Джулия Альварес

Время бабочек

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Ирина Натфуллина

Корректоры: Мария Стимбирис, Марина Угальская

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 1994 by Julia Alvarez

Published by permission of the author and her literary agents, Stuart Bernstein Representation for Artists (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Настоящее художественное произведение основано на исторических фактах, о которых автор рассказывает в послесловии.

Как и в других произведениях художественной литературы, наблюдения и выводы здесь основаны на реальном опыте, однако все имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются в художественных целях.

Посвящается Деде

Памяти

ПАТРИЯ МЕРСЕДЕС МИРАБАЛЬ

27 февраля 1924 г. – 25 ноября 1960 г.

МИНЕРВА МИРАБАЛЬ

12 марта 1926 г. – 25 ноября 1960 г.

МАРИЯ ТЕРЕСА МИРАБАЛЬ

15 октября 1935 г. – 25 ноября 1960 г.

РУФИНО ДЕ ЛА КРУС

16 ноября 1923 г. – 25 ноября 1960 г.

I

1938–1946 годы

Глава 1

Деде

1994 год

и

около 1943 года

Деде обрезает сухие ветки с куста стрелиции, выглядывая из-за него каждый раз, когда слышит шум проезжающей машины. Никогда в жизни эта дамочка не найдет старый дом за высокой живой изгородью из гибискуса на повороте грунтовой дороги! Кто угодно, только не доминиканка-гринго[1], которая разъезжает в арендованной машине, ориентируясь по карте и спрашивая у прохожих названия улиц.

Она позвонила сегодня утром, когда Деде была в своем небольшом музее. Дамочка интересовалась: можно ли ей приехать и поговорить с Деде о сестрах Мирабаль? Сама она родилась в Доминикане, но много лет живет в Штатах, поэтому извиняется за плохой испанский. О сестрах Мирабаль там совсем ничего не знают, и ей от этого очень горько, мол, попросту преступно их забывать, ведь они настоящие героини подполья, и всё такое.

Бог ты мой, – думает Деде, – неужели опять? Теперь, спустя тридцать четыре года после трагедии, ее уже почти не тревожили мемориальными торжествами, интервью и вручением посмертных наград, и она снова могла день за днем заниматься своими делами. Ей пришлось смириться только с ноябрьской суетой. Каждый год с приближением 25 ноября сюда неизменно съезжались телевизионщики, Деде всенепременно давала очередное интервью, а потом обязательно устраивала памятный вечер в музее, где собирались делегации из самых разных стран, вплоть до Перу и Парагвая, – настоящее испытание, ведь каждый раз нужно готовить целые горы канапе, а племянники и племянницы вовсе не спешат приехать пораньше, чтобы ей помочь. Но сейчас-то март! ¡Maria Santísima![2] Неужели она не имеет права пожить спокойно еще семь месяцев?

– Давайте сегодня после обеда? Вечером у меня дела, – врет Деде женщине в трубке. Но это вынужденная ложь. Иначе они повадятся ездить к ней без конца и края, задавая самые бесцеремонные вопросы.

На другом конце провода, как из пулемета, раздается целая очередь благодарностей, и Деде невольно улыбается от того, какую чепуху ее собеседница городит на испанском.

– Я так скомпрометирована, – говорит она, – открытостью ваших теплых манер! Скажите, если я поеду из Сантьяго, мне нужно пропустить поворот на Сальседо?

– Exactamente[3]. А как доберетесь до большой мексиканской оливы, поверните налево.

– Большая… мексиканская… олива, – повторяет женщина. Она что, все это записывает? – Повернуть налево… А как улица называется?

– Просто дорога налево от оливы. Мы тут никак улицы не называем, – говорит Деде, принимаясь машинально что-то выводить на оборотной стороне конверта у музейного телефона, чтобы сдержать нетерпение. У нее получается развесистое, усыпанное цветами дерево с ветками на клапане конверта. – Видите ли, большинство местных campesinos[4] не умеют читать, так что никому не будет никакой пользы, если мы начнем давать улицам названия.

Женщина в трубке смущенно смеется.

– Да-да, я понимаю. Вы, наверное, думаете, что у меня не все по домам. Tan afuera de la cosa[5].

Деде прикусывает губу.

– Ну что вы, вовсе нет, – снова лукавит она. – Увидимся после обеда.

– Примерно в котором часу? – не унимается дамочка.

Ну, конечно. Гринго жить не могут без точного времени. Но как определить точное время для удачного момента?

– В любое время после трех, может, в полчетвертого или около четырех.

– По доминиканскому времени, да? – шутит женщина.

– ¡Exactamente!

Наконец-то, дамочка начинает догадываться, как здесь делаются дела. Положив трубку, Деде продолжает рисовать корни мексиканской оливы, затушевывает ветки, а потом несколько раз открывает и закрывает клапан конверта, с интересом наблюдая, как дерево распадается на части и вновь складывается воедино.

* * *

Деде с удивлением слышит, как по радио на летней кухне передают время: сейчас всего три часа. Она начала с нетерпением ждать встречи сразу после обеда, тщательно прибирая участок сада, который будет виден американке с galería[6]. Вот потому-то Деде и недолюбливает эти бесконечные интервью. Сама того не замечая, она каждый раз начинает приукрашать свою жизнь, будто какой-то выставочный экспонат, аккуратно подписанный для тех, кто умеет читать: «Сестра, которая выжила».

Обычно, если она все делает как надо – подает лимонад из плодов посаженного Патрией дерева, проводит короткую экскурсию по дому, в котором они с сестрами выросли, – гости уходят вполне довольными, не задавая острых вопросов, из-за которых Деде каждый раз на целые недели проваливается в воспоминания, пытаясь найти ответ. Ведь все они – в той или иной форме – об одном и том же: почему в живых осталась именно она?

Деде склоняется над своей особой гордостью, орхидеей-бабочкой, которую контрабандой привезла с Гавайских островов пару лет назад. Три года подряд она выигрывала приз – заграничную поездку – как лучший агент страховой компании. Ее племянница Мину не упускала случая напомнить, насколько иронична «новая» профессия Деде, которую та освоила лет десять назад, сразу после развода. Теперь она стала в компании главным продавцом страхования жизни. Ничего не поделаешь, каждый хочет купить страховой полис именно у той женщины, которая чудом выжила, когда три ее сестры погибли.

Громко хлопает дверца машины, Деде вздрагивает. Переведя дух, она обнаруживает, что случайно срезала свою трофейную орхидею-бабочку. Она поднимает упавший цветок и, нахмурившись, подрезает стебель. Возможно, это единственный способ оплакивать большие потери – пить печаль небольшими глотками, понемногу, по чуть-чуть.

Но ей-богу, этой дамочке стоило бы потише хлопать дверцей. Могла бы и пощадить нервы пожилой женщины. И это ведь не только ко мне относится, думает Деде. Любой доминиканец ее поколения подпрыгнул бы от такого оружейного хлопка.

* * *

Деде быстро показывает гостье дом: это спальня Патрии и ее, Деде, но в основном ее, поскольку Патрия рано выскочила замуж; здесь комнаты Минервы и Марии Тересы; тут спальня мамы. Еще одну спальню, о которой она не упоминает, занимал отец, с тех пор как они с мамой перестали спать вместе. На стене висят три милые старые фотографии девочек, которые теперь каждый ноябрь красуются на огромных постерах, превращая карточки из семейного фотоальбома в изображения каких-то знаменитостей, совсем не похожих на ее сестер.

На столике под фотографиями Деде поставила в вазу шелковую орхидею. Ее все еще мучает совесть из-за того, что она не продолжает мамину традицию каждый день приносить в дом свежие цветы для девочек. По правде говоря, ей совсем не до этого: все время отнимают работа, музей, домашние дела. Невозможно быть современной женщиной и поддерживать сентиментальные привычки прошлого. Да и для кого теперь приносить в дом свежие орхидеи? Деде поднимает взгляд на молодые лица и понимает, что если и скучает, то больше всего – по себе в этом возрасте.

Интервьюерша останавливается перед портретами, и Деде ждет, когда она спросит, кто есть кто или сколько им здесь лет: она столько раз отвечала на эти вопросы, что ответы так и норовят сорваться с языка. Но вместо этого худая как щепка дамочка спрашивает:

– А где же вы?

Деде смущенно улыбается: гостья будто прочитала ее тайные мысли.

– Здесь у меня только девочки, – говорит она. За спиной у женщины она видит, что оставила дверь в свою теперешнюю комнату приоткрытой и в проеме видна ее ночная рубашка, небрежно брошенная на кровать. Деде корит себя, что не прошлась по всему дому и не позакрывала все двери.

– Нет, в смысле, какая вы по старшинству: младше всех, старше или где-то посередине?

Так, то есть дамочка не прочитала ни одной из кучи бесконечных статей и биографий. Деде вздыхает с облегчением. Это значит, что они могут провести время за разговорами о самых простых вещах, создающих иллюзию, что у нее была обыкновенная семья, спокойное течение жизни которой нарушали разве что дни рождения, свадьбы да появление младенцев на свет.

Деде называет сестер по старшинству.

– Такие близкие по возрасту, – роняет женщина очередную неуклюжую фразу.

Деде кивает.

– Первые три из нас родились буквально друг за другом, но, знаете, при этом мы были очень разными.

– Правда? – удивляется женщина.

– Да, совсем разными. Минерва вечно норовила со всеми разобраться, кто прав, кто виноват. – Деде ловит себя на том, что разговаривает с портретом Минервы, будто назначая ей какую-то роль, ограничивая ее личность горсткой определений: красивая, умная, великодушная Минерва. – А Мария Тереса, ay Dios[7], – вздыхает Деде и продолжает дрогнувшим голосом: – Она была совсем еще девочкой, когда умерла, pobrecita[8], ей едва двадцать пять стукнуло. – Переходя к последней фотографии, Деде поправляет рамку. – А для милой Патрии самым главным в жизни всегда была религия.

– Всегда? – переспрашивает гостья с еле заметной тенью недоверия в голосе.

– Всегда, – твердо повторяет Деде, привыкшая к устоявшемуся, однообразному языку интервьюеров и прочих исследователей истории ее сестер. – Ну или почти всегда.

* * *

Она ведет женщину из дома в галерею, где стоят кресла-качалки. Под гнутой ножкой одного из них безмятежно спит котенок, Деде прогоняет его.

– Так что же вы хотели узнать? – спрашивает она без лишних церемоний, но, заметив, что прямолинейность вопроса застает женщину врасплох, тут же добавляет: – Просто там столько всего можно рассказать.

Женщина, улыбаясь, отвечает:

– Расскажите мне всё!

Деде поглядывает на часы, вежливо напоминая гостье, что время ее визита ограничено.

– Есть масса книг и статей. Я могу попросить Тоно из музея показать вам письма и дневники.

– Это было бы здорово, – говорит женщина, не отрывая глаз от орхидеи, которую Деде все еще держит в руке. Очевидно, посетительнице нужно нечто большее. Она застенчиво поднимает глаза.

– Послушайте, с вами так легко разговаривать. Вы такая открытая и неунывающая! Как вам удается не позволять такой ужасной трагедии завладеть собой? Не уверена, что правильно выражаюсь…

Деде вздыхает. Нет, дамочка выразилась вполне себе правильно. Деде вспоминает, как читала в салоне красоты журнальную статью, написанную еврейкой, пережившей концлагерь.

– Дело в том, что у нас было много-много счастливых лет. Я их помню. Пытаюсь, во всяком случае. И постоянно твержу себе: Деде, думай о хорошем! Моя племянница Мину считает, что я занимаюсь трансцендентальной медитацией – она на таких курсах училась в столице. Так вот, я себе говорю: Деде, в твоей памяти есть такой-то день – и проживаю его вновь и вновь, будто проигрываю на повторе счастливые моменты в голове. Это такое мое кино – видите, у меня и телевизора нет!

– И что, получается?

– Конечно! – решительно восклицает Деде. А когда не получается, Мину считает, что она, Деде, застревает на чем-то плохом. Но зачем об этом говорить?

– Расскажите мне об одном из таких моментов, – просит женщина, и ее лицо озаряется отчаянным любопытством. Она тут же прячет взгляд, чтобы это скрыть.

Деде медлит в нерешительности, но ее мысли уже уносятся в прошлое, год за годом, год за годом, вплоть до того момента, который она закрепила в памяти как начало.

Деде вспоминает ясную лунную ночь накануне того, как наступило будущее. В прохладной темноте они сидят в креслах-качалках под мексиканской оливой во дворе дома и рассказывают друг другу истории, попивая сок гуанабаны. Мама всегда говорила, что он полезен для нервов.

Все в сборе: мама, папа, Патрия, Деде, Минерва, Мария Тереса. Пиф-паф, пиф-паф, – папа любит складывать из пальцев пистолет и в шутку направлять его на каждую из них, делая вид, будто стреляет, в знак того, что не особо гордится их зачатием. Три девчонки, родившиеся с разницей в год! А потом, девять лет спустя – Мария Тереса, его последняя отчаянная попытка зачать мальчика – и тоже неудачная.

У папы на ногах тапочки, он сидит, закинув ногу на ногу. Время от времени Деде слышит, как бутылка рома со звоном ударяется о край его стакана.

Нередко в такие вечера из темноты к ним обращается робкий голос, рассыпаясь в извинениях, и тот вечер не исключение. Не будут ли они так добры и не одолжат ли таблетку calmante[9] для захворавшего ребенка? И не угостят ли табаком утомленного старика, что целый день перетирал юкку?

Отец встает, слегка покачиваясь от выпивки и усталости, и открывает магазин. Сосед уходит восвояси с лекарством, парой сигар и горсткой леденцов для крестников. Деде говорит отцу, что никак не возьмет в толк, отчего у них так хорошо идут дела, если он вечно все раздает направо и налево. Но отец лишь кладет руку ей на плечи и говорит:

– Ай, Деде, вот для этого я тебя и родил. Каждой мягкой ноге нужна твердая туфля. – И добавляет со смехом: – Она еще всех нас похоронит в шелках и перьях! – Деде снова слышит, как бутылка ударяется о стакан. – Да, точно, быть нашей Деде главной богачкой в семье.

– А мне, папа, мне кем быть? – Мария Тереса подает свой детский голосок, чтобы ее тоже непременно не забыли взять с собой в будущее.

– А ты, mi ñapita[10], ты будешь нашей кокеткой. Из-за тебя куча мужиков будет… – Мама издает свой фирменный кашель «следи-за-языком». – …Будет слюнки пускать.

Мария Тереса тяжело вздыхает. В свои восемь лет, в клетчатой блузке и с длинными косичками, единственное, чего хочет девочка от будущего, – чтобы у нее самой текли слюнки от конфет и подарков в больших коробках, в которых что-то заманчиво гремит, если их потрясти.

– А как же я, папа? – спокойным голосом спрашивает Патрия. Сложно сейчас представить Патрию незамужней и без ребенка на коленях, но память Деде уже начала играть с прошлым. Той ясной прохладной ночью, накануне того, как наступило будущее, она рассадила их всех, как кукол: мама, папа и четыре милых девочки, никого лишнего, все пока в сборе.

Папа призывает маму помочь ему. Особенно – хоть он этого и не говорит – если она сомневается в его способности к предсказаниям после нескольких стаканов рома.

– Ну, мамочка, что скажешь о нашей Патрии?

– Ты прекрасно знаешь, Энрике, я в это не верю, – бесстрастно произносит мама. – Падре Игнасио считает, что предсказания для тех, кто не верит в Бога. – В тоне матери Деде уже слышит, как они с отцом отдаляются друг от друга. Оглядываясь назад, она думает: ай, мама, ослабь свои строгие заповеди хоть чуть-чуть. Пора бы уже усвоить христианскую математику: отдаешь совсем немного, а получаешь обратно сторицей. Но вспоминая о своем собственном разводе, Деде признает, что эта математика работает не всегда. Если помножить на ноль, получишь ноль плюс тысячу душевных терзаний.

– Я тоже не верю в предсказания, – скороговоркой выпаливает Патрия. Эта сестрица всегда была такой же религиозной, как мама. – Но папа вовсе не предсказывает судьбу.

Минерва горячо соглашается.

– Вот именно! Папа просто верует в то, что считает нашими сильными сторонами. – Она особо выделяет глагол «верует», будто отец как благочестивый христианин просто волнуется о будущем своих дочерей. – Так ведь, папа?

– Sí, señorita[11], – невнятно произносит папа с отрыжкой. Пора бы уже всем возвращаться в дом.

– А еще, – добавляет Минерва, – падре Игнасио осуждает предсказания, только если человек считает, что ему дано знать то, что известно одному лишь Богу.

Этой девчонке палец в рот не клади.

– Кто-то возомнил себя самым умным, – отрывисто говорит мама.

Мария Тереса защищает обожаемую старшую сестру:

– Но это же совсем не грех, мама. Берто и Рауль привезли из Нью-Йорка одну игру. Падре Игнасио с нами в нее играл. Это такая доска с буквами и специальным стеклышком: ты его двигаешь – и оно предсказывает будущее!

Все смеются, даже мама, потому что голосок Марии Тересы умилительно срывается от волнения. Малышка внезапно замолкает, надув губы. Ее чувства так легко ранить. Минерва подбадривает ее, и она продолжает тоненьким голоском.

– Я спросила у говорящей доски, кем я стану, когда вырасту, и она ответила: юристом.

На этот раз все сдерживают смех, хоть Мария Тереса, как попугайчик, повторяет планы старшей сестры: Минерва многие годы с пылом твердит, что хочет поступить на юридический факультет.

– Ай, Dios mío[12], опять двадцать пять, – вздыхает мама, но игривость возвращается в ее голос. – Только этого нам не хватало, юбки в суде!

– Да, и это именно то, чего не хватает нашей стране. – В голосе Минервы звучит стальная уверенность, которая появляется всякий раз, когда она говорит о политике – а в последнее время она говорит об этом постоянно. Мама считает, что она слишком много общается с этой девчонкой, Перосо. – Настало время, когда мы, женщины, получили голос в управлении страной.

– Ага, вы и Трухильо, – говорит папа чуть громче, чем следовало, и в эту ясную мирную ночь каждый из них погружается в свои мысли. Внезапно темнота заполняется шпионами, которым платят за то, чтобы подслушивать и докладывать в службу безопасности: дон Энрике утверждает, что Трухильо нужна помощь в управлении страной. Дочь дона Энрике заявляет, что пришло время женщинам взять управление в свои руки. Слова повторяют, слова искажают, слова воспроизводят те, кто мог затаить на них обиду, слова сшивают с другими словами, до тех пор, пока не образуется саван, под которым будут похоронены сестры, когда их тела найдут в канаве с отрезанными языками – за то, что слишком много говорили.

Вдруг тишину нарушают крупные капли дождя, хотя ночь по-прежнему ясна, как колокольный звон, – все начинают суетиться, спешно собирая напитки и пледы с кресел-качалок, которые позже занесет в дом кто-нибудь из работников. Мария Тереса визжит, наступив на камень.

– Я подумала, это el cuco![13] – голосит она.

Когда Деде помогает отцу подняться по лестнице галереи, до нее доходит, что единственным будущим, которое он действительно предсказал, было ее будущее. Марию Тересу он просто дразнил, а до Минервы и Патрии так и не добрался из-за неодобрения мамы. У Деде по спине пробегает холодок, и она чувствует всем существом: будущее начинается прямо сейчас. Совсем скоро оно закончится и станет прошлым, и она отчаянно не желает быть единственной, кто останется, чтобы рассказать их историю.

Глава 2

Минерва

1938, 1941, 1944 годы

Заморочки

1938 год

Я не знаю, кто уговорил папу отправить нас в школу. Кажется, это было бы под силу разве что ангелу, который явился Деве Марии и сообщил, что она беременна Богом, да так, что она еще и возрадовалась благой вести.

Нам всем четверым приходилось просить разрешение буквально на всё: отправиться в поля поглазеть, как зреет табак; пойти в лагуну помочить ноги в воде в жаркий день; погладить лошадей у магазина, пока покупатели грузят припасы на телеги.

Иногда, наблюдая за кроликами в загонах, я думала: а ведь я ничем не отличаюсь от вас, бедняжки. Однажды я открыла клетку и выпустила одну маленькую крольчиху на свободу. Я даже легонько шлепнула ее, чтобы она убежала.

Но она не тронулась с места! Она привыкла к своему загончику. Тогда я снова шлепнула ее, и еще, и еще, с каждым разом все сильнее, пока она не начала хныкать, как испуганный ребенок. Я заставляла ее стать свободной, а ей было больно.

Глупая зайка, подумалось мне. Я совсем не такая, как ты.

* * *

Все началось с того, что Патрия решила уйти в монастырь. Мама была обеими руками за то, чтобы в семье хоть кто-то ударился в религию, но папа этот план совсем не одобрял. Он не раз говорил, что для Патрии податься в монахини – значит загубить такую симпатичную мордашку. При маме он сказал это лишь однажды, но при мне повторял постоянно.

Только в конце концов папа сдался на уговоры мамы. Он рассудил, что Патрия может поступить в католическую школу при монастыре, если там учат не только тому, как стать монахиней. Мама согласилась.

Когда Патрии пришло время отправляться в Школу Непорочного Зачатия, я спросила папу, можно ли мне поехать с ней. Мне казалось очень почетным сопровождать старшую сестру, которая уже стала взрослой сеньоритой (а она к тому времени уже подробно рассказала мне, как девочки становятся сеньоритами).

В ответ папа рассмеялся, и в его глазах блеснула искра гордости за меня. Все вокруг твердили, что я была его любимицей. Не знаю почему, ведь я, как раз наоборот, всегда ему противоречила. Он усадил меня к себе на колени и спросил:

– А тебя кто будет сопровождать?

– Деде, – без раздумий ответила я, чтобы мы могли поехать все втроем. У папы вытянулось лицо.

– Как же я буду жить, если все мои цыплятки уедут?

Я подумала, что он шутит, но его глаза смотрели серьезно.

– Папа, – сказала я деловым тоном, – тебе все равно пора привыкать. Через несколько лет мы все выйдем замуж и уедем.

Много дней он припоминал мне эту фразу, печально качая головой и вздыхая:

– Дочка – это иголка в сердце.

Маме не нравилось, когда он так говорил. В этой фразе ей слышался упрек за то, что их единственный сын умер через неделю после рождения. А три года назад вместо мальчика родилась Мария Тереса.

Как бы там ни было, мама не считала такой уж плохой идеей отправить в монастырскую школу всех нас троих.

– Энрике, девочкам нужно учиться. Ты посмотри на нас! – Мама никогда в этом не признавалась, но я подозревала, что она даже читать не умела.

– А что с нами не так? – удивлялся папа, показывая за окно, где целая вереница повозок ждала погрузки товаров с его складов. За последние несколько лет папа заработал на своем ранчо кучу денег. У нас появилось кое-какое положение в обществе. И, как считала мама, теперь вдобавок к состоянию нам требовалось еще и получить образование.

Папа снова сдался, но только при условии, что одна из нас останется помогать ему с магазином. Что бы ни предложила мама, ему всегда нужно было добавить небольшое дополнение от себя. Мама говорила, что ему обязательно надо на все наклеить свою марку, чтобы никто не мог сказать, что Энрике Мирабаль в своей семье зря носит штаны.

Я прекрасно понимала, к чему клонит папа. Когда он спросил, кто из нас станет его маленькой помощницей, то сразу посмотрел на меня.

Не сказав ни слова, я продолжала внимательно изучать пол, будто на его досках были мелом нацарапаны школьные уроки. Но мне не стоило беспокоиться: в таких случаях всегда подавала голос наша маленькая мисс Улыбка – Деде.

– Папа, я останусь и буду тебе помогать.

Тот удивился, потому что Деде была старше меня на год. По логике ехать следовало ей и Патрии. Но потом он передумал и разрешил Деде к нам присоединиться. Так и решили: в Школу Непорочного Зачатия отправлялись все трое. Мы с Патрией должны были приступить к учебе осенью, а Деде – в январе, поскольку папа хотел, чтобы эта всезнайка помогла ему с бухгалтерией во время хлопотного сезона сбора урожая.

Вот так и началось мое освобождение. Я имею в виду не только то, что я отправилась в школу-пансион на поезде с полным чемоданом новых вещей. Я скорее говорю о внутреннем освобождении: я оказалась в Школе Непорочного Зачатия, встретила Синиту, узнала, что случилось с Линой, и до меня наконец дошло, что я всего лишь покинула маленькую клетку, чтобы попасть в большую, размером со всю нашу страну.

* * *

Впервые я увидела Синиту в монастырской приемной, где сестра Асунсьон приветствовала новых учениц и их мам. Это была худенькая девочка с кислым выражением лица и нескладно торчащими локтями. Она сидела в приемной совсем одна и была одета во все черное, что выглядело довольно странно, поскольку большинство детей не облачаются в траур, пока им не исполнится по крайней мере пятнадцать. Девчонка точно не выглядела старше меня, а мне было всего двенадцать. Впрочем, в тот момент я бы поспорила с любым, кто сказал бы мне, что я еще ребенок.

Я наблюдала за ней. Похоже, любезные беседы в приемной монастыря навевали на нее не меньшую скуку, чем на меня. Слушая бесконечные комплименты матерей в адрес чужих дочерей и их лепет на хорошем испанском в ответ на вопросы сестер Ордена Матери Милосердия, я хотела хорошенько отряхнуть мозги от толстого слоя пудры. Но где мать этой девочки? Мне было жутко любопытно. Она сидела одна, разглядывая всех вокруг с таким видом, что, казалось, если спросить у нее, где ее мать, она тут же учинит драку. Впрочем, от меня не укрылось, что она ерзает на стуле, пряча под себя ладони, и покусывает нижнюю губу, чтобы не заплакать. Ремешки на ее туфлях кто-то обрезал, чтобы они выглядели как балетки, но на самом деле выглядели они лишь изрядно поношенными.

Встав с места, я притворилась, что изучаю картины на стенах, как ярая поклонница религиозного искусства. Добравшись до изображения Матери Милосердия прямо над головой Синиты, я нащупала в кармане и вытащила пуговицу, которую нашла в поезде накануне. Она сверкала как бриллиант, и сзади у нее имелась небольшая дырочка, в которую можно было продеть ленту, чтобы носить на шее, как элегантное колье-чокер. Я так делать ни за что не стала бы, но прекрасно понимала, что эта вещица позволит заключить выгодную сделку с тем, кому такие вещи по душе.

Я протянула пуговицу девочке, не зная, что сказать, и, вероятно, это все равно не помогло бы. Она взяла пуговицу, покрутила в руке и положила ее обратно мне на ладонь.

– Мне не нужна твоя милостыня.

У меня внутри все сжалось от возмущения.

– Это просто пуговица. В знак дружбы.

Она на мгновение задержала на мне взгляд – оценивающий взгляд человека, который ни в ком не может быть уверен, – и спросила с ухмылкой, будто мы уже были подружками и могли подтрунивать друг над другом:

– А сразу не могла сказать?

– Ну вот, говорю, – ответила я. Разжав ладонь, я снова протянула ей пуговицу. На этот раз она ее взяла.

* * *

После того как мамы уехали, мы встали в очередь, пережидая, пока сестры составляли опись вещей из наших чемоданов. Я заметила, что, вдобавок к отсутствию мамы, у Синиты и вещей с собой было совсем немного. Все ее пожитки были завязаны в узел, и, когда сестра Милагрос вносила их в опись, они заняли всего пару строчек: три смены белья, четыре пары носков, щетка и расческа, полотенце и ночная рубашка. Синита показала сестре Милагрос блестящую пуговицу, но та сказала, что ее записывать не обязательно. Тут по очереди пробежал шепоток:

– Она по программе малоимущих.

– И что с того? – с вызовом спросила я у смешливой девчонки с кудряшками, мелкими как икота, которая прошептала мне это на ухо. Она тут же прикусила язык. Про себя я обрадовалась еще больше, что подарила Сините пуговицу.

Когда списки были составлены, нас отвели в зал собраний и наговорили нам кучу приветствий и напутствий. Потом сестра Милагрос, в ведении которой находились девочки десяти–двенадцати лет, отвела нашу небольшую группу вверх по лестнице, в большой дормиторий, где нам предстояло спать всем вместе. Кровати стояли почти вплотную друг к другу и были завешены москитными сетками. Казалось, что спальня наполнена целым выводком невест, и каждая спряталась под свадебной фатой.

Сестра Милагрос сказала, что пора распределить среди нас кровати согласно нашим фамилиям в алфавитном порядке. Тут Синита подняла руку и спросила, можно ли ей занять кровать по соседству с моей. Сестра Милагрос помедлила, но потом ее взгляд потеплел. «Конечно», – сказала она. Но когда другие девочки попросили ее о том же, она им отказала. Тогда подала голос я:

– Мне кажется, несправедливо, что вы сделали исключение только для нас.

Сестра Милагрос удивленно подняла брови. Я подумала, раз она монашка и все такое, ей не слишком часто приходилось слышать, что такое хорошо и что такое плохо. А еще до меня вдруг дошло, что эта пухленькая маленькая монахиня с парой седых прядей, выбившихся из-под чепца, вовсе не мама или папа, с которыми можно было спорить сколько душе угодно. Я собралась уже было извиниться, но сестра Милагрос просто улыбнулась своей щербатой улыбкой и сказала:

– Ну ладно, разрешаю всем выбрать себе кровати. Но при первых же признаках любых споров, – несколько девочек уже бросились к лучшим кроватям у окна и спорили, кто оказался там первым, – мы вернемся к алфавитному порядку. Это ясно?

– Да, сестра Милагрос, – хором ответили мы.

Она подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Я назвала ей свое имя, и она повторила за мной несколько раз, будто пробуя его на вкус. Потом она улыбнулась, будто этот вкус ей понравился, бросила взгляд на Синиту, к которой все здесь, похоже, были неравнодушны, и сказала:

– Позаботься о нашей дорогой Сините.

– Хорошо, – сказала я, вытянувшись по струнке, как будто мне давали важное задание. В итоге так оно и вышло.

* * *

Несколько дней спустя сестра Милагрос собрала всю нашу группу для разговора. О личной гигиене, как она сказала. Я сразу поняла, что речь пойдет о самых интересных вещах, описанных самым неинтересным образом.

В первую очередь она рассказала о неприятных ночных происшествиях. Если кому-то из нас понадобится чистая простыня, мы должны тут же подойти к ней. Лучший способ предотвратить неприятности – обязательно навестить ночной горшок перед тем, как отправляться в постель. Есть вопросы?

Ни одного.

Потом на ее лице появилось застенчивое выражение. Вполне вероятно, мол, некоторые из вас в этом году станут девушками. Дав самое запутанное объяснение, что да почему, она подытожила: как только у нас начнутся эти заморочки, мы должны сразу подойти к ней. В этот раз она не спросила, есть ли у нас вопросы.

Меня так и подмывало самой все ей объяснить, самыми простыми словами, как в свое время мне объяснила Патрия. Но я догадывалась, что в первую же неделю пребывания в школе не стоит дважды испытывать удачу.

Когда сестра Милагрос ушла, Синита спросила меня, что за ерунду она несла. Я посмотрела на нее с удивлением. Приезжает, значит, такая вся разодетая в черное, как взрослая, и не знает таких простых вещей. Я тут же выложила все, что знала о месячных, и как между ног появляются дети. Синита слушала, открыв рот, потом горячо поблагодарила и сказала, что в ответ может раскрыть мне тайну Трухильо.

– Что еще за тайна? – спросила я. Мне казалось, что Патрия уже рассказала мне все секреты.

– Позже узнаешь, – ответила Синита, оглянувшись по сторонам.

* * *

Прошла пара недель, прежде чем Синита поделилась, наконец, своим секретом. К тому времени я уже забыла о нем или, может, просто выкинула его из головы, инстинктивно опасаясь того, что могу узнать. Мы все время были заняты уроками и общением с новыми друзьями. Почти каждую ночь кто-то из девочек приходил к нам в гости под москитные сетки или мы наносили им ответный визит. К нам с Синитой зачастили две девочки, Лурдес и Эльса, и очень скоро мы вчетвером стали неразлучны. У каждой из нас были свои особенности: Синита из малоимущих, и это было заметно; Лурдес – толстушка, хотя, когда она спрашивала, не толстая ли она (а спрашивала она часто), как настоящие подруги мы называли ее прелестно пухленькой; Эльса очень хорошенькая, но как будто сама удивлялась этому факту и постоянно хотела всем это доказать. Что касается меня, я просто не умела держать язык за зубами, когда мне было что сказать.

В ту ночь, когда Синита рассказала мне тайну Трухильо, я не могла уснуть. Весь день перед этим у меня болел живот, но я так ничего и не сказала сестре Милагрос. Я боялась, что она запрет меня в больничной палате и мне придется лежать прикованной к постели, слушая, как сестра Консуэло читает новены[14] для больных и умирающих. А еще, если бы о болезни узнал папа, он забрал бы меня домой и держал там взаперти и я умерла бы от скуки.

Я лежала на спине, таращась на белый венец москитной сетки, и гадала, кто еще из девочек не спит. Тут в соседней кровати начала тихонько плакать Синита, так тихо, будто не хотела, чтобы ее кто-нибудь услышал. Я немного подождала, но она все не прекращала. Наконец я вылезла из постели и подняла ее сетку.

– Что случилось? – прошептала я.

Прежде чем ответить, ей потребовалось время, чтобы немного успокоиться.

– Это из-за Хосе-Луиса.

– Из-за брата? – Всем девочкам было известно, что брат Синиты умер совсем недавно, летом. Потому Синита и была одета во все черное в тот первый день в школе.

Из-за рыданий она начала содрогаться всем телом. Я залезла к ней под одеяло и стала гладить ее по голове, как делала мама, когда у меня была температура.

– Расскажи мне, Синита, тебе станет легче.

– Я боюсь, – прошептала она. – Нас всех могут убить. Это и есть тайна Трухильо.

Никому и никогда не стоило мне говорить, что мне нельзя знать то, что мне нужно было знать. Я тут же напомнила ей:

– Да брось, Синита. Я же тебе рассказала, откуда берутся дети.

Ее пришлось еще немного поуговаривать, но в конце концов она сдалась.

Она рассказала о себе такие вещи, о которых я даже не подозревала. Я думала, что она всегда была бедной, но оказалось, что ее семья раньше была богатой и влиятельной. Три ее дяди даже были друзьями Трухильо. Но они отвернулись от него, когда узнали, что он делает нечто ужасное.

– Нечто ужасное? – переспросила я. – Трухильо делает нечто ужасное?

Для меня эта новость была равносильна тому, что Иисус ударил младенца или что наша Пресвятая Богородица не зачала Его непорочным зачатием.

– Этого не может быть, – сказала я, но почувствовала, как глубоко внутри появилось сомнение, словно трещина на фарфоровой чашке.

– Подожди, – прошептала Синита, в темноте закрывая мне рот тонкими пальцами. – Дай договорить. Узнав об этом, мои дяди планировали сделать что-то с Трухильо, но на них кто-то донес, и всех троих застрелили прямо на месте. – Синита сделала глубокий вдох, будто собираясь задуть все свечи на именинном торте своей бабушки.

– Но что такого ужасного делал Трухильо, что они решили его убить? – снова спросила я. Это никак не укладывалось у меня в голове. У нас дома портрет Трухильо висел на стене рядом с изображением Господа нашего Иисуса в окружении целого стада милых ягнят.

Синита рассказала мне все, что знала. Когда она договорила, меня трясло как осиновый лист.

* * *

По словам Синиты, Трухильо стал президентом довольно хитрым способом. Сначала он занимал одну из армейских должностей, и долгое время все, кто стоял на служебной лестнице выше него, просто пропадали, пока над ним не остался только глава вооруженных сил.

Этот человек, генерал-главнокомандующий, влюбился в чужую жену. К тому времени Трухильо стал его другом, и тот поделился с ним этим секретом. Муж той женщины был очень ревнивым человеком. Трухильо с ним тоже подружился.

Однажды генерал рассказал Трухильо, что назначил свидание этой женщине той же ночью под мостом в Сантьяго, где люди встречаются, чтобы заниматься всякими нехорошими вещами. А Трухильо пошел и рассказал об этом ее мужу. Тот дождался под мостом свою жену с генералом и застрелил их обоих насмерть.

Очень скоро после этого Трухильо стал главнокомандующим армии.

– Но, может, Трухильо действительно считал, что генерал поступил плохо, связавшись с чужой женой, – выступила я в его защиту.

Синита вздохнула.

– Погоди, – сказала она, – не спеши делать выводы.

После того как Трухильо возглавил армию, он начал общаться с людьми, которым не нравился старый президент. Однажды ночью эти люди окружили президентский дворец и заявили старому президенту, что он должен покинуть пост. Тот лишь рассмеялся в ответ и послал людей за своим другом, главнокомандующим армии. Но генерал Трухильо все не появлялся и не появлялся. Очень скоро старый президент стал бывшим президентом и улетел на самолете в Пуэрто-Рико. А потом, к удивлению даже тех, кто помогал свергнуть старого президента, Трухильо объявил себя новым президентом.

– И никто не сказал ему, что это неправильно? – спросила я, думая, что я поступила бы именно так.

– Всем, кто осмелился открыть рот, не суждено было прожить долгую жизнь, – ответила Синита. – Как моим дядям, о которых я рассказала. Потом еще двум моим дядям, а потом и моему отцу. – Синита снова заплакала. – А этим летом они убили моего брата.

У меня снова скрутило живот. А может, боль никуда и не пропадала, просто я забыла о ней, пока пыталась успокоить Синиту.

– Пожалуйста, остановись, – умоляла я. – Кажется, меня сейчас вырвет.

– Не могу, – сказала она.

История Синиты текла без остановки, как кровь из раны.

* * *

Прошедшим летом, в одно из воскресений, вся семья Синиты возвращалась домой из церкви. Вся ее семья – это мама, несколько вдовых тетушек, куча кузин и ее брат Хосе-Луис, единственный мужчина, оставшийся в семье. Куда бы они ни пошли, девочек всегда усаживали рядом с ним. Брат постоянно твердил, что отомстит за отца и дядей, и по всему городу ходили слухи, что его преследует Трухильо.

Когда они шли по площади, к ним подошел уличный торговец и предложил купить лотерейные билеты. Это был карлик, у которого они часто покупали билеты, и они ему доверяли.

– А я его видела раньше, – сказала я. Иногда по дороге в Сан-Франсиско наш фургон проезжал через площадь, и он почти всегда был там, взрослый мужчина ростом не выше меня двенадцатилетней. Мама никогда не покупала у него лотерейные билеты. Она утверждала, что Иисус не велел нам играть в азартные игры, а лотерея – это, мол, самая что ни на есть азартная игра. Но каждый раз, когда мы были вдвоем с папой, он покупал целую пачку билетов и утверждал, что это прекрасное вложение денег.

Хосе-Луис решил попробовать вытянуть счастливый номер. Когда карлик подошел к нему отдать билет, что-то сверкнуло у него в руке. Синита заметила краем глаза только этот блеск. Через мгновение Хосе-Луис дико заорал, а мать и все тетушки принялись наперебой звать врача. Синита взглянула на брата и увидела, что перед его рубашки залит кровью.

Тут я заплакала и начала щипать себе руки, чтобы унять слезы. Мне нужно было быть храброй для Синиты.

– Мы похоронили его рядом с отцом. Мать с тех пор места себе не находила. А сестра Асунсьон, добрая знакомая нашей семьи, предложила мне учиться в el colegio[15] бесплатно.

Боль в животе была такой сильной, будто внутри выкручивали белье – до тех пор, пока в нем не останется ни капли воды.

– Я буду молиться за твоего брата, – пообещала я. – Но, Синита, скажи мне только одно. В чем же тайна Трухильо?

– До тебя все еще не дошло? Минерва, очнись! Неужели ты не понимаешь, что за всеми этими убийствами стоит именно Трухильо?!

Я не сомкнула глаз почти до самого утра. Все думала о брате Синиты, о ее дядях, об отце и о тайне Трухильо, которую будто бы не знал никто, кроме Синиты. Я слышала, как внизу, в приемной, часы отбивали каждый час. Когда я все-таки уснула, комната уже начала заполняться светом.

Утром меня растолкала Синита.

– Вставай, – твердила она. – Опоздаешь на заутреню!

По всей комнате заспанные девочки шелестели тапочками, направляясь к переполненной ванной. Синита схватила с тумбочки полотенце и мыльницу и присоединилась к этому исходу.

Окончательно проснувшись, я почувствовала под собой влажную простыню. Господи, только не это, лихорадочно пронеслось в голове, неужели я обмочилась?! И это после того, как уверенно заявила сестре Милагрос, что брезентовый чехол на матрас мне не нужен!

Я подняла одеяло и какое-то время не могла взять в толк, что за темные пятна расползлись по простыне. Потом пощупала между ног и посмотрела на руку. Сомнений не было, у меня начались те самые заморочки.

¡Pobrecita![16]

1941 год

Сельские жители вокруг ранчо говорят: пока гвоздь не забит, он не верит в молоток. Все, что рассказала мне Синита, я восприняла как ужасную ошибку, которая больше не повторится. А потом молоток со страшной силой обрушился прямо на нашу школу, прямо на голову Лины Ловатон. Правда, назвала она это любовью и уехала в закат, счастливая как новобрачная.

Лина была на пару лет старше меня, Эльсы, Лурдес и Синиты, но в последний год ее пребывания в Непорочном Зачатии мы все спали в одном дормитории для девушек пятнадцати–семнадцати лет. Мы узнали ее и полюбили – в случае Лины Ловатон это означало одно и то же.

Мы все смотрели на нее снизу вверх, будто она была намного старше не только нас, но и всех семнадцатилетних. Для своего возраста она выглядела очень взрослой: высокая, с золотисто-каштановыми волосами и кожей, будто только что подрумяненной в печке и испускающей теплое золотое сияние. Однажды, когда Эльса надоедала ей в ванной, пока сестра Сокорро отлучилась в монастырь, Лина сняла платье и показала нам, как мы будем выглядеть через несколько лет.

Она пела в хоре красивым, чистым, как у ангела, голосом. Она выводила буквы с причудливыми завитушками, похожими на письмена в старых молитвенниках с серебряными застежками, которые сестра Асунсьон привозила из Испании. Лина учила нас завивать волосы и показывала, как делать реверанс при встрече с королем. Мы смотрели на нее, открыв рты. Мы все были влюблены в нашу чудесную Лину.

Монахини тоже ее любили, всегда поручая Лине читать вслух домашние задания во время тихих ужинов или нести Virgencita[17] во время шествия Ордена Девы Марии. Не реже моей сестры Патрии Лину награждали еженедельной ленточкой за хорошее поведение, и она с гордостью носила ее, как перевязь через плечо, поверх синей саржевой формы.

Я до сих пор помню день, когда все началось. Мы играли в волейбол на площадке во дворе школы, и Лина, капитан нашей команды, вела нас к победе. Ее густые волосы, заплетенные в косу, растрепались, а раскрасневшееся лицо вспыхивало каждый раз, когда она бросалась за мячом.

Вдруг на площадку выбежала сестра Сокорро и срочно вызвала Лину Ловатон. Ее ждал чрезвычайно важный посетитель. Это было крайне необычно, поскольку посещения в будние дни нам не разрешались и сестры строго следили за выполнением правил.

Лина поспешила в школу. Сестра Сокорро на ходу поправляла ей ленты в волосах и одергивала юбку. Оставшиеся девочки продолжили играть, но без нашего любимого капитана это было уже не так интересно.

Когда Лина вернулась, на ее форме, над левой грудью, сверкала медаль. Мы столпились вокруг нее, расспрашивая о важном посетителе.

– Неужели Трухильо? – кричали мы наперебой. – К тебе пришел сам Трухильо?

Тут на площадке снова появилась сестра Сокорро, уже второй раз за день, пытаясь нас утихомирить и собрать в круг. Нам пришлось мучительно ждать вечернего отбоя, чтобы услышать историю Лины.

Оказалось, что Трухильо в тот день навещал какого-то чиновника в доме по соседству и, услышав крики с нашей волейбольной площадки, вышел на балкон. Увидев красавицу Лину, он направился прямиком к нам в школу в сопровождении кучки изумленных помощников и потребовал с ней встретиться. Отказы и объяснения он не принимал. В конце концов сестра Асунсьон сдалась и послала за ученицей. В окружении толпы солдат Трухильо снял медаль со своего мундира и приколол ее на форму Лины!

– А ты? Что ты? – спрашивали мы наперебой. В лунном свете, льющемся через окно с открытыми ставнями, Лина Ловатон показала, как она ответила Трухильо. Отодвинув москитную сетку, она встала перед нами и склонилась в глубоком реверансе.

Отныне каждый раз, когда Трухильо приезжал в город – а он теперь бывал в Ла-Веге чаще, чем когда-либо раньше, – он обязательно заезжал к Лине Ловатон. На нее посыпались подарки: фарфоровая балерина, флакончики духов, которые выглядели как драгоценности и пахли как розовый сад, атласная коробочка с золотым сердечком-подвеской для браслета – сам браслет Трухильо уже подарил ей чуть раньше, с подвеской в виде буквы «Л» для начала коллекции.

Поначалу сестры были перепуганы. Но потом им тоже стали поступать подарки: то рулоны муслина для простыней и махровой ткани для полотенец, то пожертвование в тысячу песо на новую статую Матери Милосердия, которую должен был изваять скульптор из Испании, живший в столице.

Лина всегда рассказывала нам о посещениях Трухильо. Когда он приезжал, волновались все. Сначала отменялись занятия, и школу вдоль и поперек прочесывали сотрудники охраны, толпами сновавшие по нашим спальням. Когда обыски заканчивались, они вставали по стойке смирно, а мы пытались вызвать улыбку на их каменных лицах. В это время Лина пропадала в приемной, той самой, куда нас всех привели мамы в первый день школы. Как докладывала нам Лина, их свидание обычно начиналось с того, что Трухильо читал ей стихи, а потом говорил, что у него есть какой-то сюрприз, который ей нужно найти у него в карманах. Иногда он просил ее спеть или станцевать. Больше всего ему нравилось, когда она играла с медалями у него на груди, снимая их и прикалывая обратно.

– Неужели ты его любишь? – однажды спросила Синита у Лины. В голосе Синиты звучало такое отвращение, как будто она спросила, неужели Лина влюбилась в тарантула.

– Всем сердцем, – вздохнула Лина. – Больше жизни.

* * *

Трухильо продолжал приезжать к Лине и присылать ей подарки и любовные записки, которые она показывала нам. Мне кажется, все, кроме Синиты, постепенно влюблялись в воображаемого героя, который поселился в добром и скромном сердце Лины. В глубине своего ящика, куда я спрятала ее, заботясь о чувствах Синиты, я откопала фотографию Трухильо, которую выдали всем ученицам на уроке гражданственности. Я положила ее под подушку, чтобы ночью отгонять кошмары.

В день ее семнадцатилетия Трухильо закатил для Лины большой праздник в новом доме, который недавно построил в пригороде Сантьяго. Лина отпросилась в школе на целую неделю. В сам день рождения газеты вышли с ее фотографией на всю полосу, под которой было напечатано стихотворение, написанное лично Трухильо:

Ты королевой не по праву крови

Родилась, но по праву красоты.

Бог очень редко посылает

На землю к нам таких, как ты.

Синита утверждала, что стихи за Трухильо написал кто-то другой, потому что он и имя-то свое не мог нацарапать.

– На месте Лины я бы… – начала она и сжала правую руку так, будто схватила гроздь винограда и выжала из нее весь сок.

Неделя пролетала за неделей, а Лина все не возвращалась. В конечном итоге сестры объявили, что Лина Ловатон получит диплом in absentia[18] по постановлению правительства.

– Но почему? – спрашивали мы у сестры Милагрос, которая по-прежнему была нашей любимицей. – Почему она к нам не возвращается?

Сестра Милагрос трясла головой и отворачивала лицо, но я успела заметить слезы в ее глазах.

Причина этих слез открылась мне тем же летом. Как-то раз, когда мы с папой ехали в Сантьяго с партией табака в повозке, он указал на высокие стальные ворота, за которыми возвышался большой особняк и виднелась лужайка с множеством цветов и живыми изгородями, постриженными в форме разных животных.

– Смотри, Минерва, здесь живет одна из девушек Трухильо, твоя бывшая одноклассница, Лина Ловатон.

– Лина?! – у меня перехватило дыхание. – Но разве Трухильо не женат? – недоумевала я. – Как Лина может быть его девушкой?

Папа остановил на мне долгий взгляд, а потом сказал:

– У него их много, по всему острову, и все живут в больших красивых домах. Случай Лины Ловатон очень печальный, потому что она и вправду любит его, pobrecita[19]. – И тут, не найдя лучшего момента, он прочитал мне лекцию о том, почему курам не стоит уходить со скотного двора.

Осенью, когда мы снова были в школе, во время одной из наших ночных посиделок вышла наружу остальная часть истории. Живя в этом большом особняке, Лина Ловатон забеременела. Жена Трухильо, донья Мария, узнала об этом и начала охотиться за ней с ножом. Тогда Трухильо отправил Лину в другой дом, который купил для нее в Майами, где, как он считал, она будет в безопасности. Теперь она жила там совсем одна, в постоянном ожидании, когда он вызовет ее к себе. Полагаю, у него к тому времени уже появилась другая девушка, которой он уделял все свое внимание.

– Pobrecita[20], – хором выдохнули мы, как «аминь».

Все притихли, думая о том, какой печальный конец постиг нашу красавицу Лину. У меня снова перехватило дыхание. Сначала я подумала, это из-за бинтов, которыми я начала плотно обматывать грудь, чтобы она не росла. Я хотела быть уверена, что то, что случилось с Линой Ловатон, никогда не случится со мной. Но потом заметила, что дыхание перехватывает каждый раз, когда я узнаю новую тайну Трухильо, даже когда бинтов на груди нет.

– Трухильо – дьявол, – сказала Синита, когда мы на цыпочках вернулись в свои постели. В этом году нам снова удалось заполучить соседние кровати.

Но я подумала про себя: нет, он всего лишь мужчина. И несмотря на все, что я о нем слышала, мне было его жаль. ¡Pobrecito![21] По ночам, должно быть, ему снился кошмар за кошмаром, как мне, при одной только мысли о том, что он натворил.

Внизу, в темной приемной, настенные часы отбивали время, как удары молота.

Выступление

1944 год

Наступил год столетия нашей страны. Торжества и представления в честь юбилея устраивались повсеместно и шли непрерывной чередой, начиная с Дня независимости двадцать седьмого февраля.

Это был также и день рождения Патрии – ей исполнилось двадцать, и мы закатили в Охо-де-Агуа большой праздник. Так нашей семье удалось обойти необходимость устраивать патриотический прием, чтобы продемонстрировать поддержку Трухильо. Мы выдали за праздник в его честь вечеринку Патрии. Она была одета в белое, ее маленький сын Нельсон – в красное, а муж Педро – в синее.

Большое показательное выступление в честь верности Хозяину приходилось устраивать не только моей семье, но и всей стране. Той осенью, когда мы пошли в школу, нам выдали новые учебники истории с портретом сами-знаете-кого прямо на обложке, так что даже слепому было ясно, для кого все это вранье: теперь история нашей страны вторила сюжету Библии. Мы, доминиканцы, веками ждали прихода Господа нашего Трухильо. Это было отвратительно.

Вся природа пронизана ощущением восторга. Необыкновенный неземной свет заливает дом, наполненный трудом и благочестием. Наступает 24 октября 1891 года. Божья слава воплощается в чуде. В этот день родился Рафаэль Леонидас Трухильо!

На нашем первом собрании сестры объявили, что благодаря щедрому пожертвованию Благодетеля к зданию школы пристроено новое крыло, где разместился актовый зал, который назвали «Зал имени Лины Ловатон», и через несколько недель там пройдет конкурс декламации среди всех учениц школы. Конкурс будет посвящен столетию независимости страны и щедрости нашего милостивого Благодетеля.

Как только прозвучало это объявление, Синита, Эльса, Лурдес и я переглянулись и условились, что подготовим выступление все вместе. Мы начали учиться в Школе Непорочного Зачатия вместе шесть лет назад, и теперь все называли нас четверняшками. Сестра Асунсьон постоянно шутила, что через пару лет, когда мы будем выпускаться, ей придется ножом разрезать нас на части.

Мы усердно работали над выступлением, репетируя каждую ночь после отбоя. Мы решили не декламировать готовые стихи из книги, а написать все свои реплики сами. Таким образом мы могли говорить то, что хотели, а не то, что было дозволено цензорами.

Конечно, мы были не настолько глупы, чтобы говорить что-то плохое о правительстве. Наша сценка была посвящена старым временам. Я играла роль порабощенного Отечества и в течение всего представления была связана веревкой, а в конце меня освобождали Свобода и Слава вместе с рассказчиком. Нашей целью было напомнить зрителям о том, как наша страна добилась независимости сто лет назад. Потом мы хором пели государственный гимн и приседали в глубоком реверансе, которому нас научила Лина Ловатон. Такое выступление не должно было оскорбить ничьих чувств!

* * *

Когда наступил вечер конкурса декламации, мы так сильно волновались, что едва смогли съесть ужин. В одном из классов мы помогли друг другу надеть костюмы и накраситься – сестры разрешали на выступлениях пользоваться косметикой, которую мы, естественно, никогда не смывали как следует, так что на следующий день ходили с хищными глазами, яркими губами и мушками на щеках, будто находились не в монастырской школе, а сами-знаете-где.

Выступили «четверняшки» лучше всех, с большим отрывом! Нас столько раз вызывали на поклон, что мы все еще были на сцене, когда сестра Асунсьон вышла объявлять победителей. Мы направились было на выход, но она жестом остановила нас. Зал разразился дикими аплодисментами, топотом и свистом, хотя все это было запрещено как поведение, неподобающее истинным леди. Впрочем, сестра Асунсьон, похоже, забыла о собственных правилах. Ей пришлось поднять над головой награду – почетную голубую ленту, – чтобы все наконец успокоились и услышали, как она объявляет о нашей победе.

Когда овации стихли, мы узнали, что нас в составе целой делегации отправят из Ла-Веги в столицу выступить с нашим триумфальным представлением перед Трухильо в его день рождения. Потрясенные до глубины души, мы переглянулись. До этого монахини не упоминали ни о каких дополнительных выступлениях.

Переодеваясь в классной комнате, мы начали спорить, стоит ли нам отказаться от выигрыша.

– Я не поеду, – заявила я, смывая толстый слой пудры с лица. Мне хотелось заявить протест, но я не очень понимала, как лучше поступить.

– Да ладно, давайте поедем, – умоляла Синита. На ее лице отразилось выражение такого отчаяния, что Эльса и Лурдес с готовностью согласились:

– Давайте!

– Но нас же обвели вокруг пальца, – напомнила я.

– Ну пожалуйста, Минерва, – не унималась Синита. Она приобняла меня одной рукой, а когда я попыталась высвободиться, легонько похлопала меня по щеке, упрашивая согласиться.

Я не могла поверить, что Синита действительно хотела это сделать, учитывая, как в ее семье относились к Трухильо.

– Синита, зачем тебе вообще выступать перед ним?

Синита вытянулась по струнке, преисполненная гордости – ну настоящая Свобода.

– Пойми, это не для него. Наша постановка – она ведь о том времени, когда мы были свободны. В ней есть что-то вроде скрытого протеста.

Это решило дело. Я согласилась поехать при условии, что мы будем выступать переодетыми в мальчишек. Сначала мои подруги ворчали, потому что нам пришлось поменять в тексте кучу женских окончаний, так что все рифмы рассыпались. Но чем ближе становился великий день, тем больше нас преследовал призрак Лины, пока мы совершали прыжки на месте в Зале имени Лины Ловатон. Ее прекрасный портрет неотрывно взирал через весь зал на фотографию Хозяина, которая висела на противоположной стене.

Мы отправились в столицу на большой машине, которую предоставила школе Доминиканская партия в Ла-Веге. По пути сестра Асунсьон читала нам эпистолу с правилами, которые нам полагалось соблюдать. Наше выступление было третьим в отделении школ для девочек. Начало запланировано на пять часов, мы должны были оставаться в Ла-Веге до окончания всех выступлений и вернуться к моменту, когда сестры разносили вечерний сок перед сном.

– Вы должны показать всей стране, что вы, ученицы Школы Непорочного Зачатия, – ее настоящие драгоценности. Это всем понятно?

– Да, сестра Асунсьон, – отвечали мы рассеянным хором. Но нас слишком взволновало наше удивительное приключение, и едва ли мы были в состоянии соблюдать правила. По дороге нас то и дело обгоняли симпатичные парни в быстрых модных машинах, а мы махали им и вытягивали губы, как для поцелуя. Одна машина замедлила ход, и ребята начали выкрикивать нам комплименты. Сестра бросила на них свирепый взгляд и обернулась посмотреть, что творится на заднем сиденье. Мы тут же сделали вид, что беспечно взираем вперед, на дорогу, – четверка истинных ангелов во плоти. Нам вовсе не обязательно было выступать со сцены, чтобы выдавать блестящую актерскую игру!

Но чем ближе мы подъезжали к столице, тем тише и тише становилась Синита. На ее лице появилось печальное, задумчивое выражение, и я поняла, по кому она скучает.

Совсем скоро мы уже сидели в вестибюле дворца вместе с другими школьницами со всей страны и ждали своего выступления. В какой-то момент мимо нас, шелестя рясой, с важным видом прошла сестра Асунсьон и помахала нам. Нас проводили в огромный зал, превосходящий по площади все помещения, в которых я когда-либо бывала. По проходу между рядами кресел мы вышли в центр зала и оглядывались вокруг, пытаясь сориентироваться. И тут под балдахином из доминиканских флагов я увидела его – нашего Благодетеля, о котором столько слышала всю свою жизнь.

Сидя в большом позолоченном кресле, он выглядел намного меньше, чем я его себе представляла, и будто бы брезжил над залом, точно один из своих портретов. На нем был нарядный белый мундир с медалями на груди и золотыми бахромчатыми эполетами на плечах. Он был похож на актера, играющего роль.

Мы заняли свои места на сцене, но он вряд ли это заметил. Он сидел, повернувшись к молодому человеку рядом, тоже одетому в военную форму. Я узнала юношу: это был симпатичный сын Благодетеля, Рамфис, который стал полковником в четыре года. Его фотографиями пестрили все газеты.

Рамфис посмотрел в нашу сторону и что-то прошептал на ухо отцу, на что тот громко рассмеялся. Фу, как грубо, подумала я. В конце-то концов, мы были здесь исключительно для того, чтобы выступить в их честь. Они могли бы по меньшей мере притвориться, что в пузырящихся тогах и наклеенных бородках, с луками и стрелами в руках мы не выглядим полными дурами.

Кивком Трухильо показал нам, что можно начинать. Мы не двинулись с места, таращась на него с глупым видом, пока Синита наконец не взяла ситуацию в свои руки, приняв нужную позу. Я была счастлива, что Отечеству пока приходилось просто лежать на полу, потому что колени у меня дрожали и я волновалась так, что боялась в любой момент потерять сознание.

Удивительно, но мы не забыли ни одной из наших реплик. Постепенно голоса наши звучали все громче, обретая уверенность и выразительность. Бросив украдкой взгляд, я увидела, что наше выступление захватило и симпатичного Рамфиса, и даже самого Хозяина.

Все шло гладко, пока мы не добрались до той части, где Синита должна была встать передо мной, Отечеством, связанным веревкой. После моих слов:

Больше столетия томилось я в цепях,

Смею ль теперь уповать на избавление от бед?

О Свобода, натяни же свой сверкающий лук!

Синита должна была сделать шаг вперед и показать свой сверкающий лук. Потом, направив воображаемые стрелы на воображаемых врагов, она должна была освободить меня, развязав веревку.

Но когда мы добрались до этого момента, Синита не остановилась, а продолжала продвигаться вперед до тех пор, пока не оказалась прямо напротив кресла Трухильо. Она медленно подняла свой лук и прицелилась. В зале воцарилась гробовая тишина. Рамфис пулей вскочил на ноги и напряженно завис между своим отцом и нашей живой картиной. Потом он резко выхватил лук у Синиты из рук и переломил его об колено. Вслед за треском расколотого дерева по залу прокатился гул голосов. Рамфис пристально вглядывался в Синиту, которая неотрывно смотрела на него в ответ.

– Не надо так играть.

– Это было частью пьесы, – соврала я, все еще полулежа на полу, стянутая веревкой. – Она никому не хотела причинить вреда.

Рамфис взглянул на меня, потом снова на Синиту.

– Как тебя зовут?

– Свобода, – сказала Синита.

– Свобода… Назови настоящее имя! – рявкнул он, как будто она была рядовым армии.

– Перосо, – ответила она с гордостью.

Заинтригованный, Рамфис поднял бровь и, как герой из сказки, помог мне подняться.

– Развяжи ее, Перосо, – скомандовал он Сините. Но когда она потянулась ко мне, чтобы развязать узлы, он схватил ее за руки и резко завел их ей за спину. А потом заорал, брызнув слюной:

– Зубами развязывай, стерва!

Пока Синита, скрючившись, развязывала веревку зубами, его губы скривились в зловещей ухмылке.

Позже Синита утверждала, что, как только мне развязали руки, я спасла ситуацию. Я сбросила накидку, выставив напоказ бледные запястья и голую шею, и дрожащим голосом начала напевать песенку, которая постепенно переросла в громогласный хор: «¡Viva Trujillo![22] ¡Viva Trujillo! ¡Viva Trujillo!»

По пути домой сестра Асунсьон распекала нас.

– Вы не просто не показали себя украшением страны, вы наплевали на мою эпистолу!

Пока мы ехали, на дорогу опускалась ночь, и в лучах фар кишели сотни ослепленных мотыльков. Врезаясь в лобовое стекло, они оставляли на нем мутные следы, и через некоторое время мне стало казаться, что я смотрю на мир сквозь пелену слез.

Глава 3

Хозяйка этого дневника – Мария Тереса

1945–1946 годы

Праздничный день Непорочного Зачатия,

день Святой Заступницы нашей школы!

Дорогой Дневничок!

Сегодня тебя подарила мне Минерва на мое первое причастие. Ты такой милый, у тебя перламутровая обложка и маленькая застежечка, как у молитвенника. Я буду с удовольствием заполнять твои тоненькие странички.

Минерва говорит, что вести дневник – это один из способов размышлять, а размышления обогащают душу. Это звучит так серьезно. Думаю, теперь, когда у меня есть ты и я перед тобой отвечаю, мне стоит ждать каких-то перемен.

Девятое декабря, воскресенье

Дорогой Дневничок!

Я пытаюсь размышлять, но у меня ничего не выходит.

Мне нравятся мои новые туфли, которые мне купили на первое причастие. Они из белой кожи, с небольшим каблучком, как у взрослой девушки. Я заранее много тренировалась в них ходить и, пока шла к алтарю, ни разу даже не запнулась. Я так гордилась собой!

Мама, Деде, Патрия, мои маленькие племянник с племянницей Нельсон и Норис – все они проделали такой долгий путь из Охо-де-Агуа, просто чтобы посмотреть на мое первое причастие. Папа приехать не смог, он слишком занят на уборке урожая какао.

Двенадцатое декабря, среда

Дорогой Дневничок!

В школе мне сложно что-то тебе написать. Во-первых, у меня почти нет свободного времени, а то, что есть, уходит на молитвы. Во-вторых, когда все-таки выдается минутка, подкрадываются Дейзи с Лидией и выхватывают тебя у меня из рук. Пока я их догоняю, пытаясь заполучить тебя обратно, они перебрасываются тобой – туда-сюда. В конце концов они тебя возвращают, хихикая и подтрунивая надо мной, мол, как это глупо, вести дневник.

Дневничок, вряд ли ты об этом знаешь, но я всегда плачу, когда надо мной смеются.

День святой Люсии

Дорогой Дневничок!

Сегодня вечером мы зажжем свечи, и наши глаза будут светиться благословением святой Люсии. И знаешь что? На роль святой Люсии все сестры единогласно выбрали меня! Мне разрешат снова надеть платье и туфли с первого причастия, и я поведу всю школу из темного двора в часовню, освещенную свечами.

Для тренировки я хожу туда-сюда по Крестному пути с благоговейным выражением лица, а это вовсе не так легко, когда пытаешься удерживать равновесие. Наверняка все святые жили задолго до того, как придумали каблуки.

Пятнадцатое декабря, суббота

Дорогой Дневничок!

Как понять, что у меня теперь взаправду есть душа?

Мне приходит на ум только картинка из нашего катехизиса: сердечко, обезображенное уродливыми оспинами, – это душа, когда она совершает смертные грехи. Простительные грехи, или несмертные, полегче, вроде небольшой сыпи, а не оспы. Эта сыпь будто бы исчезает даже без исповеди, просто если произносишь покаянную молитву.

Я спрашивала у Минервы, что для нее значит иметь душу. Мы разговаривали о Дейзи и Лидии, как мне лучше себя с ними вести.

Минерва говорит, что душа – это что-то вроде глубокой тоски внутри, которую ты никак не можешь утолить, но все равно пытаешься. Именно поэтому существуют такие берущие за душу стихи и храбрые герои, которые умирают за то, что считают важным.

Мне кажется, у меня внутри тоже есть такая тоска. Иногда перед каким-нибудь праздником или днем рождения у меня такое чувство, что я сейчас взорвусь. Но Минерва говорит, это не совсем то, что она имеет в виду.

Шестнадцатое декабря, воскресенье

Дорогой Дневничок!

Не знаю, понимаешь ли ты вообще, насколько я развита не по годам?

Думаю, это потому, что у меня есть три старшие сестры. Поэтому я быстро стала взрослой. Я научилась читать еще до того, как пошла в школу! Сестра Асунсьон сразу определила меня в четвертый класс, хотя по возрасту я должна была пойти в третий, с другими десятилетками.

Как ты мог заметить, Дневничок, почерк у меня тоже очень милый. Я дважды выигрывала конкурс чистописания и снова выиграла бы на этой неделе, но решила оставить некоторые буквы «i» без точек. Если ты снова и снова становишься лучшей в классе, это мешает дружить с другими девочками.

Поначалу мама вообще не хотела, чтобы я уезжала из дома. Но в конце концов она все-таки согласилась, поскольку Минерва учится в Непорочном Зачатии последний год, так что кто-то из семьи будет первое время за мной присматривать.

Никому не говори, но, если честно, мне не так уж сильно здесь нравится. Просто раз уж мы уговорили маму отправить меня в пансион, мне приходится притворяться. По крайней мере, со мной здесь Минерва, хоть и спит в другой спальне.

И ты тоже здесь со мной, мой дорогой Дневничок.

Двадцатое декабря, четверг

Дорогой Дневничок!

Завтра мы с Минервой сядем в поезд и поедем домой на каникулы. Жду не дождусь! Мою душу так и распирает от той самой тоски.

Я так тоскую по папе! Не видела его целых три месяца.

Еще скучаю по моим кроликам, Снежинке и Кокосику. Интересно, сколько крольчат у них уродилось… А какую суету наведут к нашему приезду Тоно с Фелой (это наши работники)!

Сильно скучаю по своей комнате (у нас с Минервой одна на двоих). Окна там распахиваются в сад с аркой из бугенвиллеи, похожей на вход в сказочное волшебное королевство.

А еще – по тому, чтобы меня звали Мате. (Здесь нам запрещают звать друг друга уменьшительными именами. Даже Деде называют Бельхика, а ее так никто никогда в жизни не звал.)

Наверное, дома я тоже буду тосковать по кое-чему из школы.

Например, по милой сестре Милагрос, которая помогает мне заплетать косички и завязывать банты. И по Дейзи с Лидией, которые не так уж и вредничают в последнее время. Это наверняка Минерва постаралась – провела с ними беседу.

Но я ни за что НЕ БУДУ скучать ни по подъемам в шесть утра, ни по ранним заутреням, ни по большому дормиторию, где некоторые девчонки ужасно храпят всю ночь, ни по «времени покоя и тишины» каждый Божий день, ни по синей саржевой форме, когда на свете куча более приятных тканей и оттенков.

А еще по тому, что шоколад здесь недостаточно шоколадный.

Двадцать третье декабря, воскресенье, дома!

Дорогой Дневничок!

Пока мы ехали в поезде, Минерва подробно, с рисунками, поведала мне об этом. Я нисколечки не удивилась. Во-первых, она уже рассказывала мне о месячных, а во-вторых, мы жили на ранчо, а коровам и быкам и в голову не придет держать в секрете то, чем они занимаются. Но это вовсе не значит, что мне это обязательно должно было понравиться. Надеюсь, к тому времени, как я вырасту и мне придется выйти замуж, изобретут какой-нибудь другой способ делать детей.

Ой, прости, меня зовут посмотреть на свинку, которую дядюшка Пепе принес к завтрашнему рождественскому ужину.

Продолжение следует, Дневничок.

Позже

Вернемся к тому, как мы ехали на поезде домой. Еще на перроне какой-то молодой человек начал виться вокруг нас, твердя, что Минерва самая красивая женщина, которую он когда-либо встречал. (Когда мы с ней идем по улице, она всегда получает кучу комплиментов.)

В тот момент, когда мы с Минервой собирались уже занять наши места, этот молодой человек бросается к нам и вытирает сиденья своим носовым платком. Минерва благодарит его, но не обращает на него особого внимания. По крайней мере, того внимания, которое ему нужно, то есть приглашения сесть с нами рядом.

Мы думали, что избавились от него. И вот мы едем себе спокойно в поезде, Минерва читает мне лекцию об этом, и тут он снова появляется – с кульком жареных кешью, которые он купил для нас на последней станции. Он протягивает орехи мне, хотя мне тоже нельзя принимать знаки внимания от незнакомых мужчин.

Но все же… орешки пахнут так аппетитно, и у меня предательски урчит в животе. Я смотрю на Минерву взглядом грустного щеночка, и она обреченно кивает.

– Большое спасибо, – говорю я, беря кулек, и в следующий момент молодой человек уже сидит слева от меня и пялится на учебный рисунок у меня на коленях.

– Какой замечательный рисунок! – восклицает он.

Я чуть не умерла от стыда! Там была изображена эта штука с двумя яйцами, во всей красе. Мы с Минервой покатились со смеху, и я чуть не подавилась орехом, а молодой человек расплылся в улыбке, решив, что блеснул остроумием!

Рождественский сочельник

Мой дорогой, любимый Дневничок!

Я в таком восторге! Рождество, потом Новый год, а там и День трех королей[23] – столько праздников подряд! Так тяжело сидеть и размышлять! Моя душа только и жаждет веселиться!

Мои маленькие племянник с племянницей останутся у нас до Дня трех королей. Да-да, Дневничок, в десять лет я уже дважды стала тетей. Моя сестра Патрия родила двух детишек и уже ждет третьего. Норис такая симпатичная! Ей всего годик, она такая куколка! Нельсону уже три, и у него я впервые увидела эту мужскую штуку вблизи, не считая животных.

Первый день 1946 года

Дорогой Дневничок!

Я только что вытаскивала новогодние предсказания из-под подушки и вытащила «Нормально». Мама не одобряет предсказания, утверждая, что это запрещено папой римским, но я все-таки думаю, что предсказания на самом деле говорят правду. Мой первый день года не был хорошим и не был плохим – он был просто нормальным.

Все началось с того, что Патрия отругала меня за то, что я рассказываю Нельсону страшилки. Я понимаю, что Патрия беременна и чувствует себя не очень хорошо. Но все равно, неужели она не помнит, как играла со мной в темные закоулки, когда мне было всего четыре?

И кстати, эту страшилку про зомби мне рассказала Фела. Я просто повторила за ней.

В общем, радость от новогодних обещаний была изрядно подпорчена, но все же я их составила. Вот они.

Новогодние обещания

Марии Тересы Мирабаль на 1946 год:

Я обещаю не пугать Нельсона страшными историями.

Я обещаю учиться с усердием и не засыпать во время молитвы.

Я обещаю не думать об одежде, когда нахожусь в церкви.

Я обещаю хранить целомудрие, потому что это благородно. (Сестра Асунсьон сказала, что нам всем следует обещать это, поскольку мы юные леди в святой Католической и апостольской церкви.)

Я обещаю не быть такой сердобольной, потому что даже Минерва говорит, что, если часто плакать, рано появятся морщины.

Думаю, для нормального года этих обещаний вполне достаточно.

Четвертое января, пятница

Дорогой Дневничок!

Сегодня мы проделали огромный путь до магазинов в Сантьяго. Там были толпы народу. Все закупались ко Дню трех королей. У нас был список того, что нужно купить. За то, что я помогала папе в магазине, он дал мне немного денег. Он называет меня своей маленькой секретаршей.

Я уговорила маму, чтобы она разрешила мне купить еще одну пару туфель. Она никак не могла взять в толк, зачем мне понадобилась вторая пара, поскольку совсем недавно купила мне туфли для первого причастия. Но эти новые сделаны из лакированной кожи, а я всегда хотела туфли из лакированной кожи. Нужно отдать должное Минерве, она мне изрядно помогла по части убеждения.

Минерва все-таки очень умная. Всегда находит для мамы нужные слова.

Вот и сегодня: Минерва нашла милый красно-белый клетчатый купальник с юбочкой, а когда направилась его покупать, мама напомнила ей о ее promesa[24]. Вчера вечером за ужином Минерва объявила, что в этом году отказывается от плавания в нашей лагуне в обмен на то, чтобы Бог помог ей стать юристом. Папа всегда говорит: намеки Минервы громогласны, как бомбы.

– А я не собираюсь его носить, – объяснила Минерва маме. – Но как моя promesa будет меня сдерживать, если меня не будет соблазнять хорошенький купальник?

– Ты и у райских ворот со Святым Петром поспоришь, – вздохнула мама, улыбаясь и качая головой.

Пятое января, суббота

Дорогой Дневничок!

Кузен Берто такой милый. Его старший брат Рауль тоже, но у Берто голова по-особенному работает, если можно так сказать.

Вчера, когда к нам зашла тетя Флор с мальчиками, мама жаловалась, что ее розовые кусты совсем поредели и ей не удастся полюбоваться ее любимыми цветами в этом году. И вот сегодня утром, сразу после завтрака, на пороге появляется Берто с огромной корзиной красивейших роз, которые он сам нарезал ей в подарок. В теткином саду их пруд пруди, всех цветов и оттенков. Берто оставил у роз длинные стебли и так красиво разложил их в корзине. Ну разве это не удивительно для мальчишки?

Целое утро весь дом благоухал, как парфюмерный магазин.

День трех королей

Дорогой Дневничок!

Все утро я не могла решить, какие туфли надеть в церковь: белые или лакированные. В конце концов я определилась в пользу белых, потому что их выбрала мама на мое первое причастие и я хотела показать ей, что они все еще мои любимые.

После службы, на ужине в честь трех королей, где были все наши дяди и симпатичные кузены, произошло кое-что забавное. Дядя Пепе напомнил нам, что в следующее воскресенье состоится большой парад в честь Дня Благодетеля. Минерва на это ответила что-то вроде: а не отпраздновать ли нам его на кладбище? В комнате воцарилась гробовая тишина.

Кажется, тут у меня получилось немного поразмышлять. Почему мы должны праздновать День Благодетеля на кладбище? Я спросила Минерву, но она сказала, что это была просто плохая шутка и чтобы я выкинула ее из головы.

День Благодетеля

Мой дорогой Дневничок!

Дядя Пепе должен приехать с минуты на минуту. Он возьмет нас с собой и отвезет в старой повозке в Сальседо на праздник. После парада будет декламация стихов и большое празднество в ратуше. Папа выступит с речью от имени общества «Фермеры за Трухильо»!

В этот раз я буду красоваться в туфлях из лакированной кожи и нежно-голубом поплиновом платье с жакетиком в тон. Платье и жакетик сшила мне Патрия из ткани, которую я выбрала сама.

Пока мы ждем дядю, я посвящу несколько минут тому, чтобы от всего сердца поздравить нашего Благодетеля с праздником. Я считаю, нам крупно повезло, что он стал нашим президентом. Я даже родилась в одном месяце с ним (в октябре) с разницей всего в девять дней (и сорок четыре года!). Я по-прежнему думаю, что это сообщает что-то особенное и о моем характере тоже.

Четырнадцатое января, понедельник

Мой дорогой лучший друг Дневничок!

Каникулы закончились, мы снова в школе, и я так скучаю по дому! Знаешь, я пишу тебе, чтобы не расплакаться.

Дейзи стала лучшей подружкой Риты. Обе они живут в Пуэрто-Плата, так что за каникулы сильно сдружились. Может быть, моей лучшей подружкой теперь станет Лидия. Она вернется в школу только после Дня святой Богоматери Альтаграсии двадцать первого января[25], потому что они всей семьей совершают паломничество в Игуэй.

Перед отбоем у нас всегда «время покоя и тишины». Нам не разрешается ходить друг к другу в гости, положено хранить молчание и думать только о наших бессмертных душах.

Честно говоря, я так устала от своей.

Восемнадцатое февраля, понедельник

Дорогой Дневничок!

Сегодня утром меня без предупреждения вызвали в кабинет директора, и у меня чуть не остановилось сердце, когда я увидела там Минерву. Сначала я подумала, что в нашей семье кто-то умер, но потом заметила, что Минерва делает мне страшные глаза, вроде: девочка моя, смотри, не наговори лишнего.

Тут заходит сестра Асунсьон и заявляет: твою старшую сестру поймали на том, что она тайком убегала из школы. Я не успела уложить это в голове, а она уже спрашивает, действительно ли болен наш дядя Мон, который живет в Ла-Веге: да или нет. Я взглядываю на бледное лицо Минервы и киваю, мол, да, наш дядюшка Мон болен, и добавляю название последней болезни, о которой я слышала: sarampión[26].

Лицо Минервы озаряется. Она смотрит на директрису с выражением «я же вам говорила».

Думаю, я изрядно улучшила ее вранье. Теперь Минерве не составит труда объяснить, почему она сбегала тайком. Корь такая заразная, сестры никогда в жизни ее не отпустили бы, если бы она спросила разрешения.

Двадцать первое февраля, четверг

Дорогой Дневничок!

Мне не дает покоя, что Минерва тайком убегает из школы и врет про дядю Мона. Сегодня после дворовой молитвы я загнала ее в угол за статуей Матери Милосердия.

– Что происходит? – спросила я, но она попыталась отшутиться.

– Сестричка, ты что, хочешь обсудить это за спиной у Богоматери?

Я ответила: да-да, хочу! Тогда Минерва заявила, что я слишком маленькая, чтобы знать кое-какие вещи. Это меня не на шутку разозлило. Я сказала ей, что если уж мне пришлось совершить смертный грех, поскольку вранье монахине просто не может быть не смертным, то самое меньшее, что мне должна Минерва, – объяснить, ради чего я рисковала вечной жизнью своей души.

Похоже, такие доводы в моих устах довольно сильно ее впечатлили. Она всегда говорит, что надо уметь за себя постоять, но вряд ли предполагала, что я могу при этом противостоять ей.

Тогда она обещала мне все рассказать попозже, когда мы сможем поговорить наедине.

Двадцать четвертое февраля, воскресенье

Дорогой Дневник!

Сегодня мы всей школой ездили в парк Мертвых. У нас с Минервой выдалась минутка поговорить, и она мне все рассказала. Я перепугалась до смерти. Клянусь, старшая сестра точно cведет меня в могилу!

Оказывается, они с Эльсой, Лурдес и Синитой ходят в дом дона Орасио на какие-то тайные собрания! Дон Орасио – это дедушка Эльсы, у которого проблемы с полицией, поскольку он не делает то, что обязан. Например, не вешает в своем доме портрет нашего президента. Минерва говорит, что полиция его не убивает только потому, что он очень старый и скоро умрет своей смертью, не доставив им неприятностей.

Я спросила Минерву, почему она занимается такими опасными вещами. На это сестра дала очень странный ответ: ей хочется, чтобы я выросла в свободной стране.

– А разве страна уже не свободная? – спросила я. В груди у меня все сжалось. Я почувствовала, что приближается приступ астмы.

Минерва не ответила. Думаю, она заметила, что я уже и так достаточно расстроилась. Она взяла обе мои руки в свои, будто мы собирались вместе прыгнуть в лагуну Охо-де-Агуа, на самую глубину.

– Дыши медленно и глубоко, – протянула она. – Медленно и глубоко.

Я представила себе, как в жаркий день прыгаю в лагуну и погружаюсь в прохладную воду, слой за слоем, медленно и глубоко. Я крепко вцепилась в руки сестры и не боялась больше ничего, только бы она не отдернула руки.

Двадцать пятое февраля, понедельник

Милый Дневничок!

Теперь, когда я узнала то, что не должна была знать, я чувствую себя очень странно.

Все теперь кажется чуточку другим.

Я вижу guardia[27] и думаю: интересно, кого ты уже убил. Слышу полицейскую сирену – интересно, кого теперь убьют. Понимаешь, о чем я?

Вижу фотографию нашего президента, который следит за мной взглядом, когда я перемещаюсь по комнате, и думаю: он пытается поймать меня на том, что я делаю что-то не так. Раньше я всегда думала, что наш президент как Бог: наблюдает за всем, что я делаю.

Дело не в том, что я больше не люблю нашего президента, я его по-прежнему люблю. Это как если бы я узнала, что нечто ужасное совершил мой отец. Я ведь все равно бы его любила?

Третье марта, воскресенье

Дорогой мой Дневничок!

Сегодня в часы посещений в школу заявился дядя Мон. Он привез нам письма и посылку. Сестра Асунсьон поприветствовала его и тут же спросила:

– И как вы себя чувствуете, дон Рамон?

Я чуть не умерла от ошарашенности – не знаю, есть ли такое слово. Минерва, которая передвигается гораздо проворнее, чем я, тут же схватила его за руку и поволокла прочь, приговаривая:

– Дядюшка Мон, прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу.

Дядя Мон немного смутился, но Минерва обняла его крепко и так проворно, будто намотала на мизинец, так что он тут же последовал за ней.

И насчет писем, которые он привез. Дорогой Дневничок, мне всего десять лет, а у меня уже появились ухажеры. Мне снова написал Берто. Я показала все его письма Минерве, а она улыбнулась и сказала, мол, какие «милые мальчишеские письма».

Но признаюсь тебе, последнее его письмо я ей не показала.

Не то чтобы оно было каким-то любовным и все такое, но я его немного стесняюсь. Берто с огромным сочувствием написал о том, что я тоскую по дому, а в конце даже подписался: «Твой домашний Бастион».

Мне нравится, как это звучит.

Тридцатое апреля, вторник

Милый Дневничок!

Эта Хильда, новая подруга Минервы, страшная грубиянка. Она носит брюки и берет набекрень, как Микеланджело. Минерва познакомилась с ней на одном из тайных собраний в доме дона Орасио, и Хильда начала постоянно ошиваться у нас в Непорочном Зачатии. Думаю, сестры ее жалели, потому что она сирота или что-то вроде того. Но я уверена, что она сама это придумала и специально представляется сиротой. А может, родители этой девчонки просто умерли от шока, услышав, какие ужасные вещи она говорит! Например, она постоянно твердит, что не уверена, есть ли Бог. Бедная сестра Асунсьон! Она не теряет надежды и заваливает Хильду брошюрками, которые должны ей все объяснить. Видала я, куда отправляются эти брошюрки, как только директриса поворачивается к ней спиной.

Некоторое время монахини закрывали глаза на ее фокусы, но сегодня они наконец-то решили навести порядок. Сестра Асунсьон спросила Хильду, не хочет ли она присоединиться к нам во время Святого Причастия, а та ответила, что предпочитает более обильную трапезу!

Тогда ее попросили уйти и больше не приходить.

– У нее отвратительные замашки, – так это объяснила сестра Асунсьон, – а твоя сестра и ее подруги подхватывают эту заразу!

И хотя я терпеть не могла, когда кто-то критикует Минерву, насчет Хильды мне пришлось с ней согласиться.

Двадцать седьмое июня, четверг

Мой дорогой тайный Дневничок!

Всю неделю к нам постоянно приходили полицейские. Минерва мне объяснила: они разыскивали Хильду.

Несколько дней назад Хильда снова появилась в Непорочном Зачатии – чтобы спрятаться от guardia![28] Вот что произошло: она везла какие-то тайные бумаги в багажнике машины, которую взяла напрокат, и на шоссе у нее кончился бензин. Один из ее друзей приехал ей помочь, и им удалось раздобыть на заправке немного топлива в канистре, но, когда они ехали обратно, увидели, что вокруг машины толпятся полицейские. Багажник был вскрыт. Хильда попросила своего друга подвезти ее до Непорочного Зачатия, где разбудила Минерву и ее подруг. Они долго спорили, что делать, и наконец решили, что нужно попросить помощи у сестер.

Так что той же ночью они постучались в двери монастыря. Им открыла сестра Асунсьон в ночной рубашке и чепчике, и Минерва выложила ей все как есть.

Минерва сказала, что все еще не уверена, согласилась ли сестра Асунсьон помочь из доброты душевной или потому, что это был идеальный урок, который следовало преподать Хильде. Ты только представь! Хильда ведь не верила в Бога!

Сегодня к нам снова приходили полицейские. Ничего не заподозрив, они прошли мимо сестры Хильды, которая спрятала руки в рукава и смиренно склонила голову перед статуей Матери Милосердия. Если бы я не была так напугана, я засмеялась бы во весь голос.

Четвертое июля, четверг

Наконец-то дома, дорогой Дневничок!

Минерва закончила учебу в прошлое воскресенье. Мы все ездили в Ла-Вегу, чтобы посмотреть, как она получает диплом. Даже Патрия со своим огромным животом. Ребенок должен родиться со дня на день.

Мы с сестрами приехали домой на все лето. Жду не дождусь, когда мы отправимся купаться. Минерва говорит, что отведет меня в лагуну и сама собирается понырять в своем «соблазнительном» купальнике. Мол, какой смысл исполнять promesa, если мама с папой все равно не позволят ей поступить на юридический факультет в столице?

Этим летом я собираюсь учиться только тому, что сама хочу знать и уметь! Например, Патрия научит меня вышивать, Деде – вести торговые книги, тетя Флор – печь торты (и я смогу больше видеться с симпатичным кузеном Берто и с Раулем тоже!!!), Фела – произносить заклинания (маме лучше об этом не знать!), ну а Минерва – что говорить, чтобы выигрывать в споре, ну и все что угодно, чему она еще захочет меня научить.

Двадцатое июля, суббота

О Дневничок!

Мы всей семьей только что вернулись с кладбища. Хоронили сыночка Патрии, который вчера родился мертвым.

Патрия очень печальная и все время плачет. Мама постоянно твердит, что Бог знает, что делает, а Патрия так неуверенно кивает, будто наполовину не верит в это. Педро просто хрустит костяшками пальцев и утешает ее, мол, очень скоро они смогут завести еще одного. Представь, каково это, слышать такие многообещающие речи, когда переживаешь нелегкие времена.

Они побудут у нас, пока Патрии не станет лучше. Я стараюсь быть храброй, но каждый раз, когда думаю об этом милом мертвом младенце, лежащем в гробу, как будто у него совсем нет никакой души, я тут же начинаю плакать.

Лучше мне закончить, а то меня снова переполняют чувства.

Среда, в спешке

Мой дорогой Дневничок, ох, милый…

Минерва спрашивает, готова ли я передать ей тебя. Я отвечаю: дай минутку, я кое-что допишу и попрощаюсь.

Хильду поймали! Полиция схватила ее, когда она пыталась покинуть монастырскую школу. Всех участников собраний у дона Орасио успели предупредить, чтобы они уничтожили все, что может навлечь на них подозрения.

Минерва закапывает все свои стихи, бумаги и письма. Говорит, что не собиралась читать мой дневник, но он лежал на виду, она его полистала и увидела имя Хильды. Говорит, что не совсем правильно было его читать, но иногда приходится делать что-то неправильное для высшего блага. (Опять эти юридические разговорчики, которые ей так нравятся!) Говорит, что тебя нам тоже надо закопать.

Мой дорогой Дневничок, это не навсегда, я обещаю. Минерва говорит, как только все уляжется, мы откопаем нашу сокровищницу обратно. Она посвятила в наш план Педро, и он уже нашел место среди своих какао-деревьев, где выкопает яму, чтобы мы похоронили наши сокровища.

Вот так, мой милый, дорогой Дневничок. Теперь ты знаешь.

Минерва была права. С тех пор как я начала тебя вести, моя душа обогатилась. Но теперь хотела бы я знать то, что даже Минерва не знает.

Что мне теперь делать, чтобы заполнить образовавшуюся дыру?

Конец моего Дневничка

Не прощай навсегда,

а до свидания!

(Надеюсь.)

Глава 4

Патрия

1946 год

С самого начала я чувствовала в сердце какой-то уютный закуток, в котором будто бы хранилась особенная драгоценность. Мне не требовалось говорить, что нужно верить в Бога или любить все живое. Я делала это сама, непроизвольно, как росток, медленно пробивающий себе дорогу к свету.

Даже из материнского чрева я пыталась выбраться вперед руками, будто стараясь дотянуться до чего-то. Слава Богу, повитуха в последний момент проверила мамин живот и опустила мне руки, как складывают крылья пойманной птице, чтобы она не поранилась, пытаясь улететь.

Так что можно сказать, я родилась, но не вполне жила в этом мире. Я была одной из тех, кого называют «не от мира сего», alela[29], как говорят деревенские жители. Мой разум, мое сердце, моя душа были где-то далеко, среди облаков.

Потребовалось сделать немало, чтобы опустить меня на землю.

* * *

Я была такой хорошей девочкой, что мама потом вспоминала: она, мол, забывала, что я вообще существую. Младенцем я спала всю ночь не просыпаясь, а если просыпалась и вокруг никого не было, то развлекала сама себя. Не прошло и года, как родилась Деде, а потом, еще через год, появилась Минерва – сразу три младенца в подгузниках! Наш дом был доверху забит малышами, как коробка с хрупкими игрушками.

Папа еще не закончил обустраивать нашу новую спальню, так что мама укладывала нас с Деде в небольшой люльке в прихожей. Однажды утром она обнаружила, что я меняю мокрый подгузник Деде. Но самым забавным было то, что я так сильно не хотела докучать маме, что не стала просить чистый подгузник, а сняла свой и надела его на сестренку!

– Ты была готова отдать все что угодно: одежду, еду, игрушки, – рассказывала мама. – Об этом поползли слухи, и, когда меня не было дома, соседи отправляли к нам своих детей, чтобы попросить у тебя чашку риса или кувшин масла для жарки. Тебе было неведомо, что значит ценить вещи. Я боялась, – признавалась она, – что ты долго не проживешь. Ты будто бы уже достигла того, к чему мы все только стремились.

В конце концов мамины страхи развеял падре Игнасио. Он сказал, что у меня, похоже, призвание к религиозной жизни, которое проявилось очень рано. С присущим ему здравым смыслом и иронией он сказал:

– Подождите, донья Чеа, дайте ей время. Я видел немало ангелочков, из которых вырастали падшие ангелы.

Его предположение расставило все по своим местам. Это было мое призвание, я и сама так думала. Когда мы играли в «вообрази себя», я накидывала простыню на плечи и притворялась, будто иду в накрахмаленных одеждах по длинным коридорам, перебирая четки.

Я писала свое духовное имя – сестра Мерседес – разными шрифтами подобно тому, как другие девочки пробовали подставлять к своим именам фамилии симпатичных мальчиков. Я же, глядя на этих мальчиков, думала: «В трудные времена они придут к сестре Мерседес и положат кудрявые головы мне на колени, чтобы я могла их утешить. Моя бессмертная душа стремится объять весь благословенный мир!» Но, конечно, это был голос голодного тела, ожидающего своего часа, чтобы восстать против тирании духа.

В четырнадцать лет я покинула дом и отправилась в Школу Непорочного Зачатия. Все соседи считали, что я ухожу в монастырь.

– Как жаль, – говорили они. – Такая симпатичная девушка.

Вот тогда-то я и начала смотреться в зеркало. Я была поражена, обнаружив там не ребенка, которым была раньше, а молодую девушку с высокой упругой грудью и нежным овалом лица. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись милые ямочки, но темные влажные глаза были полны тоски. Я поднимала руки над головой, чтобы напомнить той девушке в зеркале, что ей тоже следует тянуться вверх, к тому, что пока недоступно ее пониманию.

* * *

В школе за мной наблюдали монахини. Они видели, что во время утренней мессы я старательно держу спину прямо, по собственной воле протягивая руки в молитвенном жесте, а не сижу, как другие, облокотившись на спинку скамьи, точно молитва – это отдых. Во время Великого поста сестры замечали, что я не съела ни кусочка мяса, а когда оказалась в лазарете из-за сильной простуды, не выпила ни ложки дымящегося бульона.

Однажды в феврале, еще до моего шестнадцатилетия, сестра Асунсьон официально вызвала меня к себе. Помню, что, войдя в сумрачный кабинет директрисы, я увидела за окном огненные деревья – крона их пылала ярко-рыжим пламенем. Над деревьями нависли грозовые тучи.

– Патрия Мерседес, – проговорила сестра Асунсьон, вставая и выходя из-за стола. Я преклонила колени для благословения и поцеловала распятие, которое она поднесла к моим губам. Меня распирало от чувств, и слезы подступали к глазам. Совсем недавно начался Великий пост, а я всегда была на взводе все сорок дней Страстей Христовых.

– Ладно-ладно, – она помогла мне встать, – нам нужно о многом поговорить.

Она подвела меня не к жесткому стулу, поставленному напротив ее стола, куда обычно сажала провинившихся учениц для серьезного разговора, а к скамье с плюшевым малиновым сиденьем в нише окна.

Мы сели по краям скамьи друг против друга. Даже в тусклом предвечернем свете я видела ее бледно-серые глаза, наполненные знанием. От нее пахло хостией[30], и я понимала, что нахожусь в присутствии святой. От испуга и крайнего волнения у меня бешено колотилось сердце.

– Патрия Мерседес, думала ли ты о будущем? – спросила она шепотом.

Конечно, было бы очень почетно заявить о своем духовном призвании в таком раннем возрасте, как у меня. Я помотала головой, заливаясь краской, и посмотрела на свои ладони, на которых, как говорили деревенские жители, отмечена карта будущего.

– Ты должна молиться Деве Марии, чтобы она направила тебя, – продолжала сестра.

Я почувствовала ее взгляд, наполненный добротой, и подняла глаза. Тут за ее плечами я увидела первый зигзаг молнии и услышала далекий раскат грома.

– Сестра Асунсьон, я постоянно молюсь о том, чтобы узнать Его волю и исполнить ее.

– Мы с самого начала заметили, как серьезно ты относишься к духовному послушанию, – закивала она. – Теперь тебе нужно внимательно прислушиваться к Его голосу, чтобы не пропустить Его зов. Мы будем рады, если ты станешь одной из нас, если такова Его воля.

У меня по щекам потекли слезы. Все лицо стало влажным от слез.

– Ну-ну, – утешала меня сестра, похлопывая по коленям. – Не надо грустить.

– Я не грущу, сестра Асунсьон, – сказала я, когда смогла перевести дух. – Это слезы радости. Я надеюсь, что смогу распознать Его волю.

– Конечно, сможешь, – заверила она. – Главное – постоянно прислушиваться. Когда бодрствуешь, когда спишь, когда работаешь, когда играешь.

Я кивнула, и она добавила:

– А теперь давай вместе помолимся, чтобы ты поскорее узнала Его волю.

Мы вместе прочитали «Аве Мария» и «Отче Наш». Я изо всех сил пыталась, но не могла отвести глаз от пламенеющих деревьев, с которых сдувал цветы ветер приближающейся грозы.

* * *

К тому моменту я давно уже вела борьбу, о которой никому не могла сказать. Она начиналась в темноте ночи, в те недобрые часы, когда мои руки просыпались и жили собственной жизнью. Они блуждали по моему растущему телу, они касались моей набухшей груди, припухлости внизу моего живота… Я пыталась обуздать их, но они вырывались на свободу ночь за ночью.

На День трех королей я попросила у сестер в подарок распятие, чтобы повесить у себя над кроватью. По ночам я снимала его и брала с собой в постель, чтобы мои руки, пробудившись, могли коснуться Его страдающей плоти и умерить пыл своих постыдных блужданий. Уловка срабатывала, руки унимались и снова засыпали, но тут начинали просыпаться другие части тела.

Мой рот, к примеру, жаждал сладостей: густого инжирного варенья, кокосовых конфет, мягких пирогов с золотистой корочкой. И не только: когда молодые люди, чьи фамилии мои мечтательные подружки годами примеряли к своим именам, приходили в магазин и барабанили пальцами своих больших рук по прилавку, я сгорала от желания взять каждый из этих пальцев в рот и почувствовать языком их мозоли.

Мои плечи, мои локти, мои колени жаждали прикосновений. Не говоря уже о спине и макушке.

– Вот тебе peseta[31], – говорила я Минерве. – Погладь меня по голове.

Она смеялась и спрашивала, погружая пальцы в мои волосы:

– Ты веришь в то, что говорится в Евангелии? Бог вправду знает, сколько волос у тебя на голове?

– Не надо, сестренка, – журила я ее. – Не стоит шутить со словом Божьим.

– Но я хочу их пересчитать, – отвечала та. – Хочу понять, насколько тяжела Его работа.

И она начинала считать, как будто это вовсе не было непосильной задачей.

– Uno, dos, tres…[32] – вскоре приятные прикосновения пальчиков и мелодичный голосок убаюкивали меня, и я засыпала.

* * *

После моей встречи с сестрой Асунсьон, как только я начала молиться, чтобы узнать свое предназначение, мое томление прекратилось, словно буря прошла, и наступило затишье. Я стала спокойно спать по ночам. Борьба закончилась, и хоть мне было неясно, кто победил, я решила, что это знак. Сестра Асунсьон упомянула, что зов может прийти ко мне самыми разными путями: во сне, или как озарение, или через испытания.

Вскоре все ученицы разъехались по домам на Страстную неделю. Монахини заперлись у себя в монастыре, чтобы предаться ежегодному обряду умерщвления плоти в память о распятии своего небесного жениха и господа нашего Иисуса Христа.

Я отправилась домой и собиралась заняться тем же, уверенная в глубине души, что теперь-то точно услышу Его зов. Дома я сразу влилась в послушания Страстной недели, которые проводил падре Игнасио: ходила на ночные новены и ежедневную мессу. В Чистый четверг я принесла к воротам церкви тазик, полотенца и другие принадлежности для омовения ног прихожан.

В тот вечер у церкви толпилось много народа. Я омывала ноги одного прихожанина за другим, не поднимая глаз, полностью отдаваясь своему молитвенному послушанию. В очередной раз сменив воду в тазике, я увидела, как в нее погружается бледная нога молодого человека, густо покрытая темными волосами. Мои собственные ноги обмякли.

Я тщательно омыла его ногу, подняв ее за лодыжку, чтобы намылить низ ступни, как поступают, когда моют детей. Потом проделала то же самое с другой ногой – усердно, не замечая длинной очереди, уходящей в темноту. Закончив, я не удержалась и посмотрела наверх.

Молодой человек пристально глядел на меня, и лицо у него было такое же по-животному притягательное, как и ноги: щеки смуглые, затененные щетиной, а брови густые, сросшиеся на переносице. Когда он протянул руку и дал мне пачку банкнот, чтобы я положила их в ящик для пожертвований, я увидела, как под тонкой гуаяберой[33] двигаются мускулы его широких плеч.

Позже он говорил, что я одарила его блаженной улыбкой. А что в этом такого? Я встретила своего земного жениха, по всему уступающего только Иисусу. Борьба закончилась, и мне был дан ответ, хотя он сильно отличался от того, что я ожидала получить. На пасхальную мессу я надела восхитительное желтое платье и украсила волосы цветком огненного дерева. Я пришла в церковь пораньше, чтобы порепетировать «Аллилуйю» с другими девочками, а он был уже тут как тут, ждал меня у лестницы хоров.

* * *

Мне исполнилось шестнадцать, и моя судьба была решена, хотя мы с ним не сказали друг другу ни слова. Когда я вернулась в школу, сестра Асунсьон встретила меня у ворот. Она внимательно вглядывалась в мое лицо, но оно не давало ей ответа.

– Ну что, ты услышала? – спросила она, взяв мои руки в свои.

– Нет, сестра Асунсьон, – соврала я.

Прошел апрель, и наступил май, месяц Девы Марии. В середине мая мне пришло письмо. На конверте грубым почерком было написано только мое имя и название Школы Непорочного Зачатия. Чтобы его вручить, сестра Асунсьон вызвала меня к себе в кабинет. Это была необыкновенная предосторожность, поскольку сестры ограничивались в проверке нашей корреспонденции тем, что просто спрашивали нас, какие новости пришли из дома. Когда я взяла конверт, она наблюдала за мной. Я почувствовала в руках тяжесть ступни молодого человека. Мне вспомнился запах пота, земли и мыла, который исходил от его нежной кожи. Я густо покраснела.

– Ну так что? – спросила сестра Асунсьон, будто она только что задала вопрос, а я медлила с ответом. – Ты услышала, Патрия Мерседес? – Ее голос звучал строго.

Я прочистила горло, но не могла говорить. Мне было так стыдно разочаровывать ее, и все же я понимала, что извиняться мне не за что. Мой дух наконец сошел в мою плоть, и сил на то, чтобы славить Господа, у меня не убавилось, а только прибыло. От обретенной уверенности у меня покалывало иголочками стопы, руки и ноги горели, живот сводило горячими спазмами.

– Да, – призналась я наконец. – Услышала.

* * *

Осенью я не поехала в Непорочное Зачатие вместе с Деде и Минервой. Я осталась дома помогать папе c магазином и шить платьица для Марии Тересы и при этом все ждала, когда в наших местах снова появится он.

Его звали Педро Гонсалес, и он был одним из сыновей фермера из соседней деревни. С самого детства он помогал отцу возделывать землю, так что школьного образования толком не получил. Но он хорошо умел считать, и даже большие числа, причем научился сам, начав со своих десяти пальцев. Он читал книги медленно, проговаривая вслух сложные слова, держа книгу благоговейно, как мальчик-алтарник держит молитвенник перед священником, совершающим богослужение. Он был настоящее дитя земли, и в его сильном теле, массивных пальцах, красиво очерченных губах было что-то вторящее округлостям холмов и пологости плодородной долины Сибао.

Вы спросите: и что же привлекло в этом человеке глубоко религиозную Патрию, всегда витавшую в высших сферах? А я вам расскажу. Меня обуревало такое волнение, будто мне удалось заманить дикую птицу или бродячую кошку и накормить ее прямо из рук.

Наши встречи проходили вполне пристойно, не то что у Деде с Хаймито, похожих на двух несмышленых щенков, за которыми постоянно нужен глаз да глаз, чтобы они не попали в беду – мама мне кучу таких историй рассказывала. Проведя целый день в поле, Педро приходил ко мне, только что помывшись, со следами зубчиков расчески на влажных волосах, и было видно, как ему неуютно в новой гуаябере. Правда ли, что сострадание всегда составляет часть любви? Только оно и удерживало меня от того, чтобы не прикоснуться к нему.

Лишь однажды я чуть не поддалась чувствам, в Рождество. Свадьба была назначена на 24 февраля, за три дня до моего семнадцатилетия. Папа решил, что мы должны дождаться, пока мне не исполнится семнадцать, но согласился перенести дату на три дня раньше. Иначе она выпала бы на Великий пост, а во время поста жениться не полагается.

Мы с мамой, папой и сестрами шли в нашу приходскую церковь на Петушиную мессу[34]. Меня сопровождал Педро, и мы с ним отстали от остальных, тихонько переговариваясь. Он высказывал мне свои простенькие признания, а я дразнила его, заставляя повторять их снова и снова. Ты не так уж сильно любишь меня, – торжественно заявляла я, – потому что просто говоришь, что любишь. По словам Минервы, те, кто по-настоящему влюблен, говорят со своим возлюбленным на языке поэзии. Он остановился и взял меня за плечи. Была безлунная ночь, и в темноте я почти не видела его лица.

– Ты не найдешь в Педро Гонсалесе изысканного джентльмена, который говорит стихами, – сказал он довольно сурово. – Но ты найдешь мужчину, который обожает тебя не меньше, чем богатую землю, на которой мы стоим.

Он нагнулся, зачерпнул пригоршню земли и насыпал ее в мою ладонь. А потом начал осыпать меня поцелуями: мое лицо, мою шею, мою грудь. Я должна, должна была его остановить! Это было неправильно, только не в эту ночь, когда падре Игнасио, пока мы спешили по тропинке в церковь, укладывал фарфорового младенца в ясли, а Слово было еще едва изреченным.

* * *

Если судить по тому, как я выпала из обычной жизни, могло показаться, что я только и делала, что предавалась внутренним дрязгам между плотью и духом. Но это было не так! Спросите любого из наших знакомых, кто из сестер Мирабаль был самой простой в общении, дружелюбной и открытой, и они вам ответят: Патрия Мерседес. В день моей свадьбы пожелать мне счастья явились буквально все жители Охо-де-Агуа. За пятнадцать минут до отъезда я разрыдалась, уже скучая по своей деревне.

Жить в Сан-Хосе-де-Конуко, вдали от семьи, поначалу было тяжело, но потом я привыкла. В полуденное время Педро приходил с поля, умирая от голода, я кормила его обедом. Потом начиналась сиеста, и другой его голод тоже нужно было утолить. Дни постепенно заполнились делами, потом родился Нельсон, через два года Норис, и вскоре у меня в третий раз появился живот, который становился все больше и больше с каждым днем. В этих местах говорят, что у каждого животика свои пристрастия и отвращения. Что ж, с первыми двумя у меня особых сложностей не было, только хотелось иногда съесть чего-нибудь особенного, но третий живот только и делал, что заставлял меня беспокоиться о моей сестре Минерве.

Ее выступления против властей несли в себе явную угрозу. Даже на публике она бросала колкости в адрес нашего президента – и в адрес церкви за его поддержку. Однажды продавец, который уговаривал папу приобрести машину, пригнал к нам дорогой «Бьюик». Расхваливая его многочисленные достоинства, он не преминул заметить, что это любимая машина Хозяина. Минерва тут же сказала папе: «Еще одна причина не покупать ее». После этого случая вся семья какое-то время жила в страхе.

Я никак не могла взять в толк, почему Минерва так сильно накручивает себя. Хозяин, конечно, не был святым, все это знали, но по сравнению с bandidos[35], которые сидели в Национальном дворце раньше, этот хотя бы строил церкви и школы и погашал наш государственный долг. Каждую неделю он появлялся на фотографиях в газетах рядом с монсеньором Питтини[36], где они наблюдали за каким-нибудь добрым делом. Но когда дело касалось Хозяина, взывать к рассудку самого воплощения рассудка оказывалось бесполезным.

Тогда я решила зайти с другой стороны.

– Ты права, политика – это грязное дело. Вот потому-то нам, женщинам, и не стоит в нее лезть.

Минерва выслушала мою тираду с таким видом, будто только и ждала, когда я закончу.

– Я не согласна с тобой, Патрия, – сказала она, а потом со свойственной ей основательностью прочитала мне целую лекцию о том, что женщинам пора перестать мыслить как в мрачном Средневековье.

Дошло до того, что она однажды все утро отказывалась идти в церковь, пока мама не закатила скандал. Минерва заявила, что лучше чувствует связь с Богом, читая своего Руссо, чем слушая, как падре Игнасио на мессе распевает никейский Символ веры.

– Он как будто полощет горло словами, – пошутила она.

– Меня беспокоит, что ты теряешь веру, – сказала я ей однажды. – Это же наша величайшая драгоценность, и ты это знаешь. Без нее мы ничто.

– Тебе следует больше беспокоиться не обо мне, а о своей любимой церкви. Даже падре Игнасио признает, что некоторые священники работают на двойной зарплате.

– Ай, Минерва, – это было все, что я смогла ответить. Я погладила ноющий живот. Много дней подряд я ощущала внутри лишь тяжесть. И, признаюсь, разговоры Минервы начали влиять на меня. Я стала замечать, какой безжизненный голос у падре Игнасио, какой монотонной скукой веет от проповеди и причастия, какой сухой бумажный вкус у хостии. Моя вера начинала меняться, и меня это пугало.

– Приляг, – мягко сказала Минерва, заметив следы усталости на моем лице. – Дай мне досчитать твои волосы.

Едва я оказалась в ее объятиях, слезы хлынули из моих глаз, я почувствовала, как отошли воды, и моя величайшая драгоценность выскользнула из меня, и я поняла, что произвожу на свет нечто мертвое, что я долгое время носила внутри.

* * *

Потеряв ребенка, я начала ощущать странную пустоту. Я будто бы превратилась в дом с вывеской на фасаде «Se Vende» – «Продается». В любой момент меня могла захватить любая случайная мысль.

Однажды я проснулась посреди ночи в панике, уверенная, что какой-то brujo[37] наложил на меня заклятье и от этого младенец умер. Как такое могло прийти в голову Патрии Мерседес, которая всегда избегала вульгарных суеверий?

Я снова уснула, и мне приснилось, что вернулись гринго и снова сожгли наш дом – не бабушкин, а наш дом с Педро. Мои дети, все трое, горели в пламени. Я вскочила с кровати с криком: «Пожар! Пожар!»

Меня постоянно мучил вопрос, была ли потеря ребенка наказанием за то, что я отвернулась от своего духовного призвания? Я вновь и вновь разматывала клубок своей жизни до этого момента, запутывая нитки пальцами, завязывая их узлами.

На время мы переехали к маме, чтобы я могла восстановить силы. Она постоянно пыталась утешить меня.

– Бедный ребеночек, кто знает, от чего его уберегли!

– На все воля Божья, – соглашалась я, но слова звучали пустым звуком.

Только Минерва все понимала. Однажды мы вместе лежали в гамаке, подвешенном прямо в галерее. Она заметила, что я уставилась на нашу картину с изображением Доброго Пастыря среди ягнят. Рядом с ней висел обязательный портрет Хозяина, отретушированный, чтобы он выглядел лучше, чем был на самом деле.

– Вот это парочка, да? – заметила она.

В этот момент я ощутила всю ее ненависть. Моя семья лично не пострадала от Трухильо – и точно так же до младшего ребенка Иисус ничего у меня не отнимал. Но другие понесли огромные потери. К примеру, в семье Перосо не осталось ни одного мужчины. А Мартинес Рейна с женой, убитые прямо в постели, а тысячи гаитян, зверски перебитые на границе, отчего, говорят, вода в реке все еще красная… Ay, Dios santo![38]

Я слышала, но не верила. Прячась в том самом уютном закутке в своем сердце, я лелеяла живущую там драгоценность, не обращая внимания на их крики отчаяния. Как мог наш любящий всемогущий Отец позволить нам так страдать? Я с вызовом посмотрела на картины. И увидела, как два лица слились воедино!

* * *

Мы с детьми вернулись домой в начале августа, я снова целиком погрузилась в дела по хозяйству, прикрывая довольным лицом страдающее сердце – заслоняя солнце пальцем, как говорят в здешних местах. Но мало-помалу все же начала возвращаться к жизни. Что помогло мне вернуться? Нет, это точно был не Бог, no señor[39]. Это был Педро. Он горевал так тихо, по-звериному. Чтобы спасти его от горя, я забыла о своем собственном.

Каждую ночь он сосал у меня молоко, будто был моим потерянным ребенком, а потом я позволяла ему делать то, что никогда не позволила бы раньше. «Иди ко мне, mi amor[40]», – шептала я, ведя его в темную спальню, когда он поздно возвращался с полей. Потом я седлала его и скакала на нем жестко и быстро – до тех пор, пока не оказывалась где-то далеко от своего ноющего сердца.

Но его горе не кончалось. Он никогда об этом не говорил, но я все видела. Однажды ночью, через несколько недель после похорон младенца, я услышала, как он тихонько вылезает из нашей кровати. Сердце у меня упало. Неужели он искал утешения в одной из соломенных хижин, раскиданных вокруг нашего ранчо? Я хотела познать всю глубину своих потерь, так что я ничего не сказала и пошла за ним следом.

Была одна из тех бездонных ясных ночей августа, когда луна светит особым теплым светом, возвещая о скором сборе урожая. Педро вышел из сарая с лопатой и небольшим ящиком. Он ступал осторожно, оглядываясь вокруг. Наконец он выбрал укромное место и начал копать могилку.

Теперь я поняла, насколько мрачным и диким было его горе. Мне следовало быть мягче, увещевая его вернуться к жизни. Я спряталась за большим хлопковым деревом, прикусив кулак и прислушиваясь, как земля ударяется о ящик.

На следующий день, когда он ушел в поля юкки, я долго искала, но так и не смогла снова найти это место. Ay, Dios[41], я так волновалась, что он забрал нашего бедняжку из освященной земли. Невинный ребеночек, он застрял бы в чистилище навечно! Но прежде чем заставлять Педро выкопать его обратно, я решила проверить свою догадку.

Тогда я пошла на кладбище и попросила пару campesinos[42] мне помочь под предлогом, что я забыла положить в гроб медальон Девы Марии. Они углубились в землю на пару метров, и их лопаты уперлись в небольшой ящичек.

– Откройте его, – попросила я.

– Давайте мы сами положим медальон, донья Патрия, – предложили они, не горя желанием вскрывать крышку гроба. – Вам не стоит на это смотреть.

– Я хочу увидеть, – сказала я.

Мне нужно было отказаться, я не должна была увидеть то, что увидела. Мой ребенок – бесформенная масса, кишащая муравьями! Мое дитя – разлагающееся, как животное! Я упала на колени, сраженная жутким зловонием.

– Закройте, – взмолилась я, увидев все что нужно.

– А медальон, донья Патрия? – напомнили они.

Подумав, что это не принесет ему никакой пользы, я все же бросила медальон в гроб. Потом смиренно склонила голову: можно было подумать, что я молюсь. Я перечислила имена своих сестер и детей, назвала мужа, маму и папу. В тот самый момент я и решила спасти всех, кого люблю.

Вот так и вышло, что Патрия Мерседес Мирабаль де Гонсалес, известная на весь Сан-Хосе-де-Конуко и Охо-де-Агуа как образцовая католическая жена и мать, обвела всех вокруг пальца! Потеряв веру, я продолжала искусно притворяться еще долгое время.

* * *

Идея отправиться в паломническую поездку в Игуэй принадлежала не мне. Это был бредовый план мамы. В этом городе когда-то случилось пришествие Девы Марии. Однажды ранним утром она явилась одному старому campesino[43], который шел в Игуэй с ослом, груженным чесноком. Потом одна девочка видела, как Дева Мария качается в ведре, подвешенном для красоты над высохшим колодцем, в том месте, где она уже являлась когда-то, в семнадцатом веке. Это видение было слишком похоже на фантазию, чтобы архиепископ признал его подлинным, и тем не менее даже Хозяин заявил, что вторжение из Кайо-Конфитес[44] провалилось благодаря нашей святой покровительнице.

– Ну если она ему помогает… – недовольно отреагировала на это Минерва.

Мама одарила ее красноречивым взглядом, который для нас взрослых у нее был тем же самым, что шлепок по попе, когда мы были детьми, и напомнила:

– Женщины нашей семьи нуждаются в помощи Девы Марии.

Конечно, она была права. Мое публичное горе по потерянному ребенку было известно всем, но о моем личном горе – потерянной вере – не знал никто. Еще была Минерва со своим беспокойным умом и непокорным духом. «Успокой ее мятежную душу», – молилась мама. У Мате усилилась астма, и мама перевела ее в школу поближе, в Сан-Франсиско. Только у Деде все было хорошо, но ей предстояло принять важное решение и тоже не помешала бы помощь Богоматери.

Итак, мы планировали отправиться в поездку все впятером. Я решила не брать с собой детей, чтобы целиком сосредоточиться на паломничестве.

– Вы точно отправляетесь в паломничество? – дразнил нас Педро. Он снова был всем доволен, его руки с новой силой обнимали меня, а на лице играло оживление. – Пять таких симпатичных девушек собрались в гости к Пресвятой Деве, ни за что не поверю!

Все сестры посмотрели на меня, ожидая, что я упрекну мужа за святотатство. Но былую строгость по поводу всего святого я утратила. Бог, который сыграл с нами самую главную шутку, вполне может вынести пару насмешек.

Я кокетливо закатила глаза и сказала:

– Ay, sí[45], эти петушки из Игуэя!

По лицу Педро пробежала тень. Он не был ревнив. Скажу прямо: он был человеком без особой фантазии, так что не сильно поддавался подозрениям и тревогам. Но если он видел или слышал то, что ему не нравилось, даже если сам раньше говорил или делал нечто подобное, то его лицо заливалось краской, а ноздри раздувались, как у ретивого жеребца.

– Да пусть кукарекают сколько душе угодно, – продолжала я, – у меня есть свой симпатичный петушок в Сан-Хосе-де-Конуко. И двое милых цыпляток, – добавила я. В ответ на мою игривую интонацию подняли головы Нельсон и Норис.

* * *

Мы выехали на нашей новой машине, подержанном «Форде». Папа утверждал, что купил ее для магазина. Но все мы знали, кому она предназначалась на самом деле: единственному человеку в семье, который умел водить, кроме него самого. Он надеялся, что этот утешительный приз позволит Минерве благополучно осесть в Охо-де-Агуа. Но она каждый день проводила в разъездах – то в Сантьяго, то в Сан-Франсиско, то в Моке – по торговым делам, как она говорила. Деде, которая оставалась одна, чтобы следить за магазином, жаловалась, что доставляется товаров больше, чем продается.

Мария Тереса приехала из школы домой на длинные праздничные выходные в честь дня рождения Хозяина, так что получилось удачно, что она смогла отправиться с нами. Мы шутили обо всех торжественных маршах и скучных речах, от которых были избавлены, уехав в паломничество. В машине мы говорили открыто, поскольку подслушать нас никто не мог.

– Бедный папа, – сказала Мария Тереса. – Ему придется все делать самому.

– Я уверена, у вашего папы все будет в порядке, – сказала мама резким тоном.

Мы все посмотрели на нее с удивлением. И я снова задумалась, зачем маме вообще понадобилась эта история с паломничеством. Всю жизнь она ненавидела даже однодневные поездки куда-то поблизости. Чтобы она была готова оказаться так далеко от дома, ее должно было волновать что-то очень серьезное.

Мы довольно долго добирались до Игуэя, поскольку сначала попали в пробку из тех, кто ехал в столицу на праздники, а потом нам пришлось ехать на восток по очень плохой дороге, пересекая плоскую равнину, высушенную солнцем. Я не могла упомнить, когда в последний раз сидела на одном месте пять часов подряд. Но время пролетело быстро. Мы пели песни, шутили, вспоминали одну историю за другой.

В какой-то момент Минерва предложила просто забраться в горы, как когда-то делали gavilleros[46]. Мы слышали немало историй о бандах campesinos[47], которые прятались среди холмов и нападали на американских захватчиков. Когда в стране появились гринго, мама была совсем молодой девушкой, ей едва исполнилось восемнадцать.

– Мама, ты симпатизировала gavilleros? – спросила Минерва, рассеянно глядя в зеркало заднего вида и чуть не столкнувшись из-за этого с гужевой повозкой, ехавшей слишком медленно. Мы все вскрикнули в один голос.

– Да между нами еще целый километр был, – начала оправдываться Минерва.

– С каких это пор три метра стали километром? – огрызнулась Деде. У нее было врожденное чутье к точным цифрам, даже в самой экстренной ситуации.

Перебранку, которая готова была вспыхнуть между ними, пресекла мама.

– Конечно, я симпатизировала нашим патриотам. Но что мы могли сделать против гринго? Они убивали всех, кто стоял у них на пути. Они сожгли наш дом и позже заявили, что это ошибка. Гринго не собирались ни перед кем держать ответ, хоть и находились в чужой стране.

– Так же, как теперь делаем мы, доминиканцы? – с сарказмом в голосе спросила Минерва.

Мама помолчала, но было понятно, что ей есть что сказать. Наконец она проговорила:

– Ты права, они все мерзавцы – что доминиканцы, что гринго, все до одного.

– Не все, – вмешалась я. В конце концов, мне нужно было защитить мужа.

Мария Тереса поддержала меня:

– Папа точно не мерзавец.

Мама некоторое время смотрела в окно, на ее лице отразилась внутренняя борьба. Потом она тихо произнесла:

– И ваш папа тоже.

Мы запротестовали, но мама больше не пошевелилась, не собираясь ни взять свои слова назад, ни объяснить то, что она сказала.

В тот момент мне стало понятно, зачем ей понадобилось отправиться в паломничество.

* * *

Город был переполнен рьяными паломниками, и, хотя мы объехали все приличные пансионы, нам не удалось найти ни одной свободной комнаты. Наконец мы добрались до дома дальних родственников, которые отругали нас за то, что мы сразу не приехали к ним. К тому времени уже стемнело, но, пока мы ужинали тем, что на скорую руку собрали нам хозяева, в окна светили огни часовни, где паломники устроили всенощное бдение. Мое тело сотрясала дрожь волнения, будто мне предстояло встретиться с давним отдалившимся другом, с которым я страстно желала примириться.

Позже, лежа в постели с мамой, я читала вместе с ней молитву Розария Пресвятой Деве на сон грядущий. Ее голос в темноте был полон мольбы. На первой из Скорбных Тайн она произнесла имя папы, будто призывала его к ответу, а не молилась за него.

– Мам, что у вас произошло? – прошептала я, когда мы закончили молитву.

Она промолчала.

– Другая женщина? – предположила я. Она вздохнула и проговорила:

– Ay, Virgencita[48], зачем ты оставила меня?

Я закрыла глаза и почувствовала, что к ее вопросу добавился мой.

«Действительно, зачем?» – подумала я. А вслух сказала:

– Я с тобой, мама.

Другого утешения у меня для нее не было.

* * *

На следующее утро мы проснулись ни свет ни заря и отправились в часовню, сказав хозяевам, что постимся, чтобы больше их не беспокоить.

– Ну вот, наше паломничество началось с вранья, – усмехнулась Минерва. Мы завтракали в закусочной булочками пан-де-агуа[49] с шариками сыра, которыми славился Игуэй, и наблюдали за паломниками через открытую дверь. Даже в столь ранний час улицы были запружены ими.

На площади напротив небольшой часовни тоже яблоку негде было упасть. Мы заняли очередь и стали медленно продвигаться мимо попрошаек, которые трясли жестяными чашками или размахивали грубыми костылями и палками. Внутри маленькая душная часовня была освещена сотнями церковных свечей. Как когда-то в детстве, у меня закружилась голова. Краем накидки я вытерла пот с лица и пошла дальше вслед за Марией Тересой и Минервой, а мама и Деде продвигались следом за мной.

Люди в очереди медленно шли по центральному проходу к алтарю, а затем вверх по лестнице к пятачку перед изображением Девы Марии. Нам с Марией Тересой и Минервой удалось протиснуться на площадку. Я заглянула в запертый стеклянный ящик, сплошь усеянный отпечатками пальцев паломников.

Сначала я увидела только серебряную раму, усыпанную изумрудами, агатами и жемчужинами. Все это выглядело безвкусно и фальшиво. Потом я увидела милую бледную девушку, склоненную над корытом, где, утопая в соломе, лежал крошечный младенец. За спиной у нее стоял мужчина в красном одеянии, руки у него были сложены на груди. Если бы над ними не было нимбов, их можно было бы принять за молодую пару из окрестностей Констансы, где, по слухам, живут campesinos[50] с очень белой кожей.

– Радуйся, Мария, – завела молитву Мария Тереса, – благодати полная…

Я обернулась и увидела уходящие вдаль скамьи с сотнями усталых, обращенных к небу лиц. И вдруг у меня возникло ощущение, будто я всю жизнь смотрела не в ту сторону. Моя вера всколыхнулась. Она лягалась и кувыркалась у меня в животе, возвращаясь к жизни. Я повернулась обратно и приложила руку к заляпанному стеклу.

– Благодатная Мария, Господь с Тобой, – вступила я.

Я уставилась на ее бледное миловидное лицо и с вызовом обратилась к ней. Вот она я, Пресвятая Дева. А ты где?

И тут сквозь покашливания, всхлипы и шепоты толпы до меня донесся ее ответ. Здесь, Патрия Мерседес. Я здесь, я везде, я вокруг тебя. Я сполна явилась тебе.

II

1948–1959 годы

Глава 5

Деде

1994 год

и

1948 год

За спиной у интервьюерши Деде замечает, что новая помощница выбрасывает очистки фруктов из-под кухонного навеса. Она уже не раз просила ее так не делать.

– Для этого у нас есть мусорные корзины, – снова и снова терпеливо объясняет Деде. Но каждый раз молодая работница разглядывает корзину, на которую указывает Деде, будто это незнакомый предмет, чье назначение ей неизвестно.

– Понимаешь? – вопрошает Деде.

– Sí, señora[51]. – Девушка улыбается во весь рот, будто сделала что-то как полагается. Деде в ее возрасте сложно привыкать к новым людям в доме. Но Тоно нужна в музее, чтобы водить по нему целые автобусы туристов и отвечать на телефонные звонки. Тоно всю жизнь работала у них. Так же, как и Фела, пока у нее не помутился рассудок из-за гибели сестер.

Представьте себе, она стала одержима духами девочек! Чтобы поговорить с сестрами Мирабаль «через» эту иссиня-черную сивиллу, люди приезжали даже из таких далеких мест, как Бараона. Патрии начали приписывать исцеления; Мария Тереса давала прекрасные советы по поводу любовных невзгод; что касается Минервы, то она прямо-таки соперничала с Пресвятой Девой по части всяческих чудес. Какой позор на ее собственном заднем дворе! Как будто она, Деде, сама одобряла это паломничество – а ей даже не было о нем известно! Но однажды ее посетил епископ. Так она и узнала.

Была пятница, выходной Фелы. Как только епископ уехал, Деде направилась прямиком в сарай за домом. Она провернула маленький фокус – подтолкнула дверь особым образом, чтобы отпереть ее без ключа, и – ¡Dios mío![52] От того, что она увидела, у нее перехватило дыхание. Фела соорудила целый алтарь с фотографиями девочек, вырезанными из плакатов, наводнявших улицы всей страны каждый ноябрь. Перед алтарем стоял стол со свечами, обязательной сигарой и бутылкой рома. Но самой жуткой была фотография Трухильо, которая когда-то висела на стене в комнате Деде и Хаймито. Деде была уверена, что давно уже выбросила этот портрет. Какого черта он здесь делал, если Фела, как она, по рассказам епископа, утверждала, работала только с добрыми духами?

Деде снова подтолкнула дверь и защелкнула старый замок. Голова у нее кружилась. Когда Фела вернулась, Деде предложила ей два варианта: либо прекратить весь этот бред и навести порядок в сарае, либо… Она не смогла заставить себя проговорить второй вариант сгорбленной седовласой женщине, которая столько страха натерпелась с их семьей. Но ей не пришлось этого делать. На следующее утро сарай был пуст. Фела перенесла свое заведение дальше по дороге, туда, где дела у нее, вероятно, могли пойти еще лучше – в заброшенную лавку на автобусной остановке по пути в Сальседо.

Мину пришла в ярость, узнав, как Деде поступила с Фелой. Да, она именно так и сказала:

– Как ты могла так поступить с ней, мама Деде?

– Это крайнее неуважение к памяти твоей матери. Она была католичкой, Мину, настоящей католичкой!

Мину не желала ничего слышать. Деде уже успела рассказать ей о том, как ее мать рассорилась с церковью. Иногда Деде беспокоится, что слишком многое не утаила от детей. Но она хочет, чтобы они знали, какими живыми и противоречивыми были их матери. А какими те были героинями, они сполна узнают от других.

Теперь, когда Мину приезжает навестить тетю, она всегда сначала заезжает к Феле. Деде вся покрывается мурашками, когда Мину говорит:

– Сегодня у Фелы я разговаривала с мамой, и она сказала…

Деде неодобрительно качает головой, но всегда терпеливо выслушивает все, что наговорила пожилая женщина.

Самый странный случай был, когда Мину приехала от Фелы и начала задавать вопросы о Вирхилио Моралесе.

– Мама говорит, он все еще жив. Ты знаешь, где он, мама Деде?

– А мать тебе не сказала? – язвительно спросила Деде. – Разве духам не известно местопребывание всех людей?

– Ты чем-то расстроена, мама Деде? – спросила Мину.

– Ты прекрасно знаешь, что я не верю во все эти сказки про духов. И я считаю вопиющим безобразием, что ты, дочь…

Глаза Мину вспыхнули гневом, и перед Деде снова предстала сама Минерва во плоти.

– Я сама по себе. Я устала быть дочерью легенды.

Лицо ее сестры тут же рассеялось, будто вода стекла по скату крыши. Деде протянула руки к своей любимой племяннице-дочке. Темные от туши слезы текли по щекам Мину. Да ей самой, Деде, прекрасно известно это чувство – быть заложницей прошлого.

– Прости меня, – прошептала она. – Конечно, у тебя есть полное право быть самой собой.

Тогда Деде призналась, что действительно знает, где живет Лио Моралес. В последний раз, когда она была в столице, кто-то из знакомых указал ей на его дом. Комфортабельное бунгало находилось всего в нескольких кварталах от того места, где когда-то стоял огромный, похожий на свадебный торт дворец диктатора, который давно уже сожгла толпа.

– Так какое сообщение ты хотела бы ему передать? – спросила Деде как можно более буднично.

– Сообщение? – подняла удивленные глаза Мину. – Я просто хотела поприветствовать его и сказать, что мама много о нем думала.

– Я тоже, – сказала Деде, а потом добавила: – Скажи ему, что я тоже передаю привет.

* * *

– Так когда у вас начались неприятности? – голос интервьюерши переносит Деде в настоящее. Деде снова с тревогой отмечает, что дамочка словно прочитала ее мысли.

– Какие неприятности? – переспрашивает она с некоторой резкостью в голосе. Какие бы чувства она ни испытывала к Лио, они никогда не доставляли никому никаких неприятностей, даже ей самой. Об этом она позаботилась.

– Я имею в виду неприятности с режимом. Когда они начались? – Женщина говорила мягко, будто заранее просила прощения за то, что лезет не в свое дело.

– У меня мысли путаются, – извиняется Деде. Она чувствует себя плохо, когда не может исполнить то, что считает своей обязанностью. Быть хранительницей прекрасного и ужасного прошлого. Это невозможная задача, невозможная! В конце концов, ей одной выпало управлять ужасным и прекрасным настоящим.

– Если вы устали, мы можем прерваться, – предлагает женщина.

Деде отклоняет предложение:

– Я просто унеслась мыслями в те дни. Знаете, все говорят, что наши неприятно сти начались со стычки Минервы с Трухильо на балу в честь Дня открытия Америки. Но дело в том, что Минерва накликала на нас неприятности раньше, за два или три года до этого. У нас был друг, довольно радикальный молодой человек. Вы наверняка слышали о нем, его звали Вирхилио Моралес.

Дамочка щурится, будто пытаясь разглядеть человека на большом удалении.

– Нет, не думаю, чтобы когда-либо читала о нем.

– Его столько раз выгоняли из страны, что учебники истории за ним не поспевали! В сорок седьмом он на пару лет вернулся из изгнания. Трухильо тогда объявил, что у нас будет свободная страна – прямо как у гринго, которых он пытался задобрить. Мы все знали, что это просто спектакль, но Лио – так мы его называли – вероятно, на какое-то время увлекся этой идеей. Как бы там ни было, у него в здешних местах жила семья, так что в течение этих двух лет мы с ним постоянно общались, прежде чем ему пришлось снова покинуть страну.

– Так он был близким другом Минервы?

Сердце у Деде начинает биться чаще.

– Он был и моим близким другом, и моих сестер тоже!

Ну вот, она это сказала… Так почему ей не стало от этого легче? Бороться с мертвой сестрой из-за кавалера, кто бы мог подумать!

– Но почему эта дружба положила начало неприятностям? – женщина с любопытством склоняет голову.

– Потому что Лио показал нам реальную возможность борьбы с режимом. Я думаю, встретив его, Минерва изменилась навсегда.

«Да и я тоже», – добавляет Деде про себя. Да, спустя много лет после того, как она в последний раз видела Лио, она чувствовала глубокий след, который он оставил в ее голове и сердце. Каждый раз, сталкиваясь с какой-нибудь безумной выходкой режима, она чувствовала на себе его грустный спокойный взгляд, обвиняющий ее в том, что она сдалась.

– Как пишется его имя? – Интервьюерша достала небольшой блокнот и рисует невидимые круги, пытаясь возродить к жизни непишущую ручку. – Я поищу информацию о нем.

– Я расскажу вам о нем все, что вспомню, – предлагает Деде, мечтательно разглаживая подол юбки. Она делает глубокий вдох, точно так же, как, по словам Мину, делает Фела, перед тем как сестры вселяются в ее тело, используя ее старушечий голос, чтобы раздавать свои поручения.

* * *

Она вспоминает жаркий влажный день в начале того года, когда она вышла замуж. Они с Минервой в магазине составляют опись товаров. Минерва стоит на табурете, пересчитывая банки, то и дело исправляясь и добавляя «примерно», когда Деде повторяет число, прежде чем внести его в опись. Обычно Деде не выносит такой небрежности. Но сегодня ей не терпится поскорее закончить, чтобы они могли закрыть магазин и поехать к дяде Пепе, где по вечерам собирались поиграть в волейбол молодые люди.

Там будет ее кузен Хаймито. Они знают друг друга всю жизнь, матери сводили и дразнили их с тех самых пор, когда во время семейных сборищ их еще младенцами сажали в один манеж. Но за последние несколько недель что-то начало меняться. Все, что когда-то раздражало Деде в ее избалованном болтливом кузене, теперь, похоже, наоборот, заставляло ее сердце биться чаще. Раньше дурацкие намеки их с Хаймито матерей она считала назойливым вмешательством взрослых в то, что их не касается, теперь казалось, что они просто предсказывали судьбу. Если она выйдет за Хаймито, то продолжит жить той жизнью, которой всегда была вполне довольна.

Минерва, похоже, устала выкрикивать числа и не получать никакого ответа. Она стоит прямо перед Деде и размахивает руками.

– Ку-ку!

Деде смеется над тем, что сестра застукала ее в мечтах. Это так на нее не похоже. Обычно голова в облаках как раз у Минервы.

– Я просто подумала… – она пытается что-то придумать. Но быстро сообразить, что соврать, у нее плохо получается. Это у Минервы сказки всегда на кончике языка.

– Да знаю я, – говорит Минерва. – Ты подумала о теории относительности Эйнштейна. – Иногда она очень смешно шутит. – Хочешь на сегодня покончить с этим? – Выражение надежды на лице выдает ее собственные желания.

Деде напоминает и себе, и сестре:

– Мы должны были это сделать еще неделю назад!

– Это так глупо, – Минерва изображает, как они считают. – Четыре капли dulce de leche[53]; раз-два, это к ним маршируют семь муравьев… – Вдруг ее голос меняется: – У нас гости!

В дверях стоит Марио, один из их поставщиков, позади него – высокий бледный молодой человек в очках в толстой металлической оправе. На вид врач или ученый.

– Мы закрыты, – объявляет Деде на случай, если Марио приехал по делу. – Папа ушел в дом.

Но Минерва приглашает их войти:

– Заходите и спасите нас, пожалуйста!

– А что случилось? – спрашивает Марио со смехом, заходя в магазин. – Слишком много работы?

– Да, и самой унылой из всех возможных, – игриво отвечает Минерва.

– Но ее все равно нужно сделать! Опись остатков на начало нового года теперь превратилась в незаконченное дело старого года, – говоря это, Деде злится на себя еще больше за то, что не закончила работу вовремя.

– Может, мы могли бы помочь? – молодой ученый подходит к прилавку и рассматривает полки за спиной Деде.

– Это мой кузен, – поясняет Марио. – Он только что приехал из столицы, чтобы спасать из беды прекрасных девушек.

– Вы из университета? – вступает Минерва. И когда молодой человек кивает, Марио продолжает хвастаться своим кузеном. Вирхилио Моралес недавно вернулся из Венесуэлы, где получил степень по медицине. А сейчас преподает на медицинском факультете. Каждые выходные он навещает семейный дом в Лисее.

– Вирхилио – какое серьезное имя, – говорит Деде и заливается румянцем. Она не привыкла так привлекать к себе внимание.

Серьезный взгляд молодого человека улетучивается.

– Поэтому все зовут меня Лио.

– Тебя зовут Лио, потому что ты вечно влипаешь в какие-то передряги[54], – напоминает Марио кузену, тот добродушно смеется.

– Вирхилио Моралес… – Минерва размышляет вслух. – Ваше имя звучит знакомо. Вы не встречали Эльсу Санчес и Синиту Перосо? Они сейчас учатся в университете.

– Конечно! – улыбается он, проявляя особый интерес к Минерве. Вскоре они уже увлеченно беседуют. Деде удивляется: как это произошло? Ведь молодой человек направлялся прямо к ней, предлагая помощь.

– Как дела, Деде? – Марио доверительно склоняется над прилавком. Он пытался ухаживать за ней несколько месяцев назад, пока Деде не развеяла его надежды.

Марио не тот, кто ей нужен. Ну что поделать, он не Хаймито. Но и этот молодой врач тоже не Хаймито.

– Как бы мне хотелось уже покончить с этим, – вздыхает Деде, надевая колпачок на ручку и закрывая книгу. Марио извиняется за то, что они отвлекли девушек от работы. Деде успокаивает его, говоря, что работа и так продвигалась медленно еще до прихода посетителей.

– Может, это из-за жары, – говорит Марио, обмахиваясь панамой.

– Что скажете, может, нам всем пойти искупаться в лагуне? – предлагает Минерва. Молодые люди с готовностью соглашаются, но Деде напоминает Минерве:

– А как же волейбол? – Хаймито будет ждать ее. И если уж ей придется закончить вечер в компании Марио, к чему все без сомнения и идет, то она предпочла бы быть с мужчиной, за которого намеревалась выйти замуж. Только так, и никак иначе!

– Волейбол? Кто сказал волейбол? – переспрашивает молодой ученый. Приятно видеть улыбку на его бледном серьезном лице. Оказывается, он играет в волейбол за несколько университетских команд.

У Минервы возникает еще одна гениальная идея.

– Мы могли бы поиграть в волейбол, а потом, когда нам станет жарко и мы вспотеем, пойти освежиться в лагуне.

Деде поражается способности Минервы устраивать жизнь всех вокруг. А как она уверена, что папа им разрешит! Даже волейбольные вечера достаются им с большим трудом. Папа считает, что две сестры – не лучшее сопровождение друг для друга, особенно если обе хотят пойти в одно и то же место.

Дома, пока молодые люди идут поздороваться с мамой в галерею, Минерва спорит с отцом.

– Но папа, Марио – это человек, с которым ты работаешь, которому доверяешь. Мы собираемся к дяде Пепе, нашему родному дяде, поиграть в волейбол с нашими кузенами. Какое еще сопровождение тебе нужно?

Папа одевается перед зеркалом. В последнее время он стал выглядеть моложе, привлекательнее, серьезнее. Он вытягивает шею, глядя Минерве через плечо.

– А что за юноша там с Марио?

– Один из его кузенов, он здесь на выходные, – говорит Минерва слишком беспечно. Деде замечает, что Минерва предпочла не упоминать о том, что Лио связан с университетом.

И тут она наносит решающий удар:

– А ты не хочешь пойти с нами, папа?

Конечно, папа не пойдет. Каждый вечер он объезжает свои владения, слушая отчеты campesinos[55] о том, что сделано за день. Девочек он никогда с собой не берет – это мужские дела, всегда говорит он. Этим-то он и собирается заняться прямо сейчас.

– А вы чтоб были дома до темноты, – хмурится он.

Деде знает: если папа начинает говорить об их возвращении, значит он разрешил. Она переодевается – быстро, но недостаточно быстро для Минервы.

– Давай скорее, – поторапливает она, – пока папа не передумал!

Деде не уверена, все ли пуговицы застегнула, когда они уже бегут вниз по дорожке, ведущей к дому, туда, где их ждут молодые люди у своей машины.

Деде чувствует на себе взгляд нового знакомого. Она знает, что выглядит особенно хорошо в своей английской блузке в цветочек и белых босоножках на каблуке.

Лио удивленно улыбается.

– Вы что, собираетесь играть в волейбол в такой одежде? – Деде внезапно чувствует себя застигнутой в своем легкомыслии, как глупый котенок, запутавшийся в пряже. Конечно, она никогда не играет. Кроме Минервы, которая играет в брюках и теннисных туфлях наравне с парнями, все девушки сидят в галерее, подбадривая ребят.

– Я не играю, – говорит Деде чуть более робко, чем хотела, – я просто смотрю.

Истинность этих слов поражает Деде, когда она вспоминает, что отступила и смотрела, как молодой человек открыл заднюю дверцу машины для той, кто захочет сесть рядом с ним, и Минерва тут же проскользнула внутрь!

* * *

Деде вспоминает субботний вечер несколько недель спустя.

Хаймито и его команда «Сан-Франсиско Тайгерс» проигрывают «Охо-де-Агуа Вулвз». Во время перерыва он поднимается в галерею за холодным пивом.

– Hola, prima[56], – говорит он Деде, как будто они просто родственники. Она все еще делает вид, что не ловит каждое его слово, при этом проверяя, как выглядит, в каждой отражающей поверхности. Сейчас она до боли сжимает кулаки в карманах нового платья.

– Пойдем поиграем, кузина! – Он берет ее за руку и тянет за собой. – В конце концов, Минерва так долго играла на стороне Охо-де-Агуа! Нашей команде тоже помощь не помешает!

– Да от меня мало толку, – смущенно посмеивается Деде. По правде говоря, она всегда считала спорт, как и политику, чем-то сугубо мужским. Ее единственная слабость – она обожает кататься верхом на коне по кличке Брио. Минерва постоянно дразнит ее, что тот австрийский психиатр якобы доказал, что девушки, которым нравится ездить верхом, любят заниматься сексом. – Когда дело доходит до волейбола, я просто сама неуклюжесть.

– Да тебе и играть-то не придется, – любезничает он. – Просто стой по нашу сторону сетки да отвлекай этих волчар хорошеньким личиком!

Деде одаривает его своей знаменитой лучезарной улыбкой.

– Будь поласковее с «Тиграми», Деде. В конце концов, это мы разрешили «Волкам» нарушить правила. – Он показывает пальцем через плечо, туда, где Минерва и Лио погружены в увлеченную беседу в укромном уголке галереи.

Так оно и было. Хотя Лио не из Охо-де-Агуа, «Тигры» разрешили ему играть за более слабую команду. Деде полагает, что «Тиграм» хватило одного взгляда на бледного молодого человека в очках, чтобы решить, что он не составит им серьезной конкуренции. Но Лио Моралес оказался на удивление проворным. «Охо-де-Агуа Вулвз» начали отыгрываться против «Сан-Франсиско Тайгерс».

– Как же, научишься тут крутиться, – иронизирует Хаймито. – Чтоб сбегать от полиции и все такое. – Хаймито и его дружки прекрасно поняли, кто такой Вирхилио Моралес и что он опасен, в первый же вечер, когда тот заявился на волейбол, и в его присутствии разрывались между восхищением и осмотрительностью.

В конце концов Хаймито все-таки удается заманить Деде в игру.

– Девушки против парней, что скажешь? – выкрикивает он, вытаскивая новую бутылку пива. Привыкшая вести учет в семейном магазине, Деде уже записала в уме три больших пива на счет Хаймито.

Девушки хихикают, готовые поддаться искушению. Но ведь можно испачкать платье или подвернуть лодыжку на высоких каблуках!

– Так снимайте туфли! – призывает Хаймито, оглядывая стройные ноги Деде. – Да и все остальное, что вам мешает!

– Эй! – Ее лицо пылает от удовольствия. Нужно признать, она гордится своими ладными ножками.

И вот платки брошены на спинки стульев, полдюжины пар туфель сброшены в кучу под лестницей. Рукава платьев закатаны, хвостики затянуты, и, визжа от восторга, «Амазонки», как они себя окрестили, выходят на траву, скользкую от вечерней росы. Молодые люди свистят и улюлюкают, взбудораженные видом резвых девушек, которые занимают места на площадке, готовые играть в мяч. Цикады заводят свою трель, летучие мыши пикируют вверх-вниз, будто изображая на графике всеобщее возбуждение. Скоро совсем стемнеет, и за мячом будет сложно следить.

Когда они распределяют позиции, Деде замечает, что среди них нет Минервы. Теперь, когда им нужна ее помощь, главная зачинщица их бросила! Деде смотрит в сторону галереи, где два пустых стула друг напротив друга напоминают об исчезнувших собеседниках. Она раздумывает, не стоит ли разыскать Минерву, но тут чувствует на себе взгляд Хаймито. Он стоит далеко позади, почти слившись с темнотой, и готовится бить по мячу. Она слышит удар, а потом, вздрогнув от криков подруг, поднимает глаза и видит, как в ее поднятые руки падает сверкающая луна.

* * *

«И все-таки, это произошло случайно или нет?» – размышляет Деде, вновь и вновь возвращаясь к моменту, когда она отбила ту подачу. Мяч плавно пролетел у всех над головами, опустился в темные кусты, с треском ломая ветки. И тут неожиданно раздался крик ошарашенной парочки.

Подозревала ли она еще до этого, что Минерва с Лио прятались в кустах, и был ли ее пас простым способом вывести их на чистую воду? Но зачем, спрашивает она себя, зачем ей это понадобилось? Возвращаясь в то время, она чувствует, как ее сердце начинает биться быстрее.

Какая чушь… Сколько небылиц все-таки готова состряпать память, перемешивая факты, добавляя немного того, немного сего. Она могла бы с тем же успехом заняться частной практикой, как Фела, и притворяться, что девочки в нее вселяются и разговаривают с людьми. Уж лучше они, чем призрак самой себя в молодости, сочиняющий сказки о прошлом!

Потом была драка, это она точно помнит. Из кустов появился Лио с мячом в руках. Хаймито бросил грубое замечание, опьянев от трех с лишним бутылок пива и поддавшись общей нервозности от присутствия Лио. Дальше картинка искажается и размывается, но все же Деде помнит, как Лио бросил мяч в грудь Хаймито, чуть не вышибив из него дух. Как Хаймито упал прямо в руки приятелей по команде. Как девушки суетливо бежали к своим туфлям. Как дядя Пепе спускался по ступенькам, крича:

– Больше никакого волейбола!

Но прежде чем потасовщиков успели выпроводить, разногласия между ними достигли высшей точки. Хаймито назвал Лио возмутителем спокойствия, обвинив его в том, что тот участвовал в подготовке заговора, сбежал и попросил убежища в каком-то посольстве, оставив своих товарищей гнить в тюрьме.

– Ты же подвергаешь опасности всех нас! – обвинял его Хаймито.

– Если я и покинул свою страну, то только для того, чтобы продолжить борьбу. Нельзя допустить, чтобы Чапита[57] убил нас всех.

Потом наступила тишина, которая всегда следовала за любым компрометирующим упоминанием режима на публике. Никогда нельзя было быть уверенным, что кто-то из компании не донесет на тебя в полицию. Поговаривали даже, что в каждом большом доме есть слуга на двойной зарплате.

– Я сказал, на сегодня волейбол окончен. – Дядя Пепе переводил взгляд с одного юноши на другого. – Вы двое, будьте приличными людьми, пожмите друг другу руки. Ну же! – призвал он.

Хаймито протянул руку для примирения. Как ни странно, дружелюбный Лио не сразу ответил тем же. Деде до сих пор так и видит его долговязую фигуру, застывшую в напряженном молчании. Наконец он протянул руку и сказал:

– Нам пригодились бы такие мужчины, как ты, Хаймито.

Это был комплимент, который позволил этим двоим сосуществовать и даже сотрудничать в сердечных вопросах в предстоящие месяцы.

Вот и все. Не такое уж серьезное происшествие. Глупая стычка из-за дурацкого волейбола. Но что-то заставляет Деде вновь и вновь мысленно возвращаться в тот вечер, к той драке. И к дням и ночам, которые за ней последовали. Что-то заставляет ее снова и снова прокручивать эти моменты в голове. Она уже не уверена, что хочет знать, что же это такое.

* * *

Что бы мама ни говорила позже, поначалу она была без ума от Вирхилио Моралеса. Она подолгу просиживала в галерее, беседуя с молодым доктором – о визите Трюгве Ли из ООН, о демонстрациях в столице, о том, есть ли правительство в раю, и если да, то какое. Мама без конца слушала и говорила, что думала, – мама, которая всегда считала, что все эти Минервины разговорчики вредны и опасны. Когда Лио уходил, мама изрекала что-нибудь вроде: «Какой разносторонний молодой человек!»

Иногда Деде это порядком раздражало. В конце концов, ее кавалер тоже к ним частенько заходил. Но в адрес ее чудесного Хаймито мама не говорила ни слова. Ни о том, как прекрасно он выглядел в своей мексиканской гуаябере. Ни о том, какой смешной анекдот рассказал про пьяницу и кокос. Мама знала его с тех самых пор, когда у ее кузины появился небольшой животик. Что же ей было о нем говорить, кроме как: «Ох уж этот Хаймито!»?

Деде и Хаймито неприметно отлучались из дома и украдкой целовались в саду. Они играли в «Сколько мяса, мясник?»[58], Хаймито притворялся, что понарошку отпиливает Деде плечо, а сам норовил прикоснуться к ее нежной шее и голым рукам. Вскоре до них доносился из галереи резкий голос мамы, которая звала их домой. В один прекрасный день, когда после маминого крика они не появлялись долгое время («мясник» желал все «животное» целиком), мама наложила ограничение на визиты Хаймито: теперь он мог приходить в гости только по средам, субботам и воскресеньям.

Но кому было под силу ограничить Хаймито – единственного сына любящей матери, имевшего непререкаемый авторитет у пяти своих сестер? Он появлялся и по понедельникам, чтобы навестить дона Энрике, и по вторникам и четвергам, чтобы помочь с погрузкой или разгрузкой в магазине, и по пятницам, чтобы принести гостинцы от своей матери. Принимая кокосовый флан или мешок вишен с дерева, что росло у них на заднем дворе, мама неизменно вздыхала: «Ох уж этот Хаймито!»

Однажды в воскресенье Мате читала маме газету вслух. Для Деде не было секретом, что мама не умеет читать, хотя та настаивала, что у нее просто плохое зрение. Когда Деде читала маме новости, она осторожничала и пропускала то, что может ее расстроить. Но в тот день Мате зачитала ей все как есть: о том, что в университете состоялась демонстрация, которую провела группа молодых преподавателей – все они были членами коммунистической партии. Среди перечисленных был и Вирхилио Моралес. Мама мертвенно побледнела.

– Прочитай еще раз медленно, – скомандовала она.

Мате перечитала абзац, на этот раз понимая, что́ она читает.

– Но это же не наш Лио?

– Минерва! – выкрикнула мама. Держа в руке книгу, которую она читала, из спальни выглянула наша общая погибель.

– Сядь, юная леди, тебе придется кое-что нам объяснить.

Минерва красноречиво ответила, что мама и сама прекрасно знала идеи Лио и даже соглашалась с ними.

– Но я не знала, что это коммунистические идеи! – возразила мама.

В тот вечер, когда папа вернулся домой после своих мужских дел на плантации, мама отвела его в свою спальню и закрыла дверь. Из галереи, где Деде сидела с Хаймито, они услышали сердитый мамин голос. Деде удалось разобрать только отдельные фрагменты ее слов: «Ты слишком занят, бегая… позаботиться о собственной дочери…» Деде вопросительно посмотрела на Хаймито. Но тот отвел взгляд.

– Твоей матери не стоит ругать отца. Она с тем же успехом могла бы и меня обвинить за то, что я ничего не сказал.

– Ты знал? – спросила Деде.

– Ты о чем, Деде? – изумился он в ответ. – Ты же тоже прекрасно знала. Разве нет?

Деде только растерянно помотала головой. Она действительно не знала, что Лио коммунист, провокатор и что к нему же относятся прочие ужасные определения, которыми наделяла бунтовщиков пресса. Она еще не была лично знакома ни с одним врагом государства. Она предполагала, что эти люди – корыстные и безнравственные преступники из низших классов. Но Лио был образованным молодым человеком с возвышенными идеалами и сердцем, полным сострадания. И он – враг государства? Что ж, тогда и Минерва – враг государства. И если бы она, Деде, глубоко задумалась над тем, что правильно, а что нет, она тоже, без сомнения, стала бы врагом государства.

– Я не знала, – наконец произнесла она. На самом деле она имела в виду, что до этого момента не понимала, что они, как часто говорила Минерва, живут в полицейском государстве.

* * *

В жизни Деде появилась новая сложная задача. Она начала с особым интересом читать газеты, выискивая в них знаковые имена, которые упоминал Лио. Она оценивала прочитанное и размышляла над ним. «Как я могла все это пропустить?» – спрашивала она себя. Но потом появился еще один, более сложный вопрос: что мне делать теперь, когда я все это знаю?

Понемногу, по чуть-чуть, решила она. Прямо сейчас, к примеру, самым главным было обеспечить алиби для Минервы. Потому что, узнав, кто такой Лио на самом деле, мама запретила Минерве приводить его в дом. Их ухаживания, или дружба, или что бы там ни было, ушли в подполье. Каждый раз, когда Хаймито приглашал Деде погулять, Минерва шла с ними как сопровождающая, и по пути они заходили за Лио.

И после каждой такой вылазки Деде проскальзывала в спальню Минервы, которую та делила с Мате, когда младшая сестренка приезжала домой из школы. Деде ложилась на кровать Мате и говорила, говорила, пытаясь унять возбуждение вечера.

– Ты что, попугая съела? – бормотала из кровати Минерва сонным голосом. У этой сестрицы были железные нервы. Деде подробно излагала свои планы на будущее: как она выйдет замуж за Хаймито, какая у них будет свадебная церемония, какой домик они купят, сколько у них будет детей, – пока Минерва не поднимала ее на смех.

– Да не планируй ты так подробно. Не товар же на полках расставляешь! Пусть жизнь немного тебя удивит.

– Тогда ты расскажи про вас с Лио.

– Ай, Деде, я спать хочу. Да и рассказывать-то нечего.

Это озадачивало Деде. Минерва утверждала, что не влюблена в Лио. Они были товарищами по борьбе – таков был современный вариант отношений между мужчинами и женщинами, не обязательно связанных с романтикой. Хм… Деде качала головой. Какой бы открытой ко всему новому она ни хотела быть, с ее точки зрения, мужчина всегда оставался мужчиной, а женщина – женщиной, и между ними существовало особое напряжение, которое никак нельзя было связать с революцией. А скрытность сестры Деде относила насчет ее вечного стремления к независимости.

Тем временем роман самой Деде с Хаймито все больше манил и увлекал ее, а Лио и Минерва всегда были рядом с ними. Большую часть вечеров, когда не было «безопасных» мест, куда можно было пойти (речь Деде пополнилась новыми будоражащими словечками), они ездили по городу в «Шевроле» отца Хаймито или в папином «Форде», и Хаймито, Деде и Минерва сидели на виду, а Лио прятался сзади. Они проезжали к лагуне мимо военного поста, и сердце у Деде бешено колотилось. Некоторое время они болтали вчетвером, а потом Минерва и Лио затихали, и с заднего сиденья доносились те же звуки, что и с переднего. Громкий шепот и тихое хихиканье. Возможно, только ради таких моментов Хаймито и соглашался на эти опасные вылазки.

Как и большинство людей, он избегал всего, что могло принести неприятности. Но в то же время он, должно быть, понимал, что участие в противозаконном деянии будто бы делало Деде и в другом не такой строгой. В присутствии Лио она становилась смелее и позволяла Хаймито больше, чем когда-либо прежде.

* * *

Впрочем, без четкого плана смелость Деде ослабевала, как распускается ряд стежков, не закрепленных надежным узелком. Она не выносила чтения сообщений в газетах о том, что полиция скручивает людей направо и налево. Она не выносила высокопарных разговоров, которых не понимала. Но главное – она не выносила того, насколько озабочена ее голова, а руки не могут найти себе полезное занятие.

Однажды вечером она прямо спросила Лио:

– Как конкретно вы собираетесь достичь своих целей?

Мысленно возвращаясь к этому разговору, Деде вспоминает длинную лекцию о правах campesinos[59], национализации сахара и изгнании из страны гринго-империалистов. Она хотела услышать что-то практичное, что-то, чем она могла бы унять свой растущий страх. Во-первых, мы собираемся свергнуть диктатора таким-то и таким-то образом. Во-вторых, мы организуем временное правительство. В-третьих, мы создадим комитет из простых граждан для наблюдения за свободными выборами. Такие доводы она бы поняла.

– Ай, Лио, – перебила она его наконец, устав от величины надежд и ничтожности планов. – И откуда только берется вся твоя смелость?

– Да что ты, Деде, – отвечал он, – это не смелость. Это здравый смысл.

Здравый смысл? Сидеть сложа руки и предаваться мечтам, пока тебя ищет тайная полиция?! Сдерживая себя, чтобы не накинуться на него, Деде сказала, что у него красивая рубашка. Он провел рукой по животу, глядя вдаль.

– Это рубашка Фредди, – сказал он хриплым голосом.

Фредди, его товарища, буквально на днях нашли повешенным в тюремной камере, администрация предположила самоубийство. Деде показалось странным, что Лио носит рубашку мертвеца, а еще более странным – то, как спокойно он об этом говорил. Она никак не могла понять Лио по такому множеству вопросов!

* * *

Тем временем имя Лио стало регулярно появляться в газетах. Его оппозиционная партия была объявлена вне закона. «Партия извращенцев и преступников», – надрывались газеты. Как-то, разыскивая Вирхилио Моралеса, гвардия нагрянула в поместье семьи Мирабаль.

– Мы просто хотим, чтобы он прояснил нам один небольшой вопрос, – говорили гвардейцы. Мама, разумеется, клялась, что несколько месяцев не видела Вирхилио Моралеса и вообще появляться в ее доме ему было запрещено.

Деде было страшно, и она сердилась на себя за это. Она все больше путалась: чего она хочет? А жить в неопределенности для Деде было неимоверно трудно. Она начала сомневаться во всем: нужно ли выходить за Хаймито и жить в Охо-де-Агуа, нужно ли укладывать волосы на левую сторону, будет ли она сегодня на завтрак, как всегда, пан-де-агуа с шоколадом?

– У тебя что, эти дни, m'ija[60]? – не раз спрашивала у нее мама, когда Деде принималась о чем-нибудь спорить.

– Да нет же, мама, – отвечала Деде раздраженно.

Она решила больше не читать газеты. Они все переворачивали с ног на голову. Режим постепенно терял остатки разума, издавая все более нелепые постановления. На любого гражданского, одетого в брюки и рубашку цвета хаки, теперь налагался крупный штраф. Носить пиджак через руку теперь тоже стало противозаконным. Лио был прав, это абсурдный и безумный режим. Его необходимо свергнуть.

Но когда она зачитала Хаймито список нелепостей, он отреагировал совсем не так, как она ожидала.

– И что? – спросил он, когда она дочитала и подняла на него глаза.

– Разве это не нелепо? Это же абсурд, полный вздор!

В отличие от своей красноречивой сестры, Деде плохо удавалось объяснять причины того или иного явления. Но Бог ты мой, какие еще причины нужны, чтобы объяснить – все это нелепые безумства!

– Что ты так разволновалась, любовь моя?

Деде расплакалась:

– Неужели ты не понимаешь?

Он обнял ее, плачущую. А потом своим властным, спокойным голосом все ей объяснил. Одежду цвета хаки носили военные, гражданские должны внешне от них отличаться. Под курткой, перекинутой через руку, человек мог прятать пистолет – ходило столько слухов о заговорах против Хозяина.

– Понимаешь, милая?

Но Деде ничего не понимала. Она крепко зажмурилась и слепо жаждала, чтобы все это просто закончилось.

Однажды вечером, вскоре после этого разговора, Лио сообщил, что как только его контакт в столице сможет организовать убежище, он и еще несколько человек уедут из страны. Минерва погрузилась в мертвенное молчание. Даже Хаймито, который не пожертвовал бы и гнилого банана ради рискованной политики, понимал, насколько бедственно положение Лио.

– Если бы он просто успокоился и прекратил все эти метания, – позднее спорил он с Деде, – то мог бы остаться здесь и постепенно проводить свои изменения в стране. А когда он так далеко, какая от него польза?

– Он не верит в компромиссы, – высказалась Деде в защиту Лио, удивленная злостью в собственном голосе. Из-за тех жертв, на которые шел Лио, она чувствовала себя ущербной. Ай, как бы она хотела быть спокойной и храброй! Но у нее не получалось. Она стремилась достичь невозможного.

Хаймито пытался перетянуть Деде на свою сторону.

– Пойми, любовь моя, вся жизнь состоит из компромиссов. Тебе приходится находить компромиссы с сестрами, твоей матери – с отцом; море договаривается с сушей о береговой линии, и она время от времени сдвигается. Понимаешь, жизнь моя?

– Понимаю, – наконец сказала Деде, осознавая, что уже идет на компромисс с человеком, за которого ей предстояло выйти замуж.

* * *

Она хорошо помнит тот вечер, когда Лио ушел в подполье.

Именно тогда она наконец согласилась выйти за Хаймито.

Они поехали в Сан-Франсиско на собрание Доминиканской партии – это была идея Хаймито. Вступление в партию было обязательным, если, конечно, вы не собирались накликать неприятностей на себя и свою семью, как Лио. Само собой, Лио туда не поехал. Минерва с неохотой сопровождала Деде и Хаймито и взяла с собой cédula[61], чтобы на нее поставили печать.

Вечер тянулся томительно долго. Высокопоставленные партийные дамы зачитывали фрагменты из «Нравственных размышлений», ужасной книги, недавно опубликованной доньей Марией. Всем было известно, что жена диктатора не написала в книге ни одного слова, но публика все равно вежливо аплодировала. Все, кроме Минервы. Деде толкнула ее локтем и прошептала:

– Относись к этому как к страхованию жизни.

Какая ирония – она уже практиковалась в своей будущей профессии!

После собрания они сразу поехали домой, отрезвленные балаганом, в котором только что поучаствовали. Вернувшись, втроем они сидели в галерее с выключенной лампой, чтобы не привлекать мошкару. Тут Хаймито завел один из своих разговоров, которые Минерва называла допросами.

– Твой друг пригласил тебя поехать с ним? – у Хаймито хватало здравого смысла не упоминать имя Лио вслух в этом доме.

Последовала долгая пауза, после которой Минерва заговорила:

– Лио, – она отчетливо произнесла это имя, не понижая трусливо голос, – не просто друг. И нет, он не приглашал меня уехать с ним. Впрочем, я бы и не поехала.

И снова Деде подивилась сдержанности сестры в отношении Лио. Если ты готова рисковать жизнью ради юноши, то почему просто не признать, что ты в него влюблена?

– Они сегодня были у меня дома, искали его, – прошептал Хаймито. Деде почувствовала, как у нее напрягаются плечи. – Я не хотел вам говорить, чтобы не беспокоить, но меня забрали в участок и задали кучу вопросов. Поэтому я и позвал вас сегодня, чтобы мы все вместе поехали на этот вечер. Нам надо начать вести себя как следует.

– Но в чем его обвиняют? – на этот раз Минерва понизила голос.

– Не сказали. Но они очень интересовались, передавал ли он мне когда-либо любые незаконные материалы. Они так это называли.

Хаймито долго молчал, чем вывел сестер из себя.

– И что ты сказал? – сорвавшись, Деде перешла с шепота на голос.

– Что предлагал.

– Как?! – вскрикнула Минерва.

– Признался им, – голос Хаймито зазвучал игриво, – что он давал мне пару журналов с девочками. Вы же знаете, какие они, эти служаки. Судя по тому, что пишут в газетах, они думают, что он извращенец. По крайней мере, сегодня он слегка поднялся в их глазах.

– Ну ты даешь, – вздохнула Минерва, вставая с кресла. В ее голосе слышалась усталость, но и благодарность тоже. Все-таки Хаймито прикрыл спину человека, чьи политические взгляды считал безрассудными. – Возможно, завтра мы узнаем из газет, что Вирхилио Моралес – сексуальный маньяк.

Деде вспоминает внезапную тишину, которая воцарилась, когда Минерва ушла. Это безмолвие отличалось от обычного молчания. Потом Хаймито снова завел разговор о Минерве и Лио. Они словно стали для Хаймито прикрытием, с помощью которого он мог говорить о собственных глубинных, самых потаенных желаниях.

– Думаешь, она что-то скрывает? – спросил Хаймито у Деде. – Думаешь, они уже перешли реку Яке?

– Ай, Хаймито! – Деде возмутилась таким предположением по поводу ее сестры.

– Ну они точно не коня Наполеона обсуждали на заднем сиденье! – улыбался Хаймито, поднимая ее волосы, чтобы добраться до бледной, спрятанной от других части шеи.

– Мы на переднем сиденье тоже коня Наполеона не обсуждали, – напомнила ему Деде, мягко отталкивая. Когда они начинали целоваться, на нее накатывали волны удовольствия, из-за которых она боялась потерять самообладание. – Но мы реку Яке не перешли и даже не собираемся!

– Неужели никогда, солнце мое? – спросил он притворно обиженным голосом и похлопал себя по карманам в поисках чего-то. Деде ждала, зная, что за этим последует. – Темно, ничего не видно, – пожаловался он. – Зажги лампу, милая.

– И всех перебудить? Ну уж нет! – сердце у Деде трепетало. Она хотела отложить его предложение. Ей нужно было подумать. Она хотела убедиться в том, что делает правильный выбор.

– Но я хочу тебе кое-что показать, любовь моя, – голос Хаймито был полон волнения.

– Давай пойдем на задний двор. Можно сесть в папину машину и включить там свет. – Деде терпеть не могла его расстраивать.

Спотыкаясь на подъездной дорожке, они добрались до припаркованного «Форда» – громоздкого черного автомобиля, сливавшегося с темнотой. Из окна маминой спальни их было не видно. Деде тихонько открыла пассажирскую дверь и включила в салоне свет. Сверкая улыбкой, Хаймито забрался в машину с другой стороны. Эта улыбка вернула Деде в далекое прошлое, в тот день, когда ее озорной кузен засунул ей под блузку ящерицу. Именно эта улыбка кривилась на его губах, когда он подходил к ней, пряча руки за спиной.

– Мой ягненочек, – начал он, потянувшись к ее руке.

Сердце у Деде громко билось. Ее избалованный, забавный, веселый мужчина. Ох, сколько неприятностей он еще ей принесет.

– Что там у тебя, Хаймито Фернандес? – не успела она закончить вопрос, как он проворно надел ей на палец кольцо. Это было обручальное кольцо его матери, которое несколько раз показывали Деде, когда она приходила к ним в гости. В центре золотого филигранного цветка поблескивал небольшой бриллиант.

– Ай, Хаймито, – сказала она, поворачивая руку, чтобы поймать свет. – Оно прекрасно.

– Любовь моя, – сказал он. – Я знаю, что должен просить твоей руки у отца. Но, что бы ни говорила Минерва, я человек современный. Считаю, что сначала нужно спрашивать девушку.

И тут с заднего сиденья машины донеслось короткое предупредительное покашливание. Деде с Хаймито изумленно переглянулись.

– Кто там? – выкрикнул Хаймито. – Эй! – Он повернулся назад, встав на колени на переднем сиденье.

– Не волнуйтесь, это всего лишь я, – из глубины машины прошептал Лио. – Выключите свет, прошу вас.

– Господи Боже! – Хаймито был в ярости, но свет все же выключил. Усевшись обратно на сиденье, он снова смотрел вперед, будто был наедине со своей девушкой и болтал с ней о том о сем.

– Простите меня и выслушайте, – начал оправдываться Лио. – Я в розыске. Дом Марио окружен. Мой проводник в столицу остановится у мексиканской оливы в полдень. А до этого мне нужно спрятаться.

– И ты решил заявиться сюда и поставить под угрозу всю семью?! – Хаймито снова развернулся назад, готовый придушить этого авантюриста.

– Я надеялся, что смогу передать Минерве вот это.

Лио просунул между Хаймито и Деде письмо. Не успел он протянуть руку, как Деде схватила письмо и убрала его в карман.

– Я об этом позабочусь, – пообещала она.

– Теперь, когда ты сделал то, зачем пришел, ты здесь не останешься. Я тебя увезу, будь ты неладен!

Отцовский «Шевроле» Хаймито был припаркован перед домом у ворот.

– Хаймито, будь умнее, послушай! – доносился до них мрачный шепот Лио, бестелесный голос из темной глубины машины. – Если ты окажешься на дороге один посреди ночи, тебя обязательно остановят и машину обыщут.

Деде была согласна с ним. Когда они с Лио наконец убедили Хаймито в своей правоте, она проводила его по дорожке к машине.

– Так что ты думаешь, любовь моя? – спросил он, целуя ее на прощанье.

– Я думаю, тебе надо поехать домой, а он пусть дождется тех, кто должен его забрать.

– Деде, я о своем предложении, – сказал Хаймито голосом обиженного мальчишки.

Проблема была не в том, что она о нем забыла, а скорее в неизбежности самого предложения. Они шли к этому с тех самых пор, когда детьми лепили шарики из грязи на заднем дворе. Все так говорили. Не было никаких сомнений (или все-таки были?) в том, что они проведут всю оставшуюся жизнь вместе.

Он поцеловал ей руку, настойчиво добиваясь ответа, но у Деде от вопросов шла кругом голова.

– Да, любовь моя, конечно, но тебе нужно ехать. Я не хочу, чтобы тебя остановили по дороге.

– Обо мне не беспокойся, милая, – смело сказал Хаймито, приободренный ее волнением. Последний томительный поцелуй – и он сел в машину и уехал.

Оставшись одна, Деде протяжно вдохнула прохладный воздух и посмотрела вверх на звезды. Сегодня она не будет их считать, нет. Она без конца крутила кольцо на пальце, поглядывая на машину в глубине подъездной дорожки. Лио был там, в безопасности! И только ей это было известно, только ей, Деде. Нет, она не скажет Минерве. На одну ночь она хотела оставить этот секрет себе. Всего лишь на одну ночь.

В спальне, которую она когда-то делила с Патрией, слабо горела лампа. Деде вытащила из кармана письмо и уставилась на небрежно запечатанный конверт. Она немного поколдовала над клапаном, и он легко открылся. Деде вытащила письмо и принялась читать, то и дело запинаясь и после каждого абзаца твердя себе, что нужно остановиться.

Лио приглашал Минерву бежать вместе с ним! Она должна была доехать до столицы под предлогом посещения выставки в колумбийском посольстве, а потом отказаться уезжать обратно. Какому немыслимому риску он хотел подвергнуть ее сестру! Но зачем? В последнее время посольства находились под постоянным надзором, и всех беглецов перехватывали и сажали в тюрьму, где большинство из них исчезали навсегда. Деде не могла позволить сестре оказаться в такой опасности. Особенно учитывая, что, по ее собственным заявлениям, Минерва даже не любит этого мужчину.

Деде сняла плафон с лампы и дрожащей рукой поднесла письмо к пламени. Бумага загорелась. Частички пепла запорхали, как мотыльки, и Деде растерла их в пыль на полу. Проблема была решена. Подняв глаза на свое отражение в зеркале, она удивилась дикому выражению своего лица. Кольцо на пальце сверкнуло будоражащим напоминанием. Она зачесала волосы в тугой хвост и надела ночную рубашку. Задув лампу, она обняла подушку как мужчину и уснула беспокойным сном.

Глава 6

Минерва

1949 год

Чего ты хочешь, Минерва Мирабаль?

Лето

Я знаю, какие слухи поползли, после того как я прожила дома несколько лет. Что мне не нравятся мужчины. И действительно, я никогда не обращала особого внимания на местных мужчин. Но это вовсе не значит, что они мне не нравятся. Я просто не была уверена, что могу найти в них то, что мне нужно.

Во-первых, я постоянно сидела, уткнувшись носом в книгу. О любви я знала только из литературы и ждала ее именно такой. Мужчина, которого я могла бы полюбить, должен был выглядеть как поэт с книжной обложки, бледный и грустный, с пером в руке.

Во-вторых, папа никогда не одобрял моих ухажеров. Я была его драгоценностью, говорил он, призывно похлопывая себя по коленям, как будто я была маленькой девочкой в детском джемпере, а не женщиной двадцати трех лет в широких брюках, которые он запрещал мне носить на публике.

– Пап, я слишком стара для этого, – возражала я.

Однажды он сказал, что сделает все, что я захочу, если я сяду к нему на колени.

– Просто сядь и прошепчи мне на ухо то, что ты хочешь. – От выпивки у него немного заплетался язык. Я тут же села и потребовала свою награду:

– Я хочу поступить в университет, папа. Прошу тебя.

– Ну тихо, тихо, – сказал он, как будто я была чем-то сильно расстроена. – Ты же не хочешь бросить своего старика, правда?

– Пап, но у тебя же есть мама, – возразила я.

Лицо у него окаменело. Мы оба слышали, как мама возится на переднем дворе неподалеку от нас. Мария Тереса была в школе, Деде только что вышла замуж, Патрия второй раз стала матерью. А я, взрослая женщина, сидела на коленях у отца.

– Твоя мама и я… – начал он, но осекся. Помолчав, он добавил: – Нам нужно, чтобы ты была рядом.

* * *

С тех пор как я окончила Непорочное Зачатие, прошло три года, я сидела дома взаперти и была готова реветь от скуки. Самым ужасным было получать письма от Эльсы и Синиты из столицы об их насыщенной событиями жизни. Они посещали курс по теории ошибок, от которого у сестры Асунсьон волосы встали бы дыбом даже под платком. Они видели Тин-Тана[62] в фильме «Нежные огурчики» и ездили в загородный клуб послушать Альберти и его группу. А еще в столице было столько привлекательных мужчин!

Когда папа привозил письма от подруг из почтового отделения в Сальседо, я изнемогала от зависти. Я прыгала в джип и с ревом мчалась куда глаза глядят, выжимая газ до упора, будто скорость могла меня освободить. Я ехала и ехала, удаляясь все дальше от Охо-де-Агуа и представляя, что сбегаю в столицу. Но что-то всегда заставляло меня разворачивать машину и возвращаться домой, что-то, постоянно маячившее где-то на периферии зрения.

* * *

Однажды я совершала одну из этих вылазок, рыская по проселочным дорогам, которые паутиной опутывали наши владения. Проезжая мимо северо-восточных плантаций какао, я заметила «Форд», припаркованный у какого-то желтого домика. Я пыталась припомнить, семья какого campesino[63] там живет, но не была уверена, встречала ли их когда-нибудь.

После этого я взяла себе за правило постоянно колесить по этой дороге, не спуская глаз с желтого дома. Каждый раз, когда я проезжала там на своем джипе, за мной бежали девчушки в потрепанной одежде и протягивали руки, выпрашивая карамельки.

Я их изучала. Трое всегда выбегали на дорогу, едва заслышав машину, а четвертую, самую маленькую, старшая иногда выносила на руках. Четыре девочки, в этом не было сомнений: трое выбегали в трусиках, на руках у старшей – голая малышка. Один раз я остановилась на обочине и уставилась в эти глаза, типичные глаза всех Мирабалей.

– Кто ваш отец? – напрямик спросила я.

За секунду до этого они кричали и резвились, как обычные дети. А теперь, когда с ними из машины заговорила леди, повесили головы и посматривали на меня исподлобья.

– А брат у вас есть? – спросила я помягче.

Какую сладкую месть я почувствовала, когда они пробормотали:

– No, señora[64].

У папы так и не получилось зачать сына, которого он так желал!

Немного погодя из дома неторопливо вышла женщина. Она только что сняла бигуди и расчесала волосы, на лице у нее было слишком много косметики. Едва завидев меня, она помрачнела и отругала детей, как будто именно за этим и вышла из дома.

– Я вам говорила не приставать к машинам!

– Они ни к кому не пристают, – выступила я в защиту девочек, гладя малышку по щеке.

Женщина оглядела меня с головы до ног. Должно быть, она мысленно составляла опись того, что у меня было, а у нее не было, и, сложив два и два, через пару дней собиралась вытянуть из папы новое обещание.

Куда бы я потом ни смотрела, везде видела перед собой этих четырех неряшливых девчонок с отцовскими и моими собственными глубоко посаженными глазами, которые неотрывно смотрели на меня.

– Дай мне, дай мне! – кричали девчонки. Но когда я спрашивала их: «Чего вы хотите?» – они замолкали и замирали с открытыми ртами, не зная, с чего начать.

* * *

Если бы они задали мне тот же вопрос, я бы уставилась на них в ответ, проглотив язык.

Чего я хотела? Я больше этого не знала. Застряв на три года в Охо-де-Агуа, я чувствовала себя той принцессой, которую усыпили в сказке. Я читала, и жаловалась, и спорила с Деде, но все это время беспробудно спала.

Когда я встретила Лио, то будто проснулась. Все, что я знала, все, чему меня учили, слетело, как несколько одеял, когда внезапно садишься в постели. Теперь, когда я спрашивала себя: «Чего ты хочешь, Минерва Мирабаль?» – то с изумлением обнаруживала, что на этот вопрос у меня нет ответа.

Я была уверена только в том, что никак не могу влюбиться, каким бы достойным ни был Лио. «И что же? – спорила я сама с собой. – Что важнее, романтика или революция?» Но какой-то тихий голосок продолжал твердить в ответ: и то и другое, мне нужно и то и другое. Мои мысли метались от одного к другому, по ночам сплетаясь в «да», а днем распускаясь до «нет».

Но, как это всегда происходит, решение за меня приняла сама жизнь. Когда Лио сообщил, что ищет убежище за границей, я почувствовала облегчение оттого, что обстоятельства положат конец неопределенности в наших отношениях.

И все же, когда он уехал, меня задело, что он даже не попрощался. Потом я начала беспокоиться, что он молчит, потому что его поймали. Я как будто продолжала видеть самого Лио внутренним зрением! И это было вовсе не приятное зрелище. Его тело было покрыто кровоподтеками, как будто он вытерпел все возможные пытки в Форталесе[65], которые когда-то мне описывал. Во мне нарастало предчувствие, что он так и не смог избежать наказания.

От мамы, конечно, не укрылось напряженное выражение моего лица. Ее беспокоили мои жуткие головные боли и приступы астмы.

– Тебе нужен отдых, – заявила она как-то после обеда, отправив меня вздремнуть в комнате папы, самой красивой в доме, когда тот с ежедневной инспекцией объезжал владения на нашем «Форде».

Я легла в кровать из красного дерева, но ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть. В какой-то момент, не раздумывая, я встала с кровати и попыталась открыть дверцу шкафа. Она была заперта. Это не показалось мне странным, потому что замок здесь постоянно сам захлопывался. С помощью заколки я отогнула пружину замка, и дверца распахнулась.

Я провела рукой по папиной одежде, и воздух наполнился его запахом. Я уставилась на его модные гуаяберы и начала шарить по карманам. Во внутреннем кармане одного из пиджаков я нащупала пачку бумаг и вытащила их.

Рецепты на лекарства, чек за шляпу-панаму, в которой он ходил по плантациям с новым для себя важным видом, чек из магазина «Гальо» на шесть метров девчачьей клетчатой ткани, приглашение на какой-то праздник в Национальный дворец. И четыре письма от Лио, адресованные мне!

Я жадно прочитала их. Он так и не получил от меня ответа на его предложение уехать из страны. (Какое предложение?) Он устроил мне встречу в Колумбийском посольстве. Я должна ему ответить через его кузена Марио. Следующее письмо: он ждет моего ответа. В третьем письме сетует, что все еще не получил ответ. В последнем письме пишет, что покидает страну на самолете с дипломатической почтой. Он понимает, что на данный момент для меня это слишком серьезный шаг. Может быть, когда-нибудь, в будущем. Ему оставалось только надеяться.

Внезапно я почувствовала, что упустила прекрасную возможность. Моя жизнь была бы гораздо благороднее, если бы я последовала за Лио. Но как я могла сделать этот выбор, если я о нем даже не подозревала? Я полностью перечеркнула свои прежние сомнения и во всем винила отца: в том, что у него была молодая женщина, что он обидел маму, что он запер меня в четырех стенах, а сам шатался неизвестно где.

У меня так сильно дрожали руки, что я с трудом разложила письма по конвертам. Сунув их к себе в карман, я положила чеки и остальные бумаги на место. Дверцы шкафа я оставила открытыми настежь. Я хотела, чтобы он понял, что его вывели на чистую воду.

* * *

Спустя несколько минут я уже мчалась прочь из дома, не сказав ни слова маме. А что я могла сказать? Что собираюсь разыскать своего непутевого отца и привести его в чувство?

Я прекрасно знала, где его искать. Дела у него шли настолько хорошо, что он купил себе еще одну машину, джип. И раз он уехал не на нем, а на «Форде», мне было ясно как день, что он отправился вовсе не объезжать владения. Так что я прямиком поехала в тот желтый дом.

Когда я добралась до места, все четыре девчонки выглянули из дома и замерли в оцепенении. Человек, которого они всегда так ждали, уже был там, машина припаркована за домом, чтобы ее не было видно с дороги. Я резко свернула на грязную подъездную дорожку и врезалась в «Форд», погнув у него бампер и разбив заднее стекло. Потом я начала сигналить и трезвонила до тех пор, пока разъяренный отец не появился в дверях без рубашки.

Едва взглянув на меня, он побледнел – насколько может побледнеть человек со смуглой кожей. Долгое время он не мог вымолвить ни слова.

– Что тебе надо? – наконец выдавил он.

Младшие девочки заплакали, и я почувствовала, что у меня тоже лицо мокрое от слез. Когда он направился ко мне, я дала предупреждающий сигнал и резко сдала назад на дорогу. Пикап, выехавший из-за поворота, вильнул и съехал в канаву – по всей дороге рассыпались бананы, апельсины, манго, юкка. Но это меня не остановило. Я выжала газ и помчалась прочь, краем глаза видя в зеркале заднего вида фигуру отца, которая становилась все меньше и меньше, пока не скрылась за поворотом.

* * *

Когда я добралась до дома, мама встретила меня у дверей. Едва взглянув на меня, она все поняла.

– В следующий раз сообщай, куда ты собираешься.

Мы обе понимали, что ее ворчание бессмысленно. Она даже не спросила меня, где я была.

Когда отец вернулся домой тем вечером, его лицо выражало негодование. Он поужинал, не проронив ни слова, будто обдумывал проблемы, возникшие при объезде владений. Как только я смогла улучить момент, чтобы не вызвать дополнительных подозрений мамы, я извинилась, объяснив, что у меня разболелась голова, и ушла в свою комнату.

Через некоторое время он постучал в дверь.

– Давай поговорим на улице, – донеслось из-за двери командным тоном. Я плеснула себе в лицо водой, зарылась пальцами в волосы и вышла к отцу.

Мы прошли по дорожке мимо помятого «Форда» в тенистый сад. Месяц напоминал тонкое яркое мачете, прорубающее себе путь сквозь лоскуты облаков. В его резком свете я видела, как отец остановился и повернулся ко мне. Он немного наклонился, и наши глаза поравнялись. Тут произошло нечто неожиданное. Без всякого предупреждения он отвесил мне пощечину. Ни разу в жизни он не поднимал на меня руку. Я отшатнулась назад, ошеломленная скорее самим фактом того, что он меня ударил, чем болью, которая взорвалась у меня в голове.

– Это чтобы напомнить тебе, что ты должна уважать отца!

– Я ничего тебе не должна, – возразила я. Мой голос звучал так же уверенно и властно, как его. – Ты потерял мое уважение.

Я увидела, как его плечи поникли. Я услышала, как он вздохнул. В тот момент это поразило меня больше, чем пощечина: я была гораздо сильнее папы, и мама была гораздо сильнее. Он был самым слабым из нас. Ему самому приходилось тяжелее всего от тех подлостей, которые он совершил. Он нуждался в нашей любви.

– Я спрятал их, чтобы защитить тебя, – сказал он. Я не сразу поняла, о чем он. Потом до меня дошло, что он, должно быть, обнаружил пропажу писем из кармана пиджака. – Я знаю, что по меньшей мере три друга Вирхилио пропали без вести.

Похоже, он собирался выставить мои чувства за злость на него – за то, что он спрятал от меня письма Лио.

И тут я поняла: чтобы продолжать жить с ним под одной крышей, мне придется притвориться, что в этом и состояло главное разногласие между нами.

* * *

Изысканное приглашение, которое я нашла в кармане отцовского пиджака, вызвало еще одно возмущение – на этот раз со стороны мамы. Это было приглашение на частный прием, который устраивал сам Трухильо в одном из своих тайных особняков в трех часах езды от города. Внизу было от руки подписано, что присутствие сеньориты Минервы Мирабаль обязательно.

Теперь, когда папа разбогател, его начали приглашать на множество официальных приемов и торжественных церемоний. Его всегда сопровождала я, поскольку мама идти отказывалась.

– Кому интересно смотреть на старуху? – вздыхала она.

– Будет тебе, мама, – спорила я. – В свой пятьдесят один год ты в самом расцвете сил. Настоящая mujerona[66]!

Я прищелкнула пальцами, подбадривая маму. Но, по правде говоря, она действительно выглядела немолодо, старше папы в его новой щегольской шляпе, льняных гуаяберах, высоких черных ботинках и с изящной тростью, которая казалась скорее реквизитом для доказательства собственной важности, чем средством для облегчения ходьбы. Волосы у мамы стали серебристо-седыми, и она собирала их на макушке в тугой пучок, который подчеркивал ее страдальческое выражение лица.

Но на этот раз мама тоже не хотела, чтобы я ехала на прием. Ее напугала подпись в конце приглашения. Будто это была не официальная бумага, а личное письмо. И в самом деле, после одного из недавних больших приемов к нам домой пришел один полковник, друг семьи Хаймито, и навел справки о высокой миловидной девушке, с которой приходил дон Энрике Мирабаль. Она привлекла внимание Хозяина.

Мама даже хотела, чтобы я получила медицинское освобождение у доктора Лавандьера. В конце концов, мигрень и приступы астмы еще не объявили противозаконными.

– Закон – это Трухильо, – прошептал папа, как теперь делали мы все, когда произносили вселяющее ужас имя.

Наконец мама уступила, но настояла, чтобы нас сопровождали и приглядывали за мной Педро и Патрия, а также Хаймито с Деде, чтобы убедиться, что Патрия с Педро выполнят поручение. Мария Тереса тоже просилась пойти, но мама не хотела и слышать об этом. Подвергать еще одну дочь, совсем девочку, опасности – ну уж нет! Кроме того, Мария Тереса не могла ходить на вечерние мероприятия до своего quinceañera[67] в следующем году.

Бедная Мате плакала без остановки. В качестве утешения я предложила ей привезти с приема сувенир. В прошлый раз на вечеринке в отеле «Монтана» все гости получили в подарок бумажные веера с изображением Девы Марии с одной стороны и Хозяина с другой. Я все время просила Марию Тересу переворачивать веер, когда она обмахивалась им, сидя напротив. Веер то оборачивался Хозяином, сверлящим меня глазами, то милым личиком Девы Марии, на которое мне было невыносимо смотреть.

* * *

До приема оставалась неделя, и папе нужно было починить «Форд». Председатель местного филиала «Фермеры за Трухильо» просто не имел права прикатить к дому Хозяина на джипе. Мне это казалось вполне уместным, но, поскольку это я искорежила папину красавицу, я не имела права спорить.

Пока «Форд» был на ремонте в мастерской, я возила папу на прием к врачу в Сан-Франсиско. Как ни печально, но чем богаче он становился, тем сильнее ухудшалось его здоровье. Он слишком много пил, даже мне это было очевидно. Сердце у него было слабое, а из-за подагры он иногда с трудом передвигался.

Доктор Лавандьер назначил ему процедуры два раза в неделю. Я высаживала его, навещала Деде и Хаймито в их новом кафе-мороженом и забирала отца, когда выходило время.

Однажды утром папа велел мне ехать домой. Ему надо было уладить какие-то дела после приема. Позже его подбросит до дома Хаймито.

– Мы можем поехать все вместе, – предложила я. Отец отвел глаза, и я поняла, что́ у него на уме. За несколько дней до этого я доехала до желтого дома и обнаружила, что окна и двери заколочены. Ну конечно! Папа не расстался с той женщиной, а просто перевез ее в город.

Я сидела, глядя вперед, и не могла произнести ни слова.

Наконец он признался.

– Ты должна мне верить. Я езжу туда, только чтобы повидаться с детьми. У меня больше нет никаких отношений с их матерью.

Подождав, пока возмущение не уляжется внутри, я сказала:

– Мне нужно встретиться с ними. В конце концов, они мои сестры.

Его растрогало то, что я смягчилась. Он подался ко мне, но я не готова была обниматься.

– Я вернусь и заберу тебя.

Мы проехали по узким улочкам мимо рядов небольших приличных домов и остановились перед симпатичным бирюзовым домиком с крыльцом и наличниками, выкрашенными белой краской. Они были на крыльце и поджидали отца, все четыре девочки в одинаковых бледно-желтых клетчатых платьицах. Две старшие, должно быть, узнали меня, потому что, когда я вышла из машины, их лица посерьезнели.

Как только папа выбрался из «Форда», они бросились к нему и начали вытаскивать мятные конфеты у него из карманов. Видя, что они относятся к папе точно так же, как мы с сестрами, я почувствовала резкий укол ревности.

– Это моя взрослая дочка, Минерва, – представил он меня. Потом, кладя руку на голову каждой, он назвал их имена. Старшей, Маргарите, около десяти, между сестрами разница примерно в три года, вплоть до малышки с соской на грязной ленточке, повязанной вокруг шеи. Папа зашел в дом с конвертом, а я ждала на крыльце, задавая им вопросы, на которые они стеснялись отвечать.

Когда мы собирались уезжать, их мать выглянула из-за двери и посмотрела на меня. Я помахала ей, чтобы она вышла.

– Минерва Мирабаль, – сказала я, подавая руку.

Женщина опустила голову и пробормотала свое имя, Кармен как-то там. Я заметила на ее пальце дешевое детское колечко, из тех, что регулируются по размеру и продаются на каждом углу у торговцев сладостями. Мне было любопытно, пытается ли она выдать себя здесь, в одном из самых приятных районов Сан-Франсиско, за респектабельную замужнюю даму.

Пока мы ехали обратно в Охо-де-Агуа, я пыталась понять, что такого происходило десять лет назад, что могло толкнуть отца в объятия другой женщины. Патрия, Деде и я только что уехали в Школу Непорочного Зачатия, а Марии Тересе было всего четыре года. Возможно, рассуждала я сама с собой, папа так сильно по нам скучал, что отправился на поиски молодой девушки, чтобы нас заменить? Я повернулась посмотреть на него, и он тут же перехватил мой взгляд.

– Это было очень мило с твоей стороны, – сказал он, неуверенно улыбаясь.

– Что ж, что сделано, то сделано, – сказала я. – Но, папа, почему ты так поступил?

Он сжал рукоятку трости с такой силой, что костяшки побелели.

– Cosas de los hombres, – наконец ответил он. «Это то, что делают мужчины». Так вот что должно было его оправдать – что он был мачо!

Прежде чем я успела задать ему еще один вопрос, папа спросил сам.

– А почему ты смягчилась?

Какой бы скорой на язык ни окрестила меня молва, я не могла найти, что ответить, пока его же слова не пришли мне на ум:

– Это то, что делают женщины.

Как только я произнесла это, мои женские глаза распахнулись.

Всю дорогу домой я продолжала видеть их перед собой: мужчин, согнувшихся в полях; мужчин, скачущих на лошадях; мужчин, сидящих на своих верандах, откинувшись в кресле, посасывая травинку. Мне наконец открылось то, чего я на самом деле хочу.

Бал в честь Дня открытия Америки

12 октября

Подъезжая, мы понимали, что уже опаздываем на час. Всю дорогу папа, Педро и Хаймито продумывали детали нашей истории.

– Ты говоришь, что мы выехали рано утром, чтобы у нас было побольше времени, а ты – что мы не знали, как ехать, – папа учит, что должен сказать каждый зять.

– А ты, – он поворачивается ко мне, сидящей на заднем сиденье, – ты помалкивай.

– Не нужно ничего планировать, когда говоришь правду, – напоминаю я им. Но никто меня не слушает. Да и с какой стати? Они, похоже, думают, что это я их втянула в эту историю.

Вот как было дело. Сегодня днем мы с опозданием прибыли в Сан-Кристобаль, сняли номер в местной гостинице и переоделись. После целого дня, проведенного в сидячем положении, одежда у нас была в удручающем состоянии.

– Чем хуже вы будете выглядеть, тем лучше для вас, – заметила Патрия, когда я пожаловалась, что выгляжу так, будто добиралась на осле.

Потом мы снова сели в машину и ехали бесконечно долго. Как человек, который всегда знает, куда ехать, Хаймито не мог позволить себе остановиться и спросить дорогу у прохожих. Вскоре мы совсем потерялись на проселочных дорогах где-то неподалеку от Бани. На одном из контрольных пунктов гвардеец наконец убедил Хаймито, что мы едем в неправильном направлении. Мы повернули назад, опаздывая на час.

Хаймито оставляет «Форд» в конце длинной подъездной аллеи, развернув его в сторону дороги.

– На случай, если придется быстро удирать, – говорит он, понизив голос. Всю поездку он на взводе. Как и все мы.

Мы проделываем долгий путь к дому. Каждые несколько шагов нам приходится останавливаться и показывать приглашение. Аллея хорошо освещена, так что мы хотя бы видим лужи, прежде чем угодить в них. Весь день с перерывами лил дождь – обычная погода для октябрьского сезона тропических циклонов. Но в этом году, похоже, дожди сильнее, чем когда-либо, это все говорят. По моей теории, бог молнии Хуракан[68] всегда хулиганит во время празднования Дня Конкистадора – Колумба, который убивал тех, кто верил в Хуракана, из племени таино[69]. Пока мы идем по аллее, я делюсь этим соображением с Патрией, но она бросает на меня свой страдальческий взгляд Богоматери.

– Ай, Минерва, por Dios[70], держи язык за зубами хотя бы сегодня.

У входа взад-вперед расхаживает Мануэль де Мойя. Я запомнила его на последнем приеме, да и в газетах постоянно появляются его фотографии.

– Госсекретарь, – говорят люди, многозначительно подмигивая. Всем известно, что его настоящая работа – подбирать хорошеньких девушек на выбор Хозяину. Как они на это соглашаются, я не представляю. Мануэль де Мойя, должно быть, так гладко стелет, что девушки считают себя последовательницами Пресвятой Девы, ложась в постель с Благодетелем Отечества.

Папа начинает заготовленное объяснение, но дон Мануэль его перебивает.

– Это на него не похоже. Его ждет испанский посол. – Он проверяет часы, поднося их к уху, как будто они могут прошептать, где находится Хозяин. – Вы не видели никаких машин по дороге?

Папа мотает головой, его лицо выражает преувеличенное беспокойство.

Дон Мануэль щелкает пальцами, и несколько офицеров бросаются к нему за указаниями. Он поручает им бдительно следить за дорогой, пока он проводит семейство Мирабаль к их столику. Мы переглядываемся, удивляясь столь радушному приему, а папа умоляет дона Мануэля не обращать на нас столько внимания.

– Знакомство с вами, – говорит он, подавая мне руку, – большая честь для меня.

Мы идем по длинному коридору и выходим во двор, увешанный фонарями. Когда мы входим, толпа стихает. Дирижер оркестра вскакивает, но, увидев, что это не Хозяин, садится на место. Луис Альберти привез из столицы весь свой оркестр, просто чтобы быть готовым по вызову явиться в Каса-де-Каоба. Говорят, это любимый особняк Хозяина для приемов, где он обычно содержит свою фаворитку. На нескольких последних приемах в дамских комнатах возбужденно перешептывались, что в данный момент это место вакантно.

Перед эстрадой свободен только один столик. Дон Мануэль выдвигает стулья для каждого, но, когда я собираюсь сесть рядом с Патрией, он возражает:

– Нет-нет, президент пригласил вас за свой стол.

Он указывает на главный стол на эстраде, откуда мне кивают несколько высокопоставленных гостей с женами. Патрия и Деде испуганно переглядываются.

– Это большая честь, – добавляет он, заметив мою нерешительность. Папа все еще стоит по ту сторону столика.

– Иди, доченька. Ты заставляешь дона Мануэля ждать.

Я бросаю на папу сердитый взгляд. Он что, вконец утратил все свои принципы?

Заняв наблюдательный пункт на возвышении, я оглядываюсь вокруг. В честь Дня открытия Америки весь двор переоборудован в один из кораблей Колумба. В центре каждого стола стоит искусно выполненная статуэтка – небольшая каравелла с парусами из ткани и зажженными свечами на мачтах – идеальный сувенир для Мате. Смерив кораблик взглядом, я решаю, что он не поместится в мою сумочку.

Деде перехватывает мой взгляд и после секундной паузы расплывается в улыбке, поскольку мы должны выглядеть довольными. Она притрагивается к своему бокалу и еле заметно кивает головой. Не пей ничего, что тебе наливают, – напоминает мне ее кивок. Мы слышали немало историй, как девушкам подмешивали наркотики, а потом их насиловал Хозяин. Но как могла Деде такое подумать? Трухильо что, накачает меня наркотиками прямо тут, на глазах у гостей?! А потом? Мануэль де Мойя утащит меня в черный «Кадиллак», ожидающий на улице? Или там будет два черных «Кадиллака», а в одном из них будет сидеть зловещий двойник Хозяина? Это еще один слух из тех, что до нас доходили. Якобы служба безопасности в качестве защитной меры возила везде двойника, чтобы сбить с толку потенциальных убийц. В ответ на жест Деде я закатываю глаза, а потом, не обращая внимания на ее пристальный взгляд, беспечно поднимаю бокал.

Будто по сигналу, все встают из-за столов и тоже поднимают бокалы. У входа какая-то суета, снуют туда-сюда газетчики, щелкают вспышки. Вокруг него роится толпа, так что я даже не вижу его, пока он не оказывается совсем рядом с нашим столом. Он выглядит моложе, чем я его запомнила на нашем выступлении пять лет назад: волосы подкрашены, фигура подтянута. Это все, должно быть, благодаря отвару pega palo[71], который он пьет. По слухам, этот особый отвар готовит его brujo[72], чтобы сохранять его сексуальную потенцию.

После первого тоста испанский посол вручает прославленному потомку великого конкистадора очередную медаль. Возникает заминка – куда ее приколоть, если лента, пересекающая грудь Хозяина, и так плотно заполнена медалями.

В конечном итоге мы усаживаемся за столы к тарелкам с холодным sancocho[73]. Как это ни странно, Хозяин не садится рядом со мной. Моя роль на сегодняшнем вечере за этим столом все больше меня озадачивает. Слева от меня Мануэль де Мойя начинает предаваться воспоминаниям о тех днях, когда он работал моделью в Нью-Йорке. По его словам, он познакомился с Трухильо в одной из поездок за покупками, которые тот периодически совершает в Штаты, чтобы заказать себе ботинки, увеличивающие рост, отбеливающие кожу кремы, атласные пояса и перья редких птиц для своих наполеоновских шляп-двууголок. Он нанял де Мойю прямо на месте. Высокий, лощеный, знающий английский белый доминиканец должен был отныне стать украшением его личной команды.

Мой сосед справа, стареющий сенатор из Сан-Кристобаля, хвалит отменное рагу и указывает на привлекательную блондинку, сидящую слева от Трухильо.

– Моя жена, – с гордостью заявляет он, – наполовину кубинка.

Не зная, что сказать, я киваю и наклоняюсь, чтобы поднять салфетку, которую обронила, вставая при появлении Хозяина. Под скатертью я замечаю, как чья-то рука шарит по внутренней стороне женского бедра. Секунду подумав, я понимаю, что это Трухильо ласкает жену сенатора.

* * *

Столы отодвигаются назад, и начинает играть музыка, но я гадаю, почему вечеринку не переносят в помещение. Дует сильный ветер, предвещающий дождь. То и дело его порывы опрокидывают бокал или один из корабликов, и поднимается шум. Солдаты, патрулирующие двор по периметру, каждый раз тянутся за оружием.

Танцпол пустует, как положено, до тех пор, пока первый танец не исполнит Хозяин.

Он поднимается с кресла, и я настолько уверена, что он пригласит меня, что даже чувствую укол разочарования, когда он поворачивается к жене испанского посла. Я вспоминаю предостережение Лио. Режим соблазнителен. Как еще объяснить, что целая нация стала жертвой этого маленького человека?

Помоги ему Бог… Где он сейчас? Предоставило ли ему убежище посольство или его поймали и упрятали в Форталесу, как мне твердит моя интуиция? В голове отчаянно стучит пульс, пока воображение мечется туда-сюда, пытаясь придумать ему безопасное убежище.

– Могу ли я иметь честь пригласить вас? – рядом со мной незаметно возник Мануэль де Мойя.

Я качаю головой.

– Ай, дон Мануэль, у меня ужасно разболелась голова.

Внутри я ликую от того, что могу ему отказать, соблюдая приличия.

По его лицу пробегает тень досады. Но через мгновение он берет себя в руки.

– Тогда нам следует раздобыть вам calmante[74].

– Нет-нет, – отмахиваюсь я. – Само пройдет, если я посижу тут тихонько. – Делаю особое ударение на слово «тихонько». Я не хочу обсуждать свою головную боль с доном Мануэлем.

Когда он отходит, я бросаю взгляд на наш столик. Патрия вопросительно поднимает брови, будто вопрошая: «Как ты держишься?» Я прикасаюсь ко лбу и прикрываю глаза на секунду. Она знает, какие сильные головные боли терзают меня в последнее время. «Давление», – обычно определяет мама и отправляет меня из магазина домой немного вздремнуть.

Патрия подходит к эстраде, ее карманы набиты таблетками. Эта сестрица всегда играет заботливую мамочку. У нее в сумке обязательно найдется носовой платок для того, кто внезапно чихнет, мятная конфетка, чтобы осчастливить ребенка, или четки на случай, если кто-то захочет помолиться.

Я начинаю рассказывать ей о шалостях, которые видела под столом, но вездесущий Мануэль де Мойя снова оказывается рядом с нами. Он привел официанта со стаканом воды и двумя таблетками аспирина на серебряном подносике. Я открываю ладонь и показываю ему свои таблетки. Лицо дона Мануэля омрачается.

– Но вода мне пригодится, – я решаю выразить хоть какую-то благодарность. Он подает мне стакан так церемонно, что моя благодарность растворяется, как таблетки в желудке.

Позже за столом я слушаю его ленивый разговор со старым сенатором о разнообразных недомоганиях, которые им пришлось перенести. Время от времени он справляется у меня, не прошла ли моя головная боль. Наконец, после третьего раза, я решаю ответить так, как ему нужно.

– Давайте попробуем деревенское лекарство, – говорю я и убеждаюсь в том, что этому человеку нельзя доверять, когда он переспрашивает:

– Что же это за лекарство?

* * *

Мы танцуем несколько кругов, и совершенно точно, как говорят campesinos[75], un clavo saca otro clavo. Клин клином выбивают. Взвинченный ритм песни Альберти «Фиеста» подавляет мою головную боль, пульсирующую в висках. И кем бы Мануэль де Мойя ни был возле Хозяина, танцор он потрясающий. Я постоянно запрокидываю голову и захожусь в смехе. Когда я натыкаюсь взглядом на наш столик, Патрия сверлит меня глазами, не вполне понимая, что и думать о таком откровенном удовольствии.

Дальше все происходит очень быстро. Начинается медленное болеро, и я вижу, что партнер ведет меня туда, где Трухильо танцует с привлекательной белокурой женой старого сенатора. Когда мы оказываемся рядом с ними, Мануэль де Мойя отпускает мою руку и раскрывает нашу пару.

– Можем ли мы нанести визит? – спрашивает он меня, но в ответ кивает Хозяин. Белокурую даму оттесняют от него, и она надувает губы.

– Визит – не долгая побывка, – напоминает она Хозяину, подмигивая ему через плечо Мануэля де Мойи.

Я замираю на мгновение, вытянув руки по швам, ощущая то же волнение и страх, что и пять лет назад. Хозяин берет меня за руку.

– Не откажете мне в удовольствии?

Мойя не ждет моего ответа, а просто подталкивает меня к Трухильо. Запах его одеколона мощно бьет в нос.

Он обнимает меня властно и мужественно, но танцует он плохо. Сплошной напор и слишком много лишних движений. Пару раз он наступает мне на ногу, но даже не извиняется за это.

– Вы очень хорошо танцуете, – галантно замечает он. – Всем известно, что женщины из Сибао лучшие танцовщицы и лучшие любовницы, – шепчет он, сжимая хватку. Его влажное дыхание обдает мне ухо.

– А ваша последняя спутница, она была родом из Сибао? – спрашиваю я, поощряя беседу, чтобы он немного ослабил хватку. Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «Визит – не долгая побывка, знаете ли.

Он подается назад, его глаза скользят по моему телу, бесцеремонно изучая его.

– Я говорю лишь о национальном достоянии в моих объятиях, – улыбается он.

Я громко смеюсь, мой страх улетучивается, а опасное чувство собственной власти нарастает.

– Я не считаю себя таким уж национальным достоянием.

– Как может это говорить такая драгоценность, как вы? – в его глазах сверкает интерес.

– Мне кажется, что я понапрасну трачу свою жизнь в Охо-де-Агуа.

– Может, мы могли бы перевезти вас в столицу, – игриво говорит он.

– Это именно то, в чем я пытаюсь убедить отца. Я хотела бы поступить в университет, – признаюсь я, потенциально настраивая этого человека против собственного отца. Если Хозяин пожелает, чтобы я училась, папе придется меня отпустить. – Я всегда хотела стать юристом.

Он снисходительно улыбается, как взрослый в ответ на возмутительное заявление ребенка.

– Юристом? Такая девушка, как вы?

Я играю на его тщеславии, тем самым, вероятно, превращаясь в одно из его порождений, как и все остальные.

– В сорок втором вы позволили женщинам голосовать. Вы поддержали создание женского отделения Доминиканской партии. Вы всегда защищали женщин.

– Так и есть, – его губы кривятся в порочной улыбке. – Девушка с собственным мнением… Так значит, вы хотите учиться в столице?

Я решительно киваю, в последний момент смягчая жест наклоном головы.

– В этом случае я мог бы регулярно видеть наше национальное достояние. Возможно, я мог бы завоевать эту драгоценность подобно тому, как Конкистадор завоевал наш остров.

Игра зашла слишком далеко.

– Боюсь, меня нельзя завоевать.

– У вас уже есть novio[76]? – Ну, разумеется, может быть только одно объяснение. Впрочем, помолвка или брак делают завоевание еще интереснее. – У такой девушки, как вы, должно быть множество поклонников.

– Меня не интересуют поклонники до тех пор, пока я не получу диплом юриста.

По его лицу пробегает тень нетерпения. Наш разговор протекает не так, как он привык.

– Университет сегодня не место для женщины.

– Но почему нет, Хозяин?

Кажется, ему льстит, что я обращаюсь к нему, используя столь приятное ему прозвище – Хозяин. Мы настолько погружены в беседу, что почти прекратили танцевать. Я чувствую, что на нас обращены взгляды всех гостей.

– Там полно коммунистов и провокаторов, которые хотят свергнуть правительство. Помните беспорядки в Лупероне? Это их рук дело.

Его взгляд становится свирепым, будто от одного лишь упоминания его враги предстают прямо перед ним.

– Но мы преподали хороший урок этим преподавателям!

Неужели его арестовали?

– И Вирхилио Моралесу? – выпаливаю я, не веря своим ушам.

Он хмурится, взгляд застилает подозрение.

– Вы что, знакомы с Вирхилио Моралесом?

Я полная идиотка! Как мне теперь защищать и его, и себя?

– Моралесы из Сибао, – говорю я, осторожно подбирая слова. – Я знаю, что у них сын преподает в университете.

Взор Хозяина затуманивается, погружаясь все глубже и глубже, в какие-то дальние пределы его разума, где он выбивает значение из слов, которые услышал. Он точно понял, что я увиливаю от ответа.

– Так вы с ним знакомы?

– Нет, лично не знакома, – отрицаю я тонким голоском. В ту же секунду мне становится ужасно стыдно. Теперь я понимаю, как легко это происходит. Ты идешь на небольшие уступки, одну за другой, и не успеваешь глазом моргнуть, как уже входишь в его правительство, маршируешь на его парадах, спишь в его постели.

Хозяин вздыхает с облегчением.

– Вам и не нужно. Это для вас далеко не лучшее знакомство. Они вместе с дружками превратили кампус в агитационный лагерь. Так что я вообще подумываю о том, чтобы закрыть университет.

– Ай, только не это, Хозяин, – говорю я умоляющим тоном. – Наш университет – первый в Новом Свете. Это был бы такой удар для страны!

Кажется, его удивляет моя горячность. Выдержав долгую паузу, он снова улыбается.

– Может, я и не буду его закрывать, если это переманит вас на нашу сторону.

И тут он с силой притягивает меня к себе, так близко, что нечто твердое у него в паху упирается мне в платье.

Я слегка отталкиваю его, чтобы он ослабил хватку, но он еще ближе придвигает меня к себе. У меня вспыхивает лицо, внутри нарастает гнев. Я отталкиваю его чуть сильнее, а он снова агрессивно притягивает меня к себе. Тогда я толкаю сильнее, и он наконец отпускает меня.

– Что такое? – вопрошает он возмущенно.

– Ваши медали, – жалуюсь я, указывая на ленту на его груди. – Они делают мне больно.

Тут я вспоминаю о его привязанности к chapitas[77], но уже слишком поздно. Уставившись на меня, он снимает ленту через голову и держит ее в протянутой руке. Один из помощников быстро и почтительно забирает ее. Хозяин цинично улыбается.

– Может, вам еще что-то докучает из моей одежды, что я мог бы снять? – Он дергает меня за запястье, вульгарно выдвигая таз в мою сторону, и тут я вижу, как моя рука отделяется от тела, сама по себе взмывает в воздух и в бесконечной замедленной съемке опускается на его изумленное накрашенное лицо.

* * *

В этот самый момент на нас всей мощью обрушивается дождь, целая стена дождя. Скатерти буквально сдувает со столов, посуда падает на пол, свечи гаснут. Раздается пронзительный визг. Дамы поднимают расшитые бисером вечерние сумочки над головой, пытаясь защитить прически.

Через минуту рядом с нами оказывается Мануэль де Мойя. Он раздает поручения караульным сопроводить Хозяина в помещение. Над нами натягивают брезент.

– Qué cosa, Jefe![78] – причитает дон Мануэль, как будто обвиняя себя в прихотях природы.

Хозяин сверлит меня глазами, пока помощники поправляют его потекший макияж. Он отталкивает их руки в раздражении. Я собираюсь с духом, ожидая, что сейчас он отдаст приказ. Отправить ее в Форталесу. Удивительно, но при мысли о том, что я смогу увидеть Лио, если его тоже поймали, мой страх смешивается с возбуждением.

Но у Хозяина на меня другие планы.

– Какая своенравная юная хулиганка из Сибао! – Он самодовольно улыбается, потирая щеку, потом поворачивается к дону Мануэлю. – Да-да, давайте перенесем все под крышу. Сделайте объявление.

Когда его личные слуги полностью обступают его, я незаметно отлучаюсь, пробираясь сквозь море гостей, спасающихся от дождя. Впереди я вижу Деде и Патрию, которые вертят головами во всех направлениях, как дозорные на мачте корабля.

– Уходим, – выпаливает Патрия, хватая меня за руку. – Хаймито убежал забрать машину.

– Мне это не нравится, – говорит папа, мотая головой. – Нам не стоит уходить без разрешения Хозяина.

– Его планы ясны как день, папа. – Патрия старшая из дочерей, так что в отсутствие мамы ее слова имеют вес. – Оставаясь здесь, мы подвергаем Минерву опасности.

Педро оглядывает лопающиеся фонарики.

– Вечеринка все равно свернулась, дон Энрике. Дождь – идеальный предлог.

Папа пожимает плечами.

– Вы, молодежь, знаете, что делать.

Мы бросаемся к выходу мимо стола, на котором все еще стоит каравелла. Никто ее не хватится, думаю я, пряча кораблик в складках юбки. И тут замечаю пропажу.

– Ай, Патрия, моя сумочка! Она осталась на столе.

Мы бежим обратно, чтобы забрать сумку, но нигде не можем ее найти.

– Видимо, кто-то уже ее забрал. Тебе ее наверняка отправят. Никто не будет ничего красть в доме Хозяина, – утверждает Патрия. Каравелла у меня в руке тяжелеет.

Когда мы оказываемся у машины, «Форд» уже стоит с включенным зажиганием, и остальные ждут внутри. Пока мы мчимся по автостраде, я думаю о пощечине, и мой страх нарастает. Никто из семьи не затрагивает эту тему, так что я уверена, что они этого не видели. Учитывая, что нервы у всех и так на взводе, я решаю не беспокоить их этой историей. Чтобы отвлечься – клин клином вышибают, – я перебираю в голове содержимое своей сумочки, пытаясь точно оценить, что я потеряла: старый кошелек с парой песо; свою cédula, об утере которой мне придется заявить; ярко-красную помаду Revlon, которую я купила в «Гальо»; жестяную баночку Nivea с прахом выживших в море Луперонских мучеников, которую подарил мне Лио.

И тут я вспоминаю, что в одном из внутренних карманов лежат они… письма от Лио! Всю дорогу домой я перебираю их в памяти, слово за словом, как сотрудник разведки, усердно помечающий каждый обличительный фрагмент. По обе стороны от меня спят, посапывая, мои сестры. Когда я приникаю к Патрии, пытаясь забыться во сне, какой-то твердый предмет упирается мне в ногу. Меня пронзает острая надежда, что это моя сумочка. Но, протянув руку, я обнаруживаю маленькую каравеллу, потонувшую в складках моего влажного платья.

Сезон дождей

Дождь идет все утро, стуча по ставням, заглушая все звуки в доме. Я остаюсь в постели, не желая вставать и начинать жить этот тоскливый день.

На подъездную дорожку к дому по лужам заезжает машина. Из гостиной доносятся угрюмые голоса. Губернатор Де-ла-Маса только сейчас вернулся с приема Трухильо. Наше отсутствие было замечено, а покидать любое сборище до Трухильо противозаконно. Хозяин был вне себя от ярости и никого не отпускал до самого утра – возможно, чтобы особо подчеркнуть наш ранний отъезд.

Что же делать? Я слышу их обеспокоенные голоса. Папа уезжает вместе с губернатором, чтобы отправить телеграмму с извинениями в адрес Хозяина. Тем временем отец Хаймито звонит своему другу-полковнику, чтобы посоветоваться, как потушить пожар. Педро навещает родственников дона Петана, одного из братьев Трухильо, которые дружат с его семьей. Другими словами, дергаются все ниточки, которые есть в нашем распоряжении.

Теперь нам ничего не остается, кроме как ждать и слушать, как дождь барабанит по крыше.

Когда папа возвращается, он выглядит постаревшим на десять лет. Мы не можем заставить его сесть и рассказать нам, что произошло. Весь день он бродит по дому, размышляя о том, что мы будем делать, если его заберут. Когда проходит несколько часов, а guardias[79] все не появляются на пороге, он немного успокаивается, съедает несколько своих любимых свиных сосисок, выпивает больше, чем следует, и в сумерках, совершенно изможденный, ложится в постель. Мы с мамой не можем спать. Каждый раз, когда гремит гром, мы вскакиваем, будто гвардейцы открыли огонь по дому.

* * *

На следующий день рано утром, пока папа объезжает владения, чтобы оценить ущерб, нанесенный грозой урожаю какао, к дому подъезжают два гвардейца на джипе. Губернатор Де-ла-Маса хочет срочно поговорить со мной и с отцом.

– А с ней-то зачем? – мама указывает на меня. Гвардеец пожимает плечами.

– Если поедет она, то я тоже поеду, – заявляет мама, но тот уже повернулся к ней спиной.

У дворца губернатора прямо на входе нас встречает дон Антонио Де-ла-Маса, высокий, красивый мужчина с озабоченным лицом. Он получил приказ отправить папу в столицу на допрос.

– Я пытался уладить дело на месте, – он поднимает руки ладонями к нам, – но приказ пришел с самого верха.

Папа рассеянно кивает. Я никогда не видела его таким напуганным.

– Но… мы же отправили телеграмму.

– Если поедет он, я поеду с ним, – мама выпрямляется во весь рост. Ведь утром гвардейцам пришлось разрешить ей поехать с нами – она встала на дороге, отказываясь освободить путь.

Но сейчас дон Антонио берет маму под руку.

– Будет лучше для всех, если мы будем выполнять приказы. Так ведь, дон Энрике?

Папа выглядит так, будто он согласен со всем на свете.

– Да-да, конечно. Тебе лучше остаться здесь и присмотреть за домом.

Он обнимает маму, а она срывается и начинает рыдать в его объятиях, будто наконец дав волю слезам, которые сдерживала все эти годы.

Когда очередь переходит ко мне, я целую папу на прощание, так как после нашего отдаления мы утратили привычку обниматься.

– Позаботься о матери, слышишь? – шепчет он и без паузы добавляет: – Мне нужно, чтобы ты отвезла кое-какие деньги клиенту в Сан-Франсиско. – Он бросает на меня выразительный взгляд. – По пятьдесят песо в середине и в конце месяца, пока я не вернусь.

– Вы не успеете оглянуться, как будете дома, дон Энрике, – заверяет его губернатор.

Я поворачиваюсь к маме, чтобы убедиться, не подозревает ли она чего. Но она слишком расстроена, чтобы обращать внимание на деловые поручения отца.

– И последнее, – папа обращается к губернатору. – Зачем вам понадобилась моя дочь?

– Не беспокойтесь, дон Энрике. Я просто хочу немного с ней поговорить.

– Тогда я могу оставить ее на ваше попечение? – спрашивает папа, смотря губернатору прямо в глаза. Слово мужчины есть слово мужчины.

– Безусловно. Я отвечаю за нее перед вами.

Дон Антонио кивает гвардейцам. Встреча окончена. Папу выводят из помещения. Мы слышим звук шагов по коридору, прежде чем их заглушает шум дождя, который льет весь день не переставая.

Мама наблюдает за доном Антонио, как самка животного, готовая броситься на любого, кто угрожает ее детенышу. Губернатор садится на край стола и дружелюбно мне улыбается. Мы с ним встречались несколько раз на официальных приемах, в том числе на последних вечеринках.

– Сеньорита Минерва, – начинает он, жестами приглашая маму и меня занять два стула, которые один из гвардейцев только что поставил перед ним. – Думаю, в ваших силах помочь вашему отцу.

* * *

– ¡Desgraciado![80] – мама ругается на чем свет стоит. Я никогда не слышала, чтобы у нее изо рта вылетали такие слова. – И он еще называет себя человеком чести!

Я пытаюсь ее успокоить. Но, должна признаться, мне нравится видеть маму такой пылкой.

Мы ездим по Сан-Франсиско под проливным дождем, доделывая последние дела перед тем, как днем отправиться в столицу, чтобы подать прошение об освобождении отца. Я оставляю маму в клинике получить запас папиных лекарств и направляюсь в barrio[81].

Но найти бирюзовый домик с белой отделкой никак не получается. Я езжу по улицам и уже близка к отчаянию, когда вдруг мельком замечаю старшую девочку. Одной рукой держа над головой кусок пальмовой коры, она лавирует между лужами. Ее вид в мокром оборванном платье разрывает мое сердце на куски. Должно быть, она спешит по какому-то делу. В другой руке у нее тряпка, завязанная узелком – дамская сумочка бедной девочки. Я сигналю, она вздрагивает и замирает как вкопанная. Может, ей вспомнилось, как я в тот раз врезалась в машину нашего отца, гудя как сумасшедшая.

Жестом я приглашаю ее сесть в машину.

– Я ищу твою маму, – говорю я, когда она забирается внутрь. Она таращится на меня тем же испуганным взглядом, которым на меня смотрел папа всего пару часов назад.

– Куда ехать? – спрашиваю я ее, выруливая на дорогу.

– Туда, – неопределенно показывает она.

– Направо?

Она смотрит на меня в недоумении. Похоже, не отличает правую и левую стороны. Интересно, а читать умеет?

– Как пишется твое имя, Маргарита? – допытываюсь я.

Она пожимает плечами. Надо бы не забыть, когда вернусь, записать этих девочек в школу.

Свернув несколько раз, мы оказываемся у бирюзового домика. Мать выбегает на крыльцо, сжимая воротник платья от задувающего ветра с дождем.

– С доном Энрике все в порядке?

Тут я начинаю сомневаться в правдивости заверений отца о том, что он порвал с этой женщиной. Ее пристальный взгляд явно относится не только к воспоминаниям.

– Его вызвали по срочному делу, – говорю я более резко, чем планировала. Потом, смягчившись, вручаю ей конверт. – Я принесла сумму за весь месяц.

– Вы так добры, что не забываете о нас.

– Но у меня к вам есть одна просьба, – говорю я, хотя не собиралась просить ее прямо сейчас.

Она закусывает губу, как будто знает, о чем я хочу ее попросить.

– Кармен Мария, к вашим услугам, – говорит она очень тихим голосом. Ее дочь поднимает удивленные глаза. Должно быть, она привыкла к тому, что мать обычно гораздо более сурова.

– Девочки же не ходят в школу? – Она мотает головой. – Можно я запишу их, когда вернусь?

На ее лице читается облегчение.

– Вам лучше знать, – говорит она.

– Вам известно не хуже меня, что без образования у нас, женщин, еще меньше возможностей. – Я вспоминаю о собственных сорванных планах, тогда как Эльса и Синита, только что перейдя на третий курс университета, уже получают предложения от лучших компаний.

– Вы правы, señorita[82]. Посмотрите на меня. У меня никогда не было возможности учиться. – Она разводит руками, смотрит на старшую дочь и добавляет: – Я хочу лучшей жизни для моих девочек.

Я протягиваю ей руку, а потом рукопожатие вполне естественно переходит в объятия, которых у нас с папой не было целый месяц.

* * *

По счастью, к моменту нашего отъезда в столицу дождь прекращается. Когда мы добираемся до места, то заезжаем во все три гостиницы, которые указал нам в записке дон Антонио Де-ла-Маса. Если отцу не предъявят официальное обвинение, его не посадят, а поместят под домашний арест в одной из этих гостиниц. Когда в отеле «Президент», последнем из списка, нам снова говорят, что Энрике Мирабаль среди гостей не числится, мама готова расплакаться. Время позднее, кабинеты во дворце уже закрыты, так что мы решаем снять комнату на ночь.

– У нас есть специальный недельный тариф, – предлагает худой администратор с вытянутым печальным лицом.

Я поворачиваюсь к маме узнать, что она об этом думает, но она, как всегда, не может проронить ни слова на людях. По правде говоря, сегодня в кабинете дона Антонио я впервые увидела ее готовой постоять за себя или, скорее, за меня и отца.

– Мы пока не знаем, нужна ли нам комната на целую неделю, – говорю я администратору. – Мы не уверены, предъявят моему отцу обвинение или нет.

Он переводит взгляд с меня на мать и обратно.

– Возьмите недельный тариф, – тихо предлагает он. – Я верну разницу, если вы пробудете меньше.

Молодой человек, похоже, знает, что такие дела никогда быстро не решаются. Я заполняю регистрационную карточку, сильно нажимая на ручку по его совету. Так мои записи лучше скопируются во все четыре экземпляра, объясняет он.

Один – для гвардии, второй – для внутреннего управления, третий – для военной разведки, а четвертый листок молодой человек отправляет вместе с остальными и понятия не имеет, куда тот попадает.

* * *

Мы проводим этот адский день то в одном, то в другом кабинете главного управления национальной гвардии. Некоторое удовлетворение приносит только равномерный грохот дождя по крыше, который звучит так, будто старый добрый Хуракан колотит здание за все преступления, совершенные внутри.

В конце концов мы оказываемся в отделе по делам об исчезновении людей, чтобы заявить о пропаже Энрике Мирабаля. В помещении толпится куча народа. Большинство из них пришли сюда задолго до открытия, чтобы занять хорошее место в очереди. Чем больше я здесь сижу, тем больше слышу о делах, которые поступают в отдел и разбираются за столом для допросов. От этих разговоров меня начинает мутить. Время от времени я подхожу к окну и протираю лицо дождевой водой. Но от этой головной боли так просто не избавиться.

Наконец, к концу дня, перед нами в очереди остается всего один человек. Заявление подает пожилой мужчина, сообщающий о пропаже сына, одного из тринадцати. Я помогаю ему заполнить заявление: ему с трудом дается вся эта писанина, объясняет он.

– Неужели у вас тринадцать сыновей? – спрашиваю я с недоверием.

– Sí, señora[83], – с гордостью кивает старик. У меня на кончике языка так и вертится вопрос: «От скольких же они матерей?» Но его злоключения заставляют отбросить любые вопросы. Мы добираемся до той части, где нужно перечислить всех своих детей.

– Как зовут старшего? – спрашиваю я, держа карандаш наготове.

– Пабло Антонио Альмонте.

Я записываю полное имя, и тут меня осеняет:

– Но разве это не имя пропавшего сына? Вы же сказали, что он третий по старшинству?

По секрету мужчина рассказывает мне, что он дал всем тринадцати сыновьям одно и то же имя, чтобы перехитрить режим. Кого бы из них ни поймали, тот может клясться и божиться, что он не тот брат, который им нужен!

Я улыбаюсь находчивости своего бедного запуганного земляка. Вооружившись собственной находчивостью, я придумываю для заявления дюжину имен на основе прочитанных книг, поскольку я вовсе не хочу давать его сыновьям настоящие имена доминиканцев и подвергнуть кого-то из них опасности. Начальник отдела долго изучает список.

– Фаусто? Дмитрий? Пушкин? Это еще что за имя?

Меня призывают на помощь, так как старик не может прочитать то, что я написала. Когда я дохожу до конца, подозрительный офицер обращается к старику, который клюет носом под мое чтение.

– Назовите их сами сейчас же!

– Память подводит, – жалуется старик. – Слишком уж их много.

Офицер сощуривает глаза.

– Как же вы своих сыновей называете?

– Bueno, oficial[84], – уклончиво говорит старик, без конца вертя сомбреро в руках. – Я их всех зову m'ijo[85].

Сынок – вот как он их всех называет. Я мило улыбаюсь, и офицер выпячивает украшенную медалями грудь. Он жаждет начать новую игру.

– Мы сделаем все, что можем, compay[86], – обещает он, ставя печать на заявлении и с готовностью принимая плату в виде рулончика свернутых купюр.

Наконец подходит наша очередь, но начальник объявляет, что отдел закрывается через пять минут.

– Но мы так долго ждали, – говорю я умоляющим тоном.

– Я тоже ждал всю свою жизнь встречи с вами, señorita[87]. Так что не разбивайте мне сердце. Возвращайтесь завтра. – Он осматривает меня с ног до головы, флиртуя. В этот раз я не улыбаюсь ему в ответ.

Выстрелила сама себе в ногу – вот что я сделала, оказав помощь старому дону Хуану. Продлив его встречу, я не оставила времени на свою.

Когда я говорю маме, что нам придется снова прийти сюда завтра, она горько вздыхает.

– Ай, m'ijita[88], – говорит она. – Так и будешь вести борьбу за всех и каждого?

– Это все одна и та же борьба, мама, – отвечаю я.

* * *

Рано утром нас будит громкий стук в дверь нашего номера. Четверо тяжело вооруженных гвардейцев сообщают мне, что им приказано конвоировать меня на допрос в главное управление. Я пытаюсь успокоить маму, но у меня самой так сильно дрожат руки, что я не могу толком застегнуть пуговицы на платье.

Мама встает у двери и заявляет гвардейцам, что она не отпустит меня одну. Но здесь они более суровой породы, чем у нас на севере. Когда она пытается последовать за мной, один из них резко перегораживает ей путь штыком.

– В этом нет нужды, – возражаю я, возвращая штык на место. Я тянусь к маме и целую ее в руку. – Мама, la bendición[89], – говорю я, как в детстве, перед тем как пойти в школу.

Мама уже задыхается от слез.

– Dios te bendiga[90], – всхлипывает она, а потом напоминает мне: – Следи за чистотой сама-знаешь-где! – И тут я понимаю, что теперь она имеет в виду не только мой рот.

* * *

Я снова в главном управлении национальной гвардии, в кабинете, который мы вчера не видели. Помещение светлое и проветренное, на верхнем этаже. Явно принадлежит какому-то начальнику. Из-за стола выходит учтивый человек с седой бородой.

– Добро пожаловать, – говорит он, как будто я здесь с дружеским визитом.

Он представляется: генерал Федерико Фиальо. А потом представляет мне того, кто стоит за мной и кого я не заметила, когда заходила в кабинет. Не представляю, как я могла его пропустить. Он настолько похож на жабу, насколько это вообще возможно для человека. Грузный мулат в зеркальных темных очках, в которых отражаются мои испуганные глаза.

– Дон Ансельмо Паулино, – представляет его генерал.

Все знают этого человека по кличке Чудо-глаз. Он потерял один глаз в ножевой драке, а оставшийся здоровый чудесным образом видит то, что незаметно остальным. Благодаря грязной работе в сфере безопасности, за которую он охотно берется, за последние несколько лет он дорос до уровня правой руки Трухильо.

Мой пустой желудок сводит от страха. Я собираюсь с духом, вспоминая одно за другим лица страдающих людей, которых я видела вчера этажом ниже.

– Зачем я вам понадобилась?

Генерал беззлобно улыбается.

– Я не предложил вам сесть, señorita[91], – извиняется он, пропуская мой вопрос мимо ушей. Доброта улетучивается в один момент, когда он щелкает пальцами и резко отчитывает guardias[92] за то, что они не поставили стулья для гостей. Едва мы с жабой усаживаемся, генерал возвращается за свой стол.

– Вам следует относиться ко мне как к своему защитнику. Юные леди – это цветы нашей страны.

Он открывает папку, которая лежит перед ним на столе. С моего места мне виден розовый бланк регистрации из гостиницы. А дальше – несколько листов бумаги, в которых я узнаю письма Лио из моей сумочки.

– Вы здесь, чтобы ответить на несколько вопросов о молодом человеке, с которым, полагаю, знакомы. – Он смотрит мне прямо в глаза. – О Вирхилио Моралесе.

Я чувствую в себе готовность – которой раньше не чувствовала – рискнуть и сказать правду.

– Да, я знакома с Вирхилио Моралесом.

Чудо-глаз сидит на краю стула, вены на его шее набухают.

– Вы солгали Хозяину. Вы утверждали, что не знакомы с ним, так?

– Ну-ну, дон Ансельмо, – осаживает его генерал. – Мы же не хотим напугать юную леди?

Но Чудо-глаз не замечает таких мелочей.

– Ответьте мне, – приказывает он, зажигая сигару. Дым льется из его ноздрей, как темная кровь.

– Да, я отрицала, что знаю его, – я осторожно подбираю слова. – Мне было страшно рассердить Хозяина.

Им не хватает только извинений. И я их обязательно принесу.

Генерал Фиальо и Паулино обмениваются многозначительными взглядами. Я задаюсь вопросом, как вообще возможен какой-либо обмен информацией между этими старческими затуманенными глазенками и этими темными очками.

Генерал берет одно из писем и углубляется в чтение.

– Каков характер ваших отношений с Вирхилио Моралесом, сеньорита Минерва?

– Мы были друзьями.

– Ну, будет вам, – говорит он, будто уговаривая капризного ребенка. – Это же любовные письма. – Он вынимает пачку бумаг из папки. Dios mío[93], кажется, в этой стране мои письма читали уже буквально все, кроме меня.

– Но поверьте, мы были просто друзьями. Если бы я была в него влюблена, я уехала бы вместе с ним, как он предлагал.

– И то верно, – признает генерал. Он бросает взгляд на Чудо-глаз, который тушит сигару о подошву своего ботинка.

– Разве вы не знали, сеньорита Минерва, что Вирхилио Моралес – враг государства? – вмешивается Чудо-глаз, снова сунув потухшую сигару в рот.

– Я не участвовала ни в какой подрывной деятельности, если вы спрашиваете об этом. Как я уже сказала, мы были просто друзьями.

– И сейчас вы не поддерживаете общение? – Чудо-глаз снова перетягивает допрос на себя. Генерал возмущенно поднимает бровь. В конце концов, это его прохладный кабинет, его верхний этаж, его хорошенькая узница.

По правде говоря, после того как я нашла письма Лио, я написала ему. Но Марио так и не смог доставить мою весточку, поскольку никто до сих пор не знает, где находится Лио.

– Нет, я не поддерживаю общение с Вирхилио Моралесом, – я адресую ответ генералу, хотя вопрос поступил от Чудо-глаза.

– Что ж, я рад это слышать. – Генерал поворачивается к Чудо-глазу. – Нам надо обсудить еще одно небольшое дельце, дон Ансельмо. Оно не относится к сфере безопасности.

Он вежливо улыбается, отпуская его. Чудо-глаз сверкает на генерала темными очками, встает и боком продвигается к двери. Я замечаю, что он ни разу не повернулся к нам спиной.

Генерал Фиальо начинает без умолку щебетать о тех днях, что он провел в командировке в Сибао, о красоте этих мест и прекрасном храме на главной площади. Пока я задаюсь вопросом, к чему все это приведет, открывается еще одна дверь, напротив той, в которую мы вошли. Появляется Мануэль де Мойя, высокий, одетый с иголочки, с щегольским шейным платком, как у принца Уэльского.

– Доброе утро, – бодро говорит он, как будто мы все вместе с минуты на минуту отправимся на сафари. – Как поживаете? – Он потирает руки. – Дон Федерико, как у вас дела?

Они обмениваются любезностями, а потом дон Мануэль одобрительно смотрит на меня.

– В холле я перекинулся парой слов с Паулино, поймал его на выходе. Кажется, сеньорита Минерва довольно охотно идет на сотрудничество. Я очень рад. – Он тепло обращается ко мне: – Терпеть не могу, когда дамы оказываются в таких неприятных ситуациях.

– Действительно, для вас терпеть это, должно быть, нелегко, – признаю я. Он не улавливает мой сарказм.

– Так вы испугались, что можете вызвать неудовольствие Хозяина, признавшись в том, что дружите с Вирхилио Моралесом? – Я киваю. – Я уверен, что для нашего Благодетеля очень важно было бы узнать, что вы ориентируетесь на его удовольствие.

Я жду. Достаточно изучив этих людей, я готова поручиться, что последует продолжение.

– Полагаю, дон Антонио уже с вами поговорил?

– Да, – отвечаю я, – поговорил.

– Я надеюсь, вы передумаете насчет его предложения. Я уверен, и генерал Фиальо наверняка со мной согласится, – генерал начинает кивать еще до упоминания того, с чем он должен согласиться, – что личная встреча с Хозяином была бы самым быстрым и эффективным способом положить конец этому абсурду.

– Да-да-да, – соглашается генерал Фиальо.

Дон Мануэль продолжает.

– Я хотел бы привести вас к нему лично в его люкс в отеле «Харагуа». Обойти всю эту волокиту, – он делает жест в сторону генерала, а тот глупо улыбается собственному унижению.

Я пристально смотрю на Мануэля де Мойю, будто пригвождая его взглядом к стене.

– Я скорее выпрыгну из окна, чем буду вынуждена пойти против своей чести.

Мануэль де Мойя засовывает руки в карманы и начинает расхаживать по комнате.

– Я сделал все, что мог, сеньорита. Но и вы должны сделать шаг нам навстречу. Невозможно, чтобы движение было только в одну сторону.

– То, что я сделала не так, я хотела бы лично обсудить с Хозяином, – я киваю удивленному секретарю. – Но, разумеется, мои отец и мать должны пойти со мной как пострадавшие из-за моей ошибки.

Мануэль де Мойя машет головой.

– Минерва Мирабаль, вы такая же сложная женщина, как… как… – он вскидывает руки, не в состоянии придумать сравнение.

Но генерал приходит ему на помощь:

– Как Хозяин – мужчина.

Эти двое переглядываются, будто взвешивая тяжелые мысли у себя в головах.

* * *

Поскольку я не собираюсь ложиться с Трухильо в постель, до нашей встречи проходит еще три недели. Насколько можно судить, наше с мамой положение можно назвать чем-то вроде ареста, поскольку нам не разрешается ни выехать из гостиницы, ни вернуться домой и ждать там. Педро и Хаймито ездили туда-сюда уже дюжину раз, то пытаясь подать прошение, то навещая приятеля, который может помочь. Деде и Патрия по очереди оставались у нас и приносили еду.

Когда наконец наступает назначенный день, мы прибываем во дворец с самого раннего утра, горя желанием увидеться с папой, которого только что освободили. На него невозможно смотреть без слез. Его лицо осунулось, голос дрожит; его некогда модная гуаябера грязная и висит на нем, будто став на несколько размеров больше, чем нужно. Он обнимает нас с мамой. Я ощупываю его костлявые плечи.

– Как они с тобой обращались? – спрашиваем мы.

В его глазах какое-то странное выражение отсутствия.

– Как и следовало ожидать, – говорит он. Я замечаю, что когда он отвечает, то смотрит куда-то мимо нас.

Мы уже знаем из поисков Деде и Патрии, что папа находился в тюремной больнице. Диагноз – «совершенно секретно», но мы решили, что снова дала о себе знать его язва. А теперь мы узнаем, что на той неделе в среду, когда его арестовали, у папы был сердечный приступ в камере, а врача к нему пустили только в этот понедельник.

– Я чувствую себя гораздо лучше, – он теребит худыми руками брюки. – Намного, намного лучше. Я только надеюсь, что, пока меня не было, музыка не испортила кусты юкки.

Мы с мамой переглядываемся и снова смотрим на папу.

– Как это, Энрике? – мягко спрашивает мама.

– Каждый раз, когда в доме вечеринка, половина из того, что растет в земле, портится. Нам нужно перестать кормить свиней. В любом случае, все это человеческие зубы.

Молчание – это все, на что я способна, чтобы поддержать иллюзию, что в папиных словах есть хоть какой-то смысл. Но мама окутывает его своей мягкостью, пытаясь вернуть ему рассудок.

– Свиньи прекрасно себя чувствуют, питаясь плодами пальмы, и мы перестали выращивать юкку с тех пор, как твоя дочь была маленькой девочкой. Разве ты не помнишь, Энрике, как в пору урожая мы не ложились спать до самого утра?

Папины глаза загораются воспоминанием.

– В первый год ты хотела выглядеть хорошо, чтобы нравиться мне, так что ты надевала в поля красивое платье. К концу работы оно выглядело как мешок, в который мы складывали юкку! – он смотрит маме прямо в глаза, улыбаясь.

Она улыбается в ответ, в глазах блестят слезы. Она берет его за руку и сжимает, будто вытаскивая его из бездны, куда он провалился много лет назад.

* * *

Когда мы входим в кабинет, Хозяин не удосуживается даже поднять на нас глаза. Вокруг него суетится несколько нервных помощников, он просматривает стопку бумаг, водя наманикюренными пальцами по словам, которые ему зачитывают вслух. Поговаривают, что он поздно научился читать и отказывается самостоятельно изучать что-либо длиннее страницы. В его кабинетах специально назначенные работники читают за него толстые отчеты, сводя их к одному абзацу самых важных сведений.

За ним на стене висит знаменитый девиз: «Мои лучшие друзья – мужчины, которые работают». «А как насчет женщин, которые с тобой спят?» – спрашиваю я про себя.

Мануэль де Мойя указывает нам на стулья перед большим столом красного дерева. Это стол дисциплинированного человека: бумаги разложены по аккуратным стопкам, несколько телефонных аппаратов выровнены по одной линии вдоль планки с подписями. На специальной панели тикает несколько циферблатов. Должно быть, он следит за временем в нескольких странах. Прямо передо мной стоят весы, похожие на те, что держит в руке Фемида. На каждой чаше весов – по паре игральных костей.

Трухильо ставит подпись-закорючку на последнем документе и указывает помощникам на дверь, затем поворачивается к государственному секретарю. Дон Мануэль открывает кожаную папку и зачитывает Хозяину письмо с извинениями, подписанное всеми членами семьи Мирабаль.

– Вижу, сеньорита Минерва тоже это подписала, – замечает Трухильо, будто меня нет в кабинете. Он зачитывает фамилию мамы и спрашивает, как она связана с Чиче Рейесом.

– Чиче – мой дядя! – восклицает мама. Дядя Чиче всегда хвастался тем, что знаком с Трухильо еще со времен армейской службы. – Чиче обожает вас, Хозяин. Он всегда говорит, что даже в те давние дни он видел в вас прирожденного лидера.

– Я очень хорошо отношусь к дону Чиче, – говорит Трухильо, явно наслаждаясь дифирамбами. Он берет пару кубиков с чаши весов, нарушая их равновесие. – Полагаю, он вам не рассказывал историю об этом?

Мама угодливо улыбается. Она никогда не одобряла страсть своего дяди к азартным играм.

– Ох уж этот Чиче, игра для него – всё.

– Чиче слишком много жульничает, – брякает папа. – Я бы с ним играть не стал.

Мама сверлит папу глазами. Она пытается найти нам спасательный круг в этом бушующем море, а папа готов обрезать единственную веревку.

– Я так понимаю, вы тоже любите играть, дон Энрике? – холодно обращается Трухильо к папе. Тот бросает взгляд на маму, побаиваясь признавать это в ее присутствии.

– Я прекрасно знаю, что тебе нравится играть на деньги, – парирует мама, отводя внимание от нашей реальной проблемы на своего бесстыжего мужа.

Трухильо возвращается к кубикам, которые держит в руке.

– Этот ваш Чиче! Он украл обломок кости из гробницы Колумба и заказал сделать из него вот эти кубики, когда я возглавил вооруженные силы.

Мама пытается изобразить, какое сильное впечатление на нее произвела эта информация, но на самом деле она никогда особо не почитала своего неугомонного дядю. Каждый месяц – то поножовщина, то проблема с деньгами, то проблема с женой, то проблема с любовницей, то просто очередная проблема.

Трухильо кладет кости обратно на пустую чашу весов. В этот момент я замечаю, что между чашами нет равновесия. Ну конечно, наш никчемный дядюшка подарил своему приятелю шулерские кости с утяжелителем.

– Все это сделано из человеческих зубов… – бормочет папа. Он разглядывает костяные кубики с потрясенным выражением лица.

Мама указывает на мужа кивком головы.

– Вы его извините, Хозяин. Он не совсем здоров.

Ее глаза наполняются слезами, и она утирает их платком, который все это время комкала в руках.

– Дон Энрике снова будет в полном порядке, как только отдохнет дома несколько дней. Но пусть эта история станет вам уроком. – Он поворачивается ко мне. Его соблазнительная улыбка, которой он одаривал меня на приеме, исчезла. – Особенно вам, сеньорита. Я распорядился, чтобы вы каждую неделю заходили к губернатору Де-ла-Масе в Сан-Франсиско.

Прежде чем я нахожусь, что ответить, вмешивается мама.

– Все, чего хочет моя дочь, – это быть добропорядочной, верной подданной нашей страны.

Хозяин смотрит в мою сторону, дожидаясь моего ответа.

Я решаю высказать то, чего я действительно хочу.

– Хозяин, я не уверена, помните ли вы, о чем мы говорили во время нашего танца, – краем глаза я замечаю выразительный взгляд мамы.

Но мне удается пробудить интерес Трухильо.

– Мы о многом говорили.

– Я имею в виду мою мечту поступить на юридический.

Он поглаживает пальцами свои короткие усы-щетку, размышляя. Его взгляд падает на кубики. Его губы медленно расплываются в хитрой улыбке.

– Вот что я вам скажу. Я разрешу вам бросить кости на удачу. Побеждаете вы – исполнится ваше желание. Побеждаю я – исполнится мое.

Я прекрасно понимаю, к чему он клонит. Но я более чем уверена, что смогу победить его, зная секрет его кубиков.

– Я согласна, – отвечаю я дрожащим голосом.

Он смеется и поворачивается к маме.

– Кажется, у вас в семье завелся еще один Чиче.

Я быстро хватаю пару кубиков потяжелее и начинаю трясти их в кулаке. Трухильо изучает колеблющиеся весы. Но без кубиков, которые взяла я, он не может понять, какие из них с утяжелителем.

– Что ж, бросайте, – говорит он, пристально глядя на меня. – У кого больше – тот и выигрывает.

Я трясу кубики в руке изо всех сил. Выбрасываю дубль и смотрю на Трухильо, пытаясь скрыть ликующую улыбку.

Он буровит меня холодным, тяжелым взглядом.

– У вас сильная рука, это мне известно.

Он потирает щеку, по которой я его ударила, острой как бритва улыбкой разрезая меня пополам. Вместо того, чтобы взять оставшиеся на весах кубики, он протягивает руку и берет пару, подаренную дядей. Он обращается с ними со знанием дела. Кубики катятся, выпадает тот же дубль.

– Что ж, или оба наши желания исполнятся, или будем пока считать, что это ничья, – добавляет он.

– Ничья, – выдыхаю я, глядя ему в глаза, – пока.

– Подпиши им освобождение, – приказывает он дону Мануэлю. – Передавайте привет дону Чиче, – говорит он маме. И подает знак рукой, чтобы нас выпустили.

Когда он кладет кубики обратно, я бросаю взгляд на покосившиеся весы. На мгновение я вижу, что на них установилось равновесие: его желание с одной стороны, мое – с другой.

* * *

Мы уезжаем из столицы, начинает моросить дождик и постепенно он перерастает в непрерывный ливень. Мы наглухо закрываем все окна, до тех пор пока в машине не запотевают стекла и не приходится снова их приоткрыть, чтобы видеть дорогу.

Деде и Хаймито остались в столице, чтобы купить кое-что для нового ресторана, который они решили открыть. Кафе-мороженое у них провалилось, в точности как предсказывала Деде в разговоре со мной какое-то время назад. Педро пришлось вернуться еще вчера, чтобы разобраться со скотом, застрявшим в затопленных полях. Помимо своего хозяйства, он занимался еще и нашим. Так что едем домой только мы с мамой, Патрией и, конечно, папой, бормочущим что-то себе под нос на заднем сиденье.

Когда мы добираемся до Пино-Эррадо, ливень усиливается. Мы решаем остановиться в небольшой кантине, пока дождь хоть немного не утихнет. Мама даже бровью не ведет, когда папа заказывает стопку рома. Она слишком взволнована нашей встречей с Хозяином, чтобы приставать к отцу по таким пустякам.

– Ты сама напросилась, m'ija[94], – уже высказала она мне. Мы сидим в тишине, слушаем, как дождь барабанит по соломенной крыше, охваченные оцепенением, подавленные, обреченные. Маховик запущен, и никто из нас не в силах его остановить.

Вот мы уже доехали до Пьедра-Бланки, накрапывает небольшой дождь. Дальше по дороге ремонтируют затопленный мост, так что мы останавливаемся и опускаем стекла, чтобы оглядеться. К нам подходят marchantes[95], предлагая свои товары, и, соблазнившись вкусом небольшого сладкого апельсина, мы покупаем целый мешок уже очищенных и порезанных на половинки плодов. Позже нам приходится остановиться, чтобы ополоснуть липкие руки в луже на обочине дороги.

В Бонао снова припускает проливной дождь, и дворники не справляются с извергающимися на нас тоннами воды. Про себя я начинаю обдумывать, где бы мы могли заночевать, если дождь будет лить с той же силой, когда стемнеет.

Мы проезжаем Ла-Вегу, и дождь немного слабеет, но заканчиваться не собирается. Вся страна промокла до костей. На западе темные облака окутывают горы до самой Констансы и по всему хребту Кордильер, до самых дальних пределов Гаити.

Дождь льет и льет, и ночь опускается на Моку, пока мы ее проезжаем, наблюдая, как провисают пальмовые крыши, разбухает от затопленных семян земля, кремовые цветы опадают с промокших деревьев жакаранды. Через несколько миль после Сальседо наши фары высвечивают старое дерево мексиканской оливы, истекающее дождем, потерявшее бо́льшую часть своих плодов. Едва я сворачиваю на грунтовую дорогу, надеясь не застрять в грязи, слышу хлопок по дну машины.

Здесь, в Охо-де-Агуа, тоже идет дождь. «Глаз Воды» – учитывая погоду, название нашего города звучит весьма кстати. К северу от Тамбориля, вдоль горной дороги до Пуэрто-Плата, дождь идет и идет, в каждой bohío[96] и небольшом conuco[97], и дальше, до самой Атлантики, где он теряется среди волн, на которых покачиваются кости мучеников в непробудном сне. Мы проехали остров почти по всей длине и можем поручиться, что промок каждый его уголок, каждая река вышла из берегов, каждая дождевая бочка наполнена до краев, каждая стена отмыта от надписей, которые все равно никто не мог прочитать.

Глава 7

Мария Тереса

1953–1958 годы

1953 год

Пятнадцатое декабря, вторник, утро

Фела обещает дождь.

Мне кажется, я сейчас умру!

Не могу поверить, что она пришла на заупокойную мессу со своими девчонками, добавив к и без того большому удару еще четыре пощечины. Старшая из ее дочерей, кажется, всего на несколько лет младше меня, так что никак нельзя сказать: ай, бедный папочка, он просто упал с пальмы и ничего не соображал. Нет-нет, он рубил кокосы, когда был совершенно здоров и прекрасно понимал, что делает.

Я спросила Минерву, кто их пригласил.

Она ответила только, что они тоже папины дочери.

Я плачу без остановки, не могу перестать! Скоро приедут мои милые кузены Рауль и Берто, а я выгляжу как пугало. Но мне наплевать. Мне правда все равно.

Ненавижу мужчин. Всей душой их ненавижу.

Шестнадцатое декабря, среда, вечер

Я снова плачу и плачу. И порчу свой новый дневник, подарок Минервы. Она его долго хранила, чтобы подарить мне на Богоявление, но увидела, как я расстроилась на похоронах папы, и решила, что сейчас от него будет больше пользы.

Минерва всегда говорит, что, когда записываешь свои мысли, это снимает груз с души и чувствуешь себя лучше. Но я не мастерица писать, как она. К тому же я поклялась никогда больше не вести дневник, после того как много лет назад мне пришлось закопать мой первый Дневничок. Но я в таком отчаянии, что готова испробовать любое средство.

Двадцать первое декабря, понедельник

Мне уже немного лучше. На несколько минут подряд я способна забыть о папе и обо всей этой грустной истории.

Канун Рождества

Каждый раз, когда я смотрю на папино место за столом, мои глаза заполняются слезами. В таком состоянии тяжело есть. Какой горький конец года!

Рождество

Мы все стараемся изо всех сил. Весь день идет дождь, в какао-деревьях на плантациях завывает ветер. Фела говорит, так нас зовут мертвые. Ее слова заставляют меня дрожать от страха из-за сна, который я видела вчера.

Мне снилось, что мы только что поставили гроб с папой на стол. Тут к дому подкатывает лимузин. Из него выходят мои сестры, в том числе те девицы, которые тоже считают себя моими сестрами. Все наряжены как на свадьбу. Тут оказывается, что это я выхожу замуж. При этом я понятия не имею, кто жених.

Я бегаю по дому, пытаясь найти свое свадебное платье, а потом слышу, как мама зовет меня заглянуть в папин гроб!

Раздается нетерпеливый сигнал машины, так что я, недолго думая, поднимаю крышку гроба. А внутри вижу красивое атласное платье – разорванное на куски. Я вытаскиваю один рукав, потом другой, потом лиф и так далее, деталь за деталью. Я прихожу в отчаяние, думая, что нам еще нужно сшить все это воедино.

Я добираюсь до дна, а там лежит папа и улыбается мне.

Я бросаю все куски на пол, как будто они заражены, и начинаю истошно орать. Я перебудила весь дом своими криками.

Мне так страшно. Интересно, что все это значит? Наверное, спрошу Фелу, она умеет толковать сны.

Двадцать седьмое декабря, воскресенье, день

Сегодня праздник, День поминовения святого Иоанна Богослова, подходящий день для предсказаний. Утром, выпив кофе, я вручаю Феле свою чашку. Она ее переворачивает, дает остаткам кофе стечь по краям и начинает читать образовавшиеся узоры.

Я ее поторапливаю. Видит ли она каких-нибудь novios[98] на горизонте?

Она крутит и крутит чашку по кругу. Показывает мне два сросшихся пятнышка и говорит, что это братья. Я краснею, понимая, что речь может идти о Берто и Рауле. Она снова медленно вращает чашку. Потом говорит, что видит мужчину умственного труда в шляпе. А потом – capitaleño[99], это видно по тому, как он стоит.

Я сижу на краешке стула, улыбаюсь, несмотря на тяжелые времена, и прошу ее еще погадать.

– Вам придется выпить еще одну чашку кофе, сеньорита, – говорит она, ставя чайник на плиту. – Все ваши поклонники в одной не помещаются.

Берто и Мате?

Мате и Рауль?

навсегда??????????

Охо-де-Агуа, Сальседо

30 декабря 1953 года

Двадцать третий год Эры Трухильо

Генералиссимусу, доктору Рафаэлю Л. Трухильо

Благодетелю нашей страны

Наш достославный и любимый Хозяин!

Зная, с каким большим уважением мой муж Энрике Мирабаль относился к Вашей досточтимой персоне, и преодолев первоначальное потрясение от невосполнимой утраты моего незабвенногоcompañero[100], я пишу это письмо, чтобы сообщить Вашему Превосходительству о его смерти, которая постигла нас четырнадцатого дня сего месяца.

Я хотела бы воспользоваться этой возможностью, чтобы подтвердить неизменную преданность моего мужа Вашему Превосходительству и заявить, что я и мои дочери будем всегда следовать его примеру как Ваши верные и преданные подданные. Особенно теперь, в этот темный период, мы взираем на Вас из наших неспокойных вод как на маяк и рассчитываем на Вашу благодетельную защиту и мудрый совет до тех пор, пока мы не испустим последний вздох нашего земного существования.

С поклоном от моего дяди Чиче и глубочайшим почтением,

Мерседес Рейес де Мирабаль

Тридцатое декабря, среда, вторая половина дня

Мы с мамой провели бо́льшую часть дня, составляя письмо, которое предложил ей написать дядя Чиче. Жаль, Минерва нам не помогала: три дня назад она уехала в Харабакоа. Дядя Фельо утащил ее сразу после Рождества, потому что решил, что она слишком худая и грустная и что горный воздух ее взбодрит. Что до меня, когда мне грустно, я, наоборот, много ем, так что выгляжу как настоящий «образец здоровья», как выразился дядя Фельо.

Впрочем, Минерва вряд ли бы нам сильно помогла. Ей не так хорошо удаются цветистые выражения, как мне. В октябре прошлого года, когда ей пришлось выступать в Городском совете Сальседо с речью, восхваляющей Хозяина, угадай, кто написал ей текст? Речь, кстати, подействовала. Внезапно она получила разрешение поступить на юридический. Трухильо нужно время от времени умасливать, думаю, именно поэтому дядя Чиче предложил написать это письмо.

Завтра я перепишу его своим красивым почерком, а мама поставит подпись, которой я ее научила.

Закат

Не называя никаких имен, я спросила у Фелы, не знает ли она, что можно сделать, чтобы наложить заклятье на одного плохого человека.

Она сказала записать имя этого человека на бумажке, сложить ее и положить в левую туфлю, потому что именно левой ногой Ева размозжила голову змея в райском саду. Потом эту бумажку нужно сжечь и развеять пепел рядом с человеком, которого ненавидишь.

Вот что я сделаю: со всех сторон посыплю пеплом письмо, которое мы написали.

– А что случится, если положить бумажку с именем в правую туфлю? – спросила я у Фелы.

– В правую – если что-то не так с тем, кого любишь.

Так что теперь я расхаживаю с двойным заклятьем: Рафаэль Леонидас Трухильо в одной туфле, Энрике Мирабаль – в другой.

Тридцать первое декабря, четверг, вечер, последний день старого грустного года

Сегодня я могу писать только о самом печальном.

Я стою перед окном и смотрю на звезды, вокруг так тихо, так призрачно.

И все-таки, что все это значит, зачем это все?

(Мне не нравятся такие мысли, как у Минервы. У меня от них астма обостряется.)

Я хотела бы узнать то, о чем не имею ни малейшего представления.

Но я могу быть вполне счастлива, так и не узнав этого, если при этом буду любить кого-то.

На этом свете каждый человек

Родную душу ищет весь свой век.

Я процитировала эти строчки Минерве, перед тем как она уехала в Харабакоа. Она тут же вытащила с книжной полки «Жемчужины испанской поэзии» и прочитала мне отрывок из другого стихотворения того же поэта:

От чар любви хочу навек я ускользнуть,

Спасти рассудка своего тернистый путь.

Я не могла поверить, что эти строчки написал один и тот же человек. Но сомнений не было, это тот же Хосе Марти[101], с датами жизни и всем прочим. Минерва показала мне, что ее стихотворение было написано позже, чем мое.

– Когда он узнал, что случилось.

Может быть, она и права, в конце концов, к чему приводит любовь? Что произошло с папой и мамой после стольких лет вместе?

Сегодня я могу писать только о самом печальном.

1954 год

Первое января, пятница, ночь

Боже, какая я ужасная!

Молодая девушка в luto[102] по своему отцу, только что отправившемуся на тот свет.

Я поцеловала Б. в губы! Он поймал меня за руку и отвел за пальмы.

Какой ужас! Какое бесстыдство! Какая мерзость! О Боже, молю тебя, сделай так, чтобы мне было стыдно.

Восьмое января, пятница, вечер

Сегодня заходил в гости Р., все сидел и сидел у нас. Я знаю, он ждал, чтобы мама оставила нас одних. В конце концов мама, конечно же, встала, намекая, что пришло время заняться ужином, но Р. не сдавался. Мама ушла, и Р. обрушился на меня. Что это, мол, вообще было, что мы с Б. поцеловались? Я так разозлилась на Б. за то, что он о нас рассказал, при том что обещал держать язык за зубами! Я сказала Р., что если я никогда больше не увижу ни его, ни его недалекого братца, то буду очень даже довольна!

Десятое января, воскресенье, день

Только что вернулась Минерва и привезла с собой совершенно особенный секрет.

Но сначала я рассказала ей свой секрет о Б., и она засмеялась и сказала, что я продвинулась намного дальше нее. Говорит, что ее никто не целовал уже несколько лет! Думаю, быть тем, кого все уважают, вовсе не так уж приятно.

Что ж, возможно, у нее скоро будет кое-что большее, чем поцелуй. В Харабакоа она повстречала кое-кого совершенно ОСОБЕННОГО. Оказалось, что этот молодой человек тоже изучает право в столице, только поступил на два года раньше Минервы. И есть кое-что, чего он еще даже не знает. Минерва его старше на пять лет! Она это поняла из того, что он как-то вскользь упомянул. Но, по ее словам, он такой развитый для своих двадцати трех лет, что даже и не скажешь.

Единственное, добавляет Минерва, почему она может сохранять такое спокойствие, так это потому, что бедняга уже помолвлен с другой.

– Изменник! – меня все еще уязвляет история папы. – Он точно не может быть хорошим человеком, – заявляю я Минерве. – Тебе надо забыть о нем!

Но Минерва, едва встретив кавалера, уже его защищает. Она говорит, ему лучше сейчас хорошенько подумать, чем потом сделать неверный шаг.

Думаю, она права. Я точно знаю, что, прежде чем закрыть глаза и влюбиться по-настоящему, я очень внимательно осмотрюсь вокруг.

Четырнадцатое января, четверг

Минерва снова взялась за свое. Она заворачивает радиоприемник в полотенце, прячется под кроватью и слушает запрещенные станции.

Сегодня она провела так несколько часов. Транслировали речь этого человека, Фиделя, который пытается свергнуть диктатора у себя на Кубе. Минерва выучила наизусть некоторые части его речи. Теперь вместо своих стихов она без конца декламирует: «Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает!»[103]

Я так надеюсь, что теперь, когда Минерва встретила близкого человека, она наконец успокоится. Ну то есть я в целом согласна с ее идеями и все такое. Я считаю, что люди должны быть добры друг к другу и делиться всем, что у них есть. Но никогда в жизни я не взяла бы в руки оружие и не стала бы пытаться заставить людей перестать быть злыми.

Минерва называет меня своим «petit bourgeois»[104]. Я даже не спрашиваю ее, что это значит, потому что она на меня разозлится за то, что я забросила французский. Я решила уделять больше внимания английскому – США к нам все-таки ближе, чем Франция.

Hello, my name is Mary Mirabal. I speak a little English. Thank you very much[105].

Семнадцатое января, воскресенье, день

Минерва только что уехала в столицу, чтобы вернуться к учебе. Обычно, когда кто-то уезжает, плачу я, но в этот раз прослезились все. Даже у Минервы глаза были на мокром месте. Думаю, это потому, что мы все еще горюем по папе, и каждая небольшая печаль вызывает в памяти большое горе.

Деде и Хаймито остались у нас на ночь с Хайме Энрике и малышом Хайме Рафаэлем. (Хаймито всегда дает сыновьям свое имя.) Завтра я отправлюсь с ними в Сан-Франсиско. Все уже решено. Я буду учиться на дневном отделении и буду жить с Деде и Хаймито в течение недели, а на выходные приезжать домой, чтобы составить компанию маме.

Какое облегчение! После всех наших неприятностей с властями, когда папа начал терять деньги, почти все девчонки-воображули из школы стали обращаться со мной ужасно. Каждую ночь в дормитории я засыпала в слезах, и моя астма от этого только ухудшалась.

Это и Деде с Хаймито поможет, потому что мама будет платить им за мое проживание. Кстати, о проблемах с деньгами! Эта парочка уже дважды прогорела: сначала со своим кафе-мороженым, теперь с рестораном. Но Деде не падает духом. Мисс Sonrisa[106] – это про нее.

Шестое февраля, суббота, ночь, дома на выходных

Весь день провела за подготовкой. В следующее воскресенье, в День всех влюбленных, Минерва приедет домой вместе со своим кавалером, с которым познакомилась в Харабакоа!!!

«Маноло хочет с вами познакомиться», – написала нам в письме Минерва, а в конце добавила: «Только для твоих глаз: тебе будет приятно узнать, что он разорвал свою помолвку». Поскольку я сама читаю всю почту маме, то пропускаю все, что Минерва отмечает на полях большим ГЛАЗОМ.

Но я, похоже, скоро сама разрушу всю нашу систему секретности, потому что учу маму читать. Я много лет ее уговаривала, но она всегда говорила: «У меня не хватает мозгов для этого». Думаю, она передумала, потому что умер папа, и я уезжала на учебу, и в делах было не все гладко, и ей пришлось по большей части самой управляться с магазином. За обеденным столом пару раз всплывали разговоры о том, чтобы Деде и Хаймито переехали обратно и помогали маме. Деде пошутила, что у них большой опыт в развале бизнеса. Но Хаймито было ни капельки не смешно, это было заметно.

Теперь жди ссоры по дороге обратно в Сан-Фран.

Четырнадцатое февраля, воскресенье, утро

С минуты на минуту приедут Минерва с Маноло. Я жду их с таким волнением, что мама говорит: можно подумать, к нам едет мой собственный кавалер!

Обед полностью на мне. Мама говорит, это пойдет мне на пользу в будущем, когда у меня будут собственный дом и семья. Но она умоляет меня перестать согласовывать каждое блюдо с ней, потому что она теряет аппетит, мысленно съедая столько воображаемых ужинов.

Вот такое у меня в итоге получилось меню. (Сегодня День всех влюбленных, так что во всех блюдах присутствует красный цвет.)

Салат из помидоров и pimientos[107] с заправкой из гибискуса

Pollo a la criolla[108] (в моей версии блюда, посвященной святому Валентину, много томатной пасты)

Рис «Мавры и христиане» – с большим количеством бобов для красно-коричневого цвета

Морковь – нарежу дольки в форме сердечек

Arroz con leche[109]

Как там в песне поется:

Рисовый пудинг

хочет жениться

на умной девушке

из столицы,

которая умеет шить,

которая умеет штопать,

которая убирает иголку

на свое место!

Вечер

Маноло очень понравился обед! Он ел и ел, и просил добавку, и останавливался, только чтобы сказать, как все вкусно.

Мама постоянно подмигивала мне.

Какие у него еще достоинства? Он высокий, очень симпатичный и такой романтичный! Весь обед он постоянно брал Минерву за руку под столом.

Как только они уехали в столицу, Деде, мама и Патрия начали делать ставки, когда же свадьба. «Справим ее здесь», – предложила Деде. Ай, sí[110], решено, Деде и Хаймито переезжают в Охо-де-Агуа. Мама сказала им, что они могут жить в этом доме, а она хочет построить более удобный, «современный» дом на главной улице. Так она не будет чувствовать себя одиноко, после того как все ее цыплятки разлетелись. «Только моя малышка осталась со мной», – сказала она, улыбаясь мне.

Ох, дорогой дневник, как же меня раздражает, когда она забывает, что мне уже восемнадцать.

Пятнадцатое февраля, понедельник, ночь, я снова в Сан-Фран

Я все надеюсь, что в моей жизни скоро тоже появится кто-то особенный. Кто-то, кто сможет разжечь в моем сердце пламя любви. (Сокровища Мате Мирабаль!)

Я пытаюсь составить идеального мужчину из всех парней, которых знаю. Это примерно как составлять меню:

Ямки на щеках Маноло

Сказочные голубые глаза Рауля

Кудрявые волосы и улыбка Берто

Красивые руки Эрасмо

Широкие плечи Федерико

Милые fundillos[111] Карлоса

(Да, мы, девочки, их тоже замечаем!)

И наконец, то загадочное нечто, которое соединит все это воедино, – как мы проходили на математике – больше, чем сумма всех этих прекрасных слагаемых.

Первое марта, понедельник, ночь, Сан-Фран

Дорогой дневник, как ты прекрасно знаешь, я совсем тебя запустила. Надеюсь, это не превратится в плохую привычку. Но у меня совсем не было настроения откровенничать.

В ночь после того, как Маноло приехал к нам на обед, мне снова снился тот же плохой сон про папу. С той только разницей, что, когда я вытащила все детали свадебного платья, я увидела папино лицо, но оно изменилось, это был уже не папа, а Маноло!

После этого я начала переживать насчет Маноло. О том, что он ухаживает за Минервой, будучи помолвленным. Сейчас он весь такой замечательный, теплый, любящий мужчина, но я спрашиваю себя, не изменится ли это со временем.

Думаю, я впала в подозрение, а это, как говорит падре Игнасио, ничем не лучше, чем впасть в искушение. Я ходила с ним поговорить о моей неприязни к папе. «Ты не должна видеть возможного предателя в каждом мужчине», – предостерег он меня.

И, в общем-то, я вроде бы так не думаю. То есть мне нравятся мужчины. Я хочу выйти замуж за одного из них.

Третье июля, выпускной!!!

Дорогой дневник, я знаю, ты, наверное, думал все эти месяцы, что я умерла. Но ты должен мне поверить, я была слишком занята, чтобы писать. На самом деле, мне нужно дописать тетин рецепт на карточке, а потом садиться за записки с благодарностями. Мне надо сделать это поскорее, иначе я потеряю тот пыл признательности, который чувствуешь сразу после получения подарков, пусть они тебе не нужны и даже особо не нравятся.

Тетя Флор приготовила к моему выпускному торт «Умереть мечтая». (По собственному особому рецепту, навеянному одноименным коктейлем.) Она затащила меня в мою спальню и заставила его записать. За столом я все нахваливала его снова и снова, и словами, и, боюсь, делом. Ай, sí[112], два кусочка, и еще чуть-чуть, пожалуйста. Ох, бедра, мои бедра! Может, мне переименовать ее торт в «Умереть толстея»?!

Прямо посередине рассказа о том, что жидкое тесто нужно взбивать до тех пор, пока оно хорошенько не вспенится (до состояния мыльных пузырей, сказала она), внезапно, без всякого перехода, она заявляет: «Нам с тобой нужно кое-что обсудить, юная леди».

«Конечно, тетя», – отвечаю я тихо. Тетя очень полная и властная, а ее толстые черные брови пугали меня с самого детства. (Маленькой я называла их усами!)

Она сказала, что Берто и Рауль больше не ведут себя как братья, все время ссорятся. Хочет, чтобы я решила, кому из них отдать предпочтение, а другого отправить есть финики. «Ну что, – допытывалась она, – кого из них ты выбираешь?»

«Никого», – пролепетала я, потому что вдруг поняла: кого бы я ни выбрала, я получу вот такую свекровь.

«Никого! – Она села на край моей кровати. – Никого?! Как это? Ты что, считаешь, что слишком хороша для моих мальчиков?»

Седьмое июля, среда, день

Благодарности, которые я еще не разослала:

Деде и Хаймито – за мои любимые духи («Восторг» марки «Матадор»). Плюс надо написать, что я должна привезти им новую запись Луиса Альберти, когда в следующий раз поеду в столицу.

Минерве – за книгу стихов некой Габриелы Мистраль[113] (?) и милое золотое кольцо с опалом, моим камнем-талисманом в окружении четырех жемчужин. Нужно будет подогнать размер в столице. Вот как оно выглядит:

Маноло – за рамку из слоновой кости для моей фотографии с выпускного. «И для твоего кавалера, когда настанет время!» На этих словах он мне подмигнул. Он снова начал мне очень нравиться.

Дяде Пепе и тете Флор, Раулю, Берто – за изящный маленький туалетный столик с оборкой из той же ткани, что и покрывало на моей кровати. Дядя сколотил столик, а тетя сшила для него оборку. Может, она не так уж и плоха, в конце концов… А Рауль подарил мне свое школьное кольцо и хотел, чтобы мы стали novios[114]. Вскоре после этого Берто загнал меня в угол в саду и все тянулся ко мне своими губами, точно намагниченный. Я сказала им обоим, что хочу, чтобы они были мне просто друзьями, и они оба сказали, что понимают: слишком мало времени прошло после смерти папы. (Вот только я не сказала никому из них, что в пятницу познакомилась с одним молодым юристом, Хусто Гутьерресом. Он занимается оформлением моего наследства. Он такой добрый, и у него так мило выходит фраза «подпишите здесь».)

Патрии и Педро – за музыкальную шкатулку из Испании, которая играет четыре мелодии: «Боевой клич свободы», «Мое маленькое небо», «Ничто не сравнится с мамой» и еще одну, название которой я не знаю, как произнести, – она иностранная. А еще за подвеску со Святым Христофором для путешествий.

Дяде Тило и тете Эуфемии, Марии, Милагрос, Марине – за сережки в форме ракушек и набор браслетов, хотя я их в жизни никогда не надену! Интересно, не пытается ли так тетя Эуфемия навести на меня порчу, чтобы увеличить шансы трех ее дочерей – старых дев? Все знают, что носить ракушки для девушки – это к одиночеству. Похоже, все, кроме тети Эуфемии.

Маме – за чемодан из «Гальо» с монограммой, чтобы ездить с ним в столицу. Это уже решено. Осенью я еду в университет вместе с Минервой. Еще мама подарила мне свой старый медальон с фотографией папы внутри. Я не сразу его открыла. Он меня пугает из-за моего сна. А еще мама перевела мне мою долю наследства – десять тысяч долларов!!! Я сохраню их на будущее и, конечно, часть потрачу на одежду! Много одежды!

Даже Фела подарила мне подарок. Мешочек с волшебными порошками, чтобы отводить сглаз, когда я буду в столице. Я спросила, действует ли он еще и как любовное зелье. Тоно услышала мой вопрос и сказала: «Кажется, у кого-то на горизонте появился паренек». А Фела, которая принимала у мамы роды, когда я родилась, и знает меня вдоль и поперек, рассмеялась и переспросила: «Паренек?! Да у нее в сердце их целое кладбище! Там похоронено больше парней с разбитыми сердцами, чем…»

Они обе стали осторожнее с тех пор, как узнали о нашем работнике Прието. Да-да, наш некогда надежный Прието докладывает обо всем, что слышит в доме Мирабаль, службе безопасности за бутылку рома и пару песо. К нам как-то зашел дядя Чиче и рассказал об этом. Конечно, мы теперь не можем его уволить, потому что это будет выглядеть, как будто нам есть что скрывать. Но мы его повысили – так мы ему сказали – с дворового до свинаря. Теперь ему особо нечего докладывать, кроме хрю-хрю-хрю, которые он слышит целый день.

Девятое июля, пятница, ночь, полная луна

Хусто Мария Гутьеррес

Дон Хусто Гутьеррес и донья Мария Тереса Мирабаль де Гутьеррес

Мате и Хустико, навсегда!!!

Восемнадцатое сентября, суббота, ночь

Завтра мы уезжаем в столицу.

Дорогой дневник, я размышляю, брать ли тебя с собой. Как видишь, у меня не очень-то получается писать тебе регулярно. Думаю, мама права, я ужасно непостоянная во всем.

С другой стороны, там будет столько новых знакомств и впечатлений и было бы здорово все это записывать. Но опять-таки, возможно, я буду очень занята учебой. И что, если я не найду для тебя укромного местечка и ты попадешь в плохие руки?

Ох, дорогой дневничок, всю эту неделю я была такой нерешительной!

Да, нет, да, нет. Я у всех спрашивала о разных вещах. Брать ли с собой красные туфли на каблуках, если у меня нет к ним подходящей сумочки? А как насчет темно-синего платья с фестонами по вороту, которое немного жмет под мышками? Хватит ли мне пяти куколок и пяти ночных рубашек, ведь мне нравится спать в свежей каждую ночь?

Есть только одна вещь, в которой я точно уверена.

Хусто был ко мне добр и сказал, что все понимает. Возможно, мне нужно время, чтобы пережить смерть отца. Я ничего не ответила. Почему каждый мужчина, которого я не могу полюбить, полагает, что я бы обязательно его полюбила, если бы мой папа не умер?

Двадцать седьмое сентября, понедельник, день, столица

Город такой огромный, дух захватывает! Каждый день, когда я выхожу на улицу, я разеваю рот, как campesino[115] в анекдоте. Здесь так много элегантных домов с высокими оградами и охраной, и машин, и людей, разодетых по последней моде, – я таких видела только в журнале Vanidades[116].

В этом городе трудно держать себя в руках, поэтому я выхожу из дома только с Минервой или кем-то из ее друзей. Все улицы здесь названы в честь членов семьи Трухильо, так что это немного сбивает с толку. Минерва рассказала мне анекдот о том, как добраться до парка Хулии Молины от шоссе имени Хозяина. «Едешь по шоссе имени Хозяина, проезжаешь мост имени его младшего сына, выезжаешь на улицу его старшего сына, поворачиваешь налево на проспект его жены, едешь прямо до парка его матери, и ты на месте!»

Каждое утро мы первым делом открываем El Foro Público[117]. Это раздел светской хроники в газете, который ведет Лоренцо Окумарес – самое фальшивое имечко из всех, что я слышала. Всю эту хронику на самом деле пишут в Национальном дворце, и служит она предупреждением для любого, кто «наступил на хвост бешеной собаке», как мы говорим дома. Минерва говорит, что в столице все читают этот раздел перед новостями. Дошло до того, что, когда она читает мне колонку, я уже просто закрываю глаза, боясь упоминания нашего имени. Но со времен речи Минервы и маминого письма (и моего обувного заклятия) у нас не было больше никаких проблем с режимом.

Кстати говоря, дорогой дневник, мне нужно найти для тебя местечко понадежнее. Небезопасно носить тебя с собой в кармане по улице имени его матери или проспекту имени его сына.

Третье октября, воскресенье, ночь

Сегодня был парад в честь начала занятий. Промаршировав перед трибунами, мы прошли в ворота, где наши cédulas обязательно нужно было проштамповать. Без проштампованных документов не зачисляют на курс. Кроме того, нам пришлось принести присягу верности.

На площади были сотни студентов, девушки стояли все вместе в белых платьях, будто его невесты, в белых перчатках, на голове – шляпка. Проходя мимо трибуны, мы должны были поднять правую руку в приветствии.

Выглядело все это как в кинохронике с Гитлером и этим итальянцем, у которого фамилия похожа на фетучини.

Двенадцатое октября, вторник, вечер

Как я и предсказывала, дорогой дневник, времени писать тебе у меня не так уж много. Я постоянно занята. Кроме того, как когда-то много лет назад, мы с Минервой снова стали соседками по комнате в общежитии доньи Челиты. Поэтому у меня все время чешется язык обсудить с ней все, что происходит. Но иногда это ни к чему хорошему не приводит – как сейчас, когда она уговаривает меня не отказываться от своего первоначального решения изучать право.

Я помню, что раньше хотела быть юристом, как Минерва. Но дело в том, что я постоянно норовлю разреветься, как только кто-то начинает со мной спорить.

И все же Минерва настаивает, чтобы я присмотрелась к праву. Поэтому всю эту неделю я таскаюсь к ней на занятия. Уверена, что к концу недели я умру либо от скуки, либо от того, что мой мозг выкипит до дна! На занятиях по практической криминалистике Минерва вступает в долгие споры с преподавателем, маленьким человечком, похожим на сову, доктором Балагером. Остальные студенты зевают и переглядываются, удивленно подняв брови. Я тоже порой не могу понять, о чем они спорят. Сегодня разговор шел о том, что́ в случае убийства является corpus delicti[118]: нож или мертвец, ведь его смерть – это фактическое доказательство преступления. В какой-то момент мне хотелось встать и заорать: да какая разница?!!!

После занятия Минерва спросила меня, что я думаю. Я ответила, что завтра же записываюсь на факультет философии и литературы, куда, по ее мнению, всегда записываются девушки, которые только и норовят, что выскочить замуж. Но она на меня не сердится. Она говорит: главное – попробовать, это важно.

Тринадцатое октября, среда, ночь

Сегодня вечером мы ходили гулять: я, Маноло и Минерва и их друг с юридического факультета, Армандо Грульон, очень милый.

Когда мы вышли на Малекон[119], весь район оказался оцепленным.

В это время Хозяин совершает свой ежевечерний paseo[120] вдоль дамбы. Так он проводит совещания кабинета министров, быстро прохаживаясь. Каждый министр получает несколько минут для отчета, а затем отступает, с радостью уступая место следующему в очереди.

Маноло пошутил, что, если кто-то из них наскучит Хозяину, ему даже не придется отправлять его в Залив[121], чтобы скормить акулам. Достаточно просто столкнуть его локтем через дамбу!

Меня сильно напугало то, как он об этом говорил, на людях, где повсюду снуют гвардейцы и все за всеми шпионят. Теперь у меня сердце замирает, когда представляю, что мы можем завтра обнаружить в разделе El Foro Público[122].

Семнадцатое октября, воскресенье, ночь

¡El Foro Privado![123]

Замечены гуляющими в El Jardin Botánico[124]

без сопровождения

Армандо Грульон

и

Мария Тереса Мирабаль

Мате и Армандо, навсегда!!!

Он обнял меня, а потом поцеловал… с языком. Мне надо было сказать НЕТ! Я слышала от девочек у доньи Челиты, что с мужчинами в столице нужно быть осторожнее.

Восемнадцатое октября, понедельник, утро

Сегодня ночью мне опять приснился сон. Мне так давно ничего не снилось, что я расстроилась еще сильнее, потому что думала, что уже отгоревала по папе. Не тут-то было!

На этот раз лицом с папой обменялся Армандо. Меня это так расстроило, что я даже разбудила Минерву. Слава Богу, я не начала кричать и не перебудила весь дом. Как это было бы неловко!

Минерва просто взяла мои руки в свои, точно так же, как в детстве, когда у меня начинался приступ астмы. Она сказала, что боль пройдет, как только я найду мужчину своей мечты. А это будет очень скоро. Она это, мол, нутром чует.

Но я-то уверена, что нутром она чует только собственное счастье с Маноло.

1955 год

Двадцатое ноября, воскресенье, день, Охо-де-Агуа

Дорогой дневник! Даже не спрашивай, где я была целый год! Да я тебя и теперь не нашла бы, поверь мне. Укромное место у доньи Челиты оказалось слишком хорошим. Лишь когда мы начали собирать вещи Минервы перед ее переездом, я вспомнила, что засунула тебя под цоколь шкафа.

Сегодня важный день. С самого утра зарядил дождь, так что план Минервы пойти в церковь пешком, как когда-то Патрия, приветствуя всех campesinos[125], которых она знала с детства, провалился. Но ты же знаешь Минерву. Она решила, что нам всем просто нужно взять зонтики!

Мама говорит, что Минерва должна радоваться, потому что дождь на свадьбу приносит удачу в браке. «Благословение на брачном ложе», – улыбалась она, закатывая глаза.

Она так счастлива. Минерва так счастлива. Неважно, идет дождь или нет, сегодня просто счастливый день.

Тогда почему мне так грустно? Дело в том, что отныне все будет по-другому, я просто знаю это, хоть Минерва и говорит, что все будет как раньше. Все уже изменилось: они с Маноло переехали к донье Исабель, а я осталась одна у доньи Челиты с новыми соседками, которых едва знаю.

– Никогда не думала, что доживу до этого дня, – сказала Патрия из кресла-качалки, где пришивала еще несколько атласных розовых бутонов на верхушку фаты. По мнению таких старомодных людей, как наша сестра Патрия, в свои двадцать девять Минерва уже должна была лишиться всякой надежды на брак. Как ты помнишь, Патрия вышла замуж в шестнадцать.

– Gracias, Virgencita[126], – вздохнула она, поднимая голову к потолку.

– Ты имеешь в виду, gracias, Маноло, – засмеялась Минерва.

Потом все накинулись на меня: мол, я следующая, и кто же, интересно, у меня жених, ну, давай, расскажи, – и так далее, пока я не заплакала.

Одиннадцатое декабря, воскресенье, вечер, столица

Мы только что вернулись с церемонии открытия Всемирной выставки, и у меня очень болят ноги. Плюс ко всему, вся спина у моего платья мокрая от пота. Утешает только то, что если мне было жарко, то «королева» Анхелита[127], должно быть, просто сгорала заживо.

Представь себе, в такую жару расхаживать в платье, усыпанном рубинами, бриллиантами и жемчугом и отороченном ста пятьюдесятью футами русского горностая. На эту опушку ушло целых шестьсот шкурок! Все это было опубликовано в газете, видимо, чтобы произвести на всех впечатление.

Маноло не хотел, чтобы Минерва участвовала в марше. Она могла бы получить освобождение по причине беременности – да, представляешь?! Они не стали ждать, пока она закончит университет. Но Минерва заявила, что она ни за что не позволит своим compañeras[128] нести этот крест, не разделив его с ними.

Мы, должно быть, прошагали больше четырех километров. Проходя мимо трибуны «королевы» Анхелиты, мы склонили головы. Когда я поравнялась с трибуной, то немного замедлилась, чтобы получше ее рассмотреть. У ее накидки был очень высокий меховой воротник, и десятки служителей обмахивали ее слева и справа. Я ничего толком не разглядела, кроме маленького симпатичного недовольного личика, блестевшего от пота.

От этого зрелища мне было ее почти жаль. Я задавалась вопросом, знает ли она, насколько ужасен ее отец, или все еще полагает, как я когда-то думала о папе, что он – Бог.

1956 год

Двадцать седьмое апреля, пятница, ночь, столица

Пишу тебе раз в год… Не могу лгать. Дорогой дневник, если ты выглядишь значительно стройнее, то это только потому, что все это время служил мне универсальным источником бумаги на все случаи жизни. Бумага для писем, списки покупок, конспекты лекций. Хотелось бы мне, чтобы так же легко таяли мои килограммы. Сижу на серьезной диете: хочу влезть в одно платье на праздники. Завтра пойду к Минерве, чтобы поработать над праздничной речью.

Двадцать восьмое апреля, суббота, день, столица

Достопочтенный господин ректор, многоуважаемые профессора, дорогие однокурсники, друзья, родные, я тронута до глубины души…

Минерва покачала головой. «К чему эти сенти-менти?» – спрашивает она.

Я хочу выразить искреннюю благодарность за ту огромную честь, которую вы мне оказали, выбрав меня Мисс Университет будущего года…

Малышка снова начала плакать. Она капризничала весь день. Наверное, заболевает. Начался сезон дождей, все болеют. Хотя, возможно, маленькой Мину просто не понравилась моя речь!

Я буду стараться изо всех сил, чтобы послужить ярким примером высоких ценностей, которые проповедовал в течение четырехсот лет своей деятельности первый университет Нового Света, служа маяком знаний и кладезем мудрости для лучших умов, которым посчастливилось пройти сквозь врата этого вдохновенного сообщества…

Минерва перебила меня и сказала, что это слишком длинное предложение, и все еще ни одного упоминания сама-знаешь-кого. Маленькая Мину успокоилась, слава Богу.

Так мило со стороны Минервы, что она мне помогает, учитывая, сколько всего ей приходится делать с новорожденной малышкой и по своей юридической учебе. Но она сказала, что очень мне рада. Хотя бы не будет скучать по Маноло, который снова не смог вырваться из Монте-Кристи на выходные.

Но особенную искреннюю благодарность я хочу выразить нашему истинному Благодетелю и Хозяину, Рафаэлю Леонидасу Трухильо, защитнику образования, свету Антильских островов, Первому Учителю и Просветителю своего народа.

«Не переусердствуй», – сказала Минерва и напомнила, что после дела Галиндеса будет трудно выступать перед толпой.

Конечно, она права. Весь кампус только и делает, что обсуждает эту жуткую историю. Люди исчезают каждую неделю, но на этот раз исчез преподаватель университета. К тому же Галиндес сбежал в Нью-Йорк, так что все были уверены, что он в безопасности. Но Хозяин каким-то образом узнал, что Галиндес пишет книгу против режима. Он подослал к нему агентов, которые предложили за нее много денег – я слышала, двадцать пять тысяч долларов, – но Галиндес отказался. А потом однажды вечером по дороге домой он просто исчез. Никто его больше не видел и не слышал.

Я так расстраиваюсь, думая о нем, что больше не хочу быть никакой мисс королевой. Но Минерва этого не допустит. Она сказала, что эта страна ни за что не голосовала двадцать шесть лет, и только эти мои смешные маленькие выборы поддерживают хоть какую-то память о демократии. «Ты не можешь подвести своих избирателей, королева Мате!»

Мы, женщины этого университета, особенно благодарны за возможность получить высшее образование, которую предоставило нам государство.

Минерва настояла, чтобы я вставила эту фразу.

Малышка Мину снова начала голосить. Минерва сказала, что она скучает по папочке. И в доказательство того, что мать права, у малышки начался новый приступ рыданий. Тут раздался тихий стук в дверь спальни – это была донья Исабель.

«Что вы тут такое делаете с моим золотком?» – спросила она, входя в комнату. Донья Исабель сидит с малышкой, когда Минерва ходит на занятия. Она одна из тех женщин, которые остаются миловидными в любом возрасте. Седые кудряшки, похожие на чепчик с рюшами, и глаза, мягкие как опалы. Она протянула руки: «Золотко мое, они что, тебя пытают?»

«Что вы такое говорите, – сказала Минерва, передавая ей воющий сверток и потирая уши. – Наоборот, этот маленький тиран пытает нас!»

1957 год

Двадцать шестое июля, пятница, вечер, столица

То, как я веду дневник, – просто катастрофа. В прошлом году всего одна запись, а в этом – половина года уже прошла, а я еще не написала ни словечка. Я тут пролистала свой старый дневник и должна сказать, выглядит он ужасно глупо: все эти «Дорогой Дневничок» и секретные инициалы, будто никто никогда не догадается, о ком шла речь.

Но думаю, теперь мне понадобится компания – потому что я осталась совсем одна. Завтра Минерва получает диплом и переезжает в Монте-Кристи, чтобы быть с Маноло. Я должна ехать домой на остаток лета – хотя это уже совсем не тот дом, что раньше, потому что мама строит новый на главной улице. Осенью я вернусь в университет и буду учиться дальше совсем одна.

Я чувствую себя очень одиноко и печально и скорее jamonita[129], чем свиньей.

Мне уже почти двадцать два, а на горизонте не видно никакой настоящей любви.

Двадцать седьмое июля, суббота, ночь, столица

Сегодняшний день должен был быть очень счастливым! Минерва получила диплом юриста! По такому случаю собрался весь клан Мирабаль-Рейес-Фернандес-Гонсалес-Таварес. Это очень важный день: Минерва стала первой из всей нашей большой семьи (за исключением Маноло), кто окончил университет.

Какой же шок мы все испытали, когда оказалось, что Минерве вручили диплом, но не дали лицензию на практику! Мы же наивно полагали, что Хозяин проявил милосердие к нашей семье, позволив Минерве поступить на юридический. На самом деле он все это спланировал: дать ей проучиться целых пять лет и в конечном итоге выдать ей бесполезный диплом. Как жестоко!

Маноло вне себя от ярости. Я была уверена, что он взбежит прямо на трибуну и будет разговаривать с самим ректором. Спокойнее всех восприняла новость Минерва. Она сказала, что теперь у нее будет больше времени, чтобы проводить его с семьей. То, как она при этих словах посмотрела на Маноло, подсказывает мне, что между ними что-то не так.

Двадцать восьмое июля, воскресенье, вечер, последняя ночь в столице

До сегодняшнего дня я собиралась вернуться в Охо-де-Агуа с мамой, так как моя летняя сессия тоже закончилась. Но новый дом еще не достроен, а в старом было бы тесно, так как туда уже переехала Деде с Хаймито и мальчиками. А сегодня утром Минерва спросила меня, не приеду ли я в Монте-Кристи и не помогу ли ей наладить домашнее хозяйство. Маноло снял небольшой дом, так что им больше не придется жить с его родителями. Я уже поняла, что между ними что-то произошло, поэтому согласилась поехать с ними.

Двадцать девятое июля, понедельник, ночь, Монте-Кристи

Сегодняшняя поездка была ужасно напряженной. Маноло с Минервой все время громко обращались ко мне, но время от времени начинали что-то очень тихо обсуждать между собой. Это напоминало зашифрованные подсказки для поиска сокровищ или что-то в этом роде. У индейца с холма есть пещера дальше по дороге. Орел свил гнездо в яме по ту сторону горы. Я так радовалась, когда они разговаривали между собой, а я играла с маленькой Мину на заднем сиденье и делала вид, что не слушаю их.

Мы прибыли в город в середине дня и подъехали к небольшой хижине. Она и вполовину не дотягивает до того дома, где папа поселил ту женщину (мне его Минерва показывала). Но, думаю, на большее Маноло просто не способен, учитывая, насколько он беден.

Я пыталась скрыть удивление, чтобы не расстраивать Минерву. Она устроила целое представление! Будто это был дом ее мечты или вроде того. Одна, вторая, третья комната – она считала их, будто была от них без ума. Когда идет дождь, цинковая крыша, должно быть, издает приятнейшие звуки. Такой огромный двор, где можно разбить сад! А длинный сарай в глубине двора – удобнее и придумать ничего нельзя!

Впрочем, если этот спектакль предназначался для Маноло, то он его не оценил. Едва выгрузив вещи из машины, он уехал. «Дела», – сказал он, когда Минерва спросила, куда он собрался.

Пятнадцатое августа, четверг, ночь, Монте-Кристи

Маноло вернулся очень поздно. Я сплю в передней комнате, которая служит ему кабинетом в течение дня, так что всегда знаю, когда он приходит домой. Чуть позже из спальни донесся их разговор на повышенных тонах.

Вечером мы с Минервой шили шторы в средней комнате, служившей кухней, гостиной, столовой и всем, чем только можно. Часы пробили восемь, а Маноло все еще не было. Не знаю почему, но, когда бьют часы, отсутствие человека ощущается острее.

И тут раздались душераздирающие рыдания. Моя храбрая Минерва! Я еле сдерживала слезы, чтобы не начать плакать вместе с ней.

Мину потянулась к маме из своего манежа, протягивая ей мою старую куклу, которую я ей подарила.

«Так. Я знаю, между вами что-то происходит, – сказала я. И предположила: – Другая женщина, так?»

Минерва еле заметно кивнула. Ее плечи сотрясались от рыданий.

«Ненавижу мужчин, – сказала я, скорее пытаясь убедить себя. – Я правда их ненавижу».

Двадцать пятое августа, воскресенье, день, Господи, как жарко!

Отношения Маноло и Минервы идут на поправку. Я занимаюсь ребенком, чтобы они могли проводить время вместе, а они ходят на прогулки, держась за руки, как молодожены. Иногда по ночам они ускользают на собрания, и я вижу, что в сарае горит свет. Обычно я забираю малышку к родителям Маноло, и мы проводим время с ними и с близнецами, а потом пешком идем домой в сопровождении брата Маноло, Эдуардо. Я держусь от него на расстоянии. Впервые в жизни я так поступаю с вполне приятным, вполне симпатичным молодым человеком. Я уже говорила, с меня хватит этих мужчин.

Седьмое сентября, суббота, утро

На наш маленький домик снизошло новое теплое чувство. Сегодня утром Минерва зашла на кухню, чтобы сварить Маноло его cafecito[130], и ее лицо выражало какую-то особую нежность. Она обняла меня сзади и прошептала мне на ухо: «Спасибо тебе, Мате, спасибо. Борьба снова свела нас вместе. Ты снова свела нас вместе».

«Я?» – с удивлением переспросила я, хотя с тем же успехом могла бы спросить: «Какая борьба?»

Двадцать восьмое сентября, суббота, перед рассветом

Это будет длинная запись… В моей жизни наконец произошло кое-что важное. Всю ночь я почти не сомкнула глаз, а завтра – или, точнее, сегодня, поскольку уже почти рассвело, – я возвращаюсь в столицу к началу занятий. Минерва в конечном итоге убедила меня, что мне лучше все-таки доучиться и получить диплом. Но после того как с ней поступили, у меня не осталось почти никаких иллюзий по поводу учебы в университете.

Как обычно перед поездкой, я ворочалась с боку на бок, мысленно пакуя сумки в дорогу и распаковывая их обратно. В конце концов я все-таки задремала, и мне снова приснился сон о папе. На этот раз, вытащив из гроба все куски свадебного платья, я заглянула внутрь и увидела, как один за другим сменяют друг друга знакомые мне мужчины. Последним оказался папа, но, пока я на него глядела, он потихоньку исчезал, пока совсем не растворился и гроб не остался пустым. Содрогнувшись от ужаса, я проснулась, зажгла лампу и села в кровати, слушая, как бешено колотится сердце.

Окончательно проснувшись, я поняла: то, что я приняла за сердцебиение, оказалось отчаянным стуком в передние ставни. Чей-то голос настойчиво шептал: «Открывайте!»

Когда я нашла в себе смелость открыть ставни, в первые секунды я не могла понять, кто это был. «Что вам нужно?» – спросила я с самой неприветливой интонацией.

Голос настаивал. Разве это не дом Маноло Тавареса?

«Он спит. Я сестра его жены. Что вам нужно?» К этому моменту в неверном свете я разглядела лицо, которое, кажется, помнила по своему сну. Это было самое приятное мужское лицо из всех, что я видела.

Он сказал, что ему поручено кое-что доставить, и настойчиво просил его впустить. Говоря все это, он то и дело оглядывался на машину, припаркованную прямо перед нашей входной дверью.

Недолго думая, я побежала ко входу, открыла задвижку и распахнула дверь как раз вовремя, чтобы он занес длинный деревянный ящик из багажника машины в переднюю. Я быстро закрыла за ним дверь и кивком указала на кабинет. Он пронес ящик туда, подыскивая, куда его можно было бы спрятать.

В конце концов мы договорились поставить его под койкой, на которой я спала. Я поражалась самой себе, насколько быстро я прониклась миссией этого незнакомца, какой бы она ни была.

Потом он задал мне очень странный вопрос: «Вы младшая сестра Бабочки?»

Я сказала, что я сестра Минервы. Заметь, я пропустила слово «младшая».

Он изучал меня, пытаясь что-то понять: «Ты ведь не из наших, так?»

Я не понимала, о каких «наших» идет речь, но тут же безоговорочно поняла, что хочу участвовать во всем, в чем участвует он, что бы это ни было.

После его ухода я не могла заснуть и все думала о нем. Я снова и снова мысленно перебирала все, что запомнила о нем, и ругала себя за то, что не заметила, было ли у него кольцо на безымянном пальце. Но я знала, что, даже если он женат, я от него не откажусь. Именно в тот момент я почувствовала, что начинаю потихоньку прощать папу.

Несколько минут назад я встала и вытащила тяжелый ящик из-под кровати. Он был заколочен гвоздями, но гвозди немного поддавались с одной стороны, так что мне удалось немного приоткрыть крышку. Я поднесла лампу поближе и заглянула внутрь. Когда я поняла, что находится внутри, то чуть не выронила лампу из рук: там было оружие – столько оружия, что его хватило бы на целую революцию!

Утро – скоро уезжаю…

Маноло и Минерва мне все объяснили.

Сейчас в стране вовсю идет создание подполья. У всех и вся есть кодовые имена и названия. Прозвище Маноло – Энрикильо, в честь одного из великих вождей племени таино, а у Минервы, само собой, – Бабочка. Если кто-то говорил «туфли для тенниса», все, кому надо, понимали, что речь идет о боеприпасах. «Ананасы для пикника» обозначали гранаты. «Козел должен умереть, чтобы у нас была еда для пикника». (Понимаешь? Это что-то вроде тайного языка.)

Подпольные группы действуют по всему острову. Оказывается, Паломино[131] (вчерашний мужчина) на самом деле инженер, работающий над проектами по всей стране, поэтому для него вполне естественно ездить по городам и доставлять нужные грузы от одной подпольной группы до другой.

Я сразу сказала Минерве и Маноло, что хочу вступить в группу. От волнения у меня перехватывало дыхание. Но в присутствии Минервы я старалась это скрывать. Я боялась, что она начнет меня защищать и скажет, что я могу приносить не меньше пользы, если буду шить бинты – их на всякий случай тоже кладут в ящики с боеприпасами, которые прячут в горах. Я больше не хочу, чтобы со мной нянчились, как с маленькой. Я хочу быть достойной Паломино. Внезапно все юноши, которых я знала, с нежными руками и легкой жизнью, показались мне милыми пупсиками, из которых я выросла и которые перешли по наследству Мину.

Четырнадцатое октября, понедельник, утро, столица

Я совсем потеряла интерес к учебе. Я хожу на занятия только для того, чтобы поддерживать свое прикрытие второкурсницы архитектурного факультета. Моя истинная личность теперь – Бабочка (Вторая), которая ежедневно, ежечасно ждет сообщений с севера.

Я съехала от доньи Челиты под предлогом того, что нуждаюсь в большем уединении, чтобы посвятить себя работе. На самом деле это не такая уж и ложь, просто работа, которой я себя посвящаю, не та, что она себе представляет. Наша ячейка поселила нас с Соней, тоже студенткой университета, в эту квартиру над магазинчиком на углу. Здесь находится один из центров, а это значит, все грузы, поступающие в столицу с севера, доставляются в первую очередь сюда. И угадай, кто их привозит? Мой Паломино! Представь себе, как он удивился, когда впервые постучал в нашу дверь и я ему открыла!

Квартира находится в простеньком районе, где живут студенты победнее. Некоторые из них, возможно, догадываются, чем мы с Соней занимаемся, и наблюдают за нами. Конечно, кто-то наверняка предполагает самое плохое, учитывая, что мужчины заходят к нам в самое непотребное время. Я всегда прошу их посидеть подольше, чтобы хватило на cafecito[132] и создавалась иллюзия, что они обычные гости. Для меня это вполне естественно. Мне всегда нравились мужчины, когда они заходят в гости, а ты уделяешь им внимание, слушаешь, что они говорят. Теперь я могу использовать свои таланты во имя революции.

Но на самом деле мне интересен только один мужчина – мой Паломино.

Пятнадцатое октября, вторник, вечер

Какой необычный способ отпраздновать мой двадцать второй день рождения! (Хоть бы только Паломино приехал сегодня с доставкой.)

Признаюсь, я немного хандрю в последнее время. Соня напоминает мне, что мы должны идти на жертвы ради революции. Спасибо тебе, Соня. Я уверена, это обязательно всплывет в моей crítica[133] в конце месяца. (Господи, мне все время кажется, что я всегда буду сравнивать себя с Минервой и сравнение никогда не будет в мою пользу.)

Как бы там ни было, мне нужно запомнить схему, прежде чем мы сожжем оригинал.

Седьмое ноября, четверг, ночь

Сегодня у нас был неожиданный гость. Мы как раз собирались рисовать схемы для наборов под кодовым названием «Колпачок», когда в дверь постучали. Можешь мне поверить, мы с Соней подскочили, как будто взорвалась бумажная бомба. У нас есть запасной выход через заднее окно, но Соня взяла себя в руки и спросила, кто там. Это оказалась донья Ита, наша хозяйка, которая поднялась к нам с нижнего этажа с небольшой проверкой.

Мы вздохнули с таким облегчением, что даже не сообразили убрать со стола наши схемы. Я все еще волнуюсь, что она могла краем глаза заметить, чем мы занимаемся, но Соня говорит, что у этой женщины на уме совсем другие запрещенные дела. Она намекнула, что, если Соня или я когда-нибудь попадем в беду, она знает кое-кого, кто мог бы нам помочь. Я так сильно покраснела, что донья Ита, должно быть, очень удивилась, что эта сами-знаете-кто смутилась при упоминании сами-знаете-чего.

Четырнадцатое ноября, четверг, день

Паломино появляется у нас часто и не всегда с доставкой. Мы с ним подолгу разговариваем. Соня всегда придумывает какой-нибудь предлог и уходит из дома по делам. Она оказалась гораздо более милой, чем я ожидала. Сегодня, чтобы мы не умерли от голода, она оставила нам небольшую миску arroz con leche[134] – хм… Как известно, с кем рис отведать согласишься, с тем очень скоро обручишься.

И самое смешное. Донья Ита столкнулась с Паломино на лестнице и назвала его дон Жуан! Она, наверное, думает, что он наш сутенер, потому что именно он приходит к нам чаще всех. Когда он мне рассказал, я рассмеялась. Но на самом деле у меня лицо заливалось краской при одной только мысли об этом. Мы же еще не говорили о наших чувствах друг к другу.

Внезапно он стал очень серьезным, и эти прекрасные карие глаза становились все ближе и ближе. И тогда он меня поцеловал, поначалу очень сдержанно и как бы для знакомства…

Боже мой, я просто без ума от него!

Шестнадцатое ноября, суббота, ночь

Сегодня снова приходил Паломино. Мы наконец назвали друг другу наши настоящие имена, хотя, я думаю, он уже знал мое. Леандро Гусман Родригес, как же оно приятно звучит! Потом мы долго рассказывали о себе друг другу. Мы словно положили наши жизни рядышком и любовались ими.

Оказалось, что его семья живет в Сан-Франсиско неподалеку от дома Деде, где я жила, когда доучивалась в школе. Четыре года назад он приехал в столицу, чтобы получить докторскую степень. Это как раз, когда я только поступила в университет! На фестивале меренге[135] в пятьдесят четвертом мы, должно быть, танцевали буквально бок о бок. Он там был, и я там была.

Мы откинулись на спинку дивана, удивляясь этому совпадению. А потом наши руки встретились, ладонь к ладони, и наши линии жизни совместились.

Первое декабря, воскресенье, ночь

Вчера вечером Паломино остался ночевать у нас – но ничего такого, на койке в комнате с боеприпасами! Я всю ночь не могла сомкнуть глаз от одной только мысли, что мы спим под одной крышей.

Угадай, чье имя я написала на бумажке и носила в правой туфле весь день?

Теперь он не приедет еще пару недель – будет проходить подготовку в горах, что-то вроде этого, ему нельзя говорить. А следующая его доставка будет последней. До конца месяца квартиру нужно освободить. В этом районе стало слишком много рейдов, и Маноло беспокоится.

Комната с боеприпасами, кстати, – это подсобное помещение в глубине квартиры, где мы храним все грузы и где, кстати, я прячу тебя, дорогой дневник, каждый раз засовывая тебя между балкой и дверью. Хорошо бы тебя случайно не оставить там, когда мы будем съезжать. Так и вижу, как тебя найдет донья Ита, откроет, ожидая обнаружить там целый список клиентов, а вместо этого – упаси Бог! – увидит схему «Колпачок». Может, она подумает, что это какое-то хитроумное приспособление для абортов?!

В сотый раз за последние несколько месяцев я думаю, не стоит ли мне тебя просто сжечь?

Пятнадцатое декабря, воскресенье, день

Эти выходные были тяжелее, чем все последние два месяца вместе взятые. Я так сильно нервничаю, что даже не могу писа́ть. Паломино так и не появился, как планировалось. И мне даже не с кем это обсудить, так как Соня уже уехала в Ла-Роману. Я поеду домой через несколько дней, и все последние грузы должны быть доставлены и вещи собраны до моего отъезда.

Кажется, у меня начали появляться трусливые мысли. Много месяцев все шло как по маслу, а теперь, я уверена, произойдет что-то плохое. Не могу перестать думать, что донья Ита донесла на нас из-за схемы гранат, оставленной на виду в тот раз, когда она нанесла нам неожиданный визит. Еще волнуюсь, что Соню могли схватить на выезде из города, и я попаду в засаду, когда доставят мой последний груз.

Я вся на нервах. Я никогда не умела быть храброй в одиночку.

Шестнадцатое декабря, понедельник, утро

Вчера вечером я не ждала Паломино, так что, услышав машину, подъезжающую к зданию, я подумала: ВОТ ОНО! Я уже была готова сбежать через заднее окно с дневником в руке, но, слава Богу, сначала подбежала к переднему посмотреть, кто в машине. Это был он! Я сбежала вниз по лестнице, прыгая через ступеньку, и выбежала на улицу, и обнимала, и целовала его, как та самая женщина, которой меня считают соседи.

Мы оставили коробки, которые он привез, в подсобке, а потом стояли некоторое время в нерешительности, печально глядя друг на друга. Эта разрушительная работа противоречила тому, что было в наших сердцах. Потом он сказал, что ему не нравится, что я нахожусь в квартире совсем одна. И что он слишком беспокоится обо мне, чтобы уделять достаточно внимания революции.

Когда он это сказал, мое сердце забилось чаще. В глубине души я считаю, что любовь важнее борьбы, или, может быть, что любовь – это более важная борьба. Я никогда не смогла бы отказаться от Леандро в пользу высоких идеалов так, как, мне кажется, отказались бы друг от друга Минерва и Маноло, если бы им пришлось принести высшую жертву. И поэтому вчера вечером меня так – ох, как сильно! – тронуло, что он считает точно так же.

1958 год

Четырнадцатое февраля, День всех влюбленных, облачное утро, собирается дождь. «Благословение на брачном ложе», как всегда говорит мама

Донья Мерседес Рейес, вдова Мирабаль

объявляет о свадьбе своей дочери

Марии Тересы Мирабаль Рейес

с

Леандро Гусманом Родригесом,

сыном

дона Леандро Гусмана и доньи Аны Родригес де Гусман

в пятницу, четырнадцатого февраля

одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года нашего Господа,

двадцать восьмого года Эры Трухильо,

в четыре часа пополудни,

в церкви Святого Иоанна Богослова,

Сальседо

Бабочка и Паломино – до поры до времени!

Мария Тереса и Леандро – навсегда!

Глава 8

Патрия

1959 год

Построй свой дом на камне, – сказал Он, – исполни мою волю. И пусть пойдет дождь, и разольются реки, и подуют ветры[136] – дом доброй жены устоит.

Я сделала так, как Он сказал. В шестнадцать лет я вышла замуж за Педро Гонсалеса, и мы обосновались в нашем доме до конца своих дней. По крайней мере, так нам казалось добрых восемнадцать лет.

Мой сын вырос и стал мужчиной, моя дочь – высокой и стройной, как деревце мимозы, что цветет в конце улицы.

Педро приобрел определенный вес, стал важным человеком в наших местах. А я, Патрия Мерседес? Как каждая женщина в нашем доме, я растворилась в том, что люблю, время от времени совершая короткие передышки. Например, двухдневную поездку в гости к одной из подруг, красивую укладку для волос или, может, новое желтое платье.

Я построила свой дом на твердом камне, так и есть.

Или, лучше было бы сказать, прадедушка Педро построил дом сто с лишним лет назад, а потом в нем жил его первый сын, тот передал его по наследству своему первому сыну, и так далее. Но нужно понимать: Патрия Мерседес была в самих этих балках, в искусно сработанных оконных переплетах, она была в этих широких половых досках и в этой двери, скрипевшей старыми петлями.

* * *

Мои сестры были совсем другими! Они построили себе дома на песке и считали жизнь приключением в парке аттракционов.

Минерва жила в ничтожно маленьком домишке – так по крайней мере его описала мне Мате – в Богом забытом городке Монте-Кристи. Удивительно, что оба ее ребенка не умерли от инфекций.

Мате и Леандро всего за один год брака успели сменить два адреса. Арендаторы – так они себя называют, но это лишь городское словечко для сквоттеров, которых мы здесь, в деревне, только жалеем.

Деде и Хаймито потеряли все, что имели, столько раз, что стало сложно следить за их частыми перемещениями. Теперь они жили в нашем старом доме в Охо-де-Агуа, а мама построила себе на главной улице, ведущей в Сантьяго, современный коттедж, оснащенный алюминиевыми жалюзи и туалетом в доме, который она называла «санитарный узел».

А я, Патрия Мерседес, как уже говорила, осела на всю жизнь в своем надежном как камень доме. Так прошло восемнадцать лет.

* * *

На восемнадцатом году брака основа моего благополучия начала еле заметно шататься под ногами. Это был легчайший трепет, как от дыхания младенца; трещинка толщиной в волос, которую едва ли можно было заметить, если только специально не выискивать под лупой.

В канун Нового года мы собрались в мамином новом доме в Конуко: все четыре сестры со своими мужьями, впервые после свадьбы Марии Тересы и Леандро, которые в феврале отметили первую годовщину. Мы засиделись допоздна, празднуя скорее то, что собрались все вместе, чем сам Новый год. Политики особо не касались, в основном чтобы не беспокоить маму. Хаймито был настроен решительно: он не хотел, чтобы Деде втягивали в какие бы то ни было авантюры, которые замышляла Минерва и остальные. И все-таки мы все молились о переменах в новом году. Ситуация настолько осложнилась, что даже такие люди, как я, кто не хотел иметь ничего общего с политикой, все время о ней думали. Теперь у меня был взрослый сын, и я невольно обращала внимание на неприглядную реальность. Я поручила Нельсона Божьей милости и просила Сан Хосе[137] и Деву Марию за ним приглядывать, но все равно постоянно беспокоилась.

Шел уже второй час ночи, когда Педро, Норис и я вышли от мамы и направились домой. Нельсон остался у мамы, заявив, что он собирается встретить Новый год за разговорами со своими дядями. По пути я увидела свет в окне дома одной молодой вдовы и поняла, что мой сын встретит Новый год не только за разговорами. Ходили слухи, что мой мальчик сеял дикий овес[138] рядом с отцовскими плантациями какао. Я попросила Педро поговорить с сыном, но мы же знаем, какими бывают мужчины. Он гордился Нельсоном, ведь тот показал себя настоящим мачо еще до того, как стал взрослым мужчиной.

Мы добрались до дома и легли спать, но проспали всего пару часов, как вдруг спальня озарилась ярким светом. Моей первой мыслью было, что с неба спустились ангелы, их пылающие факелы сверкали, их сильные крылья переворачивали все вокруг. Окончательно проснувшись, я увидела, что это свет фар, которые какая-то машина направила прямо на окно нашей спальни.

Ай, Dios mío![139] Я растолкала Педро и вылетела из постели, до смерти испугавшись, что что-то случилось с моим мальчиком. Педро постоянно твердит, что я слишком сильно опекаю сына. Но с тех пор, как я потеряла ребенка тринадцать лет назад, мой самый большой страх – что мне придется закопать в землю еще одного. Вряд ли я смогу вынести это снова.

В машине были Минерва, Маноло, Леандро и да, Нельсон, – все совершенно пьяные. Они с трудом могли сдерживать восторг, пока не забрались в дом. Они только что настроили приемник на радиостанцию Rebelde[140], чтобы послушать новогодние новости, и услышали триумфальное объявление. Батиста[141] бежал! Фидель, его брат Рауль и Эрнесто, которого называют Че, вошли в Гавану и освободили страну! Cuba libre! Cuba libre![142]

Минерва начала петь наш гимн, и остальные присоединились к ней. Я пыталась их утихомирить, и они наконец пришли в чувство, когда я напомнила им, что мы еще не libre. Когда они снова ушли, чтобы разнести весть всем друзьям по району, уже пели петухи. Нельсон хотел пойти с ними, но я не позволила. На следующий год, когда ему исполнится восемнадцать, он может гулять где захочет, до тех пор, пока не придет пора убирать урожай какао. Но в этом году… Он слишком устал, так что не стал спорить. Я довела сына до его комнаты и, будто он все еще был маленьким, раздела его, уложила в постель и подоткнула одеяло.

Педро, напротив, все не унимался и жаждал праздновать победу. Так уж повелось: стоит ему испытать какую-то сильную эмоцию, он знает только один способ ее выразить, если я рядом.

Он овладел мной, и через несколько недель я поняла, что беременна. Поскольку задержка наступила все в том же январе, мне нравится думать, что Рауль Эрнесто начал свой долгий путь на эту землю в первый день этого полного надежд нового года.

* * *

Когда я сказала Педро, что у меня не было этих дней уже два месяца, он ответил:

– Может, они у тебя уже совсем прекратились, как думаешь?

Как я уже говорила, прошло уже тринадцать лет, с тех пор как я понесла в последний раз.

– Давай попробую туда проникнуть и посмотреть, что там творится, – сказал он, ведя меня за руку в спальню. Наш Нельсон ухмыльнулся. Он уже все понимал про сиесты.

Прошел еще один месяц, и эти дни у меня снова не наступили.

– Педро, – сказала я, – я беременна, это точно.

– Как это может быть, мами? – дразнил меня он. – Да нам уже к внукам пора готовиться. – Он кивнул на наших взрослых сына и дочь, которые играли в домино, подслушивая наши секреты.

Норис соскочила со стула.

– Ай, мами, неужели правда? – Скоро ей должно было исполниться пятнадцать, она наконец выросла из кукол, и уже через два, три, может, десять лет родит собственных детей. (Впрочем, всем известно, что современные женщины никуда не торопятся, взять хотя бы Минерву!) Но Норис была как я, она хотела всецело посвятить себя призванию и в своем нежном возрасте только и мечтала о том, чтобы раствориться в детях.

– Почему бы тебе не обзавестись собственным ребеночком? – дразнил ее Нельсон, будто тыкая палочкой в то место, где сестра уже тысячу раз просила не трогать, потому что ей было больно. – Может, Марселино хочет стать папочкой?

– Прекрати! – повысила голос Норис.

– Прекрати, – передразнил ее Нельсон. Иногда я дивилась, как может мой сын встречаться с женщиной, а потом приходить домой и так безобразно издеваться над сестрой.

Педро нахмурился.

– Если этот Марселино еще раз к тебе подойдет, мало ему не покажется.

– Помогите мне придумать имя, – попросила я, используя ребенка, чтобы отвлечь их от глупой перебранки.

Я посмотрела на свой живот, будто ожидая, что Господь написал имя на моем хлопковом домашнем платье. И тут я почувствовала, будто Его язык заговорил у меня во рту. Сама по себе я никогда даже не подумала бы назвать сына в честь революционеров.

– Эрнесто, – сказала я. – Я назову его Рауль Эрнесто.

– Эрнесто? – переспросила Норис, состроив гримасу.

Но у Нельсона загорелись глаза, так что мне стало не по себе.

– Для краткости будем звать его Че.

– Че! – воскликнула Норис, зажав нос. – Что это вообще за имя такое?

* * *

Как я уже сказала, у меня во рту, должно быть, заговорил язык Господа, потому что тогда я жутко испугалась. Не за себя, а за тех, кого любила. За своих сестер – Минерву, Мате, – иногда я по-настоящему мучилась из-за страха за них, но теперь они жили на расстоянии, поэтому я заслоняла солнце пальцем и предпочитала не видеть свет вокруг себя. За Педро я не волновалась. Я знала, что он всегда будет держать одну руку в земле, а другую – где-то на мне. Он не попадет в беду, если меня не будет рядом. Но мой сын, мой первенец!

Видит Бог, я пыталась защитить его. Но безуспешно. Он всегда ходил по пятам за своими дядями Маноло и Леандро – светскими мужчинами, которые учились в университете и впечатляли его больше, чем его деревенский отец. При любой возможности он отправлялся в столицу «повидать тетю Мате и малышку Жаклин» или в Монте-Кристи «навестить тетю Минерву, Мину и новорожденного Манолито». Да, в семье Мирабаль появилось на свет целое новое поколение. Это было еще одно возможное объяснение моей беременности. В конце концов, всякий раз, когда мы проводили вместе под одной крышей некоторое время, наши циклы синхронизировались с той же точностью, что и наши часы.

Я знала своего мальчика. Он хотел стать мужчиной за пределами спальни, где уже проявил себя. Та вдовушка могла бы открыть целую школу для таких, как он, – так я считала. Но я не держала на нее зла, вовсе нет. Она мягко превратила моего сына из мальчика в мужчину, на что мать, по всей видимости, не способна.

И поэтому я нашла, как устроить, чтобы Нельсон в столице был под присмотром, не волочился без конца за женщинами и не слишком внимал своим мятежным дядям. Я поговорила с падре де Хесусом Лопесом, нашим новым священником, а тот обещал замолвить слово перед падре Фабре, чтобы Нельсон поступил в Школу Святого Фомы Аквинского в столице. Это была семинария, но студенты не выполняли никаких монашеских послушаний.

Поначалу Нельсон не хотел поступать в школу для священников-хлюпиков. Но за пару недель до начала занятий, в разгар тяжелых работ по посеву юкки, он передумал. Уж лучше совсем воздержаться от садов земных наслаждений, чем застрять в этих самых садах, ухаживая за ними от рассвета до заката.

Кроме того, по выходным он будет предоставлен сам себе и сможет проводить их в доме своих тети и дяди, Марии Тересы и Леандро.

К тому же, как оказалось, далеко не все из будущих священников были хлюпиками. Они говорили о pudenda[143] и куннилингусе так, будто обсуждали Тело и Кровь Христовы. Откуда мне это известно? Однажды Нельсон приехал домой и спросил, что означают эти слова, думая, что они связаны с литургией. Молодые люди в наши дни не склонны утруждать себя латынью.

Следующим шагом было убедить его отца, и это оказалось самым трудным. Педро не понимал, зачем нам тратить деньги на столичную школу-пансион для Нельсона.

– Его главная школа – здесь, рядом со мной, и знания он должен получать о своем patrimonio[144].

У меня не хватило духу высказать предположение, что наш сын может и не хотеть быть плантатором, как его отец. Не так давно Нельсон начал заговаривать о том, чтобы поступить в университет.

– Это всего лишь на год, папи, – умоляла я. – Это будет прекрасное завершение его обучения. Кроме того, – добавляла я, – сейчас семинария для него – лучшее место.

Это была правда. Джонни Аббес[145] и его СВР[146] забирали молодых людей прямо на улицах, на плантациях, в конторах, как Ирод – младенцев мужского пола по всей Иудее. Церковь, отказавшаяся вмешиваться в мирские дела, оставалась единственным убежищем.

Педро сложил руки на груди и ушел в свои рощи какао. Я так и видела, как он расхаживает между рядами деревьев. Он всегда ходил туда думать, подобно тому, как мне обязательно нужно опуститься на колени, чтобы понять, чего я на самом деле хочу. Он вернулся, положил свои большие руки по двум сторонам дверного проема в доме, который построил его прадед сто с лишним лет назад, и кивнул.

– Пусть едет.

А потом, широким жестом указывая на зеленые поля у себя за плечами, которые до него возделывали его прадед, дед и отец, он добавил:

– Если его не может удержать земля, то и я не могу заставить остаться.

Так, с помощью доброго падре де Хесуса, Нельсон поступил в Школу Святого Фомы Аквинского в сентябре прошлого года. От греха подальше, думала я.

И некоторое время так и было: он (как и я) был в безопасности, как у Христа за пазухой.

* * *

Я помню момент, когда я запаниковала. Ближе к Пасхе мой Нельсон заговорил о том, что присоединится к освободителям, как только слухи о вторжении с Кубы достигнут наших берегов.

Я усадила его и напомнила, чему нас учат отцы церкви. Бог в своей мудрости сам позаботится обо всем.

– Обещай мне, что ты не попадешь в беду! – я встала перед ним на колени. Я не могла вынести мысли о потере сына. – Por Dios[147], – взмолилась я.

– Ай, мама, не волнуйся! – ответил он, в смущении глядя на меня сверху вниз. Но все же дал мне неуверенное обещание, что не будет нарываться на неприятности.

Но я все равно постоянно волновалась. Я пошла за советом к падре де Хесусу. Он только что окончил семинарию и был полон новых идей. Он мог бы на молодежном языке объяснить моему сыну то, что мне нужно было до него донести.

– Падре, – сказала я, целуя распятие, которое он мне протянул. – Я чувствую себя потерянной. Я не понимаю, чего Господь требует от нас в эти нелегкие времена. – Я старалась говорить нейтрально, без критики. Всем было известно, что некоторые священники могли донести на тебя в СВР, если ты говорил что-то против режима.

И все же я не отказалась от церкви, как Минерва и Мария Тереса. С тех пор как мне было видение Пресвятой Девы, я твердо знала, что дух неизменен. Церкви – это что-то вроде оранжерей или промежуточных станций на нашем тернистом жизненном пути. А Его дом – огромный особняк величиной с небо, и все, что нужно сделать, – лишь бросить в Его окно камешек и крикнуть: «Открой! Помоги мне, Господи!» И Он тут же впустит вас внутрь.

Падре де Хесус не читал мне нараспев туманных нотаций и не отправил меня домой, погладив по головке. Вовсе нет. Он стоял передо мной, и в том, как он снял очки и без конца протирал их, как будто они никогда вновь не станут чистыми, я увидела, как напряженно работает его дух.

– Патрия, дитя мое, – сказал он, и это заставило меня улыбнуться, потому что он был не больше чем на пять–шесть лет старше моего Нельсона. – Нам нужно подождать. Нам нужно молиться. – Он посмотрел мне в глаза. – Я и сам потерян, так что не могу указать тебе путь.

Я содрогнулась, будто от порыва ветра, который задувает в ризницу, заставляя дрожать церковные свечи. Откровенность этого священника тронула меня больше, чем устав самого Господа. Там, в небольшом душном приходском флигеле, мы преклонили колени и молились Пресвятой Богородице. Она тоже крепко держалась за Иисуса до тех пор, пока Он не сказал ей прямо: Мама, Мне нужно заняться делом Моего Отца. И ей пришлось Его отпустить, но сердце у нее разрывалось, потому что, хоть Он и был Богом, Он также был и ее сыном.

* * *

Я обрела смелость, словно краб, который ходит боком. Я изо всех сил старалась быть храброй, спасаясь маленькими делами.

Я знала, что они замышляют что-то серьезное, – Минерва, Маноло и Леандро. Сомневалась только насчет Марии Тересы, которая была очень занята новорожденной малышкой Жаклин. Но в остальных я была уверена – чувствовала по напряженному молчанию, которое воцарялось, когда я заходила в комнату посреди разговора. Я не задавала вопросов. Думаю, я просто боялась того, что́ могу услышать в ответ.

Но потом Минерва подошла ко мне с шестимесячным Манолито на руках и попросила меня взять его к себе.

– Можно он побудет у тебя?

Я, готовая отдать жизнь за своих детей, не могла поверить, что моя сестра может оставить сына, какой бы ни была причина.

– Куда ты собралась? – спросила я с тревогой.

Воцарилось напряженное молчание, а потом, запинаясь и взвешивая каждое слово, чтобы не сказать чего лишнего, она проговорила:

– Я буду много времени проводить в дороге. И буду приезжать сюда на собрания каждую неделю.

– Но Минерва, твой ребенок… – начала я и увидела, что она сама мучается этой жертвой, которую, по ее убеждению, она должна была принести. Тогда я добавила: – Я с радостью позабочусь о моем крестнике!

Манолито улыбнулся и с готовностью перешел ко мне в руки. Как приятно было держать его на руках, как собственного малыша, до появления которого оставалось пять месяцев. Тогда-то я и сообщила Минерве, что беременна и что будет мальчик.

Она была так рада за меня. Так рада! Потом ее обуяло любопытство.

– С каких это пор ты заделалась в гадалки и предсказываешь, что будет мальчик?

Я пожала плечами. Но потом привела ей лучшую причину, какую могла.

– Я уже и имя выбрала для мальчика.

– И как ты собираешься его назвать?

Тогда я поняла, что подняла эту тему, чтобы показать ей, что я с ней – хотя бы в душе.

– Рауль Эрнесто, – сказала я, наблюдая за ее лицом.

Она долго не спускала с меня глаз, а потом сказала очень просто:

– Я понимаю, что ты хочешь держаться подальше от неприятностей, и я это уважаю.

– Когда-нибудь, если придет время… – ответила я.

– Время придет, – сказала она.

* * *

Минерва и Маноло начали каждую неделю приезжать из Монте-Кристи в Охо-де-Агуа, почти через весь остров, с одного конца на другой. Теперь, когда бы их ни остановила гвардия, у них был отличный предлог для путешествий. Они навещали своего приболевшего сына в доме Патрии Гонсалес в Конуко. В Монте-Кристи слишком жарко, там почти пустыня, и их врач прописал для мальчика более здоровый климат.

Каждый раз, когда они нас навещали, из столицы к нам приезжал Леандро, а из Сан-Франсиско – этот кудрявый человек, Нино, и его милая жена Дульсе. Они встречались с Кукой, и Фафой, и еще одним человеком, по имени Мариен, и время от времени обращались друг к другу вымышленными именами. Им было нужно место для собраний, и я предложила им встречаться на нашей земле. Между рощами какао-деревьев и платанов была подходящая небольшая поляна. Педро поставил туда несколько плетеных кресел и подвесил гамаки под тростниковой крышей, это было место для отдыха работников и сиесты в самое жаркое время дня. Минерва и ее товарищи сидели там часами и разговаривали. Один или два раза шел дождь, я пригласила их зайти в дом, но они отказались, зная, что это была лишь вежливость с моей стороны. И я была благодарна им за то, что они меня оберегали. Если бы нагрянула СВР, мы с Педро могли поклясться, что ничего не знали об этих собраниях.

Сложности возникали, когда Нельсон приезжал домой из школы. Он горел желанием участвовать во всем, что бы ни замышляли его дяди. Только из уважения ко мне, я уверена, они держали его на расстоянии. Но делали это мягко, по-товарищески, чтобы не уязвить гордость молодого человека. Они то отправляли его принести еще льда или cigarrillos[148], то говорили: «Прошу тебя, Нельсон, hombre[149], ты мог бы отогнать машину к Джимми и разобраться, что случилось с радиатором? Ведь нам еще гнать обратно в столицу сегодня ночью». Один раз они отправили бедного мальчика до самого Сантьяго забрать аккумуляторы для коротковолнового передатчика.

Когда он вернулся в тот день, я спросила его:

– Что у них там происходит, Нельсон? – я и так знала, но хотела услышать, что было известно ему.

– Ничего особенного, мама, – сказал он.

Но потом тайна, которую он хранил, стала больше, чем он мог вместить в себя. За несколько дней до наступления июня он наконец доверился мне.

– Они ждут его в следующем месяце, – прошептал он. – Вторжения, да! – добавил он, когда увидел взволнованное выражение на моем лице.

Но знаете, почему это выражение там появилось? Я вам скажу. До конца июня мой Нельсон должен был уехать в столицу, в школу, быть там в безопасности. Ему нужно было учиться усердно, если он хотел выпуститься вовремя, чтобы поступить в университет осенью. У нас с ним был свой маленький заговор, который мы собирались раскрыть его отцу за день до начала занятий в университете.

* * *

Теперь я сама собиралась отправиться в путь. Мама не могла в это поверить, когда я спросила, посидит ли она с Манолито эти четыре дня. Да что там, я же на пятом месяце, воскликнула мама. Мне вообще не стоит разъезжать по округе!

Я объяснила ей, что поеду с падре де Хесусом и группой паломников из Сальседо и что эта поездка важна для меня, чтобы вновь утвердиться в вере. Мы собирались добраться до Констансы. Горный воздух должен был пойти на пользу моему ребенку. И, я слышала, дорога туда довольно хорошая. Я не уточнила, от кого я это узнала (от Минервы) и в связи с чем: войска патрулировали Кордильеры вдоль и поперек на случай, если какие-нибудь партизаны, вдохновленные кубинцами, надумают спрятаться в горах.

– Ай, Пресвятая Дева, тебе одной известно, что творится с моими девочками, – это было все, что сказала мама. Она давно смирилась со странными и своенравными поступками своих дочерей. И да, она посидит с Манолито. И с Норис.

Я хотела, чтобы моя девочка поехала в эту поездку со мной, но уговаривать ее было бесполезно. Сестра Марселино пригласила Норис на вечеринку по случаю ее пятнадцатилетия, и ей предстояло еще переделать кучу дел.

– Но до вечеринки же еще две недели, mi amor[150]. – Я не упомянула о том, что мы уже выбрали фасон и раскроили ее платье, купили атласные лодочки и соорудили пробную прическу.

– Ай, мами! – застонала она. – Por favor[151]. Как ты не понимаешь, что в вечеринках все веселье в подготовке?

Как сильно она отличалась от меня в ее возрасте! С одной стороны, мама вырастила нас в старомодном духе: например, нам не разрешалось ходить на танцы, пока нам не исполнится пятнадцать. Но я растила свою дочь в ногу со временем: никто не собирался держать ее взаперти и учить слепому повиновению. И все же я всем сердцем желала, чтобы с помощью своих крыльев она воспарила поближе к небесному подолу нашей Пресвятой Богородицы, а не порхала с цветка на цветок, которые не заслуживают и толики ее внимания.

Я не переставая молилась о ней, но это было похоже на то, что Педро не мог отпустить нашего сына в школу. Если сама Богородица еще не решила, что моей девочке пора восславлять Господа, я уж точно не могла уговорить ее на поездку с кучкой «пожилых дам» и священников с дурным запахом изо рта. (Да простит ее Бог!)

В группе было около тридцати «зрелых женщин», как нас называл падре де Хесус, дай Бог ему здоровья. Мы начали встречаться несколько месяцев назад, чтобы обсуждать вопросы, которые возникали на проповедях, и продолжать дело Христа за пределами церкви в bohios и barrios[152]. Теперь у нас даже было название: Группа христианской культуры. Наша деятельность распространилась по всему региону Сибао. Духовными попечителями группы стали четыре священника, среди них и падре де Хесус. Это была первая поездка нашей группы, и брат Даниэль договорился с обществом «Мэрикнолла», что они позволят нам остановиться в их гостевом доме в горах.

На собраниях группы мы много говорили о том, что значит Дева Мария в нашей жизни. Я не могла отделаться от мысли, что, возможно, падре де Хесус, или брат Даниэль, или кто-то еще из них теперь даст ответ на мой вопрос: что от нас требуется в эти трудные времена?

– Как же! Твоя церковь в рот воды наберет, пока Царство Божье не придет, – постоянно подначивала меня Минерва. Религия теперь стала целиком моей вотчиной, с которой она не желала иметь ничего общего. – Даже не пикнет в помощь угнетенным.

Что мне было возразить, если я и сама рассчитывала всеми силами избегать неприятностей? Я написала письмо падре Фабре в Школу Святого Фомы.

Дорогой Падре,

Вас приветствует во славу Господа нашего мать одного из Ваших воспитанников, Нельсона Гонсалеса, оканчивающего четвертый курс. Как Вы сами написали в Вашем последнем отчете, Нельсон – в целом умный мальчик, но ему не всегда удается справляться с эмоциями. Чтобы мой сын прилежно учился и не попадал в неприятности, прошу Вас, не позволяйте ему покидать территорию школы, кроме как для поездок домой. Он деревенский мальчик, не привыкший к искушениям большого города, а я не хочу, чтобы он связался с дурными людьми.

Падре, пусть содержание этого письма останется строго между нами.

С искренним уважением, мать Нельсона,

Патрия Мерседес

Но Нельсон узнал о письме от своей тетушки-болтушки в столице. Это нечестно, говорил он, я не даю ему стать мужчиной. Но я стояла на своем. Я бы предпочла, чтобы он навсегда остался мальчиком, но живым, чем стал мужчиной, но лежал мертвым в земле.

Мария Тереса тоже пострадала. Одним субботним утром она приехала в школу забрать Нельсона на выходные, но директор ей не позволил.

– Ты мне не доверяешь? – напала она на меня. Теперь против меня было настроено целых две разгневанные души, которые мне предстояло умиротворять полуправдой.

– Дело не в тебе, Мате, – начала я, не упомянув, что знала из разговоров с Нельсоном, что Леандро, Маноло и Минерва замешаны в серьезном заговоре.

– Не волнуйся, я могу позаботиться и о твоем малыше. У меня теперь достаточно опыта. – Мате держала на руках милую Жаклин, осыпая ее головку поцелуйчиками. – К тому же в столице ничего такого не происходит, во что Нельсон мог бы впутаться, уж поверь мне. Отель «Харагуа» стоит пустой. В «Олимпии» уже месяц крутят один и тот же фильм. Никто больше не выходит в свет. – И тут она произнесла: – Нечего пока праздновать.

Я посмотрела ей в глаза и спросила:

– И ты туда же, Мате?

Она крепче прижала малышку к себе и решительно посмотрела на меня. Я едва могла поверить, что это – наша мягкосердечная маленькая Мате, на которую так была похожа Норис.

– Да, я с ними, – ответила она.

Но потом тяжелый взгляд исчез, и передо мной снова была моя младшая сестренка, которая боялась el cuco и вермишели в супе.

– Если что-нибудь случится, пообещай мне, что ты позаботишься о Жаклин.

Кажется, мне выпало воспитывать детей всех моих сестер!

– Ты прекрасно знаешь, что позабочусь. Она же моя девочка, да ведь, amorcito?[153]

Я взяла малышку на руки и прижала к себе. Жаклин смотрела на меня с удивлением, свойственным малышам, которые все еще считают мир большой и безопасной игровой комнатой в утробе матери.

* * *

Наша поездка была запланирована на май, месяц Девы Марии. Но из-за распространившихся слухов о вторжении Хозяин объявил в стране чрезвычайное положение. Весь май никто не мог перемещаться по стране без специального разрешения СВР. Даже Минерва не могла выехать из Монте-Кристи. В один из дней, когда она не появлялась у нас уже почти месяц, Манолито потянулся ко мне из своей кроватки и позвал: «Мама, мама!» Когда этот ад на земле закончится, мне будет безумно трудно с ним распрощаться.

К середине июня все улеглось. Было похоже, что вторжения все-таки не случится. Чрезвычайное положение отменили, и мы наконец отправились в поездку.

Когда мы добрались до Констансы, я не могла поверить своим глазам. Я выросла в самой зеленой, самой красивой долине острова. Но к красоте на расстоянии вытянутой руки привыкаешь, а Констанса оказалась совсем другой, как пазл с картинкой далекого неизведанного места, который ты спешишь поскорее собрать. Я пыталась уместить ее в своей голове, но не могла. Лиловые горы, тянущиеся к ангелокрылым облакам; сокол, высоко парящий в чистом голубом небе; Бог, расчесывающий своими солнечными пальцами зеленые пастбища, словно только что сошедшие прямо со страниц Псалмов.

Гостевой дом для паломников располагался на выезде из деревни, у тропы, вьющейся по склонам усеянных цветами холмов. Когда мы приехали, campesinos[154] вышли из своих хижин на нас поглазеть. Симпатичные люди с золотой кожей и светлыми глазами, они смотрели на нас с опаской, будто до нас по этой дороге проезжал кто-то совсем не такой добрый. Мы приветствовали их, и падре де Хесус объяснял, что мы паломники, так что они могут обращаться к нам с просьбой упомянуть их пожелания в наших молитвах. Они молча таращили на нас глаза и мотали головой.

Каждой из нас досталось по узкой комнатке с койкой, распятием на стене и фонтанчиком со святой водой у входа. Я так ликовала, будто нас поселили во дворце. Наши собрания и трапезы проходили в большом просторном зале с огромным панорамным окном. Я садилась спиной к ослепительному виду, чтобы не отвлекаться от Его Слова на Его же Творение. На рассвете и на закате, в полдень и в полночь мы собирались в часовне и читали молитвы вместе с монахинями.

Мое давнее стремление жить религиозной жизнью вновь пробудилось. Я чувствовала себя устремленной ввысь, от причастности к чему-то высшему у меня кружилась голова, я словно была переполненным фонтаном с водой, льющейся через край. Слава Господу, у меня в утробе был ребенок, который напоминал мне о той жизни, которую я давно уже выбрала для себя.

* * *

Это случилось в последний день нашего пребывания в гостевом доме.

Четырнадцатое июня – мне никогда этого не забыть!

Вся наша группа собралась в большом зале на наш полуденный cursillo[155]. Брат Даниэль рассказывал о последнем известном нам эпизоде из земной жизни Марии, ее Успении. Наша Пресвятая Богородица попала на небеса телом и душой. Что мы об этом думали? Все высказывались по очереди: каждый заявлял, что это огромная честь для простого смертного. Когда очередь дошла до меня, я сказала, что это всего лишь справедливо. Если наши души могли быть преданы вечной славе, то и наши трудолюбивые материнские тела явно этого заслуживали. Я похлопала себя по животику и подумала о маленьком существе, укрывшемся в мягких тканях моей утробы. Мой сынок, мой Раулито. Мне страстно захотелось поскорее увидеть его. Теперь, без Манолито на руках, который чуть утолял это желание, мне хотелось этого еще сильнее.

И тут произошло нечто невообразимое: мне показалось, что Его Царство наступило – прямо здесь, на крыше нашего гостевого дома. Взрывы один за другим стали сотрясать воздух. Дом содрогался до самого основания. Окна разбились вдребезги, в зал повалил дым с жутким запахом. Брат Даниэль кричал:

– Дамы, ложитесь на пол, накройте головы складными стульями!

Естественно, я могла думать только о том, чтобы защитить нерожденного младенца. Я пробралась к небольшой нише, в которой стояла статуя Матери Милосердия, и, моля о прощении, опрокинула ее вместе с пьедесталом. Звук падения статуи заглушил громовой взрыв снаружи. Я заползла в нишу задом, держа в руках складной стул, прикрываясь им спереди. Все это время я не переставала молиться Господу, чтобы он не послал мне в испытание еще раз потерять ребенка.

Обстрел закончился быстро, но мне показалось, что хаос продолжался несколько часов. Я слышала стоны, но, когда опустила стул, в задымленном зале ничего не смогла разглядеть – дым разъедал глаза. Вдруг я поняла, что обмочилась от страха. Боже, молилась я, Господи Боже, пронеси чашу сию.

Когда дым наконец рассеялся, я увидела на полу кучи обломков и стекла, повсюду в ужасных позах лежали люди. Одна из стен рухнула, а мозаичный пол был весь искорежен. На том месте, где прежде было окно, зияла рваная дыра, а видневшийся за ним склон горы превратился в кромешный ад.

В конце концов наступила зловещая тишина, прерываемая лишь звуками отдаленных выстрелов и падающей с потолка штукатурки. Потом падре де Хесус собрал всех в самом защищенном углу, где мы оценили потери. Слава Господу, раны были не такими серьезными, как показалось сначала, – лишь небольшие порезы от разлетевшихся осколков стекла. Мы разрывали подолы платьев на полоски и перевязывали самые тяжелые раны. Потом для поднятия морального духа брат Даниэль прочитал вместе с нами молитву. Когда мы услышали, что стрельба снова приближается, то продолжили молиться, ни на секунду не прерываясь.

Раздались крики, и по склону к нам побежали четверо… нет, пятеро мужчин в камуфляжной форме. За ними следовали те самые крестьяне, которых мы видели по обочинам дороги, когда ехали сюда, и больше дюжины гвардейцев, вооруженных мачете и пулеметами. Преследуемые пригибались к земле и продвигались перебежками из стороны в сторону, направлялись к гостевому дому, чтобы найти укрытие.

Наконец они добрались до открытой террасы. Я отчетливо видела их окровавленные и отчаянные лица. Один из них был тяжело ранен и прихрамывал, у другого на лбу был повязан платок. Третий крикнул двум другим, чтобы они оставались там, один из них повиновался и бросился на террасу.

Но второй, похоже, не услышал его, поскольку продолжал бежать в нашу сторону. Я вгляделась в его лицо. Это был мальчишка не старше Норис. Наверное, поэтому я выкрикнула: «Ложись, сынок! Ложись!» Его глаза встретились с моими как раз в тот момент, когда пуля попала ему прямо в спину. Когда жизнь покидала его, я увидела, что на его молодом лице замерло выражение удивления, и подумала: «Боже мой, он же один из нас!»

* * *

С той горы я спускалась совсем другой женщиной. Возможно, у меня было прежнее миловидное лицо, но теперь я несла в себе не только своего ребенка, но и этого мертвого мальчика.

Моего сына, родившегося мертвым тринадцать лет назад. Моего сына, убитого несколько часов назад.

Я проплакала всю дорогу, пока мы спускались с горы. Я смотрела в затянутое паутиной трещин окно изрешеченной пулями машины на братьев, сестер, сыновей, дочерей, на всех и каждого, на всю мою человеческую семью. Потом я попыталась поднять глаза на нашего Отца, но не смогла разглядеть Его Лицо из-за темного дыма, укутавшего вершины гор.

Я заставила себя молиться, чтобы не плакать. Но мои молитвы скорее были похожи на затевающуюся ссору.

Господи, я не хочу сидеть сложа руки и смотреть, как умирают мои дети, даже если Ты в Своей великой мудрости так решишь.

* * *

Они встретили меня по дороге в город: Минерва, Мария Тереса, мама, Деде, Педро, Нельсон. Норис плакала от ужаса. Именно после этого я заметила в ней перемену, будто ее душа наконец созрела и начала собственный путь. Когда я вышла из машины, она побежала ко мне, раскинув руки, как человек, увидевший воскресшего из мертвых. Услышав по радио новости об обстреле, все они были уверены, что меня уже нет в живых.

Нет, Патрия Мерседес вернулась, чтобы рассказать им все. Чтобы рассказать все.

Но говорить я не могла. Я была в состоянии шока, я оплакивала того погибшего мальчика.

На следующий день все газеты написали: в горах погибло сорок девять мужчин и мальчиков. Мы видели, как спаслись четверо, и ради чего? Их ждали только пытки, о которых я даже думать не хочу.

Шесть дней спустя мы узнали, что пляжи к северу от нас настигла вторая волна сил вторжения. Мы видели, как низко летели самолеты, похожие на шершней. А потом мы прочитали в газетах, что корабль, на борту которого было девяносто три человека, разбомбили до того, как он успел причалить к берегу; еще одному, с шестьюдесятью семью повстанцами на борту, удалось причалить, но армия с помощью местных campesinos[156] выследила бедных мучеников.

Я не вела счет тем, кто умер. Я держала руку на животе, сосредоточившись на том, кто был живым.

* * *

До назначенного срока оставалось меньше месяца, когда я отправилась в Сальседо на августовское собрание нашей Группы христианской культуры. Это была первая встреча после той злополучной поездки. Падре де Хесус и брат Даниэль весь июль провели в столице, совещаясь с другими священнослужителями. На собрание в Сальседо пригласили лишь нескольких самых давних членов Группы, которых – я поняла это позже – выбрали как уставших от Церкви-Матери, под юбкой которой они долгое время прятались, и готовых к участию в Церкви Воинствующей.

Они выбрали правильно, всё так. Я чувствовала себя вполне готовой, несмотря на свой нешуточный размер и вес.

В ту самую минуту, когда я вошла в часовню, я поняла: Господь наш Иисус по-прежнему среди нас, но по-другому. На литургии никто больше не щебетал о том, как в день обручения чьей-то внучки святой Зенон сделал погоду солнечной или как святая Люсия излечила чью-то корову от глазной болезни. В часовне стояла тишина, полная ярости карающих ангелов, которые словно сияли еще ярче, прежде чем нанести удар.

Священники решили, что не могут вечно ждать приезда папы или архиепископа. Время пришло, ибо Господь сказал: я приду не только с плугом, но и с мечом, чтобы освободить тех, кто изранен.

Я не могла поверить, что это говорил тот же падре де Хесус, у которого несколько месяцев назад страх затмевал веру! Но опять же, здесь, в этой часовенке, была Патрия Мерседес, которая раньше и бабочки не обидела бы, а теперь кричала:

– Да здравствует революция!

Вот так мы и переродились в духе мстительного Господа. Мы больше не были Его агнцами. Теперь мы назывались Acción Clero-Cultural[157]. Обратите внимание: действие стояло первым!

Какова была миссия ACC? Организация мощного национального подполья. Мы должны были распространять слово Божье среди campesinos[158] с промытыми мозгами, которые преследовали своих же освободителей. В конце концов, Фидель никогда бы не одержал победу на Кубе, если бы тамошние campesinos не кормили его, не прятали его, не выгораживали его, не объединялись с ним.

И было слово: все мы братья и сестры во Христе. Нельзя преследовать с мачете мальчишку и попасть в Царство Небесное. Нельзя спускать курок и думать, что для тебя осталось хотя бы игольное ушко, чтобы попасть через него в вечность.

Я могла бы перечислять долго.

Когда собрание закончилось, падре де Хесус проводил меня из часовни. Глянув на мой живот, он несколько виновато посмотрел мне в глаза, но спросил, не знаю ли я кого-то, кто хотел бы присоединиться к нашей организации? Без сомнения, он слышал о встречах, которые Маноло с Минервой проводили на нашей земле.

Я кивнула.

– Я знаю не меньше шести человек, – сказала я, посчитав Педро и Нельсона наравне со своими двумя сестрами и их мужьями. – А через месяц будет семь. – Да, едва родив сына, я собиралась начать убеждать каждого campesino в Охо-де-Агуа, Конуко и Сальседо присоединиться к армии нашего Господа.

– Патрия Мерседес, как ты изменилась!

Я покачала головой в ответ, и мне не нужно было ничего говорить. Протерев очки мантией, падре надел их и улыбнулся, потому что, как и я, наконец видел все ясно и незамутненно.

* * *

В следующий раз, когда компания Минервы собралась у нас в тени тростниковой крыши, я вышла к ним, неся на руках свой приз, которому была неделя от роду.

– Hola[159], Патрия, – поздоровался один из мужчин. – Покажи-ка нам своего мачо!

Когда они взяли его у меня, чтобы рассмотреть, мой мальчик громко заплакал. Этот мальчишка с самого начала был крикуном.

– Как, говоришь, зовут этого голосистого мужичка?

– Рауль Эрнесто, – многозначительно сказала Минерва, хвастаясь своим племянником. Я кивала и улыбалась в ответ на их комплименты. Когда я посмотрела на Нельсона, он отвел взгляд. Наверное, подумал, что я пришла за ним.

– А теперь в дом, – сказала я. – Мне нужно кое-что сообщить.

Нельсон подумал, что я имею в виду его, но я оглядела всю компанию.

– Зайдите к нам.

Минерва отмахнулась от моего приглашения.

– О нас не беспокойся, – сказала она.

– Зайдите в дом, прямо сейчас. Это важно.

Все переглянулись, и что-то в моем голосе подсказало им, что я одна из них. Они взяли свои напитки, и по тому, как безропотно последовали за мной в дом, можно было подумать, что я освобождаю их из рабства.

* * *

Теперь настало время для тревог Педро. И тревожиться ему пришлось о том, что было для него самым важным.

Не прошло и месяца с нашего собрания в приходе падре де Хесуса, как был принят новый закон. Если вас поймают на укрывательстве врагов государства, даже если вы сами не участвуете в их подрывной деятельности, вас посадят в тюрьму, а все, что у вас есть, перейдет в собственность правительства.

Его земля! До Педро на ней работали его отец, и дед, и прадед. Его дом был словно ковчег Завета, в лучах которого ему виделся лик прадеда.

Ни разу за восемнадцать лет нашего брака мы так сильно не ссорились. В нашей спальне по ночам мужчина, который никогда в жизни не повысил на меня голос, обрушивал на меня ярость трех своих предков.

– Ты с ума сошла, mujer[160], приглашать их в дом! Ты хочешь, чтобы твои сыновья потеряли все свое имущество? Ты этого добиваешься?

Будто отвечая своему отцу, Рауль Эрнесто начал плакать. Я дала ему грудь и, после того как он наелся, еще долго укачивала его, чтобы вызвать нежность у его отца. Чтобы напомнить ему, что немного нежности осталось и для него тоже.

Но он ничего не хотел. Впервые в жизни Педро Гонсалес отверг меня. Это нанесло мне глубокую рану в самую чувствительную часть сердца. Я переживала тот период после рождения ребенка, когда женщина еще ощущает внутри себя пустоту на его месте. И единственным утешением становится мужчина, который заполняет эту пустоту.

– Если бы ты только увидел то, что я видела на той горе, – молила я, снова и снова оплакивая того мертвого мальчика. – Ай, Педро, как мы можем быть настоящими христианами и повернуться спиной к нашим братьям и сестрам?!

– В первую очередь ты несешь ответственность за своих детей, за своего мужа и за свой дом! – Его лицо настолько пылало гневом, что я не могла разглядеть в нем мужчину, которого любила. – Я и так позволял им приходить сюда месяцами. Пусть теперь встречаются в вашем доме Мирабаль, и точка!

И правда, наше семейное поместье могло стать разумным вариантом, но теперь там жили Деде и Хаймито. Я уже говорила об этом с Деде, но Хаймито на это не согласился.

– Но ты же веришь в то, чем они занимаются, Педро, – напомнила я ему.

А потом – не знаю, что на меня нашло. Мне захотелось причинить боль этому человеку. Мне захотелось уничтожить его мелочного двойника и выпустить наружу мужчину с большим сердцем, за которого я когда-то вышла замуж. И тогда я ему все рассказала. Его первенцу не нужно было его наследство. Нельсон уже подал заявление, чтобы поступить в университет осенью. Более того, мне было доподлинно известно, что он уже был участником подполья вместе со своими дядями.

– Это его ты сдашь в руки СВР?!

Педро вытер лицо своими большими ладонями и склонил голову, смирившись.

– Помоги ему Бог. Помоги ему Бог, – без конца бормотал он, пока у меня не заныло сердце от того, как сильно я его обидела.

Но позже в темноте он обрушил на меня всю силу своего прежнего голода. Ему не нужно было говорить, что теперь он был с нами заодно. Я поняла это по тому, как неистово он увлек меня за собой, в то место, куда до него увлекали своих женщин его прадед, и его дед, и его отец.

* * *

Так и случилось, что наш дом стал штаб-квартирой подпольного движения.

Именно здесь, за запертыми дверями и закрытыми ставнями на передних окнах, наше ACC объединилось с группой Маноло и Минервы, основанной больше года назад. Нас было около сорока человек. Мы избрали центральный комитет. Сначала предлагали руководство Минерве, но она уступила его Маноло, который стал нашим председателем.

В этой самой гостиной, где Норис недавно принимала гостей, члены группы придумали себе название. Какую перебранку они устроили по этому поводу! Ей-богу, будто школьницы спорили, кто с кем будет за ручку ходить! Кое-кто хотел придумать возвышенное название, которое отражало бы все важные темы: Революционная партия доминиканской интеграции. Но потом Минерва проворно утихомирила шум и обратилась прямо к сути дела. Она предложила назвать группу в честь мужчин, погибших в горах.

Во второй раз в своей тихой жизни Патрия Мерседес (она же Третья Бабочка) воскликнула:

– Да здравствует революция!

Вот так в этих увешанных портретами стенах, среди которых был и портрет Хозяина, и было основано Движение четырнадцатого июня. Миссия движения заключалась в том, чтобы совершить революцию внутри страны, а не ждать спасения извне.

На этом самом пластмассовом столе с пятнами от яиц, оставшимися после наших семейных завтраков, были изготовлены бомбы. «Колпачки» – так мы их называли. Меня потрясло, как умело Мария Тереса орудует острием иглы, пинцетом и маникюрными ножницами, чтобы скручивать проводки.

На этом самом бамбуковом диване, где мой Нельсон еще совсем маленьким играл с деревянным ружьем, которое смастерил ему дедушка, он сидел теперь с падре де Хесусом, прикидывая, сколько боеприпасов для автоматов тридцать второго калибра нам должны были доставить через несколько недель в заранее оговоренное место. Пересылку организовывал человек по фамилии Иландер, которого мы прозвали Орел.

На этом самом кресле-качалке, где я вскормила грудью всех своих детей, теперь сидела моя сестра Минерва и смотрела в видоискатель карабина М-1 – еще месяц назад я и не отличила бы его от дробовика. Проследив, куда она целится, я вскрикнула, напугав ее: «Нет-нет, только не мимоза!»

Я отправила Норис в Конуко к бабушке, объяснив, что мы делаем ремонт в ее комнате. В каком-то смысле так оно и было, потому что именно в ее спальне мы собирали ящики с боеприпасами. Именно там, среди вязаных розовых пуделей, флакончиков духов и фотографий с вечеринки в честь ее quinceañera[161], мы и прятали наш оружейный арсенал, включая три пистолета Smith & Wesson тридцать восьмого калибра, шесть карабинов М-1 тридцатого калибра, четыре пистолета-пулемета М-3 и пистолет-пулемет Томпсона сорок пятого калибра, украденный у одного гвардейца. Я точно все это знаю, потому что мы с Мате сами составили список – красивым почерком, которому нас учили монахини, чтобы мы переписывали отрывки из Библии.

В этой самой плодородной земле Педро, его сын и еще несколько человек закопали ящики, как только мы их наполнили и опечатали. Среди корней своих какао-деревьев Педро опустил в землю страшный груз. Теперь казалось, что он смирился с риском, на который пошел. Позже он признался мне, что воспринимал этот труд как крестьянскую работу того рода, которой мог заниматься вместе со своим сыном. Из этих семян разрушения мы скоро – очень скоро – пожнем нашу свободу.

На этом самом журнальном столике, куда Норис когда-то положила зуб, выбитый в потасовке с братом, были составлены планы нападения. Двадцать первого января, в День Святой Богоматери Альтаграсии, у нас дома соберется несколько подпольных групп, чтобы получить оружие и последние указания.

По этому самому коридору я шла в последние дни пятьдесят девятого года, заходя в спальни своих детей, проходя мимо гостиной и через заднюю галерею во двор, беспокоясь, правильно ли я поступила, подвергнув свою семью риску угодить в лапы СВР. У меня перед глазами все время стоял тот гостевой дом в горах: у него обрушивалась крыша и складывались стены, словно у хлипкого домишки, построенного на песке. Мой страх проделывал со мной такой фокус: я переносила это видение на свой дом, и он рушился и падал.

Бродя по дому и твердя молитвы, я мысленно восстанавливала дом, вешала дверь обратно на скрипучие петли, прибивала половицы, ставила на место оконные переплеты.

– Помоги нам Господь, – повторяла я. – Помоги нам Господь.

Раулито почти все время был у меня на руках и заходился ужасным плачем, пока я бродила по дому, пытаясь успокоить и его, и себя.

III

1960 год

Глава 9

Деде

1994 год

и

1960 год

Деде приходит в себя и замечает, что тишина сада становится глубже, темные бутоны распускаются, их аромат ощущается сильнее из-за отсутствия цвета и света. Лицо интервьюерши погружается в тень, его черты медленно расплываются.

– И тени ночи опускаются на землю, и путешественник спешит домой, и campesino[162] машет на прощание полям, – декламирует Деде.

Гостья суетливо вскакивает с кресла, как будто ей только что указали на выход.

– Бог ты мой, я не думала, что уже так поздно.

– Нет-нет, это вовсе не indirecta[163], – смеется Деде, жестом приглашая ее сесть на место. – У нас есть еще несколько минут.

Интервьюерша присаживается на край кресла, будто понимая, что по большому счету разговор окончен.

– Это стихотворение всегда приходит мне на ум по вечерам, – объясняет Деде. – Минерва очень любила его цитировать в те последние месяцы, когда они с Мате и Патрией жили у мамы. Когда мужья были в тюрьме, – добавляет она, видя, что перемена адреса вызывает на лице у дамочки недоумение. – Все, кроме Хаймито.

– Повезло, – замечает гостья.

– Это не везение, – прямо отвечает Деде. – Это потому, что он не принимал непосредственного участия.

– А вы?

Деде качает головой.

– В те дни мы, женщины, слушались своих мужей. – Такое глупое оправдание. Достаточно вспомнить Минерву. – Давайте я скажу так, – добавляет Деде. – Я слушалась мужа. Я не участвовала.

– Я это хорошо понимаю, – спешит согласиться интервьюерша, будто защищая Деде от ее собственных сомнений. – В Штатах все по-прежнему так. То есть большинство женщин, которых я знаю, если у них муж получает работу в Техасе, скажут: делать нечего, Техас так Техас.

– Никогда не была в Техасе, – рассеянно замечает Деде. А потом, будто реабилитируя себя, добавляет: – Я не участвовала до поры до времени.

– А до какого времени? – уточняет женщина.

Деде громко признается:

– Пока не стало слишком поздно.

* * *

Интервьюерша убирает блокнот с ручкой в сумку и роется там в поисках ключей. Потом вспоминает: она засунула их в пепельницу в машине, чтобы потом легче было найти! Она постоянно все теряет. Говорит это, будто хвастая. Приводит несколько недавних примеров на своем ломаном испанском.

Деде волнуется, что в темноте дамочка никогда не найдет дорогу до трассы. Какая она все-таки худая! И эти пушистые волосы, постоянно порхающие у лица. А что, лак для волос в магазинах закончился? У ее племянницы Мину волосы точно такие же. Столько шуму о каком-то там слое в космосе, а при этом ходят, будто сами только что явились из космоса.

– Давайте подброшу вас до мексиканской оливы? – предлагает она интервьюерше.

– Вы что, водите?

Все так удивляются. Причем не только американки, которые считают Доминикану «слаборазвитой» страной, где Деде, видимо, должна разъезжать в карете с мантильей[164] на голове, но и ее собственные племянники и племянницы и даже сыновья подшучивают над ней из-за ее маленького «Субару». Их мама Деде – современная женщина? ¡Epa![165] Но во многом другом я совсем не поменялась, думает Деде. В прошлом году, во время призовой поездки в Испанию, к ней подбивал клинья один шикарный канадец, и, хотя с момента развода прошло уже десять лет, Деде просто не могла позволить себе это маленькое увлечение.

– Я прекрасно доберусь сама, – заявляет дамочка, поднимая глаза к небу. – Ух ты, уже почти совсем стемнело.

* * *

Опускается ночь. С дороги доносится звук машины – кто-то торопится домой. Интервьюерша прощается с Деде, и вместе они идут через помрачневший сад к той стороне дома, где припаркован арендованный «Датсун».

Машина приближается и сворачивает на подъездную дорожку, ее фары слепят им глаза. Деде с гостьей замирают, как животные, выхваченные светом фар приближающейся машины.

– Кто бы это мог быть? – удивляется Деде вслух.

– Ваш следующий compromiso[166], наверное? – предполагает интервьюерша.

Деде вспоминает о своей лжи.

– Да, конечно, – говорит она, вглядываясь в темноту, потом выкрикивает: – ¡Buenas![167]

– Это я, мама Деде, – отзывается Мину. Хлопает дверца машины, Деде подпрыгивает на месте. Шаги торопливо приближаются.

– Ради всего святого, что ты здесь забыла? Я тебе тысячу раз говорила! – Деде отчитывает племянницу. Ее уже не заботит, что она выдает свою ложь. И Мину, и остальные племянницы Деде прекрасно знают, что она не выносит, когда они разъезжают по улицам с наступлением темноты. Если бы только их матери подождали до утра, прежде чем ехать обратно по той пустынной горной дороге, они могли бы до сих пор быть живы-здоровы и отчитывать собственных дочерей, как опасно ездить по ночам.

– Ya, ya[168], мама Деде, – Мину наклоняется, чтобы поцеловать тетку. Унаследовав недюжинный рост и от матери, и от отца, она выше Деде на целую голову. – Так получилось, что час назад я сделала небольшой крюк по дороге. – Мину делает паузу, и Деде уже догадывается, что та не торопится говорить дальше, поскольку ее ждет еще одна выволочка. – Я была у Фелы.

– И что, девочки просили что-то передать? – аккуратно осведомляется Деде, ощущая присутствие любопытной интервьюерши.

– Можем мы хотя бы сесть для начала? – спрашивает Мину. В ее голосе слышна какая-то эмоция, которую Деде не может распознать. Она чувствует, что расстроила племянницу, отчитав ее в ту же минуту, когда та вышла из машины.

– Ох, дорогая моя, ты права. Прости своей старой тетке плохие манеры. Пойдем, налью тебе лимонада.

– Я как раз собиралась уезжать, – подает голос интервьюерша. Обращаясь к Мину, она добавляет: – Надеюсь еще увидеться с вами.

– Мы даже не познакомились, – улыбается Мину.

Деде извиняется за эту оплошность и представляет женщину племяннице. Бог ты мой, какая мешанина благодарностей за этим следует! Дамочка просто в исступлении от того, какая удача ее постигла – встретить и сестру, и дочь героини революционного Движения четырнадцатого июня. Деде неловко. Ей хочется положить этому конец. В отличие от своей тетки, племянница точно не будет мириться с таким утрированным словоизлиянием.

Но Мину только радостно улыбается.

– Приезжайте к нам еще, – предлагает она, и Деде, вынужденная поддержать ее вежливость, добавляет:

– Да, теперь вы знаете дорогу.

* * *

– Так вот, я ездила к Феле, – начинает Мину, устраиваясь в кресле со стаканом свежего лимонада.

Деде чувствует, что племянница все еще пытается скрыть какую-то эмоцию. Что могло случиться? Деде пытается угадать и подталкивает Мину к ответу, на этот раз мягко:

– Так что же девочки пожелали сегодня рассказать?

– Ничего, – отвечает Мину, голос у нее дрожит. – Они не появились. Фела сказала, что они в конце концов обрели покой. Мне было так странно это слышать. Вместо того чтобы порадоваться за них, я почувствовала ужасную грусть.

Это была последняя ниточка, пусть и хлипкая, связывавшая ее с матерью. «Так вот что ее гнетет», – думает Деде. Потом ее осеняет. Она точно знает, почему у Фелы сегодня случился временный обрыв связи.

– Не переживай, – Деде похлопывает племянницу по руке, – они все еще с нами.

Мину хмурится на тетку.

– Ты опять издеваешься?

Деде качает головой.

– Они были здесь. Клянусь тебе, весь вечер.

Мину пристально смотрит тетке в глаза, выискивая хоть какой-то признак иронии, и наконец произносит:

– Ну ладно. Можно я спрошу у тебя что-нибудь, как я спрашиваю у Фелы?

Деде смущенно улыбается.

– Давай.

Мину медлит, а потом выпаливает то, что, по мнению Деде, все давно хотят узнать, но не решаются спросить из-за вежливости. Пусть инкарнация Минервы задаст Деде вопрос, которого та всеми силами избегает.

– Мне всегда хотелось узнать… Как бы это сказать… вы с сестрами были так близки. Почему ты с ними не поехала?

* * *

Разумеется, она прекрасно помнит тот солнечный день незадолго до Нового года, когда Патрия, Мате и Минерва приехали ее навестить.

Это произошло, когда она готовила в саду новую грядку, наслаждаясь редкой тишиной пустого дома. У помощницы был выходной, а Хаймито, как обычно по воскресеньям, уехал в Сан-Франсиско на большие gallera[169], в этот раз взяв с собой мальчиков, всех троих. Деде не ждала их обратно допоздна. Из маминого дома на главной улице сестры, должно быть, увидели, что Хаймито уезжает в своем пикапе без Деде, и поспешили неожиданно нагрянуть к ней в гости.

Услышав, что перед домом останавливается машина, Деде некоторое время раздумывала, не спрятаться ли ей в роще какао-деревьев. В последнее время она чувствовала себя очень одиноко. Незадолго до этого Хаймито передал ей слова своей матери, что, мол, она стала не такой жизнерадостной, как раньше. Теперь она так редко заходила к донье Лейле с выращенным отростком гибискуса нового сорта или стопкой pastelitos[170], которые состряпала сама. Мисс Улыбка потеряла свою улыбку, вот беда! Деде смерила мужа долгим взглядом, будто пытаясь отыскать юношу своей мечты во властном старомодном мачо, в которого он превратился.

– Это твоя мать сказала?

Он заговорил об этом в галерее, сидя в тапочках и наслаждаясь прохладным вечером. Прежде чем ответить, он сделал последний глоток рома из своего стакана.

– Да, это сказала моя мать. Принесешь еще один, мами?

Он протянул стакан, Деде покорно направилась к контейнеру для льда в глубине дома и там залилась слезами. Она хотела услышать от него, что он сам это заметил. Если бы он это сказал, ей стало бы лучше, что бы с ней ни происходило. Она сама не вполне понимала, что.

И в тот день, увидев, что три ее сестры идут по тропинке к ее дому, она почувствовала чистый ужас. Ей казалось, что к ней приближаются три мойры с ножницами наготове, чтобы перерезать нить, удерживавшую жизнь Деде от того, чтобы развалиться на части.

* * *

Она знала, зачем они пришли.

Той осенью к ней со странной просьбой обратилась Патрия. Можно ли закопать несколько ящиков в одной из рощ какао-деревьев позади их старого дома?

Деде удивилась.

– Но зачем, Патрия? Кто тебя надоумил?

Патрия казалась озадаченной.

– Мы все замешаны, если ты это имеешь в виду. Но я говорю за себя.

– Понятно, – отрезала Деде, но на самом деле ей было понятно только то, что за всем этим стоит Минерва. Минерва вела подрывную деятельность. Не было никаких сомнений: она послала вместо себя Патрию, потому что они с Деде не особо ладили. С тех пор как они открыто конфликтовали – неужели со времен Лио? – прошло уже много лет, но в последнее время их горячие перепалки возобновились.

Что могла ответить Деде? Ей нужно было сначала поговорить с Хаймито. Патрия разочарованно посмотрела на нее, и Деде ушла в глубокую оборону.

– А что? Прикажешь мне прыгать через голову Хаймито? Сам Бог велел сперва у него спросить. Это он работает на земле, он в ответе за это место.

– Неужели ты не можешь сама решить, а потом сообщить ему? – Деде уставилась на сестру, не веря своим ушам. – Лично я так и сделала, – продолжала Патрия. – Я вступила в группу, а потом уговорила Педро поддержать меня.

– Ну что поделать, у меня совсем другой брак, – сказала Деде и улыбнулась, чтобы это не прозвучало слишком заносчиво.

– А какой у тебя брак? – Патрия смотрела на Деде с той нежностью, которая всегда трогала за душу. Деде отвела взгляд. – Просто ты сама не своя, – продолжала Патрия, протягивая руку сестре. – Ты кажешься какой-то… не знаю… отрешенной. Что-то случилось?

Именно взволнованный тон Патрии, а не сам ее вопрос, позволил Деде снова ощутить в себе утраченную способность отдавать и получать любовь – в полной мере, в обоих направлениях.

Стоя там, перед сестрой, она не смогла с собой совладать. Мисс Улыбка попыталась ответить сестре одной из своих смелых улыбок, но вместо этого горько заплакала.

* * *

После встречи с Патрией Деде действительно поговорила с Хаймито. Как она и предполагала, он ответил решительным отказом. Но она и предположить не могла, что он разозлится на нее за то, что она вообще согласилась обдумать эту просьбу. Сестрам Мирабаль нравилось понукать своими мужчинами, вот в чем проблема. Но в его доме носит брюки только он.

– Поклянись, что будешь держаться от них на расстоянии!

Обычно, когда они ссорились, он просто повышал голос. Но в тот вечер он схватил ее за запястья и толкнул на постель – исключительно для того, как утверждал позднее, чтобы привести ее в чувство.

– Поклянись!

Теперь, оглядываясь назад, Деде задает себе тот же вопрос, который адресовала ей Мину: почему? Почему она не поехала с сестрами? Ей было всего тридцать четыре. Она могла начать новую жизнь. Но нет, напоминает она себе. Она бы ничего не начала сначала. Она бы погибла вместе с ними на той пустынной горной дороге.

В ту ночь, когда у нее в ушах еще звучали крики Хаймито, Деде была готова рискнуть своей жизнью. Но она никак не могла поставить на карту свой брак. Всю свою жизнь она была послушным средним ребенком и не привыкла принимать решения самостоятельно. Рядом с альтом она пела альтом, рядом с сопрано – сопрано. Вечная мисс Улыбка, веселая, уступчивая. Она связала жизнь с властным мужчиной и поэтому решительно отказывалась от испытаний, к которым подстрекали ее сестры.

Деде отправила Патрии записку: «Прости меня. Хаймито сказал нет».

Несколько недель после этого она избегала своих сестер.

* * *

И вот они были у нее, все трое, как отряд, подоспевший, чтобы ее спасти.

Когда Деде встала, чтобы поздороваться с ними, сердце у нее выпрыгивало из груди.

– Я так рада вас видеть! – улыбалась она: мисс Улыбка, вооруженная улыбками. Она провела их по саду, то и дело останавливаясь, чтобы показать свои новые растения. Будто они пришли со светским визитом. Будто они пришли посмотреть, как поживают ее жасминовые кусты.

На заднем дворе они опустились в кресла, обмениваясь пустяковыми новостями. Дети у всех постоянно простужались. Малышке Жаклин через месяц исполнится год. Патрия снова всю ночь глаз не сомкнула с Раулито – мальчишка все еще просыпался по ночам. Один врач-гринго, чьи статьи она постоянно читала, утверждал: в том, что дети страдают коликами, винить нужно родителей. Раулито, безусловно, подхватывал все напряжение, которое царило в доме. И кстати, о подхватывании: Мину назвала Трухильо плохим словом. Не спрашивайте, где она его услышала. Наверное, от родителей. Им надо бы быть осторожнее. Представьте себе, что могло бы произойти, если бы в доме был работник-шпион, как Прието у родителей.

Представьте себе… В воздухе повисла неловкая тишина. Деде приготовилась к худшему. Она думала, что Минерва произнесет пламенную речь о том, что нужно переоборудовать семейное хозяйство в склад боеприпасов. Но заговорила Мате, младшая сестра, которая до сих пор заплетала волосы в косички и шила себе с дочкой парные платьица.

Они с сестрами приехали, сказала она, потому что скоро произойдет что-то важное. То есть по-настоящему важное. Глаза у Мате были широко распахнуты от благоговения, как у ребенка.

Минерва провела указательным пальцем по горлу, закатила глаза и высунула язык. Патрия и Мате нервно захихикали.

Деде не могла в это поверить. Они окончательно свихнулись!

– Дело серьезное, – напомнила она им. Какая-то ярость, не имевшая ничего общего с этим серьезным делом, заставляла ее сердце биться быстрее.

– Еще бы! – сказала Минерва, победоносно улыбаясь. – Козел скоро падет.

– Ему осталось не больше трех недель! – от волнения Мате начала говорить с придыханием.

– В День поминовения Пресвятой Девы! – воскликнула Патрия, перекрестившись и подняв глаза к небу. – Ай, Пресвятая Дева, только не покидай нас.

Деде ткнула пальцем в сестер.

– Вы что, сами собираетесь это сделать?

– Господи Боже мой, конечно нет, – ответила Мате, содрогнувшись от одной этой мысли. – Правосудие свершит группа активистов, а потом все ячейки освободят свои территории. Мы будем брать Форталесу в Сальседо.

Деде собиралась было напомнить младшей сестре, что та до смерти боится пауков, червей и лапшу в супе, но не стала прерывать ее речь.

– Понимаешь, мы – одна из ячеек, и обычно в каждой ячейке состоит всего три человека, но мы можем принять в нашу еще одного. – Мате с надеждой посмотрела на Деде.

Да они как будто звали ее вступить в чертову волейбольную команду!

– Понимаю, все это звучит несколько неожиданно, – заговорила Патрия. – Но это не то же самое, что было с ящиками, Деде. Похоже, это вопрос решенный.

– Это решенный вопрос, – подтвердила Минерва.

– Не отвечай прямо сейчас, – продолжала Патрия, будто испугавшись того, каким может быть поспешное решение Деде. – Подумай хорошенько. В следующее воскресенье мы собираемся у меня дома.

– Ай, как в добрые старые денечки, все четверо! – Мате захлопала в ладоши.

Деде почувствовала, что страсть сестер завладевает ею.

Но потом она споткнулась о свое обычное препятствие.

– А как же Хаймито?

В воздухе снова повисло неловкое молчание. Сестры переглянулись.

– Наш кузен тоже приглашен, – сказала Минерва сухо, как всегда, когда речь заходила о Хаймито. – Но ты лучше знаешь, стоит ли у него спрашивать.

– Что ты имеешь в виду? – огрызнулась Деде.

– Я имею в виду, что не знаю, каких политических убеждений придерживается Хаймито.

Достоинство Деде было уязвлено. Несмотря на все их трудности, Хаймито был ее мужем и отцом ее детей.

– Хаймито не трухилист, если ты это подразумеваешь. Не больше, чем… чем когда-то папа.

– В каком-то смысле папа был трухилистом, – заявила Минерва.

Все сестры посмотрели на нее в изумлении.

– Папа был героем! – вспылила Деде. – Он умер из-за того, что ему пришлось пережить в тюрьме. Уж тебе ли не знать! Он ведь тебя пытался оградить!

Минерва кивнула.

– Это правда. Он вечно повторял свой главный совет: не раздражай пчел, не раздражай пчел. Именно такие люди, как он, Хаймито и другие, подобные им, вселяли страхи в fulanitos[171], которые столько лет позволяли дьяволу быть у власти.

– Как ты можешь говорить такое о папе? – Деде понимала, что повышает голос. – Почему вы позволяете ей говорить такое о папе? – Она пыталась привлечь сестер на свою сторону.

Мате заплакала.

– Мы не для этого приехали, – напомнила Патрия Минерве, которая встала, подошла к перилам галереи и уставилась на сад.

Деде окинула взглядом двор, будто опасаясь, что ее сестра и там найдет какой-нибудь промах. Но кротоны в этом году разрослись особенно пышно, а нежные бугенвиллеи, которые она считала капризными, отяжелели розовыми соцветиями. Все грядки ухожены и тщательно прополоты. Всё на своем месте. Только новая грядка, над которой она только что трудилась, перекопана. Тревожно было видеть среди аккуратных насаждений сырую бурую почву, словно земля была ранена.

– Мы хотим, чтобы ты была с нами. Для этого мы и приехали. – Минерва неотрывно смотрела на сестру глазами, полными тоски.

– Но что, если я не могу? – голос Деде задрожал. – Хаймито считает, что это самоубийство. Он сказал, что уйдет от меня, если я окажусь втянутой в это дело. – Ну вот, она это сказала. Деде почувствовала горячую вспышку стыда на лице. Она пряталась за страхами своего мужа, вместо себя навлекая презрение на него.

– Наш дорогой кузен… – начала Минерва с сарказмом, но заставила себя остановиться под взглядом Патрии.

– Каждый совершает поступки исходя из собственных мотивов, – сказала Патрия, разрядив напряженную атмосферу, – и мы должны уважать их.

Блаженны миротворцы, подумала Деде, но, как ни пыталась, не смогла вспомнить, какая награда была им обещана.

– Что бы ты ни решила, мы всё поймем, – заключила Патрия, оглядываясь на сестер.

Мате кивнула, но Минерва отвернулась и зашагала прочь. Она никогда не умела оставлять все как есть. Садясь в машину, она напомнила Деде:

– В следующее воскресенье в три у Патрии. На случай, если ты передумаешь, – добавила она.

Наблюдая, как удаляется машина, Деде почувствовала странную смесь страха и радости. Преклонив колени на новой грядке, она уняла дрожь в ногах. К тому времени, как она разровняла почву и выложила по периметру камешки, у нее созрел план. Только гораздо позднее она поняла, что забыла заложить в землю семена.

* * *

Она уйдет от него.

В сравнении с этим решением подпольная встреча у Патрии была лишь маленьким шажком на фоне большого поворота. Всю неделю она совершенствовала свой план. Выбивая матрасы и дезинфицируя плинтусы от красных муравьев, нарезая лук для mangú[172] мальчикам на завтрак и заставляя их пить чай с limoncillo[173], чтобы защитить от простуды, она вынашивала план. В темной спальне, ощущая на себе всю тяжесть его тела и ожидая, пока все закончится, она наслаждалась своей тайной, у которой был восхитительный вкус свободы.

В следующее воскресенье, пока Хаймито будет на gallera, Деде поедет на собрание. Когда он вернется, обнаружит записку, оставленную на подушке:

«Я чувствую себя погребенной заживо. Мне нужно выбраться. Я не могу больше продолжать притворяться».

Их совместная жизнь потерпела крах. Его щенячья преданность превратилась в угрюмый деспотизм, сменяющийся иногда периодами мрачного раскаяния, которое можно было бы назвать страстью, если бы в нем было меньше голода и больше желания. Верная своей натуре, Деде старалась изо всех сил, стремясь к порядку, стремясь к миру. Она была постоянно озабочена – то рождением сыновей, то семейными неурядицами после ареста папы, то его печальным закатом и смертью, то одной из множества их с Хаймито неудач в делах. Возможно, он чувствовал себя сломленным всеми этими поражениями и ее напоминаниями о том, как она пыталась их предотвратить. Если раньше он всегда уезжал пропустить стаканчик среди людей, то теперь чаще предавался пьянству в уединении.

Для Деде было вполне естественным винить себя. Может быть, она недостаточно любила его. Может быть, он чувствовал, что бо́льшую часть их брака кто-то другой преследовал ее в мыслях.

Лио! Что с ним стало? Деде не раз как бы между делом справлялась у Минервы об их старом друге. Но та ничего не знала. Последнее, что она слышала о Лио, – что ему удалось переправиться в Венесуэлу, где готовилась к вторжению группа беглецов.

Но недавно, не дожидаясь вопроса Деде, Минерва сама призналась ей, что их старый друг жив и здоров.

– Настройся на радио Rumbos[174], это девяносто девятая частота на твоем приемнике.

Минерва прекрасно знала, что Хаймито будет в ярости, если обнаружит, что Деде слушает запрещенную радиостанцию, но все равно искушала ее. Одной дерзкой ночью, когда Хаймито крепко уснул после близости, Деде оставила его и тихонько пробралась в дальний конец сада, в небольшой сарай, где хранила садовые инструменты. Там, в темноте, сидя на мешке с корой для орхидей, она медленно вращала ручку транзистора Хайме Энрике. Вдруг затрещали помехи, и сквозь них она услышала голос очень самоуверенного человека:

– Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает.

Вскоре Деде узнала, что в ночное время речь Фиделя без конца проигрывали по кругу. Ночь за ночью она удалялась в сарай, и дважды ее ожидание было вознаграждено незнакомым, еле слышным голосом человека, которого представляли товарищем Вирхилио. Он произносил свои обычные высокопарные речи, которые никогда не привлекали Деде. Но все равно каждую ночь она неизменно возвращалась в сарай, потому что эти вылазки придавали смысл ее существованию. Они стали тайным протестом ее изголодавшегося сердца, ее собственным подпольем, состоящим из одного человека.

Теперь, планируя бегство, Деде пыталась представить, как удивится Лио, услышав, что Деде присоединилась к своим сестрам. Он будет знать, что она теперь тоже среди отъявленных смельчаков. Его печальные, серьезные глаза, стоявшие перед ее внутренним взором столько лет, сливались теперь с глазами, которые смотрели на нее из зеркала. Мне нужно выбраться. Я не могу больше продолжать притворяться.

* * *

По мере приближения решающего дня Деде обуревали сомнения, особенно когда она думала о своих мальчиках.

Энрике, Рафаэль, Давид – как она могла их покинуть?

Хаймито никогда бы не оставил ей сыновей. Он относился к ним не просто как к своей собственности, а так, будто они были частью его самого. Достаточно вспомнить, что, придумывая им имена, он кроме своей фамилии давал им и свое первое имя! Хайме Энрике Фернандес. Хайме Рафаэль Фернандес. Хайме Давид Фернандес. Различалось только среднее имя, которое волей-неволей становилось главным.

Дело было не только в том, что она не вынесла бы потерю сыновей, хотя сама мысль об этом приводила ее в такой ужас, что могла бы ее остановить. При этом она и сама не могла их бросить. Кто встанет между ними и их отцом, когда он выйдет из себя и поднимет на них руку? Кто приготовит им mangú так, как они любят, кто подстрижет им волосы как надо, кто посидит с ними в темноте, когда им страшно, а на следующее утро не напомнит, что ночью сидел рядом?

Ей нужно было поговорить с кем-то, кроме сестер. Святой отец! В последнее время она стала посещать церковь не так усердно, как раньше: на прихожан обрушивались новые воинственные проповеди, будто ты пришел послушать спокойную музыку, а услышал невообразимый шум. Но теперь Деде казалось, что этот шум гармонирует с ее чувствами. Возможно, у этого нового молодого священника, падре де Хесуса, найдется для нее ответ.

В ту пятницу она договорилась с новыми соседями мамы, что они ее подвезут. Дон Бернардо и его жена, донья Белен, старые выходцы из Испании, уже много лет жили в Сан-Кристобале. Они перебрались в сельскую местность, объяснял дон Бернардо, в надежде, что местный воздух поможет донье Белен. Болезненная пожилая женщина забывала самые простые вещи: для чего нужна вилка, как застегивать платье, что нужно есть в манго – косточку или мякоть. Дон Бернардо собирался отвезти жену в Сальседо на очередное обследование в клинике.

– Мы вернемся только ближе к вечеру. Надеюсь, это не причинит вам особых неудобств? – извинялся он. Этот человек был удивительно учтив.

– Нет, что вы, – заверила его Деде. Ее можно просто высадить у церкви.

– Что вам делать в церкви целый день? – донья Белен обладала обескураживающей способностью неожиданно вклиниваться в разговор, причем иногда довольно уместно, особенно если дело ее совершенно не касалось.

– У меня есть кое-какая общественная работа, – соврала Деде.

– У вас, сестер Мирабаль, так развито гражданское чувство, – заметил дон Бернардо. Разумеется, он подразумевал Минерву или свою любимицу Патрию.

Сложнее было развеять подозрения Хаймито.

– Если тебе нужно съездить в Сальседо, я тебя завтра отвезу. – В то пятничное утро он вошел в спальню, пока она одевалась.

– Хаймито, por Dios![175] – взмолилась она. Он уже запретил ей общаться с сестрами, и что теперь, он не разрешит ей сопроводить бедную старушку к врачу?

– С каких это пор ты так беспокоишься за донью Белен? – И тогда он произнес слова, которые, он был уверен, заставят ее почувствовать самую сильную вину. – А то, что ты оставляешь больных сыновей, тебя не волнует?

– Да у них обычная простуда, ради всего святого! И Тинита с ними посидит.

В ответ на ее резкий тон Хаймито удивленно заморгал. Неужели это так просто, подивилась Деде, – брать на себя командование?

– Тогда делай что хочешь! – Он часто закивал головой и сжал руки в кулаки. – Но помни: я отказываюсь тебя понимать!

Когда Деде помахала мужу из машины, уезжая из Охо-де-Агуа, он не ответил ей тем же. Его угрожающий взгляд напугал ее. Но она продолжала напоминать себе, что ей нечего бояться. Она собиралась уйти от него. Она приказала себе постоянно помнить об этом.

* * *

Каждые полчаса она возвращалась к приходскому флигелю и стучала в дверь, но на ее стук никто не открывал. В перерывах она слонялась по магазинам, вспоминая взгляд Хаймито тем утром и чувствуя, как истончается ее решимость. В полдень, когда все магазины закрылись, она села под тенистым деревом на площади и по кусочку скормила голубям купленную булочку. В какой-то момент ей показалось, что она увидела пикап Хаймито, и она начала судорожно выдумывать истории, почему оставила донью Белен в клинике.

Чуть погодя она увидела, что к воротам приходского флигеля подъехал зеленый грузовой фургон. На пассажирском сиденье сидел падре де Хесус, за рулем был другой мужчина, а третий выпрыгнул из кузова, отпер ворота во двор и закрыл их, как только фургон проехал на территорию.

Деде бросилась к ним через дорогу. До встречи с доном Бернардо и доньей Белен в клинике оставалось совсем немного времени, и ей необходимо было поговорить с падре. Весь день она перебирала все за и против, мысли носились у нее в голове все быстрее и быстрее, пока от невозможности принять решение не закружилась голова. Поджидая падре на той скамейке, она дала себе слово, что его ответ решит все раз и навсегда.

Ей пришлось постучать несколько раз, пока падре де Хесус наконец не подошел к двери. «Прошу прощения, – бурно извинялся он, – я разгружал грузовик и услышал стук в дверь только сейчас. Прошу вас, заходите». Он подойдет буквально через минуту.

Падре оставил ее в небольшом вестибюле, чтобы закончить с разгрузкой фургона в соседнем хоровом зале. Когда он выходил, Деде заметила там несколько деревянных ящиков, прикрытых брезентом. По цвету и форме они напомнили ей те, что она увидела в доме Патрии прошлой осенью. Деде тогда пришла помочь сестре покрасить комнату для малыша. Она искала в шкафу в спальне Норис старые простыни, чтобы расстелить их и не испачкать пол краской, и там, за висящими платьями, обнаружила несколько точно таких же ящиков, поставленных боком. Следом за ней зашла Патрия и, нервничая и заикаясь, объяснила, что в этих ящиках новые инструменты. Вскоре после этого, когда Патрия обратилась к ней с просьбой спрятать несколько ящиков у себя, Деде поняла, какие там были инструменты.

Господи, неужели падре де Хесус был одним из них?! Он попытается убедить ее присоединиться к борьбе. Конечно, попытается. И тут, не сходя с места, с трясущимися коленями и перехваченным дыханием, Деде поняла, что не сможет довести до конца это дело. Хаймито – всего лишь предлог. Все было просто как Божий день: она боялась. Точно так же, как когда-то боялась признать свои сильные чувства к Лио. Вместо этого она вышла замуж за Хаймито, хотя понимала, что недостаточно любит его. Она всю жизнь упрекала его за неудачи в делах, хотя главная неудача была на ее стороне.

Деде сказала себе, что если не выйдет сейчас, то опоздает на встречу. Она выбежала из приходского флигеля, пока падре не вернулся, и прибыла в клинику, когда донья Белен еще боролась с пуговицами платья.

* * *

Как только Деде вошла в дом, на нее обрушилась жуткая тишина.

На подъездной дорожке не было его пикапа, но она ничего не заподозрила, потому что после рабочего дня Хаймито частенько уезжал выпить с дружками. Но эта тишина была слишком бездонной, чтобы ее можно было объяснить отсутствием лишь одного человека.

– Энрике! – кричала она, бегая из комнаты в комнату. – Рафаэль! Давид!

Комнаты мальчиков были пусты, ящики шкафов выдвинуты, вещи разбросаны. Господи! Боже мой! Отчаяние Деде становилось все сильнее. На крики хозяйки прибежала Тинита – помощница, появившаяся в доме четыре года назад, когда родился Хайме Давид.

– Донья Деде, что такое? – лепетала она, округлив глаза. – Дон Хаймито просто забрал мальчиков с собой.

– Куда? – едва выдохнула Деде.

– К донье Лейле, наверное. Он собрал сумки… – Она не договорила, будто поразившись внутреннему открытию, которого предпочла бы не делать.

– Как ты могла позволить им, Тинита? Как ты могла?! Мальчики же болеют, – кричала Деде, как будто именно это было причиной ее страданий. – Скажи Сальвадору седлать кобылу, – приказала она. – Скорей, Тинита, скорей! – Девушка стояла как вкопанная, нервно наглаживая себя по бокам.

Всю дорогу до мамы Деде скакала бешеным галопом. Когда она свернула к дому, уже стемнело. Во всем доме горел свет, на подъездной дорожке стояли машины: Минерва с Маноло только что прибыли из Монте-Кристи, Мате с Леандро – из столицы. Конечно, впереди были важные выходные. Но у Деде из головы улетучились все мысли о собрании.

В дороге она решила, что должна сохранять спокойствие, чтобы не беспокоить маму. Но слезая с лошади, она уже утирала слезы.

– Мне нужно, чтобы кто-то меня подвез! Скорей!

– M'ija[176], m'ija, – повторяла мама. – Что случилось?

– Ничего, мама, правда. Просто Хаймито увез мальчиков в Сан-Франсиско.

– Ну и что здесь такого? – спросила мама, из-за нехорошего предчувствия морщины на ее лице стали глубже. – Что-то не так?

К этому моменту Маноло уже подъехал к воротам, и Минерва подала сигнал. Они отправились в путь, и Деде рассказала, как она приехала домой, и ее встретила пустота, мальчики пропали.

– Но зачем он это сделал? – спросила Минерва, разыскивая в сумке сигареты, которые не могла курить в присутствии мамы. В последнее время из-за курения у нее появился жуткий кашель.

– Он пригрозил, что бросит меня, если я буду участвовать в вашей группе.

– Но ты же не участвуешь, – вступился за нее Маноло.

– Может, она хочет поучаствовать, – Минерва повернулась лицом к заднему сиденью. В тусклом свете Деде не могла разглядеть ее выражение лица. Кончик ее сигареты был направлен на нее и сверкал, как яркий испытующий глаз. – Ты хочешь вступить в группу?

У Деде полились слезы:

– Мне нужно признаться самой себе. Я не ты – нет, правда, я серьезно. Я могла бы быть смелой, если бы каждый день кто-то рядом напоминал бы мне, что не нужно бояться. Я не создана для этого по природе.

– Никто из нас не создан, – негромко заметила Минерва.

– Деде, ты очень даже смелая, – заявил Маноло в своей галантной манере. За окнами уже показался пригород Сан-Франсиско, так что он добавил: – Покажи-ка мне дорогу.

Они остановились за пикапом, припаркованным у симпатичного домика доньи Лейлы, украшенного лепниной, и сердце Деде радостно забилось. Через открытую дверь она видела, что мальчики смотрят телевизор. Когда они выходили из машины, Минерва схватила Деде за руки.

– Знаешь, Маноло прав. Ты очень смелая. – Кивнув в сторону Хаймито, который подошел к двери и агрессивно преградил им путь, она добавила: – Ты сможешь, сестра. Просто не все сразу.

* * *

– Освободители явились! – провозгласил Хаймито. Нарочито небрежный тон выдавал его волнение. Увидев, что Деде приехала с Минервой и Маноло, он, похоже, только утвердился в своих подозрениях.

– Что тебе нужно? – спросил он, расставив руки по обе стороны дверного проема.

– Мои сыновья, – ответила Деде, поднимаясь по ступенькам крыльца. То, что Минерва была на ее стороне, придавало смелости.

– Мои сыновья, – произнес он, – находятся там, где им место, и живы-здоровы.

– Почему ты не здороваешься, брат? – упрекнула его Минерва.

Тот поприветствовал всех очень сдержанно, даже Маноло, который ему всегда нравился. Когда-то они вместе вложили наследство своих жен в тот нелепый проект – что это было, плантации лука в какой-то Богом забытой пустынной местности, куда невозможно было заманить даже гаитян? А Деде их предупреждала.

Но теплота Маноло была способна растопить любой лед. Он поспешил заключить в abrazo[177] своего старого делового партнера, назвав его compadre[178], хотя никто из них не был крестным у детей другого. Не дожидаясь приглашения, он вошел в дом, взъерошил мальчишкам волосы и прокричал:

– Донья Лейла! Где моя любимица?

Само собой, мальчики ни о чем не подозревали. Они неохотно поцеловали мать и тетку, не отрывая глаз от экрана, где el gato[179] Том в очередной раз сражался с el ratoncito[180] Джерри.

Тут из своей комнаты появилась донья Лейла, готовая принимать гостей. На ней было кокетливое новое платье, седые волосы заколоты гребешками.

– Маноло, Минерва! ¡Qué placer![181] – Но обнимала она при этом Деде.

Так значит, он ничего не сказал матери. Он не посмел бы, подумала Деде. Донья Лейла души не чаяла в своей невестке, и Деде иногда опасалась, что пятеро дочерей свекрови ее возненавидят. Но они тоже были без ума от своей невестки-кузины, которая всегда поощряла их небольшие восстания против своего единственного властного брата. Семь лет назад, когда умер их отец, Хаймито с удвоенной силой взял на себя роль главного мужчины в семье. Даже его мать вздыхала, что он стал деспотичнее, чем когда-либо в жизни был дон Хайме.

– Садитесь, пожалуйста, садитесь, – донья Лейла указала всем на самые удобные кресла, не желая отпускать руку Деде.

– Мама, – заговорил Хаймито, – нам всем нужно обсудить кое-что личное. Мы поговорим на улице, – обратился он к Маноло, не глядя матери в глаза.

Донья Лейла поспешила на веранду проверить, всё ли в порядке. Она включила уличный свет, выкатила кресла-качалки получше, вынесла гостям напитки и настояла, чтобы Деде съела pastelito[182] – мол, слишком уж она худая.

– Не заставляй меня вас задерживать, – повторяла она.

И вот наконец они остались одни. Хаймито выключил свет на веранде, прокричав матери, что налетело слишком много мошкары. Но Деде подумала, что ему проще подступиться к их проблемам в темноте.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты задумала? – в его тоне сквозило волнение.

Донья Лейла отозвалась из дома:

– Тебе вынести еще одно cervecita[183], m'ijo[184]?

– Нет, мама, – ответил Хаймито с нарастающим нетерпением в голосе. – Я говорил с Деде. – И обратился к родным жены: – Я не хочу, чтобы она была замешана в ваши дела.

– Могу заверить тебя, она никогда не была ни на одном из наших собраний, – заявил Маноло. – Даю слово.

Хаймито молчал. Заявление Маноло заставило его прикусить язык. Но он зашел слишком далеко, чтобы с готовностью признать, что был не прав.

– А что прикажешь думать о ее встречах с падре де Хесусом? Ведь всем известно, что он ярый коммунист.

– Неправда, – возразила Минерва.

– Ради всего святого, Хаймито, я ездила к нему всего один раз, – добавила Деде. – И если уж ты хочешь знать правду, говорили мы о нас с тобой.

– О нас? – Хаймито перестал раскачиваться в кресле, его напускная храбрость исчезла. – А что с нами такое, мами?

«Как ты можешь быть таким слепым? – хотела сказать она. – Мы больше не разговариваем, ты мной помыкаешь, ты держишься особняком, тебе ни на йоту не интересен мой сад». Но говорить о своих личных проблемах при сестре и зяте она стеснялась.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– О чем, мами?

– Перестань называть меня мами, я тебе не мать.

Из кухни донесся голос доньи Лейлы, присматривавшей за служанкой, которая жарила лепешки.

– Еще один pastelito[185], Деде?

– Она так себя ведет с той самой минуты, как я сюда приехал, – признался Хаймито. В его голосе послышалась нежность, напряжение постепенно спадало. – Наверное, сто раз меня спросила: «Где Деде? Где Деде?» – Это был максимальное признание своих чувств, на которое он был способен.

– У меня есть предложение, compadre[186], – сказал Маноло. – Почему бы вам не отпраздновать годовщину свадьбы в каком-нибудь приятном месте?

– Мальчики болеют, – сказала Деде неуверенно.

– Я уверен, бабушка прекрасно о них позаботится, – с улыбкой ответил Маноло. – Может, вам съездить… где у вас был медовый месяц? В Харабакоа?

– Нет, в Рио-Сан-Хуане, – сказал Хаймито, вникая в предложение.

– Это мы ездили в Харабакоа, – напомнила Маноло Минерва натянутым тоном, который так и намекал, что она не одобряет предложенное им примирение. Ее сестре было бы лучше одной.

– Говорят, в Рио-Сан-Хуане есть прекрасный новый отель, – продолжал Маноло. – В каждом номере балкон, все номера с видом на море.

– Я слышал, цены там вполне сносные, – подхватил Хаймито. Эти двое будто работали над новой сделкой.

– Так что скажете? – спросил Маноло. Ни Хаймито, ни Деде не ответили. – Тогда решено, – подытожил Маноло, но, будто распознав в их молчании нерешительность, продолжил говорить: – Слушайте, у всех бывают трудности. Мы с Минервой тоже переживали непростые времена. Главное – выносить уроки из таких кризисов, как этот, и становиться ближе. Правильно я говорю, mi amor[187]?

Минерва все еще находилась в глубокой обороне.

– Некоторые люди просто никогда не смогут сойтись во взглядах.

Ее слова будто прорвали плотину, хотя, возможно, она совсем на это не рассчитывала. Желание Хаймито доказать, что он прав, вновь пробудилось.

– Мы с Деде идеально сходимся во взглядах! Проблема в том, что ее сбивают с толку другие.

Проблема в том, что я открываю глаза и вижу все сама думала Деде. Но она была слишком потрясена событиями ночи и долгой недели, проведенной в нерешительности, и не могла с ним спорить.

Так и вышло, что выходные, которые должны были стать переломным моментом в жизни Деде, превратились в путешествие по реке памяти на взятой напрокат лодке. Хаймито греб, заплывая в знаменитые лагуны, которые они посещали много лет назад, в медовый месяц; останавливаясь, чтобы указать веслом на болота с мангровыми зарослями, где индейцы таино когда-то ловили рыбу, а потом скрывались от испанцев. Неужели она забыла, как он говорил то же самое одиннадцать лет назад?

А ночью, сидя на балконе их гостиничного номера в объятиях Хаймито, который шептал ей на ухо обещания, Деде смотрела на звезды. Недавно она прочитала в Vanidades, что свет звезд добирается до Земли годами. Звезда, свет которой она сейчас видела, могла погаснуть много лет назад. Какое тогда утешение в том, чтобы их считать? Если в тот момент, когда она находила в этом темном небе созвездие Овна, половина его сияющего рога могла уже давно кануть в небытие?

Все это ложные надежды, подумала Деде. Уж лучше бы ночью царила кромешная тьма! Но даже это мрачное пожелание она загадала одной из звезд на небе.

* * *

Аресты начались к концу следующей недели.

Рано утром в субботу Хаймито отвез Деде с двумя младшими сыновьями к ее матери. Та попросила Деде помочь ей посадить молочай – так она сказала, но Деде знала, чего на самом деле хотела мама. Она волновалась за дочь из-за ее панического визита неделю назад. Мама не задавала Деде никаких вопросов – она всегда говорила, что то, что происходило в семейной жизни дочерей, ее не касалось. Просто наблюдая, как Деде управляется с маленькими саженцами, мама узнавала, что у дочери на сердце.

Пока Деде шла по подъездной дорожке, оглядываясь по сторонам и оценивая, что еще нужно сделать во дворе, мальчики наперегонки мчались к двери. Утренняя тишина дома поглотила их. Деде показалось странным, что мама не вышла ее поприветствовать. Потом Деде заметила, что на заднем дворе собралась прислуга. Тут от остальных отделилась Тоно и быстрым шагом направилась к ней. На ее лице было тягостное выражение, с которым обычно собираются сообщать плохие новости.

– Что такое, Тоно, говори же! – Деде обнаружила, что вцепилась женщине в локоть.

– Дона Леандро арестовали.

– Его одного?

Тоно кивнула. К своему стыду, прежде чем испугаться за Леандро, в глубине души Деде ощутила благодарность за то, что ее сестры не пострадали.

Войдя в дом, Деде увидела Марию Тересу, которая сидела на диване, расплетая и заплетая косу, с лицом, распухшим от слез. Рядом стояла мама и твердила ей, что все будет хорошо. По привычке Деде оглядела комнату в поисках мальчиков и услышала их голоса из спальни, где они играли с малышкой Жаклин.

– Она только что приехала, – сказала мама. – Я собиралась послать за тобой.

В районе, где находился старый дом, не было телефонных линий – это стало одной из причин, по которым мама переехала на главную улицу. Деде села на диван. Когда она чего-то боялась, ее всегда подводили колени.

– Что случилось?

Всхлипывая, Мате рассказала, как все произошло, ее голос был сиплым из-за астмы, которая у нее всегда обострялась, когда она расстраивалась. Они с Леандро легли спать и проспали часа два, а потом услышали стук в дверь. Стучавшие были из СВР и не долго ждали ответа. Они взломали дверь, ворвались внутрь, избили Леандро и увели его с собой. Потом они перевернули все вверх дном, вспороли обшивку дивана и стульев и укатили на новом «Шевроле». Мате остановилась, ей не хватало дыхания, чтобы продолжать.

– Но почему? Почему? – не унималась мама. – Леандро такой серьезный молодой человек, инженер! – Мате и Деде не знали, как ей ответить.

Деде попыталась дозвониться до Минервы в Монте-Кристи, но оператор сообщил, что связи нет. Мама, до этого принимавшая их пожатия плечами за ответ, пристально посмотрела в глаза каждой из дочерей.

– Что здесь происходит? И не пытайтесь снова отмолчаться. Я точно знаю, что-то происходит.

Мате вздрогнула, как будто осознав, что плохо себя вела.

– Мама, – сказала Деде, понимая, что пришло время открыть матери всю правду. Она похлопала рукой по дивану между собой и Мате. – Тебе лучше сесть.

* * *

Деде выбежала на улицу, едва послышался шум во дворе. Поначалу она не могла взять в толк, что происходит. Вся прислуга собралась на лужайке перед домом, у Фелы на руках надрывался в плаче Раулито. Рядом стояла Норис, держа Манолито за руку, оба они плакали. А Патрия упала на колени, раскачиваясь взад-вперед и горстями выдергивая траву из земли.

Фрагмент за фрагментом, Деде потихоньку собрала воедино историю, которую рассказывала Патрия.

Прежде чем из СВР пришли за Педро и Нельсоном, они, предупрежденные знакомыми, сбежали в горы. Патрия открыла дверь и сообщила офицерам, что ее муж с сыном уехали в столицу, но те все равно ворвались внутрь. Они обыскали дом, перерыли поля и нашли закопанные ящики с преступным содержимым, а еще старую коробку с бумагами. «Подстрекательские материалы», – говорили они. Но Патрия углядела только милые блокнотики, заполненные девчачьим почерком. Скорее всего, тетрадки Норис, которые она спрятала в роще, чтобы скрыть от любопытного старшего брата.

Они перевернули весь дом, вынесли двери и окна, выкорчевали бесценные балки красного дерева из старого семейного ранчо Педро. Заливаясь слезами, Патрия говорила, что на ее глазах будто бы рушилась ее жизнь: стебли вьюнка, которые она обвила вокруг других растений на окне; портрет Пресвятой Девы в серебряной рамке, освященный епископом Игуэя; шкаф, который она по трафарету разрисовала уточками, когда родился Раулито.

Все это было разрушено, сломано, осквернено, уничтожено. А потом они подожгли то, что осталось.

Увидев пожар и испугавшись за Патрию с детьми, Нельсон и Педро спустились с холмов, подняв руки над головой, и сдались СВР.

– Я же была послушной! Я делала все правильно! – кричала Патрия, обращаясь к небесам. Земля вокруг нее была голой, трава печальными клочками валялась по сторонам.

Деде не знала, почему она сделала то, что произошло дальше. Ей казалось, что из-за горя ей хотелось спасти хоть что-то. Она встала на колени и начала утрамбовывать траву там, где она росла раньше. Успокаивающим голосом она напомнила сестре о вере, которая всегда поддерживала ее.

– Ты веришь в Господа, Вседержителя, Творца неба и земли…

Всхлипывая, Патрия пала ниц, твердя Символ веры:

– Света от Света, ради нас, людей, и ради нашего спасения…

– …сошедшего с небес, – твердым голосом подытожила Деде.

* * *

Они не могли связаться с Хаймито, потому что он на целый день уехал на табачные торги. Новый врач не смог приехать из Сан-Франсиско после того, как они объяснили ему, зачем он им нужен. У него неотложное дело, сказал он Деде, но, прекрасно разбираясь в оттенках страха, она догадалась, что он просто боится. Дон Бернардо любезно принес успокоительные доньи Белен, и, не делая различий, Деде раздала каждому по небольшой дозе, даже малышам, даже Тоно и Феле, и, конечно, своим мальчикам. Дом наполнился гнетущей тоской, под воздействием милтауна[188] и недавних событий все двигались словно в замедленной съемке. Деде продолжала дозваниваться до дома матери Маноло, где находилась Минерва, но линия окончательно вышла из строя, и телефонистка начала раздражаться.

Но Деде не оставляла попыток и в конце концов все же дозвонилась. Какое облегчение она почувствовала, услышав голос Минервы! Тогда-то она и поняла, что, несмотря на всю свою нерешительность, у нее никогда не было особого выбора. Неважно, участвовала она в их подпольных делах или нет, ее судьба была накрепко связана с судьбами ее сестер. Она всегда будет испытывать те же страдания, что и они. Если бы они умерли, она ни за что не пожелала бы продолжать жить без них.

Да, Маноло тоже арестовали вчера вечером. Голос Минервы был напряженным. Донья Фефита, мать Маноло, без сомнения, была рядом. Время от времени Минерва разражалась приступами ужасного кашля.

– Ты в порядке? – спросила ее Деде.

Последовала долгая пауза.

– Да-да, – отмахнулась Минерва. – Телефон не работает, но дом выстоял. Им нечего было забрать, кроме книг. – Смех Минервы перешел во взрывной приступ кашля. – Да это просто аллергия, – объяснила она, когда Деде взволнованно предположила, что она больна.

– Позови Патрию, пожалуйста, – попросила Минерва после этого мрачного пояснения. – Я хочу кое-что у нее узнать.

Когда Деде сказала, что Патрия наконец уснула благодаря успокоительному и что лучше ее, наверное, пока не беспокоить, Минерва ни с того ни с сего спросила:

– Ты не знаешь, у нее сохранились какие-нибудь детские туфли для тенниса?

– Ай, Минерва, – вздохнула Деде. Их зашифрованный язык был настолько прозрачен, что даже она сразу поняла, о чем говорит сестра. – Здесь мама, она хочет поговорить с тобой.

Мама начала умолять Минерву приехать домой.

– Будет лучше, если мы все соберемся вместе. – Наконец она отдала трубку обратно Деде. – Уговори ее. – Будто Минерва когда-нибудь прислушивалась к Деде!

– Я не собираюсь бежать в панике, – заявила Минерва прежде, чем Деде начала ее убеждать. – Я в порядке. Так Патрия точно не сможет подойти?

Несколько дней спустя Деде получила паническую записку от Минервы. Она была в отчаянии. Ей нужны были деньги. К ней нагрянули кредиторы. Ей требовались лекарства, потому что («Не говори маме!») у нее обнаружили туберкулез.

– Ужасно не хочу тебя впутывать, но поскольку ты отвечаешь за семейные финансы… – Не могла бы Деде одолжить ей небольшую сумму, которую потом можно было бы вычесть из доли Минервы в праве собственности на дом и землю?

Какая все-таки она гордячка, ни за что просто так не попросит о помощи! Деде поехала к сестре на пикапе Хаймито и не стала заезжать к маме, чтобы позвонить, поскольку та сразу начала бы задавать вопросы. Деде позвонила Минерве из банка, чтобы сообщить, что выезжает к ней с деньгами, но трубку взяла безутешная донья Фефита. Минерву забрали в то же утро, их домик обыскали и заколотили досками. Деде слышала, как на заднем фоне жалобно плачет Мину.

– Я к тебе приеду, – пообещала она девочке. Малышка немного успокоилась.

– А мама с тобой?

Деде сделала глубокий вдох.

– Да, мама здесь, – так было положено начало множеству выдумок. Позже она извернется и скажет, что имела в виду свою маму. Но сейчас она хотела избавить девочку хотя бы от толики будущих мучений.

Деде направилась в поля, где Хаймито должен был инспектировать, как сажают табак. В банке, набирая номер Минервы, она задавалась вопросом, что он сделает, когда придет домой и обнаружит пропажу жены, а вместе с ней – своего пикапа. Что-то подсказывало ей, что он не отреагирует обычным гневом. Помимо воли Деде признавала: ей нравится ощущение, что баланс сил в их браке меняется. Вернувшись домой из Рио-Сан-Хуана, она наконец со слезами сказала ему, что их отношения не могут продолжаться дальше. Он тоже пустил слезу и просил дать ему второй шанс. Это уже сотый шанс, думала она. События развивались стремительно, увлекая их за собой, отодвигая на второй план ее личные горести, ее зарождающиеся надежды, ее расправляющиеся крылья.

– Хаймито! – позвала она, завидев его издалека.

Он побежал к ней прямо по свежевспаханному полю, по колено в земле. Какая ирония, думала она, наблюдая за ним. Совсем недавно они едва не разошлись и не отправились каждый своей дорогой, но теперь их пути снова сходились воедино. В конце концов, они принимались за самое пламенное дело своей жизни, в котором они просто не имели права потерпеть неудачу, как раньше. Речь шла о спасении ее сестер.

* * *

Они проехали небольшое расстояние до маминого дома, обсуждая, как сообщить ей эту новость. Когда у Патрии случился нервный срыв на лужайке перед домом, у мамы опасно поднялось давление. Неужели это случилось всего неделю назад? Или даже меньше? Казалось, с тех пор как они побывали в аду страха и убийственного ожидания, прошли месяцы. С каждым днем арестов становилось все больше и больше. Списки в газетах становились все длиннее.

Когда они подъехали к дому, Деде поняла, что оберегать маму от новостей больше нет нужды. У входа было припарковано несколько черных «Фольксвагенов» и полицейская машина. Капитан Пенья, начальник северного отдела СВР, предъявил маме приказ арестовать Мате. У мамы случилась истерика. Мате крепко обнимала ее, рыдая от ужаса, и мама заявила, что никому не позволит забрать младшую дочь без нее. Деде услышала крики малышки Жаклин, зовущей мать из спальни.

– Возьмите меня вместо нее, прошу вас! – у двери на коленях стояла Патрия, моля капитана Пенья. – Умоляю вас, ради Бога!

Капитан, очень тучный человек, с интересом рассматривал вздымающуюся грудь Патрии, обдумывая предложение. Из соседнего дома, привлеченный шумом, прибежал дон Бернардо с бутылкой успокоительного. Он пытался поставить Патрию на ноги, но она не хотела или не могла встать. Хаймито отвел капитана в сторону. Деде видела, как Хаймито потянулся за своим бумажником, а капитан поймал его за руку. Господи, если дьявол отказывался брать взятку, значит, дело было совсем плохо.

Наконец капитан сказал, что сделает исключение. Мама может поехать с ними. Но едва погрузив перепуганную Мате в фургон, он подал сигнал, и водитель уехал, оставив маму стоять на дороге. Крики, доносившиеся из фургона, были невыносимы. Деде и Хаймито помчались за Марией Тересой, их небольшой пикап кренился из стороны в сторону, опасно виляя в потоке между более медленными машинами. Обычно Деде без конца делала замечания Хаймито по поводу его безрассудного вождения, а теперь обнаружила, что давит ногой на невидимую педаль газа со своей стороны. Но догнать фургон им так и не удалось. Когда они добрались до Форталесы в Сальседо и обратились к кому-то из начальства, им сказали, что юная llorona[189] с длинной косой переведена в столицу. Куда именно, никто не знал.

– Вот ублюдки! – возмущался Хаймито, когда они снова сели в пикап. Он ожесточенно колотил виниловое сиденье кулаком. – Им это с рук не сойдет!

Это была та самая жестокость, которая годами заставляла Деде сжиматься от страха. Но теперь вместо смятения она почувствовала прилив сострадания. Ни Хаймито, ни кто-либо другой не могли ничего поделать. И все же ее тронуло, что он в конце концов нашел свой способ послужить подполью – позаботиться о его женщинах.

Наблюдая за ним, Деде вспомнила его бойцовых петухов, которые на птичьем дворе казались обычными домашними птицами. Но стоило поместить любого из них на ринг с другим петухом – и он возрождался к жизни, в воздух взлетали яркие перья, выпускались острые когти. Оглушенные, спотыкающиеся, с выклеванными глазами, они продолжали вслепую бросаться на соперника, которого больше не могли видеть. Еще Деде вспоминалось, с удивлением, некоторым отвращением и даже постыдным возбуждением, как Хаймито засовывал их головы себе в рот, как будто это была какая-то раненая часть его или, как она теперь поняла, ее тела, которую он пытался исцелить.

* * *

На обратном пути к маме Деде и Хаймито строили планы. Завтра рано утром они поедут в столицу и подадут прошение за сестер. Они не особо надеялись, что это сработает, но совсем ничего не делать было еще хуже. Арестанты, за которых никто не просил, как правило, просто исчезали. Господи, Деде не могла себе позволить даже думать об этом!

Было так странно ехать в пикапе, смотреть на темную дорогу впереди, на тонкий серп луны в небе, держаться за руки, будто они снова были молодыми влюбленными и обсуждали план проведения свадьбы. Деде так и представляла себе, что с заднего сиденья сейчас подадут голос Минерва и Лио. Это воспоминание взволновало ее, но не как обычно, из-за мыслей об упущенных возможностях, а, скорее, потому что теперь, в наступившем будущем, те времена казались бесконечно невинными. Деде подавила приступ рыданий, который веревкой извивался у нее в животе. Она чувствовала, что, если не будет держать себя в руках, все ее нутро разорвется на части.

Свернув к дому, в конце подъездной дорожки они увидели маму, а рядом с ней – Тоно и Патрию, которые пытались ее успокоить.

– Забирай все, забирай все до нитки! Только верни мне моих девочек, por Dios![190] – кричала она.

– Что такое, мама, что случилось? – Деде выпрыгнула из пикапа еще до полной остановки. Она уже догадывалась, что произошло.

– Минерва! Они забрали Минерву!

Деде с Хаймито переглянулись.

– Откуда ты знаешь, мама?

– И машины тоже забрали, – мама указала на другой конец дорожки, и действительно, «Форд» и джип исчезли.

Кто-то из СВР потребовал у нее ключи. Они конфисковали два автомобиля, зарегистрированных на имя арестованной. Минервы! С момента смерти папы никто не удосужился сменить документы. Теперь машины перешли в ведение СВР.

– Господи, – мама подняла глаза к небу, обращаясь к тем самым звездам, которые Деде уже сбросила со счетов. – Господи, услышь мою мольбу!

– Пойдем, обратимся к Нему в доме, – предложила Деде. Она увидела, как слегка шевельнулась изгородь. За ними явно следили, и теперь это было надолго.

В спальне мамы они все вместе опустились на колени перед большим портретом Пресвятой Девы. Именно здесь семья впервые обсуждала все кризисы – когда у Патрии родился мертвый ребенок, когда коровы заболели глазной болезнью, когда папу посадили в тюрьму, а потом, после его смерти, – когда на горизонте появилась другая семья.

Теперь в этой маленькой комнате они снова собрались вместе: Патрия, Норис, мама, даже Хаймито, хотя он смущенно отступил назад, не привыкший стоять на коленях. Патрия читала молитву, то и дело сбиваясь. Деде заполняла паузы сильным, полнозвучным голосом. Но мыслями она была далеко. Ее разум напряженно перебирал то, что она должна будет сделать завтра, прежде чем они с Хаймито уедут. Нужно завезти мальчиков к донье Лейле, послать за Мину в Монте-Кристи, заправить пикап бензином, собрать несколько сумок девочкам в тюрьму и еще одну сумку для них с Хаймито на случай, если придется остаться на ночь.

Молитва прервалась. Все тихонько плакали, касаясь вуали Пресвятой Девы Марии для утешения. Подняв глаза на Богоматерь, Деде увидела, что за рамкой ее портрета, где уже были заткнуты фотографии Маноло, Леандро, Нельсона и Педро, появились фотографии Минервы и Мате. Она пыталась взять себя в руки, но на этот раз не смогла сдержать рыданий.

* * *

В ту ночь, лежа рядом с Хаймито, Деде не могла уснуть. Это была не та протестующая бессонница, когда она убегала в сарай слушать запрещенное радио. Это было что-то совсем другое. Она чувствовала, как оно медленно на нее надвигается. Темнота чулана из детства, запах бензина, который ей никогда не нравился, ощущение чего-то опасного, мягко покалывающего ее, чтобы проверить, что́ она будет делать. Она чувствовала щекочущее искушение просто провалиться туда. Позволить безумию овладеть ею, прежде чем СВР уничтожит все, что она любит.

Но кто позаботится о ее мальчиках? О маме? Кто уговорит Патрию вернуться, если она снова покинет тихие воды и зеленые пастбища здравомыслия?

Деде не могла никуда убежать. Смелость! Она впервые применила это слово по отношению к самой себе, точно понимая, что́ оно означает. Так что, пока Хаймито спал, Деде придумала себе небольшое упражнение, чтобы отвлечь разум и укрепить дух.

«Сосредоточься, Деде! – говорила она себе. – Вспомни ясную прохладную ночь, похожую на эту. Ты сидишь под деревом мексиканской оливы на переднем дворе…» И она начала вновь и вновь прокручивать в голове то счастливое воспоминание, заставляя себя ощутить аромат жасмина, прикосновение вечерней прохлады на своей коже, увидеть зеленое платье, в котором она была, услышать потрескивание льда в папином стакане рома и их негромкую беседу.

* * *

Но стоп! Эту игру с воспоминаниями Деде придумала не в ночь арестов. На самом деле, она вообще ее не придумывала. Ее научила этой игре Минерва после того, как вышла из тюрьмы и жила у мамы с Мате, Патрией и детьми последние несколько месяцев.

Каждый день Деде приходила к ним и каждый день ссорилась с Минервой. Деде сначала умоляла сестру, а потом начинала с ней спорить, требуя, чтобы та была благоразумна и не выходила из дома. Повсюду ходили слухи, что Трухильо приказал ее убить. Она становилась слишком опасной – тайной героиней всей нации. В аптеке, в церкви, на mercado[191] к Деде подходили доброжелатели. «Позаботьтесь о наших девочках», – шептали они.

Иногда они подсовывали ей записки. «Передайте Бабочкам, чтобы они держались подальше от дороги на Пуэрто-Плата. Это небезопасно».

Бабочки… Господи Боже, как людям свойственно романтизировать чужой ужас!

Но Минерва действовала, не заботясь о своей безопасности. Она не может бросить свое дело, выговаривала она Деде, не собирается отсиживаться в Охо-де-Агуа и не позволит СВР сломить ее дух. Вдобавок она считала, что Деде поддается преувеличенным страхам. Пока ОАГ[192] поднимает шумиху обо всех этих арестах и казнях, Трухильо не будет убивать беззащитную женщину и рыть себе могилу. Нелепые слухи.

– Voz del pueblo, voz del cielo[193], – цитировала Деде. Глас народа – глас Божий.

В один из дней, ближе к концу, посреди одного из таких споров Деде разразилась слезами.

– Неужели ты не видишь, я схожу с ума, беспокоясь о тебе, – рыдала она. Но, не поддавшись слезам Деде, Минерва предложила ей сделать маленькое упражнение.

– Я придумала его в «Виктории», когда меня сажали в одиночку, – объяснила она. – Вспоминаешь строчку из какой-нибудь песни или стихотворения. Потом просто повторяешь ее снова и снова, пока не почувствуешь, что успокаиваешься. Так я сохраняла рассудок. – Минерва грустно улыбнулась. – Давай попробуем. Я могу начать.

Даже теперь Деде слышит, как голосом, хриплым от простуды, которую она так и не долечила в прошлом году, сестра читает стихотворение, написанное в тюрьме. И тени ночи опускаются на землю, и путешественник спешит домой, и campesino[194] машет на прощание полям…

Неудивительно, что Деде перепутала упражнение Минервы и ее стихотворение о наступлении вечера с той бессонной ночью перед их первой поездкой в столицу. Наступала поистине темная ночь, совсем не похожая на мягкие, огромные, добрые ночи детства под мексиканской оливой, когда папа раздавал всем предсказания на будущее, а мама попрекала его лишним стаканчиком. Эта новая ночь была совсем другой, чем-то вроде засасывающей адской воронки, предчувствие которой заставило Деде крепко прижаться к Хаймито и обнимать его до тех пор, пока она тоже наконец не провалилась в сон.

Глава 10

Патрия

Январь–март 1960 года

Не знаю, как так вышло, что нести этот крест стало для меня вполне переносимым. В наших местах есть такая поговорка: горбун никогда не устанет нести свою ношу. В один момент я потеряла дом, мужа, сына, душевный покой. Но через пару недель жизни у мамы я начала привыкать к горестям, которые свалились на мое сердце.

Самым трудным был первый день. Я просто обезумела от горя. Когда Деде и Тоно помогли мне войти в дом, мне хотелось только лечь и умереть. Я слышала, как где-то вдалеке плачут дети, и как кто-то их успокаивает, и как рыдает Норис вместе со своей теткой Мате. Их общее горе вытащило меня из своего. Но сначала я долго спала, кажется, несколько полных дней. Когда я проснулась, в ушах звучал голос Деде, взывающий к имени Господа.

А на третий день Он воскрес…

Я встала с постели и решила заняться хозяйственными делами в мамином доме. Я попросила тазик для купания малышей и сказала Норис, что ей нужно что-то сделать с волосами, падающими на лицо.

Мы с Мате переехали в переднюю комнату, где стояла кроватка для обоих наших малышей. Я переселила Норис с Мину и Манолито в свободную спальню, где всегда останавливалась Минерва. Маме, решила я, будет лучше спать одной в своей комнате.

Но после полуночи жильцы начинали перемещаться и передвигать кровати. Каждый искал утешения в тепле другого тела. Манолито неизменно пробирался ко мне в постель, а вскоре после этого начинал голосить Раулито. Этот мальчишка ревновал даже во сне! Его я тоже брала к себе, оставляя детскую кроватку пустой, потому что Жаклин к тому времени уже сворачивалась калачиком под боком у матери. По утрам я находила Норис и Мину в кровати у мамы, они крепко спали, обнимая друг друга.

А на третий день Он воскрес…

В мой третий день у мамы дома вместо воскрешения случилось еще одно распятие. СВР пришли за Мате.

Прошло три месяца, прежде чем я снова увидела ее, и Минерву, и наших мужей. Три месяца, прежде чем я снова смогла обнять моего Нельсона.

* * *

Как я уже говорила, мне стало лучше. Но время от времени эта картина снова возникала у меня перед глазами.

Однажды я вновь внутренне увидела, как приближаются офицеры СВР, как Нельсон и Педро спешат убежать через заднюю дверь, как у Норис искажается лицо. Я видела толпу мужчин у входа, я слышала топот, суматоху, крики. Я видела, как дом загорелся.

Я видела крошечные камеры, очень душные и темные. Я слышала, как открываются двери, я видела руки, назойливые и уродливые в своей грубости. Я слышала треск ломающихся костей, грохот падающих тел. Я слышала стоны, вопли, крики отчаяния.

О мои сестры, мой Педро, о мой ягненочек!

Мой терновый венец был сплетен из мыслей о моем мальчике. Его тело когда-то я купала, кормила, присыпала тальком. Его тело сейчас было перемолото, как мешок с костями.

– Я была послушной! – снова начала я вопить, обращаясь к небу, отменяя свое «выздоровление». Маме пришлось послать за Деде. Мы с Деде вместе прочитали молитву Розария. А потом поиграли в нашу старую детскую игру: мы открывали Библию и пытались выудить предсказание на будущее из случайной строчки, на которую попадет палец.

А на третий день Он воскрес…

* * *

Жить в новом мамином доме было странно. Она перевезла всю обстановку из старого, но расставила все совершенно по-другому. Иногда я ловила себя на том, что собираюсь открыть дверь, которой нет. Посреди ночи, как бы я ни боялась разбудить детей, мне приходилось включать свет, чтобы сходить в туалет. Иначе я рисковала врезаться в шкаф, который в старом доме никогда не стоял в коридоре.

В прихожей висел обязательный портрет Хозяина, только здесь это было не то привычное изображение молодого капитана Трухильо, которое раньше висело рядом с Добрым Пастырем. Мама купила самый свежий портрет и повесила его отдельно, как можно дальше от остального дома. Он стал старше: погрузнел, толстые щеки обвисли, а лицо в целом приобрело изможденный вид, как у человека, который пережил слишком много невзгод.

Я привыкла к тому, что портреты Доброго Пастыря и Трухильо раньше висели бок о бок, и поэтому как-то поймала себя на том, что машинально приветствую его молитвой, проходя мимо.

В другой раз я зашла домой с улицы с целой охапкой цветов антуриума в руках. Я взглянула на портрет и подумала: почему бы и нет. И поставила цветы в вазу на столе прямо под портретом.

Потом мне показалось естественным подложить под вазу симпатичную кружевную салфетку.

Не знаю, с этого ли все началось, но совсем скоро я уже усердно молилась ему. И не потому, что он был этого достоин или что-то вроде этого. Я хотела от него кое-чего добиться и знала только один с способ выразить свою просьбу – через молитву.

* * *

Этому фокусу я научилась, воспитывая детей. Одеваешь их в лучшую одежду – и они ведут себя хорошо, чтобы ей соответствовать.

Нельсон, этот дьяволенок! Когда он был маленьким, постоянно донимал Норис, вечно попадал в какие-то передряги. Я звала его, купала. Но вместо того чтобы надеть на него пижаму и отправить спать в середине дня, заставляя скучать и злиться, я наряжала его в габардиновые брючки и маленькую льняную гуаяберу, которую сшила ему один в один как у его отца. Мы вместе ехали в Сальседо на дневную новену, а после церкви я покупала ему кокосовый лед. Этот разодетый мальчишка вел себя как настоящий ангел!

Вспомнив это, я подумала: почему бы и нет? Почему не отнестись к нему как к личности, заслуживающей моего внимания, и тогда, возможно, он начнет и в жизни вести себя как следует.

Каждый день я меняла цветы и говорила ему несколько слов. Мама думала, что я просто разыгрываю представление для Пеньи и его СВР, нередко навещавшей нас с проверкой. Все поняла только Фела, однако она решила, что я пытаюсь заключить сделку с сатаной. Но я вовсе не собиралась. Я хотела вытащить на свет Божий его лучшую сторону. Я думала: если мне это удастся, остальное приложится.

«Хозяин, – говорила я, – помни, прах ты и в прах возвратишься»[195].

(Я этого так никогда и не увижу.)

«Услышь мой зов, Хозяин. Отпусти моих сестер, и их мужей, и моего мужа. Но больше всего умоляю тебя, о Хозяин, верни мне моего сына.

Возьми меня вместо него, я буду твоим жертвенным агнцем».

* * *

Недавний подарок от дона Бернардо – Пресвятое Сердце – я повесила на стену в спальне. Там я возносила молитвы – не выдуманные, а истинные, обращенные к Богу.

В конце концов, я не выжила из ума. Я прекрасно понимала, кто на самом деле за все в ответе.

Я пережила бо́льшую часть своих обид, но какая-то томительная горечь оставалась. К примеру, я предложила Хозяину сделать с собой все, что он захочет, но на Бога это предложение не распространялось.

Полагаю, я относилась к этому как к совершенно однозначной сделке между мной и Хозяином. Он потребует то, чего всегда требовал у женщин. Я смогу ему это дать. Но тому, чего Господь захочет от Патрии Мерседес, не будет предела: тело, и душа, и все, что только можно представить.

Думая о малыше, которого я все еще кормила грудью, о дочке, которая только начинала оформляться из девочки в девушку, и о своем юном сыне за решеткой, я не чувствовала, что готова войти в Его Царство.

* * *

В самой гуще моих испытаний время от времени я все же чувствовала особые моменты. Не могу сказать, что на меня опускалась какая-то особая благодать. Но именно в эти моменты мне становилось очевидно, что я на правильном пути.

В один из дней, после того как Мате забрали, у нас на пороге появился Пенья. Этот человек вызывал у меня омерзительное чувство, точно такое же, как когда-то давным-давно, когда по ночам меня посещал дьявол и я играла со своим телом.

Дети были со мной во дворе. Они держались от Пеньи на расстоянии и отказывались от конфет, которые он им протянул, пока я сама не взяла их в свои руки и не отдала им. Когда он потянулся к Мину, чтобы покатать ее у себя на коленях, все дети убежали.

– Какие милые ребятки, – сказал он, скрывая обиду от отказа. – Они все ваши?

– Нет, мальчик и маленькая девочка – Минервы, а та, что еще совсем малышка, – Марии Тересы. – Я очень четко произносила их имена. Я хотела, чтобы до него дошло, что он превращает этих детей в сирот. – А самый маленький из всех и старшая девочка – мои.

– Дон Педро, должно быть, души в них не чает.

У меня кровь застыла в жилах.

– Отчего вы так думаете, капитан? – я старалась, чтобы голос звучал спокойно.

– СВР сделала вашему мужу предложение, но он от него отказался.

Значит, он еще жив! Деде, мама и Хаймито трижды были в управлении, и им каждый раз говорили, что о наших арестантах нет никаких сведений.

– Вы не хотите узнать, что́ ему предложили? – Пенья казался уязвленным. Я заметила, что ему доставляет удовольствие, когда я упрашиваю его дать мне хоть какую-то информацию.

– Конечно хочу, капитан.

– Вашему мужу предложили вернуть свободу и ранчо. – У меня подпрыгнуло сердце. – Если он докажет верность Хозяину и разведется с женой – одной из сестер Мирабаль.

– Ах вот оно что? – я почувствовала, как сердце сжимается в груди как кулак.

Острые поросячьи глазки Пеньи сверлили меня. Он не смог удержаться от грязного словечка.

– Вы, женщины Мирабаль, похоже, знаете свое дело, – он сделал вид, что ласкает себя. – Умеете удержать интерес мужчины, когда его мужское достоинство способно только на одно – помочиться!

Прежде чем дар речи вернулся ко мне, мне пришлось произнести про себя две «Славы Отцу». И все равно от моего голоса летели искры.

– Капитан Пенья, что бы вы ни сделали с моим мужем, как мужчина он всегда будет в десять раз превосходить вас!

Этот человек, воплощавший само зло, запрокинул голову и рассмеялся. Потом взял фуражку с колен и встал, чтобы уйти. Мое состояние, должно быть, так его завело, что я увидела у него в штанах шишку.

Чтобы успокоиться, я отправилась на поиски детей. Первой я нашла Мину, которая копала ямку в земле и складывала туда конфеты Пеньи. Я спросила ее, почему она закапывает конфеты, а она ответила, что хоронит их, как тот ящик, который мама и папа закопали во дворе и который нельзя было трогать.

– Это плохие конфеты, – сказала она.

– Да, так и есть, – согласилась я и встала на колени, чтобы помочь ей их закопать.

* * *

То, что Пенья упомянул о Педро, стало первой вестью, которую мы получили о наших заключенных. Несколько дней спустя Деде с мамой вернулись из очередной поездки в столицу с «хорошими новостями»: в новом списке из трехсот семидесяти двух задержанных появились имена наших сестер, наших мужчин и моего Нельсона. Какое облегчение! До тех пор пока СВР признавала, что арестованные находятся под стражей, вероятность того, что они просто исчезнут, была невысока.

В кромешной темноте я вышла в сад с мамиными ножницами. Я среза́ла цветы по запаху, а не по виду, так что не знала точно, что окажется у меня в букете, пока не вернулась в дом. Я поставила ветку жасмина и стебли гардений в вазу на маленьком столике, а остальные цветы отнесла к себе в спальню.

А на третий день Он воскрес…

Шла уже третья неделя. Но все же, как я говорила, иногда я чувствовала особые моменты – воскрешение приближалось.

* * *

В воскресенье рано утром мы погрузились в пикап Хаймито. Теперь, когда все машины были конфискованы, это был единственный оставшийся у нас транспорт, за исключением старого мула у мамы и нескольких тягловых лошадей у Деде. Мама застелила кузов старой простыней и усадила туда нас с детьми. Они с Деде сели спереди, рядом с Хаймито.

Мы ехали в Сальседо к первой мессе. Вокруг нас повсюду с полей поднимался туман. Когда мы проезжали поворот к нашему старому дому в Конуко, я почувствовала острую боль. Я взглянула на Норис в надежде, что она не заметила поворот, и увидела, как на ее красивом лице отражается борьба со страхом.

Никто и предположить не мог, что в тот день с церковной кафедры с нами заговорит Глас Божий. Никто из нас не ожидал такого от падре Габриеля, которого все считали марионеткой властей, поставленной на место падре де Хесуса после ареста. Когда это началось, я почти ничего не заметила. У Раулито случился один из его обычных приступов рыданий, и Жаклин, которая не может оставаться в стороне, когда кто-то плачет, подхватила его песню. Мину тоже была занята, «читая» перевернутый вверх ногами молитвенник Манолито. Мы с Деде пытались уследить за всей этой командой, а мама вносила свою лепту, то и дело бросая на детей строгие взгляды. Она постоянно всем твердит, что с нашими новыми теориями о разговорах вместо порки мы воспитываем настоящих дикарей.

– …бороться с тиранами, одновременно создавая новых…

Когда я это услышала, направляясь с детьми в притвор, то подумала, что ослышалась.

– …мы не можем оставаться равнодушными к тяжким ударам, которые обрушились на дома добрых доминиканцев… – потрескивал из громкоговорителя голос падре Габриеля.

– Ну-ка тише! – прикрикнула я так сурово, что дети перестали хныкать и обратили на меня все свое внимание.

– …каждому человеку при рождении Бог дарует права, которые не может отнять никакая земная сила…

Солнце ярко светило в витражное окно с Иоанном Богословом в набедренной повязке, которую некоторые церковные дамы считали слишком непристойной даже для нашей тропической жары. Я прислонила Раулито к крестильной купели и раздала другим детям по леденцу, чтобы они не шумели.

– …отрицание этих прав – тяжкое преступление против Господа, против достоинства человека…

Он продолжал, но я больше ничего не слышала. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Я знала: если скажу это хоть раз, слова уже не взять назад. «О Господи, освободи моего сына, – взмолилась я. А потом добавила то, что не могла произнести раньше: – Позволь мне быть твоим жертвенным агнцем».

Когда падре Габриель закончил говорить, он поднял глаза, и в церкви воцарилась полная тишина. Мы были ошеломлены доброй вестью, которую принес нам наш Габриель[196]. Если бы в церкви можно было хлопать, мы заглушили бы его Dominus vobiscum[197] аплодисментами.

Мы провели в Сальседо целый день: между мессами сидели в парке, подкупали детей сладостями, чтобы заманить их на следующую часовую службу. К последней мессе, которая началась около шести вечера, их лучшие наряды были вконец перепачканы. С каждой новой службой слухи распространялись все больше, и толпы прихожан нарастали. Люди возвращались снова и снова, на каждую следующую мессу. Вскоре начали появляться и тайные осведомители. Мы легко распознавали их в толпе. Они стояли на коленях, упираясь задом в сиденье скамьи и озираясь по сторонам во время консекрации[198]. В глубине церкви я заметила Пенью, который явно следил за теми, кто пришел на мессу повторно, как мы.

Позже мы узнали, что это происходит по всей стране. В начале той недели епископы провели встречу и составили пастырское послание, которое должны были зачитать с каждой церковной кафедры в воскресенье. Церковь наконец-то решила разделить судьбу народа!

В тот вечер мы ехали домой в приподнятом настроении. Малыши крепко спали на руках у старших детей. Было уже темно, но, подняв глаза вверх, я увидела большую убывающую луну, похожую на нимб Бога, подвешенный на небе в знак его поддержки. Вспомнив свое обещание, я содрогнулась.

* * *

Мы никак не могли решить, стоит ли ехать на мессу в следующее воскресенье. Всю неделю до нас доходили слухи о нападениях в церквях по всему острову. В столице кто-то пытался убить архиепископа в соборе прямо во время мессы. Бедный Питтини был настолько стар и слеп, что даже не понимал, что происходит, продолжая распевать «Господи, помилуй», пока преступника валили на землю.

В нашем приходе настолько серьезных событий не происходило. Но у нас были свои волнения. В воскресенье после пастырской службы в храм наведалась компания продажных женщин. Когда пришло время причастия, они подходили к алтарной ограде, так сильно виляя задом, что казалось, будто они сами предлагали свое тело и кровь, а не принимали Его. Смеясь и переговариваясь, они выстроились в ряд и стали дразнить падре Габриеля, порочно открывая рты для священной хостии и непристойно высовывая языки. Потом одна из них потянулась прямо к его чаше и угостилась вином.

В нашей тишайшей общине такое поведение было подобно оружейному выстрелу. Не меньше десятка женщин, я в том числе, встали с мест и заключили в круг нашего падре. Мы пропускали к нему только тех, кто точно пришел ради спасения, а не богохульства. Само собой, в ответ эти puticas[199] просто с цепи сорвались. Одна из них попыталась оттолкнуть меня, чтобы прорваться внутрь. Вы думаете, Патрия Мерседес подставила другую щеку? Не тут-то было. Я оттащила тощую размалеванную девицу к дальнему углу храма.

– Хочешь причаститься, – заявила я, – сначала прочти-ка мне Символ веры.

Она посмотрела на меня так, будто я заставляла ее говорить по-английски. Потом тряхнула головой и направилась к тому, кто их нанял, чтобы забрать то, что ей причиталось за осквернение храма.

В следующее воскресенье мы прибыли на раннюю мессу и не могли войти в храм из-за зловония, которое пробивалось изнутри. Причина выяснилась довольно скоро. ¡Sin vergüenzas![200] Они проникли в храм накануне ночью и вылили содержимое уборных прямо в исповедальню!

Опасаясь дальнейших выходок СВР, я отправила детей домой с мамой. Мы с Деде и Норис остались, чтобы помочь прибраться. Это Норис настояла, хотя я очень волновалась и хотела, чтобы она была дома в безопасности. Но она протестовала: дом Бога был и ее домом тоже. Мои молитвы Пресвятой Деве о том, чтобы Норис перешла на мою сторону, были услышаны. Мне осталось только посмеяться над собой. Именно это когда-то постоянно твердила нам сестра Асунсьон. Будьте осторожны с тем, что вы просите у Бога. Однажды он может просто дать вам то, что вы просите.

* * *

Как-то утром, почти через месяц после того, как арестовали Мате и Минерву, у нас в доме появился еще один посетитель. Деде с мамой уехали в столицу, чтобы пройти очередной круг по нужным кабинетам. Они уже завели привычку ездить туда каждую неделю с Хаймито или с родственниками других заключенных. Меня брать с собой они отказывались, уверенные, что кто-то в управлении СВР поймет, что меня пропустили, и арестует на месте.

Перед тем как отправиться домой, Деде с мамой всегда заезжали в «Викторию». Наверное, из отчаяния, в надежде мельком увидеть девочек. Конечно, им это ни разу не удалось. Но нередко они замечали на окнах простыни и полотенца, сушившиеся между прутьями решеток, и эта деталь, отголосок домашнего уюта, всегда давала им надежду.

Мы с Норис были в гостиной, я учила ее, как когда-то Мате, вышивать монограммы. Дети сидели на полу и строили замки из кубиков. Тут вошла Тоно и сообщила, что у нас посетитель. При мысли о том, что к нам снова пожаловал Пенья, у меня упало сердце. Но нет, это была некая Маргарита. Фамилию она не пожелала назвать. Она хотела увидеть doña[201] этого дома, но зачем, сказать не могла.

Я вышла на веранду, и сидевшая там молодая женщина показалась мне смутно знакомой. У нее было милое простое лицо и темные густые волосы, заколотые невидимками. Ее глаза, брови да и весь внешний вид однозначно сообщали: моя фамилия – Мирабаль. Ай, нет, подумала я, только не сейчас! Едва увидев меня, она встала и скромно склонила голову.

– Можем ли мы поговорить наедине?

Я не представляла, чего от нее ждать. Я знала, что Минерва все эти годы сохраняла с ними связь, но сама я всегда держалась от них на расстоянии. Я не желала никаких связей с campesina, которая не испытывала уважения ни к святым узам брака, ни к доброму имени Мирабаль.

Я кивнула в сторону сада, где никто не смог бы подслушать наш разговор.

Когда мы немного отошли от дома, она достала из кармана и протянула мне сложенную записку. У меня задрожали руки.

– Слава Богу! – воскликнула я, возводя глаза к небу. – Откуда она у тебя?

– В «Виктории» работает кузен моей матери. Он не хотел бы, чтобы я называла его имя.

Я развернула записку. Это была этикетка от банки томатной пасты. На обратной стороне было написано:

Мы в «Виктории», павильон «A», камера № 61 – Дульсе, Мириам, Виолета, Аселa, Делия, Сина, Минерва и я. Пожалуйста, сообщи их семьям. С нами все в порядке, но мы страшно жаждем новостей о доме, о детях. Прошу тебя, отправь нам триналин: мы все слегли с сильным гриппом. И еще нужен ломотил[202]. Можно еще любые продукты, которые не портятся. Целую всех, особенно мою любимую малышку.

В конце, как будто я не узнала бы милый сердцу почерк из миллиона других, она подписалась: Мате.

От предстоящих дел у меня голова пошла кругом. Сегодня же вечером мы с мамой и Деде напишем ответ и сложим посылку.

– Мы же можем отправить им кое-что в ответ через твоего родственника?

Она кивнула, помедлив, будто ей нужно было что-то еще мне сказать. До меня дошло, что за такие услуги всегда полагается плата.

– Подожди здесь, пожалуйста, – сказала я и побежала в дом за сумкой.

Когда я протянула ей деньги, она посмотрела с обидой.

– Ну что вы, ничего не нужно.

В ответ она протянула мне карточку с названием аптеки, в которую я всегда ходила в Сальседо. На обороте было написано ее имя.

– Маргарита Мирабаль, к вашим услугам.

Увидев это «Мирабаль», я испытала что-то вроде потрясения.

– Спасибо, Маргарита, – сказала я, протягивая ей руку. И добавила слова, от которых моему гордому сердцу стало не по себе. – Патрия Мерседес, надеюсь, я тоже смогу быть полезной.

Когда она ушла, я снова и снова перечитывала записку Мате, с каждым прочтением надеясь выудить из нее новую информацию. Потом я села на скамейку рядом с кустом стрелиции и расплылась в улыбке. Другая семья отца станет агентом нашего спасения! Так вот в чем состоял его хитроумный план! И – я наконец это поняла – очень мудрый. С его помощью папа собирался совершить несколько революций одновременно. Одна из них должна была положить конец моей гордыне.

* * *

В ту ночь мы с мамой и Деде не спали допоздна, складывая посылку. Мы испекли печенье из батата с патокой, очень сытное, и собрали целую сумку непортящихся закусок. Для каждого из родных мы сложили по несколько пар нижнего белья и носков, а в одну пару я вложила расческу и щетку, чтобы они могли передавать их друг другу. Я ужасалась одной только мысли о том, как Мате справляется со своими длинными волосами.

Стопка вещей росла, и мы начали спорить, что нужнее. Мама считала, что не стоит отправлять Мате добротное черное полотенце, сшитое ею в ту неделю, когда она жила дома – чтобы поберечь ее нервы. Она закончила аппликацию из золотистого атласа одного из своих инициалов – «М», но не успела добраться до «Г».

– Чем больше вещей мы отправим, тем больше вероятность, что кто-то по пути украдет всю посылку.

– Ай, мама, надо хоть немного верить в людей.

Она подбоченилась и покачала головой.

– Патрия Мерседес, тебе ли не знать… – Критикуя власть у себя в доме, мы по привычке не договаривали предложения до конца. Уши были везде и всюду, или по крайней мере мы их себе навоображали. – Это полотенце не для тюремной камеры, – договорила мама, будто именно это и собиралась сказать с самого начала.

Ее убедила Деде. Говоря о маникюрном наборе, косметичке с помадой и пудрой, маленькой бутылочке духов «Восторг» марки «Матадор», она обращалась к одному и тому же аргументу: эти небольшие штрихи роскоши поднимут девочкам настроение. Как мама могла с этим спорить!

В молитвенник Мате я спрятала немного денег и записку.

Дорогие наши Минерва и Мате! Мы постоянно подаем прошения в управление, и, даст Бог, скоро все сдвинется с мертвой точки. Все дети здоровы, но ужасно скучают по вам. Пожалуйста, сообщите, как вы себя чувствуете и что вам еще нужно отправить. И как там мужчины и наш дорогой Нельсон? Сообщайте нам все ваши новости и помните, что вы всегда в сердцах и молитвах Патрии, Деде и вашей любящей матери.

Мама самостоятельно вывела свою подпись. Я не смогла сдержать слез, когда увидела, как она самоотверженно сражается с ручкой и сама же портит свою подпись, залив чернила слезами.

После того как она ушла спать, я рассказала Деде, кто принес записку. При маме я говорила неопределенно, чтобы не бередить старые раны.

– Она похожа на Мате, – выложила я. – Очень симпатичная.

– Да, я ее видела… – Оказалось, что Деде знает гораздо больше. – Когда умер папа, Минерва попросила меня выделить часть из ее наследства на образование этих девочек. – Деде покачала головой, вспоминая. – Я хорошенько подумала и тоже решила вложить половину. Это была не такая уж большая сумма, – добавила она, увидев мое удивление. Мне было немного обидно, что меня не включили в этот акт милосердия. – В итоге старшая получила степень по фармакологии и теперь помогает остальным.

– Прекрасная девушка, – согласилась я.

– А других девушек Мирабаль не бывает, – сказала Деде с улыбкой. Так о своих девочках частенько говорил папа. Тогда мы думали, что он имел в виду только нас.

Воздух вокруг нас наполнился каким-то чувством, которое можно было назвать сестринским теплом. Наверное, поэтому я решилась спросить.

– А ты, Деде? Как ты поживаешь?

Она знала, что я имею в виду. Я могла прочитать, что у сестры на сердце, даже если это пряталось за показной улыбкой. Падре де Хесус рассказал мне о прерванном визите Деде к нему во флигель. Но после ареста девочек мы были настолько потрясены, что не могли испытывать или обсуждать какие-либо другие чувства.

– Хаймито ведет себя очень хорошо. Мне не на что жаловаться, – сказала она. Ведет себя? Какое странное выражение для жены в отношении мужа. Теперь Деде нередко ночевала у мамы с двумя младшими мальчиками. Чтобы присматривать за нами – так она говорила.

– Значит, всё в порядке?

– Хаймито прекрасно справляется, – продолжала Деде, пропустив мой вопрос мимо ушей. – Я ему очень благодарна, потому что знаю, что он не желал принимать никакого участия в этой истории.

– Никто из нас не желал, – заметила я. Но видя, что она сжала губы, я решила прекратить любую скрытую критику Хаймито. Вообще-то, в отличие от Минервы, мне всегда нравился наш задиристый кузен. За всем его нахальством скрывалось доброе сердце.

Я взяла сестру за руку.

– Когда все это закончится, прошу тебя, попроси совета у падре де Хесуса. Вера может укрепить брак. А я хочу, чтобы вы были счастливы вместе.

Тут я увидела, что у нее текут слезы. Хотя это и неудивительно: когда мы разговаривали по душам, глаза у нее всегда были на мокром месте. Я дотронулась до ее лица и жестом позвала выйти на улицу.

– Что случилось? Не бойся, ты можешь мне рассказать, – твердила я, пока мы шли по дорожке, залитой лунным светом.

Она смотрела на небо. Луна, которая несколько дней назад казалась огромной и довлела над нами, теперь съежилась до размеров жалкой частицы самой себя.

– Хаймито – хороший человек, что бы о нем ни говорили. Но он был бы счастливее с кем-нибудь другим, вот и все.

Последовала пауза.

– А ты? – прямо спросила я.

– Пожалуй, я тоже, – признала она.

Но если у нее в сердце и был какой-то фантом, его имени она не выдавала. Вместо этого она потянулась к небу, как будто луна была мячом, падающим ей в руки.

– Уже поздно, – сказала она. – Пойдем спать.

Когда мы шли по садовой дорожке обратно к дому, я услышала отчетливый кашель.

– У нас снова гости, – прошептала я.

– Я знаю, – сказала она, – повсюду химеры.

* * *

Когда по утрам пикап Хаймито выезжал на дорогу, направляясь на ежедневную мессу, в ту же минуту раздавался тихий звук мотора маленького «Фольксвагена». По ночам до нас доносился запах их сигарет, приглушенное покашливание и чихание. Иногда мы даже выкрикивали: «Будьте здоровы!»

Через несколько дней мы начали понемногу сводить с ними счеты.

Во дворе был один укромный уголок, где одна часть дома переходила в другую, и после наступления темноты он становился главным местом их сборищ. Мама поставила там несколько плетеных кресел, перевернутый ящик вместо столика и пепельницу, чтобы они перестали замусоривать ей двор. Однажды вечером она поставила на ящик термос, наполненный водой со льдом, и закуски, будто приближался День трех королей. В ту же ночь они забрали термос, стаканы и пепельницу и вместо того, чтобы ходить по тропе, которую расчистила для них мама, вытоптали ее цветы.

На следующий день она пересадила на ту сторону двора свои кусты терновника. Ночью, услышав, что они на месте, она открыла окно в ванной и выплеснула во двор грязную воду из детской ванночки Жаклин. Раздался удивленный крик, но выйти из укрытия они не посмели. В конце концов, это были сверхсекретные агенты, и нам не полагалось знать, что они там.

В доме мы с Деде едва сдерживали бурное ликование. Мину и Жаклин тоже хохотали – тем натянутым смехом детей, которые подражают веселью взрослых, не понимая его причин. На следующее утро мы нашли в кустах терновника обрывки ткани, нитки и даже носовой платок, застрявший на шипах. С тех пор, когда бы они за нами ни шпионили, они держались от дома на почтительном расстоянии.

* * *

Доставить нашу посылку Маргарите оказалось не так-то просто.

На следующее утро после ее визита на обратном пути с мессы мы заехали в аптеку. Я зашла в здание, а остальные остались в пикапе. Я держала Раулито таким образом, что его одеяльце прикрывало пакет. В кои-то веки мой малыш был тихим и спокойным, будто понимал, что мне очень нужно, чтобы он вел себя хорошо.

Теперь я знала, кто работает в этой аптеке, и заходить в нее мне было странно. Сколько раз я забегала туда – то за аспирином, то за молочной смесью для малыша; сколько раз милая скромная девушка в белой кофточке помогала мне разобраться с рецептами. Я задавалась вопросом, знала ли она все это время, кто я такая.

– Если это связано с какими-либо трудностями… – начала я, передавая ей посылку. Маргарита проворно спрятала ее под прилавком и многозначительно посмотрела на меня: не следовало развивать эту тему на людях.

Когда я вложила ей в руку крупную купюру, девушка нахмурилась. Я шепотом объяснила ей, что это на ломотил, триналин и витамины, и попросила ее положить их в посылку. Она кивнула. К нам приближался хозяин аптеки.

– Надеюсь, это поможет, – сказала Маргарита, передавая мне пузырек аспирина, чтобы скрыть нашу сделку. Лекарство было именно той марки, которую я всегда покупала.

* * *

В ту неделю мама с Деде вернулись из своей еженедельной поездки воодушевленные. В «Виктории» они увидели черное полотенце, вывешенное из окна! Деде не могла сказать наверняка, но ей показалось, что на лицевой стороне был какой-то зигзаг, возможно, монограмма. У кого еще в тюрьме могло быть черное полотенце?

– Знаю, знаю, – говорила мама. – Все уши мне прожужжала по дороге. – Она передразнила Деде: – «Вот видишь, мама, как мы здорово придумали послать ей это полотенце!» По правде говоря, – продолжала мама уже за себя (в те дни это была ее любимая фраза), – я не верила, что оно к ней попадет. Я дошла до того, что подозреваю всех вокруг.

– Вы только взгляните! – подал голос Хаймито из столовой, где за обеденным столом читал газеты, которые привез из столицы. Он указал на фотографию, где Хозяин грозит пальцем группе молодых заключенных со склоненными головами.

– Вчера в Национальном дворце было помиловано восемь заключенных. – Он зачитал имена. Среди них были Дульсе Техеда и Мириам Моралес, которые, как следовало из записки Мате, сидели в одной камере с ней и Минервой.

Сердце у меня в груди подпрыгнуло, крестик стал легким, как перышко. Среди восьми помилованных были только женщины и несовершеннолетние! Моему Нельсону восемнадцать исполнилось буквально пару недель назад в тюрьме. Ну конечно, он еще считался мальчиком!

– Это еще не все, – продолжал Хаймито. В разделе сделок с недвижимостью было указано, что капитан Виктор Алисиньо Пенья за бесценок купил у правительства старое ранчо Гонсалесов.

– Он его украл, вот что он сделал! – выпалила я.

– Да, мальчишка украл манго, – громко сказала Деде, чтобы загладить мое неблагоразумие. На прошлой неделе Тоно нашла маленькую проволочку за маминой свадебной фотографией – верный признак прослушки. Разговаривать друг с другом свободно мы теперь могли только в саду или катаясь на машине.

– По правде говоря… – начала мама, но осеклась. Зачем выдавать ценную правду спрятанному микрофону?

* * *

Пенья мне задолжал, так я считала. На следующий день я надела желтое платье, которое только что сшила, и черные туфли на каблуках, которые отдала мне Деде. Я натерлась пахучим ароматическим маслом и направилась к дому дона Бернардо.

– Ты куда, мама? – окликнула меня Норис. Я оставила ее присматривать за детьми.

– Ухожу, – крикнула я и помахала рукой из-за плеча, – повидаться с доном Бернардо.

Я не хотела, чтобы о моей вылазке узнали мама или Деде. Наш сосед дон Бернардо на самом деле был посланным нам ангелом в обличье старого испанца с хворающей женой. Он приехал на остров по программе переселенцев, которую в сороковых годах запустил Трухильо для «отбеливания расы». Особой пользы в этом качестве диктатору он не принес, поскольку у них с доньей Белен не было детей. Теперь он проводил дни в основном у себя на веранде, предаваясь воспоминаниям и присматривая за безучастной женой, пристегнутой к инвалидному креслу. По какой-то лишь ему известной причине дон Бернардо делал вид, что его жена просто чувствительна к изменениям погоды, а не страдает деменцией. Он передавал нам выдуманные приветы и извинения от доньи Белен. Раз в неделю старик с трудом садился за руль своего древнего «Плимута», чтобы отвезти донью Белен в Сальседо на медицинский осмотр.

Это был настоящий ангел, уж поверьте. В те времена, когда люди по большей части избегали семью Мирабаль, он стал крестным отцом для всех наших малышей – Раулито, Мину и Манолито.

После того как девочек арестовали, я вдруг поняла, что мы не крестили Жаклин. Все мои дети прошли простой обряд в деревенской церкви сразу после рождения, не прошло и месяца. Но Мария Тереса, всегда имевшая слабость к театральным церемониям, все откладывала и откладывала крестины. Она хотела «сделать это правильно»: в кафедральном соборе Сан-Франсиско, чтобы богослужение совершил епископ, а хор девочек из Школы Непорочного Зачатия спел Regina Coeli[203]. Возможно, гордость текла вместо крови по венам далеко не единственного члена нашей семьи.

В один из дней, когда я все еще была не в себе от горя, я просто выбежала из маминого дома босиком, держа Жаклин на руках. Дон Бернардо как раз выходил из своего дома в шляпе и с ключами в руке, и я попросила его об одолжении.

– Ну что ж, милая рыбка, ты готова пуститься вплавь по волнам спасения? – Он потрепал Жаклин по пухлому подбородку, и слезы у нее тут же высохли, будто мы были в Монте-Кристи, а на дворе стоял июль.

И вот я снова у дверей дона Бернардо, только в этот раз без младенца на руках.

– Патрия Мерседес, как я рад, – тепло поприветствовал он меня, как будто в мире не было ничего естественнее, чем увидеть меня на пороге в любое время дня или ночи, обутой или босиком, с просьбой на устах.

– Дон Бернардо, я снова пришла вас побеспокоить, – сказала я. – Мне очень нужно, чтобы вы подбросили меня в Сантьяго на прием к капитану Пенье.

– На прием в логово льва, как я понимаю.

В изгибе его густых седых усов я приметила едва заметную улыбку. Он ненадолго зашел в спальню, где лежала донья Белен, окончательно впавшая в детство. Когда он снова показался в дверях, то учтиво подставил мне локоть, словно мой кавалер.

– Донья Белен передает привет, – сообщил он.

* * *

Капитан Виктор Алисиньо Пенья принял меня сразу, без проволочек. Возможно, виной была моя нервозность, но в его кабинете с металлическими жалюзи на окнах и флуоресцентным освещением создавалось ощущение замкнутого пространства, словно находишься в тюремной камере. Кондиционер издавал резкие механические звуки, как будто вот-вот сломается. Мне хотелось снова оказаться на улице и вместе с доном Бернардо ждать встречи на площади под миндальными деревьями.

– Рад вас видеть, донья Патрия. – Капитан Пенья пристально посмотрел на меня, словно желал исполнить глагол, который употребил, и видеть меня с ног до головы. – Чем я могу вам помочь? – спросил он, жестом приглашая меня сесть.

Я собиралась обратиться к нему с пылкой мольбой, но с моих губ не сорвалось ни слова. Не было бы преувеличением сказать, что в логове дьявола Патрия Мерседес утратила дар речи.

– Должен признаться, я был немного удивлен, узнав, что вы хотите встретиться со мной, – продолжал Пенья. Я понимала, что мое молчание начинает его раздражать. – Донья Патрия, я человек занятой. Что я могу для вас сделать?

И тут все, что было у меня на душе, вырвалось наружу вместе со слезами. О заметке в газете про помилование несовершеннолетних, о моем мальчике, которому совсем недавно, уже в тюрьме, исполнилось восемнадцать лет, о том, что я гадала, может ли Пенья хоть что-нибудь сделать, чтобы моего сына отпустили.

– Это дело не входит в сферу моих полномочий, – соврал он.

Тогда-то меня и осенило. Да, этот дьявол казался могущественным, но я наконец поняла, что мои силы превосходят его могущество. И тогда я воспользовалась ими. Наполнив свое сердце молитвой, я направила ее на заблудшую душу, которую видела перед собой.

– Этот приказ поступил сверху, – продолжал он, начиная заметно нервничать. Пальцами капитан рассеянно теребил пластмассовый брелок на связке ключей – картинку-переливашку с изображением фигуристой брюнетки. Под определенным углом она становилась обнаженной. Я пыталась не отвлекаться и продолжала молиться без остановки.

«О Господи, смягчи его дьявольское сердце. – И дальше – то, что было сложнее всего признать: – Ибо он тоже один из твоих детей».

Пенья отложил связку ключей с убогой картинкой, взял телефонную трубку и набрал номер. Его тон сменился с обычного агрессивно-лающего на услужливо-мягкий – видимо, он разговаривал с кем-то из главного управления в столице.

– Да-да, генерал, совершенно верно.

Я гадала, дойдет ли дело до моего вопроса. И дело дошло, причем Пенья стелил так гладко, что от меня это почти ускользнуло.

– У меня тут в кабинете… есть одно дельце, – он громко рассмеялся сказанному на другом конце провода. – Нет, не совсем то дельце.

И тут он рассказал о моей просьбе.

Я сидела, сцепив руки на коленях. Не уверена, что я молилась так же усердно, как внимательно слушала, пытаясь по каждой паузе и интонации Пеньи оценить шансы на успех своего прошения. Может быть, из-за того, что я так пристально за ним наблюдала, со мной начала происходить странная вещь. Дьявол, которого я привыкла в нем видеть, исчез, и на мгновение, словно на той самой картинке-переливашке, я увидела на его месте толстого мальчишку-переростка, который стыдился того, что пнул кота и оторвал крылья бабочкам.

Должно быть, я выглядела озадаченной, потому что, как только Пенья повесил трубку, ему пришлось привлечь мое внимание.

– Что-то не так?

– Нет-нет, – быстро сказала я, склонив голову. Мне не хотелось быть назойливой и напрямую спрашивать его, что он выяснил. – Капитан, можете ли вы дать мне хоть каплю надежды?

– Дело в работе, – энергично сказал он, вставая, чтобы со мной попрощаться. – Я дам вам знать, если мне удастся что-то выяснить.

– ¡Gracias, ay, muchas gracias![204] – твердила я, и это была не просто благодарность.

Капитан слишком долго держал мою руку, но на этот раз я не спешила ее отдернуть. Мне было ясно: я больше не была его жертвой. Я могла потерять все земное, но мой дух горел ярко. Теперь, когда на него пролился свет моего духа, этот бедный слепой мотылек не мог перед ним устоять.

Пришло время сказать ему, чем я ему отплачу:

– Я буду молиться за вас, капитан.

Он неловко засмеялся.

– Зачем?

– Это единственное, что у меня осталось, – сказала я, выдерживая его взгляд. Я хотела дать ему понять: мне известно, что он прибрал к рукам нашу землю.

* * *

Мы всё ждали, а недели шли. С церковных кафедр зачитали второе, а потом и третье пастырское послание. Режим ответил полномасштабной войной против церкви. В газетах началась кампания за отмену привилегий Ватикана. Заявлялось, что католическая церковь больше не должна иметь особого статуса в нашей стране. Священники только сеют смуту. Их обвинения против правительства ложны. В конце концов, наш диктатор управлял свободной страной. Возможно, чтобы доказать свою правоту, Трухильо даровал все больше и больше помилований и разрешений на посещение заключенных.

Почти каждый день я приносила к портрету свежие цветы и задерживалась у него для небольшого разговора. Я пыталась представить, что это тоже мой сын – трудный ребенок, которого нужно наставить на путь истинный.

– Ты же знаешь не хуже меня, что гонения на церковь не принесут тебе ни капли пользы, – убеждала я его. – А кроме того, подумай о своем будущем. Тебе уже шестьдесят девять, ты уже не весенний цыпленок, и очень скоро ты окажешься там, где вовсе не ты устанавливаешь правила.

Потом, перейдя к более личным вопросам, я напоминала ему о помиловании, о котором просила.

Но ничего не происходило. Или Пенья забыл о своем обещании, или – упаси Господь! – с Нельсоном случилось что-то ужасное. Снова потянулись тяжелые дни и бессонные ночи. Лишь мысль о том, что не за горами Пасха, заставляла Патрию Мерседес мириться с происходящим. Бутоны на огненных деревьях должны были вот-вот распуститься.

А на третий день Он воскрес…

Записки от девочек продолжали поступать. Из намеков, которые Мате удавалось вставить между строк, я по крупицам собирала то, что им пришлось пережить в тюрьме.

Они просили прислать им еду, которая не портится, – значит, они постоянно были голодны. Бульонные кубики и соль – тюремная еда была безвкусной. Аспирин – они простужались. Эфедрин – давала о себе знать астма. Цереген – значит, у кого-то была слабость. Мыло – значит, могли мыться сами. Дюжину небольших распятий? Это я никак не могла взять в толк. Одно или два – понятно, но зачем дюжину?! Я считала, что они чувствовали себя спокойнее, когда просили книги. Хосе Марти для Минервы (стихи, а не сборник очерков) и блокнот с ручкой для Мате. Швейные принадлежности для обеих, а еще недавние мерки детей. Ай, pobrecitas[205], они так скучали по своим малышам.

Когда мне случалось провести время у дона Бернардо с доньей Белен по соседству, я думала о том, как бы я хотела, чтобы мой рассудок растворился в прошлом, как у этой женщины. Тогда я вернулась бы туда, назад, к самому началу – правда, не вполне понимала, к началу чего именно.

* * *

В конце концов, когда я почти оставила надежду, к нам на своем большом роскошном белом «Мерседесе» приехал Пенья. Вместо униформы на нем была нарядная гуаябера с вышивкой. Бог ты мой, личный визит.

– Капитан Пенья! – поприветствовала я его. – Прошу вас, проходите в дом, там прохладно. – Я специально помедлила у входа, чтобы он заметил свежие цветы под портретом. – Могу я угостить вас ром-колой? – Я бесстыдно изливала на него поток слов.

– Не утруждайте себя, донья Патрия, не нужно, – он указал на кресла на веранде. – Здесь тоже приятная прохлада. – Он бросил взгляд на дорогу, где остановилась машина и в нее забрались ночные гости семьи Мирабаль.

В тот момент я поняла, что этот визит был важен для него не меньше, чем для меня. Я слышала, что у него были трудности с нашим домом – я никогда не назову это ранчо как-нибудь иначе. Все campesinos[206] разбежались, а среди соседей не нашлось никого, кто был бы готов помочь. (А чего он ожидал? В этих местах жили сплошные Гонсалесы!) Но если его увидят за разговором с доньей Патрией, то будут думать, что я не виню его за нашу потерю. Он просто по дешевке купил у правительства ранчо.

Кто его винил, так это наша мама. Она запиралась у себя в спальне с внуками и отказывалась выходить. Она никогда не стала бы вести беседы с чудовищем, которое вырвало ее девочек у нее из рук. Ей было все равно, что сейчас он пытается нам помочь. Она считала, что дьявол остается дьяволом даже с нимбом над головой. Но я понимала, что здесь был случай посложнее. Как и в большинстве из нас, в нем одновременно уживались и ангел, и дьявол.

– У меня для вас хорошие новости, – начал Пенья. Он сложил руки на коленях, ожидая, что я еще немного его поупрашиваю.

– Что такое, капитан? – я подалась вперед, изображая молящую просительницу.

– У меня есть пропуска на посещение заключенных, – сказал он.

Мое сердце замерло. Я ведь просила о помиловании. Но я сделала усилие и тепло поблагодарила его, когда он их отсчитывал.

– Три пропуска, – подытожил он.

Всего три?

– Но у нас шестеро заключенных, капитан, – я старалась, чтобы голос звучал ровно. – Разве пропусков не должно быть шесть?

– Должно быть шесть, не правда ли? – часто-часто закивал он. – Но Маноло в карцере, а Леандро все еще не решил работать на Хозяина. Так что, будем считать, оба они недоступны для посещения.

Работать на Хозяина?

– А мой Нельсон? – спросила я напрямую.

– Я поговорил с управлением, – медленно произносил Пенья, оттягивая новость, чтобы еще больше разжечь мой интерес. Но я сохраняла невозмутимость, читая про себя «Славу Господу» одну за другой, подряд. – Учитывая, что ваш мальчик такой юный, а Хозяин принял решение о помиловании большинства несовершеннолетних… – Он повращал свой стакан, так что стекло зазвенело от льда. – Мы полагаем, что сможем отпустить его со следующей очередью.

Мой первенец, мой ягненочек! У меня потекли слезы.

– Ну-ну, донья Патрия, что вы, не стоит.

Но по его тону было понятно, что он любит смотреть, как женщины плачут.

Вновь овладев собой, я спросила:

– А мои сестры, капитан?

– Всем женщинам тоже предложено помилование.

Я переместилась на край стула.

– Так значит, девочки тоже вернутся домой?

– Нет-нет-нет, – ответил он, помахав пальцем. – Кажется, им понравилось в тюрьме. Они отказались. – Он поднял брови, будто вопрошая: что я могу поделать с такой глупостью? Потом он вернулся к причине своего визита, ожидая большей благодарности с моей стороны. – Ну что, как будем отмечать возвращение вашего мальчика?

– Мы позовем вас на sancocho[207], – пообещала я, прежде чем он успел предложить что-то непристойное.

* * *

Как только он ушел, я бросилась в спальню мамы и сообщила ей благую весть.

Мама опустилась на колени и вскинула руки вверх.

– Господь все-таки не оставил нас!

– Нельсон вернется домой? – бросилась ко мне Норис. С тех пор как его арестовали, Норис ужасно хандрила, будто Нельсон был ее потерянным возлюбленным, а не «монстром», мучившим ее все детство.

Младшие дети начали скандировать хором:

– Нельсон домой! Нельсон домой!

Мама посмотрела на меня снизу вверх, не обращая внимания на шум.

– А девочки?

– У нас есть пропуска на посещение, – сказала я упавшим голосом.

Мама встала и жестом прекратила крики.

– И что же этот дьявол желает взамен?

– Обед с sancocho[208], когда Нельсон вернется домой.

– Этот человек будет есть sancocho в моем доме только через мой труп.

Я прикрыла губы рукой, напоминая маме, что нужно следить за словами.

– Я серьезно! Только через мой труп! – прошипела мама. – Это чистая правда!

К тому времени, как она повторила это в третий раз, мы обе знали, что она уже смирилась с тем, что будет кормить Иуду за своим столом. Но в этом sancocho, как любят говорить campesinos[209], будет не один волосок. Без всяких сомнений, Фела посыплет ее своими порошками, Тоно прочтет над кастрюлей «Отче наш» задом наперед, и даже я налью туда святой воды, которую разлила по бутылкам на крестинах Жаклин, чтобы подарить ее матери.

* * *

Тем же вечером, когда мы пошли прогуляться по саду, я призналась маме, что дала неподобающее обещание. Она потрясенно уставилась на меня.

– Так вот куда ты улизнула из дома пару недель назад?

– Нет, что ты. Ничего подобного. Я предложила Господу забрать меня вместо Нельсона.

Мама вздохнула.

– Ай, m'ija[210], что ты такое говоришь? Мне и без тебя выпало достаточно страданий.

И тут она призналась:

– Я сама предложила Ему забрать себя вместо любой из вас. И поскольку я мать, он должен послушать меня в первую очередь.

Мы рассмеялись.

– По правде говоря, – продолжала мама, – я отдала Ему в залог все, что у меня было. Мне понадобится еще одна жизнь, чтобы выполнить все promesas, которые я дала, чтобы все вернулись домой. Что до обещания Пенье, – добавила она, – у меня есть план. – В ее голосе звучала жажда отмщения. – Мы пригласим всех соседей.

Мне не пришлось напоминать ей, что вокруг нас теперь вовсе не родня. Большинство наших новых соседей не заходили в гости, боясь общаться с семейством Мирабаль из черного списка. Но это и был мамин план.

– Пенья придет на приготовленный для него sancocho[211].

Я начала смеяться еще до того, как она закончила. Я уже поняла, к чему ведет ее жажда мести.

– Все соседи выглянут из окон и проклянут себя, увидев, что пренебрегли обедом с главой северного отдела СВР!

– Ай, мама, – хохотала я. – Да ты просто урожденная jefa[212] мести!

– Господи, прости меня, грешную, – сказала она, мило улыбаясь. Но в ее голосе не было ни грамма раскаяния.

– Так значит, нас двое! – Я взяла ее под руку. – Доброй ночи! – пропела я ярким кончикам сигарет, которые горели из темноты, как светлячки.

* * *

Пенья позвонил в понедельник. Аудиенция у Хозяина была назначена в Национальном дворце на следующий день. Мы должны были привести с собой гаранта. Того, кто готов дать молодому правонарушителю работу и нести за него ответственность. Того, кто не имел проблем с правительством.

– Благодарю вас, спасибо, спасибо! – твердила я.

– Так когда мне ждать приглашения на sancocho?[213] – подытожил Пенья.

– Ладно тебе, мама, – сказала я, повесив трубку и выложив ей хорошие новости. – Этот человек не так уж плох.

– Тьфу! – фыркнула мама. – Этот человек умен, вот в чем ему не откажешь. Помочь с освобождением Нельсона – тут и двадцати sancochos не хватит расплатиться. Скоро весь клан Гонсалес будет умолять его покрестить своих детей!

Я знала, что она права, но предпочла бы, чтобы она этого не говорила. Не знаю, наверное, мне хотелось снова поверить в своих братьев-доминиканцев. Как только Козел станет плохим воспоминанием из прошлого, тут-то и начнется настоящая революция, в которой придется участвовать всем, прощая друг друга за то, чему мы все позволили случиться.

* * *

До столицы пришлось добираться на двух машинах. Мы с Хаймито поехали в пикапе. Он согласился стать гарантом племянника, отдав ему в пользование часть своего земельного участка. Я всегда говорила, что у нашего кузена доброе сердце.

За нами в машине дона Бернардо ехали мама, дядя Чиче и его сын Бланко, молодой полковник армии. Мы хотели продемонстрировать силу – наших самых уважаемых родственников. Деде осталась дома с детьми. Это была моя первая поездка за пределы провинции Сальседо за три месяца. Настроение у меня было почти праздничное!

В последнюю минуту Норис пробралась в пикап и никак не желала вылезать.

– Я хочу поехать за братом, – упрашивала она срывающимся голосом. Я не смогла заставить себя выгнать ее из машины.

Так получилось, что от всеобщего волнения мы потеряли друг друга из виду на дороге. Позже мы узнали, что у поворота на Констансу у старого «Плимута» дона Бернардо спустила шина, а когда Бланко пошел ее менять, в багажнике не оказалось ни домкрата, ни запаски. Зато, рассказала мама, там была целая библиотека. Дон Бернардо признался, что спрятал в машине книги, поскольку донья Белен в порыве рассеянного исступления вздумала их уничтожить, уверенная, что среди страниц спрятаны любовные письма мужа.

Нам пришлось вернуться, чтобы разыскать вторую машину, поэтому до Национального дворца мы добрались всего за несколько минут до назначенного времени. Мы помчались по ступеням парадной лестницы – их было не меньше сотни. В узких туфлях на каблуке, доставшихся мне от Деде, я забралась на свою личную Голгофу, предложенную Господу в обмен на свободу моего Нельсона. На входе мы прошли досмотр, потом было еще два обыска во дворце. Это была личная Голгофа моей бедной Норис. Всем известно, как девочки в этом возрасте воспринимают любое внимание к своему телу, а тут нас ощупывали с ног до головы самым бесцеремонным образом. Наконец нашу компанию повел по коридору нервный маленький сотрудник, который все время поглядывал на часы и подгонял нас жестами.

Во всей этой суете я не могла ни на минуту остановиться, чтобы хоть немного подумать. Но теперь я начала беспокоиться, что наш приз уйдет у нас из-под носа в последнюю минуту. Хозяин определенно собирался наказать нас, семейство Мирабаль. Как когда-то с ученой степенью Минервы, он ждал, пока я не обниму своего Нельсона, чтобы тут же заявить: «Кажется, ваша семья слишком хороша, чтобы принимать помилования. Мне очень жаль. Придется оставить мальчика здесь».

Я не могла допустить, чтобы меня одолели страхи. Я мысленно уцепилась за стук каблучков новых туфель моей девочки, цокающих рядом со мной. Мой розовый бутончик, свет моих очей, моя драгоценность. Внезапно мое сердце чуть не остановилось. Ай, Dios mío![214] О чем я только думала, взяв ее с собой! Всем же было известно, что с каждым годом старому Козлу подавай девушек все моложе и моложе! Я же предложила себя жертвенным агнцем за Нельсона. Уж точно не мою девочку.

Я сжала руку моей Норис.

– Не отходи от меня ни на шаг, слышишь? Не пей ничего, что бы тебе ни налили, и не соглашайся идти ни на какие вечеринки.

– Мама, что ты такое говоришь? – ее нижняя губа задрожала.

– Ничего, золотце мое. Ничего. Просто будь рядом.

Это было все равно что просить жемчужину не показываться из материнской раковины. Всю дорогу по этим бесконечным коридорам Норис крепко держала меня за руку.

Мне нужно было ее прикосновение не меньше, чем ей мое. По этому длинному коридору ко мне неслось мое прошлое, мощный поток воспоминаний, увлекающий меня за собой, пока я изо всех сил старалась не отставать от нервного человечка. И вот мы уже спешим на роковой прием в честь Дня открытия Америки: Минерва и Деде, Педро и папа, Хаймито и я, и ничего плохого еще не случилось. И вот я уже поднималась к храму Пресвятой Девы в Игуэе и скоро впервые услышу ее голос. И вот я уже невеста, торжественно идущая по центральному проходу храма Святого Иоанна Богослова двадцать лет назад, собираясь выйти замуж за мужчину, с которым мы родим наших дорогих детей. Дороже моей жизни.

* * *

Нас завели в торжественный зал для приемов с бархатными креслами, на которые никто не посмел бы сесть, даже если его пригласят, а нас и не пригласили. В зал вели три двери, и каждую охранял блестящий гвардеец из элитного белого корпуса Хозяина. Рядом с нами с торжественным видом стояло несколько других семей, сбившихся в группы: женщины в черном, мужчины в костюмах или парадных гуаяберах. Мое желтое платье выделялось на этом фоне, как крик, который я пыталась заглушить, накинув на плечи черную мантилью. И все же я была рада, что надела его. Я хотела обнять моего мальчика, одетая в солнечный свет, которого он не видел долгие месяцы.

В одну из дверей впустили целую толпу журналистов. Высокий американец, увешанный фотокамерами, подошел к нам и спросил на испанском с сильным акцентом, что мы сегодня чувствуем. Мы посмотрели на маленького человечка, тот кивнул в знак согласия. Публика так же тепло приветствовала прессу, как и нас. Мы принимали участие в театральном представлении.

Тут под треск фотовспышек в зал вошел Хозяин. Не знаю, что я рассчитывала увидеть, – полагаю, спустя три месяца постоянного общения с его портретом я была уверена, что почувствую нечто вроде родственной связи с этим коренастым разодетым мужчиной. Но все было наоборот. Чем больше я пыталась сосредоточиться на его доброй стороне, тем больше видела перед собой тщеславное, жадное, грешное существо. Может быть, в этом человеке обрел плоть сатана! По моим голым рукам побежали мурашки.

Хозяин опустился в вычурное кресло на возвышении и напрямую обратился к семьям заключенных, которых должны были освободить. Нам следовало бы лучше следить за нашей молодежью. В следующий раз нам не стоит ожидать такой милости. Все собравшиеся хором поблагодарили его. Затем мы должны были по очереди назвать свои имена и вновь поблагодарить его небольшой личной речью. Я никак не могла сообразить, что добавить к своей благодарности, но надеялась, что Хаймито что-нибудь придумает.

Когда подошла наша очередь, Хозяин кивнул, чтобы начинала я. У меня мелькнула трусливая мысль не называть ему свое полное имя.

– Патрия Мерседес Мирабаль де Гонсалес, к вашим услугам.

В его скучающих глазах с нависшими веками блеснула искра интереса.

– Так вы одна из сестер Мирабаль, верно?

– Да, Хозяин. Я старшая. – Чтобы подчеркнуть то, зачем я пришла, я добавила: – Мать Нельсона Гонсалеса. И мы очень вам благодарны.

– А что это за чудесный цветок рядом с вами? – Хозяин послал обворожительную улыбку Норис. Журналисты заметили, что нам уделено особое внимание, и подошли ближе со своими камерами.

После того как все присутствующие выразили особую благодарность Хозяину, он повернулся и заговорил с помощником. В зале резко воцарилась тишина, как трещина на фарфоровой чашке. Потом публика снова начала переговариваться. Хозяин встал, подошел к Норис и спросил, какое мороженое она любит. Я крепко держала дочь за руку, внимательно осматривая каждый вход. Это было похоже на рулетку, где мне нужно было угадать, в какую из дверей войдет Нельсон, чтобы обрести свободу. Американский журналист засыпал Хозяина вопросами о его действиях в отношении политических заключенных и недавних обвинениях ОАГ в нарушении прав человека. Хозяин только отмахнулся. Ему удалось вытянуть из Норис, что она любит шоколад и клубнику, если только она не слишком спелая.

В этот момент одна из дверей распахнулась. В зал вошла процессия гвардейцев в белых мундирах. За ними следовала горстка парней совершенно жуткого вида. Их бритые головы казались голыми черепами, глаза были испуганно вытаращены, лица опухли от побоев. Увидев Нельсона, я вскрикнула и упала на колени.

Помню, как взмолилась: «Господи, спасибо тебе, что ты вернул мне сына».

Мне не нужно было напоминать ему, что я предложила взамен. Но все же я не ожидала, что Он явится мне тут же, на месте, чтобы мне это напомнить. Позже Хаймито скажет, что это Трухильо вызвал меня по имени, чтобы я забрала своего заключенного. Но я узнаю Глас Божий из тысячи. Уж поверьте, я услышала именно Его, и Он назвал мое имя.

На следующий день мы проснулись знаменитыми. На первой полосе газеты El Caribe были помещены две крупные фотографии: на одной Норис подавала руку улыбающемуся Хозяину («Юная нарушительница смягчает сердце Хозяина»), на другой стояла на коленях я, сложив руки в молитве («Благодарная мать молится за своего Благодетеля»).

Глава 11

Мария Тереса

Март–август 1960 года

Шестнадцатое марта, среда (55 дней)

Я только что получила блокнот. Теперь Сантикло приходится быть очень осторожным и проносить всего по паре вещей каждые несколько дней.

Он говорит, что после второго пастырского послания меры безопасности усилили.

Здесь нам, мол, даже безопаснее, чем на свободе, там бомбы взрываются и все такое.

Он пытается нас подбодрить.

Но неужели он действительно считает, что нам здесь безопаснее? Может, и да, все-таки он служит в гвардии и все такое. Но нас, политических, можно уничтожить просто так, без лишних разбирательств. Краткий визит в Сороковую – вот и все что требуется. Достаточно взглянуть на Флорентино и Папилина – но тут мне лучше остановиться. А то мне опять плохо будет.

Семнадцатое марта, четверг (56 дней)

Самое ужасное – это страх. Каждый раз, когда я слышу шаги по коридору или звук ключа в замке, мне хочется свернуться калачиком в углу, будто я раненое животное, и поскуливать, мечтая о безопасном месте. Но я знаю, что если сделаю это, то поддамся самой слабой части себя и во мне останется еще меньше человеческого. А это именно то, чего они хотят. Да, они хотят именно этого.

Восемнадцатое марта, пятница (57 дней)

Так приятно предавать свои мысли бумаге. Как будто на будущее, чтобы когда-нибудь держать отчет.

До этого я просто процарапывала палочки на стене контрабандным гвоздем. По одной палочке на каждый день, линия за неделю. Это был единственный доступный мне способ вести записи, помимо тех, что я вела у себя в голове, где все запоминала и хранила.

К примеру, день, когда мы здесь оказались.

Нас вели по коридору мимо мужских камер. Мы выглядели ужасно: грязные, непричесанные, опухшие от сна на жестком полу. Мужчины начали выкрикивать свои клички, чтобы сообщить нам, кто еще жив. (Мы отводили глаза, потому что все они были голыми.) Я внимательно прислушивалась, но так и не услышала: «Паломино vive![215]» Я стараюсь не думать об этом: мы не расслышали много имен, потому что охранники начали бить по решетке дубинками, заглушая крики мужчин. Тут Минерва запела национальный гимн, и его подхватили все: и мужчины, и женщины. За это ее отправили в карцер на неделю.

Остальные женщины-политзаключенные попали в камеру по размеру не больше маминых гостиной и столовой вместе взятых. Мы были потрясены, когда увидели, что нас ждут еще шестнадцать сокамерниц. Это были неполитические. Проститутки, воровки, убийцы – и это только те, кто рассказывал о себе.

Девятнадцатое марта, суббота (58 дней)

Три железные стены, укрепленные болтами, железные прутья вместо четвертой стены, железный потолок, цементный пол. Двадцать четыре железные койки, по двенадцать с каждой стороны, ведро, крошечная раковина под маленьким окном у самого потолка.

Добро пожаловать домой.

Мы находимся на третьем этаже (так нам кажется), в конце длинного коридора. Камера № 61 выходит на юг, на дорогу. Луч и еще несколько парней находятся в камере № 60 (рядом с постом надзирателей), а камера № 62 с другой стороны от нас предназначена для неполитических. Парни оттуда обожают грязные разговорчики через стену. Некоторые девушки ничего не имеют против, так что большинство из них заняли койки вдоль той стороны.

Двадцать четыре женщины едят, спят, пишут, учатся, пользуются ведром – и все это в комнате площадью двадцать пять на двадцать моих шагов. Я исходила ее вдоль и поперек много раз, можешь мне поверить. Штанга посередине комнаты очень кстати: мы вешаем на нее вещи и сушим полотенца, и она как бы делит комнату на две части. Хотя в таком ужасном месте теряешь стыд очень скоро.

У нас, политических, койки на восточной стороне, поэтому мы попросили остальных, чтобы юго-восточный угол был нашим. Минерва сказала, что, за исключением закрытых собраний, любая может присоединиться к нашим занятиям и обсуждениям, и многие так и сделали. Постоянными гостями у нас стали Магдалена, Кики, Америка и Миледи. Еще иногда приходит Динора, но обычно для того, чтобы нас покритиковать.

Ах да, забыла сказать. Наш четвероногий друг Мигелито[216]. Прибегает всегда, когда появляются крошки.

Двадцатое марта, воскресенье (59 дней)

Сегодня я отстояла очередь, чтобы забраться на ведро и смотреть в наше окошко. Все, что я видела, расплывалось, потому что в глазах все время стояли слезы. Мне так хотелось оказаться там, на улице.

Машины проносились мимо нашего окна: на восток – в столицу, на север – в сторону дома. Еще там был осел, навьюченный мешками с бананами, и мальчишка с хлыстом, который пытался заставить его сдвинуться с места. Еще сновала туда-сюда куча полицейских фургонов. Я пыталась вобрать в себя каждую деталь, так что потеряла счет времени. Тут кто-то дернул меня за тюремную робу. Это была Динора, которая все время ворчит, что мы, «богатенькие дамочки», думаем, что мы лучше остальных – отбросов общества, как она говорит.

– Хватит тут стоять, – отрезала она. – Ты не одна в очереди.

А потом произошло самое трогательное. Магдалена, видимо, заметила, что я плачу, и сказала:

– Я отдаю ей свою очередь.

– И я свою, – добавила Миледи.

Кики тоже предложила свои десять минут, и у меня появилось еще полчаса, чтобы постоять на ведре, если захочу.

Конечно, я тут же слезла с ведра, потому что вовсе не хотела никого лишать законных десяти минут наслаждения миром. Но меня очень воодушевила щедрость этих девушек, которых я когда-то считала ниже себя.

Двадцать первое марта, понедельник (60 дней)

Я все время упоминаю девочек из камеры.

Должна признать, что чем больше времени провожу с ними, тем меньше меня волнует, за что они сюда попали или какое у них происхождение. Важно то, что у человека внутри. Какими качествами он обладает.

Моя любимица – Магдалена. Я называю ее нашей маленькой птичьей кормушкой. Все приходят и клюют-клюют-клюют, берут у нее все что хотят, а она с радостью все это раздает. Свою порцию сахара, свою очередь у раковины, свои невидимки.

Не знаю, за что ее посадили, здесь действует что-то вроде негласного кодекса вежливости: никто никому не задает вопросов – хотя многие девочки сами разбалтывают свои истории. Магдалена о себе особо не распространяется, но у нее тоже есть маленькая дочка, и поэтому мы всегда говорим о наших девочках. У нас здесь нет с собой ни одной фотографии, но мы подробно описали друг другу наших малышек. Ее Амантина, похоже, просто куколка. Ей семь лет, у нее карие глаза (как у моей Жаки) и светло-каштановые кудряшки, которые раньше были совсем русыми! Странно… ведь сама Магдалена довольно смуглая, и волосы у нее совсем непослушные. За этим явно кроется какая-то тайная история, но я постеснялась прямо спросить, кто отец Амантины.

Двадцать второе марта, вторник (61 день)

Вчера ночью у меня был срыв. Мне так стыдно!

Это произошло прямо перед отходом ко сну. Я лежала на своей койке, как вдруг услышала громкий крик: «¡Viva Trujillo![217]» Может, из-за этого крика, а может, до меня наконец дошло все происходящее, но мне начало казаться, что стены сдвигаются, и было такое паническое чувство, что я никогда, никогда отсюда не выберусь.

Я стонала, тряслась всем телом и звала маму, чтобы она забрала меня домой.

Слава Богу, Минерва вовремя заметила, что со мной происходит. Она легла рядом, и обняла меня, и говорила что-то нежное, и напоминала мне обо всем том, ради чего мне стоило жить и быть терпеливой. И я постепенно успокоилась, слава Богу.

Здесь такое постоянно происходит. Каждый день и каждую ночь случается по крайней мере один срыв – кто-то обязательно теряет самообладание и начинает кричать, рыдать или стонать. Минерва говорит, что лучше не сдерживать себя, но сама она никогда не следует этому совету. Другой выход – заморозить свои чувства, никогда не показывать, что у тебя на душе, никогда не выдавать, что думаешь. (Так делает, например, Динора. Девчонки даже дали ей кличку «Тюремщица».) И вот однажды ты выйдешь на свободу и обнаружишь, что заперла свои чувства на ключ и утопила его так глубоко в сердце, что его уже не выудить оттуда.

Двадцать третье марта, среда (62 дня)

Я здесь учу совершенно новый язык, так же как в нашем подпольном движении. Мы дали кодовые имена всем надзирателям. Обычно это какая-то особенность тела или черта характера, которая позволяет мгновенно понять, чего от них ожидать. Кровавый Хуан, Бритва, Волосатик. Я никак не могла понять только кличку Мелкий. «Это человек, громадный, как неподъемный шкаф. Почему вы назвали его Мелкий?» – спросила я Магдалену. Она объяснила, что, по словам тех, кто знает наверняка, у него проворные пальцы, но слишком мелкий – хвастаться нечем.

Каждый день мы получаем «список покупок» на специальном шифре, который отстукивается по стене. Бананы сегодня стоят пять сентаво за штуку (крошечные коричневые); кусок льда – пятнадцать сентаво; одна сигарета – три сентаво; бутылка молока, наполовину разбавленного водой, – пятнадцать сентаво. Здесь продается все – все, кроме свободы.

Кодовое название этих «привилегий» – черепаха, так что если хочешь купить что-то из списка, то говоришь дежурному охраннику, что хотела бы вылить немного воды на черепаху.

Сегодня я вылила целое ведро и на деньги, которые через Сантикло передала нам мама, купила по порции маниоки каждой девушке в нашей камере. Десять сентаво за несвежую порцию – я даже не смогла доесть свою.

Двадцать четвертое марта, четверг (63 дня)

Время от времени нас водят вниз, в комнату для допросов. Меня водили всего дважды. Оба раза я была так перепугана, что охранникам пришлось вести меня под руки. Там у меня, естественно, случился приступ астмы, и я едва могла вздохнуть, чтобы произнести хоть слово.

Оба раза мне задавали грубые вопросы о подполье, о моих знакомствах и о том, откуда нам доставляли боеприпасы. Я говорила, что уже сказала все, что знаю, а они угрожали тем, что могут сделать со мной, с Леандро, с моей семьей. Во второй раз даже особо не угрожали, только заметили вскользь, мол, как жаль, что такой милой леди придется состариться в тюрьме. И лишить себя… (Дальше шла куча непристойностей, не буду их здесь приводить.)

Кого они часто туда водят – так это Сину и Минерву. Нетрудно понять почему. Они всегда противостоят этим парням.

Как-то раз Минерва вернулась с допроса, смеясь. Оказалось, что допросить ее специально приехал лично сын Трухильо, Рамфис, так как Трухильо заявил, что Минерва Мирабаль – мозг всего движения.

«Я очень польщена, – язвила она. – Но мой мозг недостаточно велик, чтобы руководить такой серьезной операцией».

Это заставило их побеспокоиться.

Вчера случилось нечто ужасное с Синой. Ее отвели в камеру, где были заключенные-мужчины, все голые. Охранники сорвали с нее одежду у них на глазах. Потом они издевались над Маноло, посадив его на ведро и подначивая его: «Ну же, лидер, выдай свое революционное послание!»

«И что он сделал?» – спросила Минерва, ее голос был полон гордости и возмущения.

Он встал, выпрямился, насколько мог, и провозгласил: «Товарищи, мы потерпели неудачу, но мы не побеждены. Смерть или свобода!»

Это был единственный раз, когда я видела, чтобы Минерва плакала в тюрьме. Когда Сина рассказала эту историю.

Двадцать пятое марта, пятница (64 дня)

В пять утра Кровавый Хуан начал стучать по решетке железным прутом: «¡Viva Trujillo![218]» Так грубо нас будят. Никакого шанса ошибиться, где находишься, – ни на минуту. Я закрыла лицо руками и заплакала. И так начинается каждый день.

Не дай Бог Минерва увидит – сразу выдаст одну из своих нотаций о боевом духе.

Была моя очередь опорожнять ведро, но Магдалена предложила сделать это за меня. Все были ко мне так добры и во всем меня выручали, потому что у меня сильно болел живот.

Перед chao[219] Минерва предложила нам спеть национальный гимн. Перестукиваясь с соседней камерой, мы узнали, что наши «серенады» действительно помогают поднять боевой дух мужчин. Охранники уже даже не пытаются это пресекать. «Что мы делаем плохого? – вопрошает Минерва. – На самом деле, мы проявляем патриотизм: желаем доброго утра своей стране».

Сегодня мы спели «Adiós con el corazón»[220], так как Мириам и Дульсе выходят на свободу. Большинство девочек плакало.

В итоге меня вырвало моим же chao. В последнее время мой желудок может вывести из равновесия все что угодно. Впрочем, ему вряд ли требуется дополнительный повод, чтобы отторгнуть водянистую жижу, которой нас кормят. (Фу, там иногда попадаются такие мерзкие желейные сгустки, что бы это могло быть?)

Двадцать шестое марта, суббота (65 дней)

У нас только что была наша «мини-школа», которую Минерва упорно проводит каждый Божий день, кроме воскресенья. Говорят, Фидель занимался тем же самым, когда сидел в тюрьме на острове Пинос, так что нам тоже приходится учиться. Минерва начала с того, что почитала нам Хосе Марти, а потом мы все вместе обсудили, что, по нашему мнению, означают его слова. Я была мыслями далеко, все думала о своей Жаки: научилась ли она ходить, прошла ли сыпь у нее между пальчиками, – и тут Минерва спросила, что я думаю. Я сказала: пожалуй, соглашусь со всеми. Она просто покачала головой.

Потом мы, политические, собрались в нашем углу и повторили три главных правила:

Никогда им не верь.

Никогда их не бойся.

Никогда ни о чем их не спрашивай.

– Даже Сантикло? – спросила я. Он так добр ко мне. Да и ко всем нам вообще-то.

– Особенно Сантикло, – сказала Сина. Не знаю, кто из них жестче, Минерва или она.

Обе они предостерегали меня от излишней привязанности к врагу.

Двадцать седьмое марта, воскресенье (66 дней)

Вчера вечером Сантикло принес нам остатки маминой посылки. Там было немного вигорекса. Может, теперь мой живот успокоится. Нюхательные соли тоже должны помочь. Мама с Патрией превзошли себя. У нас есть все, что нужно, и даже кое-какие предметы роскоши. Конечно, если Минерва все это не раздаст.

Она говорит, что мы не желаем создавать в нашей камере классовую систему – имущих и неимущих. (Не желаем? А как же тот случай, когда Тини дала Диноре немного dulce de leche[221] в оплату ее услуг, а та ни с кем не поделилась ни каплей, даже с Мигелито?)

Минерва произнесла свою обычную речь, мол, Динора – жертва нашей порочной системы, которую мы помогаем разрушить, угощая ее молочной помадкой.

Так что каждая съела по шоколадке и по кусочку помадки во имя революции. Ладно хоть этот блокнот полностью принадлежит мне.

По крайней мере я так думала, пока Минерва не подошла и не спросила, не могу ли я выделить пару страниц, чтобы набросать заявление Америки для ее завтрашнего слушания.

– И не одолжишь ли ручку? – добавила Минерва.

Неужели у меня нет никаких прав? Вместо того чтобы бороться за свои права, я просто разрыдалась.

[Вырванные страницы.]

Двадцать восьмое марта, понедельник (67 дней)

Сегодня я не притронулась к своему chao[222]. Как только до меня донесся запах этой дымящейся жижи, я решила даже не рисковать. Сейчас лежу на своей койке и слушаю, что в мини-школе обсуждают, как революционерка должна реагировать на пошлое замечание товарища. Минерва отпустила меня с занятий. Я чувствую, как мои кишки так и просятся наружу.

Я так похудела, что мне пришлось ушить все мои трусики и набить чашечки бюстгальтеров носовыми платками. Мы как-то дурачились и обсуждали, у кого больше. Кики сделала пошлое замечание, что, мол, мужчины, наверное, так же соревнуются сами-знаете-чем. В первый месяц меня шокировали такие грязные разговорчики. Теперь хохочу вместе со всеми.

Двадцать девятое марта, вторник, поздно ночью (68 дней)

Не могу уснуть, все прокручиваю в голове слова Виолеты в конце нашей общей молитвы: не дай мне Бог испытать то, к чему можно привыкнуть.

Как же меня напугала эта фраза!

Тридцатое марта, среда (69 дней)

Я пытаюсь придерживаться расписания, чтобы отогнать панику, которая иногда мной овладевает. Сина подняла эту тему на одном из занятий мини-школы. Она прочитала книгу, написанную одним политзаключенным из России, который отбывал пожизненный срок. Так вот, по его словам, он не сошел с ума в тюрьме только благодаря тому, что придерживался определенного графика упражнений. Нужно тренировать разум и дух. Это как кормить ребенка по расписанию.

Думаю, это неплохая идея. Вот какой график я себе составила.

Заниматься в мини-школе каждое утро, кроме воскресенья.

Делать записи в блокноте, когда меняются дежурные надзиратели, поскольку в это время где-то двадцать минут они не обращают на нас внимания. Еще можно после отбоя, если луна достаточно яркая.

Смотреть «фильмы» у себя в голове, представляя, что происходит дома прямо сейчас.

Почаще делать что-то руками. Надзиратели постоянно приносят нам заштопать что-нибудь из вещей, например.

Помогать с уборкой камеры – у нас есть поочередный список обязанностей, который составила Сина.

Еще я пытаюсь каждый день совершать хотя бы одно доброе дело для кого-то из сокамерниц, к примеру, массирую Делии ее больную спину или учу глухую Бальбину и других девочек писать свое имя.

И наконец, то, из-за чего надо мной больше всего подшучивают, – я пытаюсь «гулять» по полчаса каждый день. Двадцать пять шагов вдоль и обратно, двадцать шагов поперек и обратно.

– Куда идешь? – спросила меня вчера Америка.

– Домой, – ответила я, не замедляя ход.

Тридцать первое марта, четверг (70 дней)

Проходит день за днем, моя смелость начинает таять, и я погружаюсь в мрачные мысли. Я даю себе волю. Сегодня я даже не заплела косы – просто собрала волосы и носком завязала в узел. Настроение у меня ужасное.

Наши посещения снова отменили. Без объяснений. Даже Сантикло не знает причин. Нас провели по коридору, а потом вернули обратно в камеру – какой подлый трюк!

И – теперь уже точно – Леандро в этой тюрьме нет. Господи, где же он может быть?

Первое апреля, пятница (71 день)

Мы с Минервой только что разговаривали о моральном духе. Она говорит, что заметила, какая я расстроенная в последнее время.

Да, я расстроена. Нас могли выпустить с Мириам и Дульсе целую неделю назад. Но нет, сестры Мирабаль должны подавать хороший пример. Принять помилование означало, что мы согласны с тем, что нас есть за что помиловать. Более того, мы не могли принять свободу, если всем остальным не предложат ту же возможность.

Я спорила с ней по всем пунктам. Это напомнило мне другой случай, когда Минерва хотела объявить голодовку. Я тогда сказала: Минерва, мы и так постоянно полуголодные, чего еще тебе надо?

Она взяла меня за руки и сказала: «Мате, тогда делай то, что ты считаешь правильным».

Конечно, все закончилось тем, что я тоже объявила голодовку. (Слава Богу, Сантикло тайком подсовывал мне шоколадные конфеты и кружки маниоки, иначе я точно умерла бы с голоду.)

В этот раз было то же самое: я хотела принять помилование. Но что мне было делать? Оставить Минерву, чтобы она стала мученицей в одиночестве?

Я начинаю плакать.

– Не могу это больше выносить, – говорю я Минерве. – Каждый Божий день моя малышка растет без меня.

– Перестань так думать, – отвечает Минерва. Она снова предлагает мне вместе сделать упражнение, где надо сосредоточиться на приятных мыслях, чтобы не впасть в отчаяние…

Заканчиваю, надо спрятать блокнот. Сюда идут с проверкой.

Второе апреля, суббота (72 дня)

Вчера здесь был жуткий переполох. Это привело к тому, что в коридоре возле нашей камеры появились дополнительные надзиратели, поэтому я не осмеливалась писать до вечера.

Минерва снова в одиночке, в этот раз на три недели.

Когда к нам в камеру пришли за распятиями, мы были к этому готовы, из-за того что происходило в стране.

Администрация тюрьмы назвала это заговором распятий. Минерва и Луч предложили, чтобы распятия носили все без исключения как символ солидарности. Патрия прислала нам дюжину маленьких деревянных распятий, которые дядя Пепе смастерил для тех, у кого их еще не было. Вскоре даже самые отчаянные падшие женщины стали носить крест на груди. Голые мужчины тоже, все поголовно.

Всякий раз, когда кого-то уводили «посетить» Сороковую или кто-то впадал в отчаяние и начинал кричать и плакать, мы хором запевали: «О Господь, когда начнется ураган, будь мне крепкой ладонью».

Так продолжалось целую неделю. Потом главный надзиратель по кличке Бритва обошел все камеры и объявил новые правила: больше никакого пения псалмов и никаких распятий. Теперь, после второго пастырского послания, о котором нам рассказал Сантикло, Трухильо был уверен, что священники хотят с ним расквитаться. Наши распятия и молитвы в их глазах свидетельствовали о заговоре.

Несчастный Сантикло и не такие уж несчастные Мелкий и Кровавый Хуан вошли к нам в камеру с четырьмя другими надзирателями, чтобы забрать наши распятия. Когда я отдала Сантикло маленький золотой крестик с моего первого причастия, который носила всю жизнь, он быстро подмигнул мне и сунул его в карман. Он хотел сохранить его для меня. Золотые распятия на хранении у Бритвы обязательно «терялись».

Все подчинились, кроме Минервы и Сины. Им удалось снять крестик с Сины, так как она стояла, выпрямившись по струнке и подняв подбородок. Но когда схватили Минерву, та начала брыкаться и размахивать руками. Кепка Сантикло пролетела через всю комнату, а Мелкий получил оплеуху по лицу. Когда в потасовку вмешался Кровавый Хуан, то остался с окровавленным носом.

Откуда у моей сестры такая безудержная смелость?

Когда ее вели по коридору, из одной камеры, мимо которой они проходили, раздался голос: «Бабочка не принадлежит только самой себе. Она принадлежит всей Кискее[223]!» Тут все забарабанили по решеткам, скандируя: «¡Viva la Mariposa!»[224] Слезы навернулись мне на глаза. Внутри меня словно расправило крылья что-то большое и могущественное.

Смелость, сказала я себе. И на этот раз я ее действительно ощутила.

[Вырванные страницы.]

Седьмое апреля, четверг (77 дней)

Сегодня я наконец увидела маму, Патрию и Педро – на расстоянии. Хаймито с Деде не приехали, потому что посещение разрешено только одному человеку. Но Сантикло позволил Патрии пересесть за мой стол после того, как заключенного № 49 забрали в камеру. Под этим номером у них числится Педро. А мой, оказывается, № 307.

Мама так расстроилась, что Минерва снова оказалась в одиночке, что я решила не упоминать о своем состоянии и не волновать ее еще больше.

К тому же я не хотела жалобами занимать время, которое можно было потратить на новости о моей девочке. У нее вылезли два новых зуба, и она научилась говорить: «Свободу маме! Свободу папе!» – твердит это каждый раз, когда проходит мимо портрета Трухильо в прихожей.

А потом Патрия сообщила мне лучшую новость на сегодняшний день: Нельсон свободен! Ему предложили помилование, и он его принял. Как же я снова пожалела, что мы отказались от нашего предложения…

Про Леандро. Он и некоторые другие заключенные все еще находятся в Сороковой. Но какое все-таки облегчение знать, что он жив! Капитан Пенья из Сальседо сообщил Патрии, что Леандро заставляют работать на Трухильо. Они точно выбрали не того парня. У моего нежного Голубка железная воля жеребца.

Мама передала, что на следующей неделе привезет Жаклин. Не в здание, конечно. Это запрещено. Но Хаймито припаркуется на дороге, а я ненадолго выгляну в окно…

Откуда мама знает, что наше окно выходит на дорогу? Я спросила у нее.

Мама улыбнулась. Это потому, что в вашем окне вывешен черный флаг!

Это же просто гениально! А я все недоумевала, зачем она отправила мне такое хорошее полотенце.

Восьмое апреля, пятница (78 дней)

Мы с Магдаленой долго говорили об истинной связи между людьми. Что это – религия, цвет кожи, деньги в кармане?

Мы немного поспорили и тут заметили, что вокруг нас начали собираться девушки, одна за другой, в том числе две новенькие, которых прислали на замену Мириам и Дульсе, и каждая делилась своими мыслями. Это были не только Сина, Асела, Виолета и Делия – образованные женщины. Даже Бальбина поняла, что происходит что-то важное, подошла к нам и села прямо передо мной, чтобы следить за моими губами. Я говорила очень медленно, чтобы она поняла, что мы говорим о любви. О любви между нами, женщинами.

Есть в этом что-то глубокое. Иногда я по-настоящему ощущаю это, особенно поздно ночью, – какой-то ток, пробегающий между нами, будто невидимая игла, сшивающая нас всех в славную, свободную нацию, которой мы скоро станем.

Девятое апреля, суббота (79 дней)

Мне очень грустно. Дождь не помогает. Дни тянутся бесконечно.

Сегодня утром я проснулась с мыслью, что Жаки нужно срочно купить новые туфли! Эта мысль не выходит у меня из головы весь день. Скорее всего, ей приходится подгибать пальчики на ногах, так что она станет косолапой и нам придется покупать ей корректирующую обувь, и так далее и тому подобное.

Уж если в этом безумном месте в голову засядет какая-то мысль, то она кажется ужасно важной и от нее никак не отделаться. Но лучше беспокоиться о дочкиных туфлях, чем о чем-то другом, что теперь постоянно пульсирует у меня в голове.

Десятое апреля, воскресенье (80 дней)

У меня серьезная проблема, а Минервы нет рядом, чтобы это обсудить.

Я все время возвращаюсь мыслями назад и считаю. Мы с Леандро старались как сумасшедшие весь декабрь и январь. Я хотела поскорее родить еще одного ребенка, потому что так наслаждалась тем, что у меня есть Жаки. Кроме того, признаюсь, мне был нужен повод оставаться дома. Как и у Деде, у меня просто не хватало характера для участия в революции, но в отличие от нее у меня не было оправдания в лице властного мужа. Хотя мой Леандро тоже предпочел бы, чтобы я была просто его женой и матерью его маленькой дочки. Он не раз говорил, что одного революционера в семье и так предостаточно.

Я пропустила цикл в январе, потом в феврале, а теперь, похоже, и в марте. Знаю, что почти у всех девушек здесь менструация прекратилась. Делия говорит, что это может случиться из-за эмоциональных перегрузок, ей в практике уже попадались такие случаи. Но эту тошноту ни с чем не спутать.

Если я беременна и СВР об этом узнает, они заставят меня выносить ребенка до конца срока, а потом отдадут его какой-нибудь бездетной генеральше – такую историю мне рассказала Магдалена. Это меня убьет.

Так что, если у меня действительно нет никаких шансов выйти отсюда в скором времени, я хотела бы спасти это бедное создание от той жизни, для которой оно может родиться.

Некоторые девушки здесь знают специальные средства, так как им приходилось избавляться от нежелательных побочных эффектов своей профессии. А Делия вообще врач, так что она тоже сможет помочь.

Откладываю этот вопрос до тех пор, пока Минерва не вернется, чтобы принять решение вместе с ней.

Не знаю точно, какой сегодня день

Я все еще очень слаба, но кровотечение прекратилось.

Пока не могу найти сил, чтобы рассказать, что случилось.

Скажу только одно: или у меня было кровотечение из-за выкидыша, или пришла менструация. И никто не мог с этим ничего поделать, после того как до меня добралась СВР.

Новый день

Меня выхаживает Магдалена. Она кормит меня бульоном с хрустящими крекерами, которые приносит мне Сантикло. Она говорит, что он каждый день тайком проносит небольшой подарочек для меня. Сегодня это была голубая лента, которой она повязала мне косу, и маленький пакетик медовых шариков.

Бальбина тоже очень мила. Она растирает мне ноги: разминает подошвы, похлопывает по пяткам – как будто своими прикосновениями говорит мне: «Выздоравливай, выздоравливай, выздоравливай».

А я шевелю пальцами ног и слабо улыбаюсь ей: я буду, я буду здоровой, надеюсь, что буду.

Пятница (кажется)

Тебе кажется, что ты можешь сломаться в любой момент, но странность в том, что каждый день ты удивляешь сама себя, справляясь вновь и вновь, и внезапно начинаешь чувствовать себя сильнее, будто ты все-таки сможешь пережить этот ад с достоинством, с мужеством и, что самое важное – никогда не забывай об этом, Мате, – с толикой любви в сердце к тем мужчинам, которые сделали это с тобой.

Шестнадцатое апреля, суббота

Мне нужно написать записку маме. Она, наверное, дико волновалась, когда я в четверг не выглянула в окошко. Я страшно переживаю, что не смогла увидеть мою девочку!

Но эта потеря сейчас кажется не такой значительной по сравнению с тем, что произошло.

[Вырванные страницы.]

Пасхальное воскресенье

Сегодня вернулась Минерва. Из-за Пасхи ее отпустили на пять дней раньше. Как это по-христиански с их стороны!

Мы устроили для нее небольшую приветственную вечеринку с крекерами, которые принес мне Сантикло, и куском белого сыра, который сумела заполучить Делия, вылив уйму воды на черепаху. Мигелито, как всегда, подоспел за крошками.

Я стараюсь казаться беззаботной, но это требует огромных усилий. Будто я застряла где-то глубоко внутри себя и никак не могу выйти на поверхность, чтобы просто с кем-то побыть. Легче всего мне с Магдаленой. Она кладет мою голову себе на колени и гладит меня по лбу, в точности как мама.

Только ей я рассказала, что произошло.

Двадцатое апреля, среда (90 дней)

Минерва без конца меня спрашивает. Я отвечаю, что не могу пока об этом говорить. Да, я поделилась с Магдаленой, но почему-то рассказать Минерве – это совсем другое. Она обязательно устроит из этого какой-нибудь протест. А я не хочу, чтобы люди знали.

Минерва говорит:

– Мате, предай свои мысли бумаге, это поможет.

– Я попытаюсь, – отвечаю я. – Дай мне еще пару дней.

Двадцать шестое апреля, вторник (96 дней)

Сегодня Минерва отпустила меня из мини-школы, так что я могу наконец это записать.

Вот что произошло одиннадцатого апреля, в понедельник, в Сороковой.

[Вырванные страницы.]

Тридцатое апреля, суббота (100 дней)

После того, как потеряешь страх, самое трудное здесь – смириться с отсутствием красоты. Музыку послушать нельзя, никаких приятных запахов нет, ничего красивого, на что можно было бы смотреть, никогда не бывает. Даже лица, которые в обычной жизни можно было бы назвать хорошенькими, как у Кики, или красивыми, как у Минервы, потеряли свой блеск. Не хочется даже посмотреться в зеркало – боишься того, что увидишь. Для тех, кто все же захочет взглянуть, есть маленькое карманное зеркальце. Его прислала Деде, оно хранится в нашем тайнике. Пару раз я откапывала его – не для самолюбования, а чтобы убедиться, что я не исчезла, я все еще существую.

Двадцать пятое мая, среда (125 дней – осталось 1826 – Боже мой!)

Какое-то время не могла ничего писать. Просто сердце к этому не лежало.

В понедельник нам с Минервой предъявили обвинение. Я впервые вышла отсюда с того апрельского дня, тоже понедельника, который не хочу вспоминать, а Минерва – впервые с февраля, с тех пор как мы здесь оказались. Нам велели надеть уличную одежду, так что мы сразу поняли, что в Сороковую нас не повезут.

Я натерла волосы розовой водой и заплела в них ленту Сантикло, все время напевая песенку о лодке, которую так любит моя Жаки – каждый раз хлопает в ладошки. Я была настолько уверена, что нас отпустят! Минерва погрозила мне пальцем и напомнила о новом правиле, которое она добавила к трем остальным: не теряй надежды, но ничего не жди.

И конечно, она снова оказалась права. Нас отвезли в здание суда на наше смехотворное слушание. Там не было никого, кто мог бы представлять наши интересы, и мы сами не могли ни говорить, ни защищать себя. Судья сказал Минерве, что если она попытается еще раз заговорить, то он объявит это неуважением к суду, а срок наказания и штраф будут увеличены.

Пять лет и штраф в пять тысяч песо каждой из нас. Минерва просто рассмеялась, запрокинув голову. А я, понятное дело, склонила голову на грудь и заплакала.

[Вырванные страницы.]

Пятнадцатое июня, среда (Я решила прекратить считать – это слишком удручающе!)

Мой дневник лежит в нашем общем тайнике, все вырывают из него страницы, когда им нужна бумага. Я не возражаю. Много дней ничего не имело значения.

Минерва говорит, что я подавлена, это вполне оправдано. Новый срок плюсом к тому, что я уже пережила. Она прочитала мои записи о том дне и хочет, чтобы я рассказала ОАГ (если они когда-нибудь приедут) о том, что произошло в Сороковой. Но я не уверена, что смогу это сделать.

– Тебе нечего стыдиться! – пылко заявляет Минерва. Она лепит скульптуру с моего лица, так что я должна сидеть смирно.

Да, теперь администрация поощряет нас снова взяться за хобби, ОАГ за ними следит. Минерва занялась скульптурой – это в тюрьме-то, кто бы мог подумать! Она попросила маму принести ей гипс и инструменты. После каждого сеанса Сантикло полагается их забирать, но он к нам по-прежнему снисходителен и на многое закрывает глаза.

Итак, теперь у нас в тайнике есть пара небольших скульптурных скальпелей и другая контрабанда: нож, швейные ножницы, карманное зеркальце, четыре гвоздя, напильник и, конечно же, этот diario[225].

– Для чего нам весь этот арсенал? – спрашиваю я Минерву. – Что мы будем с ним делать?

Мне иногда кажется, что революция стала для Минервы чем-то вроде привычки.

Двадцать четвертое июня, пятница, здесь жарко, как в аду

У нас появились две новые надзирательницы – женщины. Минерва считает, что их приставили к нам, чтобы произвести впечатление на ОАГ деликатностью тюремной системы по отношению к женщинам-заключенным.

Деликатностью! Эти тетки дадут фору любому мужику, особенно толстуха по имени Валентина. С нами, политическими, она ведет себя достаточно ровно, но с остальными – просто настоящая ведьма, поскольку ОАГ никогда не будет расследовать обращение с ними. Неполитические девчонки так потрясающе умеют грязно выражаться! Вот что скандируют у нас в камере, когда Валентина уходит и не слышит:

Валентина, la guardona[226],

пустая чертова башка,

пошла пососать молоко у коровы,

но угодила под быка.

Все охранники обеспокоены слухами о скором визите ОАГ. Мы слышали, что если пожалуется кто-то из политических, то охранникам, приставленным к их камере, не поздоровится – возможно, их даже расстреляют! Хозяин сейчас не может позволить себе еще больше международных скандалов.

На занятиях мини-школы Минерва предупреждает всех, чтобы мы не поддавались слухам и не давали собой манипулировать с помощью «хорошего» обращения. Мы должны сообщить комитету, как на самом деле обстоят дела, иначе этот ад будет продолжаться бесконечно. С этими словами она бросает на меня многозначительный взгляд.

Двадцать седьмое июня, среда, вторая половина дня

Я говорю себе: Мате, не обращай на них внимания. Но здесь так мало того, на что можно отвлечься, о чем еще мне думать?

В этом месте ходит много сплетен. В основном они распространяются с помощью нашей системы стука, но еще передаются записки, а иногда по четвергам краткий обмен информацией происходит в зале для посетителей. Новости разлетаются быстро. И мне больно слышать отвратительные слухи. Мой Леандро – а с ним Валера, Фафа, Факсас, Мансано и Макаррулья – теперь считаются предателями.

Минерва говорит: «Мате, не слушай злые языки». Но иногда, узнав что-то через стену, она сама ужасно злится и жаждет рассказать всему миру, что случилось со мной и какими методами убеждали сотрудничать бедного Леандро.

– Прошу тебя, Минерва, не надо, – умоляю я. – Пожалуйста.

Из-за всех этих сплетен и недоверия все движение разваливается. Маноло так волнуется, что отстучал целое коммюнике, которое донесли до всех. Он дал товарищам разрешение работать над книгой с информацией, которую СВР собрала у заключенных за несколько месяцев пыток. Маноло признает, что заговорил даже он, называя имена тех, кто уже был пойман или сбежал за границу.

Compañeros y compañeras[227]. Мы не должны пасть жертвами мелких разногласий. Нам нужно сосредоточиться на следующем пункте наступления – на членах ОАГ, когда они приедут. Если будут введены санкции, Козел падет.

Мы потерпели неудачу, но мы не побеждены.

Смерть или свобода!

Но ужасные слухи продолжают распространяться.

Двадцать восьмое июня, вторник, утро (ужасная ночь)

Всю ночь не могла уснуть – так сильно взбудоражили меня слухи. Вдобавок всей камере не давала спать жуткая вонь. Все злятся на Динору за то, что она ходит в ведро. Особенно после того, как мы договорились по ночам пользоваться уличными туалетами, чтобы вся камера не страдала от неприятных запахов, пытаясь уснуть. И все охранники, кроме разве что Кровавого Хуана, готовы нас сопровождать. (Особенно Мелкий, который получает возможность «обыскивать» девушек в темноте.)

Конечно, когда живешь в таком тесном помещении с чужими людьми, очень скоро становится очевидно, кто из них думает о других, а кто заботится только о себе. Динора – прекрасный пример эгоиста такого типа. Она нет-нет да и поживится на нашей полке с едой, украдет нижнее белье с центральной штанги, когда никто не смотрит, а главное – и все это знают – докладывает на нас за перестукивания с камерой № 60. Сначала Минерва оправдывала плохие гражданские привычки Диноры порочной государственной системой. Но с тех пор как она попыталась украсть у Минервы ее заветный пакетик с записками Маноло, моя непредвзятая сестра стала относиться к этой так называемой жертве очень настороженно.

Обычно я неохотно делюсь своими вещами, но, немного подумав, в конечном итоге расстаюсь с ними без сожаления. Я всегда стараюсь спрашивать у девочек, не понадобится ли кому-то лампа ночью, и никогда не злоупотребляю своей очередью у окна, чтобы другие тоже могли подышать свежим воздухом или высушить белье.

Если бы нам удалось создать правильную страну, планы на которую продолжает вынашивать Минерва, я идеально в нее вписалась бы. Единственной проблемой для меня будет то, что эгоисты никуда не денутся. Думаю, тогда я стану одной из них – для самообороны.

Тридцатое июня, четверг, ночь, невыносимая жара, Сантикло принес нам несколько вееров

Мы нашли прекрасный новый тайник – мои волосы!

Вот как это было. Сегодня во время посещения Патрия сунула мне в руку вырезку из газеты. Я знала, что меня будут досматривать – как и всех – на входе и выходе из зала для посетителей. Если кого-то ловят с контрабандой, это считается серьезным нарушением. Можно лишиться права посещений на целый месяц или даже попасть в одиночку. Я попыталась вернуть ей бумажку, но за нами неотрывно следил Кровавый Хуан, а его орлиные глаза дважды не ошибаются.

Время посещения подходило к концу, я нервничала все больше.

Листок прожигал дыру на моем бедре. Тогда Минерва подала знак, которому мы научились у Бальбины: отдай мне. Но я не могла допустить, чтобы поймали ее и она взяла вину на себя. Я лихорадочно соображала, что делать, как вдруг почувствовала вес своей косы на спине, и у меня родилась идея. Я же вечно тереблю свои волосы: то заплетаю, то расплетаю – это одна из моих нервных привычек, которая в тюрьме только усугубилась. Вспомнив об этом, я сложила газетную вырезку в несколько раз, пока она не стала совсем маленькой, и, притворяясь, что поправляю косу, поглубже засунула ее в волосы.

Так вся тюрьма и узнала о покушении.

ОБВИНЕНИЯ БЕТАНКУРА НЕОБОСНОВАНЫ

Ciudad Trujillo, R. D[228]. Мануэль де Мойя выразил возмущение ошибочными и необоснованными обвинениями со стороны президента Венесуэлы Ромуло Бетанкура, который заявил о причастности правительства Доминиканской Республики к покушению на его убийство, произошедшему в столице Венесуэлы Каракасе 24 июня. Президент получил ранения в результате взрыва заминированного автомобиля, мимо которого проезжал президентский лимузин. В своем выступлении из больницы Бетанкур сообщил, что снова подал обвинительное заявление в Организацию американских государств. Отвечая на вопрос о мотивах возможного нападения на него со стороны маленького миролюбивого острова, президент Бетанкур сослался на сфабрикованные данные о заговоре правительства Доминиканской Республики: «С тех пор, как я подал в ОАГ заявление о нарушении Трухильо прав человека, он преследует меня». Де Мойя выразил недовольство оскорблением непорочного достоинства нашего Благодетеля и выразил готовность нашего правительства к любым расследованиям со стороны стран–участниц Организации, желающих установить ложность этих злонамеренных обвинений. ОАГ приняла приглашение и направила комитет в составе пяти членов для проведения расследования в Доминиканской Республике до конца июля.

Первое июля, пятница, ночь, никто не спит, и не только из-за жары!

Всеобщее настроение изменилось за одну ночь. Наше разобщенное движение снова сплотилось, сплетни и обиды отброшены. Весь день не смолкал перестук по стенам. И ведь это я пронесла в тюрьму последние новости!

Трухильо влип по уши, и ему это прекрасно известно. Теперь, когда ОАГ приедет с проверкой, он обязан устроить великолепное представление. Ходят самые разные слухи, вплоть до того, что нас всех помилуют. Все так на это надеются! Кроме, конечно, надзирателей.

– Когда придут гринго, вы, девушки, ведь не будете жаловаться на меня? – спросил нас Сантикло сегодня вечером.

– Конечно будем, Сантикло, – дразнит его Делия. – Мы обязательно скажем, что ты питаешь нежные чувства к некоторым заключенным. Ты никогда не относился к нам всем одинаково. Мне, например, ни разу не принес ни одного леденца или ленточки для волос.

Сантикло выглядит немного напуганным, так что я говорю:

– Да она просто дразнит тебя, Сантикло. Ты был нам добрым другом. – Я говорю это из вежливости, но потом начинаю размышлять об этом и решаю, что так и есть.

За это мы и прозвали его Сантикло[229] – в честь большого, веселого американского святого, который приносит дары даже тем, кто не верит в Иисуса и трех королей.

Десятое июля, воскресенье, ночь (мама прислала нам фонарик)

Комитет из ОАГ все еще не приехал, но появляются все новые и новые слухи. В начале прошлой недели гостей ждали к концу. Но теперь ходят слухи, что они ждут, не умрет ли Бетанкур. А еще решают, как именно будут проводить расследование.

– Просто запустите их к нам и закройте дверь, – говорит Сина. – Уж мы им дадим полную информацию…

– Ага, – вставляет Динора. – Вы, девушки, дадите им информацию, а мы дадим им кое-что еще.

Все заливаются смехом. Мы открыто говорим о таких вещах. Не могу сказать, что я как-то особенно по этому скучаю, но некоторые девочки готовы на стенку лезть от того, как сильно хотят мужчину. И, надо добавить, говорят такое не только «дамы полусвета». Самое удивительное было услышать это от Минервы.

Девушки здесь бывают такими вульгарными. Господи, да за полгода я услышала столько всего, о чем все двадцать четыре года своей жизни ни разу не слыхала. Например, что есть сложная система телесных признаков, по которым можно определить, какой мужчина вам подходит. Допустим, у вас толстый и короткий большой палец – тогда вам наверняка подойдет мужчина с такими же данными в другом месте. У меня большой палец короткий, но тонкий, и значит, мне подойдет невысокий худой мужчина со «средними» данными. Фу!

Я знаю, что некоторые девушки слишком близки. Это единственное, чего не позволяет Сантикло. Он убежден, что это просто неправильно.

У меня самой был момент такой близости, и все оказалось не так уж плохо. Это было с Магдаленой после нашего недавнего разговора.

…Только что мимо прокралась Валентина.

Лучше спрячу дневник, чтобы дважды не испытывать дьявола. Продолжение следует.

Одиннадцатое июля, понедельник, день, тихий час

Я упомянула о близком моменте с Магдаленой. Вот как это произошло.

Однажды вечером она пришла ко мне «в гости», мы разговорились, и она наконец рассказала мне всю историю своей жизни. Прямо скажем, у меня сердце кровью обливалось. Я жила тут месяцами, думая, что страдаю больше всех. Что ж, я сильно ошибалась. История Магдалены открыла мне глаза на мое привилегированное положение больше, чем все лекции Минервы о классовом обществе, вместе взятые.

Когда Магдалене было тринадцать лет, у нее умерла мать, ей некуда было идти, и она устроилась служанкой в богатую, знатную семью (Де-ла-Торрес – настоящие снобы). Ночь за ночью к ней приходил и «использовал» ее один молодой человек из хозяйской семьи. Она так ни разу и не сообщила об этом своей хозяйке, поскольку считала, что это часть ее работы. Когда она забеременела, то пришла к донье, а та назвала ее неблагодарной лживой шлюхой и выгнала на улицу.

Магдалена родила девочку, Амантину, и они много лет жили впроголодь. По словам Магдалены, куча мусора возле старого аэропорта стала им bodega[230], а заброшенный сарай у взлетно-посадочной полосы – домом.

«Pobrecitas[231]», – все повторяла я.

Однажды кто-то из семейства Де-ла-Торрес, должно быть, увидел где-то светловолосую кареглазую малышку и решил, что она слишком похожа на их сына, а значит, действительно его родственница. Они поехали в новый дом, где работала Магдалена, и забрали у нее бедного плачущего ребенка.

Слезы наворачивались у меня на глаза. Любая история о разлучении матери и дочери повергает меня в ужасное уныние.

Тогда-то Магдалена и остановила на мне многозначительный серьезный взгляд – она была по-настоящему благодарна мне за сочувствие. Но потом благодарность перешла в нечто другое. Она приблизилась ко мне, будто собиралась открыть секрет. Я отстранилась в изумлении.

– Ай, Магдалена, – сказала я. – Я не такая, ты же знаешь.

Она улыбнулась: девочка, я не знаю, что ты имеешь в виду под «не такая», будто это какой-то поворот не туда или что-то в этом роде. Мое тело отвечает любовью тем, кого любит мое сердце.

Ее слова отозвались во мне.

Но все же мне стало очень неловко лежать с ней на моей узкой койке. Я хотела, чтобы наши колени соприкасались просто так, чтобы это ничего не значило, но это было невозможно. Я хотела, чтобы она ушла, но не хотела ранить ее чувства. Слава Богу, она поняла намек, отстранилась и продолжила свою историю.

…Тихий час закончен. Минерва зовет всех на занятие.

Я закончу вечером.

Позднее

История Магдалены продолжилась тем, что она пыталась вернуть Амантину. Однажды ночью она пробралась в особняк Де-ла-Торресов, поднялась по той же задней лестнице, по которой раньше спускался молодой хозяин, и добралась до верхней гостиной. Там ее поймала донья, выходившая из своей спальни в ночной рубашке. Магдалена потребовала вернуть ей ребенка и, чтобы показать, что она настроена серьезно, вытащила нож.

Удивительно, но вместо шока я почувствовала ликование.

– У тебя получилось?!

– А что, по-твоему, я здесь делаю? – ответила она. – Мне дали двадцать лет за покушение на убийство. Когда я выйду отсюда, моей девочке будет столько же, сколько было мне, когда я села. – Тут Магдалена заплакала, и ее слезы лились прямиком из ее разбитого сердца.

Я даже думала, что она может снова приблизиться ко мне. Я просто раскрыла руки и обняла ее, как всегда делала мама.

Двадцать третье июля, суббота, день

Леандро снова здесь, с нами! Луч говорит, что он в павильоне «Б» с Маноло, Педро и остальными ребятами из центрального комитета.

А еще вышла эта нелепая книга. «Complot Develado»[232]. Никто здесь ее еще не видел, но нам передали, что это буквально альбом наших фотографий с описанием того, как зарождалось и развивалось движение. Ничего такого, чего бы не мусолили газеты уже несколько месяцев.

Надеюсь, всем, кто трепал языком, будет за себя стыдно.

Третье августа, среда, вечер – у нас сегодня на ужин настоящая курица с рисом!

Как только сегодня утром разлетелась главная новость, Минерва и Сина объяснили мне нашу стратегию. Это уже точно – насколько здесь вообще можно быть в чем-то уверенным. В пятницу сюда прибудет комитет мира ОАГ. На разговор вызовут только по одному заключенному из каждого павильона. Начальникам охраны предоставили выбор. И они выбрали меня.

Минерва говорит, это потому, что они думают, что я вряд ли буду жаловаться.

– А ты должна, – говорит она. – Ты должна, Мате.

– Но они же ничего не сделали, – протестую я. – Они такие же жертвы, ты сама так говорила.

– Но жертвы, которые могут причинить много вреда. И это не личное, Мате, – добавляет она. – Это дело принципа.

Я никогда не улавливала разницу, а она так важна для моей сестры. Похоже, все, что я считаю личным, для нее – дело принципа.

Говорят, встречи с комитетом будут проходить без надзора, но здесь это ничего не значит. В зале совершенно точно будут установлены секретные микрофоны. Говорить открыто было бы самоубийством.

Поэтому Минерва и Сина написали от имени Движения четырнадцатого июня заявление, которое я должна каким-то образом передать Комитету.

– Есть еще кое-что, – говорит Минерва, не глядя мне в глаза.

Нам нужен кто-то, кто напишет свою личную историю.

А что, если рассказать им о том, что пережила Сина? Я говорю:

– Пусть Сина напишет о себе.

– Послушай, Мате, это не одно и то же. Тебе даже необязательно писать, – добавляет она. – Мы можем просто вырвать страницы из твоего дневника и приложить их к нашему заявлению.

– Есть кое-что еще, – говорю я ей. – А как же Сантикло? Если заявления приведут ко мне, его расстреляют.

Минерва держит меня за руки.

– В революции нет ничего приятного, Мате. Посмотри, что они сделали с Леандро, с Маноло, что они сделали с Флорентино, с Папилином, с тобой, в конце-то концов! Это не прекратится, пока мы это не остановим. К тому же, возможно, это всего лишь слухи, что охрану расстреливают.

– Я подумаю, – наконец говорю я. – Подумаю.

– Ай, Мате, пообещай мне, – говорит она, глядя мне прямо в глаза, – прошу тебя, пообещай.

Тогда я говорю ей единственное, что могу сказать:

– Я могу пообещать только быть верной тому, что считаю правильным.

Минерва никогда не слышала от меня таких заявлений.

– Справедливо, – говорит она. – Вполне справедливо.

Шестое августа, суббота

Минерва раз десять спросила меня, как все прошло. Десять раз я в подробностях рассказала все ей и остальным. Вернее, я больше отвечала на шквал вопросов, чем рассказывала.

Сколько членов было в комитете? (Всего семь, хотя двое вроде были там только как переводчики.) Где проходило заседание? (В зале для посетителей – вот почему у нас не было часов посещений в четверг. Администрация избавила себя от мороки устанавливать жучки в новом месте.) Сколько длился разговор со мной? (Десять минут, хотя мы с Сантикло ждали у двери два часа, он был весь на нервах.) И наконец, самое главное. Смогла ли я передать бумаги кому-то из комитета?

Да, смогла. Когда я собиралась уходить, ко мне подошел серьезный молодой человек, чтобы поблагодарить меня и проводить за дверь. Он говорил очень вежливо, на хорошем испанском. Возможно, он из Венесуэлы или, может, из Парагвая. По тому, как он меня изучал, я подумала, что он хотел рассмотреть меня поближе: нет ли где шрамов, насколько бледная кожа – что-то в этом роде. Я хорошо отозвалась о «Виктории» и сказала, что со мной обращаются справедливо. Скорее всего, остальные заключенные из других камер сказали им то же самое.

В тот момент, когда он отворачивался, я ослабила прическу, и первая сложенная записка упала на пол. Увидев ее, он вроде бы удивился и подошел ее поднять. Но потом передумал и пнул ее под стол. Он так многозначительно посмотрел на меня. Я ответила легким кивком.

Сантикло ждал меня прямо за дверью. Его живое круглое лицо было искажено страхом. Пока мы шли по коридору обратно в камеру, он спросил, как все прошло.

– Не волнуйся, – сказала я и улыбнулась ему. Та самая лента, которую он мне подарил, послужила мне, чтобы спрятать обе записки в косе. Я ослабила ленту ровно настолько, чтобы выпала первая записка – с заявлением, которое написали Минерва и Сина. Она была подписана «Движение четырнадцатого июня», поэтому не могла навлечь подозрения ни на одну из камер. И что они сделают – расстреляют всех тюремных надзирателей?

Вторая записка с моей историей была спрятана у меня в косе чуть дальше. Может быть, из-за ленты, которую подарил мне Сантикло, когда я была так раздавлена – не знаю, но в тот момент я решила не ронять вторую записку. Я просто не могла рисковать, чтобы не причинить боль своему другу.

Что касается Минервы, я сдержала обещание. Я сделала то, что сама считала правильным. Думаю, когда пройдет время, я расскажу ей, почему я так поступила.

Седьмое августа, воскресенье, день – скоро у нас будет мини-вечеринка

Нам только что сказали готовиться – завтра нас освобождают!

Никого из мужчин это не касается, только женщин. По мнению Минервы, это просто галантность, которая должна произвести впечатление на ОАГ.

Я так боялась, что она снова будет смотреть на меня свысока и гнуть свою линию. Но нет, она согласилась выйти вместе со всеми, так как это не помилование, а освобождение.

Я думаю, Минерва переживает какой-то переломный момент. Она ведет себя странно. Иногда она просто поворачивается ко мне и говорит: «Что?», как будто я ее о чем-то спрашивала. Иногда она тянется рукой к груди, будто проверяет, бьется ли у нее сердце. В общем, это хорошо, что мы скоро отсюда выберемся.

Мне больно думать о тех, с кем придется расстаться. Каждый раз, когда я смотрю на Магдалену, мне приходится отводить глаза.

Я так многому научилась у тебя, говорю я ей. Это было одно из важнейших переживаний всей моей жизни, говорю я ей.

Наверное, я расплачусь сразу, как начнется вечеринка.

Поздно ночью

Через наше маленькое окно струится лунный свет. Я не могу уснуть. Я сижу на своей койке, делаю последнюю запись на небольшом оставшемся пространстве дневника и плачу – очень тихо, этому учишься в тюрьме, чтобы не добавлять горя остальным.

Мне грустно покидать это место. Да, как бы странно это ни звучало, оно стало моим домом, девочки мне как сестры. Не могу представить себе, какой одинокой станет моя жизнь без них.

Я твержу себе, что связь между нами никуда не денется. Связь не исчезает, даже когда люди расстаются. Я начинаю понимать революцию по-новому.

На нашей прощальной вечеринке, сильно рискуя, что Динора может на меня донести, я попросила всех девочек подписать мне мой блокнот, чтобы получилось что-то вроде сборника автографов. Некоторые из них благодаря мне научились писать свои имена, так что блокнот будет служить настоящим напоминанием о моем пребывании здесь.

Что касается самого блокнота – вынести его отсюда мне предложил Сантикло. Нас, я уверена, перед выходом будут тщательно досматривать.

Потом мы пустили по кругу небольшой запас кускового сахара, крекеров и арахиса. У меня осталось несколько плиток шоколада, и я наломала их на маленькие дольки. Даже Динора поделилась со всеми мармеладом из гуавы, который приберегала для себя. Мы ели и переглядывались, и между нами возникло такое грустное задушевное чувство. Минерва хотела что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова. Поэтому мы просто обнялись, одна за другой пожелали друг другу всего самого хорошего и распрощались.

Комитету ОАГ по расследованию нарушений прав человека

Это запись из моего дневника о том, что случилось со мной, женщиной-политзаключенной, в понедельник, 11 апреля 1960 года, в Сороковой тюрьме. Я решила сохранить свое имя в тайне. Кроме того, я вымарала некоторые имена, так как боюсь, что из-за этого могут пострадать невинные люди.

Прошу вас не публиковать это в газетах, так как я беспокоюсь за свою анонимность.

* * *

Когда тем утром за мной пришли, я подумала, что меня поведут на допрос.

Но вместо этого Кровавый Хуан проводил меня вниз по лестнице и вывел на улицу. Там стоял полицейский фургон. Мне потребовалось не больше минуты, чтобы понять, куда мы едем.

Я все время смотрела в окно, надеясь, что меня кто-нибудь увидит, узнает и сообщит моей семье, что меня заметили в полицейском фургоне по дороге в Сороковую. Как странно: солнце светило так невинно. Люди шли по улицам, будто ничего не происходило и в мире просто не существовало таких бедолаг, как я.

Я пыталась выудить у них какие-то объяснения, почему меня туда везут. Но Кровавый Хуан не из тех, кто что-то объясняет.

Когда мы добрались до Сороковой, я так сильно тряслась, что не могла сама выбраться из фургона. Мне было стыдно, что им пришлось тащить меня, как мешок с бобами.

В комнате для допросов нас уже ждала целая толпа, среди них был высокий толстый Джонни с гитлеровскими усиками. Еще одного, с кудрявыми волосами, звали Кандидо. Был еще один, пучеглазый, он все время хрустел костяшками пальцев, издавая звук ломающихся костей.

Они раздели меня до трусиков и бюстгальтера и сказали мне лечь на длинный металлический стол, но не стали застегивать ремни, свисавшие по бокам. Я никогда в жизни не испытывала такого ужаса. Грудь у меня так сдавило, что я еле дышала.

Джонни сказал:

– Эй, красотка, не волнуйся ты так.

– Мы не собираемся причинять тебе вред, – сказал Кандидо. От этих слов я задрожала еще сильнее.

Когда дверь открылась и в комнату внесли -, я не сразу узнала его. Ходячий скелет – вот как он выглядел. Голый по пояс, спина покрыта волдырями размером с монету.

Я вскочила, но Кровавый Хуан толкнул меня обратно на стол. Ложись покрасивей, как будто ждешь его в постели, сказал Пучеглазый. Потом добавил что-то непристойное о том, что происходит с главным органом из-за пыток. Джонни велел ему заткнуться.

– Чего вы от нее хотите? – заорал -. Я видела, что ему страшно.

– Мы хотим, чтобы она помогла нам убедить тебя, – сказал Джонни тоном, слишком спокойным и рациональным для этого зловещего места.

– Она не имеет к этому никакого отношения, – прокричал -.

– Ты хочешь сказать, что передумал? – спросил Джонни.

Но – стоял на своем.

– Я не буду обсуждать это дело дальше, пока вы ее не отпустите.

Тогда Пучеглазый ударил его кулаком в живот и сбил с ног. Как смеет этот подонок диктовать условия капитану! Остальные тоже подошли к – и пинали его до тех пор, пока он не начал корчиться в агонии на полу.

Я вопила изо всех сил, чтобы они прекратили. У меня было ощущение, что пинают в живот меня, и боль была такой адской, как будто у меня начались схватки.

Потом Джонни спросил меня, смогу ли я переубедить -. В конце концов, -, -, -, – и – уже передумали.

Меня так и подмывало сказать ему: «Ай, -, спаси себя, спаси нас!» Но я не могла. Мне казалось, что тем самым я дам им разрешение нас убить.

Тогда я сказала этим чудовищам, что никогда не попрошу – пойти против своей совести и того, что он считает правильным.

– Два сапога пара, – сказал Кандидо. – Придется прибегнуть к методам помощнее.

– Похоже на то, – сказал Джонни. – Свяжи ее.

Передо мной встал Пучеглазый, держа в руках небольшой хлыст. Когда он ударил им меня, я подпрыгнула от невыносимой боли. Я почувствовала, как мой дух вырвался на свободу и парил над телом, взирая вниз на происходящее. Я была готова окончательно раствориться в наплывавшей на меня яркой дымке, но в этот момент – выкрикнул: «Я это сделаю!»

Мой дух спустился вниз, он будто бы всосался в тело, как вода – в сточную канаву.

Следующее, что я помню, – как – зовет меня по имени и кричит: «Скажи им, что меня заставили это сделать», – пока его тащили прочь из комнаты.

Из-за всей этой суматохи Джонни был не в духе.

– Уведите его отсюда, – сказал он. Потом обратился к Кровавому Хуану: – Оденьте ее и отвезите обратно.

Он ушел, оставив меня в той комнате с горсткой охранников. Я видела, что им стыдно, они избегали моего взгляда и притихли, будто Джонни все еще не ушел. Потом Кровавый Хуан собрал с пола мою одежду, но я не дала ему мне помочь. Я самостоятельно оделась и побрела к фургону на своих двоих.

Глава 12

Минерва

Август – 25 ноября 1960 года

Домашний арест

Август и сентябрь

Всю свою жизнь я пыталась вырваться из дома. Папа постоянно сетовал, что я должна была родиться мальчишкой, раз, единственная из четырех его девочек, так стремлюсь к свободе. Сначала я хотела уехать в школу-пансион, потом – поступить в университет. Когда мы с Маноло основали подпольное движение, я постоянно ездила из Монте-Кристи в Сальседо и обратно в качестве связующего звена между ячейками. Я не могла вынести и мысли о том, чтобы прожить всю жизнь запертой в четырех стенах.

Поэтому, когда в августе нас освободили из тюрьмы и посадили под домашний арест, со стороны могло показаться, что это самое подходящее для меня наказание. Но на самом деле этот приговор стал мне настоящим подарком. В то время мне ничего больше не хотелось, кроме как пожить с сестрами у мамы дома, воспитывая наших детей.

* * *

Первые несколько недель мне пришлось привыкать к домашней жизни.

После семи месяцев тюрьмы, часть которых прошла в одиночной камере, мои нервы с трудом выдерживали шум и суету. Телефонный звонок; свидание с посетителем (разумеется, с разрешения Пеньи); визит самого Пеньи, чтобы присмотреть за посетителем; дон Бернардо с гуавами из своего сада; комнаты, свободное перемещение между комнатами; просьбы детей завязать шнурки; еще один телефонный звонок; постоянные вопросы по хозяйству – к примеру, куда девать скисшее молоко.

В середине дня, когда мне полагалось гулять по саду, греясь на солнышке и проветривая зараженные легкие свежим деревенским воздухом, я ныряла в тишину спальни, выскальзывала из платья, забиралась под простыни и лежала, наблюдая через приоткрытые жалюзи, как дрожат листья, пятнистые от солнца.

Но пока я так лежала, меня начинали одолевать воспоминания. В киселе мыслей всплывали кусочки прошлого: вот Лио объясняет, как бить по волейбольному мячу, чтобы подача получилась крученой; вот по дороге на папины похороны хлещет ливень; вот я даю пощечину Трухильо; вот врач шлепает по попке мою новорожденную дочку, чтобы она сделала первый вдох.

Я садилась на постели, потрясенная тем, во что я превратилась. В тюрьме я была намного сильнее и храбрее. Дома я начала разваливаться на части.

А может, думала я, снова ложась на спину, я готова к новому этапу жизни, и вот как он начинается.

* * *

Мало-помалу я окрепла и начала принимать участие в домашних делах.

Денег ни у кого из нас не было, а всё уменьшающиеся доходы от ранчо едва покрывали нужды пяти семей. Поэтому мы решили открыть мастерскую по пошиву детских крестильных рубашек. Я занималась простыми строчками и обметкой швов.

Пневмония у меня прошла. Ко мне вернулся аппетит, я начала набирать вес, который потеряла в тюрьме, и снова стала носить свою старую одежду, которую донья Фефита привезла мне из Монте-Кристи.

Но главным чудом были мои дети. Я бросалась к ним с объятиями и осыпала поцелуями.

– Мами! – кричали они.

Как приятно было снова слышать это слово, чувствовать их маленькие ручки у себя на шее, их здоровое, сладкое дыхание на лице.

Все вокруг удивляло меня. Например, фасоль пинто – она всегда была такой пестрой?

– Подожди, подожди, – кричала я Феле, когда та собиралась засыпать фасоль в воду. Я зачерпывала бобы горстями, чтобы услышать, как они мягко шелестят, падая обратно в горшок. Мне нужно было все потрогать. Мне нужно было все попробовать. Я хотела вернуть в свою жизнь все, что было в ней раньше.

Но иногда, увидев луч света под определенным углом, я уносилась мыслями в недавнее прошлое – по утрам именно так падал на пол свет в моей камере.

А однажды Мину схватила кусок трубы и стала стучать им по перилам галереи. Это был точно такой же звук, с которым надзиратели в тюрьме стучали дубинками по решеткам. Выбежав из дома, я вырвала трубу из ее рук и закричала:

– Не надо!

Испугавшись моего дикого голоса, бедная малышка расплакалась.

Но и эти воспоминания начинали угасать. Постепенно они превратились в истории, которые все хотели слушать снова и снова. Мы с Мате могли часами развлекать весь дом, по сто раз пересказывая ужасы тюрьмы до тех пор, пока они окончательно не теряли свою остроту.

* * *

Нам разрешались две вылазки в неделю: по четвергам в «Викторию», навестить мужчин, и по воскресеньям в церковь. Но, несмотря на относительную свободу передвижения, я боялась выходить из дома. Как только мы выезжали на дорогу, у меня сбивалось дыхание и начинало бешено колотиться сердце.

Меня тревожили открытые пространства и накатывало такое чувство, будто я свободно дрейфую и растворяюсь в толпе. Люди напирали со всех сторон, жаждали прикоснуться ко мне, поприветствовать меня, пожелать мне всего доброго. Даже в храме во время таинства Святого Причастия падре Габриель наклонился ко мне и прошептал: «¡Viva la Mariposa![233]»

Месяцы, проведенные в тюрьме, вознесли меня до уровня сверхчеловека. Тот, кто бросил вызов диктатору, вряд ли станет испытывать внезапные приступы паники у алтарной ограды.

Я скрывала тревогу и одаривала всех вокруг лучезарной улыбкой. Если бы они только знали, какой хрупкой внутри была их героиня с железной волей. Сколько усилий требовалось, чтобы играть самый трудный из всех спектаклей – изображать прежнюю себя.

* * *

Но мои лучшие спектакли были припасены для визитов Пеньи. Он приходил часто, инспектируя, как проходит наш домашний арест. Дети так привыкли к его жабьему лицу и хватким рукам, что стали называть его «дядя Капитан» и просили то подержать его пистолет, то покататься у него на коленях, как на лошадке.

Я же никак не могла с ним свыкнуться. Всякий раз, когда большой белый «Мерседес» сворачивал на нашу узкую подъездную дорожку, я бежала к себе в спальню, закрывала дверь и не выходила некоторое время, чтобы надеть маску прежней себя.

В тот же момент за мной отправляли кого-то из домашних.

– Приехал Пенья. Ты должна выйти!

Даже мама, которая раньше отказывалась его принимать, теперь умасливала его изо всех сил всякий раз, когда он приходил. В конце концов, это он поспособствовал, чтобы ей вернули дочерей.

Как-то днем я была в саду – приводила в порядок лавровый куст. Манолито мне «помогал». Надломив несколько веток, я поднимала его к дереву, и он с удовольствием их обрывал. Потом, сидя у меня на плечах, как на троне, он сообщал мне обо всем, что видел на дороге. «Дядина машина!» – закричал он, и в просвет изгороди я увидела белую вспышку. Убегать, чтобы настроиться на спектакль, было слишком поздно. Я направилась прямо к стоянке встретить капитана.

– Какой редкий случай, донья Минерва! Последние несколько раз, когда я приезжал, вы плохо себя чувствовали. – Другими словами, он заметил мою неучтивость. Это наверняка занесено куда следует. – Вам, должно быть, лучше, – заметил он без вопросительного знака.

– Я увидел твою машину, я увидел твою машину, – напевал Манолито.

– Манолито, мой мальчик, какие зоркие у тебя глазки. Нам в СВР пригодились бы такие, как ты.

«Боже упаси», – пронеслось у меня в голове.

* * *

– Дамы, как приятно вас видеть, – объявил Пенья, когда во двор вышли Мате и Патрия. Потом появилась Деде с садовыми ножницами, чтобы поработать над изгородью и присмотреть за моим поведением: всякий раз, когда ей не нравился мой тон, она рьяно обрезала ветку терновника, и вокруг разлетались листья и красные лепестки.

Пенья в очередной раз напомнил, как нам повезло. Наш пятилетний приговор заменили домашним арестом. Вместо множества тюремных ограничений нам полагалось соблюдать всего несколько правил. (Мы называли их заповедями Пеньи.) Он подробно излагал их каждый раз, когда приходил: никаких поездок, никаких посетителей, никаких контактов с политическими. Любые исключения только с его разрешения.

– Это ясно?

Мы кивнули. Меня так и подмывало вынести из дома метлу и поставить у двери – так деревенские жители показывают гостям, что им пора восвояси.

Пенья утопил толстым пальцем кубики льда, всплывшие в стакане. Сегодня он пришел не только для того, чтобы напомнить свои правила.

– Хозяин уже давно не посещал нашу провинцию, – начал он.

«Конечно нет», – подумала я. У большинства семей в Сальседо хоть кто-то да отбывал тюремный срок: сын, дочь или муж.

– Мы делаем все возможное, чтобы он приехал. Все лояльные граждане пишут письма.

Чик-чик – прошлась по листьям ножницами Деде, будто пытаясь заглушить мои мысли.

– Хозяин был очень великодушен к вам, дамы. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы написали благодарственное письмо в ответ на его снисходительность.

Он перевел взгляд с меня на Мате и остановил взгляд на Патрии. На наших лицах не было написано ровным счетом ничего. Бедная Деде, нервно поливая растения одно за другим и перемещаясь по двору в нашу сторону, подтвердила: да, это было бы разумно.

– То есть любезно, – быстро поправилась она, и мы все втроем склонили головы, чтобы скрыть улыбки.

* * *

После ухода Пеньи мы начали спорить. Девочки хотели жить дальше и написать это чертово письмо. Но я была против. Мы что, должны благодарить Трухильо за то, что он нас наказал?!

– Но что такого страшного в одном маленьком письме? – возразила Мате. Убедить ее в чем-либо было уже не так просто, как раньше.

– Люди берут с нас пример! Мы несем за них ответственность! – Я говорила так горячо, что сестры немного смутились. Мое прежнее «я» вышло на сцену.

– Послушай, Минерва, – рассуждала Патрия. – Ты же знаешь, если он опубликует это дурацкое письмо, все поймут, почему мы его написали.

– Согласись с нами хотя бы раз, – умоляла Мате.

Это напомнило мне тот случай в Школе Непорочного Зачатия, когда я не хотела выступать перед Трухильо со своими подругами. Я тогда сдалась, и мы чуть не погибли, когда Синита устроила свою выходку с луком и стрелами.

Окончательно я решила отказаться, когда Патрия попыталась убедить меня, что письмо поможет освободить наших мужчин. Свидетельство благодарности сестер Мирабаль якобы смягчит сердце Хозяина по отношению к нашим мужьям.

– Сердце? – сказала я, скривившись. Бесповоротно отвергая эту возможность, я выразилась предельно ясно: – Это противоречит всем моим принципам.

– Хорошо бы у кого-то было поменьше принципов и побольше здравого смысла, – пробормотала Деде, но без особого желания спорить. Думаю, она была даже рада новому выходу на сцену прежней Минервы.

После того как дело было сделано, я остро почувствовала, что в остальном бессильна.

– Мы не можем сидеть сложа руки, – все повторяла я.

– Успокойся, Минерва. Вот, возьми, – сказала Деде, снимая с полки книгу Ганди. Моя подруга Эльса подарила мне эту книжку, когда я только вышла из тюрьмы. Она тогда сказала, что хочет показать мне: пассивность и мягкость тоже могут быть революционными. Деде всем сердцем одобряла этот подход.

Но в тот момент Ганди не подходил. Мне требовался запал пламенной риторики Фиделя. Он точно со мной согласился бы. Нам нужно было действовать, и поскорее!

– Мы должны принять этот крест, вот что мы должны сделать, – сказала Патрия.

– Черта с два! – сказала я, вне себя от ярости.

* * *

Мой запал продержался только до конца дня.

Все домашние уже были в постели, когда я услышала, как кто-то громко разговаривает на крыльце. Они были повсюду: темные очки, наглаженные брюки, напомаженные волосы. Они допоздна ждали в машинах, а с наступлением ночи приближались к дому, как мотыльки, слетевшиеся на свет.

Обычно я накрывала голову подушкой и через некоторое время засыпала. Но сегодня я не могла не обращать на них внимания. Я встала с кровати и вышла из комнаты, даже не потрудившись накинуть шаль поверх ночной рубашки.

На выходе Деде перехватила меня и попыталась удержать, но я с легкостью оттолкнула ее, хотя все еще была слаба. Это была все та же Деде, совсем не уверенная в том, что борьба необходима.

Двое агентов СВР уютно устроились в наших креслах-качалках.

– Compañeros![234] – от моего революционного приветствия они чуть не попадали с кресел. – Пожалуйста, говорите потише. Вы сидите прямо под окнами нашей спальни. Помните, вы здесь надзиратели, а не гости.

Никто из них не сказал ни слова.

– Что ж, если возразить вам нечего, то спокойной ночи, compañeros.

Когда я повернулась к двери, один из них выкрикнул:

– ¡Viva Trujillo![235] – такое у них было «патриотическое» приветствие на начало и конец дня. Но я не собиралась называть дьявола по имени в своем же дворе.

Дав мне немного времени, чтобы я повторила за ними, и не дождавшись моего ответа, из дома подала голос Деде:

– ¡Viva Trujillo!

– ¡Viva Trujillo! – подхватила Мате.

К пожеланиям здоровья диктатору добавилась еще пара голосов, и это повторялось до тех пор, пока проявление покорности из-за слишком частого повторения не стало казаться нелепым. При этом я чувствовала, что эти люди особо ждут именно моего обета верности.

– Viva… – запнулась я, потом сделала глубокий вдох, произнесла ненавистное имя и испытала невероятный стыд.

* * *

На всякий случай, чтобы я снова не вышла из себя, мама конфисковала у меня старый радиоприемник.

– Все, что нам нужно знать, мы и так скоро узнаем!

И она была права. Обрывки новостей доходили до нас иногда от самых неожиданных людей.

Моя старая подруга Эльса вышла замуж за журналиста Роберто Суареса. Он получил назначение в Национальный дворец и, хоть и был критически настроен по отношению к режиму, писал возвышенные передовицы. Как-то ночью, давным-давно, он чуть не уморил со смеху нас с Маноло и Эльсой рассказами о своих журналистских авантюрах. Однажды его три дня продержали под стражей за то, что он пустил в печать фотографию, где у Трухильо между отворотом брюк и манжетой носка виднелась голая нога. В другой раз задержали из-за опечатки, которую Роберто пропустил: в его статье было сказано, что сенатор Сматерс, выступая перед членами Конгресса Соединенных Штатов, воздал Трухильо не хвалу, а хулу. На этот раз Роберто провел в тюрьме месяц.

Я была уверена, что Суаресы присоединятся к нашему движению. Поэтому, когда Леандро переехал в столицу координировать местные ячейки, я напомнила ему о них как о вероятных союзниках. Леандро связался с Эльсой и Роберто, но они, несмотря на дружелюбный настрой, вступать в движение отказались. Теперь, когда у меня настали трудные времена, моя старая подруга снова была рядом. С момента нашего освобождения в августе Эльса каждую неделю ездила из столицы в Ла-Вегу навестить престарелого дедушку. Потом она заезжала в Сантьяго, подлизывалась к Пенье (это у нее всегда хорошо получалось) и получала пропуск на свидание со мной на домашнем аресте. Зная о наших стесненных обстоятельствах, она привозила сумки со «старой» одеждой (которая казалась мне вполне новой). Эльса сокрушалась, что после рождения детей не может влезть ни в одно платье, поскольку стала огромной, как корова.

Ох уж эта Эльса… вечно все придумает! Насколько я могла судить, у нее была все та же прекрасная фигура, что и раньше.

– Да ты только посмотри на эти бедра! Просто взгляни на эти ноги! – восклицала она.

Однажды она спросила меня, оценивающе оглядывая мою фигуру:

– Как тебе удается оставаться такой стройной?

– Тюрьма, – сказала я без всякого выражения. С тех пор мою фигуру она больше ни разу не упоминала.

У Эльсы и Роберто была лодка, и каждые выходные они выходили на ней в море.

– Порыбачить, – подмигивала Эльса.

В море они ловили передачи радиостанции Swan[236], вещавшей с небольшого острова к югу от Кубы, радио Rebelde с Кубы и Rumbos из Венесуэлы.

– Там это самые обычные новостные радиостанции, – поясняла Эльса и во время каждого свидания сообщала мне последние новости.

Однажды Эльса заявилась взволнованная, с раскрасневшимся лицом. Она никак не могла успокоиться и присесть хотя бы на минуту, даже чтобы перекусить своими любимыми pastelitos[237]. Ей требовалось сообщить мне новости, для которых нужно было немедленно выйти в сад.

– Ну, что такое? – спросила я, схватив ее за руку, когда мы спрятались в кустах антуриума.

– ОАГ ввела санкции! Колумбия, Перу, Эквадор, Боливия, Венесуэла, – Эльса загибала пальцы, – даже гринго! Они все разорвали с ним отношения!

В воскресенье они с Роберто вышли в море и увидели на горизонте американский военный корабль.

– В столице такой переполох! – Эльса потерла руки. – Роберто говорит, что на будущий год…

– На будущий год! – перебила ее я. – К тому времени кто знает, что может случиться?

Мы немного помолчали. Вдалеке раздавались крики детей, играющих с большим ярким пляжным мячом, который тетя Эльса привезла им из столицы.

– Деде выговаривает мне, что я не должна это все с тобой обсуждать. Но я возражаю: «Деде, это у Минервы в крови». Я ей рассказала, как ты чуть не подстрелила Трухильо игрушечной стрелой, помнишь? Мне пришлось вмешаться и сделать вид, что это часть спектакля.

Интересно, кто из нас переписал прошлое, чтобы оно соответствовало нашей нынешней жизни?

– Ай, Эльса, все было не так.

– Неважно. А она в ответ поведала мне, как ты освободила кроликов у отца на ранчо, потому что считала неправильным держать их в клетках.

На этот раз все так и было, но слышать эту историю мне было неприятно.

– И что со мной стало в итоге?

– Что ты имеешь в виду? Ты немного поправилась. Отлично выглядишь! – она окинула меня взглядом, одобрительно кивнув. – Минерва, я так горжусь тобой!

Как же мне хотелось в тот момент излить душу старой подруге. Признаться, что я чувствую себя совсем не так, как до тюрьмы. Что я очень хочу вернуть себе собственную жизнь.

Но прежде чем я успела что-то сказать, она схватила меня за руки.

– ¡Viva la Mariposa![238] – прошептала она с чувством.

Я ответила ей уверенной лучезарной улыбкой, на которую она так рассчитывала.

* * *

Хорошая новость так сильно подняла нам настроение, что мы никак не могли дождаться четверга, чтобы рассказать мужчинам. Накануне вечером в спальне мы веселились и почти праздновали победу, завивая волосы, чтобы на следующий день на встрече с мужчинами выглядеть особенно привлекательно. Мы всегда так делали, в каком бы мрачном настроении ни пребывали. И наши мужья это замечали. Мы с сестрами признавали: чем дольше наши мужчины находились в тюрьме, тем романтичнее они становились. По словам Патрии, даже Педро, из которого обычно и слова не вытянешь, сочинял ей любовные стихи и читал их во время свиданий. Она признавалась, что ей было ужасно неловко, когда то самое накатывало на нее прямо там, посреди тюремного зала, в окружении надзирателей.

Деде сидела рядом, с неудовольствием наблюдая за нашими приготовлениями. У нее вошло в привычку перед нашими поездками в тюрьму оставаться ночевать у нас. Она сказала, что на следующее утро ей все равно нужно быть у мамы, чтобы помочь с детьми, когда мы уедем. Но на самом деле она осталась, чтобы убедить нас не ехать.

– Отправляясь туда все вместе, вы подвергаете себя ужасной опасности, – предостерегала нас Деде, – неужели вы не понимаете?

Мы прекрасно понимали, какую опасность она имеет в виду. Всего за месяц до этого у подножия скалы нашли тело нашего товарища Марреро, который якобы потерял управление автомобилем.

– На водителей Бурнигаля можно положиться, – попыталась успокоить ее Патрия.

– Подумайте о том, сколько вы оставите сирот, сколько вдовцов, подумайте, наконец, о нашей матери, которая будет ходить в luto[239] всю оставшуюся жизнь.

Что-что, а драматизировать Деде умела превосходно.

То ли потому, что мы все были на нервах, то ли из-за чего-то другого, но все трое хором расхохотались. Деде встала и объявила, что идет домой.

– Да ладно тебе, Деде, – окликнула я, когда она направилась к двери. – Комендантский час. Будь благоразумна.

– Благоразумна?! – вспылила она. – Если вы думаете, что я буду сидеть и спокойно смотреть, как вы готовитесь совершить самоубийство, то вы ошибаетесь.

На улицу выйти она не смогла. Агенты СВР отправили ее обратно. Она спала на диване и на следующее утро во время завтрака не сказала нам ни слова. Когда кто-то из нас подошел поцеловать ее на прощание, она отвернулась. Я решила воспользоваться ее же страхами, чтобы образумить ее.

– Что ты творишь, Деде? Только представь, как тебе будет тяжело, если с нами что-то случится, а ты будешь знать, что даже толком с нами не попрощалась.

Она вся сжалась от внутренней борьбы, но промолчала. Как только водитель завел двигатель, она побежала к машине. Она плакала и кричала о той единственной утрате, которую не упомянула накануне:

– Я не смогу без вас жить!

* * *

В тюрьме сам воздух был напоен надеждой. В зале для свиданий все говорили громко, то и дело раздавался смех. Новости уже добрались до всех и каждого: введены санкции, гринго закрывают посольство.

И только Маноло вслед за Деде считал, что это ни о чем не говорит. Он даже казался мрачнее, чем обычно.

– Что не так? – спросила я у него, улучив момент, когда надзиратели были далеко. – Разве это не хорошая новость?

Он пожал плечами. Увидев мое обеспокоенное лицо, он улыбнулся, но лишь для моего успокоения, я это сразу поняла. Тут я впервые заметила, что у него выбито несколько передних зубов.

– Мы скоро будем дома, вместе! – Я всегда пыталась поднять ему настроение, напоминая о нашем гнездышке в Монте-Кристи. Хозяева домика, старые друзья родителей Маноло, разрешали хранить там наши вещи до тех пор, пока не найдут новых жильцов. Как ни странно, это давало мне надежду – я знала, что наш домик, единственный дом, где мы когда-либо жили вместе, все еще ждет нас, целый и невредимый.

Маноло наклонился ко мне, его губы коснулись моей щеки. Поцелуй маскировал то, что ему нужно было мне сказать.

– Наши ячейки готовы?

Так вот что его беспокоило. Он не знал, что революция больше не в наших руках. Теперь за нее отвечали другие.

– Кто? – настойчиво спросил он.

Мне очень не хотелось ему говорить, что я не знаю. Что мы были полностью оторваны от новостей, живя у мамы на домашнем аресте. Надзиратель снова поравнялся с нами, так что вместо этого я рассказала, какие вкусные оладьи из бананов мы ели накануне вечером.

– Никто не знает, кто они, – пробормотала я, когда надзиратель снова отошел на безопасное расстояние.

Глаза на бледном лице Маноло стали огромными.

– Это может быть подсадная утка. Узнай, кто из наших еще остался.

Его хватка стала еще крепче, пока руки у меня не онемели, но я никогда не попросила бы его меня отпустить.

* * *

За нами следили круглосуточно, свидания всегда проходили под надзором, даже у торговцев на входе обыскивали корзины с едой. Когда, как, с кем я должна была связаться? А если бы я попыталась, то поставила бы под угрозу еще больше людей.

Но дело было не только в этом. Я слишком хорошо разыгрывала спектакль для Маноло. Он и не догадывался, что теперь я веду двойную жизнь. Внешне я все еще была его спокойной, смелой compañera[240]. Но внутри меня одержала верх женщина.

И тогда я объявила ей войну. Я боролась с ней, чтобы вернуть прежнюю себя и освободиться от нее. Поздно ночью я лежала в постели и говорила себе: «Ты должна подобрать разорванные нити и связать их воедино».

Втайне я надеялась, что этот вопрос разрешится как-нибудь сам собой, без моего участия, и, как и все остальные, искренне верила, что мы наблюдаем последние дни режима. В стране были перебои со всем, с чем только можно. Трухильо вытворял самые безумные выходки, как загнанный в ловушку зверь. Однажды в церкви в пьяном угаре он схватил потир и вылил вино для причастия на свою перепуганную свиту. Папа римский даже заговорил о его отлучении от церкви.

Но когда все ополчились против него и ему не на кого было больше производить впечатление, Трухильо перестал сдерживать себя. Однажды утром, вскоре после вступления санкций в силу, мы проснулись от сирен, доносившихся с дороги. Мимо проносились грузовики с солдатами. Деде в то утро не появилась, и, поскольку обычно по ней можно было сверять часы, мы тут же поняли, что что-то случилось.

На следующий день Эльса принесла нам ту самую новость, которую мы ждали и которой жутко боялись. Два дня назад с наступлением темноты по Сантьяго пронеслась группа молодых людей, оставляя под дверями листовки с призывом к восстанию. Всех до единого арестовали.

– Они у меня узнают, как водить расческой по спутанным волосам, – так, по словам Эльсы, отреагировал Трухильо на арест молодых мятежников.

Поздно вечером к нам заявился Пенья. Все наши дальнейшие посещения «Виктории» были отменены.

– Но почему? – выпалила я и резко добавила: – Мы же написали письмо!

Пенья сощурил глаза. Он ненавидел, когда ему задавали вопросы, подразумевавшие, что он не контролирует ситуацию.

– Почему бы вам не написать Хозяину еще одно письмо и не попросить его объясниться с вами!

– Она просто расстроена. Как и мы все, – вступила Патрия, состроив мне умоляющую гримасу, чтобы я ему не грубила. – Ты ведь просто расстроена, так ведь, Минерва?

– Я чрезвычайно расстроена, – сказала я, скрещивая руки на груди.

* * *

Сентябрь уже подошел к концу, когда нам восстановили посещения в «Викторию» и мы снова смогли увидеться с мужчинами. Тем утром, когда мы забирали пропуска у Пеньи, он бросал на нас испепеляющие взгляды, но мы были так рады, что ответили ему улыбками и засыпали благодарностями. Всю дорогу до тюрьмы в нанятой машине с водителем мы предвкушали встречу. Мате загадывала свои любимые загадки, а мы делали вид, что никак не можем додуматься до ответа, чтобы позволить ей с удовольствием ответить самой. Что у Адама спереди, а у Евы сзади? Буква А. Что входит твердым, а выходит мягким? Фасоль в кипящей воде. В тюрьме наша сестрица приобрела вкус к скабрезным шуточкам.

Когда нас наконец провели в тусклый, до боли знакомый зал, настроение у нас сильно изменилось. Мужчины выглядели изможденными, в их глазах на бледных лицах читалось отчаяние. Когда надзиратели из усиленного патруля достаточно отдалились, я попыталась выяснить у Маноло, что происходит.

Он схватил меня за руки и выдохнул:

– С нами все кончено.

– Не говори так! Не успеет закончиться год, как мы снова окажемся в нашем домике.

Но он обреченно настаивал, что нам нужно попрощаться навсегда. Он хотел, чтобы я знала, как сильно он меня любит. Несколько раз повторил то, что я должна передать детям. Сказал, какие похороны хочет, если мне отдадут тело, или какую поминальную службу, если не отдадут.

– Прекрати! – раздраженно перебила его я, потеряв терпение. К горлу подкатил ком отчаяния.

Всю дорогу домой мы с сестрами плакали, не в силах утешить друг друга: те же мрачные новости они услышали от Педро и Леандро. По ночам мужчин выводили из камер небольшими группами и расстреливали.

Водитель, мужчина примерно нашего возраста, который уже дважды подвозил нас, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Бабочки сегодня грустные, – заметил он.

Это заставило меня сесть и вытереть слезы. Бабочкам нельзя сдаваться! Мы потерпели неудачу, но мы не побеждены.

Все следующие дни мы каждое утро ждали, что на пороге объявится Пенья с ужасными новостями. Я все время поджидала его в галерее, чтобы перехватить его, если он придет. Я не могла допустить, чтобы первый удар принял на себя кто-то другой.

Очевидно, что ситуация изменилась. Неудавшееся восстание снова повергло всю страну в отчаяние. У всех домашних был траурный вид.

– Нам нельзя сдаваться, – твердила я.

Они восхищались моим самообладанием – я и сама себе удивлялась. Но к своему возрасту я уже все поняла о себе. Жизнь, полная трудностей, подходит мне, как ключ к замку. Стоило мне начать действовать, чтобы вызволить наших мужчин из тюрьмы, как я узнала в себе прежнюю Минерву, которая вырвалась на свободу.

Спасение мужчин

Октябрь

Мы наблюдали, как они еле поспевают за нами в своем маленьком «Фольксвагене». Они отлично позабавились бы, сообщая Пенье, что мы посетили еще одного политзаключенного.

– Руфино, – выпалила я, – сворачивай на Пастера, скорей!

Руфино стал нашим любимым водителем. Каждый раз, беря в прокат у Бурнигаля машину с водителем, мы просили отправить именно его. С тех пор как он привез нас домой из тюрьмы, от него всегда исходила какая-то невысказанная преданность. Лишь сегодня утром, когда Деде беспокоилась о нашей поездке, Руфино впервые заговорил.

– A Dio'[241], донья Деде, неужели вы думаете, что я позволю им что-нибудь сделать с нашими Бабочками? Им придется сначала убить меня!

– Сомневаюсь, что их это остановит, – пробормотала она.

Руфино поглядывал в зеркало заднего вида.

– Оторвались от них.

Я посмотрела в заднее стекло, чтобы увидеть это своими глазами, и повернулась к сестрам, словно говоря: вот видите, а вы мне не верили.

– Может, это как раз тот повод, который им нужен, – сказала Мате со слезами на глазах. Мы только что вернулись после посещения мужчин. По словам Леандро и Маноло, им сообщили, что они скоро отправятся в небольшое путешествие, как и всем заключенным до этого, перед тем как их убить. Они пребывали в угрюмом отчаянии, пили милтаун, который нам удалось им тайно передать, и все равно не могли спать по ночам.

– На все воля Божья. – Патрия перекрестилась.

– Вы двое, послушайте меня. У нас есть хороший предлог, – напомнила им я. – Делия – женщина-врач, и у нас есть масса причин ее навестить. – Ни у Мате, ни у меня уже несколько месяцев не было менструации.

Впуская нас в свой маленький кабинет, Делия заметно нервничала и сверлила нас глазами. Прежде чем я успела что-то сказать, она поднесла руку к губам и указала на стену, где висели ее дипломы. Здесь нельзя говорить.

– Мы пришли по поводу месячных, – начала я, осматривая стену в поисках предательской проволочки. Была она там или нет, сначала СВР придется выслушать подробное обсуждение наших женских проблем. Делия успокоилась, решив, что за этим мы и пришли. Пока я не подытожила наш разговор вопросом:

– Так в наших старых ячейках что-нибудь происходит?

Делия вздрогнула и пристально посмотрела на меня.

– Ячейки в ваших организмах атрофировались и омертвели, – сухо сказала она.

На моем лице, должно быть, отразилось изумление, и Делия смягчила тон:

– Если точнее, некоторые из них еще активны. Но самое главное – это то, что постоянно создаются новые. Вам следует дать своему телу отдохнуть. К началу следующего года менструальная деятельность у вас возобновится.

К началу года! Я взяла у нее на столе рецептурный бланк и написала имя Сины с большим вопросительным знаком.

«Уехала. Убежище», – написала Делия в ответ.

Значит, Сина отошла от борьбы. Но и я, напомнила я себе, под своим домашним арестом за последние два месяца, прямо скажем, отошла от борьбы.

Я записала еще шесть имен из тех, кого выпустили, насколько мне было известно. Делия вычеркнула одно за другим все имена.

Наконец я написала: «Кто остался в наших местах?»

Делия прикусила губу. На протяжении всей нашей встречи она вела себя сдержанно, будто у стен были не только уши, но и глаза. Она торопливо записала еще одно имя, недолго подержала листок перед нашими глазами, чтобы мы успели его прочитать, а потом порвала все использованные рецепты пополам, а потом еще и еще. После этого она встала, явно намекая, что нам пора.

* * *

Имя, которое написала Делия на бланке, было нам неизвестно – некий доктор Педро Виньяс. Вернувшись домой, мы справились о нем у мамы. Она перебрала все семейное древо Виньясов и пришла к выводу, что этого конкретного не знает. У нас возникли некоторые подозрения, так как незнакомец вполне мог оказаться засланным шпионом СВР под вымышленным именем. Но сомнения развеял дон Бернардо. Доктор Педро Виньяс – уролог из Сантьяго, очень хороший, он несколько раз посещал донью Белен. Я позвонила и записалась к нему на прием в начале следующей недели. Женский голос на другом конце провода говорил со мной как с маленьким ребенком.

– Так какая у нас проблемка?

Я пыталась вспомнить, от чего вообще лечит уролог. Из врачей я знала только Делию, доктора Лавандьера и врача из Монте-Кристи, который лечил моих детей.

– Да ничего особенного, просто небольшие боли, – ответила я неуверенно.

– Ах это, – подхватила она и назначила мне время.

Дальше нужно было получить разрешение Пеньи. Это будет не так-то просто. На следующее утро после нашей несанкционированной вылазки он заявился к нам сам. По хлопку дверцы его машины мы сразу поняли, что́ нас ждет.

Целую долгую минуту он выкрикивал угрозы и непристойности в наш адрес. Я подложила руки под бедра, будто это могло помочь заткнуть себе рот. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не приказать ему заткнуть свой грязный рот и немедленно убираться восвояси.

Наконец Пенья слегка успокоился и потребовал объяснить, что мы задумали. Он смотрел мне прямо в глаза, потому что с речами обычно выступала я.

Но мы с сестрами заранее условились, что я буду держать рот на замке, а объясняться будет его любимица Патрия.

– Мы ездили к врачу по личному делу.

– ¿Qué mierda privado?[242] – лицо у Пеньи было таким красным, что, казалось, вот-вот взорвется.

Услышав ругательство, Патрия залилась краской.

– Нам нужно было проконсультироваться по поводу женских проблем.

– Почему вы просто не попросили у меня разрешения? – смягчился Пенья. К этому моменту Патрия усадила его в кресло-качалку и вложила ему в руку стакан сока гуанабаны – мама всегда говорила, что он помогает от нервов.

– Я ни за что не стал бы лишать вас медицинской помощи. Но вы прекрасно знаете, – он снова уставился на меня, – что Делия Сантос в списке политических. В правилах четко указано: никаких контактов с политическими.

– Мы обратились к ней по вопросу, не имеющему отношения к политике, – запротестовала я. Патрия кашлянула, напоминая о нашем соглашении. Но если я заводилась, меня трудно было остановить. – По правде говоря, капитан, я рада слышать, что вы не собираетесь препятствовать оказанию нам медицинской помощи.

– Совершенно верно, – проворно вмешалась Патрия. – Вы к нам очень добры. – Я чувствовала, как она сверлит меня глазами.

– Меня направили к доктору Виньясу в Сантьяго.

– И ты очень признательна капитану за великодушное разрешение туда поехать, – напомнила мне Патрия, ненавязчиво вплетая в мою просьбу свой упрек.

* * *

По пути в магазин «Гальо» Патрия с Мате высадили меня перед небольшим домом. Черный «Фольксваген» уже был припаркован через дорогу. Трудно было поверить, что в этом месте принимает врач, но вывеска на окне развеяла все сомнения. Газон перед домом немного зарос, но не настолько, чтобы дом казался заброшенным. Скорее, он был тронут приятным глазу запустением, словно приглашая гостей почувствовать себя частью уютного пространства, где найдется место для всего, даже для буйных зарослей травы.

Как Патрия это устроила – мне было невдомек. Мама всегда говорила, что своей лаской и добротой Патрия может двигать горы – и, очевидно, усмирять чудовищ. Она не только уговорила Пенью дать мне разрешение на визит к врачу, но и выбила пропуск себе и Мате съездить за покупками. Наш маленький швейный бизнес процветал. Мы уже работали над заказами на ноябрь, а была только середина октября. Спать по ночам мы не могли, поэтому шили без остановки. Иногда Патрия принималась за Розарий, и мы хором подхватывали его, чтобы за шитьем и молитвой не позволять мыслям уноситься далеко.

Приветливый маленький человечек, встретивший меня у двери, больше походил на доброго дядюшку, чем на профессионального врача и уж тем более революционера.

– У нас небольшая проблема, – посмеивался он. Из соседнего дома в его кабинет забралось несколько кур, а домработница пыталась прогнать их метлой. Доктор Виньяс вмешался в эту суматоху, дразня девушку, чем вызывал огромное удовольствие стайки маленьких детей, которым, похоже, приходился отцом. У него в руках было несколько яиц, и он поминутно делал вид, что вытаскивает их из самых неожиданных мест: из детских ушей, из собственных подмышек, из своего стерилизатора для шприцев.

– Вы только посмотрите, что мне курочки снесли, – каждый раз приговаривал он. Дети визжали от восторга.

Наконец куры скрылись из виду, а дети отправились вместе с домработницей передать своей mamita[243], чтобы она приготовила cafecito[244] для сеньориты. Уменьшительные формы слов страшно бесили меня. Господи, думала я, до чего мы все докатились! Но едва доктор Виньяс закрыл дверь своего кабинета, он стал другим человеком: сосредоточенным, серьезным, готовым взяться за дело. Казалось, он точно знал, кто я и зачем пришла.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал он, жестом приглашая меня сесть и включая скрипучий кондиционер: он был уверен, что в этом месте не было жучков, но сделал это на всякий случай. Мы говорили шепотом.

– Наши мальчики… – начала я. – Мы считаем, что их могут скоро убить, – я вдруг поняла, как странно, что я низвожу наших мужчин до уровня беспомощных мальчиков. Еще одна уменьшительная форма слова – и прозвучала она от меня.

Доктор Виньяс вздохнул.

– Мы делали все возможное. Проблема была в том, чтобы достать ингредиенты для пикника… – Он на мгновение взглянул на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, о чем он. – Мы все были готовы выдвигаться, вся компания была в сборе. Гринго не сдержали обещания и не доставили ананасы. Но часть ребят все равно продолжила действовать. – Он изобразил разбрасывание листовок.

– Но почему гринго не сдержали слово? – допрашивала я его.

– В штаны наложили. Коммунистов боятся как огня. Говорят, что не хотят еще одного Фиделя. Предпочли бы дюжину Трухильо.

Я чувствовала, как внутри нарастает ужас. Наших мужчин, похоже, уже не спасти. Тут у меня открылся старый тюремный кашель. Доктор Виньяс потянулся за термосом и налил мне воды со льдом в стакан с мерными делениями сбоку. Когда мой кашель утих, он продолжил:

– Теперь гринго заигрывают с другими людьми.

Это меня несколько обнадежило.

– С Народным движением[245]?

Виньяс рассмеялся, и на мгновение за маской закаленного революционера снова показался добрый семейный врач.

– Нет, что вы, они тоже идеалисты, а все идеалисты для них – грязные коммунисты. Речь о людях, которых гринго считают более безопасными. Кое-кто из старых дружков Трухильо, которых старик вконец утомил. Единственное, во что они верят, – ну, вы сами знаете, – он похлопал себя по карманам.

– Тогда почему вы считаете, что есть надежда?

– Пусть свергнут старика, а там и мы верх возьмем, – ухмыльнулся доктор Виньяс, его очки приподнялись на пухлых щечках.

– Это не то, что мы планировали, – напомнила я.

– C левой рукой[246] нужно уметь обращаться, – сказал он, показывая мне свою левую руку.

Я сцепила руки в замок и постоянно сглатывала, чтобы не дать першению в горле перерасти в новый приступ кашля.

– Ну что-то же мы можем сделать?

Он кивнул. Один уверенный, глубокий кивок.

– Вы можете сделать только одно – поддерживать наши надежды. Вы же знаете, вы служите всем примером. Вся страна смотрит на вас.

Я поморщилась, и он нахмурился.

– Я серьезно, – сказал он.

Раздался стук в дверь. Мы оба вздрогнули.

– Amorcito![247] – пропел ласковый голос. – Я принесла твой cafecito[248].

И мы снова погрузились в пучину уменьшительных слов.

* * *

На свидании с Маноло я извлекла из своего сообщения плохие новости, как рыбью кость, и скормила ему лакомый кусочек – что гринго теперь работают с другим движением, намереваясь зарезать Козла для пикника.

Маноло этого словно не слышал. Его лицо напряглось.

– Мне это не нравится. Гринго возьмут революцию под контроль.

«Они возьмут под контроль всю страну», – подумала я про себя, но вслух не сказала. Какой смысл вгонять его в тоску еще больше? Да и в тот момент это было не так важно. Я так отчаянно желала, чтобы Трухильо сгинул! А дальше, как сказал Виньяс, мы сможем все исправить.

– Передай Виньясу… – начал Маноло.

Я закатила глаза, подавая знак, что сзади приближается надзиратель. И продолжила громко:

– Дети ужасно по тебе скучают. На днях я их спросила, что они хотят на День Благодетеля, и они наперебой закричали в ответ: «Хотим, чтобы папа был дома!» Маноло?

Но он меня не слушал, я это видела. В его глазах застыл невидящий взгляд, напомнивший мне о тех днях, когда я сама находилась в этом жутком месте.

Я дотронулась до его лица, чтобы привести в чувство.

– Mi amor[249], просто помни, скоро, очень скоро… Монте-Кристи, – напевала я.

– Петь запрещено, – рявкнул охранник, остановившись перед нами.

– Прошу прощения, товарищ. – Под козырьком фуражки я узнала Волосатика. Я кивнула ему, но его глаза ничего не выражали, будто он впервые меня видел. – Мы так прощались.

Сегодня наше свидание было короче обычного, так как положенные двадцать минут мне пришлось разделить с матерью Маноло, которая приехала из Монте-Кристи. Перед тем как подняться наверх, мы перекинулись парой слов в кабинете старшего надзирателя. У нее был для меня сюрприз, о котором она обещала рассказать позже.

Я ждала ее в машине одна, слушая радио, включенное очень тихо (музыка здесь вообще была запрещена). От одного только пребывания в тюремном дворе на меня волнами накатывала прежняя паника. Чтобы отвлечься, я крутила ручки радиоприемника и надеялась, что скоро вернется Руфино и мне будет с кем поговорить. Он обходил надзирателей, раздавая всем сигареты и деньги, – мы всегда так делали, чтобы они получше обращались с нашими заключенными.

Через контрольно-пропускной пункт у главных ворот тюрьмы начали выходить посетители. Вскоре среди них появилась рыдающая донья Фефита, по обе стороны от нее шли Мате и Патрия. От мысли о том, каким подавленным был сегодня Маноло, у меня сжалось сердце.

Я поспешила к ним.

– Что случилось?

Мате с Патрией пожали плечами: они не знали. Прежде чем донья Фефита успела что-либо сказать, надзиратели крикнули нам, чтобы мы поторапливались.

Задерживаться во дворе тюрьмы запрещалось, но по дороге домой мы остановили обе машины и собрались все вместе. Рассказывая, что произошло, донья Фефита снова начала плакать. Она договорилась о покупке того самого небольшого дома, в котором раньше жили мы с Маноло. Но вместо того чтобы обрадоваться этой новости, Маноло лишь угрюмо огрызнулся: неужели она не понимала, что он сможет вернуться домой только в гробу?

От этих слов у меня подкосились ноги. Но я не могла позволить себе проявить растерянность.

– Ну-ну, будет вам, донья Фефита, он просто измотан. Это такое место… – Я перевела взгляд на тюрьму.

Сестры горячо согласились со мной.

– Нам нужно поддерживать моральный дух ради мужчин.

Но когда наши глаза встретились, в них не оказалось ни тени надежды.

Донья Фефита наконец успокоилась.

– Что же делать, стоит мне купить ваш дом, Минерва? Стоит?

Мне было трудно пойти против воли Маноло. Мы всегда и все решали вместе.

– Может быть… вам стоит подождать.

Мой голос звучал неуверенно, и она продолжила с большей решимостью:

– Я возьму это на себя. Я хочу, чтобы у тебя было место, где ты сможешь укрыться, когда все это закончится.

Она точно выразила мои чувства словами. Место, где я смогу укрыться, когда все это закончится.

Но ее великодушию не было суждено проявиться. Совсем скоро я получила уведомление о том, что нам нужно освободить помещение. СВР открывала новое отделение в Монте-Кристи.

* * *

В понедельник утром мы с Деде выехали в Монте-Кристи, чтобы выполнить приказ. За рулем пикапа снова был Руфино: во время сбора урожая какао-бобов Хаймито не мог вырваться, так как у него не хватало рабочих рук. Он противился тому, чтобы меня сопровождала Деде, но та заявила, что не может позволить мне разорять свой дом в одиночку. Мы планировали вернуться в среду днем, чтобы успеть к нашей поездке в «Викторию» с Мате и Патрией на следующий день. Ох, каким насыщенным был наш домашний арест! Пенья немедленно дал мне разрешение на поездку в Монте-Кристи. Как начальник северного отдела СВР он не мог не знать, зачем им понадобилось, чтобы я освободила дом. Возможно, он сам это и придумал.

Наша поездка на север была похожа на проблеск солнца, который иногда озаряет даже самый ненастный день. Мое мрачное настроение рассеялось, будто мы отправлялись в небольшой отпуск. Мы с Деде не оставались наедине с тех пор, как покинули дом в Охо-де-Агуа – когда-то мы томились там в четырех стенах, две юные девушки в ожидании того, что жизнь вот-вот наступит.

Чтобы поехать со мной, Деде собрала все свое мужество. Я поняла это, когда мы выехали на изолированный участок шоссе и она начала постоянно озираться по сторонам и оглядываться назад. Но вскоре она успокоилась и стала оживленной и разговорчивой – будто хотела отвлечься от предстоявшей нам печальной миссии.

– Руфино, – сказала я, – ты только представь, какой превосходной gavillera[250] могла бы стать Деде! – Мы соревновались в свисте, и Деде только что победила меня пронзительной трелью.

– Ну какая из меня gavillera?! Ты с ума сошла, – засмеялась Деде. – Я в горах и дня не прожила бы. Сразу сдалась бы симпатичным гринго.

– Это гринго-то симпатичные? ¡Mujer![251] – Я состроила гримасу, не в силах думать о них хорошо, после того как они бросили Виньяса и его людей. – Да их как будто кто-то засунул в ведро с отбеливателем и там забыл! Причем это и к любовной жизни относится!

– Откуда тебе знать об их любовной жизни? – возразила Деде. – Ты даже не знакома ни с одним гринго. Или я чего-то не знаю, дорогая? – Она фривольно повела плечами. Руфино отвел взгляд.

– Давай-ка спросим у Руфино, – предложила я. – Что думаешь, Руфино? Гринго симпатичные?

Он улыбнулся, морщины вокруг его рта стали глубже.

– Мужчина не в состоянии оценить привлекательность другого мужчины, – сказал он наконец.

Я нашлась, как обойти это ограничение, сославшись на его жену.

– А что сказала бы Делиса? Гринго красивые?

Он стиснул зубы.

– Ей бы лучше особо не глазеть по сторонам!

Мы с Деде переглянулись и обменялись улыбками.

Чувствуя себя счастливой, я порадовалась тому, что пригласила Деде поехать со мной. Теперь она увидит, что ее страхи были напрасны. На дорогах нас не ждал убийца за каждым поворотом. Пресловутая обычная жизнь продолжалась без нас, какой бы фантастикой она нам ни казалась на фоне наших бед. Мы видели campesino[252] с ослом, навьюченным мешками с древесным углем. Мы видели грузовик с кучей девушек в кузове, которые хихикали и оживленно махали нам. Мы видели бирюзовое море, сверкавшее радужными обещаниями под чистым голубым небом.

Вдруг на полном контрасте с нашим беззаботным состоянием прямо за поворотом мы увидели машину, перегородившую дорогу. Руфино пришлось резко выжать тормоз, и мы с Деде столкнулись друг с другом. Пять calíes[253] в темных очках окружили пикап и приказали всем выйти из кабины.

Я никогда не забуду ужас на лице Деде. Как она взяла меня за руку. Как в ответ на приказ назвать свои имена – мне никогда этого не забыть – она сказала:

– Меня зовут Минерва Мирабаль.

* * *

В Монте-Кристи нас привезли в небольшую сторожевую будку на задворках тюрьмы. Теперь было понятно, зачем им понадобилось новое помещение. Нервный человек с бегающими глазами извинился за неудобства. Сопровождение до города было лишь мерой предосторожности. Ходили слухи, что сегодня в город приедет Минерва Мирабаль, и в СВР опасались, что может подняться шум.

– Кто из вас Минерва Мирабаль? – спросил нервный следователь, рассматривая нас сквозь сигаретный дым. На мизинце его левой руки был длинный ноготь, похожий на коготь. Я поймала себя на мысли, что хотела бы знать, для чего он ему нужен.

– Минерва – это я, – сказала я, пристально глядя на Деде. Мне вдруг вспомнился тот старик, с которым мы познакомились много лет назад в отделе без вести пропавших. Если он назвал всех своих пятнадцать сыновей одинаково, почему в семье Мирабаль не может быть двух сестер по имени Минерва?

Следователь с подозрением перевел взгляд с одной на другую и обратился к Деде.

– Почему вы сказали моим людям, что Минерва – это вы?

Деде едва могла говорить.

– Я… Я… Она моя младшая сестра…

Младшая сестра, да неужели! Если говорить о характере, я никогда не была младшей сестрой Деде. Это всегда было большим камнем преткновения между нами.

Следователь наблюдал за нами, выжидая.

– Да, Минерва она, – наконец согласилась Деде.

– Значит, теперь вы в этом уверены? – спросил мужчина без тени иронии. Он снова сел на место и стал нервно щелкать зажигалкой, которая никак не высекала огонь. Оценив ситуацию, я решила прибегнуть к навыку, который приобрела в тюрьме. Я решила, что этого дерганого человечка можно припугнуть. Слишком уж он старался.

Я вытащила из своей сумки наш пропуск, подписанный Пеньей. Как глава северного отдела СВР тот, без сомнений, был начальником этого человека.

– Поездка санкционирована капитаном Пеньей. Надеюсь, у нас не возникнет проблем с тем, чтобы доложить ему о своем возвращении.

При этих словах у него начался такой сильный глазной тик, что захотелось пожалеть беднягу. Он испытывал ужас от того, что невольно обнаружил слабость в самом основании системы, созданной Трухильо.

– Что вы, что вы, никаких проблем. Это просто меры предосторожности.

Пока мы ждали снаружи, чтобы Руфино подогнал пикап, я подглядывала за следователем сквозь дверь кабинета. Он уже разговаривал по телефону, по-видимому, сообщая о нашем прибытии Пенье. За разговором он ковырял в ухе мизинцем, вытаскивая серу. Я почувствовала некоторое облегчение, узнав, для чего все-таки ему служит длинный ноготь.

* * *

Когда мы добрались до нашего домика, Деде всех организовала: эти коробки – к донье Фефите; эти – забрать с собой; эти – раздать. Я все время улыбалась, узнавая старую добрую Деде, которая так аккуратно расставляла вещи на полках нашего семейного магазинчика, что мне всегда было жалко что-то оттуда забирать и продавать.

Сейчас она наводила шорох в кухне-столовой, гремя кастрюлями и сковородками и периодически появляясь в дверях с каким-нибудь предметом в руке. Когда мама переезжала в новый дом, часть ее вещей перешла мне.

– Не знала, что она у тебя. – Деде держала в руках изящную масляную лампу с бледно-розовым плафоном, испещренным прожилками, как лепестки цветка. – Это же старая лампа из нашей спальни, помнишь? – Я и забыла, что мы с Деде когда-то жили в одной комнате, до того как я переселилась к Мате.

Предаваться воспоминаниям с Деде мне нравилось больше, чем тонуть в потоке памяти в гостиной. В углу были свалены в кучу учебники по праву. По всему полу были разбросаны вещи: фарфоровый ослик, наши с Маноло юридические дипломы в рамках, ракушки, которые мы с ним привезли с пляжа Морро. Я не ожидала, что это будет так тяжело, и жалела, что СВР после обыска не вывезли отсюда все вещи, как у Патрии. Оставив все на месте, просто перевернув дом вверх дном, они поступили гораздо более жестоко. Меня словно сталкивали лицом к лицу с моей никчемной жизнью.

Вот книга стихов Марти с подписью Лио («На память о моей большой симпатии…»). Вот кораблик, который я украла для Мате на том приеме. (Что он делал среди моих вещей?) Вот пожелтевшая газета с фотографией Лины Ловатон и стихотворением Трухильо. Вот молитвенная карточка из нашей паломнической поездки в Игуэй, когда Патрия утверждала, что слышала Голос. А вот и банка от крема Nivea, заполненная вонючим пеплом, скорее всего, с одной из Пепельных сред, когда мама потащила меня в церковь. Я направилась на улицу глотнуть свежего воздуха.

Был ранний вечер, на землю опускалась прохлада. Небольшая площадь была так заполнена народом, что напоминала дерево, пестрящее воронами. Не меньше сотни людей прогуливались, сидели на скамейках, бездельничали перед беседкой, где обычно проходили митинги и проводились конкурсы по праздникам. Это мог бы быть очередной День Благодетеля, если бы все не были одеты в черное.

Когда я стояла у двери, не вполне понимая, что происходит, на площадь начали въезжать грузовики. Из них выпрыгивали гвардейцы. Когда они вставали в строй, было слышно только щелканье их сапог. Они окружили площадь. Я вышла на тротуар. Не знаю, зачем я это сделала. Все прохожие внезапно остановились и повернулись ко мне. На мгновение наступила полная тишина. Потом, словно по сигналу, толпа начала рассеиваться. Небольшими группками люди спешили к переулкам. Через несколько минут площадь опустела.

Ни одного выстрела, ни единого слова. Гвардейцы еще некоторое время бесцельно переминались с ноги на ногу по периметру пустой площади. Наконец они погрузились обратно в грузовики и умчались прочь.

Повернувшись, чтобы вернуться в дом, я с удивлением увидела в дверях Деде со сковородкой в руке. Мысленно я возрадовалась. Если бы началась бойня, моя старшая сестра была готова выйти на площадь и прошибить парочку голов.

Дом погрузился в темноту, почти ничего не было видно. Мы бродили по комнатам, натыкаясь на коробки, нажимали выключатели тут и там в надежде еще немного пособирать вещи. Но электричество отключили, а масляная лампа, когда-то разгонявшая темноту между нашими кроватями, уже была убрана в одну из коробок.

* * *

Вернувшись домой в среду вечером, мы застали Мате в ужасном состоянии. Ей снова приснился дурной сон о смерти папы. Но на этот раз, открыв крышку гроба, она увидела Леандро, Маноло и Педро. Каждый раз, рассказывая об этом, она заливалась слезами.

– Завтра будешь выглядеть ужасно, – предупредила я, надеясь воззвать к ее самолюбию.

Но Мате было все равно. Она все плакала и плакала, пока не растревожила нас всех не на шутку.

В довершение ко всему сразу после ужина к нам заявился дядя Пепе. Его пикап был украшен бумажными флажками и плакатом с надписью «Добро пожаловать в провинцию Сальседо, Хозяин!». Агенты у входа впустили его без промедлений.

– Ты сегодня при полном параде, – заметила я.

Дядя Пепе молча кивнул. Когда дети начали клянчить флажки с пикапа, он на них прикрикнул. Дети разинули рты: веселый дядюшка никогда не повышал на них голос.

– Пора спать, – сказала мама, разгоняя внуков по спальням.

– Давайте подышим воздухом, – предложил дядя Пепе. Мы с Патрией и Мате захватили шали и поспешили за ним на улицу.

В глубине сада, куда мы обычно отправлялись, если нужно было поговорить, он рассказал нам о сборище, с которого только что вернулся. В доме мэра устраивали прием в честь Хозяина. В местной газете был опубликован список тех, кого Трухильо хотел там видеть. В списке дядя Пепе нашел и свое имя.

– ¡Epa, tío![254] – присвистнула я. – Ты теперь водишь дружбу с шишками.

– Он хотел, чтобы я пришел, потому что знает, что я твой родственник. – Голос дяди Пепе почти терялся на фоне трелей цикад.

Из дома было слышно, как мама на повышенных тонах загоняет детей спать.

– Надевай штаны от пижамы, живо!

«Не иначе как ругает моего безобразника», – подумала я. Без отца мальчишка совсем отбился от рук.

– Он как будто оказался у большого кубка для пунша в окружении стаи мух – вы же знаете, как мухи слетаются на дерьмо. Простите мне мою грубость, девочки, но об этом дьяволе в человеческом обличье по-другому и не скажешь. Вокруг него столпились прихвостни – ну, вы сами знаете: Мальдонадо, Фигероа, Ломарес и этот, как его… Пенья, – и твердят наперебой: «Ай, Хозяин, вы сделали так много хорошего для нашей провинции!», «Ай, Хозяин, после введения санкций вы подняли моральный дух народа!», «Ай, Хозяин…» – напевал на разные лады дядя Пепе, подражая дружкам Трухильо. – Хозяин кивал-кивал на эту кучу конского дерьма и вдруг как повернется ко мне – а я стою на своем посту у стола фермеров Сальседо, набиваю живот отменными pastelitos[255], которые готовит Флорин, – да как скажет: «Что ж, друзья, у меня осталось всего две проблемы. Если б я только мог найти человека, который их решит». Он умолкает, и тут я понимаю, и все остальные понимают, что мы должны спросить его, что это за проблемы и можем ли мы стать теми, кто их решит. Тут берет слово Пенья, главный любитель дерьма: «Хозяин, я всегда готов вам служить. Расскажите мне о своих проблемах, и, если понадобится, я отдам свою жизнь…» – и все в таком духе. На что Хозяин отвечает: найдется дело и вам. А потом, глядя прямо мне в глаза: «Две мои главные проблемы – это проклятая церковь и сестры Мирабаль».

У меня по рукам побежали мурашки. Мате снова заплакала.

– Ну-ну, незачем так волноваться, – дядя Пепе пытался говорить своим обычным веселым тоном. – Если бы он и впрямь собирался что-то предпринять, он об этом не объявлял бы. В том-то и дело. Он сделал мне предупреждение, чтобы я передал его вам.

– Но мы же ничего не делаем, – устало сказала Мате. – Всю неделю мы сидим взаперти, ездим только на свидания с мужчинами. И на то есть разрешение самого Пеньи.

– Возможно, хотя бы какое-то время вам стоит вообще не выходить из дома.

Так значит, Трухильо уже не считал, что проблема в Минерве Мирабаль. Проблемой были все сестры Мирабаль, вместе взятые. Я пыталась понять, неужели, потащив Деде с собой в Монте-Кристи, я навлекла тень и на нее тоже.

За все время нашего разговора Патрия не произнесла ни слова. И тут она изрекла:

– Дядя, мы не можем бросить наших мужчин.

В этот момент в детской спальне, выходящей в сад, погас свет. Мы еще некоторое время постояли в темноте, пытаясь прийти в себя, и у меня возникло жуткое чувство, будто мы уже умерли, и я с тоской смотрю на дом, где без нас растут наши дети.

* * *

На следующее утро, в четверг, по пути в «Викторию», мы заехали в главное управление СВР за пропусками. На въезде Руфино вышел из машины и вскоре вернулся без бумаг.

– Он хочет вас видеть.

Пенья ждал нас у себя кабинете, как толстый паук в центре своей паутины.

– Что случилось? – спросила я, как только мы сели на указанные им стулья.

Мне следовало держать язык за зубами, чтобы говорила Патрия, но я не могла сдержаться.

– Вы ведь не хотите съездить зря? – Пенья сделал долгую паузу, чтобы до нас дошли мрачные перспективы этого заявления.

После бессонной ночи нервы у меня были на пределе. Я вскочила, и слава Богу, что на моем пути оказался его стол, потому что иначе я могла бы попросту сбить самодовольное выражение с его сального лица.

– Что вы сделали с нашими мужьями?

Дверь открылась, в кабинет заглянул гвардеец. Я узнала в нем Альбертико, младшего сына нашего деревенского слесаря. Его обеспокоенный взгляд был предназначен нам, а не Пенье.

– Я услышал крик, – пояснил он.

Пенья резко обернулся.

– Ты что думаешь, pendejo[256], я сам не справлюсь с кучкой баб?

Он осыпал встревоженного парня грубостями и велел ему закрыть дверь и заняться своими делами, иначе у него появятся другие дела, которые ему совсем не понравятся.

Раздался шквал извинений, и дверь тут же закрылась.

– Садитесь, садитесь, – Пенья нетерпеливо махнул рукой в сторону скамьи, где уже сидели две мои сестры, сжав руки в молчаливой молитве.

– Поймите же, – умиротворяющим голосом сказала Патрия. – Мы беспокоимся о наших мужьях. Капитан, где они?

– Ваш муж, – он указал на нее, – находится в «Виктории», здесь у меня ваш пропуск.

Патрия дрожащей рукой взяла протянутую ей бумагу.

– А Маноло и Леандро?

– Их переводят.

– Куда? – выдохнула Мате, и ее красивое лицо осветилось нелепой надеждой.

– В Пуэрто-Плата…

– С какой стати? – спросила я с вызовом. Патрия тут же сжала мне руку, будто говоря: «Следи за своим тоном, девочка».

– А я думал, вы обрадуетесь. Бабочкам туда меньше лететь, – с сарказмом ответил Пенья.

Я не так уж и удивилась, что он знал наше конспиративное прозвище, так как люди трезвонили о нем направо и налево. И все же мне не понравилось, как оно прозвучало из его уст.

– Приемный день в Пуэрто-Плата – пятница, – объяснял Пенья девочкам. – Но если вы, дамы, хотели бы чаще видеть своих мужчин, мы можем договориться и о других днях.

В том, что он предлагал нам привилегии, явно было что-то подозрительное. Но сидя в этом душном кабинете, я не испытывала ничего, кроме оцепенения и покорности. Мне казалось, что ничто в целом мире не поможет нам спасти наших мужчин – и ничто не поможет спастись нам самим.

Глас народа – глас Божий

25 ноября 1960 года

На обочине дороги стоял солдат в камуфляжной форме и черных зашнурованных ботинках и голосовал. По низкому небу плыли тучи, приближалась буря. Мне стало жаль его, такого одинокого на этой горной дороге.

– Что скажете? – спросила я остальных.

Мнения разделились. Я была за, Мате – против, Патрия сказала:

– Как хотите.

– Решай сам, – предложили мы Руфино. В последнее время он стремительно превращался в нашего защитника и проводника. Ни один из остальных водителей Бурнигаля не взялся бы везти нас через перевал.

С момента визита дяди Пепе Мате стала ко всем очень подозрительной.

– Он солдат, – напомнила она.

– Ну и что? – парировала я. – Наоборот, мы будем в большей безопасности.

– Он такой молодой, – заметила Патрия, когда мы достаточно приблизились к нему. Это было ни к чему не обязывающее замечание, но оно перевесило чашу весов, Руфино остановился и предложил парню его подвезти.

Солдат сел вперед рядом с Руфино, теребя в руках фуражку. Форма была ему велика, и накрахмаленные плечи торчали резкими и неестественными углами. С минуту меня беспокоило, что он так сильно нервничает, – вдруг он оказался на нашем пути не случайно? Но, изучив его коротко остриженный затылок и мальчишескую стройность шеи, я решила, что он просто не привык ездить с дамами. Поэтому я завязала разговор и стала расспрашивать его о том о сем.

* * *

Он возвращался в Пуэрто-Плата после трехдневного отпуска в Тамбориле, где впервые увидел своего новорожденного сына. Мы поздравили его, хотя я подумала, не слишком ли он молод, чтобы быть отцом. Да и солдатом, если уж на то пошло. Эта его форма с чужого плеча так и просилась, чтобы ее ушили. Мы предложили ему услуги нашей швейной мастерской.

Я вспомнила камуфляжную форму, которую сшила себе в ноябре прошлого года. Теперь казалось, это было так давно. Я ведь даже спортом занялась, чтобы привести себя в форму для революции! Мы тогда были уверены, что еще до конца года окажемся в горах с партизанами.

И вот прошел целый год, наступил конец ноября, и мы ехали через перевал на арендованном джипе навестить наших мужей в тюрьме. Три Бабочки, две из которых боятся сидеть у окна и смотреть на крутой обрыв в нескольких дюймах от скользкой дороги, и еще одна, не менее напуганная, но по старой привычке убеждающая себя, что нам нечего бояться, кроме самого страха (как сказал el señor[257] Рузвельт).

Я заставила себя посмотреть вниз, где у склона горы сверкали вершины холмов. Скрытые опасности, запах бензина от плохого глушителя, ухабы на дороге – из-за всего этого к горлу подкатила тошнота.

– Так и быть, давай сюда свои Chiclets[258], – обратилась я к Мате. Она жевала резинку с тех пор, как мы начали взбираться по горному серпантину.

* * *

С тех пор как наших мужей перевели в Пуэрто-Плата, это была наша четвертая поездка к ним. На этот раз мы оставили детей дома. Они ездили навестить своих папочек в прошлую пятницу, и всех сильно укачало и по дороге туда, и на обратном пути. На этом серпантине укачает кого угодно.

– Скажи-ка мне вот что, – обратилась я к солдатику на переднем сиденье. – Каково это, служить в Пуэрто-Плата? – Местная тюрьма была одной из самых крупных и стратегически важных в стране. Ее зловещие серые стены тянулись на много километров, а прожекторы дотягивались до Атлантики. Это побережье было крайне привлекательным для вторжений, поэтому его тщательно охраняли. – Там уже были какие-нибудь волнения?

Солдатик наполовину обернулся со своего места, удивленный тем, что женщина может интересоваться такими вопросами.

– Я служу только с февраля прошлого года, когда был призыв. И до сих пор занимался только тюремным сопровождением.

Мы с сестрами на заднем сиденье переглянулись.

– К вам, наверное, время от времени поступают какие-нибудь непростые заключенные?

Патрия ткнула меня локтем в бок, прикусив губу, чтобы не улыбнуться.

Он важно кивнул, желая произвести на нас впечатление как далеко не последний человек в тюремной иерархии.

– Только в том месяце поступили двое политических.

– А что они сделали? – спросила Мате, сделав вид, что он произвел на нее впечатление.

Парень помедлил.

– Точно не знаю.

Патрия взяла нас с Мате за руки.

– Как думаете, их казнят?

– Вряд ли. Я слышал, через пару недель их переведут обратно в столицу.

«Как странно», – подумала я. Зачем тратить столько усилий на перевод наших мужчин на север, чтобы через месяц отправить их обратно? Мы ведь уже решили переехать в Пуэрто-Плата и открыть там магазин – перевод разрушил бы все наши планы. Но кто это говорит? Вчерашний мальчишка в форме с чужого плеча. Что он мог знать?

* * *

Гроза должна была вот-вот начаться. Руфино опустил брезентовые борта и объяснил солдатику, как сделать то же самое с его стороны. Мы помогли вставить задние панели в пазы. В джипе стало темно и душно.

Вскоре на нас обрушился ливень. Он лупил по брезенту со звуком, похожим на пощечины. Я едва слышала, что говорят Патрия и Мате, не говоря уже о Руфино и солдате на переднем сиденье.

– Может, нам стоит еще раз все обдумать, – сказала Патрия.

Перед сегодняшним свиданием в тюрьме мы планировали посмотреть несколько съемных домов, которые подобрали для нас друг Маноло Руди и его жена Пилар. Все было решено. Мы собирались к первому декабря переехать в Пуэрто-Плата с детьми и открыть небольшой магазинчик рядом с домом. Наши поездки стали привлекать слишком много внимания. Каждый раз, когда мы выезжали из дома, люди выходили на улицу, чтобы нас благословить. По дороге домой мы чувствовали себя обязанными посигналить, чтобы сообщить, что мы вернулись в целости и сохранности.

Каждый раз, когда мы отправлялись в путь, Деде и мама начинали плакать.

– Это просто слухи, – говорила я, пытаясь их успокоить.

– Глас народа – глас Божий, – всхлипывая, отвечала мама, напоминая мне старую поговорку.

* * *

– Руфино, если тебе трудно ехать и ты хочешь остановиться… – подалась вперед со своего места Патрия. В лобовое стекло не было видно ничего, кроме бесконечных потоков воды. – Мы можем подождать, пока не кончится гроза.

– Нет-нет, ни о чем не беспокойтесь. – Чтобы мы услышали, Руфино приходилось перекрикивать шум дождя. Когда кричишь ободряющие слова что есть мочи, они звучат не очень-то ободряюще. – Мы будем в Пуэрто-Плата не позже полудня.

– Si Dios quiere[259], – напомнила Патрия.

– Si Dios quiere, – согласился он.

Солдатик кивнул, и это очень обнадеживало до тех пор, пока он не добавил:

– Если будет угодно Богу и Трухильо.

* * *

Это было первое свидание Патрии с Маноло и Леандро с тех пор, как их перевели. Обычно по четвергам она отправлялась в «Викторию» навестить Педро на обычном рейсовом автобусе, который возвращался только в пятницу днем. К тому времени мы с Мате уже уезжали в Пуэрто-Плата с одной из наших свекровей. Поскольку слухи о грозящей нам опасности распространялись все больше, обе они фактически переехали к нам. Сыновья заставили их пообещать, что они с нас глаз не будут спускать. Бедные женщины!

Накануне вечером мы с Мате готовились к сегодняшней поездке и болтали о том о сем наедине. Патрия была в столице, а у Деде заболел малыш, так что она осталась дома, чтобы о нем позаботиться. Мате делала мне маникюр, как вдруг мы услышали звук машины, подъезжающей к дому. Рука у Мате дернулась, и красный лак на моем большом пальце вышел далеко за границы ногтя.

На цыпочках мы прокрались по коридору в гостиную и увидели, как мама аккуратно прикрывает жалюзи. Мы все вздохнули с облегчением, услышав голос Патрии, благодарившей водителя.

– Ты что творишь?! Зачем колесить по улицам в такое время?! – обругала ее мама, прежде чем бедная Патрия успела переступить порог.

– Сегодня меня подвезла Эльса, – объяснила Патрия. – В машине уже было пять человек. Но она была так добра, что смогла найти мне местечко. Я очень хочу съездить к мальчикам.

– Мы обсудим это утром, – сказала мама непреклонным тоном, выгоняя нас из комнаты и выключая свет.

В нашей спальне Патрия только и говорила, что о Педро.

– Ай, Dios mío[260], он был сегодня таким романтичным. – Она подняла руки над головой и потянулась всем телом, как кошка. Ее лицо озарилось довольной мечтательной улыбкой. – Я сказала ему, что завтра хочу повидаться с мальчиками, и он мне разрешил.

– Патрия Мерседес! – воскликнула я. – Ты что, просила у него разрешения? Как он может тебя остановить, сидя в тюрьме?

Патрия бросила на меня лукавый взгляд, будто ответ был очевиден.

– Он мог бы просто сказать: нет, тебе нельзя ехать.

* * *

На следующее утро, когда мы почти убедили маму, что прекрасно доберемся до места втроем, в дом, запыхавшись, вбежала Деде. Оглядевшись вокруг, она тут же поняла по всем признакам, куда мы собрались. Ее взгляд упал на Патрию, накидывающую шарф.

– А ты что здесь делаешь? – спросила она. Патрия начала было объяснять, но тут в дверях появился Руфино.

– Дамы, как только будете готовы, можем отправляться. Здравствуйте, – кивнул он маме и Деде. Мама в ответ пробормотала неразборчивое приветствие, а Деде бросила на водителя властный взгляд хозяйки, чьему приказу не подчинилась служанка.

– Ну зачем вы едете втроем? – качала головой Деде. – А как же донья Фефита? И донья Нена?

– Им нужен отдых, – сказала я и не стала добавлять, что сегодня мы собираемся смотреть съемные дома. Мы еще не рассказали о своих планах ни свекровям, ни маме, ни – Боже упаси – Деде.

– Мама, я все понимаю, но ты сошла с ума, отпустив их одних!

Мама всплеснула руками.

– Ты же знаешь своих сестер, – только и сказала она.

– Как удобно, – съязвила Деде, меряя шагами комнату. – А особенно удобно будет СВР, когда вы втроем окажетесь на заднем сиденье этой развалюхи именно в тот момент, когда на север надвигается гроза. Может, мне им просто позвонить? Почему нет?

В дверях снова появился Руфино.

– Нам пора, – сказала я, чтобы избавить его от необходимости повторять свое приглашение.

– La bendición[261], – попросила Патрия благословения у мамы.

– La bendición, mis hijas[262]. – Мама резко отвернулась, пытаясь скрыть беспокойство, и направилась в одну из спален. Когда мы выходили, было слышно, что она отчитывает детей, умоляющих взять их в поездку.

Деде стояла у джипа, преграждая нам путь.

– Я сойду с ума от волнения. И попаду в сумасшедший дом. Навсегда! Вот увидите! – В ее голосе не было ни тени самоиронии.

– Тогда мы тебя тоже навестим, – сказала я улыбаясь. Но увидев ее несчастное заплаканное лицо, добавила: – Бедная, бедная Деде. – Я обхватила ее лицо ладонями, поцеловала на прощанье и забралась в джип.

* * *

Мы стояли у прилавка и ждали, пока нам запакуют новые сумочки. Вежливый молодой продавец никуда не спешил, и администратор уже подходил его поторопить. С безграничным терпением продавец сложил ремешки как положено, старательно оторвал от рулона несколько листов коричневой оберточной бумаги, поместил каждую сумочку в центр своего листа и начал аккуратно их оборачивать. Я завороженно следила за его руками и думала: должно быть, и Бог все делает точно так же, никуда не торопясь, словно у него впереди целая вечность.

Этот небольшой крюк в «Гальо» по пути в Пуэрто-Плата был санкционирован Пеньей – тем утром он лично выдал нам разрешения. У нас снова были на исходе швейные принадлежности, и, чтобы выполнить ноябрьские заказы, нам нужны были нитки нескольких цветов, ленты и тесьма для оторочки. Дорога через горный перевал предстояла долгая, но, если нервы не подведут, мы сможем закончить часть ручного шитья уже сегодня.

Когда мы направились к кассе оплачивать покупки, продавец показал нам новую партию итальянских сумочек. Мате восхитилась одной из них – из красной лакированной кожи с застежкой в форме сердечка. Но, конечно, она и подумать не могла о такой расточительности. Если только… Она подняла на нас глаза. Мы с Патрией тоже изучали витрину. Среди новинок была практичная черная сумка с кучей отделений и карманов на молнии, идеально подходящая Патрии с ее запасами разных мелочей для всех вокруг. А мне приглянулась элегантная кожаная сумка-конверт – в самый раз для молодого юриста. «Вклад в надежду», – подумала я.

– А может, все-таки?.. – Мы переглянулись, как озорные школьницы. С момента ареста мы не купили себе ни одной вещи. – Нам просто необходимо это сделать, – решила Мате. Она не хотела тратить деньги в одиночку. Меня долго уговаривать не пришлось, а Патрия в последнюю минуту отказалась.

– Я просто не могу, – объяснилась она. – Мне в общем-то и не надо.

На мгновение меня взяла злость на ее добродетель, которой я в тот момент не желала соответствовать.

Продавец заворачивал первой сумку Мате, опустив голову. Но на один краткий миг я поймала его взгляд и заметила, что его лицо озарилось радостью узнавания. Сколько людей – на улице, в церкви, в таких вот магазинах – знали, кто мы такие?

– Новые сумочки. Знак скорой удачи! – сказал он.

Значит, мы не одни в ожидании лучшего будущего, подумала я. И почувствовала жгучий стыд от того, что меня застали за покупками, когда я должна планировать революцию.

Тут с улицы вошел Руфино, парковавший машину на подъездной дорожке.

– Хорошо бы нам выехать поскорее. К тому времени, как начнется гроза, я хотел бы оставить самую сложную часть перевала позади.

Молодой человек оторвался от своего дела.

– Неужели вы сегодня собираетесь ехать через перевал?

У меня внутри все сжалось. Но я тут же успокоила себя: чем больше людей знают, тем лучше.

– Мы всегда по пятницам ездим в Пуэрто-Плата повидаться с мужьями, – сказала я.

Тут, фальшиво улыбаясь и бросая продавцу многозначительные взгляды, к нам подошел администратор.

– Заканчивайте поскорее, мы же не хотим задерживать дам.

Молодой человек как раз покончил с упаковкой моей сумки. Он поспешно отошел от прилавка и тут же вернулся с нашей сдачей.

Передавая мне сверток, продавец пристально посмотрел на меня.

– Хорхе Альмонте, – представился он. – Я положил в вашу сумку свою визитную карточку на случай, если вам когда-нибудь понадобится помощь.

* * *

Когда мы подъехали к Ла-Кумбре, дождь стих. Это одинокое горное поселение выросло вокруг одного из редко используемых особняков Трухильо. Многие считали это место слишком изолированным. Двухэтажный монолитный дом Хозяина стоял на вершине горы, возвышаясь над несколькими небольшими хижинами с пальмовыми крышами, которые, казалось, едва держатся на скале. Каждый раз, проезжая мимо, мы сворачивали шеи. Что мы ожидали там увидеть? Юную красотку, которую притащили сюда насильно для рандеву с Хозяином? Самого старика, разгуливающего по своим владениям в начищенных до блеска сапогах, размахивая хлыстом?

На железных воротах над сверкающей буквой «Т» сверкало пять звезд. Проезжая мимо, наш пассажир-солдатик отдал честь, хотя в поле зрения не было никаких гвардейцев.

Мы проехали мимо обшарпанных хижин с пальмовыми крышами. В тот единственный раз, когда мы здесь остановились, чтобы размять ноги, у машины собралась вся деревня, предлагая купить у них все, что мы захотим.

– Дела у нас плохи, – жаловались жители, поглядывая вверх на особняк.

Руфино остановил машину, вышел и закатал брезентовые борта. В салон влетел приятный ветерок, напоенный запахами влажной растительности.

– Дамы, – обратился к нам Руфино, прежде чем снова сесть в машину, – не желаете ли выйти поразмяться?

Патрия уверенно ответила, что выходить мы не хотим. Это была ее первая поездка, а дорога производит жутковатое впечатление, пока к ней не привыкнешь.

Когда мы повернули и выехали на тот участок дороги, с которого открывается лучший вид на особняк, я взглянула вверх.

– Ух ты, смотрите-ка, кто там! – воскликнула я, увидев большой белый «Мерседес», припаркованный у входа.

* * *

Мы с сестрами в один момент поняли, что это значит. Впереди засада! Зачем еще Пенье тащиться в Ла-Кумбре? Буквально утром мы видели его в Сантьяго, когда забирали разрешения. Болтливый приятель Патрии ни словом не обмолвился, что собирается в ту же сторону.

Мы не могли повернуть назад. Неужели за нами следили? Мы высунули головы в окно, чтобы осмотреться вокруг.

– Вверяю себя святому Марку Леонскому, – Патрия вновь и вновь нараспев читала молитву для самых безнадежных положений. Я поймала себя на том, что повторяю за ней дурацкие слова молитвы. Паника покалывала пальцы ног, пронизывала кишки, сдавливала горло. В груди словно гремели раскаты грома. У Мате уже начался приступ астмы, и она хрипела, роясь в своей сумочке в поисках таблеток. Должно быть, со стороны эта картина напоминала лечебницу на выезде.

Руфино замедлил ход.

– Остановимся у трех крестов?

Впереди на обочине возвышались три белых креста в память о жертвах недавней аварии. Этот холм вдруг показался мне идеальным местом для засады. И самым неподходящим для остановки.

– Продолжай движение, Руфино, – сказала я, большими глотками вдыхая прохладный воздух, обдувавший лицо.

* * *

Чтобы отвлечься, мы с Мате начали перекладывать содержимое старых сумок в новые. В своей я наткнулась на визитку: «Хорхе Альмонте, продавец, "ГАЛЬО"». С эмблемы магазина в правом верхнем углу кукарекал золотой петух. Я перевернула карточку. Там большими печатными буквами было торопливо написано: «Не нужно ехать через перевал». Руки у меня задрожали, но я ничего не сказала остальным. Это могло лишь ухудшить ситуацию, а у Мате только начинал утихать приступ астмы.

Внутренне я пыталась осмыслить ситуацию: все это было похоже на сцену из фильма, которая внезапно стала ужасающе реальной. Солдат был подсадной уткой. Как же глупо мы поступили, подобрав его на пустынной проселочной дороге.

Я снова попыталась его разговорить, пытаясь уличить во лжи. Во сколько он должен был прибыть в тюрьму? Почему он голосовал на дороге, а не дожидался попутного армейского грузовика? В конце концов он повернулся на сиденье вполоборота ко мне. Было видно, что он боится говорить.

«Я вытяну из него все», – подумала я.

– Что-то не так? Вы можете с нами поделиться!

– Вы задаете больше вопросов, чем mi mujer[263], когда я прихожу домой, – выпалил он. От того, как грубо прозвучало сравнение меня с его женой, он залился краской еще сильнее.

Патрия улыбнулась и рукой в перчатке потрепала меня по голове.

– Этот кокос упал прямо тебе на макушку.

Было видно, что теперь она тоже стала в нем более уверена.

* * *

Солнце пробилось сквозь облака, и лучи света засияли над долиной впереди, словно божественное благословение. Мне вспомнился Ковчег Его Завета: «Я не истреблю народ мой…» Мы были так глупы, позволив себе поверить всем этим нелепым слухам!

Чтобы нас отвлечь, Мате начала загадывать загадки, уверенная, что мы их еще не слышали. Мы ей подыгрывали. Потом Руфино, тоже собиравший загадки, зная, как сильно их любит Мате, загадал ей новую. Мы начали спускаться к побережью, придорожная полоса становилась все более многолюдной, в воздухе запахло океаном. Отдельные маленькие хижины сменились деревянными домами со свежевыкрашенными ставнями и цинковыми крышами, с одной стороны которых рекламировался ром «Бермудес», а с другой висели плакаты «Бог и Трухильо».

Наш солдат громко смеялся над загадками, которые все время отгадывал неправильно. В какой-то момент он загадал свою. Она оказалась намного непристойнее любой из загадок Мате!

Руфино возмутился:

– A Dio'[264], ты забыл, что в машине дамы?

Патрия подалась вперед и похлопала обоих мужчин по плечам.

– Ладно тебе, Руфино, каждому яйцу нужно немного перца.

Все рассмеялись, с удовольствием сбросив накопившееся напряжение.

Мате закинула ногу на ногу, покачивая ею вверх-вниз.

– Если вы не перестанете меня смешить, скоро нам придется остановиться! – Сестрица славилась крошечным мочевым пузырем. В тюрьме ей пришлось научиться сдерживаться: ходить в уличный туалет с незнакомыми охранниками посреди ночи ее не прельщало.

– Давайте-ка посерьезнее, – объявила я, – потому что здесь нам точно негде остановиться.

Мы уже въехали в город. Ярко окрашенные домики живописно расположились на ухоженных участках. Дождь умыл газоны, трава и живые изгороди сверкали изумрудной зеленью. Все вокруг было приятно глазу и источало радость новизны. По лужам, прямо по дороге, бегали стайки детей. Когда джип приблизился, дети разбежались, чтобы не попасть под брызги. Мной овладел порыв, и я крикнула им:

– Мы здесь, живы-здоровы!

Дети отвлеклись от веселой возни и подняли глаза. Их озадаченные личики застыли в нерешительности: они не знали, как на это реагировать. Но я продолжала улыбаться и махать им, пока они не помахали в ответ.

Я испытывала нечто вроде эйфории, будто ненадолго освободилась от своих самых мрачных опасений. Когда Мате понадобилась бумажка, чтобы выбросить жвачку, я с легким сердцем отдала ей визитку Хорхе.

* * *

Маноло злился на свою мать за то, что она отпустила нас одних.

– Она обещала мне не спускать с тебя глаз.

– Но любовь моя, – сказала я, накрыв ладонями его руки, – посуди сам. Даже если бы я оказалась в опасности, что могла бы поделать донья Фефита, чтобы меня защитить? – У меня перед глазами на мгновение возникла нелепая картина, как пожилая грузная женщина колотит агента СВР по голове своей неизменной черной сумочкой.

Маноло без конца дергал себя за ухо – нервная привычка, приобретенная в тюрьме. Меня трогало, что из-за долгих месяцев страданий он так откровенно демонстрировал свои чувства.

– Обещание есть обещание, – заключил он, все еще негодуя. О Боже, в следующий раз снова придется всю дорогу терпеть бесконечные разговоры, а на обратном пути – слезы доньи Фефиты.

Цвет лица у Маноло стал здоровее. Эта тюрьма определенно была лучше – светлее, чище, чем «Виктория». Каждый день наши друзья Руди и Пилар присылали мужчинам горячую еду, а после обеда им полагалась получасовая прогулка по тюремному двору. Леандро, инженер по образованию, шутил, что, если бы их с Маноло каждый раз запрягали, как упряжку волов, они уже перемололи бы не меньше тонны сахарного тростника.

Мы сидели в небольшом дворике, куда нас обычно приводили во время наших визитов в хорошую погоду. Ни с того ни с сего после сильной грозы ближе к вечеру выглянуло солнце. Оно осветило бараки, так что цветом они стали похожи на горохово-зеленый камуфляж с пятнами-амебами и выглядели почти жизнерадостно; сказочные башни с развевающимися флагами; решетки, которые сверкали так ярко, будто кто-то потратил немало времени на их полировку. Если не задумываться о том, что это за место, можно было даже увидеть в нем проблеск надежды.

Патрия осторожно подняла волнующую нас тему.

– Вам что-нибудь говорили о переводе обратно?

Леандро и Маноло обменялись тревожными взглядами.

– А что, Педро что-то слышал?

– Нет-нет, ничего подобного, – поспешила успокоить их Патрия и посмотрела на меня в надежде, что я передам им слова молодого солдата о возвращении двух политических в «Викторию» через несколько недель.

Но я не хотела их волновать. Вместо этого я стала описывать прекрасный домик, который нам показали. Патрия с Мате подхватили тему. Но мы не сказали мужчинам, что не стали арендовать дом. Если их собирались перевести обратно в «Викторию», то это было бесполезно. Мне вспомнился большой белый «Мерседес», припаркованный у ворот особняка в Ла-Кумбре. Я наклонилась вперед, будто хотела физически затолкать этот образ куда-нибудь подальше, на периферию сознания.

Тут издалека раздался лязг дверей. Приближались шаги, раздавались крики приветствий, щелчки и хлопки оружейных салютов. Менялся караул.

Патрия открыла сумку и вытащила шарф.

– Ну что, девочки! И тени ночи опускаются на землю, и путешественник спешит домой…

– Хорошие стихи, – улыбнулась я, чтобы разрядить обстановку. Мне всегда было очень тяжело прощаться.

– Вы же не собираетесь возвращаться сегодня? – спросил Маноло в недоумении. – Уже слишком поздно. Я хотел бы, чтобы вы переночевали у Руди с Пилар и вернулись завтра.

Я коснулась его шершавой щеки тыльной стороной ладони. Он закрыл глаза, словно пытаясь запечатлеть мое прикосновение.

– Не нужно так волноваться. Посмотри, какое ясное небо. Завтра, скорее всего, будет еще одна сильная гроза. Нам лучше уехать сегодня.

Мы все посмотрели наверх, на темнеющее небо с золотым отсветом. По нему быстро двигалось несколько низких облаков – будто спеша домой, пока совсем не стемнело.

Я не сказала ему, почему на самом деле не хотела ночевать у его друзей. Когда мы с Пилар ездили по городу, осматривая дома, она сказала мне по секрету, что дела у Руди идут из рук вон плохо. Ей не пришлось говорить почему, я сама догадалась. Нам нужно было держаться подальше друг от друга, ради их же блага.

Маноло нежно обхватил мое лицо обеими руками. Я хотела раствориться в его печальных темных глазах.

– Прошу тебя, mi amor[265]. Не нужно обращать внимание на слухи, – уговаривала я его. – Если бы мне платили по одному песо за каждый сон, предчувствие или предостережение, которые мы слышали в этом месяце, мы могли бы…

– Купить себе еще пару сумочек, – Мате подняла свою и кивнула мне, чтобы я показала свою.

Тут раздался крик:

– Время! – К нам приближались надзиратели, их унылые пустые лица не выражали ни капли интереса. – Время!

Мы встали, поспешно попрощались, прошептали молитвы и ласковые слова. Помни… Не забывай… Dios te bendiga, mi amor[266]. Последние объятия, перед тем как наших мужчин уведут. Стремительно опускались сумерки. Я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Маноло и Леандро, но они уже скрылись в бараке в глубине двора.

* * *

По пути домой мы остановились у придорожного ресторанчика на заправке. В преддверии ночи все зонтики были убраны, на улице остались только небольшие столики. Мате и Патрия хотели попить и освежиться, а я пошла на заправку позвонить домой. Линия была занята.

Я ходила перед телефоном взад-вперед, как обычно делают, чтобы показать человеку в начале очереди, что он не один. Но ни мама, ни Деде не могли знать, что я жду, когда они положат трубку.

– Все время занято, – сообщила я, вернувшись к сестрам.

Мате забрала наши с ней новые сумочки с третьего стула.

– Посиди с нами.

Но я не могла заставить себя спокойно сидеть. Наверное, на меня наконец подействовало всеобщее беспокойство.

– Позвонишь через пять минут, – предложила Патрия. Это показалось мне вполне разумным. Через пять минут разговор точно должен был закончиться. А если нет, то это будет верный признак, что кто-то из детей оставил трубку на столе, и кто знает, когда Тоно или Фела это обнаружат.

Руфино прислонился к джипу, скрестив руки на груди. Время от времени он поглядывал на небо и мельком бросал взгляд на часы.

– Наверное, возьму себе пива, – наконец сказала я.

– ¡Epa![267] – воскликнула Мате. Она пила лимонад через соломинку, изящно, как юная девушка, пытаясь продлить сладкое удовольствие. Нам точно придется остановиться по дороге еще как минимум раз. Это было ясно как день.

– Руфино, можно тебя угостить?

Он отвел глаза, показывая, что действительно хотел бы холодного пива, но слишком скромничал, чтобы согласиться. Я пошла к барной стойке за двумя бутылками «Президента». Пока услужливый хозяин откапывал две самых холодных бутылки со дна холодильника, я снова набрала мамин номер.

– Все еще занято, – сообщила я нашей маленькой компании, вернувшись.

– Минерва! – Патрия покачала головой. – Пять минут еще не прошло.

День клонился к вечеру. С горы дул прохладный ночной воздух. Шали мы оставили дома. Я представила, как мама только что увидела, что они ярким пятном накинуты на спинки стульев, и снова подошла к окну посмотреть на огни проезжающих машин. Тут она точно увидела бы телефон. И заметила бы, что трубка лежит на столе. Она тяжело вздохнула бы и вернула ее на место.

Я снова пошла к телефону, чтобы набрать номер еще раз.

– Сдаюсь, – сказала я, вернувшись. – Думаю, нам пора.

Патрия посмотрела на гору. За ней была еще одна, а потом еще, но, миновав их все, мы окажемся дома.

– Я чувствую себя не в своей тарелке. Эта дорога такая… пустынная.

– Так всегда бывает, – сообщила я. Опытная путешественница по горным перевалам.

Мате допила свой коктейль и с неприличным звуком высосала сахар через соломинку.

– Я обещала Жаки, что вечером уложу ее в постель, – сказала она чуть плаксиво. С тех пор как мы вернулись из тюрьмы, Мате не разлучалась с дочкой ни на одну ночь.

– Что скажешь, Руфино? – спросила я.

– Мы наверняка будем в Ла-Кумбре до темноты. А дальше уже все под гору. Но решать вам, – добавил он, не желая высказывать никаких предпочтений. Конечно, его домашняя кровать, где рядом с ним свернется калачиком Делиса, была в сто раз лучше, чем неудобная койка в комнатке для прислуги у Руди и Пилар. У Руфино тоже был ребенок. Я подумала, что никогда не спрашивала его, сколько ему лет, мальчик это или девочка.

– Ну все, поехали! – решительно сказала я, но неуверенность на лице Патрии никуда не делась.

В этот момент на заправку въехала машина для уборки улиц. Из нее вышли трое мужчин. Один свернул за здание к вонючему туалету, которым нам тоже пришлось воспользоваться один раз, чтобы поклясться: больше никогда в жизни. Двое других подошли к стойке, переминаясь с ноги на ногу и поправляя брюки в паху, как обычно делают мужчины, выходя из машины. Они тепло поприветствовали хозяина, приобняв его через стойку.

– Как поживаешь, compadre[268]? Нет, садиться не будем. Заверни-ка нам с собой дюжину свиных ребрышек с картошкой. Хотя нет, давай-ка нам парочку прямо сюда, мы их сразу съедим.

Выполняя заказ, владелец продолжал болтать с мужчинами.

– Куда это вы собрались в такой час, парни?

Водитель откусил большой кусок поджаристого мяса.

– Нужно успеть до темноты доставить грузовик в Тамбориль, – сказал он с набитым ртом. Прожевав, он облизал жирные пальцы, достал из заднего кармана платок и вытерся. – Тито! Где носит этого Тито?

Он повернулся и оглядел столы, его взгляд упал на нас. Мы улыбнулись, он снял кепку и игриво прижал ее к сердцу. Руфино выпрямился на своем посту у машины, показывая, что отвечает за наc.

Когда Тито показался из-за заправочных колонок, его приятели уже сидели в грузовике, выжимая газ.

– Что, и по нужде спокойно не сходить? – прокричал он, но грузовик уже медленно продвигался вперед, и ему пришлось выполнить сложный маневр, запрыгнув на пассажирскую подножку. Я была уверена, что они не раз проделывали этот кульбит на глазах у других симпатичных девушек. Выезжая на дорогу, они посигналили.

Мы переглянулись. Благодаря их беззаботности мы почувствовали себя в большей безопасности. Мы будем ехать за этим грузовиком всю дорогу, пока не окажемся по ту сторону перевала. Внезапно путь перестал казаться таким уж одиноким.

– Что скажете? – спросила я, вставая. – Попробовать еще раз? – Я посмотрела в сторону телефона.

Патрия решительно захлопнула сумку.

– Давайте уже поедем.

Мы быстро зашагали к джипу, поторапливаясь, чтобы не сильно отстать от грузовика. Не знаю, как это поточнее выразить, но мы словно вернулись в детство и снова стали девчонками, которые в темноте пробираются по двору, слегка напуганные, слегка взволнованные своими страхами, предвкушая, что уютно освещенный дом вот-вот появится прямо за поворотом…

Вот что я испытывала, когда мы начали взбираться на первую гору.

Эпилог

Деде

1994 год

Позже, когда это стало возможным, они приезжали в наш старый дом в Охо-де-Агуа, настаивая на встрече со мной. Иногда, чтобы передохнуть, я отправлялась на пару недель к маме в Конуко. Я оправдывала себя тем, что возле дома строится памятник и меня беспокоят шум, пыль и суета.

На самом деле я не могла решиться ни поговорить с ними, ни отказать.

Они приезжали поведать мне свои истории о том дне: молодой солдат с плохими зубами, хрустевший костяшками пальцев, которого они подвозили через перевал; постоянно кланявшийся консультант из «Гальо», который продал им дамские сумочки и пытался отговорить их от поездки через перевал; широкоплечий водитель грузовика с хриплым голосом, который стал свидетелем засады на дороге. Все они хотели рассказать мне о последних часах девочек. От каждого рассказа у меня разрывалось сердце, а потом все начиналось сначала, но я сидела на этом самом кресле-качалке и слушала их до тех пор, пока им было что сказать.

Это было самое малое, что я могла сделать как единственная, кто остался в живых.

Они говорили и говорили, а я мысленно выстраивала последовательность событий того последнего дня.

* * *

Они выехали из города в половине пятого или чуть позже, поскольку водитель грузовика, за которым они ехали в гору, отметился на выезде из местного коммунального центра в четыре тридцать пять. По пути они остановились в придорожном кафе. По словам владельца, они были чем-то обеспокоены, но он не понял, чем именно. Та, что была выше всех, все время бегала к телефону и пыталась куда-то дозвониться.

Перед нашим разговором владелец кафе слишком много выпил. Он сидел в кресле, а его жена, что бы он ни говорил, без конца промокала глаза платком. Он перечислил все, что заказала у него каждая из сестер, сочтя, что мне наверняка захочется это узнать, и сказал, что в последнюю минуту симпатичная сестра с косичками попросила набрать ей Chiclets на десять сентаво: коричных, желтых и зеленых. Он порылся в банке, но не смог отыскать ни одной коричной жвачки. Он никогда не простит себе, что не смог отыскать ни одной коричной. Его жена плакала из-за каждой мелочи, которая могла бы сделать последние минуты девочек счастливее. Их сентиментальности не было предела, но я все равно выслушала их и поблагодарила за то, что пришли.

* * *

По всей видимости, сначала джип ехал за грузовиком в гору. Когда тот замедлился на подъеме, джип обогнал его и опередил на несколько поворотов, скрывшись из виду. Потом грузовик наткнулся на засаду. Часть дороги перегородил сине-белый «Остин», джип был вынужден остановиться, сестер мирно уводили – водитель грузовика так и сказал – мирно уводили в машину. Ему пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в них, и вот тогда одна из женщин – «низенькая, пухленькая», скорее всего Патрия, – вырвалась из рук агентов и побежала к грузовику. Она вцепилась в дверцу и заорала:

– Передайте семье Мирабаль в Сальседо, что calíes[269] нас убьют!

За ней по пятам следовал один из мужчин. Он грубо оторвал ее руку от двери и потащил обратно к машине.

По всей видимости, едва услышав слово calíe, водитель грузовика закрыл дверцу, которую начал открывать. Повиновавшись властному жесту одного из агентов, он медленно проехал мимо. Мне хотелось спросить его: «Почему вы не остановились и не помогли им?» Разумеется, я этого не сделала. Но он все равно прочитал вопрос в моих глазах и опустил голову.

* * *

Все это всплыло на суде над убийцами спустя год после смерти Трухильо. Но даже тогда обсуждалось несколько вариантов развития событий. Каждый из пяти убийц утверждал, что бо́льшую часть работы совершили другие. Один из них даже говорил, что они вообще не убивали. Просто отвезли девочек в особняк в Ла-Кумбре, где Хозяин сам довел дело до конца.

Около месяца суд целыми днями транслировали по телевидению.

Трое убийц наконец признались в убийстве сестер Мирабаль – каждый взял на себя по одной. Еще один убил Руфино, водителя. Пятый стоял на обочине, чтобы предупредить остальных, если увидит приближающуюся машину. Поначалу каждый из пяти пытался выдать себя за того, с самыми чистыми руками.

Я не желала слушать, как они это сделали. Ясно как день: я видела отметины на горле Минервы; отпечатки пальцев на бледной шее Мате. Они били их дубинками – я увидела это, когда стригла ей волосы. Они убивали наверняка. Но я не думаю, что над моими сестрами надругались, нет. Я проверила, насколько смогла. Думаю, можно с уверенностью сказать, что они действовали как убийцы-джентльмены.

Покончив с делом, они уложили трупы в джип: девочек – в кузов, Руфино – в кабину. На крутом повороте у трех крестов они столкнули машину с обрыва. На часах была половина восьмого. По словам одного из моих посетителей, Матео Нуньеса, он как раз начинал слушать на своем маленьком радиоприемнике молитву Святого Розария, когда услышал жуткий грохот. О суде над убийцами он узнал по тому же радиоприемнику. Тогда он вышел из своей хижины, затерянной высоко в горах, положив ботинки в бумажный пакет, чтобы не износить их. Путь занял у него несколько дней и дался ему нелегко. Пару раз его подвозили, иногда он шел не в ту сторону. Когда он все-таки добрался до моего дома и надел ботинки, чтобы войти в дверь в приличном виде, я увидела его в окно. Он назвал мне точное время и воспроизвел страшный грохот, изобразив рукой траекторию падения джипа.

Он проделал весь этот путь только для того, чтобы мне это сообщить.

* * *

Убийцы получили по двадцать и тридцать лет – на бумаге. Я не могла понять, почему у одних срок меньше, чем у других. Скорее всего, двадцать дали тому, кто стоял на обочине. Возможно, еще один раскаялся на суде. Не знаю. В любом случае их приговоры мало что значили. Все они были освобождены во время череды революций, которые мы затевали так регулярно, будто желали доказать, что можем убивать друг друга и без приказа диктатора.

Едва получив приговор, каждый из убийц дал интервью. Их постоянно крутили в новостях. Что убийцы сестер Мирабаль думают о том, что об этом? Мне было невыносимо это слушать. У нас дома не было телевизора, а тот, что стоял у мамы, включали только ради детских мультфильмов. Я не хотела, чтобы племянники росли, взращивая в себе ненависть, устремляя взгляд в прошлое. Имена убийц ни разу не слетели с моих губ. Я хотела, чтобы у этих детей было то, чего хотели бы для них матери, – возможность счастья.

Время от времени Хаймито приносил мне газеты, чтобы я была в курсе, какие великие события происходят в стране. Но я только сворачивала их поплотнее и использовала как мухобойки. Так я пропустила некоторые важные события. День, когда Трухильо был убит группой из семи человек, часть которых были его старыми приятелями. День, когда освободили Маноло и Леандро, – Педро к тому времени уже был на свободе. День, когда все члены семьи Трухильо бежали из страны. День, когда объявили выборы – наши первые свободные выборы за тридцать один год.

– Неужели ты не собираешься все это читать? – усмехался Хаймито, пытаясь меня растормошить. Или, скорее, вернуть мне надежду. Я улыбалась, благодаря его за заботу, и отвечала:

– Зачем? Если я могу услышать все это от тебя, мой дорогой.

Он подробно пересказывал мне все новости из газет, но я не особенно слушала. Я делала вид, что мне очень интересно, кивала и улыбалась. Я вовсе не желала задеть его чувства. В конце концов, я ведь внимательно выслушивала всех своих посетителей.

Дело было в том, что я просто не могла переварить столько информации.

* * *

Я слышу, как Мину готовится ко сну в старой комнате своей матери. Она выглядывает в открытое окно и размеренно рассказывает мне о том, что произошло в ее жизни с момента нашей последней встречи. Новая коллекция детской одежды, которую она создала для своего магазина в столице; курс поэзии и поэтики, который она ведет в университете; чудесный малыш Жаклин и перепланировка ее пентхауса; проекты Манолито в области сельского хозяйства… Все это умные молодые мужчины и женщины, зарабатывающие хорошие деньги. Они совсем не похожи на нас. Они с самого начала знали, что им придется покорять мир.

– Я тебе наскучила, мама Деде?

– Вовсе нет! – отвечаю я, покачиваясь в приятном ритме под звуки ее голоса.

Маленькие новости – вот что мне нравится, говорю я всем. Сообщайте мне только маленькие новости.

* * *

Иногда друзья рассказывали мне, что в те дни я была не в себе. Они говорили:

– Ай, Деде, ты бы видела себя в тот день!

За ночь до поездки я вообще не спала. Хайме Давид болел и постоянно просыпался, у него была температура, он постоянно просил пить. Но я не могла спать вовсе не из-за него. Каждый раз, когда он звал меня, я уже бодрствовала. В конце концов я вышла на улицу и стала ждать восхода солнца, раскачиваясь в кресле-качалке, будто это помогало поторопить наступление дня. Я просто беспокоюсь о своем мальчике, убеждала я себя.

Наконец в небе мягко забрезжил рассвет. Я слышала, как гнутые ножки кресла мерно постукивают по плитке, как одиноко прокричал петух, как вдалеке раздался стук копыт. Он становился все ближе и ближе. Я бегом преодолела путь от галереи до входа. Это оказался мамин работник-мальчишка, скакавший на муле, ноги у него свисали почти до земли. Забавно, как в памяти откладывается то, что в тот момент показалось самым удивительным. Меня поразило не то, что посланник появился в самое жуткое время раннего рассвета, когда на траве еще лежала обильная роса. Нет. Меня больше всего потрясло, что кто-то заставил скакать галопом нашего самого упрямого мула.

Мальчик даже не слез на землю. Он просто выкрикнул:

– Донья Деде, ваша мать просила передать, чтобы вы срочно ехали к ней.

Я даже не спросила его, что случилось. Неужели я сразу догадалась? Я бросилась в дом, в нашу комнату, распахнула шкаф, сдернула с вешалки черное платье, порвав правый рукав, и разбудила Хаймито жалобным плачем.

* * *

Когда мы с Хаймито подъехали к маминому дому, из него выбегала мама со всеми детьми. Я вовсе не подумала сразу: девочки. Я подумала: в доме пожар – и начала пересчитывать детей, чтобы убедиться, что все вышли на улицу.

Самые маленькие плакали, будто им поставили прививки. Тут от остальных отделилась Мину и помчалась к пикапу, так что Хаймито пришлось резко нажать на тормоза, и они завизжали.

– Господи, помилуй, что такое? – Я побежала к ним с раскинутыми руками. Но они отступили, видимо, испугавшись выражения ужаса на моем лице от того, что я наконец заметила нечто странное.

– Где они?! – завопила я.

И тут мама говорит:

– Ай, Деде, скажи мне, что это неправда, ай, скажи мне, что это неправда.

И, не успев даже подумать, о чем она, я сказала:

– Это неправда, мама, это неправда.

* * *

Утром первым делом принесли телеграмму. После того как маме ее зачитали, она больше так и не смогла ее найти. Но она помнила, что в ней было написано.

«Произошла автомобильная авария.

Просим вас приехать в Сантьяго, в госпиталь имени Хосе Марии Кабрала».

И сердце в моей грудной клетке стало птицей, которая внезапно запела. Надежда! Я представляла себе подвешенные сломанные ноги, загипсованные руки, кучу бинтов. Я продумывала, как поменять обстановку в доме и куда положить каждую из них, пока они не выздоровеют. Мы вынесли бы все из гостиной и закатывали их туда, чтобы они могли обедать со всей семьей.

Пока Хаймито пил кофе, который сварила Тоно, – я не желала сидеть и ждать, пока нерасторопная Тинита разожжет огонь, – мы с мамой носились по дому, скидывая вещи в сумку, чтобы отвезти в больницу. Им понадобятся ночные рубашки, зубные щетки, полотенца, но я в спешке побросала туда самые безумные вещи: любимые серьги Мате, банку крема Vicks, по бюстгальтеру для каждой сестры.

И тут мы слышим, как к дому подъезжает машина. Сквозь наши шпионские жалюзи – так мы их называли – я узнаю человека, который доставляет телеграммы. Я говорю маме: подожди здесь, я пойду спрошу, чего ему надо. Я быстро иду по подъездной дорожке остановить этого человека, чтобы теперь, когда мы наконец успокоили детей, он никого не растревожил.

– Мы вам звонили. Не могли дозвониться. У вас трубка где-то не на месте или еще что-то… – Он медлит, я это вижу. Наконец он протягивает мне конверт с прозрачным окошком и отворачивается, потому что никому нельзя видеть, как мужчина плачет.

Я разрываю конверт, вытаскиваю желтый листок, читаю слово за словом.

Я так медленно иду обратно к дому, что не понимаю, как вообще можно до него добраться.

Мама подходит к двери, и я говорю ей: «Мама, сумка уже не нужна».

* * *

Сначала гвардейцы, дежурившие у дверей морга, не хотели меня пускать. Я не ближайшая из живых родственников, объясняли они. Я сказала им:

– Я попаду туда, даже если мне придется стать ближайшей мертвой родственницей. Убейте меня тоже, если хотите. Мне все равно.

Гвардейцы отступили.

– Ай, Деде, – потом скажут друзья, – ты бы себя видела.

Я не помню и половины из того, что выкрикивала, когда увидела их. Руфино и Минерва лежали на каталках, Патрия и Мате – на циновках прямо на полу. Я негодовала, что не всех положили на каталки, как будто это имело какое-то значение. Помню, как меня пытался успокоить Хаймито, как один из врачей принес успокоительное и стакан воды. Помню, как попросила мужчин выйти, пока буду мыть и одевать девочек. Мне помогала медсестра, она тоже плакала. Она принесла мне миниатюрные ножнички, чтобы отрезать косу Мате. Не представляю, почему там, где так много острых инструментов для разрезания костей и толстых тканей, эта женщина принесла мне такие крошечные маникюрные ножницы. Может, опасалась того, что́ я могла бы сделать чем-то поострее.

Потом, услышав новости, появились друзья. Они принесли четыре гроба – простые сосновые ящики, даже без защелки. Крышки просто прибивались гвоздями. Позже дон Густаво из похоронного бюро предлагал, чтобы мы заменили их на что-то более элегантное. Хотя бы для девочек. Для водителя, сказал он, и сосна сойдет.

Я вспомнила предсказание папы: Деде еще всех нас похоронит в шелках и перьях. Но я решила: не надо. Все они умерли одинаково, и похоронить их нужно одинаково. Мы погрузили четыре ящика в кузов пикапа.

* * *

Мы медленно везли их домой, проезжая городки и деревни. Мне не хотелось садиться в кабину с Хаймито. Я осталась сзади с сестрами и Руфино и гордо стояла над ними, хватаясь за гробы, когда мы наезжали на кочки.

Люди выходили из домов. Они уже слышали официальную историю – мы все должны были притворяться, что верим в нее. Джип сорвался со скалы на крутом повороте. Но на их лицах было написано, что они знают правду. Мужчины снимали шляпы, женщины крестились. Они выходили к самому краю дороги и, когда пикап проезжал мимо, бросали цветы в кузов. К тому времени, как мы добрались до Конуко, ящики полностью скрылись под покровом увядающих цветов.

Когда мы проезжали пост СВР в первом попутном городке, я закричала:

– Убийцы! Убийцы!

Хаймито выжал газ, чтобы заглушить мои крики. Когда я снова стала кричать в следующем городке, он остановил машину и подошел к кузову. Он усадил меня на один из гробов и спросил:

– Деде, mujer[270], чего ты добиваешься – чтобы тебя тоже убили?

Я кивнула. И сказала:

– Я хочу быть с ними.

А он сказал – я помню это так ясно:

– Это твой крест, Деде. Жить дальше без них.

* * *

– О чем задумалась, мама Деде? – спрашивает Мину из окна. Скрестив руки на подоконнике, она выглядит как картинка в раме.

Я улыбаюсь ей и говорю:

– Взгляни на луну.

На небе самая обычная, ничем не примечательная убывающая луна, подернутая дымкой облачной ночи. Но как по мне, луна есть луна, и, какой бы она ни была, она всегда заслуживает внимания. Как младенцы, даже самые невзрачные, каждый – благословение, каждый, как говорила мама, рождается с хлебом под мышкой.

– Расскажи мне о Камиле, – прошу я ее. – Вырос у нее наконец этот несчастный новый зуб?

Со скрупулезной точностью матери первого ребенка Мину рассказывает мне в мельчайших подробностях, как ее девочка ест, спит, играет и какает.

* * *

Позже мужья девочек рассказали мне свои версии событий того последнего дня. Как они пытались убедить их не ехать. Как Минерва отказалась остаться ночевать у друзей.

– Это был единственный спор, который ей следовало проиграть, – говорил Маноло. Он подолгу стоял у перил крыльца, в тех самых темных очках, которые не снимая носил после этого всю оставшуюся жизнь. А я оставляла его с его горем.

Это было уже после того, как он вышел из тюрьмы. После того, как он стал знаменитым и ездил с телохранителями на белом «Тандерберде», который ему подарил кто-то из поклонников. Скорее всего, женщина. Все вокруг твердили: наш Фидель, наш Фидель. На первых выборах он отказался баллотироваться на пост президента, заявив, что он не политик. Но куда бы он ни пошел, его неизменно окружали толпы обожателей.

В первый же понедельник после убийства сестер их с Леандро перевели обратно в столицу. Без каких-либо объяснений. В «Виктории» их поместили в одну камеру с Педро. Ужасно нервничая, они ждали часов свидания в четверг, чтобы узнать, что происходит.

– Вы вообще ни о чем не догадывались? – однажды спросила я Маноло. Он тут же повернулся ко мне, и его голову обрамили ветви олеандра. Дерево много лет назад посадила Минерва, когда сидела под домашним арестом, мечтая выбраться отсюда и прожить более значительную жизнь. Он наконец снял свои очки, и мне показалось, что я впервые увидела всю глубину его горя.

– Может, я и догадывался, но в тюрьме нельзя позволять себе знать то, что знаешь, – он крепко сжал перила крыльца. Я увидела, что он снова носит выпускное кольцо, такое же, как то, что в последний день было на пальце у Минервы.

По словам Маноло, в тот четверг их вывели из камеры и повели по коридору. На какой-то короткий миг у них появилась надежда, что с девочками все в порядке. Но вместо зала для свиданий их провели вниз, в комнату для допросов. Там их ждали Джонни Аббес, Кандидо Торрес и другие главари СВР, уже изрядно выпившие. Предполагалось, что это будет особое угощение, только для избранных, необычный сеанс пыток: мужчинам собирались сообщить ту самую новость.

Я больше не хотела это слушать. Но я заставляла себя – будто Маноло должен был рассказать, а я должна была услышать, – чтобы как-то все это очеловечить, чтобы мы могли начать прощать.

* * *

От того времени остались фотографии, на которых я с трудом могу себя узнать. Худая как мизинец. Один в один моя тощая Норис. Волосы коротко острижены, как у Минервы в последний год, заколоты невидимками. То с одним, то с другим младенцем на руках, еще один дергает меня за платье. И никогда не смотрю в камеру. Постоянно отвожу взгляд.

Но мало-помалу – как это вообще происходит? – я восстала из мертвых. На фотографии, сделанной в тот день, когда наш новый президент приехал посетить памятник девочкам, я стою перед домом накрашенная, с начесом на голове. У меня на руках Жаклин, ей уже четыре года. Мы обе машем флажками.

В тот день президент заехал к нам в гости. Он сидел в том самом старом папином кресле-качалке, пил ледяной лимонад и рассказывал мне о себе. Он сказал, что у него масса планов. Он собирался избавиться от старых генералов, чьи руки все еще были запачканы кровью сестер Мирабаль. Он собирался раздать бедным все имущество, которое они присвоили. Он собирался вылепить из нас нацию, которая будет гордиться собой, а не плясать под дудку империалистов-гринго.

Каждый раз, произнося одно из этих обещаний, он бросал взгляд на меня, словно нуждаясь в том, чтобы я одобрила его планы. А может, на самом деле, и не я, а мои сестры, чьи фотографии висели на стене позади меня. Эти фотографии стали иконами, увековеченными на плакатах, которые уже считались коллекционной редкостью. Верните Бабочек!

Перед уходом президент прочитал стихотворение, которое сочинил по дороге из столицы. Там были какие-то патриотические слова в том духе, что, когда умираешь за свою страну, умираешь не напрасно. Это был президент-поэт, и Маноло время от времени сетовал:

– Ай, если бы только Минерва дожила до этого.

И я начала думать, может быть, действительно, девочки погибли не напрасно.

После этого я научилась контролировать свое горе. Теперь я могла его вынести, потому что могла понять. Было похоже на то, как мне позже объяснял врач, что если удалить одну грудь, то у остального организма будет больше шансов выжить. Только я будто начала жить без нее сразу, еще до того, как ее удалили.

Я отодвинула свое горе в сторону и начала надеяться и планировать.

* * *

Когда правительство сменилось во второй раз, я закрыла дверь. Я больше не принимала посетителей. Если вам есть что рассказать, идите и продайте свою историю журналу Vanidades или на ток-шоу «Поговорите с Феликсом». Расскажите им, что вы думаете о перевороте, о том, что год не успел закончиться, как нового президента уже свергли, о мятежниках в горах, о гражданской войне, о высадке морских пехотинцев.

Я случайно услышала одно ток-шоу по радио, которое постоянно слушала Тинита на уличной кухне. Кто-то анализировал ситуацию. То, что он сказал, заставило меня остановиться и прислушаться.

– Диктатуры, – говорил голос, – пантеистичны. Диктатору удается посадить частицу себя в каждого из нас.

Ага, подумала я, положив руку на грудь, где злокачественные клетки уже размножались как сумасшедшие, хотя я еще этого не знала. Так вот что с нами происходит.

* * *

На кассете с памятной записью, которую мне прислала радиостанция, голос Маноло звучит нечетко. На кассете надпись: «В память о нашем великом герое. Когда умираешь за свою страну, умираешь не напрасно».

Это его последняя трансляция из укрытия в горах.

– Соотечественники-доминиканцы! – восклицает он, и его голос звучит шероховато. – Мы не должны позволить новой диктатуре управлять нами! – Дальше несколько слов теряется в помехах. И в конце: – Поднимайтесь, выходите на улицы! Присоединяйтесь ко мне и моим товарищам в горах! Когда умираешь за свою страну, умираешь не напрасно!

Но никто к ним не присоединился. Спустя сорок дней обстрелов новое правительство объявило амнистию. Партизаны спускались с гор с поднятыми руками. Генералы приказали их расстрелять, всех до единого.

Ракушку, которую Маноло отправил в подарок Мину в свой последний день, получила я. На гладкой части раковины он нацарапал перочинным ножом: «Моей маленькой Мину, в конце великого приключения». Затем шла дата его убийства – 21 декабря 1963 года. Я была в ярости от его последних слов. Что он имел в виду под великим приключением? Скорее это был великий позор.

Я не стала отдавать ракушку Мину. На самом деле некоторое время я не сообщала ей о его смерти. Когда она спрашивала, я говорила:

– Да-да, папи все еще в горах, сражается за то, чтобы мир стал лучше.

Примерно через год я решила, что пришло его время отправиться на небеса к ее мами, тете Патрии и тете Мате, живущим в том самом лучшем мире.

Когда я сказала ей это, она посмотрела мне в глаза – к тому времени ей уже исполнилось восемь – и ее личико стало очень серьезным.

– Мама Деде, – сказала она, – папи умер?

Тогда я отдала ей ракушку, чтобы она сама прочитала его прощальные слова.

* * *

– Какая забавная женщина, – говорит Мину. – Сначала я подумала, что вы подруги или что-то в этом роде. Где ты ее подобрала, мама Деде?

– Я ее подобрала?! Ты, кажется, забываешь, mi amor[271], что от музея до меня всего пять минут езды, и сюда тащатся все кому не лень, чтобы услышать историю из первых уст, – я все сильнее раскачиваюсь в кресле и все сильнее злюсь. Всем кажется, что ко мне легко навязаться. Режиссер из Бельгии, заставивший меня позировать с фотографиями девочек в руках; дама из Чили, пишущая книгу о женщинах и политике; школьники, которые просят показать им косу Мате поближе и рассказать, зачем я ее вообще отрезала.

– Но мама Деде, – говорит Мину. Теперь она сидит на подоконнике, высовываясь из своей освещенной комнаты в галерею, где я выключила свет, чтобы не налетели комары. – Почему ты не можешь просто говорить «нет»? Мы запишем историю на кассету и будем брать за нее сто пятьдесят песо, а в придачу бесплатно будет идти подписанная тобой глянцевая фотография.

– Ну ты даешь, Мину, откуда такие идеи?! Превратить в прибыльное предприятие нашу трагедию! – потому что на самом деле наша трагедия – это трагедия всей страны.

Но Мину смеется, наслаждаясь этой восхитительно кощунственной мыслью, и я тоже улыбаюсь:

– В тот день, когда мне надоест, я просто прекращу это делать.

Я постепенно успокаиваюсь, раскачиваясь с меньшей силой. Конечно, уговариваю себя, я могу остановиться в любой момент.

– Когда это будет, мама Деде? Когда ты поймешь, что отдала достаточно?

* * *

Интересно, в какой момент вместо того, чтобы слушать истории о сестрах Мирабаль, я начала сама рассказывать их историю?

Другими словами, когда я превратилась в оракула?

Мы с моей подругой Ольгой иногда выбираемся на ужин в ресторан. Мы имеем право пожить для себя, убеждаем мы друг друга, будто наполовину в это сами не верим. Две разведенные mujeronas[272] пытаются догнать то, что наши дети называют современностью. С Ольгой мне легко обсуждать такие вещи. Я спросила ее, что она думает.

– Я скажу тебе, что я думаю, – говорит она. Мы в ресторане «Альмиранте», где официанты, по нашему общему мнению, не иначе как отставные функционеры времен Трухильо. Такие самодовольные и манерные. Но хотя бы не смотрят косо на то, что две женщины ужинают совсем одни. – Я думаю, что ты заслуживаешь собственную жизнь, – она отмахивается от моего протеста. – Дай мне закончить мысль. Ты все еще живешь прошлым, Деде. Ты живешь в той же деревне, сидишь в том же старом доме, в окружении тех же вещей и людей, которые знают тебя с тех пор, как ты ходила пешком под стол.

Она составляет список того, что якобы мешает мне жить собственной жизнью. А я думаю: «Да я бы ни за что на свете не отказалась от всего этого. Я бы лучше умерла».

– У тебя на календаре все еще шестидесятый, – заключает она. – Но на дворе девяносто четвертый год, Деде, тысяча девятьсот девяносто четвертый!

– Ты ошибаешься, – говорю я ей. – Я вовсе не застряла в прошлом. Я просто взяла его с собой в настоящее. И проблема в том, что мало кто из нас это сделал. Как там говорят гринго, если не изучать историю своей страны, то она повторяется?

Ольга отмахивается от этой теории.

– Гринго много чего говорят.

– И много чего так и есть, – говорю я. – Много чего.

Мину обвиняет меня в том, что я поддерживаю гринго. А я ей отвечаю: «Я за того, кто прав в данный конкретный момент».

Ольга вздыхает. Я знаю почему: политика ее не интересует.

Я возвращаю разговор к прежней теме.

– И вообще, я не об этом спросила. Мы говорили о том, как я превратилась из слушателя в оракула.

– Хм-м-м, – тянет она. – Дай подумать.

Тогда я говорю ей, что думаю я.

– Когда закончилась борьба и наш моральный дух был сломлен, – она грустно качает головой в ответ на мою оценку нашего недавнего времени, – вот тогда я и открыла свои двери и вместо того, чтобы слушать, начала говорить. Мы потеряли надежду, и нам нужно было услышать эту историю, чтобы понять, что с нами произошло.

Ольга откинулась назад, ее лицо выражало предельное внимание, будто она слушала, как кто-то проповедует то, во что она верит.

– Знаешь, Деде, это очень хорошо, – говорит она, когда я замолкаю. – Тебе стоит приберечь эти мысли до ноября, когда нужно будет сказать очередную речь.

* * *

Я слышу, как Мину набирает номер Доротео. Это их ежевечерний ритуал перед сном, когда они делятся друг с другом маленькими событиями, которые происходят, пока они не вместе. Если я сейчас войду в комнату, она решит, что должна прервать разговор и переключить внимание на маму Деде.

Поэтому я не спешу. Я выхожу на улицу и встаю у перил крыльца, и в ту же минуту вспоминаю, как это делал Маноло, а до него – Минерва. Когда мы были детьми, у нас была такая игра – она называлась «Темные закоулки». Мы подначивали друг друга выйти ночью в темный сад. Я уходила за границу перил всего один или два раза. А Минерва убегала постоянно, так что нам приходилось без конца ее звать и умолять вернуться. Но мне запало в память, как однажды она на мгновение замерла на крыльце, расправляя плечи, собираясь с духом. Я тогда поняла, что ей тоже совсем не просто.

Став старше, каждый раз, когда у нее было плохое настроение, она замирала у этих самых перил и пристально вглядывалась в глубину сада, будто в темном переплетении растений ей виделась новая жизнь или стоявший перед ней вопрос.

Я рассеянно подношу руку к груди из полиуретановой пены и мягко нажимаю на нее, ощущая пустоту внутри.

– Mi amor[273], – раздается из дома голос Мину, и у меня по всему телу бегут мурашки. Ее голос так похож на голос ее матери! – Как наша милашка? Ты водил ее в «Эладос Бон»?[274]

Я ухожу с крыльца на газон, чтобы не подслушивать их разговор, – во всяком случае так я себе говорю. На мгновение мне хочется исчезнуть. Вдыхая ароматы едва различимых растений, я удаляюсь от огней дома, и темнота вокруг сгущается все больше.

* * *

Потери. Я могу перечислить их, как список вещей, найденных в тот день на девочках или позднее извлеченных из-под обломков. Этот список был приклеен к коробке, которую выдал нам коронер, и в нем были глупейшие вещи, но они давали мне некоторое утешение. Я повторяла этот список как катехизис, наподобие того, как когда-то девочки декламировали «заповеди» своего домашнего ареста.

Розовая пуховка для пудры.

Красные туфли на высоком каблуке – одна пара.

Каблук от бежевой туфли, два дюйма.

Хаймито на время уехал в Нью-Йорк. Урожай снова выдался хуже некуда, и он считал, что если быстро не раздобыть денег, то мы потеряем землю. Поэтому он устроился на работу на factoría[275] и каждый месяц отправлял домой деньги. Мне стыдно говорить об этом после того, что произошло. Но именно доллары гринго спасли наше ранчо от разорения.

Он вернулся другим человеком. Вернее, он стал больше напоминать себя прежнего. Я тоже стала больше напоминать себя прежнюю – запертую в четырех стенах с мамой и детьми, которые были моей единственной компанией. После этого каждый из нас пошел своей дорогой, хоть мы и жили под одной крышей до самой смерти мамы, чтобы не добавлять ей поводов для страданий.

Отвертка.

Коричневая кожаная дамская сумочка.

Дамская сумочка из красной лакированной кожи, без ремешков.

Желтое нижнее белье из нейлона – одна пара.

Карманное зеркальце.

Четыре лотерейных билета.

Вся наша семья распалась: сначала откололись мужчины, а потом и дети, и каждый пошел своим путем.

Сначала Маноло, погибший через три года после Минервы.

Потом Педро. Он получил свои земли обратно, но тюрьма и потери изменили его навсегда. Он был безутешен, никак не мог вернуться к прежней жизни. Он снова женился и благодаря новой молодой жене возродился к жизни – по крайней мере, так считала мама. Он стал заходить к нам гораздо реже, а потом и вовсе перестал появляться. Все это, начиная с его молодой жены, могло бы ужасно ранить бедную Патрию.

А потом Леандро. Пока Маноло был жив, Леандро был рядом с ним днем и ночью. Но когда Маноло ушел в горы, Леандро остался дома. Может, понял, что это ловушка, может, методы Маноло стали для него слишком радикальными – не знаю. После смерти Маноло Леандро ушел из политики. Стал крупным строителем в столице. Иногда, когда мы едем по Санто-Доминго, Жаклин показывает нам то одно представительное здание, то другое, с гордостью заявляя:

– Это папа построил!

Гораздо неохотнее она рассказывает о его второй жене, новой, все пополняющейся семье, сводных братьях и сестрах, которые младше ее собственного ребенка.

Чек из «Гальо».

Молитвенник, скрепленный резинкой.

Мужской кошелек, в одном из отделений – пятьдесят шесть сентаво.

Кольца – семь штук, из них три золотых кольца без вставок, одно золотое кольцо с небольшим бриллиантом, одно золотое кольцо с опалом и четырьмя жемчужинами, один мужской перстень с гранатом и гравировкой в виде орла, серебряное кольцо-печатка с инициалами.

Подвеска-скапулярий Богоматери Скорбящей.

Медальон Святого Христофора.

Мама продержалась двадцать лет. Если я не оставалась у нее ночевать, то навещала ее первым делом утром и всегда приносила орхидею из своего сада для девочек. Мы с мамой вместе воспитывали детей. Мину, Манолито и Раулито жили в основном у нее. Жаклин, Нельсон и Норис – у меня. Не спрашивайте, почему мы их так поделили. На самом деле все было не так строго. Они постоянно перемещались из дома в дом, у них были сезонные предпочтения, но я говорю о том, где они чаще всего ночевали.

Как нелегко маме было с внучками-подростками! Она жаждала запереть их в четырех стенах, как монашек, она постоянно всего боялась. И в первую очередь повод для беспокойства давала ей – как и мне – Мину. В свои нежные шестнадцать лет она одна уехала учиться в Канаду. Потом – на несколько лет на Кубу. ¡Ay, Dios![276] Мы прикололи ей на грудь достаточно virgencitas[277] и azabaches[278] и повесили ей на шею достаточно скапуляриев, чтобы отпугивать мужчин, которые всегда имели виды на эту юную красавицу. Помню, как Мину рассказывала мне, как они впервые «сошлись» с Доротео – так она это назвала. Я, конечно, под этим эвфемизмом вообразила себе постельную сцену. Но он стоял, держа руки под мышками, будто вовсе не собирался поддаваться ее очарованию. В конце концов она спросила:

– Доротео, что не так?

И он ответил:

– Мне кажется, я оскверню национальный флаг.

И он был в чем-то прав. Только представьте себе: дочь двух национальных героев.

– Мне нравится этот молодой человек, – сказала я Мину.

Но мама была совсем другого мнения.

– Будь умной, как твоя мать, – твердила она. – Учись, а выйти замуж успеешь, когда станешь старше.

Тут на меня нахлынули воспоминания о том, какую непростую жизнь мама устроила Минерве, когда та поступила именно так.

Бедная мама, на своем веку ей пришлось столько всего похоронить – включая собственные идеи. Как я уже говорила, она продержалась целых двадцать лет. Она словно выжидала, пока у внучек не пройдет опасный подростковый период, прежде чем бросить их на произвол судьбы.

И вот одним январским утром четырнадцать лет назад я вошла к ней в спальню и увидела, что она лежит с четками в руках, тихонько, будто молится. Я приблизилась, чтобы убедиться, действительно ли она умерла. Так странно: ее смерть казалась какой-то ненастоящей, слишком непохожей на другие, слишком спокойной, без ярости и насилия.

Я вложила ей в руки орхидею, которую принесла девочкам. Я знала: если проклятая судьба не заставит меня пережить еще и своих детей, то это последняя большая потеря в моей жизни. Между мной и темными закоулками впереди нет больше никого – я следующая.

Таков полный список моих потерь.

Я обнаружила, что мне становится легче, если я их пересчитываю время от времени. Веду им учет, так сказать. Когда я это делаю, то задаюсь вопросом: а может, это и не потери? Может, неправильно так их называть. Мужчины, дети, я сама. Мы пошли каждый своим путем, мы стали собой. Именно так. Возможно, это и означает быть свободным народом и мне остается только порадоваться?

* * *

Не так давно на приеме в честь девочек я встретила Лио. В отличие от Мину, я все эти чествования не приветствую. Но все равно всякий раз заставляю себя туда идти.

Только вот если я узна́ю, что там будет он, я не пойду. Я про нашего нынешнего президента, который стал марионеткой еще в день убийства девочек.

– Ай, Деде, – иногда пытается переубедить меня кое-кто из знакомых. – Оставь это в прошлом. Сейчас он старый слепой человек.

– Он был слеп, когда мог видеть, – огрызаюсь я. Но от одной мысли о том, чтобы пожать эту рябую руку, у меня вскипает кровь.

На большинство событий я все-таки хожу. «Это ради девочек», – всегда говорю я себе. Иногда перед тем, как сесть в машину, я позволяю себе глоток рома – недостаточно даже для самого никудышного скандала, просто чтобы слегка сгустились грозовые тучи на сердце. Люди будут спрашивать о том о сем – с благими намерениями, но все же лезть пальцами туда, где все еще саднит. Люди, которые держали рот на замке в то время, когда малейший звук со стороны каждого прозвучал бы громогласным хором, который мир не смог бы проигнорировать. Люди, которые когда-то водили дружбу с дьяволом. Люди, которые пытались спасти свою шкуру, строча доносы на других, до тех пор пока мы все вместе не стали одной большой гнилой трусливой семьей.

Вот поэтому я и позволяю себе глоток рома.

На этих приемах я всегда стараюсь занять место поближе к выходу, чтобы уйти пораньше. Вот и в этот раз я уже собиралась было ускользнуть, как вдруг ко мне подошел какой-то пожилой мужчина. Под руку с ним шла красивая женщина с открытым дружелюбным лицом. «А у старого дурака губа не дура, – подумала я. – Завел себе на старости лет молодую медсестричку».

По привычке, выработанной на таких сборищах, я подаю ему руку. А мужчина вдруг протягивает ко мне обе руки и сжимает в них мои.

– Деде, caramba![279] Неужели ты меня не узнаешь?

Он крепко держит мои руки в своих, а молодая женщина рядом расточает улыбки. Я снова бросаю на него взгляд.

– Dios santo[280], Лио! – у меня подкашиваются ноги.

Его жена приносит нам обоим выпить и оставляет нас наедине. Мы выкладываем друг другу все, что происходит в нашей жизни: мои дети, его дети; моя работа в страховой фирме, его практика в столице; я живу все в том же доме, а у него новый дом возле старого президентского дворца. Постепенно мы пробираемся к предательскому прошлому, к жуткому преступлению, к напрасной жертве совсем молодых людей, к пульсирующему средоточию раны.

– Ай, Лио, – говорю я, когда мы наконец доходим до этой темы.

И тут, благослови его Господь, он берет меня за руки и говорит:

– Этот кошмар закончился, Деде. Ты только посмотри, что сотворили девочки, – показывает он вокруг широким жестом.

Он имеет в виду свободные выборы – плохих президентов, которые теперь приходят к власти по закону, без помощи армейских танков. Он имеет в виду, что наша страна вступает в эру процветания, повсюду появляются свободные экономические зоны, побережье наводнено роскошными клубами и курортами.

Когда-то мы были смертельным полем боя всего Карибского бассейна, а теперь стали его детской площадкой. И на кладбище распускаются цветы.

– Ай, Лио, – снова повторяю я.

Он обводит глазами зал, а я слежу за его взглядом. Большинство гостей здесь совсем молодые. Мальчишки-бизнесмены с электронными часами и маленькими рациями в сумочках у жен, чтобы в нужный момент вызвать водителя с машиной; их эффектные молодые жены с дипломами, которые пылятся на полке; запах дорогого парфюма; позвякивание ключей от их квартир и автомобилей.

– О да, – слышу я голос одной из женщин, – дни революции мы провели именно там.

Я вижу, как они поглядывают на нас – двух старичков, которые мило устроились под картиной Бидо[281]. Для них мы – персонажи печальной истории из прошлого, которое давно закончилось.

Всю дорогу домой я не могу унять дрожь, сама не знаю почему.

Пока я направляюсь на север по темным сельским районам (огни виднеются только в горах, где преуспевающая молодежь строит свои загородные дома, ну и, конечно, на небе – все это расточительное электричество звезд), ко мне медленно приходит осознание. Лио прав. Кошмар закончился: мы наконец свободны. Но что же заставляет меня дрожать? Я не хочу произносить это вслух, но все же скажу. Всего один раз.

Неужели Бабочки пожертвовали собой ради этого?

* * *

– Мама Деде! Ты где? – Мину, должно быть, закончила разговор. В ее голосе слышатся нотки раздражения, которое испытывают дети, когда мы осмеливаемся ненадолго улизнуть из их жизни. Почему ты не там, где я в последний раз тебя видела? – Мама Деде!

Я замираю в темной глубине сада, словно меня поймали за чем-то неподобающим. Оборачиваюсь. Я вижу дом таким, каким видела его всего раз или два в детстве: крыша со сказочным шпилем, галерея, обнимающая дом с трех сторон, окна, которые светятся жизнью; место, где всего было в достатке, волшебное пространство памяти и мечты. Я срываюсь и спешу домой, как мотылек, привлеченный этим непостижимым светом.

* * *

Я укладываю ее в постель, подтыкаю одеяло, выключаю свет и остаюсь немного посекретничать в темноте.

Она пересказывает мне все, что сегодня сделала Камила. Щебечет о том, как идут дела у Доротео, об их планах построить дом на севере, в той красивой местности в горах.

Я рада, что в комнате темно и она не видит моего лица, когда говорит это. На севере, в тех красивых горах, где убили твою мать и твоего отца!

Впрочем, это означает только одно: что я преуспела в своем деле. Ее не преследуют призраки и не захлестывает ненависть. Она заявляет свои права на эту прекрасную страну с ее красивыми горами и великолепными пляжами – на все, о чем живописно рассказывают туристические брошюры.

Мы строим планы на завтра. Сначала ненадолго съездим в Сантьяго, в «Гальо» – я помогу ей подобрать ткань. В магазине устраивают большую распродажу, а потом он закроется и откроется вновь уже под новым руководством. По всему острову распространяется торговая сеть «Гальо» с продавцами в петушино-красной форме и новейшими кассами, которые показывают, сколько денег вы потратили. Потом мы зайдем в музей, где Тоно передаст ей вырезки из газет для атриума в ее квартире. Возможно, потом с нами сможет пообедать Хайме Давид. «Важному сенатору из Сальседо лучше бы найти на нас время», – шутливо грозится Мину.

Тут всплывает имя Фелы.

– Мама Деде, как ты думаешь, что это все-таки значит, что девочки наконец-то обрели покой?

«Не лучший вопрос, чтобы обсуждать его перед сном», – думаю я. Это как упомянуть о разводе или личных проблемах в почтовой открытке. Поэтому я даю ей краткий и простой ответ.

– Я думаю, мы можем их отпустить.

Слава Богу, она так устала, что расспрашивать меня дальше у нее нет сил.

* * *

Иногда по ночам, когда я не могу уснуть, я лежу в постели и играю в ту игру, которой научила меня Минерва: прокручивать в памяти тот или иной счастливый момент из прошлого. Но сегодня я и так занималась этим полдня, поэтому решаю подумать о том, что ждет меня впереди.

Например, о призовой поездке этого года, которая снова у меня уже почти в кармане.

Босс постоянно намекает:

– Послушай, Деде, туристические буклеты не врут. У нас тут настоящий рай. Не нужно ехать далеко, чтобы хорошо провести время.

Пусть даже не пытается дешево отделаться! Если я снова выиграю призовую поездку, я буду добиваться того, чего на самом деле хочу. Я скажу ему:

– Я хочу поехать в Канаду посмотреть на листья.

– Листья? – так и вижу, как босс натягивает профессиональную маску вежливого изумления. Он надевает ее, разговаривая с tutumpotes[282], когда они торгуются, желая купить полис подешевле: «Никаких сомнений, дон Фулано, ваша жизнь стоит намного больше».

– Да, – скажу я, – листья. Я хочу увидеть кленовые листья. – Но я не собираюсь ему сообщать, зачем мне это понадобилось. Тот канадец, с которым я познакомилась в прошлом году во время призовой поездки в Барселону, рассказал мне, почему у них в Канаде листья становятся красными и золотыми. Он взял мою руку, будто это был лист дерева, раскрыл ее тыльной стороной вниз и расправил пальцы. Он показал мне несколько линий на моей ладони.

– У них в прожилках концентрируется сахар, – сказал он, и я почувствовала, что моя решимость держать дистанцию тает буквально на глазах, как сахар в прожилках листьев. Лицо у меня пылало. – Эта сладость и заставляет их гореть, – сказал он, глядя мне в глаза, и улыбнулся. Он сносно говорил по-испански, достаточно хорошо, чтобы выразить то, что хотел. Но страх во мне еще был слишком силен, чтобы так смело вернуться к прежней себе. Когда он закончил объяснение, я убрала руку.

Но в моей памяти это уже произошло: я стою под этими пылающими листьями – я воображаю их в виде огненных деревьев, потому что ни разу в жизни не видела сахарные клены, о которых он говорил. Он фотографирует меня, чтобы я могла показать снимок детям и доказать, что такое бывает – да, даже с их старой мамой Деде.

Эта сладость и заставляет их гореть.

* * *

Обычно по ночам, начиная погружаться в сон, я слышу их.

Иногда я лежу и жду их, балансируя на самом краю забвения, будто их прибытие – сигнал о том, что можно засыпать.

Скрип деревянного пола, порыв ветра в кустах жасмина, глубокий аромат земли, крик ночного петуха.

И вот раздаются мягкие шаги призраков, настолько неуловимые, что я могла бы принять их за собственное дыхание.

Их поступь разнится, будто, даже став призраками, они сохранили особенности личности: Патрия вышагивает размеренно, Минерва нетерпеливо семенит, Мате игриво бежит вприпрыжку. Они слоняются по дому, задерживаясь у некоторых предметов. Сегодня Минерва точно будет долго сидеть возле своей Мину и впитывать музыку ее дыхания.

Иногда по ночам, когда меня что-то беспокоит, я не могу уснуть вплоть до самого момента их приближения. И тогда я слышу что-то еще. Жуткий скрип сапог для верховой езды, от которого мороз по коже, удар хлыста, властный шаг, заставляющий меня окончательно стряхнуть дрему и включить свет во всем доме. Единственный надежный способ прогнать зло восвояси.

Но этой ночью в доме тише, чем когда-либо.

«Сосредоточься, Деде, – говорю я, ощупывая пустоту слева. Теперь это мой привычный жест. Я называю его присягой на верность всему, что потеряла. Под моими пальцами бьется сердце, как дикий мотылек в абажуре. – Деде, сосредоточься!»

Но я слышу лишь собственное дыхание и благословенную тишину тех прохладных, ясных ночей, когда мы всей семьей сидели под мексиканской оливой, пока кто-то не нарушал тишину, заговорив о будущем. Я вижу их всех там, в своей памяти: неподвижные, как статуи, мама и папа, и Минерва, и Мате, и Патрия. И я думаю: кого-то не хватает. Я пересчитываю их дважды и наконец понимаю: не хватает меня, Деде. Не хватает сестры, которая осталась в живых, чтобы рассказать эту историю.

Послесловие

Шестого августа тысяча девятьсот шестидесятого года моя семья прибыла в Нью-Йорк, сбежав от режима Трухильо. Мой отец участвовал в подпольном заговоре, который был раскрыт СВР – знаменитой тайной полицией Трухильо. В печально известной камере пыток тюрьмы «Сороковая» (La 40) заключенные рано или поздно начинали выдавать имена своих товарищей, так что наш арест был лишь вопросом времени.

Спустя примерно четыре месяца после нашего побега на одинокой горной дороге по пути домой были убиты три сестры, которые тоже участвовали в подполье. Они возвращались со свидания с мужьями, которых намеренно перевели в отдаленную тюрьму, чтобы женщины были вынуждены совершить это опасное путешествие. Четвертая сестра, которая не поехала с ними в тот день, осталась в живых.

Я услышала об этом «несчастном случае» еще девочкой и с тех пор никак не могла выбросить из головы мысли о сестрах Мирабаль. Во время моих частых поездок в Доминиканскую Республику я искала любую информацию о прекрасных храбрых сестрах, которые сделали то, на что были готовы пойти немногие мужчины – и лишь несколько женщин. В течение тридцати одного года, которые продержался у власти Трухильо, любой намек на несогласие в конечном итоге приводил к смерти инакомыслящего и нередко – членов его семьи. Но сестры Мирабаль все равно рисковали своими жизнями. Я не переставала задаваться вопросом: что придавало им такую исключительную смелость?

Именно для того, чтобы найти ответ на этот вопрос, я и решила рассказать эту историю. Но, как это случается с любой историей, в какой-то момент персонажи взяли надо мной верх, вырвавшись из области дискуссий и фактов. Они переместились в сферу моего воображения. Я начала их перепридумывать.

Поэтому сестры Мирабаль, которых вы встретите на этих страницах, – это не сестры Мирабаль из фактической истории и даже не сестры Мирабаль из легенд. Настоящих сестер я никогда не знала, и у меня не было ни доступа к достаточной информации, ни таланта и наклонностей биографа, чтобы передать на бумаге их реальную историю. Что касается сестер из легенд, возведенных в превосходную степень и вознесенных до уровня мифа, они в конечном итоге тоже стали для меня недосягаемыми. Более того, я поняла, что такое обожествление опасно, так как в его основе – то же стремление к созданию кумира, которое привело к появлению нашего тирана. И, как это ни странно, возведя сестер Мирабаль на пьедестал мифа, мы еще раз потеряли их, отвергнув вызов их смелости, который показался нам, простым смертным, непосильным.

Так что героини этой книги – сестры Мирабаль моего сочинения, выдуманные, но, я очень на это надеюсь, верные духу реальных сестер Мирабаль. Кроме того, хотя я тщательно исследовала историю деспотического режима Трухильо, в тексте я иногда позволяла себе вольности: меняла даты, реконструировала события, сворачивала или опускала линии отдельных персонажей и происшествий. Я хотела погрузить читателей в эпоху из истории Доминиканской Республики, которую, по моему убеждению, можно окончательно понять только с помощью художественной литературы, в полной мере искупить только с помощью воображения. В конце концов, роман – это не исторический документ, а способ совершать путешествия по человеческому сердцу.

Я надеюсь, что благодаря этому художественному произведению читатели лучше познакомятся со знаменитыми сестрами Мирабаль. Во многих странах Латинской Америки в день их убийства, двадцать пятого ноября, отмечается Международный день борьбы с насилием в отношении женщин. Сестры Мирабаль, боровшиеся с тираном, послужили прекрасным примером для множества женщин, которые по сей день борются с несправедливостью самого разного толка.

Несмотря на то что мир, созданный мной в этой книге, отделен от доминиканцев языковым барьером, я искренне надеюсь, что она поможет людям из других стран более глубоко понять, какой кошмар пережила и какие тяжелые потери понесла эта нация, хотя в романе отражена лишь малая их часть.

¡Vivan las Mariposas![283]

Благодарности

Всем, кто помог мне написать эту книгу:

Бернардо Вега

Мину

Деде

Папи

Флёр Ласлоки

Джуди Ярналл

Шеннон Рейвнел

Сьюзен Бергольц

Билл

Святая Богоматерь Альтаграсии

mil gracias[284]

Особенно в деле предоставления фактов и вдохновения мне помогли книги «Минерва Мирабаль» Уильяма Галвана[285], «Мирабали» Рамона Альберто Феррераса[286], а также стихотворение «Аминь Бабочкам» Педро Мира[287].

Примечание автора

Впервые я услышала о сестрах Мирабаль через четыре месяца после нашего переезда в Штаты. Отец принес домой журнал Time, услышав от других нью-йоркских переселенцев, что там напечатали какую-то ужасающую новость. Я уверена, что тогда родители и слова не сказали нам с сестрами об этой статье, потому что все еще в любую минуту ждали у нас на пороге агентов СВР – леденящей кровь тайной полиции Трухильо. Но годы спустя, проводя исследования для романа, я наткнулась на эту статью в архиве журнала Time. Я уставилась на фотографию прекрасной женщины с грустными глазами, которая внимательно смотрела на меня из полумрака черно-белого снимка. Я была уверена, что уже видела это лицо раньше. Читая статью, я вспомнила, как когда-то сидела в темной гостиной нью-йоркской квартиры и листала журнал, притрагиваться к которому мне было запрещено.

Была середина декабря шестидесятого года. Моя первая зима в Штатах стремительно набирала ход. Небо все время было затянуто серыми тучами, а кожа у меня потрескалась и приобрела пепельный оттенок, так что мне казалось, будто я заражена той же болезнью, из-за которой деревья теряют листву. Каждый вечер мы с сестрами действовали родителям на нервы, умоляя их вернуться домой. Они отвечали многозначительными взглядами, смысл которых от нас ускользал.

– Нам повезло, что мы здесь, – отвечала мать.

– Почему? – не унимались мы. Но она так ни разу и не объяснила.

Мы прибыли в Нью-Йорк шестого августа. ЦРУ помогло отцу получить университетскую должность, которая на самом деле была фикцией, призванной помочь ему благополучно покинуть Доминиканскую Республику. Агенты СВР преследовали его за участие в подпольном заговоре с целью убийства диктатора.

ЦРУ, изначально поощрявшее заговорщиков, в последнюю минуту отказалось от обещания предоставить им оружие. Политика Госдепартамента была до боли знакомой: «Да, он сукин сын, но он наш сукин сын»[288]. Большинство участников заговора, брошенных на произвол судьбы, были обнаружены, схвачены, подвергнуты пыткам и в конечном итоге казнены. Стало лишь вопросом времени, когда товарищи отца выдадут его имя под жуткими пытками, которые так любил изобретать «Хозяин» и его СВР.

Большинство мужчин, выживших в тюрьме «Виктория» или в камере пыток в «Сороковой», в конечном итоге все равно ломались. Одним из таких сломленных оказался Мигель Анхель Баэс Диас. Он был военным, но нараставшая жестокость отвратила его от режима, и он примкнул к заговорщикам. Однако заговор был раскрыт, и его арестовали.

Впав в безумие в первые же дни в тюрьме, Баэс вскоре начал отдавать приказы другим заключенным, чтобы те приносили ему еду, сигареты и кофе, будто он все еще был важным начальником, пользующимся полной поддержкой Благодетеля.

Но это его не уберегло. Как и остальные, он ходил голым, все его тело было покрыто следами от побоев. Он мужественно переносил самые разные пытки – от ожогов до экспериментального введения пентотала натрия – «сыворотки правды».

Однажды, вернувшись в камеру после болезни, Баэс обнаружил хорошее обращение и сытный обед. В ответ на его благодарность тюремщики поинтересовались:

– Ну и каково это, набить живот мясом своего сына?

Потрясенный Баэс забился в угол.

– Что, не веришь? – подначивали тюремщики.

А потом принесли в камеру голову его сына на подносе. Один из самых верных, стойких служак Трухильо умер в грязной камере от сердечного приступа.

Бернард Дидерих. Трухильо, смерть Козла

Моему отцу едва удалось спастись. Спустя годы он узнал, что его имя выдал один из бывших сообщников. Но Альварес в нашей стране – распространенная фамилия, а Эдуардо – не менее распространенное имя, и случилось так, что еще один доктор Эдуардо Альварес, тоже действовавший в подполье, недавно бежал в Венесуэлу. Друг моего отца отсрочил его арест, сообщив, что имел в виду другого доктора Альвареса, бежавшего в Венесуэлу. К тому времени как агенты СВР пришли за тем, другим доктором Альваресом, мы уже были в Нью-Йорке, в безопасности – насколько это вообще было возможно. Руки у Трухильо были длинные. Его мафиозная СВР без колебаний пересекала океаны.

Узнав из журнала об убийстве сестер Мирабаль, мой отец, должно быть, испытал потрясение, поняв, чего ему едва удалось избежать. Сестры состояли в том самом подполье, которое он покинул, чтобы спасти свою жизнь. Всего через четыре месяца после нашего побега их убили на пустынной горной дороге, когда они возвращались со свидания с мужьями, которых правительство намеренно перевело в отдаленную тюрьму, чтобы женщины были вынуждены совершить это опасное путешествие.

Трухильо был убит тридцатого мая шестьдесят первого года. Доминиканцы называют его смерть не убийством, а ajusticiamiento – преданием правосудию. На короткий период, пока сын Трухильо не решил мстить за отца, тюрьмы были открыты, и несколько выживших жертв режима вышли на свет. Одним из таких счастливчиков был брат моей матери. Он провел в «Виктории» девять месяцев практически на грани голодной смерти. Моя тетка договорилась с одним из тюремных надзирателей передавать ему посылки с едой, лекарствами и одеждой. Во время коротких и тщательно контролируемых визитов тетки мой дядя Мануэль Таварес постоянно жаловался, что большинство посылок до него не доходит. Но «прикормленный» надзиратель настаивал, что все посылки передавались адресату. Когда заключенных освободили, на пороге дома моей тетки появился высокий изможденный мужчина в брюках, которые были ему коротки, и узкой даже для него рубашке. Он представился: это был Маноло Таварес, муж Минервы Мирабаль.

– Я безмерно благодарен вам за то, что одевали и кормили меня все эти месяцы, – произнес он.

Перебравшись в Нью-Йорк, мои родители с гордостью следили за первыми свободными выборами в нашей стране и обещали нам, что очень скоро мы вернемся домой. Но этого так и не произошло. Через девять месяцев после того, как первый свободно избранный президент Бош принял присягу, он был свергнут в ходе переворота, который возглавили старые военные приспешники Трухильо. Под давлением Штатов военные согласились передать управление страной группе из трех человек до тех пор, пока не будут назначены новые выборы. Одним из этих троих был мой дядя Мануэль Таварес.

Его тезка, Маноло Таварес, пошел по иному пути. Подобно Фиделю на Кубе, они с товарищами укрылись в горах, полные решимости бороться до тех пор, пока свергнутому президенту Бошу не разрешат вернуться в страну. Их преследовали военные, вступая в перестрелки и убивая как партизан, так и мирных жителей. Чтобы остановить бессмысленные убийства, мой дядя заключил с военными соглашение, потребовав предоставить партизанам полную амнистию, если они спустятся с гор и откажутся от вооруженной борьбы. Военные согласились, и дядя передал новость об амнистии в эфир. Несколько человек, среди которых был и Маноло Таварес, спустились с гор, размахивая самодельными флагами из веток и носовых платков. Их всех расстреляли. Тетка рассказывала, что дядя горевал по своим товарищам всю оставшуюся жизнь, проклиная тот день, когда он позволил себе поверить словам генералов об амнистии. Для Маноло Тавареса это был трагический финал, по иронии судьбы, хоть и непреднамеренно, устроенный Мануэлем Таваресом, чьи посылки помогали ему выживать в тюрьме.

Вот так история моей семьи пересеклась с историей семьи Мирабаль. Героические действия трех сестер и их храбрых мужей резко контрастировали с действиями, направленными на спасение самих себя, которые предпринимала моя семья и другие беглецы. Именно поэтому сестры Мирабаль не выходили у меня из головы. Да что там, они не выходили из головы у всей страны. Они стали национальными героинями Доминиканы, а день их гибели, двадцать пятое ноября, был объявлен Международным днем борьбы за ликвидацию насилия в отношении женщин.

Но я не принимала личного участия в их истории до тех пор, пока не поехала в Доминиканскую Республику в восемьдесят шестом году. Одно женское издательство задумало серию открыток и буклетов о латиноамериканских женщинах, и мне поручили написать несколько строк о любой доминиканской героине по моему выбору. Конечно, я сразу подумала о сестрах Мирабаль. В поисках более подробной информации о них я прочесала доминиканские библиотеки и книжные магазины, но нашла лишь один исторический комикс. Меня очень смутили изображения наших национальных героинь с облачками текста, вылетающими изо рта. С другой стороны, у нас в стране историю сестер Мирабаль знал любой уличный чистильщик обуви или campesino[289], отдыхающий на плетеном стуле под кокосовой пальмой. Все называли их las muchachas. Девочки.

Когда я пожаловалась кузине, что не могу найти достаточно официальной информации о них, она предложила свести меня с человеком, который мог познакомить меня с кем-то из «детей Мирабаль». Когда девочек убили, у них осталось шестеро сирот – теперь уже взрослых мужчин и женщин. Так я познакомилась с Норис, стройной черноволосой дочерью старшей сестры – Патрии. В свои сорок с небольшим Норис уже на шесть лет пережила мать.

Норис любезно предложила сопровождать меня в поездке на север, в богатый сельскохозяйственный район, где выросли девочки. Она провела для меня экскурсию по музею, созданному в доме матери девочек, где они провели последние несколько месяцев своей жизни.

Во время той поездки прошлое в моем воображении превратилось в настоящее. Когда я вошла в дом семьи Мирабаль, когда увидела угол во дворе, где по ночам собирались агенты СВР, шпионившие за девочками, когда взяла в руки книги Плутарха, Ганди и Руссо, которые так ценила Минерва, у меня на голове зашевелились волосы. Как будто девочки были рядом и наблюдали за мной. Норис вместе с Тоно – смотрительницей музея, много лет служившей семье Мирабаль, – рассказывали одну историю за другой, и я поняла, что получила доступ в самое сердце совершенно особой истории. Вот страница из дневника, который я вела в той поездке:

В доме на кроватях разложены вещицы, которые девочки сшили в тюрьме для своих детей. Их украшения – браслеты, серьги-клипсы, совсем недорогие на вид, – лежат на комоде под стеклянным колпаком, будто на доске для сыра. В шкафу висят их платья.

– Это было платье мами, – говорит Норис, держа в руках платье-сорочку из льна с большими черными пуговицами. Вытащив следующее, она замолкает. Оно более стильное: полосатое, с крупным белым орнаментом. На плиссированной юбке, в районе колен, я замечаю пятно крови. Это «чистое» платье везла в сумке Патрия, чтобы переодеться во что-то свежее перед встречей с мужьями.

На туалетном столике Марии Тересы под стеклянным колпаком лежит ее длинная коса: на ней все еще веточки, грязь и осколки стекла, хранящие память о ее последних мгновениях в арендованном джипе, спускавшем ее с горы. Когда Норис со смотрительницей выходят в соседнюю комнату, я поднимаю колпак и дотрагиваюсь до волос. На ощупь это самые обычные настоящие волосы.

Мы гуляем по саду и сидим под лавром, где «когда-то сидели девочки». Норис говорит: очень жаль, что я пропущу встречу с Деде.

Так я узнала, что есть еще одна, четвертая сестра, которая выжила.

Деде уехала в Испанию и должна была вернуться только после моего возвращения в Штаты.

– Может быть, в следующую поездку познакомитесь, – сказала Норис. – Вы и сейчас можете встретиться с массой людей.

– Речь идет всего лишь об одном абзаце на открытке, – напомнила я ей, так как мне было неловко отнимать у нее так много времени.

Она отмахнулась от моей вежливости.

– Это вас вдохновит, – пообещала она мне. Я в этом не сомневалась.

И вот я познакомилась с дочерью Минервы Мирабаль, энергичной красавицей Мину, которой в день убийства матери было четыре года.

Я помню, как она сидела в этом кресле.

Я помню, как она наклонилась, чтобы поцеловать меня, улыбаясь.

В конце нашей встречи Мину показала мне папку с любовными письмами, которые ее родители писали друг другу, так часто находясь в разлуке. Среди них были письма, которыми они тайно обменивались в тюрьме:

Жизнь моя, отправляю тебе карандаш, чтобы ты мог мне написать. Расскажи мне все. Не утаивай от меня ни одной печали.

И ответ:

Любимая, ты не представляешь, как часто я думаю о нашей последней ночи. Сколько предчувствий у нас тогда было! Я спрашивал себя тысячу раз, что я должен был сделать, чтобы избежать ареста. Но я слишком доверял храбрости и чистой совести наших товарищей, которые уже сидели за решеткой. Я думал, что они сдержат слово и не заговорят даже ценой собственной жизни. Как больно было в них ошибиться. ¡Dios mio![290] А когда я узнал, что тебя с твоими compañeras[291] тоже арестовали, жизнь мне окончательно опостылела. Я горячо просил Бога положить конец моим страданиям. Знать, что ты страдаешь так же, как страдаю я, выше моих сил. О, как долго тянутся дни, бесконечная череда дней! Все, что мне остается, – предаваться иллюзиям. Засыпать в твоих объятиях, прильнув к твоей прекрасной груди, вдыхать свежий аромат твоей кожи и ощущать нежность твоих прикосновений. ¡Vida mía![292] Твой Маноло.

Еще я познакомилась с Марсело Бермудесом, одним из товарищей Маноло, который побывал в пыточной тюрьме вместе с ним. Вот запись из моего дневника об этом:

Марсело рассказал мне о том дне, когда девочки попали в тюрьму. Мужчины уже находились в заключении. Они томились в камерах за толстыми каменными стенами, голые, безмолвные и напуганные. Проходя по коридору, девочки заговорили на кодовом языке, и заключенные воспряли духом.

– Мы Бабочки! – (Las Mariposas – их кодовое имя.) – Мы здесь, с вами. Если кто-то из вас хочет назвать себя, сделайте это сейчас.

По словам Марсело, тут же начали раздаваться голоса:

– Я Горный Индеец.

– Я Охотник с Северного Побережья.

И так далее. Так те, кто находился в камерах, узнали, что люди, которых считали давно умершими, все еще живы.

Кроме того, Марсело рассказал, как его, Маноло и еще несколько мужчин отвели в здание суда, чтобы предъявить им обвинение. Девочек уже освободили, и они пришли на заседание с целой толпой сторонников. Вылезая из полицейского фургона, мужчины услышали, как девушки запели национальный гимн. Пение подхватила толпа. Quisqueyanos valientes, alcemos…[293] Среди того, что Трухильо сделал для страны, было создание символов: флаг, гимн, он сам. Закон гласил, что всякий, кто услышит национальный гимн, что бы он ни делал, должен остановиться как вкопанный, снять головной убор, приложить правую руку к сердцу и ждать, пока пение закончится. Взвинченные до крайности охранники хотели быстро завести заключенных в зал суда и скрыться с глаз толпы. Но тут внезапно раздался гимн, и они растерялись, не зная, что делать. Стоит ли остановиться и воздать почести гимну? Стоит ли продолжить движение и загнать заключенных внутрь?

– ¡Salve! el pueblo que intrépido y fuerte[294], – пела толпа.

Вернувшись в столицу, я рассказала эту историю тетке и кузине.

– Так что же сделали надзиратели? – нетерпеливо спросила тетка.

Мы сидели в тени дерева, укрывшись от палящего полуденного солнца, и рассказ Марсело настолько захватил меня, что я так и не смогла вспомнить, что же, по его словам, все-таки произошло на самом деле.

– Дай подумать, – сказала я тетке. Тогда-то я и поняла, что должна написать о сестрах Мирабаль именно роман, а не биографию, которую смутно обдумывала. Биографии мне не подходят. Я слишком сильно увлекаюсь своими героями. Меня полностью поглощают их истории. И когда я их пересказываю, мне скорее хочется передать дух и драматизм событий, чем подвергнуть историю тирании «того, что произошло на самом деле».

Написав короткий текст для своей латиноамериканской открытки, я отложила роман на потом. Мне казалось, что эту историю невозможно предать бумаге. Она была слишком идеальной, слишком красивой, слишком ужасной. Я думала, что история мучениц не нуждается в пересказе. Кроме того, я никак не могла себе представить, каким образом можно рассказывать такую историю. Однажды, во времена национальной катастрофы, жили-были три Бабочки. Мне казалось, одного абзаца в этом духе было вполне достаточно.

Предаваясь таким рассуждениям, я забывала – и в то же время постоянно помнила – о четвертой сестре. Именно мое любопытство по отношению к ней заставило меня вернуться к истории сестер Мирабаль. В девяносто втором году, во время моей ежегодной поездки «домой», я познакомилась с ней – одной из четырех девочек, второй по старшинству. Деде, как все ее называли, пригласила меня в дом, где они с сестрами выросли и где она живет до сих пор.

Благодаря встрече с Деде история сестер Мирабаль открылась мне с новой стороны. День близился к вечеру, предзакатное небо давало необычайный свет, от которого краски сада становились все ярче, кресла-качалки постукивали по деревянному полу веранды. Деде – сестра, оставшаяся в живых, в модных черных брюках-кюлотах, ярко-розовой рубашке и очках в металлической оправе – рассказывала мне то одно, то другое громким, оптимистичным голосом, будто это было самым обычным делом – вспоминать своих сестер, убитых кровавым диктатором, и продолжать жить, попивая лимонад и рассказывая всем их историю. И тут я поняла, что это ее крест. В каком-то смысле она тоже была мученицей, ежедневно принося свою жизнь в жертву истории своих погибших сестер.

После этой встречи я решила раз и навсегда, что напишу роман о сестрах Мирабаль. Я поняла, что хочу показать их как живых женщин из плоти и крови, которые столкнулись с ужасающими испытаниями тех страшных лет. Я верила, что, только превратив их в реальных, живых людей, я смогу придать смысл их жизням в глазах всего мира.

Так началась моя погоня за Бабочками.

Девочки Мирабаль

О Джулии Альварес и ее романе «Время бабочек»

Русскоязычный интернет не дает однозначного ответа, как эту писательницу правильнее называть – Джулия или Хулия. И это не вопрос транскрипции, а свидетельство принадлежности к двум мирам и двум литературам – скорее, даже трем: американской, доминиканской и так называемой литературе латино. Джулия Альварес родилась в Нью-Йорке, но в доминиканской семье, в три месяца оказалась в Доминиканской Республике и жила там до десяти лет, когда ее отец оказался замешан в антиправительственном заговоре, и Альваресам пришлось бежать в США. Этот момент оказался ключевым для будущей поэтики Джулии Альварес: в довольно осознанном уже, но все же детстве она нырнула в иной язык и сформированную им непонятную реальность (трудно представить себе два места, более не похожих друг на друга, чем Нью-Йорк и Санто-Доминго). Показательно, что первый роман Альварес называется «Как девочки Гарсиа лишились акцента» (1991, в существующем русском переводе «Девочки Гарсиа»). Автобиографический текст, повествующий о четырех сестрах, сопровождается послесловием, в котором описано, как автор постепенно перемещается из сферы испанского языка – точнее, campuno, глубинного, «деревенского» доминиканского испанского, вовсе не пресловутого «языка Сервантеса» – в сферу английского: «Я приземлилась в этом языке. Я пришла в свой английский» (I had landed in language. I had come into my English).

И действительно: Альварес пишет не на спэнглише, а на английском, и англоязычные читатели никогда не обвиняли ее (в отличие от другого знаменитого автора-доминиканца Джуно Диаса), что ее книги написаны «непонятно». Ее проза – достижение американской словесности. Однако принадлежность той или иной национальной литературе определяется не только языком, что особенно справедливо в случае традиционно «пограничных», экстратерриториальных карибских культур, в частности кубинской, пуэрто-риканской и доминиканской. Идентичность Альварес, безусловно, в первую очередь доминиканская. А сочетание англоязычного творчества и испаноязычной идентичности как раз и обеспечивает автору место в орбите литературы латино – огромной части современного литературного поля США. В случае Альварес – не просто в орбите, а в каноне: начало ее творчества приходится на ранние 1990-е, именно тогда о литературе латино начинают говорить всерьез, и вместе с мексиканкой Сандрой Сиснерос и кубинкой Кристиной Гарсиа Джулия Альварес составляет тройку гранд-дам этого течения.

«Время бабочек» (1994) – второй роман писательницы, и он, вероятно, вдвойне интересен читательской аудитории во всем мире, поскольку касается универсальных тем: диктатуры и места женщины в истории. Один из (к сожалению) самых продуктивных жанров латиноамериканской литературы ХХ и ХХI веков – так называемый роман о диктаторе. Проблематика диктатуры преломляется у разных авторов по-разному, но совершенно точно можно сказать, что материалом для многих текстов этого рода, даже формально не имеющих отношения к Доминиканской Республике, стала чудовищная диктатура Рафаэля Леонидаса Трухильо, печально прославившаяся как жуткими методами тотального контроля над гражданами и подавления инакомыслия, так и невероятно гротескным культом личности. Русскоязычному читателю она знакома по роману перуанского нобелиата Марио Варгаса Льосы «Праздник козла» и отчасти по «Короткой фантастической жизни Оскара Вао» упомянутого Джуно Диаса, но заслуга Альварес, для которой это история глубоко личная (ее отец участвовал в том же революционном движении, что главные героини книги, сестры Мирабаль, и чудом успел бежать с острова в том же 1960 году, когда их убили), в смещении точки зрения: мы смотрим на борьбу с тираном глазами женщины, точнее четырех женщин, и не только смотрим (в конце концов, в «Празднике козла» повествование тоже выстроено вокруг женщины, Урании Кабраль), но и проживаем до самого конца.

Сестры Мирабаль – Патрия, Деде (Бельхика), Минерва, Мате (Мария Тереса) – национальный миф. Именами героинь, погибших от рук диктатора, названы улицы и школы, им поставлены памятники, в их доме устроен музей. И все это забронзовение – в стране, где многие палачи времен Трухильо по-прежнему живут свободно и прекрасно себя чувствуют. Джулия Альварес ставит себе задачу увидеть и показать не идеальных «Бабочек» (так принято называть сестер Мирабаль, по конспиративным прозвищам Минервы и Мате), а живых женщин, которые любили, сомневались, злились, трусили, глупили, приходили в ярость, презирали и восхищались, и справляется с ней блестяще. Роман полифоничен: у каждой из сестер есть право голоса и каждая в той или иной форме рассказывает о многом, вовсе не обязательно связанном с диктатурой, но очень скоро мы понимаем: трагедия доминиканца или доминиканки той эпохи как раз в том, что абсолютно все в их жизни на самом деле с диктатурой связано. Особенно пронзителен в этом смысле дневник самой младшей Мирабаль, Мате, где в школьные годы – новогодние обещания самой себе стать лучше и рисунки, изображающие новый купальник сестры, а незадолго до смерти – описание тюремного быта, в частности удивленная констатация, что у многих женщин в заключении прекращаются месячные (об этом же упоминает в своих дневниках, в частности, Евфросиния Керсновская). Страшнее всего во всей книге, пожалуй, умолчания из дневника Мате: то, что с ней произошло, она долго не может выразить даже в словах, а потом, когда все же решается (поскольку отчет нужен для комиссии Организации американских государств в качества доказательства нарушений режимом Трухильо прав человека), то вымарывает имена участников, потому что знает: рано или поздно бумаги попадут шпикам.

Удивителен и эпизод, в котором старшая и самая верующая сестра, Патрия, когда ее сына арестовывают как участника подрывной деятельности, оцепенело бродит по комнатам и, глядя на обязательный в каждом доминиканском доме потрет Трухильо, то есть виновника ареста, начинает ему молиться: «И не потому, что он был этого достоин или что-то вроде этого. Я хотела от него кое-чего добиться и знала только один способ выразить свою просьбу – через молитву. […] Почему не отнестись к нему как к личности, заслуживающей моего внимания, и тогда, возможно, он начнет и в жизни вести себя как следует. […] Я хотела вытащить на свет Божий его лучшую сторону». Но в конечном итоге эта тактика, как и тактики революционной борьбы, не срабатывают: девочки Мирабаль, оставшись на родине, лишаются не акцента, но жизни, а страну ждут убийство диктатора его же приспешниками, короткий период относительный свободы, долгий авторитарный режим Балагера и постепенное превращение в туристический рай Доминиканы, где «Сестры Мирабаль» – географическое название. Нам остается поблагодарить выдающуюся американскую и доминиканскую писательницу Джулию Альварес за то, что взяла на себя труд вернуть им право быть просто женщинами.

Дарья Синицына,

кандидат филологических наук,

старший преподаватель кафедры романской филологии

филологического факультета СПбГУ

Примечания

1

Гринго (англ. gringo от исп. griego – грек) – иностранец, англоговорящий выходец из другой страны в странах Латинской Америки. – Здесь и далее прим. пер.

2

Пресвятая Мария! (исп.).

3

Точно, именно так (исп.).

4

селян (исп.).

5

Нечто среднее между «выжить из ума» и «быть вне себя» (искаж. исп.).

6

галереи (исп.).

7

о Боже (исп.).

8

бедняжка (исп.).

9

болеутоляющего средства (исп.).

10

моя малышка (исп.).

11

Да, сеньорита (исп.).

12

Боже мой (исп.).

13

Эль Куко (исп.) – существо из латиноамериканского фольклора, аналогичное славянским Буке, Бабайке.

14

Новена (от лат. novem – девять) – молитвы, совершаемые ежедневно на протяжении девяти дней по образу девятидневного ожидания, которому предались апостолы после вознесения Иисуса Христа.

15

школе-пансионе (исп.).

16

Бедняжка! (исп.).

17

Уменьшительное от «Богоматерь» (Virgen), статуя Девы Марии, которую проносят по улицам на торжественных католических шествиях.

18

заочно, в отсутствие дипломируемого ученика (лат.).

19

бедняжка (исп.).

20

Бедняжка (исп.).

21

Бедняга! (исп.).

22

Да здравствует Трухильо! (исп.).

23

День трех королей, или Богоявление, отмечается 6 января и знаменует прибытие трех волхвов с дарами младенцу Иисусу. Для многих латиноамериканцев – более важный праздник, чем само Рождество.

24

обещании (исп.).

25

21 января в Доминиканской Республике отмечается День Богоматери Альтаграсии – иконы Девы Марии. Богоматерь считается святой покровительницей страны.

26

корь (исп.).

27

гвардейца (исп.).

28

гвардейца (исп.).

29

чудаками (исп.).

30

Хостия, или гостия (от лат. hostia – жертва), – маленький хлебец из пресного теста, символизирующий Тело Христово. Хостии используются в католицизме, англиканстве и ряде других церквей.

31

песета, название монеты (исп.).

32

Раз, два, три (исп.).

33

Гуаябера – традиционная мужская рубашка, часть национального мужского костюма в странах Латинской Америки.

34

Петушиная месса (исп. Misa de Gallo) – торжественная ночная служба, которую проводят на Рождество в храмах Испании и бывших испанских колоний. По преданию, первым свидетелем рождения Христа был петух, который и разнес эту новость по миру. Именно поэтому в прежние времена праздничная месса в церквях начиналась пением настоящего петуха.

35

бандитами (исп.).

36

Рикардо Питтини (1876–1961) – католический священник, архиепископ Санто-Доминго в 1935–1961 годах.

37

колдун (исп.).

38

О Господи! (исп.).

39

вовсе нет (исп.).

40

любовь моя (исп.).

41

О Боже (исп.).

42

селян (исп.).

43

селянину (исп.).

44

Дело Кайо-Конфитес – неудавшаяся попытка вторжения в Доминиканскую Республику. На кубинском острове Кайо-Конфитес в 1946 году сформировалась Освободительная доминиканская армия, которая в 1947 году попыталась ликвидировать режим диктатора Рафаэля Трухильо. Среди участников потерпевшей фиаско экспедиции был молодой Фидель Кастро.

45

О да (исп.).

46

повстанцы (исп.).

47

селян (исп.).

48

Пресвятая Дева (исп.).

49

Пан-де-агуа, или водяной хлеб (исп. pan de agua – хлеб на воде), – распространенный на Карибах вид хлеба, который очень любят пуэрториканцы, кубинцы и доминиканцы. В Доминиканской Республике пан-де-агуа готовят в виде маленьких круглых булочек, а на Кубе и в Пуэрто-Рико – в виде французских батонов.

50

селяне (исп.).

51

Да, сеньора (исп.).

52

Боже мой! (исп.).

53

вареного сгущенного молока (исп.).

54

Игра слов построена на созвучии имени Lío со словом lío – интрига, проблема, обман, беспорядок (исп.).

55

селян (исп.).

56

Привет, кузина (исп.).

57

Чапита (исп. chapita – пробка, крышка от бутылки) – одно из прозвищ Рафаэля Трухильо, возникшее из-за его увлечения медалями. Доминиканские дети подражали ему, создавая игрушечные медали из крышек от бутылок.

58

«Сколько мяса, мясник?» (англ. «How much meat, Butcher?») – игра, в которой ребенка держат за руку и спрашивают, сколько мяса собираются «отрезать» от его руки. При каждом вопросе другой рукой двигаются вверх от запястья ребенка к его подмышке. По сути, это напряженная игра с щекоткой.

59

селян (исп.).

60

Сокращение от mi hija – дочь моя, доченька (исп.).

61

документ, свидетельство члена партии (исп.).

62

Херман Вальдес, известный по прозвищу Тин-Тан (1915–1973), – мексиканский актер, комик и певец.

63

селянина (исп.).

64

Нет, сеньора (исп.).

65

Форталеса (исп. Fortaleza San Luis) – крепость, расположенная в Сантьяго, место нескольких сражений во время Доминиканской войны за восстановление независимости от Испании (1863–1865). В период правления Трухильо крепость служила муниципальной тюрьмой, а в 2004 году была преобразована в исторический музей.

66

дама (исп.).

67

пятнадцатилетие (исп.).

68

Хуракан – бог ветра у майя и других коренных народов Америки. Существует предположение, что от имени этого божества произошло слово «ураган».

69

Таино (исп. Taíno) – собирательное обозначение ряда племен, населявших к моменту открытия Америки острова Гаити, Пуэрто-Рико, Куба, Ямайка и другие. Высадившись на Багамах 12 октября 1492 года, Христофор Колумб и его экипаж стали первыми европейцами, увидевшими народ таино. Именно Колумб дал ему название «индейцы», которое со временем охватило все коренные народы Западного полушария. В течение нескольких десятилетий конкистадоры почти полностью истребили карибские племена таино.

70

ради Бога (исп.).

71

Пега-пало (лат. Rhynchosia pyramidalis) – кустарниковое растение из семейства бобовых, распространенное в странах Карибского бассейна. Считается, что оно оказывает возбуждающее и андрогенное действие.

72

колдун (исп.).

73

Санкочо – мясное рагу или густой суп, популярное блюдо в странах Карибского бассейна и Латинской Америки.

74

болеутоляющее средство (исп.).

75

селяне (исп.).

76

жених (исп.).

77

пробки, крышки от бутылки (исп.), здесь – медали.

78

Что это такое, Хозяин! (исп.).

79

гвардейцы (исп.).

80

Паршивец! (исп.).

81

пригород (исп.).

82

сеньорита (исп.).

83

Да, сеньора (исп.).

84

Видите ли, офицер (исп.).

85

мой сын (исп.).

86

То же, что compadre, – кум, приятель (исп.).

87

сеньорита (исп.).

88

доченька моя (исп.).

89

благословение (исп.).

90

Да благословит тебя Бог (исп.).

91

сеньорита (исп.).

92

гвардейцев (исп.).

93

Боже мой (исп.).

94

дочь моя (исп.).

95

уличные торговцы (исп.).

96

хижине из ветвей или тростника без окон (исп.).

97

фермерском хозяйстве, где выращивают культуры для личного потребления, а не для коммерческих целей (исп.).

98

женихов (исп.).

99

жителя столицы (исп.).

100

спутника (исп.).

101

Хосе Хулиан Марти-и-Перес (1853–1895) – кубинский поэт, писатель, философ и революционер, лидер освободительного движения Кубы от Испании.

102

трауре (исп.).

103

Фидель Кастро. Избранные произведения. 1952–1986 гг. – М.: Издательство политической литературы, 1986. – С. 60.

104

маленьким буржуа (фр.).

105

Здравствуйте. Меня зовут Мэри Мирабаль. Я немного говорю по-английски. Спасибо вам большое (англ.).

106

Улыбка (исп.).

107

стручкового перца (исп.).

108

Курица по-креольски (исп.).

109

Рисовый пудинг (исп.).

110

да (исп.).

111

ягодицы (исп.).

112

да (исп.).

113

Лусила Годой Алькаяга, более известная под псевдонимом Габриела Мистраль (1889–1957) – чилийская поэтесса, просветительница, дипломат, борец за права женщин, лауреат Нобелевской премии по литературе.

114

новобрачными (исп.).

115

селянин (исп.).

116

Vanidades (исп. суета, тщеславие) – один из самых популярных женских журналов на испанском языке, издается в США и странах Латинской Америки с 1937 года.

117

Общественный форум (исп.).

118

составом преступления (лат.).

119

Малекон (исп. Malecón) – набережная города Санто-Доминго, официальное название – проспект Джорджа Вашингтона.

120

прогулку, шествие, моцион (исп.).

121

Залив (исп. La Piscina) – в эпоху диктатуры Трухильо арестованных нередко живыми бросали с утеса в залив, кишащий акулами, – этот «чистый» способ расправы предпочитал сам диктатор.

122

Общественный форум (исп.).

123

Частный форум! (исп.).

124

Ботаническом саду (исп.).

125

селян (исп.).

126

Спасибо, Пресвятая Дева (исп.).

127

«Королева Анхелита I» – титул, которым в 1955 году короновали Анхелиту, дочь Рафаэля Трухильо и его третьей жены Марии.

128

подругам (исп.).

129

окорочком (исп.).

130

уменьшительное от «кофе» (исп.).

131

Голубь, голубок (исп. Palomino).

132

уменьшительное от «кофе» (исп.).

133

критике, характеристике (исп.).

134

рисового пудинга (исп.).

135

Меренге (исп. merengue) – музыкальный стиль и танец Доминиканской Республики, получивший также широкое распространение в латиноамериканских странах Карибского бассейна.

136

Отсылка к тексту Евангелия: «И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне» (Мф. 7:25).

137

Святой Иосиф, согласно Новому Завету – обрученный муж Пресвятой Богородицы.

138

Фразеологизм, означающий «прожигать жизнь, вести беспорядочный образ жизни в молодые годы».

139

Боже мой! (исп.).

140

«Повстанец» (исп.).

141

Фульхенсио Батиста (1901–1973) – кубинский политик, президент в 1940–1944 и 1954–1959 годах. Был свергнут в ходе Кубинской революции 1 января 1959 года.

142

Свободная Куба! (исп.).

143

половых органах (лат.).

144

родовом имении (исп.).

145

Джонни Аббес Гарсиа – глава Службы военной разведки во время диктатуры Рафаэля Трухильо в Доминиканской Республике.

146

Служба военной разведки (исп. SIM, Servicio de Inteligencia Militar).

147

Ради Бога (исп.).

148

папирос (исп.).

149

мужик (исп.).

150

любовь моя (исп.).

151

Пожалуйста (исп.).

152

хижинах и предместьях (исп.).

153

любимая (исп.).

154

селяне (исп.).

155

курс (исп.).

156

селян (исп.).

157

Духовно-культурное действие (исп.).

158

селян (исп.).

159

Привет (исп.).

160

женщина (исп.).

161

пятнадцатилетия (исп.).

162

селянин (исп.).

163

намек (исп.).

164

Мантилья – элемент национального женского костюма, распространенный в XVII–XIX веках в Испании и странах Латинской Америки; длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль, который надевается поверх высокого гребня (пейнеты), вколотого в прическу, и падает на спину и плечи.

165

Да ладно! (исп.).

166

договоренность, обязательство (исп.).

167

Сокращение от ¡Buenas noches! – Добрый вечер! (исп.).

168

Ну-ну (исп.).

169

петушиные бои (исп.).

170

Пастелитос – доминиканские лепешки с начинкой, похожие на чебуреки.

171

уменьшительно-пренебрежительное от fulanos – анонимы (исп.).

172

Мангу – одно из основных блюд в Доминикане, готовится из жареных зеленых бананов с луком, иногда добавляется мясо и маниок – картофель тропических стран.

173

лемонграссом (исп.).

174

Направления, маршруты (исп.).

175

ради Бога! (исп.).

176

доченька (исп.).

177

объятие (исп.).

178

кум (исп.).

179

кот (исп.).

180

мышонком (исп.).

181

Какая радость! Как приятно! (исп.).

182

лепешку (исп.).

183

уменьшительное от cerveza – пиво (исп.).

184

сынок (исп.).

185

лепешку (исп.).

186

друг (исп.).

187

любовь моя (исп.).

188

Милтаун – успокоительное, таблетки от тревоги, появившиеся в 1950-е годы.

189

плакса (исп.).

190

ради Бога! (исп.).

191

рынке (исп.).

192

ОАГ (англ. OAS – Organization of American States) – Организация американских государств, международная организация, созданная в 1948 году и включавшая на момент создания тридцать пять членов: латиноамериканские государства, США и Канаду.

193

Испанский перевод латинской поговорки Vox populi vox Dei – «Глас народа – глас Божий».

194

селянин (исп.).

195

Быт. 3:19.

196

Габриель – испанский вариант имени Гавриил. Архангел Гавриил – один из четырех архангелов в христианстве. Считается носителем добрых вестей: именно он сообщил Деве Марии о зачатии Сына Божия.

197

«Господь с вами» – фраза из чина Святой мессы (лат.).

198

Консекрация (от лат. consecratio – посвящение) – часть католической мессы, прежде всего освящение хлеба и вина через произнесение евхаристической молитвы.

199

шлюшки (исп.).

200

Бессовестные! (исп.).

201

хозяйку (исп.).

202

Ломотил – средство для лечения диареи.

203

«Царица Небесная» (лат.) – песнопение в католическом богослужении, посвященное Пресвятой Деве Марии.

204

Спасибо, большое спасибо! (исп.).

205

бедняжки (исп.).

206

селяне (исп.).

207

мясное рагу (исп.).

208

мясным рагу (исп.).

209

селяне (исп.).

210

доченька (исп.).

211

мясное рагу (исп.).

212

госпожа (исп.).

213

мясное рагу (исп.).

214

Боже мой! (исп.).

215

живой! (исп.).

216

Мигелито (исп. Miguelito) – уменьшительное от испанского имени Мигель, эквивалент английского Микки – то есть речь идет о мышке (Микки-Маус).

217

Да здравствует Трухильо! (исп.).

218

Да здравствует Трухильо! (исп.).

219

легким перекусом, полдником (исп.).

220

«Прощайте от всей души» (исп.) – песня времен Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов.

221

вареного сгущенного молока (исп.).

222

перекусу, полднику (исп.).

223

Кискея (Quisqueya – «Большая Земля» на языке таино) – одно из индейских названий острова Гаити до его открытия в 1492 году Христофором Колумбом.

224

Да здравствует Бабочка! (исп.).

225

дневник (исп.).

226

увеличительное от guardia – надзирательница (исп.).

227

Товарищи и подруги (исп.).

228

Сьюдад-Трухильо, Доминиканская Республика (исп.). Столица Доминиканской Республики Санто-Доминго с 1936 по 1961 годы носила название Сьюдад-Трухильо (исп. Город Трухильо).

229

Произношение имени Санта-Клаус на испанский манер (Santicló).

230

небольшим магазином (исп.).

231

Бедняжки (исп.).

232

«Раскрытый заговор» (исп.) – книга Рафаэля Валера Бенитеса, опубликованная в 1960 году с подзаголовком «Происхождение и эволюция конспиративного Движения четырнадцатого июня против правительства Доминиканской Республики, раскрытого СВР в январе 1960 года».

233

Да здравствует Бабочка! (исп.).

234

Товарищи! (исп.).

235

Да здравствует Трухильо! (исп.).

236

«Лебедь» (англ.).

237

лепешками (исп.).

238

Да здравствует Бабочка! (исп.).

239

трауре (исп.).

240

подругой (исп.).

241

Краткая разговорная форма выражения Ay Dios! – «Ради Бога!» (исп.).

242

Какое еще личное дерьмо? (исп.).

243

мамочке (исп.).

244

уменьшительное от «кофе» (исп.).

245

MPD (Movimiento Popular Dominicano) – Доминиканское народное движение, одна из левых политических партий Доминиканской Республики, основанная в 1956 году.

246

Испанский фразеологизм tener mano izquierda (иметь левую руку) означает быть дипломатом, уметь разрешать сложные ситуации и общаться с людьми.

247

Дорогой! (исп.).

248

уменьшительное от «кофе» (исп.).

249

Любовь моя (исп.).

250

бунтаркой (исп.).

251

Женщина! (исп.).

252

селянина (исп.).

253

головорезов (исп.) – так называли в народе агентов СВР, работавших на Трухильо.

254

Вот это да, дядя! (исп.).

255

лепешками (исп.).

256

придурок (исп.).

257

сеньор (исп.).

258

«Чиклетс» (англ.) – американский бренд жевательной резинки, покрытой глазурью, выпускающейся с 1900-х годов по настоящее время.

259

Если Богу будет угодно (исп.).

260

Боже мой (исп.).

261

Благословение (исп.).

262

Благословляю вас, мои дочери (исп.).

263

моя жена (исп.).

264

Ради Бога (исп.).

265

любовь моя (исп.).

266

Да благословит тебя Бог, любовь моя (исп.).

267

Вот это да! (исп.).

268

приятель (исп.).

269

головорезы (исп.).

270

жена (исп.).

271

любовь моя (исп.).

272

матроны (исп.).

273

Любовь моя (исп.).

274

«Эладос Бон» (исп. Helados Bon) – сеть кафе-мороженых в Доминиканской Республике, основанная в 1972 году и действующая до сих пор.

275

фабрику (исп.).

276

О Боже! (исп.).

277

образков Девы Марии (исп.).

278

гагат, черный янтарь (исп.). В большинстве стран Латинской Америки этот камень считается талисманом, приносящим удачу и отгоняющим злых духов.

279

черт возьми! (исп.).

280

О Господи (исп.).

281

Кандидо Бидо (1936–2011) – доминиканский художник, чей стиль характеризовался использованием ярких тропических цветов, смелых линий и упрощенных форм.

282

важными персонами (исп., принято в Доминиканской Республике).

283

Да здравствуют Бабочки! (исп.).

284

огромное спасибо (исп.).

285

William Galván, Minerva Mirabal.

286

Ramón Alberto Ferreras, Las Mirabal.

287

Pedro Mir, Amén de Mariposas.

288

Речь идет о словах, приписываемых тридцать второму президенту США Франклину Рузвельту, который, по разным версиям, произнес их в адрес то ли никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы, то ли одного из своих влиятельных однопартийцев, то ли лидера Доминиканской Республики Рафаэля Трухильо.

289

селянин (исп.).

290

Боже мой! (исп.).

291

подругами (исп.).

292

Жизнь моя! (исп.).

293

Отважные сыны Кискеи, запоем же… (исп.).

294

Слава народу, неустрашимому и сильному (исп.).

Content

Джулия Альварес
Время бабочек

I 1938–1946 годы

Глава 1 Деде

Глава 2 Минерва

Глава 3 Хозяйка этого дневника – Мария Тереса

Глава 4 Патрия

II 1948–1959 годы

Глава 5 Деде

Глава 6 Минерва

Глава 7 Мария Тереса

Глава 8 Патрия

III 1960 год

Глава 9 Деде

Глава 10 Патрия

Глава 11 Мария Тереса

Глава 12 Минерва

Эпилог

Деде

Послесловие

Благодарности

Примечание автора

Девочки Мирабаль

Примечания