! Смирно!

Воины, и молодые, и послужившие, выстроились в шеренгу, склонили головы и приложили ладонь к сердцу. Некоторые из молодых чуть было не поклонились, но их тут же одернули товарищи. Воин никому не кланяется, даже царю. Он лишь уважение свое выказывает.

— Вольно! — сказал я. — Продолжить занятия!

Когорта перестроилась в десятки и сотни, и воины вновь начали отрабатывать кто строевой шаг, кто удары копьем, а кто и отражение атаки ахейских колесниц. Убыль личного состава мы восполняли легко. У меня уже половина — из бывших пиратов, бросивших свое ремесло от голода. Взять купца на море становится все тяжелее. Они сейчас ходят конвоями, по два-три десятка бортов. А особо опасные места, между Милавандой и Родосом, и между Родосом и Угаритом и вовсе патрулируют мои биремы, без разбору отправляя в железные шахты всех, у кого в лодке найдут оружие и не найдут товара или рыбацких сетей.

— Родос! — поморщился я. — Взять бы его под себя, да руки никак не дойдут.

Родос все больше и больше становится головной болью. Царица Поликсо укрепила и без того неприступный город, насыпала каменные молы, оградив гавань от морских волн, и теперь за толику малую давала приют всяческой швали, которая уже начинала сбиваться во флоты. По крайней мере, последний конвой из Трои прошел с большим трудом, и только дав настоящий бой, купцы смогли отогнать стаю хищников. Могу я перетопить всех пиратов? Конечно же, нет. Пиратство неистребимо, пока существует морская торговля. И оно будет меняться вместе с новыми вызовами.

У меня едва десяток бирем, хотя верфи в Угарите уже запустили. Мне нужно еще несколько лет, чтобы получить решающий перевес на море. А потому я вынужден терпеть разбой, борясь с ним лишь размером купеческих караванов. Хотя, как я слышал, финикийские цари и князья Лукки и Тархунтассы тоже начали строить биремы с бронзовыми носами. Да, они пока что намного хуже моих, но ведь лиха беда начало. Передушить бы их всех по одному, но мне сейчас точно не до этого.

Разгромленная страна Амурру — вот настоящее бандитское гнездо, и мой флот охраняет пролив между Кипром и Сирией, чтобы пресечь их набеги. Мы утопили многих из них, и «живущие на кораблях» переключились на южные земли. Тир, Сидон, Библ, Газа, Ашкелон, Ашдод… Все побережье стонет от их ударов. Город Уллаза, километрах в ста южнее Угарита — вот основной порт, откуда ведутся набеги. Вся шваль собирается именно там, и на землях будущей Сирии уже становится тесно. Гигантская масса вооруженного люда жадно ищет свой новый дом. Если кто-то считает сикулов и шарданов недалекими дикарями, то он сильно заблуждается. Эти ребята имеют очень неплохой флот и отличное оружие. У шарданов так и вовсе железные мечи, которых даже у меня нет. К ним примкнуло множество удальцов из Лукки, ахейцев с островов, тевкров из Арцавы и прочий опасный сброд. У меня только один выход — убить их всех об Египет. Если они двинут сюда, нам конец. Ни биремы не помогут, ни фаланга. Нас просто сомнут чудовищной по размерам, свирепой массой.

— Хм… — буркнул я. — Лукка — это же Кемер. Я ведь там был, райское место. Пляжи, пальмы… И чего им там не живется! Запиши, — сказал я легионному писцу, который шагал рядом со мной. — Для сотников изготовить шлемы с красным гребнем. Для десятников — с красным хвостом.

— Слушаюсь, господин, — кивнул писец и черканул что-то на листе папируса.

Да, войско перевалило за четыре тысячи душ. Я, недолго думая, назвал его легионом и поделил на десять когорт. Буду пользоваться готовыми рецептами, все равно ведь ничего лучше не придумаю. Только манипулярный строй пока внедрять не буду, приберегу на будущее. Фаланга гоплитов — вещь для этого времени бесспорная, а усиленная конницей и пельтастами — и вовсе. Главное, чтобы денег хватило всю эту орду кормить. У меня зерна больше не становится, приходится покупать.

— Красные плащи будет позволено носить только воинам, — продолжил я свою мысль. — Как и хитон с красной полосой по нижнему краю.

— Готово, господин, — кивнул писец, водивший серебряным стерженьком по папирусу. Дороговат карандаш, а что делать!

— Акаманту написанное передашь, — кивнул я ему и вскочил на коня. Десяток стражи из кобанцев, одетых в железные панцири, потрусит рядом. Тут недалеко, а они здоровые, как быки. Даже не вспотеют.

* * *

Храм, посвященный Великой Матери, Пенорожденной Владычице, Дарующей урожай, Благословляющей чрево, Повелительнице змей и прочая, прочая, прочая заложили на холме, севернее города. Я ведь знаю, что бухту Энгоми лет через сто пятьдесят затянет илом. Не строить же каждый раз заново такие монументальные сооружения. Жизнь уйдет на пару километров дальше, в будущий Саламин. Вот и будем понемногу все новое строительство перемещать именно туда. И Нижний город, и новый порт, если понадобится, и рынки. А сегодняшний Энгоми станет резиденцией царя, просто и изящно. Он ведь не так уж и велик.

Бедолага Анхер разрывается на два фронта. С одной стороны, продолжается ремонт мегарона, который обещает стать вторым из чудес света, а с другой — я поручил ему построить еще один храм, для Владычицы, почитаемой на Кипре абсолютно всеми. У меня как раз и верховная жрица для него имеется.

— Сестрица! — приветливо кивнул я Кассандре, которая выпорхнула из носилок, которые тащили четверо крепких нубийцев.

— Государь, — поклонилась она. — Я с тобой поговорить хотела.

— Говори, — кивнул я, разглядывая скальное основание, расчищенное под стройку.

— Мал храм! — безапелляционно заявила моя свояченица. — Я посмотрела рисунок, потом шагами перемерила все. Мало! Нужно, чтобы люди внутрь попадали, особенно женщины. Ты столько приказов дал, что у меня просто голова кругом идет. Никто и не слышал о подобном. Люди напрямую к божеству привыкли обращаться, а ты моления какие-то придумал.

— Не просто моления! — со значением поднял я палец. — А с красивыми ритуалами! С песнопениями! С гимнами! Чтобы слезы у народа текли от восторга.

— И где это видано, чтобы жрицы могли покаяния выслушивать? — вошла в раж Кассандра. — Я не спорю, это дело хорошее. Непривычно только. Но если так, то нужны укромные уголки для приема исповеди. Нужны помещения, чтобы жрицы могли блудных баб осмотреть на предмет срамных болезней, провались они в Тартар… Кстати, если блуд — это грех, то зачем шлюх в храм пускать?

— А вдруг они по любви мужикам дают? — стараясь не заржать, ответил я. — А любовь — это не грех, а благословение Великой Матери. И вообще, Богиня добра. Она никого не оставляет милостью своей. Даже шлюх, которые должны исповедоваться, а ты из их исповедей узнавать то, что нужно мне.

— О-о-о! Не подумала как-то, — Кассандра остолбенела, переваривая неожиданную мысль. Надо отдать должное, она пришла в себя быстро.

— Советую в жрицы девчушек из сирот набирать, — продолжил я. — Но не абы каких, а самых пригожих и разумных. Которые Великой матери верны до самой смерти будут. Замуж они не пойдут, мне тут потомственные толкователи божьей воли не нужны. Я ее сам толковать буду.

— Исполню, государь, — кивнула она. — А ты еще велел лучших повитух собрать, и их премудрость записать. Если еще и этим заниматься, то больше храм нужен! Много больше, государь!

— Хм… — задумался я и забубнил. — Больше, говоришь… А как же его построить тогда? Нагородить лес колонн, как у египтян? Неохота. А чем тогда длинный пролет перекрыть? Базилику разве что сделать, с нефами и апсидой… Арочный свод… Я Анхеру про замковый камень рассказал уже… Пустотные бетонные блоки, как в Пантеоне? Да, можно… Тогда да, места намного больше будет.

— Ты сейчас со мной разговаривал? — подозрительно посмотрела на меня свояченица. — Я уже после слова «кадры» начала подозревать, что ты, братец, на ходу новые слова придумываешь. А теперь вот не подозреваю, а знаю точно. Одно твое войско чего стоит. Там, что ни название, то непонятно откуда взялось. Я специально у людей спрашивала. Никто ни про когорту, ни про легион никогда не слышал. Так никто не воюет, ни в Египте, ни в Вавилоне. И даже похожих слов не знают. А уж калиги твои и вовсе никогда и нигде не видели. А ведь я с людьми беседовала, которые и к ливийцам, и к сиканам плавали. Один даже до самого конца Великого моря доходил, где за каменной пастью бог Посейдон живет. Никто таких слов не слыхал.

Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, — подумал я, но вслух сказал совершенно другое.

— Бог моря шлет мне видения, сестра, — я был невероятно серьезен. — Кстати, ты узнала про того, кто хотел меня зарезать? Его ведь кто-то послал.

— Ничего пока, — поморщилась Кассандра. — Во все порты люди поплыли. Я с каждым купцом самолично поговорила и награду пообещала. Помню, что ты сказал. Искать мотив. Пока не нахожу. Или нахожу, но те люди не подходят. Кстати, ты даже не представляешь, сколько людей тебя убить мечтают! Я удивилась даже. Но это не они. Все концы в Аххияву ведут. Корабль эвбейским назвался, и говор у этих людей ахейский был. Продолжу дальше искать, государь. Не гневайся на глупую бабу.

— Не гневаюсь, — усмехнулся я. — Но ты и сама понимаешь, что тот, кто хотел меня убить, хотеть этого не перестал. Он просто ищет новую возможность. А тот, кто ищет, тот всегда найдет. Кстати, ты знаешь, что такое провокация? Нет? А я тебе сейчас расскажу. Именно ее мы с тобой и провернем. Кстати, ты уже подобрала себе в помощь толкового паренька? Подобрала? Отлично. Тогда слушай…

Глава 19

Гиппогоги, судна для перевозки лошадей, непривычны в этом мире до того, что весь порт сбежался посмотреть на этакое диво. Широкие неповоротливые лохани принимают в свою утробу по три десятка голов и движутся по морю, делая целых два узла. Если бы не попутный ветер, они бы сюда только к зиме доплыли. Я приказал построить несколько штук для отца, и раз эти корабли здесь, то значит, что он уже во Фракии. Корабли уронили сходни, и по ним, испуганно прядая ушами, начали один за другим спускаться кони. Жилистые мальчишки, ни одному из которых не было и шестнадцати, бережно вели их под уздцы, шепча на ухо всякую ласковую чушь. Но кони все равно всхрапывали и крутили башкой, недоверчиво раздувая ноздри.

— М-да… — разочарованно протянул я. — Когда я писал Антенору, чтобы молодежь прислал, надо было уточнять возраст.

Полусотня троянцев из знатных воинских семей приплыла на службу, горя желанием получать свое серебро и добычу. Их сбыли с рук счастливые родители, торжественно выдав кинжал, лук, конька поплоше и могучего пинка под зад. Теперь не нужно выискивать землю для подросшего отрока. Не нужно его не только женить, но даже и кормить. Теперь они моя забота. Все Великое море знало, что воин легиона иной родни, кроме царского войска не имеет. Получается, куда ни кинь, одна польза для семьи, разоренной войной. Избавиться от лишнего рта — даже для воинской аристократии большое дело. Особенно когда этих ртов пять или шесть.

— Совсем щенки, государь, — хмуро произнес Абарис, носящий теперь звание легата. Ожерелье на его могучей шее висит такое, что иному царю впору. Я, наверное, выше званий вводить не стану, иначе бюджет страны этого просто не выдержит.

— Испытаем их, — сказал я. — Должны быть неплохи, ведь из старых семей парни. Антенор не посмеет мне простых пастухов прислать.

— Мне конница как воздух нужна, — пробурчал Абарис. — Остров большой, пешком не находишься. Его чистить и чистить еще. Много сволочи по горам разбежалось.

Вечером, когда неизменная каша, приправленная ради праздника изрядной порцией рыбы, плотно улеглась в солдатских желудках, троянцев вывели на полигон, где их уже ждали чучела, набитые соломой. Пока что в конной стрельбе упражнялся только я, да еще несколько человек из знати. Лошадей на Кипре почти нет, а те, что есть, слова доброго не стоят. Посмотрим, чему научили мальчишек их уважаемые отцы. Пять мишеней через тридцать шагов. Надо поразить все. Я этим каждый день занимаюсь.

— Ну, Борей, — шепнул я на ухо своему коню. — Покажем класс. Не вздумай дурить. Царь — первый воин. Если сейчас обосрусь, стыда не оберешься.

На полигон пришли все, кто не был в наряде. Еще бы, такое зрелище не каждый день увидишь! Тысячи здоровых мужиков, гомоня, растянулись в длинную шеренгу, полукольцом охватившую стрельбище. На другую сторону пойти дураков нет. Стрелу поймать легче легкого.

— Ну, пошел, — я нежно тронул пятками своего жеребца, который умел скакать мягкой, нетряской иноходью, отчего стоил примерно, как подержанный Боинг в мое время.

Борей, который делал это десятки раз, погнал легкой рысью в двадцати шагах от мишеней, а я выпустил первую стрелу. Есть! Железный наконечник с хрустом прорвал плотно скрученную солому, а войско восторженно заорало. Царь обязан показывать свое умение, иначе и не царь он по нынешним понятиям. Даже коллега Рамзес, живой бог, скачет на колеснице, бьет из лука в медный лист и гребет на лодке. Он, конечно, не Яхмос I, который пробивал стрелой два миллиметра меди, но, по слухам, тоже стрелок изрядный. Не успела еще выродиться двадцатая династия. В египетской армии фараона сильно уважают. Вторая мишень. Есть! Не отвлекаться на крики. Не отвлекаться! Третья! Попал. Четвертая! Пятая! Есть!

Я поднял лук над головой и картинно проскакал мимо воинов, прыгающих от восторга и тянущих ко мне руки. Троянцы бледноваты, но вот старший из них, которому на вид лет восемнадцать, решительно выехал вперед и пустил первую стрелу. Попал! Молодец! Он промазал всего один раз, и это приличный результат, учитывая, что парень чуть ли не месяц добирался сюда по морю. Гиппогог штука крайне тихоходная.

Вся полусотня построилась и пошла вслед за ним, а я подмечал тех, кто сделал три промаха и больше. Это явный брак, потому что в знатных семьях мальчишек ставят на колесницу уже в семь лет. К пятнадцати юный воин должен бить без промаха, иначе крышка ему в первом же бою. И ему, и его вознице. Неумех оказалось всего трое. Терпимо. Сгною их на стрельбище, не отправлять же назад. У меня не так-то много людей, которые вообще верхом ездить могут.

Пополнение еще понятия не имеет о строе, и полусотня сбилась в кучу, пялясь на меня голодным взглядом. Ну что же, у меня есть для них еще один фокус.

— Ты! — ткнул я пальцем в старшего. — Назови свое имя.

— Алкатор, царь, — склонил он голову. — Сын…

Тут он запнулся в растерянности. Нет у него больше отца, он теперь мой сын. Я одобрительно кивнул, оценив его замешательство, и сказал.

— Я скачу, ты меня догоняешь.

— Да, царь, — ответил тот.

Я взял разгон, и мальчишка с азартом погнался за мной. Я уходил от него, но он не отставал. Цепкий парень, и с конем обращаться обучен. Видно, наука верховой езды стремительно проникала в массы. Я вышел на линию, с которой меня точно увидят все, и повернулся назад на сто восемьдесят градусов, глядя прямо в глаза преследующему. Я натянул лук и пустил стрелу без наконечника, которая ударила его прямо в грудь. Пехота заорала в восторге, а конница застыла в полнейшем изумлении. Не умели они так, и даже не думали, что можно развернуть корпус к хвосту коня и стрелять в того, кто мчит за тобой. На лицах мальчишек появилась растерянность, переходящая в легкую панику. Вдруг погонят со службы, даже приняв на нее? Это ведь позор немыслимый. И куда деваться потом? Домой им теперь ни за что не вернуться. Там их уже оплакали как покойников, а сэкономленную еду разделили на остальных детей.

— Задача ясна, Алкатор? — спросил я.

— Да, государь, — склонил он голову. — Месяца не пройдет, и мы все так будем уметь. Пусть Тешуб меня молнией поразит, если вру!

— Ты. Ты. Ты, — ткнул я в тех, что отстрелялись хуже всех. — Через месяц повторяете стрельбы. Если будет больше одного промаха, пойдете в пехоту.

— Да, государь, — мальчишки чуть не плакали от стыда.

— Клятву вечером дадите, — ответил я и развернул коня. Все, концерт окончен, пора серьезными делами заняться.

Когда у тебя есть толика свободного зерна, серебро и рыба, то сделать можно многое. Например, можно согнать пару тысяч человек на строительство водохранилища на месте бесплодной балки, заросшей кустарником. Будущее дно уже почистили от деревьев, в пологих местах выложили подпорные стены, укрепив их сзади тоннами земли и камня, а в двух местах сложили дамбы, где позже поставят мельничные колеса. Мне не станем ждать милостей от природы. Колеса сразу сделают верхнебойными, минуя промежуточные стадии.

— Вот здесь, ниже плотины, выложите каменный желоб на арке, — показал я Анхеру, но увидев удивление на его лице, пояснил. — Он будет наполняться водой, от которого мы проложим трубы в сторону города. Остальная вода пойдет дальше, к морю. Понял?

— Хм… — задумался мастер. — Но как он будет наполняться, господин. Как мы поднимем воду на такую высоту?

— Колесом! — пояснил я ему. — Колесом!

Минут через тридцать мастер Анхер усвоил принцип работы водяного колеса и узнал про зубчатую передачу. Он усвоил это раз и навсегда. А уж мысль о том, что даже один осел может снабжать водой немаленькое селение, и вовсе поразила его до глубины души.

— Великие боги! — шептал он. — Просто как! Одно колесо передает усилие на другое, а вода из привязанных к колесу ведер попадает… Да куда угодно попадает! Ведь можно несколько уровней подачи воды сделать.

— Можно силой воды поднимать молот или двигать большую пилу, — голосом дьявола-искусителя подсказал ему я.

— Но как? — возопил египтянин.

— Колесо поднимает рычаг, — пояснил я. — А когда зубец колеса проскальзывает, то молот падает вниз. Как ты понимаешь, молот может быть таким, что и пять кузнецов не поднимут. Река куда сильнее человека.

— Я понял, — обхватил голову Анхер. — Я знаю, что такое рычаг, господин. И знаю, как он создает усилие. Но почему никто во всей Стране Возлюбленной не догадался поднять ничего колесом! Почему крестьяне тысячи лет поднимают воду кожаными ведрами, тратя недели на то, чтобы напоить свои сады!

— Занимайся! — похлопал я его по плечу. — Сначала подача воды в город, потом мельница для кузни, потом мельница для муки. Камень для жерновов скоро привезут. Его уже вырубили на Паросе.

— Да, господин, — проглотил тугую слюну Анхер. — Мне нужна еще толика вашего драгоценного времени. У меня есть вопросы по арочному своду. У меня в голове не укладывается мысль, что один камень может держать на себе всю тяжесть камня.

— А про купольный свод из бетона ты уже всё понял, что ли? — удивленно посмотрел на него я. — Там посложнее задача будет.

— Это как раз просто, — оживился мастер. — А может быть, господин, нам не изготавливать блоки отдельно, а заливать смесь пепла и извести уже на месте? В форму, которую мы изготовим из дерева? Тут ведь его много, господин.

— Вот как? — задумался я, припоминая злоключения строителей Пантеона. Они изрядно намучились с куполом, который все время хотел разъехаться в стороны. — Ну тогда и железные прутья придется заложить внутрь. Только они должны быть с ребрами.

— Тогда я большой купол в Храме богини Хатхор смогу сделать, — на смуглой физиономии инженера появилось мечтательное выражение. — Огромный! Невиданный! Я сделаю новый макет храма, господин. Старый никуда не годится. Я все понял! Даже строители Черной Земли умрут от зависти, когда увидят обитель Великой Матери, дарующей жизнь.

Энгоми все больше напоминает мне Сифнос, тем более что множество людей перебралось оттуда в новую столицу, поближе к войску, оптовым складам и денежным потокам. Я некоторых горожан в лицо узнавал. Свободные дома в Верхнем городе стремительно заканчивались. И теперь даже для того, чтобы поощрить Кулли, Рапану и еще нескольких заслуженных тамкаров, приходилось, как говорил классик, изыскивать. Как будто не этот город совсем недавно взяла штурмом огромная банда бродячих отморозков. Я уже всерьез начинаю подозревать, что людей разносят мухи. И вроде бы еще совсем недавно здесь было пусто и совершенно безнадежно, но как только появляется еда и возможность намутить драхму-другую, они сразу же откуда-то берутся. Кто-то прятался в горах, кто-то ушел в Библ и Пер-Рамзес, и вот теперь они возвращаются. Люди гомонят на рынках и в порту, они присматриваются к новой жизни, пробуя ее, словно неумелый пловец, который осторожно заходит в холодную воду. Они постоят немного, а потом, видя, что им ничего не угрожает, делают еще один шаг на глубину.

Я полюбил этот город. По сравнению с ним Сифнос — глухая провинциальная дыра. Здесь улицы прямы, как копье, и застелены каменными плитами. Они застроены двухэтажными кирпичными домами, которые, если бы у них имелись на фасаде окна, смотрелись неплохо даже в много позднее время. Люди остаются людьми. Они хотят жить, радоваться, растить детей и не трястись от ужаса, ожидая налета очередного эпического героя, которому не терпится попасть в историю. Именно поэтому я еду по улице, купаясь в улыбках и приветствиях. Люди славят богов, призывая ко мне их милость. Ведь именно я принес сюда спокойствие, такое нечастое в это страшное время.

— Благословите, господин! — какая-то баба тянет мне младенца, завернутого в полотно. — Дайте имя моему сыну! Молю!

Ни фига себе! — я даже растерялся. В крестные зовут, что ли? Но делать нечего. Я же сын Морского бога, счастливый в бою. Положение обязывает. Я возложил руку на орущего мальчишку и буркнул:

— Нарекаю тебя Гомером! Женщина! Когда ему исполнится семь, приведешь в школу. Он будет учиться бесплатно. Скажешь, я велел.

Орущая от счастья мамаша осталась позади, а я глубоко задумался. С чего бы это меня пробило пацана Гомером назвать? Ведь никакой литературы здесь нет. Ее зачатки имеются в Египте и Вавилонии. Они были у почивших в бозе хеттов, которые сейчас сгрудились в жалкие княжества на окраине собственной империи. А здесь есть легенды про Геракла, в которых я не узнавал ничего из того, что учил в школе. Пока это просто байки про удачливого отморозка, который угонял чужую скотину и крал баб в промышленных масштабах. Байки из разряда тех, что воины травят у костра. Видимо, знать дорийцев, которая в моей реальности захватила Грецию, полировала их несколько столетий, пока не превратила в эталонные мифы.

Я скачу по улице, окруженный охраной. Я давно уже не выхожу на люди без доспеха, пусть даже и льняного. От ножа и стрелы он спасет, а большего пока не нужно. Куда больше мне нужно будет бояться соратников, когда они войдут во вкус. Сейчас полубожественный статус и удача в войнах охраняют меня непробиваемым щитом. Но что будет позже?

А вот и мой дворец. Статуи с бычьими головами одобрительно посмотрели на меня и даже, казалось, подмигнули. У них тоже праздник. Я велел демонтировать их, снять слепок, отлить в меди и покрыть позолотой. Правда, мастера проявили самовольство, наградив каждого огромным эрегированным фалосом. Здесь такое не считается похабным. Напротив, это символ мужественности и побед. Выглядят быки теперь совершенно фантастически, резко повысив мой и без того запредельный авторитет. И ведь времени прошло всего ничего, а в районе гениталий позолота уже изрядно потускнела, обещая вскоре исчезнуть совсем. Учитывая, что рядом стоит стража, искать виновных не нужно. Я и так знаю, что теперь, принимая пост, заступающая смена в обязательном порядке треплет быкоголовых по самому дорогому. На счастье. Я уже упоминал, что люди не меняются. У них и шутки остаются одинаковыми. Ну ничего, я тоже тот еще Петросян. Буду раз в месяц позолоту подновлять, вычитая стоимость работы из жалования стражи. Вот весело будет. Они ведь тут бизнес себе устроили. Сюда приходят горожане, слабые по мужской части, и тоже причащаются. Слухи по городу идут, что средство эффективнейшее, но дорого.

Мой мегарон уже ничуть не напоминает помещение после взрыва трех килограмм в тротиловом эквиваленте. Стены и колонны тщательно выскоблены, а кое-где Анхер уже нанес контуры будущих фигур. Я познакомил его с понятием горельеф и, по-моему, он на пару дней уходил в запой. По крайней мере, Феано шепнула мне ночью, что его жена отказалась играть с ней в карты, сославшись на какую-то сущую ерунду. Видимо, забухал парень, но быстро пришел в себя, осознав, что повернутые в профиль плоские фигуры не есть эталон скульптуры. Теперь одна стена мегарона будет представлять собой сцену моего боя с Аяксом, причем фигуры будут выпуклыми, выступающими из стены на половину объема.

Мозаика на полу — это переплетение квадратов, треугольников и спиралей. Выглядит необычно, но очень красиво, а местные наступают на пол с опаской, касаясь камешков кончиками пальцев ног. Квадратные колонны покрывают узорами из камней. Здесь и порфир, и лазурит, и паросский мрамор. Пестровато на мой взгляд, но именно так выглядит здесь роскошь. Она кричаща и вульгарна. Она подавляет пышной яркостью и нелепыми сочетаниями красок. Она бьет в глаза, не давая усомниться в своей стоимости. Здесь не в чести спокойное достоинство, которое порой куда дороже броского кича. Богатство должно быть заметно сразу, вселяя в вошедшего чувство собственной ничтожности.

— Акамант! — повернулся я к своему старшему писцу. — Отправь послание к царям Вилусы. Передай им мой приказ прибыть на Кипр сразу же после восхода Семи сестер. Они должны припасть к стопам господина своего Солнца.

— Слушаюсь, — склонился Акамант, который после недолгого раздумья спросил. — А что, если они не приедут, господин? Царь царей Хаттусили тоже рассылал такого рода послания, и на них частенько не обращали внимания. Что мы будем делать, если цари поступят точно так же?

— Поверь, — усмехнулся я. — Я очень надеюсь, что именно так все и случится. Ты разве еще этого не понял?

— Кажется, понял, господин, — ошалело посмотрел на меня Акамант. — Я прикажу готовить припасы для большого похода. Правильно ли я понимаю, что следующим летом из Энгоми отбудет к новому месту службы изрядное количество новых писцов?

— Правильно, — усмехнулся я. — Изрядное количество писцов и вразумляющий поход армии. Мне нужно обкатать в деле молодняк.

— Я все исполню, господин, — склонил голову Акамант. — Сегодня утром приплыл гонец от почтенного Рапану. Он прислал весть. Я выучил ее наизусть.

— Говори! — нетерпеливо выпалил я. — Надо было начинать именно с нее!

— Большая рыба поплыла на юг, — нараспев произнес Акамант. — Туда, где ее ждет сокол Гор, наточивший медные когти. Туда, где сама богиня Сехмет, Госпожа ужаса, раскинула свои ловчие сети.

— Красиво сказал! Поэт, блин, — отдал я должное литературному таланту купца, а потом приказал. — Кноссо найти! Он крутится где-то между Угаритом и Уллазой. Немедленно!

Глава 20

Год 2 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Арголида.

Корос, младший и любимый сын уважаемого наместника Филона, причалил в порту Навплиона на пузатой сидонской гауле(1). Корабль это был необыкновенный, огромный до того, что у парня даже сердце от зависти защемило. У государя таких больших кораблей и нет. Гиппогоги разве что. Гаула же пришла в Навплион, привезя груз кедровых бревен, толику масел из далекой Аравии, груз пурпурных тканей, слоновой кости и страусиных яиц. Хоть и дорог пурпур невероятно, но паруса гаулы выкрашены именно в этот драгоценный цвет, потому как все знают, что он отпугивает злых духов моря. Зачем везти в Аххияву дерево? Да затем, что богатеющая на торговле керамикой и маслом ахейская знать желала теперь иметь мебель именно из несравненного сидонского кедра, а не из привычного дуба или сосны.

Корос был в Навплионе года три назад, и теперь с любопытством вертел головой по сторонам, пытаясь ухватить изменения, произошедшие за это время. А ведь их очень много… Не было вон тех складов… И вон той харчевни, где можно поесть за сифносские оболы, не было тоже. Здесь уже брезгливо воротят нос от гнутой серебряной проволоки и от колец с непонятной пробой.И даже призывно машущих морякам баб не было. Поток серебра, что захлестнул этот берег, принесенный караванами судов, выгнал из дома вдов, которым нужно кормить осиротевших детей. Суета в порту стала такой, что Корос вдруг подумал, что вернулся назад, в родной Энгоми.

— Родной, ха! — засмеялся он. — Как быстро он мне родным стал. Сифнос и не вспоминаю уже. Некогда все…

Навплион богател. Он на глазах превращался в перевалочную базу, откуда ахейское масло уходит во Фракию и Египет. Вон везут телеги с кувшинами, груженые так, что даже мулы кряхтят натужно, держась лишь на свойственном этим животным упрямстве. А вон плывет лодка с афинянами, которые мечтают превратить свою чахлую гавань хотя бы в слабое подобие главного аргосского порта.Старейшины города подняли стены на несколько локтей и заменили ворота. Теперь дуб доски, что была толщиной в ладонь, сиял ярко начищенной бронзой, крепко прибитой гвоздями. Улицу, что начиналась от них, застелили камнем. Навплион — город небольшой, но видно, потоки зимних дождей тутошним богатеям изрядно досаждают.

— Ну, прощай, почтенный Гербаал, — поклонился Корос корабелу, тамкару сидонского царя. — И корабль у тебя на загляденье, и человек ты предостойнейший. Пусть богиня Аштарт прибавит тебе богатства, а Ям обойдет своим гневом твои корабли.

— Прощай, юный Корос, — склонил голову купец. — Твоя плата была честной. Пусть твои боги берегут тебя, а Гермес даст удачи в торговых делах. Полезный бог! Весьма полезный! Я и сам подумываю принести ему жертвы.

Они произнесли еще несколько витиеватых славословий, а потом Корос пошел к дому здешнего архонта, чтобы взять колесницу. Еще год назад этот купец продал бы его не моргнув глазом, а теперь он дал клятву у алтаря и приложил палец, испачканный в чернилах, к папирусу портового писца. Если весть придет, что пассажир не доехал до нужного места, конец ему. За голову почтенного тамкара объявят такую награду, что его собственный царь выдаст. Собственно, в этом и заключалась причина той вежливости, которую проявлял купец к своим пассажирам. Отказать в перевозке он не мог под страхом вечного изгнания из вод царя Энея, а плату мог потребовать только такую, что была установлена тарифом, вывешенным в порту для всеобщего обозрения. Как-то так получилось, что теперь можно место на корабле купить и поплыть куда глаза глядят, не боясь продажи в рабство. Дело это пока недешевое ничуть, но так гнать целый корабль ради ларца с письмами будет куда дороже.

У Короса с собой папирус с печатью из канцелярии самого вельможного Акаманта, носившего непривычное звание диойкета. Все писцы подчинялись теперь ему. Но, поскольку грамотеев в Навплионе пока что не наблюдается, то и подорожная помимо букв была украшена печатью в виде повозки. Во избежание путаницы. Архонт Навплиона повздыхал, пожевал губами, но ослушаться не осмелился. Впрочем, Коросу не понравилось то, как его приняли. И как будто опасаются отказать, и в то же время раздумывают, а стоит ли выполнять настолько затратное поручение.

Разбаловался народец, — отметил Корос. — Не чует на горле железную руку государя. Считают, что спокойствие само собой происходит. И что войны прекратились сами, и что разбойников на море поубавилось от того, что они померли в один день от внезапного поноса. Думают, что могут своей волей жить. Доложу сиятельному непременно, как приеду. Не нравится мне это.

Тем не менее требуемое он получил и уже к вечеру был у ворот Микен, стуча кулаком в дерево створок. Стучал долго, потому как стража не спешила пускать его в город.

— Чего тебе надо? — услышал он ленивый голос со стены.

— Писец я из Энгоми! — крикнул Корос. — Послание от господина нашего Солнца басилею Микен.

— Жди там, — произнес озадаченный стражник. — Не пойму я, о чем ты толкуешь, парень. Доложиться надо господину лавагету. Скажет пустить, пущу. А нет, проваливай к своему Солнцу. Или откуда ты там приперся…

Ворота открылись нескоро, и Корос, который уже пропустил внутрь караван с зерном, вынужден был ждать. Ослы прошли, а он нет.

— Заходи! — услышал он ленивый голос. — Господин лавагет велел пропустить.

Надо сказать, древняя столица Арголиды впечатлила паренька не на шутку. Он гладил ладонью огромные камни, из которых были сложены стены, и гадал, как могли люди затащить их на крутую гору.

— Нет! — пришел он к единственно верному выводу. — Люди этого сделать никак не могли. Сами боги камни здесь сложили.

Эта несложная мысль успокоила Короса совершенно, а вид многоэтажного здания, выходящего вперед красными колоннами, поселил в его груди очередную завистливую мыслишку. Все же Микены оказались куда больше, чем Энгоми, и просторнее. Ни домов простонародья за стеной нет, ни храмов. Только несуразно огромный царский дворец, напоминающий пчелиный улей, да россыпь зданий поменьше. Амбары для зерна, склады с шерстью, с медью, с запасными колесами к боевым колесницам, кузни и прочие службы. Тысячи человек жили здесь, работали здесь и умирали здесь же, не покидая ни на день кольца микенских стен.

А вот преддверие мегарона и сам мегарон заставили Короса презрительно фыркнуть. В Энгоми золотые быки стоят у входа во дворец, а тронный зал выкладывают разноцветным камнем так, что глаза слепит от мешанины ярких красок. Здесь же всего лишь штукатурка, расписанная убогими фигурками. Словно ребенок баловался. Никакого сравнения с мастерством египтянина Анхера, который высекает в камне цветы, птиц и людей.

— Пройди, — слуга кивнул Коросу, и тот набрав воздуха, прошел в тронный зал микенских царей.

Эгисф, сидевший в кресле ванаксов, был здесь не один. Рядом с ним, в кресле пониже, сидела полная женщина с брезгливо выпяченной губой. Массивные золотые серьги доставали до пышных плеч, оттягивая своей непомерной тяжестью уши, скрытые под вычурной прической. Корос знал, что такие серьги надевали на уши сверху, а то и вовсе крепили их к драгоценному обручу, охватывающему голову. Он столько золота на одном человеке еще ни разу не видел.

Сам царь оказался мужчиной лет сорока, с головой, украшенной обильной проседью. Он не выглядел могучим воином, напротив, стать его не впечатляла. Зато глаза оказались остры и насмешливы. Он точно не был глупцом.

— Царь! — коротко поклонился Корос. — Я привез послание от Энея, господина нашего Солнца, повелителя Кипра, Ахайи, Вилусы, Милаванды и многих островов Великого моря.

— Повелитель Ахайи? — брюзгливо выпятила губу царица. — Мы сами правим своей землей, слуга дарданца.

— Говори, посланник! — Эгисф положил руку на ее ладонь, и Клитемнестра замолкла, сверля писца презрительным взглядом.

— Господин наш Солнце приказывает прибыть тебе, царь Эгисф, на Сифнос, — спокойно сказал Корос. — Он будет там весной, в день, когда ночь становится равна дню. Государь наш Солнце приплывет с малой свитой, чтобы принести жертвы богу Посейдону, своему отцу. Тебе же, как преданному сыну, надлежит сопровождать его в этом служении.

— Да что этот выскочка себе позволяет! — взвизгнула царица, и Эгисф не стал ее останавливать. Он лишь посмотрел на Короса так, что у того сердце в пятки провалилось.

— И господин наш Солнце напоминает тебе, что дань с земель Аххиявы не пришла до установленного дня. Он вопрошает тебя: не нужна ли тебе помощь войском? Или цари Пелопоннеса позабыли, что такое война на их землях? Или, может быть, про это забыл ты?

— Ты пришел сначала к нам или заглянул еще к кому-то из басилеев? — прищурился Эгисф, прожигая Короса колючим взглядом.

— Я был в Афинах, царственный, — с достоинством ответил Корос. — И в Коринфе.

— И как тебя приняли? — спросил царь. — Ты ведь принес туда такое же послание.

— Царь Менесфей в Афинах рассмеялся мне в лицо, — не стал врать Корос. — А басилей Коринфа не сказал ни да ни нет. Он сытно накормил меня, дал подарки и заявил, что ему нужно вопросить богов.

— Коринф не платит дань, — почти спокойно ответил Эгисф, который кивнул, оценив сказанное. — И Афины ее не платят. И Фивы. И земли локров. И Фессалия. Цари Ахайи недовольны тем, что много земель ушло в теменос царя Энея.

— Я всего лишь гонец, царственный, — развел руками Корос. — Господин будет на Сифносе в означенный день. Ты можешь задать эти вопросы ему самому.

— Действительно, — усмехнулся Эгисф. — Я так и сделаю.

— Дозволь мне отдохнуть несколько дней, царственный, — поклонился Корос. — А потом дай мне колесницу и воинов. Меня ждет длинный путь по землям Пелопоннеса.

— Иди, — махнул рукой Эгисф. — Ты получишь все, что нужно.

Посланник поклонился и вышел из мегарона, а Клитемнестра, чье лицо почернело от злости, прошипела.

— Ну что, ты доволен, Эгисф? Царь Микен, ванакс Ахайи, должен бежать по первому зову простого мальчишки, чтобы помочь ему принести жертвы.

— Он не простой мальчишка, царица, — поморщился Эгисф. — Он царь и потомок царей. Он уже смирил многих. Я не раз просил тебя сдерживать свои чувства на людях. Ты можешь думать все что угодно, но прошу тебя еще раз: сохраняй голову холодной, а рот закрытым.

— Ты что, поплывешь на Сифнос? — презрительно посмотрела на него жена.

— Конечно же, я поплыву на Сифнос, — спокойно ответил ей Эгисф. — И если понадобится, то буду ползать перед этим щенком на брюхе и целовать ему ноги. Поняла ты, надменная гусыня, чей разум поместится на кончике иглы?

— Что я должна понять? — ледяным тоном заявила царица. — Что мой муж трус?

— Великие боги! — грустно покачал головой Эгисф. — Ты вообще не понимаешь ничего, что не касается тряпок и золота.

— Ничтожество! — Клитемнестра встала и вышла из тронного зала.

— Глупая корова, — донеслось ей в спину. — Выпей кратер вина и ложись спать! И не вздумай его разбавлять. Может быть, хотя бы так тебя осенят проблески разума. Может, тогда ты поймешь, что мудрое терпение порой куда полезней глупой отваги!

Корос осмотрел крошечную комнатушку, которую выделили ему для ночлега. Молчаливая служанка поставила перед ним тарелку со свежей лепешкой, кубок и кувшин кислого вина. Корос вздохнул, поел хлеба, запил вином, а потом вытянулся на узкой лежанке. Он задул лампу, освещавшую комнатушку крошечным языком пламени, и закрыл глаза.

— Эй! — услышал он негромкий девичий шепот. — Ты спишь, слуга ванакса?

— Кто здесь? — голос Короса даже дрогнул от неожиданности.

— Ты чего это перепугался? — в вопросе ему послышалась насмешка. — Я Электра, дочь покойного царя Агамемнона и мужеубийцы. Ты же знаешь, что моя проклятая мамаша зарубила моего отца?

— Наслышан, — коротко ответил Корос и чиркнул огнивом.

Лампа вновь осветила комнату, и он увидел девушку лет четырнадцати, худую, нечесаную, одетую в драный хитон. Ее глаза лихорадочно блестели, а движения были суетливыми и какими-то дергаными. Да она же не в себе, — испуганно подумал Корос.

— Чего ты хочешь, царевна? — спросил он, почему-то поверив ей сразу же.

— Я хочу смерти для своей матери и ее мужа, — криво усмехнулась она, и Короса даже передернуло от ее улыбки. Словно одна из эриний, богинь мести, выглянула сейчас из-под личины юной совсем девушки.

— Я не могу дать тебе этого, — ответил ей писец.

— Ты не можешь, а царь Эней может, — зло усмехнулась девчушка. — Я много слышала о нем.

— И зачем бы ему это было нужно? — спокойно спросил Корос. — Царь Эгисф служит ему. Он признал себя сыном моего господина.

— Эгисф служит только сам себе, — презрительно ответила Электра.

— Так делают многие басилеи, госпожа, — возразил ей Корос.

— А если я тебе скажу, что они с моей матерью хотят убить твоего царя? — подбоченилась Электра.

— Я тебе не поверю, — спокойно ответил Корос, сердце которого едва не выпрыгнуло из груди.

— Ха! — насмешливо ткнула Электра пальцем. — Они только что спорили об этом. Я сама это слышала. Ты наполовину прав. Эгисф пока этого не хочет, но матушка моя его уломает. Будь уверен. Она на редкость упрямая сука. Я могу передать каждое слово из их разговора. Твой царь приплывет на Сифнос с малой свитой. Будь уверен, его там будет ждать сотня воинов, не меньше. Даже если Эгисф не согласится, то она сама это устроит. Микенами правит не царь, а царица. Тут это знает каждая рабыня.

— Чего ты хочешь за свою помощь, царевна? — спокойно ответил Корос.

— Мести, — ледяным тоном отчеканила девчонка. — Мести и возвращения моего брата. Орест прячется, а люди Эгисфа ищут его по всем известным землям. Брата убьют, если твой царь его не спасет. А меня скоро выдадут замуж за простого крестьянина…

И царевна горько заплакала, вздрагивая худенькими плечиками. Корос смотрел на нее с жалостью и напряженно думал. Госпожа Кассандра послала его сюда, чтобы учинить какое-то странное действие, называемое провокацией. Он отработал все так, как было ему приказано. До последнего слова и до малейшей интонации. И он только сейчас понял, что госпожа имела в виду. Сонная поначалу жизнь гигантского дворца забурлила подобно кипящему котлу. А ведь у него на пути еще несколько городов-дворцов. Аргос, Спарта, Амиклы, Пилос… Неужели везде будет так же, как здесь?

* * *

Год 2 от основания храма. Месяц девятый, Дивонисион, богу виноделия посвященный. Северное побережье Египта.

Чудовищная орда из сотен кораблей растянулась на несколько дней пути. Рапану и не знал, что Великое море дало приют такому количеству народа. Кипр, Лукка, Арцава, Тархунтасса, Амурру и прочие земли выбросили из своей утробы множество тех, кто искал новой жизни. Эта сила копилась давно, и она все равно прорвалась бы огненным смерчем, как это случилось несколько лет назад. Некуда им больше идти, кроме Египта. Его величество фараон в битве при Джахи(2) разбил «живущих на кораблях», но их пыл это не остудило. Во-первых, погибло не так-то уж и много, а во-вторых, за эти годы с севера и запада приплыли еще тысячи голодных, злых и небитых. Они хотели земли, воды и добычи. Именно этот народ и собрался в Уллазе, придя туда на зазывания купцов. Впрочем, кое-кто ждать не стал и поплыл в Египет самостоятельно. Так поступили те, кого вышибли с Кипра войска царя Энея. Они не стали делать лишний крюк и направили свои корабли на юг, туда, где изливает в море воды Нила бессмертный Хапи(3).

Рапану плыл не один. С ним на корабле шел незаметный писец из канцелярии чати, щуплый египтянин, который смотрел на окружающий его варварский мир с нескрываемым презрением и с тщательно скрываемым интересом. Для уроженца Черной Земли долгое плавание по морю сродни полету в небе. Оно случается примерно так же часто. Настоящий египтянин привык видеть Нил каждую минуту своей жизни, а если он его не видел, то начинал впадать в тоску и уныние, будучи разлучен со своим богом. Те писцы и воины, что служили в земле Речену(4), тосковали сильно и приносили жертвы бессмертным, мечтая отправиться в Страну возлюбленную, когда истечет назначенный им срок службы.

Родители писца, отправленного в это плавание, не отличались особенной фантазией, иначе уж точно придумали бы сыну иное имя. Сети, данный богом Сетом, так назвали они своего отпрыска, которому самой судьбой уготовано служить в канцелярии. Так делали десятки поколений его предков, а потому и для него не мог быть уготован иной жребий. Тем не менее, имя своему сыну они почему-то дали воинское, потому как богу Хаоса поклоняются лишь те, кто льет чужую кровь, а не чернила.

Для писца подобное поручение было назначено в виде наказание за проступок. Только вот за какой, он не признавался нипочем, как ни пытался Рапану сблизиться с ним. Египтянин отделывался односложными ответами, да и те выдавал скупо, словно нехотя. Ему отведена роль в самом конце. Он должен привести корабль в нужный рукав, и точно к назначенному месту. Его величество повелел морских разбойников истребить до последнего человека, а для этого они должны углубиться в тростниковые заросли Дельты. Ловушка захлопнется, а воины Та-Мери исполнят свой долг так, как велят им боги.

Каждый день египтянин шел на нос корабля, ставил перед собой женскую фигурку с львиной головой и тянул какой-нибудь заунывный гимн. Что-то вроде этого:

Приветствую тебя, Сехмет, Госпожа Ужаса!

Великая Львица, чей рёв потрясает небеса!

Дочь Ра, Пламенем Ока его пылающая!

Та, чьи когти разрывают мятежные сердца.

Ты — Гроза Врагов, Чей Гнев Сжигает Земли!

Твоё дыхание — ураган огня,

Твой взор — стрела, пронзающая тьму!

Ты — Та, Кто Сеет Ужас в Странах Варваров!

Пред тобой трепещут даже боги!

Восстань, о Львица, в сиянии Ра!

Пусть твои сети уловят врагов Та-Мери, Земли Возлюбленной!

Пусть твои клыки сокрушат мятежников!

Пусть твой хвост сметает полчища нечестивых!

Напои землю их кровью так,

Как делает это в половодье священный Нил!

Да падут враги та-Мери,

Как падает змей Апоп перед Амоном!

Да станут прахом их имена,

А тела истлеют без погребения.

А ты, о Сехмет, Карающее Око Ра,

Вернись в свой храм, утолив голод своего меча!

Но будь готова вновь ринуться в бой!

Так он бубнил изо дня в день, пугливо поглядывая за борт, едва только волна поднималась хоть на ладонь выше, чем обычно. Он хорошо знал протоки Нила, а в море выходил всего несколько раз, да и то недалеко от берега, переплывая из рукава в рукав. Рапану же, привычный к качке и к крику морских птиц, тщательно прятал свое пренебрежение. Египтяне — отменные строители и земледельцы, но никудышные моряки. Они с трудом доплывают до Библа и Кипра, а где-нибудь в Аххияве их и вовсе не видели. Они зависят от тех, кого называют варварами, но никогда не признают этого. Гиксосы познакомили их с колесницами и составным луком, а хетты — с железом. Они не могут жить без дерева Ханаана и кипрской меди, обладая в достатке лишь зерном и золотом. Да и то все свое золото они прячут в царские могилы, где оно столетиями лежит безо всякой пользы(5).

— Господин! — обратился кормчий к Рапану и ткнул пальцем в горизонт. — Вход в восточный рукав! Пер-Амон(6) совсем рядом!

— Ночуем здесь, — скомандовал Рапану. — Надо подождать остальных.

— Бог Йамму! — пробурчал кормчий. — Что-то уже и мина золота не кажется мне такой большой платой. Унести бы отсюда ноги…

— Я все слышу, — недовольно сказал Рапану. — Ты согласился на эту цену и дал клятву, старик. Так что не гневи богов! Закрой свой рот и правь к берегу.

Он приложил ладонь ко лбу, разглядывая сотни кораблей, растянувшихся до самого горизонта. Они будут собираться еще пару дней, а потом зайдут в восточный рукав. Их уже заметили, Рапану острым молодым взглядом засек столб пыли, поднявшийся вдали. Гонец на колеснице поскакал к ставке самого Великого господина Ур-мешау, главнокомандующего войском. И что-то подсказывало сердцу Рапану, что эту победу его величество Рамзес не отдаст никому. Он сам будет командовать своей армией.

Роль Рапану будет исполнена совсем скоро. Северяне знают, что их ждут в Пер-Рамзесе. Плывешь на юг, а потом поворачиваешь на запад, в прорытые трудолюбивыми крестьянами оросительные каналы. Они приведут куда нужно… Там совсем рядом…

1 Гаула — финикийское грузовое судно, модификация «круглого корабля». Стала появляться примерно в описываемое время. Гаула несла до 500 тонн груза и была несомненным прорывом в кораблестроении.

2 Джахи — египетское название области от Ашкелона до Ливана. Сухопутная битва при Джахи между «народами моря» и войском Рамзеса III произошла в 1178 году до н.э. Наступление захватчиков шло из Амурру, разгромленной ранее страны в центральной Сирии, которая стала их форпостом.

3 Хапи — бог разлива Нила.

4 Речену — египетское название территории от Синайской пустыни до хеттских владений в Сирии.

5 Экономика Египта была довольно примитивной, имея преимущественно меновый характер. Как ни странно, но она оживилась во времена кризиса XX династии, когда гробницы царей стали массово грабить, и золото пошло в торговый оборот. До этого вся жизнь страны была подчинена цели обеспечить достойное посмертие своему царю. В описываемое время строили погребальный храм в Мединет-Абу, который дошел до наших дней. После смерти Рамзеса III Египет уже не мог себе позволить монументального строительства.

6 Пер-Амон — будущий римский Пелузий. В описываемое время гавань Пер-Амона еще не затянулась илом. Позже пересохнет и восточный рукав Нила, а Пелузий будет стоять в пяти километрах от моря. Эта местность славилась производством льна и пива.

Глава 21

В то же самое время. Территория 14 нома страны Та-Мери. Где-то на востоке дельты Нила. Южнее города Пер-Амон.

Тимофей ворочал своим веслом с каким-то непонятным остервенением. Главк, сидевший по левую руку, только головой качал, но не говорил ничего. Тимофей сидел чернее тучи, то и дело неласковым словом поминая богов, отнявших разум у одного старого дурака. С дядькой они разругались вдрызг, и дело шло к тому, что после найма в шарданы они с ним разбегутся в разные стороны. Дядька пригрозил, что выгонит племянника из ватаги, а тот только ухмыльнулся и напомнил, загибая пальцы, где и когда он дядькину задницу из огня вытащил и золотом украсил. Многие из парней тогда задумались не на шутку. Почти у всех за пазухой кошель с золотом болтается, и все до одного знали, от кого тот кошель получен. Авторитет Тимофея давно уже стал ничуть не меньше, чем авторитет самого Гелона. А раз так, то непременно быть схватке за власть. Именно это парня и расстроило. Умел бы плакать, заплакал бы. А так только кулаком колотил в деревянный борт, едва не разбив руку до крови.

Тимофей шкурой чуял, что идти в Египет не стоит. Но единственное, на что хватило его красноречия — это уговорить дядьку войти в нильский рукав одним из последних. На это Гелон нехотя согласился, поскольку кораблей в ватаге было два, и одним из них командовал именно Тимофей. По прибытии на место быть драке. Это понимал каждый, и парни хмурились, не ожидая от этой распри ничего хорошего. А теперь вот Гелон увел свой корабль далеко вперед, да так, что Тимофей едва держал его в поле зрения, проклиная упрямого старика, которого обуяла ревность.

Огромная змея из сотен разномастных судов втянулась в тростниковую утробу нильской дельты, где началась такая мешанина каналов, что даже опытный кормчий вскоре потерялся и шел, просто держа в поле зрения мачту следующего корабля. Поначалу по левую руку Тимофей видел лишь пустыню и берег, кое-где заросший акацией, ивой и тамариском. Там же, где деревьев не было, расстилалось безбрежное поле полыни. Но чем дальше уходили от моря, тем благодатнее становилась земля. И вот уже акацию сменила финиковая пальма, а болота низовий, покрытые непролазными зарослями папируса, сменились на речной простор, где в стоячих заводях отцветали последние лотосы.

Чем дальше от моря, тем больше становилось каналов, которые все как один уходили на запад, пронизывая своей сетью безбрежное море тростника, в котором то и дело появлялась деревушка, рядом с которой мельтешили голые, загорелые до черноты люди. Они пели, удивляя Тимофея безмерно. Эти люди радовались чему-то, а он с детства к труду в поле не испытывал ничего, кроме глубочайшего отвращения. Его только на то и хватало, чтобы пасти деревенских коз. А сама мысль, что нужно из года в год копошиться в этой грязи, приводила Тимофея в состоянии ужаса. Подумав как следует, он решил, что если боги рассудят ему землю пахать, то он пойдет и удавится в петле. В Аиде куда лучше будет. Там тоже тоскливо, но хотя бы потеть не придется.

— Богатая земля! — одобрительно прогудел Главк, который жадно вертел башкой по сторонам, оценивая стать быков, которых пригнали на водопой смуглые мальчишки лет десяти.

Время Ахет заканчивается, и высокая вода уже сошла, оставив после себя толстый слой живительного ила. Пока что вода заперта в земляных клетках, а крестьяне длинными «журавлями» перекачивают ее выше. Туда, куда разлив не достает. Там разбиты их огороды и сады. Там растет лук, чеснок и бобы, которые в Египте вызревают в неописуемом количестве. Там растут финиковые пальмы, инжир и виноград, а трудолюбивый народ ведрами доставляет воду к каждому корню.

— О-ох! — то и дело стонал Главк. — До чего же земля добрая! Неужто и нам такую дадут? А, Тимофей? Ты чего сидишь смурной? Или ты не рад, парень?

— Нет! — с отвращением смотрел на это все богатство Тимофей. — Не рад. Удавлюсь с тоски! Или биться буду, пока смерть свою не найду. Лучше с копьем в брюхе сдохнуть, чем вот так жить.

— Ну и дурак, — рассудительно сказал Главк, налегая на весло. — Молодой еще, глупый, счастья своего не видишь. Поброди по свету с мое, так любому клочку земли радоваться будешь. Люди сюда с каких-то дальних островов приплыли, а ты нос воротишь. Я вот и знать не знаю, откуда эти сикулы приперлись, а ведь не спросишь. Бухтят что-то непонятное да глазами дурными зыркают.

— Старшой! — крикнул Тимофею кормчий. — Остановиться бы, путь промерить. Уж больно мелко становится. То и дело днищем цепляем.

— Мелко, говоришь? — нахмурился Тимофей и оглянулся по сторонам.

Что-то зацепило его взгляд. Вокруг привычная картина, какую он наблюдает уже несколько часов. Обычная прогалина в камыше, за ней — деревушка на десяток домов, стоящая на пригорке, а вокруг нее сад. Вроде бы все как всегда…

— А почему деревня пустая? Где люди? — и он заорал. — Парни! Тетиву на луки вздеть! Угли раздуть. Щиты под рукой держать!

— Ты чего это, старшой? Тебе солнце голову напекло? — непонимающе хлопал глазами кормчий, а воины поддержали его согласным гулом.

— Не все то золото, что блестит, — невесело усмехнулся Тимофей. — Морской бог так сказал. Я ведь говорил, что не нужно нам сюда идти, да вы не послушали меня. Земли хотели? Будет вам земля. На два локтя в глубину, и то, если повезет. Правь к берегу, Ориген, ловушка это! В самые заросли правь. Прячем корабль. Если боги нам сегодня самую малость удачи подарят, отобьемся.

Идти к берегу им не пришлось. Видно, их маневр разгадали, и из зарослей тростника вылетел бронзовый крюк, впившийся в борт корабля. Натужное уханье невдалеке странным образом совпало с теми рывками, которыми ватагу афинян влекли к берегу. Канал узкий, едва ли сорок шагов в ширину. Им до берега остались какие-то мгновения, да и те не будут спокойными. На берег выскочили полуголые фигуры, а потом послышались щелчки тетивы. Звук, который никогда не предвещал ничего хорошего. Кормчий Ориген, который так и не бросил своего весла, упал, неверяще сжимая стрелу, пробившую его горло, а Тимофей, укрытый щитами своих ребят, в спешке надевал панцирь. Он был спокоен, но его заливала холодная ярость. Он злился сам на себя.

— Я ведь был прав! Я опять был прав. Вот ведь старый дурак. Как же теперь вытащить всех из той задницы, в которую ты нас привел…

Афиняне не стали ждать, когда бросят еще один крюк, и корабль перевернут набок. Они обрубили веревку и попрыгали в воду. Утонуть они не боялись. Раз уж корабль чуть на брюхо не сел, значит, и им беспокоиться нечего. Они шли, укрывшись щитами, в которые густо втыкались стрелы.

— В заросли! — крикнул Тимофей и первым вломился в самую гущу тростника, тут же укрывшись от выстрелов.

Голоса на берегу стали растерянными, а афиняне присели, не обращая внимания на то, что голые ступни вязнут в мерзком иле. Пусть только сунутся египтяне. Корабль, предоставленный воле волн, растерянно ткнулся носом в заросли и остановился. Тут почти нет течения. Вода в каналах стоячая, как в болоте. А если течение и есть, то оно почти незаметно.

Главк подполз к Тимофею. Он сгорал от стыда и теперь смотрел в сторону, напоминая побитую собаку. Он ведь не верил другу, высмеивал его при всех, расписывая сытую жизнь в царских шарданах. А теперь здоровяк нацепил на голову целую охапку тины, которая, впрочем, от его бороды мало чем отличалась. Так сделали многие, спрятавшись в зарослях. И грязью вымазались, и кусты какие-то срезали, выставив их перед собой. Уж очень жить хотелось.

— Чего делать будем, старшой? — шепнул Главк, не смея смотреть в глаза.

— Ждем, пока уйдут, — шепнул в ответ Тимофей. — Если они уйдут… Постараемся корабль спрятать, только боюсь, не выйдет ничего. Не дадут по воде сбежать.

— А как тогда? — закусил губу Главк. — Это же Египет. Отсюда вообще не уйти никак. Море и пустыня вокруг.

— Не знаю пока, — выдохнул Тимофей. — Придумаю что-нибудь. К своим идти нужно. Большой толпой точно отобьемся. Пусть только египтяне уйдут. Скорей бы ночь.

Он ждал напрасно. Египтяне и не думали уходить. Немалый отряд северян, спрятавшихся в тростнике, они должны истребить до последнего человека. Голоса раздавались все ближе, и вот уже кое-где мелькали полуголые тела в набедренных повязках. Драться в камыше неудобно. Строя тут не выставить, а из лука можно выстрелить едва ли на десяток шагов. Египтяне гомонили недовольно, но приказа ослушаться не смели. Лезть в заросли они не хотели, зато забросали корабль горшками с углем и снопами соломы, и теперь за спиной афинян огромным костром полыхала их единственная надежда уйти отсюда подобру-поздорову.

— Провались вы! Сожри вас демоны! — застонал Тимофей. Все припасы, добыча и одежда горели с веселым треском, хороня последнюю надежду пробиться к морю.

— А-а! — заорал какой-то воин из ватаги, на которого едва не наступил враг. Он незатейливо ткнул его кинжалом, а потом перехватил легкий щит и копье. Больше с бедолаги взять было нечего.

— Себхен! Себхен! — заорали египтяне, и это слово Тимофей знал. Себхен — это враг. Не выпустят их отсюда.

— Бе-е-ей! — заорал он, вскочил на ноги и в длинном прыжке достал египтянина, который на свою голову раздвинул стебли тростника шагах в пяти от него.

Щуплый мужичок упал с разрубленной ключицей, а афиняне с ревом понеслись на врага, который ждал их на выходе из зарослей. Туда, в море тростника, послали разведчиков, и их вырезали в считаные мгновения.

— Сомкнуть щиты! — заорал Тимофей, и ватага, как смогла, исполнила приказ. По всему морю шли вести о том, как воюет царь Эней. Никто еще не умел так, но пробовать пытались все без исключения.

Две дюжины афинян ударили в полусотню египтян, разорвав ее пополам. В центре бился Тимофей, до бровей закованный в бронзу. И он рубил пехоту фараона направо и налево, укладывая полуголых воинов как снопы. Все египтяне тонкие в кости, и в ближнем бою не соперники могучим гребцам. Они отменные лучники, но им нечего противопоставить коренастому Главку, который крушил своей палицей легкие щиты и черепа. Да и ненастоящие воины сидят в засадах. Это ополченцы, обычные крестьяне, призванные на службу волей фараона.

Тимофей понял, что весь берег усеян такими засадами. Их вели так, как охотник ведет добычу. И скорее всего, их ждали дальше, там, где они уж точно сели бы на мель. Тут всего лишь малый отряд, который они растопчут как детей. Точнее, растопчет Тимофей, после каждого удара которого кто-то из египтян падал на землю. Нет у них бронзового доспеха. Самый знатный воин носит нагрудник из проклеенного льна. А такой панцирь, как у Тимофея, есть лишь у самого царя и его вельмож. Здесь же, среди тех, кто сидел в засаде, даже в льняном доспехе нет никого. Тут половина — лучники, которые пытаются отбежать подальше, чтобы поразить врага издали. Получалось у них не очень. Афиняне разорвали строй, потом перебили копьеносцев, после чего лучники просто пустились наутек.

— Уф! Отбились вроде.

Усталый Тимофей присел на какую-то корягу, бессильно опустив меч на землю. Бой закончен, и примерно треть убитых за ним.

— Боги берегут тебя, брат, — сказал Главк, который сел рядом, вытирая с дубины чужую кровь и мозги. — Прости, что не верил тебе.

— Да что уж теперь! — махнул рукой Тимофей. — Похороним убитых и пошли. Надо наших найти. Если собьемся в кучу, может, и уцелеем. Мелкими шайками нас быстро перебьют. Нас сюда как баранов на убой привели.

— А зачем? — нахмурился Главк.

— Да чтобы не путались под ногами, — невесело усмехнулся Тимофей. — Надоело великому царю набеги отбивать. Вот и решил сразу всех в гости позвать. А позвав, вместо хлеба, стрелами и копьями попотчевать. Ну, — тяжело поднялся он. — Пошли, что ли. Надо укрыться до темноты.

* * *

Рапану шел на первом из кораблей, который петлял по тростниковому морю, словно змея. Как тут находили дорогу, для купца так и осталось загадкой. Но вот Сети, писца-египтянина, словно подменили. Он даже как будто выше ростом стал, попав в родную мешанину каналов и рукавов великой реки. Он знал их как свои пять пальцев, и Рапану даже зауважал его немного. Тощий смуглый мужичок с тонкими руками и выпяченным животиком уверенно показывал кормчему путь, а тот лишь подобострастно кланялся, признавая его умение. Они прошли каналы беспрепятственно, потому как изначально взяли корабль с мелкой осадкой, годный для плавания по реке. Тяжелые лохани северян сначала цепляли килем за дно, а потом и вовсе начали садится на мель, перекрывая путь остальным.

— Ходу! — завизжал египтянин, когда впереди показались тростниковые лодки, набитые лучниками. Он встал на нос и замахал руками. — Не стреляйте, доблестные воины! Не стреляйте! Я слуга Великого дома! Северяне позади!

Писец держал в руке статуэтку богини, и это помогло. Воины фараона крики услышали, и их пропустили, провожая долгими, недоверчивыми взглядами. Рапану оглянулся и похолодел. Огромный корабль, на котором плыл сильный род шарданов, плотно засел днищем в иле канала, и теперь воины на нем трясли оружием и ругались почем зря. Женщины потащили в трюм детей, туда, где были сложены их пожитки и награбленное по дороге. Коровы, стоявшие на палубе, спешно укрывались кожами, а коз и овец тащили вниз, поближе к женщинам и детям. С берега полетели стрелы, ранив первых из северян. Те же начали прыгать в воду и, прикрываясь щитами, побрели в сторону берега, зверея от ярости. Им тут было едва ли по грудь.

— Великие боги! Спасите нас от напасти! — шептал Рапану побелевшими губами. Он уже и сам не рад был, что ввязался во все это, но награду господин обещал воистину царскую. Купец и за куда меньшее шкурой рисковал.

Целая орда северян, застрявших в камышовом переплетении каналов, оказалась окружена армией фараона. Рапану, чье судно выскочило на простор, с ужасом смотрел, как с юга подходят менеши, огромные корабли с высокой кормой, на которой сидели лучники. Стрелки сидели даже на вершинах мачт, в какой-то бочке, откуда они наблюдали за бескрайними просторами Дельты. Воины весело перекрикивались, махали друг другу руками, показывая цели в зарослях. За ними плывут легкие весельные «тешен». Эти кораблики построены в виде дуги и похожи на серп, и они куда маневренней, чем плавающие крепости, набитые стрелками. Менеши не дадут северянам выйти к морю. Все налетчики останутся в переплетении узких протоков, где их ждут засады воинов его величества.

Впрочем, не все пошло гладко. Десятки судов не успели войти в заросли, и восточный рукав Нила увидел настоящее сражение на воде. Корабли менеш перекрыли путь вверх и вниз, а тешен юркой рыбой пронзали водную гладь, заливая северян потоками стрел. Лучников у северян было меньше, но сдаваться они не собирались. Вот на борту одного кораблика встал голый мальчишка, тощий, как ветка, и, истошно визжа, забросил горшок углей в лодку из папируса, с которой его корабль заливали стрелами. Мальчишка упал лицом вниз, поймав грудью стрелу, но египетская лодчонка уже вспыхнула веселым пламенем. Воины фараона с воплями посыпались в воду, и их тут же забили веслами и копьями родственники отважного паренька. И такое творилось везде, куда ни кинь взгляд.

Корабли египтян жгли и брали на абордаж в безумной отваге обреченных. И даже высокие борта не помогали. Северяне лезли по веслам, отсекая топорами руки, что их держали. Их сбрасывали копьями вниз, рубили и кололи, но они лезли все равно, в надежде прорвать строй и уйти. Вот жарким пламенем полыхнул огромный менеш. На его нос залез десяток смертников и держал его, пока огонь не вцепился своими алыми когтями в сухое до звона дерево. Корабль горел, а полуголых парней дырявили стрелами и рубили топорами. И ни один из них не отступил, дав ускользнуть на север лодке, набитой сородичами. Эту лодку они только что отняли у египтян, вырезав их до последнего человека.

Рапану на своем корабле мчал вверх по течению, а позади него, с кормы плавучих крепостей пращники и лучники его величества расстреливали ахейцев, лукканцев, тевкров, шарданов и прочий люд, который посчитал, что эта древняя земля станет им новой родиной.

На суше шли ожесточенные сражения, ведь пришельцы не были несмышлеными детьми. Напротив, они были воинами, опытными и умелыми, прошедшими множество битв. Рапану увидел, как полуголые копьеносцы египтян нарвались на сильный отряд сикулов, из которых четвертая часть оказалась закованной в бронзу. И выстроившиеся в плотный строй бородатые мужики играючи сбросили египтян в реку, изрубив их длинными бронзовыми мечами. Они ревели в ярости, показывая лучникам на кораблях, что перережут им глотки. Стрелы били в металл кирас и бессильно падали на землю, а укрывшиеся щитами пришельцы отошли в заросли, где спрятали жен и детей. Они дорого продадут свою жизнь.

Сотни разномастных кораблей застряли на мелководье, будучи не в силах повернуть назад. Их расстреливали из луков и пращей. Их тащили крюками к берегу и переворачивали вверх дном. Волны пришельцев с ревом неслись на египтян, в безумной ярости сметая их заслоны. Они сбивались в кучи, словно капли ртути, и тогда египтянам приходилось туго. Они отступали к своему лагерю. Туда, где его величество выставил красу и гордость своей армии — тысячу копьеносцев Менфет неб Пер-аа — Отборных воинов Великого дома. Рядом с ними — наемники из шарданов, вооруженные кривыми хопешами, оставлявшими жуткие раны. Они вступят в бой последними, когда врага проредят залпы лучников-нубийцев. Северян гнали именно к этому месту, приготовленному для приношения богам. Именно туда и вел корабль писец Сети. Он спешил доложить своему господину, визирю, что его священная воля исполнена со всем возможным усердием.

Рапану не знал, что прямо сейчас писец фараона водил палочкой по листу папируса. Слова повелителя навсегда останутся потомкам, высеченные в камне:

«Он сказал: „Я устроил засаду на всех путях моря. Я разместил свои войска в устьях реки, поставил свои военные корабли и грузовые суда. Я позволил им войти в протоки, охваченные страхом. Их сердца дрогнули, их души покинули их. Никто не поднял рук, чтобы сражаться, они пали, как те, кто тонет у берега“.»

Глава 22

Ночь ватага афинян просидела в зарослях тростника, по ноздри в затхлой воде. Они едва не сошли с ума от кваканья лягушек, трескучего карканья ибисов, орущих: Хаа-аа! Хаа-аа!, и рева водяных быков, бесивших при малейших признаках опасности. Этот зверь, что был похож на плавающий в воде пифос, не терпел шума и бросался на все, что тревожило его покой. Он выходил из себя даже быстрее, чем дядька Гелон, страдающий с похмелья. Тимофей едва под себя не сходил, когда увидел, как эта тварь откусила борт папирусной лодки, под завязку набитой лучниками. Египтяне с воплями посыпались в воду, чем еще больше раззадорили повелителя нильских заводей. Он разорвал своими клыками двоих, а остальные выбрались на берег, где были перебиты афинянами.

Их и впрямь ждали немного дальше. Ниже по течению все удобные места на берегу утыкали заостренными кольями. И около каждого такого места нес службу немалый отряд, который засыпал стрелами любой корабль, что пытался пройти мимо. Впрочем, дальше пройти уже было нельзя. Египтяне знают свои земли лучше всех, а потому все эти секреты ставили там, где корабль с глубокой осадкой прочно застрянет в илистом дне. И Тимофей видел обгоревшие остовы этих кораблей. Видел множество тел, у которых отрубили правую кисть руки. Он знал, что так египтяне считают убитых врагов. Нести кисть куда удобней, чем отрубленную голову. Тела валялись там, где их бросили, и их обобрали дочиста, оставив крестьянам лишь грязные, окровавленные тряпки. Крестьяне закопают пришельцев, и жизнь опять пойдет своим чередом. Ведь здесь, в Египте, нет понятия будущего. Здесь время движется по бесконечному кругу, так, как движется осел, вращающий мельничный жернов. От одного разлива Нила до другого.

Два десятка грязных, голодных, бесконечно уставших мужиков шли по пропитанной кровью и нильской водой земле. Совсем недалеко, впереди, слышались крики и звон оружия. Там бьются их братья, и еще тысячи воинов, говоривших на разных языках.

— Наших вижу! Вон Гелона шлем! — восторженно завопил один из гребцов, но радоваться было особенно нечему. Родня, плывшая на втором корабле, отступала вместе с сотнями других бедолаг, теснимая меченосцами явно нездешнего вида. У египтян не растут бороды, и они не носят рогатых шлемов.

— Дядька! — заорал Тимофей. — Ты живой, старый хрыч! Держись там! Мы к тебе идем!

Что сделают два десятка там, где уже полегло две сотни? Да ничего не сделают, но афиняне, воодушевленные видом родни, бросились вперед, забыв про усталость и раны. Они нашли своих, и что будет дальше, пока не понимали. Да у них и времени не было особенно подумать об этом, ведь жуткие изогнутые мечи(1) неумолимо опускались на тела их братьев, отсекая руки и головы.

— Племянник! Живой! — хрипло ответил Гелон, с трудом отбив щитом удар хопеша. — Прости, не поверил тебе! Если выберемся, без разговоров под твою руку пойду. Нет надо мной милости богов. Не гожусь я больше в вожаки.

— Не до того сейчас, дядька, — ответил Тимофей, отрубив кисть шардана вместе с оружием.

— Парни! — крикнул Гелон, пронзая насквозь воина из второго ряда. — Возьмите меч! Нечего доброй бронзе пропадать.

Воющего от невыносимой боли гвардейца, зажимавшего кровоточащее предплечье, ткнули копьем, а хопеш оказался в чьей-то мозолистой руке. И он с новой силой заходил по щитам бывших хозяев, кроша их в щепки.

— Сомнут нас! — крикнул Тимофей, который обстановку понял сразу же. — Уходить надо! Дядька! К реке уходить надо! Слышишь?

— Да слышу я! — сипел Гелон, отбиваясь сразу от двоих копьеносцев, которые пытались достать его в лицо. У них вот-вот получится, ведь их враг немолод, и ему все сложнее поднимать щит.

— Сейчас подсоблю! — прохрипел Тимофей, срубив мечом верхушку щита одного из копьеносцев, досаждавших дядьке. Египтянин взревел в бешенстве, но упал с размозженной головой. Это постарался Главк, который с утробным уханьем поднимал и опускал свою дубину.

— Чего тебе копьем не бьется? — в который раз спросил Тимофей, когда ему на лицо опять брызнуло чем-то горячим и красным.

— При-выч-ней так! — ответил Главк, на каждый слог опуская палицу вниз.

Не всякий щит держался под его ударами. Только такой, где дерево оклеено воловьей кожей и покрыто сверху бронзовыми пластинами. Именно его Главк пытался сейчас разбить, и у него ничего не выходило. Тогда он сделал выпад в лицо, а сам увел дубинку вниз, раздробив египтянину щиколотку. Тот упал и завыл, продолжая орать от боли, пока его попросту не затоптали свои же, продолжавшие теснить строй северян. Впрочем, строем это было назвать сложно. Египтяне шли, сомкнув щиты, а вот их противники бились сами по себе, развалившись на племена и рода. Они ведь зачастую даже не понимали речи друг друга. Они просто пришли сюда, потому что корабль застрял в узкой протоке.

— Сзади! — раздался обреченный вопль. И столько было в нем безнадежной тоски, что Тимофей обернулся и выругался, поминая всех богов, каких только помнил. Их окружали. Свежие сотни египтян поднимали щиты, а черные как смоль нубийцы тянули к подбородку тетиву луков. Пришельцам не дадут уйти. Они все останутся на этом поле.

— Главк! — заорал Тимофей. — Прикрой! К реке пробиваемся!

И он пошел прямо сквозь вражеский строй, рассыпая удары во все стороны. Все свои силы парень выплеснул в безумной пляске, не помня ничего, кроме мешанины разноцветных пятен и брызг крови. Он в чудовищном усилии прорвал пять рядов пехоты, а за ним клином пошли остальные, пробиваясь в тыл атакующей армии. Их осталось совсем мало. Тимофей, Гелон, Главк и еще десяток парней, что смогли вырваться из кольца, в котором силы северян таяли, словно снег на весеннем солнце.

Тимофей поднял голову, увидев нестерпимый блеск, и на мгновение застыл. Сам царь смотрел на него. Он оказался совсем недалеко, едва ли в полусотне шагов. Да и кто бы еще это мог быть, стоящий на колеснице, облитый золотом с ног до головы и окруженный роскошно одетой свитой. Тимофей заорал истошно и показал живому богу полруки, рубанув ладонью по сгибу локтя. Судя по всему, его отлично поняли, потому что к их отряду потрусили гвардейцы, окружавшие фараона.

— Красиво вышло, племянник! — ухмыльнулся Гелон. — Будет, чем парням в подземном царстве похвалиться. Уходите в заросли, а я останусь. Мой черед пришел умирать. Аид заждался меня. Я слишком долго оттягивал нашу встречу.

— Не оставлю тебя! — замотал башкой Тимофей.

— Проваливай отсюда, дурак! — рыкнул дядька. — И уводи парней. Я их задержу.

И он, с ревом подняв меч, бросился на бегущих к нему гвардейцев, развалив плечо первого из них вместе со щитом. Даже знатнейшие из воинов-пехотинцев не имели такой защиты, какая была у бывшего наемника. И Гелон воспользовался этим, дав бой целой полусотне. Он успел убить двоих и двоих ранить, оставаясь неуязвимым. Но чудес не бывает. Его взяли в кольцо, а потом поразили в лицо и в ноги, свалив на землю. Порыв Гелона был почти напрасным, но какое-то время для своих парней он выиграл. Слишком долго рубили и били копьями его бездыханное тело остервеневшие египтяне. Слишком долго ссорились они за его доспех и за статеры, найденные в кошеле на его груди. Египтяне чуть не передрались из-за добычи, а Тимофей и Главк успели уйти в заросли тростника. Остальные погибли, расстрелянные почти в упор подоспевшими лучниками- нубийцами.

Ночь упала на поле битвы, где сегодня сотни людей нашли свой конец. Египтяне унесли своих, шарданы своих, а тела северян достались хищным птицам. Их обобрали дочиста, отрубили кисти рук и бросили там, где они погибли. Сюда потом пригонят крестьян, и они зароют тела, пока жара не вспучит их, залив окрестности смрадом разложения.

— А где дубина твоя? — спросил Тимофей Главка, аккуратно вырезая стрелу из его плеча.

— Потерял, — коротко ответил товарищ.

Главк выглядел скверно, и даже могучая стать как будто оплыла, сделав налитого силой здоровяка почти что жалким. Борода его и волосы слиплись в грязные сосульки, а хитон промок кровью. Он кривился от боли, но молчал, прикусив губу. До берега три десятка шагов. Начнешь орать, услышат и придут. А они едва-едва нашли укрытие в безбрежном травяном море, сидя в теплой вонючей воде, достававшей им до груди. Это же дельта, гнилое место, где люди мрут от лихорадки чаще, чем от старости. На башке Главка до сих пор надет рогатый шлем, а рядом лежит щит и хопеш. Он прихватил все это, когда скользкая от крови палица вылетела из его рук.

— Что делать будем? — спросил Главк, когда порванная на лоскуты набедренная повязка туго стянула его плечо. Кровь остановилась, и ладно. Если рукой сильно не шевелить, то неделя-другая, и рана закроется. Не впервой.

— Не знаю пока, — честно признался Тимофей. — Но чует мое сердце, нужно уходить быстро, пока неразбериха здесь. Если застрянем, конец нам. Загонят, как оленей и на кол посадят.

— А как ты отсюда быстро уйдешь? — засомневался Главк.

— Сказал же, не знаю, — поморщился Тимофей. — Надену твой шлем, и меч этот чудной возьму. Прогуляюсь по окрестностям. Авось сойду за своего.

— У меня без малого мина золота с собой, — признался Главк. — Моя доля и еще трех парней, которых рядом со мной зарубили. Я с них кошели снял.

— И когда ты все успеваешь! — с уважением посмотрел на него Тимофей. — Я вообще ничего не помню из того боя. Как будто пьяный был.

— Поживи с мое, тоже успевать будешь! — самодовольно усмехнулся Главк. — Это ты, мальчишка, свою долю закопал демоны знают где. Я свое добро на себе ношу. Так оно вернее будет.

— Плеснуло что-то! — напрягся Тимофей.

— Рыба! — отмахнулся Главк. — Ох и жрать я хочу, брат! Крокодила бы сожрал.

— Жри! — мрачно ткнул вдаль Тимофей, который углядел две длинные тени, скользящие по реке. — Вон парочка как раз. На запах крови приплыли. Они на кровь как мухи на падаль летят.

— Где? — побледнел Главк и завертел головой в испуге.

— Вон! — ткнул рукой Тимофей. — Плывет, на бревно похожий.

— Бог Диво… Атана… Аид… Да кто из богов от этих тварей помогает, а? — насмерть перепуганный Главк сжал в здоровой руке хопеш. — И откуда знаешь про кровь?

— Пока тут сидим, они не сунутся, — уверил его Тимофей. — Но на открытой воде нам конец. Даже и не думай на тот берег перейти, вмиг утащат. Мне кормчий много рассказывал про них, когда с купцом Рапану в Пер-Рамзес ходили. Вечером-то делать нечего. Сиди себе у костра и языком чеши.

— Так выйти когда-нибудь все равно придется, — хмуро ответил Главк. — Иначе мы тут с голоду подохнем. И даже золото не поможет.

— Я остерегусь, — уверил его Тимофей, который пощупал свою набедренную повязку, которую повесил над водой для просушки. — Пойду я, брат, вроде бы солнце село. Глядишь, и не признает никто, если шарданом наряжусь. Давай сюда шлем.

Он, стараясь не потревожить даже стебля тростника, начал пробираться к берегу, замирая через шаг. Вроде бы тихо все, и он, раздвинув опротивевшие зеленые заросли, вышел на топкий берег, который недавний разлив и тысячи босых ног превратили в грязное месиво. Он оглядел себя и поморщился. Нельзя в таком виде идти. Снизу до пояса покрыт илом, а лицо как будто кровавой коркой стянуло. Главку спасибо и его дубине. Помыться надо, иначе все на него пялиться будут и гадать, из какой лужи такая свинья вылезла.

Тимофей подошел к небольшой прогалине, плеснул на лицо водой, стирая засохшую грязь, и только чудом ушел в сторону, услышав, как захлопнулась на расстоянии ладони от его ноги огромная пасть.

— Да провались ты! — заревел он и упал сверху на жуткую ящерицу, которая едва не утянула его в воду. Он схватил крокодила за нос, сжав ладонью его морду(2), а второй рукой всадил в него кинжал. Всадил до хруста кости, прямо в желтый, полный равнодушного самодовольства глаз. Крокодил тут же сбросил его, как пушинку, и завертелся на месте, словно пытаясь достать до ножа короткими лапками. Но силы огромного зверя быстро таяли, и вскоре он замер.

— Подох, что ли? — Тимофей бросил издалека камень, но зверь не пошевелился. Еще один камень дал схожий результат, и тогда парень осмелился дернуть крокодила за хвост. Бронзового кинжала было жалко до ужаса. Не оставлять же его в этой туше.

— Да нет, подох, — с удовлетворением произнес он, обтирая нож пучком травы. — Вот и второе предсказание Морского бога сбылось. Надо же! А я все гадал, к чему оно. Какому, думал, дураку придет в голову крокодилью пасть рукой сжимать. А оказывается, я тот самый дурак и есть.

Тимофей стащил мертвого крокодила в воду, не слишком справедливо полагая, что эти твари охотятся по одному, и бестрепетно умылся. Боги и невежество сегодня на его стороне. Плевать он хотел на всех.

Тимофей повернулся и приложил ладонь ко лбу. До лагеря египтян оказалось куда ближе, чем он думал.

* * *

Рапану, который прошел выше по течению, причалил у ставки фараона. Тут обосновались давно. Сотни палаток воинов и огромные шатры знати успели покрыться пылью. Множество женщин и детей, взятых в плен на кораблях, сидели тут же, прямо на земле. Их не стали убивать, ведь они не опасны.

Рапану увидел тысячи воинов, приготовившихся к сражению. Щитоносцы, носившие льняной доспех, становились первыми, а ополченцы, призванные на войну, занимали второй ряд. Сотни лучников уже натянули тетиву и воткнули перед собой легкие тростниковые стрелы. Три дюжины в колчане. Два колчана на каждого. Они ждут, когда отряды ловцов с собаками выгонят на них орды тех, кто уцелел на воде. Кого не задели стрелы, кого не тронули зубы крокодила, и кто избежал гнева хозяина здешних вод, гиппопотама. Уцелевших добьет войско царя, который стоит тут же, подобный бронзовой статуе. Его доспех покрыт золотом, каждая его чешуйка и пряжка. Рапану зажмурился, ослепленный солнечным зайчиком, отлетевшим от нестерпимо блестевшего шлема.

Купец будет ждать, когда его и писца Сети призовут к визирю. А случится это не раньше, чем закончится битва, которая уже идет вовсю. Гребцы высыпали на берег, пугливо поглядывая в сторону бойни, что заклубилась в полутысяче шагов от них. Там отборные части египтян крушили отряды северян один за другим. Они понемногу продвигались все дальше и дальше от ставки, истребляя пришельцев до последнего человека, а толпы крестьян, пригнанных для черной работы, стаскивали и складывали в кучи тысячи отсеченных рук. Какой-то писец, брезгливо выпятивший нижнюю губу, заставил их переложить кучу, тщательно пересчитав жуткие трофеи. Он что-то помечал в своем папирусе. Его величество увековечит эту картину на стене погребального храма. Такое деяние не должно быть забыто.

«Я уничтожил народы, пришедшие с моря. Их города стёрты, их корни вырваны. Их воины стали дровами для огня, их жёны — рабынями. Я наполнил храмы Египта их пленными, как река наполняется рыбой».

Так напишут на стене храма, вселяя трепет перед великим царем прошлого.

В тот день к визирю их так и не позвали. Поле, заваленное телами, покрылось тысячными стаями воронья, слетавшегося сюда со всех сторон. Прилетели и грифы из пустыни, которые, судя по удивленному виду, счастью своему поверить не могли. Тут ведь еды хватит на несколько недель, и они обожрутся так, что едва смогут взлететь.

Писец Сети пошел в ставку к визирю, пытаясь попасть к нему на прием, а Рапану, устав ждать, хотел было присесть к котлу, где поспевала каша. В руке он держал кувшин вина из фиников, собираясь вознаградить себя за тяжелые дни. Внезапно купец застыл, ощутив леденящее прикосновение ножа к своему боку.

— Привет! Помнишь меня, толстячок?

— Тимофей? — дрогнувшим голосом произнес Рапану. — Как ты смог уцелеть в этой бойне?

— Да вот, послушал совета одного умного человека, — просипел Тимофей, горло которого саднило от пыли и жажды. Он даже не думал пить из реки.

— Чего ты хочешь? — спокойно спросил купец. — Если бы ты хотел убить меня, то уже убил бы.

— Вытащи меня отсюда, — сказал Тимофей. — Меня и моего друга. Он ранен.

— Тяжело будет, — протянул Рапану, который шкурой почувствовал безмерную усталость этого могучего парня.

— Тогда попрощайся с жизнью, — услышал он. — Мне все равно не жить, но зато я прикончу тебя, прикончу твоего кормчего и половину твоих гребцов. Они просто олухи, которые только и умеют, что ворочать веслами. Эта шваль мне на один зуб.

— Я бы тебя вытащил, но с нами египтянин, — спокойно ответил Рапану. — Он нас сдаст. Эта сволочь нипочем лишнего человека на корабле не пропустит.

— Приведи его к зарослям, — оскалил зубы Тимофей и ткнул рукой на север. — В тысяче шагов отсюда увидишь тряпку, привязанную к тростнику. Я все сделаю как надо.

— Что мне за это будет? — спросил Рапану.

— Мина золота есть с собой, — выплюнул Тимофей. — Клянусь богом Диво и Атаной, покровительницей моего рода, что отдам ее тебе. Сам царь Эней наградил нас. Я помог ему взять Ла-Китон.

— Вот как? — удивился Рапану. — Тогда договорились, раз уж сам государь. Сядешь на весло, никто ничего и не поймет. Тут сейчас не до подорожных.

— Договорились, купец, — произнес Тимофей. — Обманешь, лучше бы тебе на свет не родиться. Я тебя даже из подземного мира достану. На закате сделай так, чтобы египтянин подошел к этому месту. И тогда мина золота твоя.

Рапану повернулся и оглядел парня, который вырядился наемником-шарданом. Рогатый шлем, овальный щит и меч-хопеш на поясе. Не отличить его от других гвардейцев фараона. Только речь иная.

— Это я возьму, — Тимофей аккуратно вытащил из онемевших пальцев Рапану кувшин и приложился к нему от всей души. Так, что вино плеснуло на грудь.

Тимофей ухмыльнулся, вогнав купца своей улыбкой в состояние полного паралича, помахал ему рукой и пошел в сторону зарослей. Туда, где повяжет тряпку на стебель тростника. А Рапану, которого не держали дрожащие ноги, сел на корягу у своего костра. На его плечи до сих пор давил свинцовый взгляд душегуба, лишающий воли и сил.

— А ведь он и впрямь перебил бы полкоманды, — буркнул себе под нос Рапану. — Разбойник этакий. Вина жаль, последнее было.

Писец Сети пришел, когда на лагерь почти уже упала тьма ночи. В руке египтянин нес кувшин пива, и он выглядел довольным, как будто наелся печени утки, насильно откормленной инжиром(3). Лицо его сияло от счастья. И он даже снизошел до беседы.

— Господин наш чати весьма доволен моей службой, чужеземец, — сказал он, с шумом втягивая в себя пиво через трубочку. — Ну и твоей, конечно. Нас ждут завтра, когда солнце встанет в зенит. Величайший выкажет тебе свое расположение.

— Вот ведь счастливый сегодня день, добрый господин! — обрадовался Рапану. — Я даже нашел тело ахейца в богатейшем доспехе! Представляете! И спрятал его в зарослях папируса, чтобы никто не забрал себе. На обратном пути прихвачу этот доспех. Ох и дорогущий он! Один пояс чего стоит! Золотыми пластинами выложен! А какой кинжал! Ему и вовсе цены нет.

— Ты не смеешь утаивать трофеи от его величества! — назидательно поднял палец Сети. — Говори, чужеземец, где ты его спрятал? Я должен немедленно сообщить об этом писцам.

— Там! — обреченно махнул рукой Рапану. — В тысяче шагов отсюда. То место легко найти, господин. Я тряпку к тростнику привязал. Нипочем не промахнетесь. Простите мое незнание, господин! Я и в мыслях не держал оскорбить его величество. Это больше не повторится!

— Сиди здесь! — поднялся с места писец, оставив кувшин в сторону. — Я должен доложить об этом. Не может такая ценная добыча пройти мимо казны Великого дома.

— Конечно, господин! — покорно кивнул Рапану. — Непременно, господин. Буду сидеть, как гвоздями прибитый. Буду вас ждать прямо здесь…

Рапану помешал варево в горшке, попробовал его, дуя на ложку, а затем малость подсолил. Он снял кашу с огня, поставил перед собой, а потом пробурчал.

— Ну, если я хоть что-то понимаю в людях, то завтра к чати я пойду один. Ну и ладно. Не жалко дурака. Был бы он предан своему царю, как я, остался бы жив. Жаль, вина больше нет! Золотой статер отдал бы за кувшин. О! Свежее пиво! Ну, хоть так. Выпью, пожалуй. Оно ему все равно больше не пригодится.

На следующий день, когда солнце давно уже палило макушки добрых людей, Рапану позвали в шатер к господину чати. Он привычно разоблачился, оставив одежду писцам на входе, вошел в душный полумрак и склонился, прижав руки к груди. Он простоял так десять ударов сердца, а потом медленно выпрямился, не задерживая взгляда выше, чем нижний край золотого ожерелья, висящего на груди величайшего.

— Да будет жив, невредим и здоров великий чати! Славься, слуга Гора! Я — прах у ног твоих, — произнес он положенное славословие и снова замер, глядя на пупок визиря.

— Господин наш чати вопрошает, чужеземец, — услышал он голос глашатая. — Где писец Сети, что был с тобой.

— Не могу знать, великий, — с готовностью ответил купец, который в очередной раз убедился в том, что людская жадность, как и глупость, не имеет предела. — Я весь вечер, ночь и утро провел около своего корабля, не отходя ни на шаг. Я говорил с почтенным Сети вчера, но сегодня не видел его.

— Мы должны найти его без промедления, — раздался озадаченный голос глашатая. — Но пока речь пойдет о тебе. Господин наш чати доволен твоей службой, тамкар царя островка Сифнос.

Кипра и иных островов, сволочь ты этакая! — подумал Рапану, но благоразумно промолчал.

— Ты можешь испросить милости у нашего господина, — продолжил чиновник. — И если просьба будет почтительна и соответствующа твоему ничтожеству, то он исполнит ее.

— Я прошу в виде милости даровать моему господину удвоенный объем зерна от того, что господин наш чати изволил даровать ранее, и утроенное количество льна из Пер-Амона. Взамен мой господин обязуется преподнести в виде даров Великому Дому соответствующее количество серебра и изделий из железа. А в будущем он сможет даровать синий камень, столь любимый в Стране Возлюбленной, и морской жемчуг.

— Господин наш чати вещает, — услышал он ответ, — что просьба в должной мере почтительна и соразмерна твоему деянию. Но он желает получить в дар положенное количество меди, как всегда поступали цари Алассии.

— Мудрость нашего господина безмерна, — с готовностью ответил Рапану. — Но что есть медь без олова! Мягкий металл, почти бесполезный. Мой господин предлагает в дар изделия из бронзы. Он даст потребные Великому дому мечи, копья, шлемы и даже панцири. И он готов подкрепить это предложение отдельными дарами чати, сияющему, словно бог Ра в небе. Скажем, в размере пятидесятой части от стоимости этого товара.

— Господин наш чати благосклонно внимает тебе, чужеземец, — ответил глашатай. — Твоя просьба была почтительна, разумна и скромна, как и подобает такому ничтожному торговцу, как ты. Но дары должны составлять тридцатую долю. Ты услышал волю господина, и теперь ты можешь удалиться.

Рапану попятился назад, помня про то, что ни в коем случае нельзя показать визирю подошву ног, и вдруг услышал отчаянно громкий шепот. За несколько мгновений до этого вернулся писец, посланный за пропавшим Сети.

— Да, величайший, нашли… Прямо в крокодильей пасти головой лежал… Нет, он не почитал бога Себека… Не кормил… Не замечен… Не знаю я, что он там делал… Убил ножом в глаз… Не могу знать, величайший… Вот прямо так и убил… Рука на рукояти… Сами удивляемся…

Рапану выскользнул из шатра и выдохнул с немалым облегчением. Он может отправляться назад. У него теперь появится такой папирус, что таможня в Пер-Амоне будет кланяться ему за стадий и угощать свежим хлебом. Милость самого чати — это мечта для каждого купца. А общие дела с чати, которые господин называл странным словом «откат» — мечта несбыточная, почти невозможная. Рапану, который, получив указания господина, сомневался поначалу, теперь торжествовал. Откат! Это просто новое слово в торговле. Не драгоценные подарки, которые вымогают чиновники без оглядки на прибыль купца, а честный и справедливый раздел этой самой прибыли. Какая, однако, хорошая штука! Господину и впрямь сам бог шлет видения. Иначе как бы он такое придумал.

1 Хопеш относится к классу топоров, но поскольку на топор он похож еще меньше, чем на меч, автор все же называет его мечом. Во избежание путаницы.

2 Челюсти крокодила развивают огромное усилие при укусе. А вот мышцы-антагонисты у него очень слабы. Обычный человек без проблем одной рукой удержит пасть крокодила в закрытом состоянии. Если ему позволят это сделать, конечно.

3 Рецепт фуа-гра пришел во Францию из Рима, а туда — из Египта.

Глава 23

Год 2 от основания храма. Месяц девятый, Дивонисион, богу виноделия посвященный. Угарит.

Залетные шайки бандитов тревожили мой берег все сильней и сильней. Сотня воинов, оставленная в Угарите, едва держала город и верфь, но дело становилось все более скверным. Еды мало, свободной земли еще меньше, а земли плодородной, у реки, нет вообще. Каждый клочок ее занят, распахан и охраняется царьками, которые возникают откуда-то, как пузыри после дождя. Даже тот ручей, на котором стоит Угарит, считается весьма серьезной водной артерией и служит источником перманентной зависти соседей. А зависть в наше время конвертируется только в войну или в страх войны, и никак иначе. Тут меня перестали бояться, а потому народец начал наглеть.

— Вот эту котловину расчистить, — показал я здешнему градоначальнику фронт работы. — Кусты убрать, деревья вырубить. Весной мастера с Кипра приедут, сложат дамбы.

— Это что же, господин, — осторожно спросил Аддуну, который изрядно потешил меня, начав лобызать свиток с печатью и прикладывать его то к сердцу, то ко лбу. Он задумался, а потом повторил. — Это что же, господин, у нас каналы будут, как в Вавилонии?

— Попробуем, — ответил я. — Но скорее всего, не выйдет. Воды мало совсем. Сделаем водохранилище для начала.

— Хранилище воды? — выпучил глаза бывший писец. — О-о-о!

— Не только, — отмахнулся я. — Еще и лесопилку поставим. Меня не устраивает выход досок. Я желаю не меньше четырех получать из одного ствола, а не две, как сейчас. А еще весь город целиком стеной окружим, вместе с портом, не только царский дворец и храмы. Весной люди приедут. Жди.

Я так и оставил своего градоначальника в состоянии кататонического ступора. По крайней мере, когда я потерял его из виду, он все еще не изменил позы. Сволочь он изрядная, конечно, но сволочь полезная. Подворовывает умеренно, а исполнительностью поспорит с дрессированным пуделем. Он нашел всех мастеров, что разбежались по деревням, притащил в город и дал им работу. Они сейчас мой дворец ремонтируют, делают новые городские ворота с петлями и перерабатывают в изделия медь, которую им везут с Кипра. Кстати, дворец тут раза в три больше, чем в Энгоми. В свои лучшие дни он был куда роскошней. Он размером почти в гектар и занимает чуть ли не половину городского акрополя.

Здесь уже расчистили развалины, починили стены и разметили заново улицы. Оказывается, мне и стараться особенно не пришлось. Угарит, как и Энгоми, состоит из квадратных кварталов, а его улицы прямы как стрела. Отрадно. Добавим площадей, куда выведем воду из крошечного акведука, наполняемого колесом, и вуаля. Этот город вновь станет центром притяжения всего восточного Средиземноморья. И в хорошем смысле, и в плохом. В плохом… да-а… Я же ведь именно поэтому и приехал сюда, прихватив с собой тысячу легионеров. Всадники пошли на разведку. Они найдут тех, кто разорил мои деревни, а потом мы накажем виновных по всей строгости закона. Виновные заодно и узнают, что таковой закон существует. Живут как дикари, понимаешь! Никакого порядка! Я их на крестах развешу не по собственному произволу, а после суда, проведенного по всем правилам. Правда, им от этого не легче станет. Исход будет тем же самым.

Угарит — это же совсем рядом с Латакией. А там тоже была река, и немалая. Я ее хочу! Надо отодвинуть границу владений на день пути к югу. Все равно придется это делать, так чего два раза ходить. Те земли считает своими какой-то царек из приблудных разбойников. Он-то, посчитав себя непобедимым, и пошел в набег на мои земли. Угарит он взять не смог, но устроил осаду по всем правилам. Он и подумать не мог, что Аддуну выпустит голубя, и что через пару дней к городу подойдут две когорты легиона и вся моя конница.

— Господин!

Гонец прискакал из порта и тянет крошечный свиток письма, принесенного голубем. Проклятье! Надо уезжать, война пойдет без меня.

— Хрисагон! — повернулся я к трибуну, который следовал все это время рядом, напоминая тень. — Мне нужно отплыть к берегу Египта. Разберись с этим сам. Уточни у архонта Аддуну, где проходила старая граница царства. Я знаю, что здесь было сто восемьдесят деревень, но платят подати только сорок с небольшим. Возврати их.

— Да, господин, — склонил голову трибун и посмотрел на меня исподлобья. — А если я все-таки узнаю, что деревень было больше, и что они платили положенное?

— Свяжи виновного и отправь на суд, — уловил я его намек. — Кем бы он ни был.

— Городская стража? — уточнил он.

— Пока ты здесь, будут подчиняться тебе, — усмехнулся я. — Я видел этих парней. По-моему, они пьют слишком много пива. Займись ими.

— Слушаюсь, господин, — Хрисагон даже зажмурился в предвкушении. — Может быть, оставить в городе сотню из моих, а этих взять в когорту?

— Разбегутся, — задумался я.

— Они под присягой, — скулы Хрисагона окаменели. — Они Морскому богу клялись! Пусть только попробуют. Я их сам на крестах развешу, господин.

— Решено, — кивнул я. — Я пришлю тебе писца. Пусть он пересчитает уцелевшие деревни и подати с них, а ты верни те земли, что были утрачены. Наша граница на востоке проходит по реке Оронт. Дальше идти пока не стоит.

— А если я заберу больше земель, господин? — жадно посмотрел он на меня. — Я смогу, если привлеку людишек из местных. В дне пути на восток, в горах, есть большое озеро. Из него вытекает река. Та самая, что впадает в море южнее Угарита. Если я пообещаю людишкам землю на ее берегу, они не то, что воевать пойдут, они у меня Тартар пойдут штурмовать.

— Если сможешь это сделать, я создам еще один легион, а ты станешь его командиром, — ответил я, и Хрисагон склонил голову. — Но знай, чтобы прокормить одного воина, нужна сотня крестьян.

Хрисагон понимающе кивнул. Хороший он вояка, толковый и исполнительный. Но для того чтобы содержать хотя бы четыре тысячи молодых мужиков, нужно забирать не только Угарит, но и Хомс, Хаму, Идлиб, Алеппо и Дамаск. А это огромная территория, которую начинают наводнять арамеи. Стоит ли оно того? Пока не знаю. У меня есть дела поважнее, чем борьба за сирийские оазисы. Мне нужно наладить плотный контакт с Египтом. А Египет по непонятной мне причине считает Дамаск своим вассалом, хотя там давно нет его воинов. Плодороднейший оазис живет сам по себе, с великим трудом отбиваясь от людей пустыни, которые безостановочно лезут на его благодатные земли. Помнится мне, в античности только он один кормил пятьдесят тысяч человек. Но уж больно далеко. Не ко времени… И вообще, Сирия — дыра. В Египет плыть нужно. Там все бабки!

* * *

Беспросветная скука ожидания прерывалась только очередным тараном какого-нибудь уцелевшего пиратского кораблика. Мы впустую торчали у северного побережья Египта уже неделю. Из полезного: мы слегка потренировали экипажи новых бирем. Удивительно много народу спаслось после битвы в Дельте. То один, то другой счастливчик-капитан выскальзывал из какой-нибудь заросшей тростником нильской протоки, выходил на морской простор и показывал голый зад Стране Возлюбленной. Он думал, что унес ноги, но нет… Он попадал в ласковые объятия моих парней, который топили его прямо на виду у египтян, что следили за нашими упражнениями с нескрываемым изумлением на высокомерных физиономиях. Египетский флот — это плоскодонки. Даже большие военные корабли очень скверно показывают себя в море, с черепашьей скоростью проползая вдоль берега до Газы и Библа. Капитаны египтян смотрели на то, как лихо мы расправляемся с разбойниками, и мотали на ус. Или что там у них вместо усов…

— Ну, наконец-то, — недовольно произнес я, когда пузатый кораблик, на котором развивался флаг с бычьей головой, вышел из порта Пелузия и направился в мою сторону. На его носу стоял Рапану, который сиял так, что слепить начинало за пару стадиев. Они подплыли поближе, перебросили мостик, и уже через минуту купец стоял передо мной склонившись. А его круглая физиономия лучилась довольством и законной гордостью.

— Все сделал как вы велели, царственный, — произнес он. — Мы удвоим поставки зерна и утроим объем льна. Наши товары тоже пойдут без ограничений. Оружие из бронзы египтяне начнут закупать за зерно и лен. Пытались всучить свое золото, но я отказался. Оно у них дрянное.

— Отлично! — потер я руки. — А откат чати возьмет?

— Еще как возьмет, — хмыкнул Рапану. — Этот ваш откат — просто чудо какое-то, господин. Я и не думал, что можно с писцами и вельможами по-честному дела вести. Они ведь так и норовят до костей ободрать бедного торговца.

— Отлично, — кивнул я. — Что с кораблями морских бродяг?

— Флот северян истреблен! — купец был так горд, словно утопил их самолично.

— Много погибло? — спросил я.

— Тысячи, господин, — зябко передернул плечами Рапану. — Рук отрубленных целые горы лежат. А потом ритуал провели. Повержение Девяти луков называется. Сначала фараон по телам убитых прошел. Потом жрецы написали на табличках названия племен и сломали их. А самое веселое в конце было. Пленным вождям головы рубили и в Нил бросали. Это у них символизирует битву бога Ра и змея Апопа, врага Маат. Мне это зрелище до конца жизни сниться будет.

— Фараон сюда придет, как думаешь? — спросил я его.

— Должен, — закусил губу Рапану. — Гонцы с побережья так и мчали с докладами. Царь знает все, что тут происходит. Он муж, полный сил. Он неглуп и любопытен. Когда я ушел из лагеря, как раз собирали в путь его корабль.

— Ты заслужил свою награду, — сказал я. — И ты заберешь ее, когда придешь в Энгоми. Но у меня будет для тебя еще одно поручение. И, если справишься, получишь в знак моей благодарности нечто небывалое. Не какое-то золото, намного серьезней.

— Что может быть серьезней золота, господин? — непонимающе заморгал Рапану.

— Цепь на шею, — усмехнулся я. — Такую, которая уравняет тебя в статусе с архонтом из знати. А то и повыше поставит, если архонт будет из худородных, да с мелкого островка.

— Что сделать нужно, государь? — Рапану смотрел на меня голодным волчьим взглядом. — За такую награду я луну с неба достану.

— У меня есть одна незамужняя родственница. Мне нужно пристроить ее за хорошего человека, — начал было я, а потом ткнул рукой в горизонт, где замаячил убранный пурпуром кораблик. — Вон за того! Видишь? В двухцветной шапке на голове.

— Это же сам… — у Рапану отвалилась челюсть, но он спохватился и начал думать. — Наложницей?

— Женой, — покачал я головой. — С полными правами, с брачным договором, со своей казной и землями.

— Для этого их очень сильно прижать нужно, господин, — растерянно посмотрел на меня Рапану. — Они ведь сейчас победили, хоть и немалой ценой. Хотя… Казна пустая, кораблей и войска без счета потеряли. Который год ведь воюют. А все равно, спесь через край льется. Я даже не знаю, как это сделать.

— Как это сделать, я знаю, — успокоил я его. — У меня просто подходящего человечка не было, да ты мне его привез. Это же Тимофей скалится?

— Он самый, — кивнул Рапану.

— Тогда считай, что вопрос решен, — рассмеялся я. — Этот парень из кузнечного горна живым выйдет, да еще и добычу с собой прихватит. Через год-другой поедешь договариваться.

— Но почему я, господин? — испытующе посмотрел на меня Рапану. — Разве нельзя послать туда вельмож с предложением?

— Чтобы их там раздели? — я с жалостью посмотрел на купца. — Раздели, изваляли в пыли, унизили, а потом выкатили нам самые невыгодные условия из всех возможных? Нет, дружок! Египтяне должны сами приехать ко мне, поползать на брюхе и попросить об этой милости. А я им ее дам. Но не сразу. Сначала поломаюсь для вида.

— Может, все-таки, луну с неба достать, господин? Это куда проще будет, — Рапану еще сильнее вытянул губы вперед, как делал всегда, когда не мог решить какую-нибудь задачу.

— Тимофея тащи сюда, — отмахнулся я.

Наемник стоял передо мной, переступая босыми ногами. Его товарищ, вооруженный хопешем, мялся сзади, несмело зыркая из-под бровей. Я же видел его раньше. Точно! Ведь у одного костра сидели в Вилусе. Очень колоритный товарищ, похожий на гнома из одного знаменитого фэнтезийного фильма. Просто брат-близнец, только не рыжий, а очень темный шатен. Низенький, почти квадратный и по-бычьи сильный. Я его потому и запомнил.

— Главк? — позвал я его. — А дубина твоя где?

— Ты меня помнишь, царь? — здоровяк по-детски наивно открыл рот. — Дубину потерял я. Вот, с шардана оружие пришлось снять. Дерьмо, а не меч. С дубиной мне куда сподручнее биться.

— Набегался? — спросил я Тимофея, и тот молча кивнул.

— Службу мою примешь? — спросил я его.

— Что даешь? — прищурился афинянин.

— Если захочешь, сможешь даже мелким царьком стать, — ответил я. — Денег хватит. Но я думаю, ты не пойдешь на это. Это такая скука…

— Я бы хоть немного поскучал, — весело оскалился Тимофей. — А то что-то навеселился уже…

— Государь! — ко мне подскочил слуга. — Пора!

— Ах да, — обернулся я, принял из его рук высокую шапку бирюзово-зеленого цвета, надел ее и пошел на нос.

Там, в полустадии от меня замер убранный разноцветными тканями кораблик. А на его носу стоял мужик лет двадцати семи, широкоплечий и мускулистый. Рамзес щеголял в пшенте, двойной короне, состоящей из красной и белой частей. Это священный символ единения Верхнего и Нижнего Египта. Живой бог с любопытством смотрел на меня, а я смотрел на него. Интересно, кто моргнет первым?

* * *

— Мне показалось, Та, или на его голове был надет хепреш, корона войны? — произнес Рамзес, когда корабль фараона уже плыл назад, в сторону столицы.

— Да живёт Гор, могучий бык, любимец Маат, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Ра, владыка обеих земель, — привычно забубнил чати. — Повелитель, наверное, не заметил, что его шапка была зеленого цвета. А хепреш синий, да еще и с коброй впереди. Глупая шапка ничтожного варвара не может быть военной короной живого бога. Да она и непохожа совсем.

— Он показал нам, что владеет морем, — задумчиво произнес фараон. — И намекнул, что не пойдет войной. У нас с ними хорошая торговля, Та?

— Прекрасная, о любимец Ра, — ответил чати, удерживая корпус в полусогнутом положении. Ему, одному из немногих, разрешалось говорить стоя, а не лежа на земле, раскинув руки.

— А ты говорил, что его нужно убить, — насмешливо поддел его фараон. — Сказал, что для нас будет опасно, если медь Кипра окажется в одних руках. Что же ты не убил его, Та?

— Непременно убью, о Могучий бык, воссиявший в Фивах, — облился потом визирь, который нипочем не признается, что его люди уже пытались, но не справились с этой задачей. — Нижайше прошу прощения у повелителя. Убить этого варвара прямо сейчас стало бы неверным решением. Это по его приказу купец привел под мечи Сына Ра всех разбойников севера. Мы получили покой на море, ведь царек Сифноса топит пиратов безо всякой пощады.

— Не знаю, не знаю… — задумчиво протянул Рамзес. — Мы одержали славную победу, но после такого еще долго не увидим наемников-шарданов. Они просто побояться прийти к порогу Великого Дома. Ты знал, что северяне шли сюда, чтобы наняться на службу? Я ведь приказал допросить нескольких вождей, прежде чем им отрубили головы. В моей душе зародилось некоторое сомнение.

— Северяне всегда идут сюда, надеясь получить службу и землю, о сын Ра, — торопливо ответил чати. Потоки пота, текущие по его спине, превратились в настоящие водопады. — Так было еще при великом царе Мернептахе. Да и сейчас многие из ваших шарданов — это пленные с кораблей.

— Это так, — неохотно согласился фараон, но на лбу его пролегла складка. — Меня не оставляет предчувствие, что мной играют. Понимаешь, Та? Будь аккуратен с этим царьком. Он должен был простереться ниц перед нашим величием, а вместо этого перетопил напоказ кучу кораблей, надел шапку, похожую на царский убор, и при этом смотрел мне в глаза, словно равный.

— Это неслыханная дерзость, о владыка Обеих Земель! — нехотя ответил визирь. — Но что взять с дикаря. Он просто чужак в этих водах, и не знает, как должно себя вести. По тем сведениям, что принесли мне купцы, он родился в какой-то дыре у северных проливов. Говорят, там так холодно, что зимой реки иногда превращаются в белый камень. Он пас овец и коней, а что может быть гаже этого? Он ведь просто нищий мальчишка, которому везет в войне.

— А ведь только это и имеет значение, не правда ли? — понимающе усмехнулся фараон. — Удача в войне… Есть ли более верный признак, чтобы узнать любимца богов. Не спускай с него глаз, Та! Я хочу знать о каждом его шаге.

Конец четвертой книги цикла.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сети Госпожи ужаса

Content

Сети Госпожи ужаса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene