Елена Логунова

Напиток мексиканских богов

© Логунова Е. И., 2012

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2012

Напиток мексиканских богов

– Раиса, нет! – сердито прошипела я.

Шепот получился свистящим, потому что я крепко стиснула зубы. А еще я закрыла глаза, чтобы не видеть плотоядную улыбочку на лице мужика, жадно пялящегося в Райкино декольте.

Врать не буду, там было на что посмотреть: данный ей от природы второй размер моя подруга увеличила до четвертого. И бюст, вскормленный израильским силиконом, оказался настолько хорош, что этим летом гордая Райка вывезла его на историческую родину, где и демонстрировала теперь всем желающим, как большую культурную ценность интернационального значения.

Желающие находились во множестве, хотя до пика курортного сезона было еще далеко: в отель, где мы с Райкой остановились, массово прибывали участники предстоящего международного финансово-экономического саммита. Дам среди них было немного. В подавляющем большинстве финансовый мир представляли энергичные джентльмены, более или менее живо интересующиеся глобализацией как всей мировой экономики, так и отдельных частей женского организма.

Сама я, глядя на немолодых дядечек в деловых костюмах, никакого нежного томления не испытывала. Финансисты и экономисты никогда не были героями моих эротических фантазий и не производили на меня впечатления глубоко законспирированных сексуальных террористов. Однако Райка, аргументированно ссылаясь на философские знания, которые мы с ней вместе получали в университете, утверждала, что даже от плохоньких мужиков отказываться нельзя. Плохоньких мужиков надо брать оптом, ибо переход количества в качество неизбежен! Убежденная в этом, она с радостью наблюдала за вывешенным в холле табло: меняющиеся на нем цифры демонстрировали неуклонный рост числа участников саммита и дарили моей бесстыжей подруге надежду на продолжение постельного марафона с финансистами, чей скудный сексуальный опыт после общения с Райкой обогащался, как плутоний.

– Его жена еще скажет мне спасибо! – самодовольно говорила распутница, пересказывая свою очередную скоротечную лав стори за завтраком.

Слушать про ее постельные забавы мне уже надоело. Эпические повествования о чужой разгульной жизни все больше раздражали: я-то приехала на курорт просто отдыхать, а не испытывать на прочность гостиничные кровати! Сегодняшний день, равно как и два предыдущих, я безвылазно провела в шезлонге и в подражании подрумянивающейся курочке на гриле немного перестаралась. Мой собственный бюст (далеко не такой пышный, как у Райки) и другие открытые участки тела покрылись красным индейским загаром. Голова болела, желудок свернулся в клубочек и жалобно поскуливал. Очень хотелось принять ванну, с головы до ног намазаться толстым слоем крема, заказать в номер ужин, съесть его и завалиться спать, не отвлекаясь на Райкины эскапады.

– Что тебе нужно, так это спа! – одобрила эти планы та часть моей бессмертной души, которая отличается похвальным благонравием и откликается на имя Нюня.

– Точно, СПА и ЖРА! – согласилась моя внутренняя нахалка Тяпа.

Оставалось убедить в этом неугомонную подругу.

– Райка, нет! – снова просипела я.

– Почему – «нет»? – манящим грудным голосом промурлыкала она, выгибая спину и тем самым приближая свои прелести к самому носу невысокого мужика.

Я слабо застонала и снова закрыла глаза. Лифт остановился, пол кабины качнулся – кто-то вышел, кто-то вошел. Потом мы снова поехали вверх.

– Бо-оже, какой большой и красивый! – восторженно вскричала Райка.

Я немедленно распахнула глаза и с облегчением убедилась, что возникшее у меня подозрение, будто безнравственная подружка начала сексуальные игры прямо в лифте, безосновательно. Большим и красивым оказался румяный каравай, похожий на гигантскую шапку Мономаха. Он был украшен разноцветными цукатами и увенчан расписной солонкой. К караваю просилась девица в кокошнике, с косой до пояса и в сарафане до пят, однако ее в лифте не наблюдалось. Высокохудожественное хлебобулочное изделие транспортировал парень в деловом костюме, строгий вид которого смягчал галстук, залихватски заброшенный через плечо.

– Что, нравится? – живо спросил он Райку, которая зафиксировала грудную клетку на вдохе, эффектно противопоставляя караваю собственные пышные булки. – Могу подарить. Денег, красавица, совсем нет, но хлеб-соль я за любовь тебе отдам. Ты как, согласна?

– Какой позор! – неслышно охнула моя Нюня. – Райку снова приняли за ночную бабочку!

– Это ей, конечно, должно быть очень обидно! Она же не только ночью! – хмыкнула Тяпа.

Я промолчала. Ситуация была вполне штатной, ожидаемой и предсказуемой. После эмиграции в Израиль моя любвеобильная институтская подруга несколько месяцев не за страх, а за совесть трудилась в закордонном борделе. Потом-то Райка благополучно вышла замуж за состоятельного старичка и осела в домохозяйках, а недавно превратилась в обеспеченную вдовушку, но ее тоска по активной трудовой деятельности отнюдь не иссякла.

Должна сказать, что мужчины моей подружке нравятся абсолютно все, без исключения. Во времена нашей студенческой юности эта ее всеядность меня шокировала, но, поскольку в иных своих проявлениях Раиса совершенно нормальный, вполне цивилизованный человек, я раз и навсегда постановила считать ее неумеренный сексуальный аппетит отдельным недостатком, который только подчеркивает многочисленные достоинства. Сама Райка позиционирует свою женскую неразборчивость как похвальную заботу о здоровье: она уверена, что секс бесконечно полезнее всех диет, упражнений, лекарств и оздоровительных процедур, вместе взятых. А о своем здоровье моя подружка заботится просто фанатично! К примеру, сразу после прилета в Россию, прямиком из аэропорта, она направилась к стоматологу, чтобы починить зуб – пломба из него выпала во время контакта с жесткой мясной нарезкой, которой потчевали пассажиров эконом-класса. По-моему, дантист сильно удивился, увидев у себя на приеме даму в запыленных одеждах и с чемоданами в заграничных наклейках. Но, судя по тому, что с Райки не взяли дополнительную плату за срочность, доктору здорово польстило заблуждение, будто слава о его профессиональном мастерстве вышла за пределы черноморского курорта на мировой простор. А Райка, заплатив за скоростную починку зуба, еще долго крыла нехорошими словами своего израильского дантиста с фамилией Криворучко и авиакомпанию, которая скармливает пассажирам мясные окаменелости.

Впрочем, история с зубом – это еще цветочки. После вселения в гостиничный номер Раиса потрясла меня тем, что устроила из ванной комнаты филиал частнособственнической палаты мер и весов. На пол она поставила специально привезенные весы, на стену приклеила аккуратную таблицу «Мои идеальные размеры», на крючок для полотенца повесила инструмент для ежедневного контроля за объемами – портновский метр, а на полочку под зеркалом водрузила аптечный пузырек, относительно содержимого которого не могло быть никаких сомнений: наклейка «Образец мочи здорового человека» говорила сама за себя. По настоянию Нюни я тактично воздержалась от расспросов и потому до сих пор не узнала, каким образом Райка сверяет с этим эталоном жидкие отправления своего организма.

– Так как насчет ЭТОГО? – с нажимом спросил мою необыкновенную подругу наш лифтовый попутчик.

– Гм, я никогда еще не делала ЭТО за хлеб-соль! – пробормотала Райка, явно заинтригованная.

Стало понятно, что сей ценный опыт будет приобретен ею в самом ближайшем будущем. Я безнадежно вздохнула и снова закрыла глаза. Лифт остановился, кабинку немного поштормило, и мы поплыли вверх. Потом я услышала женский голос:

– Девушка, вам плохо?

Из-за конторки с табличкой «15 этаж» на меня с подозрением смотрела дежурная.

– Сейчас плохо, – честно сказала я. – Но скоро будет хорошо.

– Конечно, если кровать в номере застелили чистым бельем, а в душе дали горячую воду! – не удержалась от ехидного уточнения моя Тяпа.

Тех глубоко непорядочных людей, которые присвоили отелю «Перламутровый» категорию «три звезды», хотелось поселить в этой гостинице на всю оставшуюся жизнь. Уверена, она бы у них не затянулась: одного сливного отверстия в замшелом цементном полу душевой было достаточно, чтобы испытать острое желание покончить жизнь самоубийством. Я уже три дня боролась с суицидальным порывом броситься с пятнадцатого этажа и побеждала его главным образом потому, что не могла заставить себя приблизиться к балконным перилам. От беглого взгляда на покрывающие их отходы голубиной жизнедеятельности делалось муторно.

– Перламуторно! – опять съязвила Тяпа.

– Если хотите попасть в номер, для начала выйдите из лифта, – тоже не без ехидства посоветовала дежурная.

В кабинке, кроме меня, никого не было. Очевидно, Райка и парень с караваем вышли на предыдущей остановке.

– Какое-то сексуальное обжорство! – с подачи высоконравственной Нюни неодобрительно пробурчала я.

Девица, скучающая на диване в углу холла, услышала мое ворчание, встрепенулась и подобрала ноги. Похоже, она приняла мою реплику на свой счет, и не без оснований: вид у дамочки был такой, словно они с Райкой трудились в том израильском борделе плечом к плечу.

– Точнее, бедром к бедру! – хихикнула Тяпа.

– Хватит уже! – с досадой попросила ее Нюня, которая не любит пошлых шуточек.

– А че хватит? – насупилась дева на диване. – Я ваще тока пришла!

Не удостоив ее ответом, я целеустремленно прошагала по коридору и закрылась в своем номере. В ту же секунду на прикроватном столике затрезвонил телефон.

– Да! – сердито сказала я, сняв трубку.

– Прошу прощения, но я должен сказать вам, что вы редкая красавица! – напористо произнес незнакомый мужской голос.

– Серьезно? – недоверчиво переспросила я, покосившись на зеркало, в глубинах которого пламенело мое краснокожее отражение.

Такая красавица могла бы понравиться только Чингачгуку.

– Я таких красивых еще не знал! – жарко задышал телефонный голос. – Но очень хочу узнать! Я хочу унизиться перед тобой, как мужчина перед женщиной. Ты меня хочешь? Я к тебе приду.

– К чертовой бабушке приходи! – первой среагировала на гнусное предложение Тяпа. – М-мотылек!

Я бросила трубку, сердито посмотрела на свое отражение, швырнула на тумбочку сумку и пошла в ванную, по пути сбрасывая одежки.

Горячей воды, конечно же, не было. Взвизгивая, шипя и ругаясь, я кое-как ополоснулась под холодным душем, завернулась в большое полотенце и прямо в нем, негнущимся свертком а-ля египетская мумия, улеглась в постель с видом на телевизор.

– Да-а-а! – со сладкой мукой в голосе простонала за стеной какая-то дама. – О! О! О-о-о-о!

– Да что же это такое! – возмутилась я, роняя пульт, которым не успела воспользоваться. – Сплошной разврат со всех сторон! Такое ощущение, будто этим тут занимаются абсолютно все!

– И только ты лежишь в постели одна, как полная дура! – поддакнула Тяпа.

– Это возмутительно! – резюмировала Нюня, не уточнив, чем именно она возмущена.

В соседнем номере скрипела и трещала кровать. Я включила телевизор, но идущий по первому каналу унылый сериал не смог заглушить жизнерадостное реалити-шоу «За стеной». Чтобы не слышать этого безобразия, я вышла на балкон и захлопнула за собой дверь. Сразу стало тихо: очевидно, соседи резвились в герметично закрытом номере, довольствуясь кондиционированным воздухом взамен натурального.

А природа-то была хороша! С высоты пятнадцатого этажа открывался потрясающий вид на море, размеренно дышащее в полукольце пологих гор. На темной воде волшебно мерцала лунная дорожка, берег сиял электрическими фонарями, и точно по линии горизонта, как золотая бусинка по черной ниточке, скользил огонек, который на самом деле был, наверное, роскошным многопалубным лайнером. Я замечталась, воображая себя на палубе шикарного круизного судна, и моя Нюнечка с придыханием заахала что-то заманчивое про растрепанные ветром локоны, длинную нитку жемчуга и роскошное шелковое платье с открытой спиной, которую мог бы заботливо прикрыть от свежего морского ветра кто-нибудь вроде Леонардо Ди Каприо… Заглушая все звуки живой природы, в ушах зазвучал проникновенный голос Селин Дион. В подражание героине «Титаника», парящей на носу корабля, я раскинула руки, наклонилась над перилами балкона, и… полотенце, кое-как заменявшее мне вечернее платье с открытой спиной, спланировало вниз, оголив меня полностью!

– Козел-собака! – выругалась моя Нюня самыми грязными своими словами.

А Тяпа выматерилась так, что у меня уши заложило.

Прикрываясь ладошками и искренне сожалея о том, что я не шестирукое божество, которому не составило бы труда спрятать в горстях все свои эрогенные зоны, я отскочила от ограждения и ударилась спиной о балконную дверь. Против ожидания, она не распахнулась, роняя меня внутрь. Я шустро развернулась, налегла на нее плечом, подергала ручку и, осознав, что мои усилия безрезультатны, триединым голосом взвыла:

– Бли-и-ин! Опять заклинило!

С нашей балконной дверью это уже случалось. Не далее как вчера Раиса, перед сном отправившаяся на балкон подымить, застряла там на полчаса и от нечего делать познакомилась с соседом слева – тоже курильщиком. Когда я, выйдя из душа, обнаружила отсутствие в номере подружки и с помощью стального рожка для обуви призвала к порядку норовистую дверь, Райка уже наполовину втянулась за разделяющую балконы перегородку, оставив на нашей территории только нижнюю свою половину. Впрочем, сразу после освобождения она унеслась к соседу целиком, и за стеной началось такое акустическое шоу, что мне пришлось спать в треуголке из подушки. Правда, вернулась Раиса довольно быстро и поутру клеймила соседа позором за нездоровые порывы, без всякого почтения называя его «лысым теоретиком садо-мазо-приколизма».

– Соседа зовут Витя! – моя Тяпа кстати вспомнила имя антигероя Райкиного утреннего рассказа.

– Не вздумай позвать на помощь этого соседа! – всполошилась Нюня. – Он решит – ты хочешь того же, чего и Райка! Ты же совсем голая!

Бесспорно, это была проблема, в комплекте с запертой дверью представляющаяся неразрешимой. Имей я приличный вид, можно было бы попробовать привлечь внимание соседей. Балконы, протянувшиеся по всему фасаду здания, разделяли двухметровые перегородки, немного не доходящие до широких перил ограждения: я могла за них заглянуть, высмотреть на своем уровне или этажом ниже благородного кабальеро, внушающего доверие, и адресно позвать его на помощь. Но примерять роль героини спасательной операции на голое тело я не смела, а никаких подходящих тряпок на нашем балконе не имелось.

– А ты туда посмотри! – изнутри подтолкнула меня Тяпа. – Видишь?

Я посмотрела и увидела соседний балкон, на нем веревочку, а на ней, в свою очередь, – сохнущее полотенце.

– Нет! – пискнула Нюня, сообразив, что к чему.

– Да! – нажала Тяпа. – Не дрейфь! Перила широкие, ты будешь держаться за стеночку и пройдешь, как по гимнастическому бревну.

– Голая? – мрачно обронила я, понимая, что ничего лучшего мне, пожалуй, не придумать.

– А что? Акробатический нудизм! – хохотнула бесшабашная Тяпа.

– И босиком! – напомнила я и с сомнением посмотрела на перила.

Сегодня они были более-менее чистыми. То ли горничная в неожиданном приступе трудолюбия распространила уборку на все территории номера, то ли наш штатный голубь весьма своевременно решил освоить другие балконы гостиницы.

– Не надо, не делай этого, мне страшно! – заныла Нюня. – Упадешь с балкона – погибнешь!

– Останешься на балконе – тоже погибнешь! – возразила ей Тяпа.

Я закрыла глаза, дала волю воображению, и оно охотно нарисовало пару пугающих картин. На одной из них у подножия пятнадцатиэтажной башни лежало мое голое бездыханное тело. На другой картине мое голое бездыханное тело, замерзшее и похожее на неаппетитного синюшного бройлера, скрючилось в углу балкона.

– Есть еще третий вариант, – с дальним прицелом сказала хитрющая Тяпа. – Рано или поздно тебя увидят соседи, они позовут на помощь, и за твое возвращение к жизни будет бороться отряд спасателей или бригада пожарников!

С голыми руками, ногами и всем остальным встречать мужественных бойцов спецподразделений?! Стыдливая Нюнечка, как и следовало ожидать, обрисованной перспективы устрашилась и немедленно подтолкнула меня к перилам со словами:

– О боже, нет! Лучше смерть!

Страх – отличный катализатор. Через несколько секунд я была уже на соседнем балконе, где без промедления сдернула с веревки полотенце. Поспешно замотавшись в него, я ощутила слабость в коленках и обессиленно опустилась в пластмассовое кресло. Задача первостепенной важности – прикрыть наготу – кое-как решилась. Теперь можно было переходить ко второй фазе спецоперации под девизом: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». В моем случае – застрявших.

– Покричим? – задорно предложила Тяпа.

– Дай хоть отдышаться, – жалобно попросила Нюня.

Полулежа в холодном кресле, я медленно приходила в себя. Реанимационному процессу никто не мешал, в номере царили темнота и тишь. Неуверенным жестом протянув вялую руку, я толкнула балконную дверь и с недоверчивой радостью увидела, что она не заперта!

– Вот это, я понимаю, повезло! – возликовала Тяпа. – А ну, поднимайся, хорош задницу отмораживать, айда в комнату!

Я не заставила себя уговаривать и мгновенно ввинтилась в щелочку приоткрытой двери.

Оконный блок закрывали длинные портьеры. Я целиком уместилась в одну большую складку, заглянула в щелочку между полотнищами – и ничего не увидела. Тогда я приблизила к той же щелочке ухо – и ничего не услышала. Очевидно, в номере никого, кроме меня, не было.

Под прикрытием портьеры я опустилась на корточки и в полной темноте на четвереньках подобралась к просторной квадратной кровати. Она была застелена чем-то скользким.

– Значит, в данный момент там никто не спит, потому что постельное белье в этой гостинице не шелковое, а бязевое! Скользкое – это покрывало, – заключила наблюдательная Тяпа. – Можешь принять вертикальное положение, зажечь свет и осмотреться.

Вспомнив расположение электроприборов в собственном номере, я нащупала над плинтусом розетку, от нее по шнуру добралась до бра и включила его. В приглушенном желто-розовом свете нарисовалась пустая кровать, крайне небрежно застеленная помятым покрывалом, один угол которого сполз на ковер.

– Этот номер лучше, чем твой! – ревниво заметила Тяпа.

– Но разница невелика, – отозвалась миролюбивая Нюня.

По размеру и планировке помещение ничем не отличалось от того, в котором квартировали мы с Райкой, только этот номер был не двух-, а одноместным. Во всяком случае, кровать тут была одна, зато большая. Двуспальным ложе два на два с половиной метра называлось чисто условно, на нем запросто могли разместиться и трое.

– И даже четверо, если в два слоя! – смело пошутила Тяпа.

А Нюня потребовала прекратить бесстыжий треп и подумать о том, что делать дальше.

Это был даже не вопрос – прямое побуждение к действию. Номер типичный, и можно надеяться, что и замок в двери тут такой же, как у нас: снаружи он открывается ключом-картой, а изнутри – поворотом ручки, как обычный английский замок. Со своего места в изножье гигантской кровати я испытующе посмотрела на дверную ручку, и она вдруг шевельнулась!

Опыты телекинеза не удавались мне даже в ранней юности, когда я живо интересовалась паранормальными явлениями в диапазоне от воспламенения взглядом симпатичных одноклассников до спиритических сеансов общения с почившими кавалерами галантных веков. Значит, дверную ручку повернула не я.

– Кто-то идет! – неслышно – ультразвуком, как летучая мышка, – пискнула моя Нюня.

Не теряя ни секунды, я дернула веревочку бра, в наступившей темноте рухнула животом вниз и с проворством ящерицы заползла под кровать. И едва успела втянуться под нее целиком, как синее, точно море, ковровое покрытие позолотила лунная дорожка от распахнувшейся двери. Сквозь частую бахрому покрывала я увидела на пороге темную фигуру, о которой могла сказать только одно: она была двуногая. А мужская или женская – я не поняла.

– Гуманоид, – нервно хихикнула бесшабашная Тяпа.

– Двуногий, но не прямоходящий, – машинально уточнила дотошная Нюня.

Действительно, гуманоид шествовал по сложной кривой с завитушками, каблуками вырисовывая на скучном однотонном ковре персидские огурцы.

– Не, этот парень с Земли, точно! – с уверенностью определила многоопытная Тяпа. – Наш мужик, пьяный в доску!

Гулко хлопнула закрывшаяся дверь. Шелковая бахрома у моего лица взвихрилась, я отползла поглубже, и вовремя: пьяный землянин широким жестом сдернул с кровати покрывало. Я явственно увидела черные кожаные сапоги, такие блестящие, что в позиции лежа я могла бы смотреться в них как в зеркало. Над головой моей хрустнуло: мужик уронил седалище на кровать и завозился, стягивая с себя сапоги. Процесс давался ему с большим трудом, о чем свидетельствовала вдумчивая матерная ругань. Неприличные слова озвучивал довольно приятный баритон, который немного портила пьяная икота. Примерно через минуту рядом с сапогами, зафиксированными во второй балетной позиции, установились ноги в бежевых льняных носках с умильным кантиком из лазоревых цветочков. Стопы недетского сорок четвертого размера размялись, покатавшись с пятки на носок, а потом вознеслись и исчезли. Матрас захрустел, как снежный наст, по которому рысцой пробежал увесистый кабанчик.

– Во мужик! – уважительно прошептала Тяпа. – Здоровенный, как лось!

– Спи, мой лосенок, усни! – тихонечко затянула Нюня, которой не терпелось завершить неожиданное приключение благополучным возвращением в наш законный номер. – В доме погасли огни!

– Лось на кровати лежит! – подхватила Тяпа. – Воздух от храпа дрожит!

– Глазки скорее сомкни! – прошептала я.

И мы слаженным трио закончили:

– Усни-и-и-и!

И пьяный лось с планеты Земля, подчиняясь могучему заклинанию старинной колыбельной, захрапел размеренно, громко и задорно, как трактор передовика социалистического соревнования на героическом подъеме целины.

– Шевелись! – не дожидаясь антракта в сельхозработах, скомандовала Тяпа.

Я послушно шевельнулась и едва не взвизгнула от резкой боли: под локоть мне угодило что-то маленькое, но очень твердое и колючее. Я потерла травмированное место и машинально подхватила с пола неуютную штуковинку. Это была пластмассовая кривулька, подвешенная на цепочку в одном ряду с мелкими горошинами, – какое-то лилипутское ожерелье с подвеской. Я без раздумий надела его на руку, так как, будучи девушкой абсолютно нормальной, отношусь к любым украшениям со здоровым интересом и уважением.

Извиваясь, я выползла из-под кровати, точно раздавленный тяжелой жизнью аллигатор, но вынуждена была сразу же испуганно зарыться в тряпичную кучу: на прикроватной тумбочке засвистал лихим тирольским мотивчиком чужой мобильник, и мужик на кровати перестал выводить носом рулады.

– Я! – вполне бодро сказал он в трубку. – Я, я! Натюрлих. Яволь!

– А лось-то не наш, – тихо шепнула Тяпа. – Не землячок! Заграничный лось – немецкий!

– А нам все равно, откуда он! Хоть с Сириуса! – сердито прошипела измученная переживаниями Нюня. – Уползаем, пока этот немецкий лось ничего не слышит и не видит!

И под пьяное лопотание на чужом языке я вместе с маскировочным покрывалом по-пластунски переместилась в крохотную прихожую. Там, оказавшись вне поля зрения иноземного лося, я встала в полный рост – и обнаружила, что снова потеряла где-то свое полотенце.

– Это уже второе сегодня! Одеяло убежало, улетела простыня! Не везет тебе нынче с махровыми изделиями, – мельком посочувствовала Тяпа.

У нее уже созрел новый смелый план:

– Предлагаю замотаться в покрывало! Ты же умеешь делать сари?

Умение сооружать оригинальные одеяния из мануфактурных изделий постельно-бельевой группы я приобрела еще в пионерском лагере, когда мы с девчонками в незатейливых нарядах из белых простынок а-ля «привидение с моторчиком» бродили по укромным парковым аллеям, злокозненно распугивая целующиеся парочки. Такова была наша страшная детская месть вредным пионервожатым, и я никогда не думала, что этот навык пригодится мне во взрослой жизни.

Оказалось, что делать сари я не разучилась, хотя с шелковым гостиничным покрывалом возни было больше, чем с суровой пионерлагерной простыней. Скользкая ткань так и норовила распутаться, так что мне пришлось подвязать пестрое индийское одеяние этнически чуждыми ему белыми шнурками. Их я вытянула из щегольских кремовых туфель, чьи замшевые носки, похожие на острые мордочки двух любопытных белых мышек, на свою беду выглядывали из обувницы в прихожей.

Из тонкой щелки по периметру входной двери просачивался свет, да и глаза мои успели привыкнуть к темноте, так что непроглядным окружающий меня мрак уже не был. Поэтому мой инстинктивный порыв посмотреть на себя, такую нарядную, в зеркало не был лишен смысла. Отражение меня не слишком порадовало, но и не ужаснуло. Фигура в мешковатом наряде из многослойного пестрого шелка походила и на принцессу Нури, и на чучело с индийского огорода, и на гуманоида с Сириуса, и на рулон линолеума веселой фантазийной расцветки. Чтобы немного увеличить сходство именно с принцессой, я распустила волосы по плечам и пятерней причесала их на относительно прямой пробор, а потом испачкала пальчик коричневым кремом для обуви и нарисовала между бровей аккуратный кружочек.

– Да просто класс! Индира Ганди отдыхает! – самодовольно сказала Тяпа.

Немецкий лось тоже отдыхал, не отвлекаясь на мое присутствие. Нисколько не желая его беспокоить, я бесшумно нажала на дверную ручку, выскользнула в коридор и аккуратно прикрыла за собой дверь.

– Ну, слава богу! – с облегчением вздохнула Нюня.

Она рано обрадовалась: дверь нашего номера оказалась заперта. Ключа у меня не было, а на стук никто не отозвался. Очевидно, Райкина подвижная игра в «Каравай, каравай, кого хочешь – выбирай» еще не закончилась.

Стоять под дверью было глупо и неудобно. Я вернулась в холл с видом на лифт, села в кресло и стала беззвучно, но горячо молить небеса о скорейшем возвращении подружки с ключом.

Очень скоро моему богоугодному занятию помешала дежурная по этажу. Она вышла из гладильной комнаты, держа в руке вешалку с отутюженными белоснежными брюками, при виде меня замедлила шаг и удивленно спросила:

– А это еще тут откуда?

Не уловив глубинного смысла вопроса, я восприняла его в чисто географическом разрезе и мелодичным голоском, каким, в моем представлении, должна разговаривать благовоспитанная девушка из приличной индийской семьи, ответила:

– Из Бангалора.

– Это где такое? – с подозрением рассматривала меня дежурная.

– Понаехали, блин, таджикские гастарбайтеры! – заворчала вульгарная девка, вольготно развалившаяся на диване. – На стройку иди, чучело, бетон мешай! Че ты сюда приперлась, рожа неумытая?

Такое яростное проявление расизма меня неприятно удивило и обидело. В другое время мы с Тяпой не задержались бы с адекватным ответом, содержащим перечисление всех дефектов рожи, кожи и внутреннего мира гадкой девки. Но блаженная Нюнечка вовремя напомнила нам, что Индия – родина Махатмы Ганди, чья миролюбивая философия снискала одобрение всего цивилизованного мира, и я ограничилась тем, что сказала непросвещенной хамке с кротким упреком:

– Инди, руси – бхай, бхай!

– Ты кого тут учить будешь, чучело?! – отнюдь не подобрела противная девка. – Да я это твое пхай-пхай с тринадцати лет делаю, и еще никто не жаловался!

– Катя! – предостерегающе сказала дежурная.

– А че Катя? Я уже двадцать лет Катя! – девка основательно завелась. – Я, блин, полгода на вокзале как каторжная пахала, пока меня в эту гостиницу поставили, а тут какое-то чучело приперлось и будет мне клиентуру перебивать?!

– Катя! – веско повторила дежурная. А меня неприязненно спросила: – Милочка, ты чья?

– Мамина и папина! – сердито гавкнули мы с Тяпой, отпихнув в сторону Нюню и Махатму с их непопулярным в простонародных массах миролюбием.

– Так Папины девочки на вокзале работают, а Мамины – в ночном клубе на острове! – обрадовалась Катя, и я поняла, что сказала что-то не то. – А ну, вали отсюда, пока я своих мальчиков не позвала!

– И в самом деле, – поддержала ее дежурная. – Шла бы ты на свое место, милочка, что это за мода – самодеятельность разводить?

– Ага, вчера одна выкобенивалась, сегодня другая выпендривается! – злорадно поддакнула Катя.

Она с трудом распутала конечности (они были крупные, рельефные и в позиции «нога на ногу» состыковывались выпуклостями и впадинами, как пазлы), пригнулась, как хоккейный вратарь, подбоченилась и рявкнула:

– А ну, геть отсюда, дешевка!

– Это кто дешевка?! – китайской петардой взвилась моя горячая Тяпа. – Это я дешевка?!

– Девочки, девочки! – дежурная помахала перед нами отглаженными брюками, как белым флагом.

И в этот момент очень кстати подъехал лифт.

– Цыц! – сусликом свистнула на нас с Катей дежурная, проворно убегая за свою конторку.

Лифт лязгнул, двери разъехались, и в холл, грациозно покачиваясь, выступила растрепанная Райка с надкусанным караваем под мышкой.

– Добр вечр! – сквозь хлебную жвачку во рту возвестила она невнятно, но ее тон не оставлял никаких сомнений в искренности сказанного.

Чувствовалось, что вечер у подружки действительно удался, что меня ничуть не обрадовало.

– Харе Кришна! – сердито отозвалась я, не рискуя раньше времени выходить из образа благовоспитанной бангалорки.

– М-м-м? – Услышав знакомый голос, Райка удивленно моргнула, недоверчиво уставилась на меня и после паузы, заполненной задумчивым чавканьем, с легкой обидой сказала:

– Чего сразу «харя»? Ты на свою посмотри! Где измазалась-то?

– В Бангалоре, вестимо! – клокочущим голосом пробулькала я, подхватывая подруженьку под ручку, свободную от каравая.

– Так бы сразу и сказала, что лесбиянка! – в спину мне крикнула Катя.

– О, тут есть лесбиянки? – заинтересованная Райка оглянулась и замедлила шаг, но я не позволила ей остановиться. – Отлично! Нам больше мужиков достанется.

Под разглагольствования подруги, эгоистично одобряющей существование в этом грешном мире любительниц однополой любви, мы прошествовали по коридору, открыли Райкиным ключом-картой номер и скрылись от ревнивого взора Кати за своей дверью с циферками 1-5-6-7.

Номер был легким для запоминания, но у меня на нервной почве случился приступ склероза, что и обусловило дальнейшее развитие событий.

Пока я мокла под душем и тщательно оттирала мочалкой ноги, совершившие затяжную прогулку босиком, Райка успела переодеться и опять упорхнуть. Убегая, она побарабанила в дверь ванной и пропела, перекрывая шум воды:

– Танюшка, я ушла! Скоро не жди!

И я лишилась возможности поведать подруге о моих недавних приключениях и получить в утешение и назидание какую-нибудь глубокомысленную сентенцию из богатых закромов Райкиной житейской мудрости.

– Ладно, лягу спать просто так, без сеанса психоанализа, – вздохнула я и полезла в постель.

Но без психоанализа как-то не спалось.

– Это стресс, – авторитетно сказала Тяпа. – Его нужно снять.

И она развила эту короткую мысль в пространную рекомендацию, суть которой сводилась к тому, что лучше всего стресс снимается вместе с одеждой, в приятном мужском обществе.

– А нельзя ли как-нибудь без этого? – напряглась благонравная Нюня. – Как будто нет других успокоительных средств! Можно выпить валерьяночки. Или выйти на балкон и подышать свежим воздухом.

– Это я уже проходила, – напомнила я. – То есть выходила. И именно так нажила стресс, который теперь как-то надо снимать!

– Тогда – выпить, – согласилась сговорчивая Тяпа. – Но только не валерьяновых капель! Что, в местном баре больше нечего накапать?

Я оделась, спустилась и убедилась, что выбор «капель» в баре на первом этаже отеля весьма велик. Я оглядела стройную шеренгу бутылок, ни одной этикетки не узнала и, не желая показаться неопытной простушкой, ткнула пальцем в первый попавшийся сосуд.

– Пятьдесят или сто? – равнодушно спросил бармен.

– Сто, – сказала я, повинуясь Тяпе, которая фыркнула, что пятьдесят – это несерьезно.

– Смешать или так? – спросил еще бармен.

– Так, – ответила я, опрометчиво послушавшись Нюню, которая заявила, что коктейли – это зло, изобретенное коварными мужчинами специально для спаивания неопытных простушек.

Бармен пожал плечами и на треть наполнил стакан бледно-желтой жидкостью. Похожая на слабый чай, она выглядела вполне невинно, и я выпила залпом, после чего надолго застыла с открытым ртом и выпученными глазами. Желтое пойло, принятое на пустой желудок, выжигало внутренности, взрывало мозг и снимало стресс так же легко, как рубанок – стружку. Отдышавшись, я ощутила себя новорожденным Буратино, свободным от всех грехов этого мира, и почувствовала, что уж теперь-то не просто смогу уснуть, но буду спать, как деревянный младенец.

В компании собственного отражения, блаженно улыбающегося и тяготеющего к шизоидному раздвоению, я вознеслась в зеркальной кабине лифта на пятнадцатый этаж. На заплетающихся ногах прошествовала мимо не признавшей меня дежурной по этажу и с ходу вломилась в номер, мельком удивившись, что дверь не заперта, хотя я перед уходом в бар, помнится, ее захлопнула.

Фил сидел на кровати, нервно обкусывая тщательно отполированные ногти и терзаясь сомнениями. Он решительно не знал, как поступить в нештатной ситуации, которая представлялась ему тупиковой. Неожиданно сломавшийся дверной замок поставил его перед выбором: уйти на заранее назначенную встречу, оставив номер открытым для вторжения незваных гостей, или отменить свидание, ради которого он приехал. Бросать номер открытым Фил не хотел, ибо дорожил своими вещами: добротным дорогим чемоданом, новой итальянской обувью, английскими костюмами и французскими сорочками с золотыми пуговками, стилизованными под запонки. Но отменить встречу он тоже не мог, потому что в таком случае рисковал потерять статус, в отсутствии которого не было никакого смысла дорожить обширным деловым гардеробом. Фил прекрасно понимал: если он по собственной глупости завалит дело и выпадет из списка кандидатов на вакансию в совете директоров, то оставшиеся у руля коллеги с готовностью вытрут о его английский костюм свою собственную итальянскую обувь.

Не зная, что предпринять, Фил осмотрел дверной замок – он не производил впечатления суперсложного механизма. Вероятно, специалисту по запорным устройствам не составит труда его починить. С этой надеждой Фил позвонил дежурной по этажу, изложил ей суть своей проблемы и заручился обещанием в самом скором времени прислать в номер 1565 гостиничного слесаря-сантехника.

Пять минут спустя в открытую дверь одна за другой вошли две крепкие молодые особы в тугих декольтированных кофточках, коротких юбках и сетчатых чулках, которые вряд ли защищали ноги красавиц от ночной прохлады, но зато в свободное от штатной эксплуатации время могли с успехом использоваться в качестве рыболовных снастей.

– Ну, привет! – развязно сказала до черноты загорелая особа с вытравленными перекисью волосами.

– Вот и мы! – двумя руками поправив содержимое тесного бюстгальтера, призывно улыбнулась знойная брюнетка.

– Здрасьте, – растерянно сказал Фил, переводя взгляд с одной девицы на другую в тщетной попытке понять, кто же из них слесарь, а кто сантехник.

Сориентироваться помог чемоданчик в руке пергидрольной блондинки.

– Вы уже с инструментами? – заметив кожаный сундучок, обрадовался Фил.

– А как же! – Блондинка кивнула. – Все здесь. Любой каприз за ваши деньги!

– Я думал, это входит в стоимость проживания, – пробормотал Фил.

Он был не бедным человеком, но бережливым.

– Размечтался! – фыркнула брюнетка.

– Ты хочешь полный пансион? – ласково улыбнулась брюнетка, сочно чмокнув воздух густо напомаженными губами.

– У меня только завтрак, – машинально ответил Фил.

Все его мысли были только о том, как бы не сорвать важную встречу. Именно поэтому он не сразу понял, кто к нему пожаловал. Хотя и отметил разительное несоответствие внешнего вида и манер прибывших девиц представлению о ремонтных работниках, которое десятилетиями складывалось в широких слоях российского населения. Типичный слесарь-сантехник виделся Филу помятым мужичком в комбинезоне со зримыми следами разнообразных ремонтных работ, источающим густой аромат «после вчерашнего».

– Завтрак будет в постель, – пообещала блондинка и открыла свой чемоданчик.

В качестве спецодежды из него был извлечен не комбинезон, а комплект устрашающего вида белья из черной кожи. Инструменты же оказались настолько специфическими, что Фил наконец прозрел и с негодованием вскричал:

– Да вы с ума сошли! Я вызывал слесаря!

– Для тебя, дорогой, я буду кем угодно! – пообещала брюнетка, сноровисто расстегивая пуговки на блузке.

Блондинка с треском потянула вниз застежку молнии на юбке. Взгляд у нее сделался тяжелым и маслянистым, как пушечное ядро в солидоле.

– Уходите! – потребовал Фил, борясь с малодушным ребячьим желанием забраться на кровать с ногами и швырнуть в нахалок подушками – внутренний голос с недетской мудростью подсказывал ему, что от кровати в этой ситуации нужно держаться подальше. – Убирайтесь прочь! Немедленно! Я сейчас вызову милицию!

– Через дежурную по этажу? – добродушно хохотнула брюнетка, деловито стягивая с пухлых плечиков тугую кофточку. – Брось, малыш! Тебе понравится.

Фил затравленно оглянулся.

– Катя, балкон! – предупредила его порыв зоркая брюнетка.

Блондинка, тряся телесами, шустро обошла Фила с фланга и подперла мясистой спиной балконную дверь.

– Я не буду, – беспомощно сказал Фил. – Я не хочу. У меня и денег нет!

– А мы в кредит! – заржала брюнетка.

– Под десять процентов годовых! – захохотала блондинка.

Мозгами финансиста Фил машинально отметил, что десять процентов – это совсем немного, так что ему эта сделка, пожалуй, выгодна, но тут же спохватился и замотал головой:

– Нет! Уходите!

– Трудный случай! – вздохнула брюнетка, приближаясь к Филу с вздымающейся грудью и руками, расставленными так, словно она приготовилась принять баскетбольную передачу. – Тихо, тихо, милый! Все будет хорошо!

Фил, напротив, уже почувствовал себя плохо. Орать и скандалить, призывая на помощь широкую общественность, ему не хотелось: это поставило бы под удар деликатную миссию, с которой он прибыл в этот идиотский отель. Но не драться же с распутными бабами? Фил был воспитан как джентльмен.

– Вот и молодец, вот и умничка! – заворковала блондинка, ошибочно решив, что клиент созрел.

В этот момент дверь распахнулась, и в номер ввалилась еще одна девица – не брюнетка и не блондинка, с волосами невнятного промежуточного колера, который производители краски для волос льстиво определяют как «темно-русый пепельный». Выглядела она поскромнее, чем Катя с подругой, но вела себя хуже всех.

– Это еще что такое?! – возмутилась она, увидев полуголых девиц. – Вы с ума сошли?! Да кто вам позволил!

Фил с облегчением увидел, что брюнетка запахнула кофточку.

– Пардон, мадам, – сказала блондинка, проворно складывая в чемоданчик свой специфический инструментарий. – Ошибочка вышла! Нам сказали, что тут молодой человек скучает в одиночестве.

– Кто тут скучает? – Пепельно-русая завертела головой, нашла взглядом Фила, топнула ножкой и затрясла кулачками: – Ну, ничего себе! А ну, пошли вон отсюда, сексуальные маньячки! Совсем уж обнаглели – к нормальным людям в номера лезть!

– Не надо кричать, мы уже уходим, – блондинка в перекошенной юбке, прикрываясь чемоданчиком, как щитом, бочком прошла в дверь.

А брюнетка, ретируясь, доверительно шепнула скандалистке:

– Не ревнуй, он нам не дался!

Хлопнула дверь. Пепельно-русая оглянулась на звук, удовлетворенно кивнула, потом повернулась к Филу и, хмуря подбритые бровки, неприязненно спросила:

– Ну? Тебе что, особое приглашение нужно? А ну, лети отсюда! Мотылек!

– Простите?

– Считаю до трех, и, если ты не уберешься, будешь просить прощения у сердитых дяденек в милиции! Раз!

Фил окинул нахалку оценивающим взором и решил, что на продажную женщину она не похожа: одета, как бедная студенточка, – в джинсы и свитерок, на лице – ни следа косметики, на голове – сиротская прическа «конский хвост», на ногах – уютные домашние тапочки. Они разительно контрастировали с брутальным ароматом крепкого спиртного, который в качестве вечернего парфюма гораздо больше подошел бы так и не явившемуся слесарю.

– А вы, девушка, собственно, кто? – спросил Фил грозно сопящую девицу с веселым недоумением.

– Принцесса Гита! – рявкнула та в ответ. – Приехала из Бангалора, живу в этом самом номере! А ну, геть отсюда, а то будет тебе сейчас восстание сипаев!

– В каком, в каком номере? – переспросил Фил, которому адреналин в крови быстро возвращал нормальную сообразительность.

– В этом! В номере одна тысяча пятьсот шестьдесят семь! – отчеканила «принцесса» гордо, словно упомянутое четырехзначное число обозначало год постройки ее родового замка в индийских джунглях. – Все, проваливай. Мне сейчас не до тебя.

Ее сверкающий взгляд задержался на подушке и затуманился тихой нежностью.

– Я все понял, – с усмешкой сказал Фил, направляясь к выходу.

Он действительно понял: крикливая незнакомка ошиблась номером, и эта случайность могла решить его собственную проблему.

Закрывая за собой дверь, Фил увидел, как пьяная «принцесса» бревном повалилась на кровать, и вежливо произнес в щелку:

– Спокойной ночи!

Покоя он совершенно искренне желал не столько незваной гостье, сколько своим вещам и в целом номеру, на двери которого поблескивали цифры один-пять-шесть-пять. Вообще-то Фил был весьма переборчив в знакомствах и не делил постель с кем попало, но в данном случае заблудшая девица в кровати могла кое-как выполнить функции ночного сторожа.

«Для тебя, дорогой, я буду кем угодно!» – вспомнил Фил и ухмыльнулся.

Он немного послушал под дверью и ушел успокоенный.

С такой серьезной охраной в номере можно было не опасаться несанкционированного вторжения: пьяный храп «принцессы Гиты» запросто мог отпугнуть боевого индийского слона.

Назначенная встреча состоялась точно в срок, и уже одно это Фил мог поставить себе в зачет. Однако он не спешил расслабляться и торжествовать раньше времени – важно было не просто встретиться с нужным человеком, но и получить от него информацию.

Нужный человек ждал в баре на первом этаже. Место он выбрал грамотно, как настоящий шпион: в холле было многолюдно, народ беспрестанно сновал от лифтов к входным дверям и обратно, к стойке ресепшена то и дело кто-то подходил – на фоне общей суеты тихий закуток с затененными столиками был абсолютно незаметен. При этом из темного угла, где окопался нужный человек, просторный светлый холл просматривался насквозь. Фил вынужден был сесть к дверям спиной, и это его немного нервировало. Впрочем, его визави тоже волновался: Фил чувствовал это напряжение и отлично понимал его причины. Нужный человек серьезно рисковал, продавая Филу не принадлежащие ему секреты. С беспокойством всматриваясь в затененное раскидистым горшечным растением лицо собеседника, Фил видел, что тот еще не принял окончательного решения.

«Не дай бог передумает! Надо его подбодрить», – озабоченно подумал Фил.

– Я гарантирую, что факт нашего сотрудничества сохранится в секрете, – сказал он, желая успокоить информатора.

Тот нервно хмыкнул:

– Гарантии дает только господь бог! Вы бог?

– Нет, конечно, – Фил скупо улыбнулся, – но люди, которых я представляю, очень и очень могущественны. И им под силу исполнить ваши желания.

– Вы работаете на Золотую рыбку? – усмехнулся его собеседник.

– Пусть будет Золотая рыбка, – добродушно согласился Фил.

– Аллилуйя! – съязвил нужный, но нервный человек.

И Золотая рыбка появилась! За стеклянной лопастью вращающихся дверей солнечно сверкнуло, и в залитый электрическим светом аквариум холла вплыла красивая девица в золотой чешуе от декольте до педикюра, который, впрочем, полностью скрывал хвостатый подол фасонистого платья, – натуральная Золотая рыбка с человеческим лицом! Мужчины в холле провожали ее взглядами, в которых отчетливо читались совершенно определенные желания. И «рыбка» – это как-то сразу чувствовалось – не затруднилась бы их реализовать.

На лице собеседника отразилось смятение, причины которого Фил, сидящий спиной к залу, не понял, но с надеждой подумал: «Он склонен мне поверить. Надо продолжать убеждать его, но аккуратно, мягко, не пережимая». И он сказал:

– Возможно, нынче ситуация нестабильная…

Точно показывая, сколь нестабильна нынешняя ситуация, Золотая рыбонька оступилась, пошатнулась и едва не грохнулась на пол, но была вовремя подхвачена под плавничок проходившим мимо мужчиной в военной форме.

– …Но мы держим ее под жестким контролем, – ничего не видя, закончил начатую фразу Фил. – Все в полном порядке!

– Даст ист орднунг, – прошептал его собеседник, промокнув лоб бумажной салфеткой.

На мужчине, упорядочившем нестабильную девицу, красовалась новехонькая эсэсовская форма. Штандартенфюрер СС щелкнул каблуками. Фикусную тень на лице нужного человека усугубила глубокая задумчивость. Заметив это, Фил хвастливо подумал: «Я нынче убедителен! Еще чуть-чуть…» – и сказал:

– Вы можете быть уверены: как бы ни повернулось, все будет только к лучшему!

Тут Золотая рыбка, на которую его визави смотрел, как загипнотизированный, повернулась к галантному гестаповцу, и это совершенно точно было к лучшему, потому что такого шикарного бюста нужный человек не видел давно. Может быть, даже – никогда.

– Впечатляет, – невольно пробормотал он.

«Я молодец!» – самодовольно подумал Фил.

Оставив красавицу у стойки ресепшена, молодцеватый штурмбаннфюрер целеустремленно проследовал к лифту.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться! – пробормотал нужный человек.

«Шпион созрел!» – узнав цитату из знаменитого кино про разведчика, подумал Фил и решительно протянул руку за сложенными вчетверо бумажными листами.

Созревший шпион отдал бумаги без возражений.

– Отлично, – пробежав глазами первый лист, кивнул Фил и поднялся. – Оговоренная сумма будет перечислена на ваш счет в течение десяти минут. Рад был знакомству. Мои наилучшие пожелания.

– Юстас – Алексу, – хмыкнул уже ненужный человек и зябко вздрогнул.

Уходя, Райка сказала, что она вернется не скоро, и я полагала, что мы с ней увидимся только утром. Завтрак моя подруга еще никогда не пропускала – кофе с тостами под увлекательный рассказ об очередном ночном приключении она почитала за священный ритуал.

Сама-то я утренний прием пищи запросто могла проспать. Желтая бодяга, выпитая в баре, оказалась таким великолепным снотворным, что даже Нюнина наивная вера в чудодейственную силу валерьяновых капель сильно поколебалась. Засыпая, я слышала, как моя тихоня бормочет: «Надо узнать название этого напитка и держать его при себе на будущее». В тот момент мне казалось, что никакого будущего у меня уже нет: сон, в который я погружалась со скоростью утопающего кирпича, был темным и тихим, как средневековый склеп.

Однако пробуждение мое случилось раньше, чем наступило утро. Сначала громко хлопнула входная дверь. Я услышала шум, но не проснулась, только спрятала голову под подушку. Потом меня потянули за ногу, и я волей-неволей вынырнула и из-под подушки, и из сонных глубин. Тяпа моя выплыла на свет божий раньше и уже сердито интересовалась, чьих это рук дело – принудительное спасение утопающих?

– Раиса, у тебя нет совести! – зевнув, провозгласила я бесспорную истину, однако замечание попало не по адресу.

У кровати, дергая меня за щиколотку, обнаженную задравшейся штаниной, высился незнакомый гражданин.

– Ночной грабитель! – ужаснулась Нюня.

– Сексуальный маньяк! – взволновалась Тяпа.

– Чего вам надо?!

Мигом проснувшись, я в панике забилась в угол кровати и подобрала под себя ноги, предварительно лягнув свободной незнакомого гражданина, намерения коего были мне не ясны, но заранее неприятны.

– Я спать хочу, – с подкупающей честностью сказал он.

– Точно, маньяк! – уверилась Тяпа и жестко отбрила: – А я не сплю с кем попало!

– В таком случае я попросил бы вас покинуть мою кровать, – мило улыбаясь, сказал незнакомец.

– В каком смысле? – растерялась я.

– В прямом. Вы залегли в спячку в моей постели. В принципе, я не против предоставить ночлег милой даме с хорошими манерами, но это, кажется, не про вас. Вы так нагло вломились в мой номер и так решительно выгнали из него меня! – уже откровенно потешался мужик.

Я протерла глаза и осмотрелась, проверяя шокирующее заявление, что данный номер не является моим. В убранстве помещения никаких отличий не было – те же полосатые обои, тот же синий ковер, те же пестрые шторы и покрывало. Только флаконов и баночек с кремами на подзеркальном столике не видать, и кроватей не две, а всего одна, большая.

Я соскочила с нее, спотыкаясь, пробежала по ковру и выглянула за дверь: цифры на стене рядом с нею складывались в комбинацию, немного отличающуюся от той, которая была записана в моей карточке гостя.

– О боже! – я обернулась к настоящему хозяину номера и молитвенно прижала руки к груди. – Ради всего святого, простите меня! Не понимаю, как я могла так ошибиться! Мне очень стыдно, простите!

– Простите – и все?

Тут в моей памяти, все еще затуманенной алкогольными парами, наступило прояснение, и я вспомнила, что выгнала из номера не только этого мужика, но и каких-то полуголых девиц, раздевшихся явно не для того, чтобы спастись от перегрева. Мгновенно возникшая мысль о том, что в качестве компенсации за испорченный праздник жизни обиженный незнакомец может потребовать определенных услуг от меня, парализовала Нюню и мобилизовала Тяпу:

– А чего вам еще? Медаль на шею?!

Не дожидаясь реакции на этот откровенно хамский выпад, я выбежала из чужого номера и заскочила в свой (предварительно убедившись, что на этот раз циферки у двери правильные). Циферки были те, что надо, но дверь оказалась не заперта, и в помещении царил такой беспорядок, что я усомнилась – а туда ли я попала?

– Мамочка моя! – ахнула Нюня. – Ну, Раиска дает!

Гардероб был распахнут, чемоданы открыты, а их содержимое валялось на полу. Картина была жуткая, но мне уже случалось видеть нечто подобное в студенческие годы, когда мы с подругой вместе жили в общежитии. Если Райка, собираясь на свидание, в спешке не могла найти в нашем общем шкафу нужную ей вещь, она бесцеремонно вываливала на пол содержимое всех полок. Тогда уютная девичья комната превращалась в подобие вещевого склада Армии спасения, разбитого шальным артиллеристским снарядом, а наводить порядок потом приходилось мне одной.

– Хоть бы дверь закрыла перед уходом, шалава! – ворчала Нюня, пока я собирала и складывала на место свои и Райкины одежки.

Я с большой степенью вероятности угадывала, как развивались события: очевидно, постельная битва за каравай Райку отнюдь не измотала, и она унеслась на другое свидание, а потом – после перемены декораций и костюма – еще и на третье, причем ужасно спешила.

– И тут ее как раз можно понять, – вступилась за торопыгу Тяпа. – Ты ведь уже знаешь, что по части постельных дел конкуренция в этом отеле невероятно высокая!

Кое-как – без особого усердия – я привела в относительный порядок наше временное обиталище, после чего твердо вознамерилась объявить отбой и отправиться, наконец, на боковую. Я умылась, переоделась в пижамку, нанесла на лицо косметическую масочку из голубой глины – и тут обнаружила, что входная дверь не запирается: что-то случилось с замком.

– Вот ведь гадство какое! – забубнила Тяпа.

Она была еще дееспособна, а вот неженка Нюня нас уже покинула. Мне тоже страстно хотелось обнять подушку, только боязно было спать с открытой дверью. Борясь со сном и подступающими слезами досады, я потерла глаза и от нечего делать позвонила дежурной по этажу. Эта добрая женщина участливо выслушала плаксивый рассказ о том, как страшно мне, одинокой усталой бедняжке, погружаться в объятия Морфея в номере с испорченным дверным замком, и пообещала что-нибудь придумать.

Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали.

– Открыто! – крикнула я, не сумев в полной мере скрыть свою досаду по этому поводу. – Войдите!

– Войду, и еще как! – игриво шевеля бровями и бицепсами, пообещал смазливый юноша атлетического телосложения.

Его выразительная пантомима мне не понравилась.

– Вам чего, товарищ? – с подозрением спросила я, собирая в пучок на горле воротник пижамы.

– Чего изволите! – сказал он. – Я все могу.

– И замок починить?

– Какой замок?

Юноша воззрился на меня с нескрываемым удивлением. При этом взгляд его сфокусировался в районе моего пупка, где не имеют никаких запорных механизмов даже заводные куклы.

– Может, он думает, что ты в лучших средневековых традициях носишь под пижамой железный пояс верности? – некстати развеселилась Тяпа. – И это у него неисправен замок?

– Послушайте, товарищ! – сердито сказала я. – Я не знаю, кто вы такой…

– Можешь звать меня Андрюшей, – без приглашения внедряясь в номер, ласково предложил товарищ. – Хотя для тебя я буду кем угодно.

– Дорогой Кто Угодно! А не пошел бы ты… – я не закончила начатую фразу, вовремя сообразив, что матерный посыл игривый юноша может истолковать буквально, и тогда мне снова придется отбиваться от жадных мужских рук ногами. – Туда, откуда пришел! Мне сексуальные услуги не нужны.

– Это нужно всем! – взглянув на меня с ласковой жалостью, убежденно сказал Андрюша.

– Такое ощущение, что для секс-тружеников в этом отеле проводились внутрикорпоративные семинары по улучшению продаж! – не без уважения пробормотала разбуженная Нюня. – Смотри-ка, какие они все тут настойчивые!

А изобретательная Тяпа шепотом посоветовала:

– Если хочешь от него отвязаться, скажи, что тебя не интересуют мужики, потому что ты лесбиянка! Судя по реакции девицы Кати, такие узкопрофильные специалистки у них тут редкость.

Это сработало: узнав о моей нетрадиционной ориентации, ласковый хлопчик Андрюша загрустил и удалился. А я подперла незакрывающуюся дверь тяжелым комодом и, окончательно исчерпав жизненные силы этим оригинальным физкультурным упражнением, завалилась спать.

Леву разбудило нудное писклявое нытье, исполненное такой безнадежной тоски, что ее можно было простить только будильнику, надорвавшемуся в тщетной попытке пробурить бронированные барабанные перепонки хозяина.

– Чтоб ты сдох! – пробормотал Лева.

Не открывая глаз, он охлопал тумбочку и с третьей попытки попал-таки по будильнику, но нервирующее завывание не прекратилось. Лева разлепил ресницы и увидел, что будильник ни при чем. Пищал и ныл кот, застрявший в слишком узкой для него щели двойной оконной рамы.

– Чтоб ты сдох! – гораздо более энергично повторил Лева, кособоко поднимаясь с постели.

Кота хотелось убить. Это желание было не новым: Лева боролся с ним уже полгода – с того самого момента, когда очаровательный котеночек, принесенный Веруней для украшения сурового холостяцкого быта, обмочил его любимые домашние тапочки из белой замши. Тогда только чудо спасло зловредное животное от страшной участи – превратиться в пару прелестных меховых помпонов для испоганенной им обуви. Улепетывая от разъяренного хозяина, котенок выскочил на балкон, с разбегу пролетел в десятисантиметровую щель под ограждением и в свободном падении ухнул с пятого этажа. Мстительный Лева счел случившееся проявлением высшей справедливости и ощутил укоры совести не сразу, а где-то через час – аккурат перед тем, как пришла соседка, обнаружившая чужого котенка барахтающимся в вывешенном на просушку пододеяльнике.

Веруня нарекла кота Барсиком, но Лева называл его Убытком. Получилось красиво и не без аристократизма: Барсик Убыток Левин. Правда, один знакомый интеллигент семито-хамитских кровей ехидно сказал Леве, что триединое имя его кота отчетливо дышит вековечной еврейской тоской, и посоветовал для пущей аутентичности нарисовать на кошачьей спине звезду Давида. Экстерьеру Барсика Убытка и в самом деле не хватало ярких акцентов: его шкура была грязно-белой, с одним-единственным бледно-серым пятном. Этого дефекта кот, похоже, стеснялся и старался его скрывать – никак иначе Лева не мог объяснить привычку Убытка при первой же возможности валиться на запятнанный правый бок и лежать так, не вставая, сколь возможно долго. Впрочем, эту манеру своего питомца Лева только приветствовал: пока Барсик Убыток (сокращенно – Буба) мирно лежал на боку, они оба были застрахованы от неприятных происшествий.

Увидев, что хозяин проснулся, Буба заныл на два тона громче.

– Какого черта ты туда полез? – с досадой спросил Лева, вытаскивая своего бестолкового приятеля из стеклянной ловушки.

– Мя-я, – виновато проблеял спасенный кот.

Он сел на хвост, изумленно оглядел свои бока, сделавшиеся одинаково серыми, и принялся вылизываться – неуверенно, без энтузиазма, явно надеясь, что хозяин скажет: «Да брось ты, к чему это пижонство? Пойдем лучше завтракать!»

– Ну, хоть пыль со стекол вытер, уже хорошо, – пробормотал Лева, привычно находя плюсы в любой ситуации. – Да брось ты, к чему это пижонство? Пойдем лучше завтракать.

Буба мгновенно поднялся и резво потрусил на кухню. Когда туда пришел Лева, предварительно заглянувший в санузел, кот уже сладко спал на эмалированном противне, сиротеющем в углу после окончательного ухода хозяйственной Веруни. Эта картина Леву неизменно умиляла. Было приятно воображать, будто Буба раскаивается во всем содеянном и смиренно принимает роль мясного полуфабриката, готового окончить свой многогрешный жизненный путь в огненной геенне духового шкафа.

– Глядя на тебя, я неизменно задаюсь вопросами, – протягивая руку к жестянке с кофейными зернами, сообщил Лева.

Кот открыл один глаз, поощряя его продолжать.

– И вопросов у меня два: зачем ты пришел в этот мир и почему так долго в нем задержался?

– Мя, – укоризненно скрипнул Буба и снова закрыл глаза.

Он хорошо знал, что получит свой корм не раньше, чем Лева выпьет первый глоток кофе, и научился безошибочно разбираться в звуках, производимых кухонной техникой. Треск и рычание – это кофемолка, жужжание – кофеварка, журчание – готовый кофе, писк – холодильник, небрежно оставленный открытым во время добавления в чашку молока. Лева пригубил свой кофе, протянул руку к кухонному шкафчику и замер, с интересом наблюдая за Бубой. Кот сел и облизнулся. Лева не шелохнулся.

– Мя! – недовольно вякнул Буба, поднимая глаза на хозяина, нарушающего заведенный порядок.

– Вот скажи мне, если ты такой умный, то почему такой балбес? – открывая шкафчик, поинтересовался Лева.

Буба высокомерно молчал, пристально глядя на пачку кошачьего корма.

– Мне показалось, или кто-то имел наглость сказать: «На себя посмотри!» – обернулся к нему Лева.

Буба мудро молчал.

– Ну, то-то! – сказал его хозяин и щедро наполнил кошачью миску вонючими сухарями. – Как ты это жрешь каждый день, я не пойму…

У самого Левы на завтрак были детские йогурты и творожные сырки «Рыжик-пыжик», в немалом количестве собранные им в трех продовольственных супермаркетах города, где проводилась рекламная акция с бесплатной раздачей образцов продукции.

Лева Королев, известный читателям популярного молодежного еженедельника «ГородОК» под горделивым псевдонимом Король Лев, специализировался на репортажах с мероприятий разной степени культурности и вел супервостребованную авторскую рубрику «Халява, плиз!». Лева лучше всех знал, когда, где, в каком количестве и на каком основании в городе и его окрестностях будет производиться раздача слонов и подарков. Наладив разветвленные контакты с многочисленными рекламными агентствами, коммерческими отделами и специалистами по продвижению, Королев развернул свою информационную сеть во всю ширь и поднаторел в сборе разнообразных бонусов до такой степени, что сумел существенно сократить денежные затраты на ведение личного хозяйства. На данный момент прожиточный минимум Левы почти сравнялся с его журналистской зарплатой, каковое достижение являлось несбыточной мечтой всех его коллег по цеху, не исключая высоко оплачиваемого главного редактора.

– Миллион, миллион, миллион алых роз! – раздольным голосом молодой и полной сил Аллы Борисовны запел прерывного действия динамик на столбе, торчащем из-за забора соседнего санатория. – Из окна, из окна, из окна видишь ты!

Если бы Лева выглянул из окна, то увидел бы миллион алых булыжников, составляющих каменистый пляж, залитый теплой кровью утреннего солнца. На рассвете он пустовал, только между штабелей деревянных лежаков бродила, собирая вещички, с вечера забытые легкомысленными отдыхающими, жадная до любой поживы бабка из местных.

– Мя? – неожиданно вякнул кот, вынув из миски с кормом припорошенную крошками морду.

В сухарной присыпке голубоглазый бледнолицый Буба походил на веснушчатую сиротку из русской сказки – не хватало разве что красного, в белый горох, платочка на голове. Повеселевший после кофе Лева затеял было приладить коту головной убор из льняной салфетки, но протестующий мяв поддержал трезвон в прихожей, и веселые игры пришлось отложить.

– Кто там? – шагая к двери, с подозрением спросил Королев.

Он любил гостей, но с большим недоверием относился к визитерам, являющимся до полудня. Девахи, периодически согревающие одинокого Леву своим душевным и физическим теплом, обычно появлялись ближе к вечеру, как и друзья-приятели из редакции и рекламного бизнеса, – этот народ непреодолимо тяготел к богемной жизни, проистекающей в основном во мраке ночи. А кто мог прийти с утра пораньше? Измученный бессонницей сосед, желающий в очередной раз прочесть Леве лекцию о недопустимости нарушения замшелых правил человеческого общежития. Горластая тетка из жэка, собирающая деньги на новую серию бесконечного ремонта. Очередной провинциальный родственник, простодушно полагающий, будто Лева будет счастлив предоставить бесплатный кров на время его отпуска.

Когда Лева унаследовал бабушкин домик у моря, отростки разветвленной корневой системы его генеалогического древа, широко разбросанные по просторам России, получили могучий импульс для пучкования. С приближением лета родичи начинали испытывать непреодолимую тягу к общению с Левой и пускались в путь на юг, как перелетные птицы – целыми стаями. Лева не сильно удивился бы, увидев под дверью двоюродного брата Петруню из Сыктывкара с женой и тремя детьми или троюродную тетю Аглаю из Вологды с собачкой и попугайчиком. Сыктывкар и Вологда раньше других ощущали позыв к перелету на юг. В Сыктывкаре и Вологде в апреле еще не стаял снег, а у Левы термометр в семь утра показывал плюс пятнадцать.

– Даже плюс шестнадцать! – с сожалением отметил Лева, мимоходом взглянув за окно.

Он сложил губы в кисло-сладкую улыбку фасона «Здравствуйте, гости дорогие!» и распахнул дверь.

О чудо! За ней не было ни дяди Пети с чадами, ни тети Аглаи с домочадцами! На лохматом коврике с полустертой ногами незваных гостей лживой надписью «Добро пожаловать!» зябко переминалась босоногая простоволосая дева в подобии сарафанчика из вискозного парео. Полупрозрачный платок скорее подчеркивал, чем скрывал выразительный контур стройного девичьего тела. Лева, настроившийся увидеть бородатого кузена в пухлых сыктывкарских мехах, подавился ритуальной репликой «Сколько лет, сколько зим!» и смущенно закашлялся.

– Прив-ве-вет! – простучала зубами дева, бесцеремонно просачиваясь в прихожую. – А я м-ми-мимо шла, дай, ду-ду-думаю, зайду к хорошему человеку на огонек.

В смородиновых глазах Левы вспыхнули сразу два огонька: он узнал незваную гостью. Позавчера эта знойная красотка сама подошла к нему на набережной с откровенно провокационным вопросом: «Как пройти в библиотеку?» Хваткий Лева вызвался нарисовать подробный план маршрута в храм культуры и с этой благородной целью привел деву к себе – благо, благословенный бабушкин домик стоял в двух шагах от набережной. Естественно, чертежными работами дело не ограничилось, и эта случайная встреча оставила в памяти Левы массу приятных воспоминаний. Он только имени красавицы не запомнил. Маша? Даша?

– Да называй, как хочешь! Для тебя я буду кем угодно! – Милая дева великодушно отмахнулась от неудобного вопроса своим пламенным парео.

Оно было ярко-красным в белый горох – именно о таком платке Лева думал минуту назад, мысленно подбирая недостающий аксессуар для веснушчатого голубоглазого Бубы. Внутренний голос вкрадчивым шепотом беса-искусителя тут же подсказал ему, что это совпадение не случайно. Девушку, которая буквально соткалась из мимолетной мечты, имело смысл задержать в своей жизни хотя бы для того, чтобы оценить степень эфемерности дивного видения опытным путем плотного физического контакта!

– Ты не возражаешь, если я лягу? – спросило тем временем дивное видение, сбрасывая на диван мухомористое парео и являя Леве еще пару веских аргументов в пользу похвального гостеприимства.

– Моя постель – твоя постель! – пылко заверил ее Лева.

– Я в тебе не ошиблась, добрый человек! – с признательностью резюмировала красавица, забираясь под одеяло.

Похоже, она тоже не запомнила Левино имя.

– Девичья память! – хмыкнул Королев.

По его мнению, склероз красавицу не портил. Склероз – не сколиоз!

– Брысь, животное! – шикнул засуетившийся Лева на кота, некстати разлегшегося на полу в ванной.

Наскоро освежившись, он вернулся в спальню в стильном саронге из банного полотенца и с изумлением увидел, что утренняя гостья сладко спит, разметав по одеялу белы руки, а по подушке – черны косы. Лева присел на край кровати и озадаченно поскреб свежевыбритый подбородок. Кудри Маши-Даши были мокрыми и отчетливо пахли морем.

– Дельфин и русалка – они, если честно, не пара, не пара, не пара! – злорадно заорал на улице припадочный санаторский динамик.

– Тс-с-с! Не каркай! – цыкнул на него Лева и поспешно закрыл окно.

На спящую красавицу у него были совершенно конкретные виды – из тех, которыми славны в народе красочные развороты «Плейбоя».

К завтраку меня никто не разбудил, и проснулась я голодная как волк.

– Как два волка! – поправила Тяпа.

Стеснительная Нюня робко молила дать ей кофе или яду. Я не поняла, какой вариант был предпочтительнее.

Посмотрев на часы, я обнаружила, что время утренней кормежки давно прошло, а до обеда еще огорчительно далеко. При таком раскладе спасение голодающих могло стать только делом рук пекаря из ближайшей хачапурной. Наскоро ополоснувшись под душем, я быстро собралась к выходу и, только увидев преграждающий путь комод, вспомнила о неисправном замке. Позвонив сменщице вчерашней дежурной по этажу, я выяснила, что она в курсе моей проблемы и ждет слесаря. На мое счастье, нужный мне специалист (не какой-нибудь смазливый самозванец с обнаженным торсом и в приспущенных джинсах, а молчаливый старичок с полным ящиком полезных железяк) не замедлил явиться. Он починил замок так быстро, что я не погибла в страшных муках, захлебнувшись голодной слюной, и вскоре уже заняла место за столиком под полотняным навесом уличного кафе.

Яичный желток в хачапури по-аджарски был ярким и круглым, как поднявшееся солнце, а кофе по-восточному – крепким и черным, как моя зависть к беззаботным курортникам, возлежащим в шезлонгах у бассейна. Море было еще слишком холодным для купания, но ярко-голубая водица в бассейне с подогревом курилась паром. К сожалению, с учетом полученных вчера солнечных ожогов, сегодня я не могла ни плескаться, ни загорать. Здравый смысл голосом Нюни советовал мне отмокать исключительно в свежем кефире, а голосом Тяпы требовал держаться подальше от яростного ультрафиолета и химической жижи бассейна.

Про состав бассейновой воды мне очень много нехорошего рассказывала Раиса.

– Будешь плавать в общественном бассейне – кожа станет сухой и сморщится, волосы поредеют и выпадут, ногти начнут слоиться, а глаза покраснеют. Про то, сколько вредных бактерий ты проглотишь, я уж и не говорю! – запугивала она, опрыскивая себя в тени аэрария деионизированной термальной водичкой из бутылки с распылителем. – Запомни: плавать в бассейне – вредить красоте и приближать старость!

Я хорошо знала, что спорить с упрямой подружкой – приближать свою смерть, но и отказаться от удовольствия поплескаться в теплой водичке не могла. Поэтому бегала поплавать и повредить своей красоте втайне от Райки – пока она поправляла здоровье в чужих кроватях.

Вспомнив о подруге, я ощутила легкое беспокойство: куда же она запропастилась? Даже завтрак пропустила, невиданное дело… А ведь регулярный прием пищи в Райкином комплексе оздоровительных процедур занимает почетное второе место после постельных!

Неожиданно мое волнение как будто материализовалось: в части водного комплекса, где размещались аттракционы аквапарка, началась какая-то нездоровая суета. С приподнятой над основным бассейном террасы кафе мне были хорошо видны разноцветные пластмассовые горки, грибочки и вышка для прыжков. Обычно в это время дня они пустовали, так как аквапарк открывался только в полдень, зато потом работал до полуночи, звуками разнузданного веселья мешая спать добропорядочным отдыхающим. Признаться, меня радовало, что окно нашего номера выходит на другую сторону и я лишена сомнительного удовольствия созерцать вакханалии пенных дискотек.

По утрам в обход неправильной формы бассейна бродили только кроткие тетки с метлами и совками и мужики с сачками для ловли мусора. Сегодня все было иначе. Я насторожилась, оценив скорость перемещения обычно неторопливых уборщиц, и откровенно встревожилась, увидев подкативший к вышке фургон «Скорой». Следом за ним приехала машина милиции. Выбравшиеся из нее служивые в компании встретивших их охранников подошли к воде и некоторое время с пасмурными лицами всматривались в синюю глубину. Потом какие-то загорелые парни полезли в воду.

Народ у бассейна тем временем тоже понял, что происходит неладное. Люди вставали с шезлонгов и, озабоченно переговариваясь, засматривались поверх ограды на территорию аквапарка. У ворот, ведущих с площадки у бассейна к катальным горкам, встал дюжий парень с непроглядно хмурой физиономией, который останавливал и разворачивал назад любопытных.

Разумеется, мне тоже очень хотелось знать, что происходит.

– Простите, вы не знаете, что там случилось? – спросила я официантку, которая принесла мне счет.

– А что там могло случиться? – Женщина почти равнодушно посмотрела на бассейн. – Опять какой-нибудь пьяный идиот в темноте полез купаться да и утонул!

По ее словам и тону можно было понять, что для аборигенов данная трагическая ситуация не нова, но моя чувствительная Нюня ахнула:

– Что вы говорите! Такое уже бывало?!

– Да такое, почитай, каждый месяц бывает! – хмыкнула женщина, неторопливо отсчитывая мне сдачу. – Только на мартовский праздник мужик утоп. Бизнесмен крутой, а туда же: водки нажрался и пошел куролесить! Красовался перед подругами – сигал с пятиметровой вышки вниз головой. Ну и, видать, неудачно нырнул, оглушило его, захлебнулся и пошел на дно. А девки его тоже пьяные были, какая от них помощь? В общем, отряд не заметил потери бойца. Дядя Вася, наш уборщик, его выловил поутру, уже мертвого.

– Жуть какая! – Я содрогнулась и подумала, что Раиса перечислила мне далеко не все страхи и ужасы бассейновых купаний.

Аппетит у меня пропал, хачапури я не доела и пошла в народ, чтобы узнать последние новости.

Бассейн, в котором еще полчаса назад было бы тесно истощенной кильке, пустовал. Граждане отдыхающие кучковались вблизи шезлонгов, опасливо поглядывая в сторону вышки и обсуждая случившееся. Постояв возле одной группы, я узнала, что этой ночью в глубоком бассейне под вышкой для прыжков в воду утонула женщина. Потолкавшись в другой компании, я услышала, что погибшая была молодой и красивой – мужчины с острым сожалением упоминали о ее замечательной фигуре. В третьей группе граждане знали даже некоторые подробности, а именно, что фигуристую прыгунью на глубине затянуло в открытую сливную трубу. Но даже у этих наиболее хорошо информированных граждан были вопросы. Как случилось, что защитная решетка на трубе была открыта? Почему никто из людей, резвившихся на пенной дискотеке, не заметил, как девушка забралась на лестницу, проход на которую с наступлением ночи, как обычно, был перекрыт застопоренным турникетом? Впрочем, этими вопросами наверняка уже задавались люди из следственной группы. Простых парней из нашей околобассейновой тусовки удивляло другое: как несчастная вообще поместилась в эту трубу – с таким-то бюстом?!

– А что за бюст? – заволновалась я.

– Во! – сразу несколько мужиков, вытянув руки перед грудью, с готовностью показали размеры воистину выдающегося бюста.

Кто-то из дам завистливо цыкнул, а я охнула и, чтобы не упасть, оперлась на вытянутые руки ближайшего джентльмена. Лаконичное описание «молодая фигуристая красотка с большим бюстом» идеально подходило моей подруге Раисе!

– Б-б-брюнетка? – заикаясь от волнения, с трудом вымолвила я немеющими губами.

Кто-то из наиболее хорошо осведомленных подтвердил, что волосы у утопленницы действительно были черные, длинные. Я закрыла глаза и застонала. Народ вокруг быстро сообразил, что убиваюсь я неспроста, и под сочувственное перешептывание меня под белы рученьки проводили к шезлонгу. Однако я не стала рассиживаться.

– Не время нюни распускать! – остервенело рявкнула Тяпа, подгоняя меня мысленными пинками.

Сердце окаменело и ухнуло в пятки – наверное, поэтому походка моя стала неровной. Тем не менее на прямой к воротам в аквапарк я сумела развить приличную скорость.

– Но-но, девушка, потише! – заблаговременно крикнул мне мускулистый гигант, стерегущий проход к месту ЧП.

Будь охранник помельче, я сбила бы его, как кеглю, но совладать с человеком-горой мне было не под силу.

– Вам туда нельзя! – крякнув и лишь слегка пошатнувшись, сказал он, когда я с разбегу врезалась в его клетчатый живот. Словно я была микроскопической вредоносной бактерией, вознамерившейся незаконно проникнуть в желудно-кишечный тракт здоровяка!

– Мне туда надо! – возразила я, топчась и подпрыгивая на его длинных, как лыжи, ступнях. – Я должна увидеть женщину, которая утонула!

– Вот народ! – гигант вздохнул и покрутил башкой, точно бык, на холку которого присел слепень. – Типа, вам больше посмотреть не на что? Гуляйте, девушка! Посторонним вход воспрещен.

Каменно-тяжелые руки взяли меня за плечи твердо и аккуратно, как стальные манипуляторы лабораторного робота – пробирку со смертельным ядом, и я против воли совершила поворот на сто восемьдесят градусов. Сообразив, что в следующее мгновение совковая лопата великанской ладони наладит мое движение в обратном направлении, я отскочила в сторону и с относительно безопасного расстояния плаксиво выкрикнула:

– А я, может, и не посторонняя! Я, может, лучшая подруга утопленницы!

– Звучит гордо, – сухо произнес новый голос.

Я огляделась и высмотрела в группе тонких березок тощенького лопоухого юношу с граблями. Со своим длинномерным инструментом он прекрасно маскировался на местности, однако прозвучавший твердый голос этому щуплому парнишке совсем не подходил.

– Артем Петрович, здравия желаю! – непоколебимый великан поспешно подвинулся.

Из-за его широкой спины выступил совершенно обычный мужик лет тридцати пяти – среднего роста, нормального телосложения, заурядно подстриженный и неброско одетый. Его лицо наверняка понравилось бы ленивому театральному гримеру: такую натуру можно было минимальными усилиями и средствами превратить хоть в мужественный лик положительного героя, хоть в отталкивающую физиономию закосневшего в пороках негодяя. Не лицо, а чистый холст: рисуй, что захочешь! Как сказала бы Райка – «сырой материал». Вот только глаза у этого заурядного типа были неподходящие: очень светлые, дымчато-серые, совершенно колдовские. Взглянув в них, я почувствовала себя измученным долгим восхождением альпинистом, который в неустойчивом равновесии замер на самой вершине Джомолунгмы, завороженно всматриваясь в сизый туман над пропастью. Самоубийственное желание кануть в манящую бездну парализовало Тяпу и подкосило Нюню. Меня даже качнуло!

– Саша, пропусти гражданочку, – без тени эмоций распорядился Артем Петрович, закрывая глаза темными очками и вновь превращаясь в абсолютно заурядного типа. – Слушаю вас, девушка. Вы кто будете?

Впечатление, произведенное на меня бесстрастным Артемом Петровичем, сильно не понравилось гордячке Нюне.

– Ну, чисто кролик перед удавом! – едва очнувшись, досадливо упрекнула она меня и тут же сделала попытку переломить ситуацию, задействовав все наши резервы наглости:

– Что значит – кто я буду? Вас моя следующая жизнь интересует?

– Меня интересует не ваша жизнь, а ее смерть, – едко ответил Артем Петрович.

И я сдулась, как пробитый воздушный шарик.

– Понимаете, у меня подруга пропала! – кривя губы и прижимая к груди подрагивающие руки, сбивчиво объяснила я. – Мы с ней в одном номере живем, а она этой ночью не пришла. Я ужасно беспокоюсь!

– Только потому, что подруга ночевать не пришла? – Артем Петрович цинично усмехнулся. – Может, ее пустили переночевать добрые люди! Подруга, что, тоже хорошенькая?

– Не то слово! – с жаром воскликнула я, не сразу сообразив, что собеседник подарил мне комплимент.

За это польщенная Нюня тут же предложила лишить его непочетного звания Мистер Заурядность. Обыкновенно мужчины не засыпают меня похвалами: по пятибалльной шкале (если принимать за максимум Клаудиу Шиффер, Мэрилин Монро и Пэрис Хилтон) моя наружность тянет на три с плюсом. А вот Раисе с ее новодельным бюстом и ухоженной парикмахерской гривой вполне можно поставить пять с минусом – и то лишь потому, что она не блондинка.

– Моя подруга – красивая длинноволосая брюнетка с роскошной фигурой! – сообщила я Антону Петровичу.

Тут Мистер Незаурядность сухо крякнул – словно веточка под каблуком сломалась – и сменил насмешливый тон на более любезный:

– Хорошо, давайте поговорим.

Он слегка качнул головой, и громилу отнесло в сторону, как невесомую пушинку.

– Интересно было бы узнать, кто он такой? – заинтересовалась личностью Артема Петровича моя бойкая Тяпа.

– А вы кем будете? – дерзнула спросить я, заимствовав его собственную формулировку.

– Когда-нибудь, надеюсь, генералом, – усмехнулся Артем Петрович.

– Мент! – убежденно шепнула мне Тяпа.

– Или сотрудник спецслужбы! – взволнованно выдохнула Нюня.

– Да какая, блин, разница! – шикнула я на них. – Что менты, что фейсы – одна порода. И те и другие парни крученые, от них хорошо бы держаться подальше…

– Да, да, неподходящая это компания для приличной молодой девушки, – закручинилась Нюня.

– Из хорошей индийской семьи, – язвительно пробормотала Тяпа. – Короче, бангалорские принцессы! У вас комплексов больше, чем в студенческой общаге тараканов! Давите их, или не будет вам счастья! В двадцать восемь лет некоторые девушки уже по третьему разу замуж идут, а кое-кто из присутствующих всего лишь однажды развелся!

На это Нюня обиженно вякнула, что счастье девушки из приличной семьи крученые парни из силовых структур составить никак не могут, а Тяпа в ответ с дурным намеком помянула свинью, которая безрезультатно роется в апельсинах. Тема была интересная, но я решительно пресекла дискуссию, напомнив спорщицам, что у нас тут не боевой поход за мужскими скальпами. Я ожидала, что мне покажут мертвое тело, и собрала всю волю в кулак, чтобы не грохнуться в обморок еще до того, как я опознаю (или не опознаю – это было бы гораздо лучше!) в утопленнице свою пропавшую подругу. Однако ничего более страшного, чем сеанс акупунктуры с пронзительным стальным взглядом вместо иглы, мне испытать не довелось.

Уединившись под сенью большого полосатого зонта, мы с Артемом Петровичем просто поговорили. Причем, загипнотизированная и замороченная дымным и необоримым, как отравляющий газ, взглядом будущего генерала, я с большим опозданием поняла, что обмен информацией был произведен по крайне невыгодному для меня курсу. Я вкратце изложила собеседнику десятилетнюю историю наших с Райкой взаимоотношений и при этом выдала подруге полную характеристику, какой не требовалось даже для вступления в ряды КПСС. А в ответ получила только веское, но абсолютно неконкретное обещание, что те, кто надо, встретятся со мной, если будет нужно. А погибшую женщину мне вовсе не показали!

– Не стоит вам на это смотреть, – экранируя свой сильнодействующий взор непроницаемыми стеклами, безапелляционно заявил Артем Петрович в финале нашей встречи – такой же короткой и результативной, как товарищеский матч национальной хоккейной сборной и команды престарелых ветеранов параолимпийских игр.

Мои робкие возражения услышаны не были. Незаурядный Артем Петрович мгновенно растворился в густой тени под катальными горками, а его дрессированный бронтозавр молча выдавил меня за ворота.

От обиды за себя и тревоги за Раису я разревелась и побрела прочь, не разбирая дороги. Слезы мои были такими едкими, что хваленая водостойкая тушь не выдержала и потекла с ресниц селевым потоком. Это очень плохо сказалось на остроте моего зрения. Не пройдя и десяти шагов, я наткнулась на какую-то жесткую конструкцию, ойкнула и услышала в ответ металлический лязг, деревянный стук и скрипучий бабий голос, сердито поинтересовавшийся:

– Ну, куды ты скочишь?! У тя повылазило?!

– Прости-и-и-ите! – покаялись мы с Нюней, тоскливым коровьим ревом заглушив хамскую реплику Тяпы, которая именно выскочила, желая сообщить сердитой бабуле, что не ей, плешивой, заикаться о том, у кого что повылазило.

Я присела, помогая бабушке поднять упавшую швабру и перевернувшееся ведро.

– Че ревешь-то? – мигом подобрев, спросила бабуся. – На-кась, утрись!

Я послушно промокнула зареванную физиономию мягкой салфеткой, оказавшейся при ближайшем рассмотрении большим лоскутом чистой и непорочной туалетной бумаги, и виновато посмотрела на маленькую старушку в длинном, не по ее росту, синем халате из облегченной джинсы. Нагрудный кармашек щегольской спецодежды украшал значок-табличка с логотипом отеля. Надпись на бейдже гласила: «Таисия, сотрудник клининговой службы».

– По-русски – просто «уборщица», – перевела всезнайка Нюня.

– Небось хахаль обидел? – не дождавшись моего ответа, предположила бабушка Таисия, называть которую по имени я бы постеснялась – на вид старушке было лет сто. – Поматросил да и бросил? Ох, девки, девки… А то вы не знаете, что на морях все мужики холостые, как патроны, а только верить им никому нельзя – враз обдурят! С вечера он соловьем разливается, а утром ласточкой – фьюить! И поминай, как звали!

Типичная жизненная история, лаконично изложенная многомудрой старушкой, была не обо мне, но сочувственный тон меня подкупил.

– Ох, бабушка! – скорбно вздохнула я, собираясь с мыслями, чтобы внятно пожаловаться доброму человеку на свою эксклюзивную беду.

Однако баба Тася не стала меня слушать. Она уже выстроила стройную картину мира и не собиралась ее менять.

– Ну, милая, не ты первая, не ты последняя! – старушка ободряюще потрепала меня по локотку. – Ты, главное, не сильно убивайся! Руки на себя наложить не вздумай, это уж самое распоследнее дело: и тебе лучше не станет, и другим людям сплошные проблемы и неприятное беспокойство. Вона, нынче девка в бассейне утопла – небось тоже не просто так, а по уважительной причине, да только кому от этого хорошо? Теперича воду надо спускать, трубу чистить, да еще крайнего искать, кто решетку на сливе не закрыл. Кого-то уволят, а то и посадят за халатность, директору нашему штраф впаяют, глядишь, и вовсе аквапарк закроют, а скоро высокий сезон, самое время работать, и тут на тебе – всем нам прямой убыток…

Разговорчивая старушка и сама закручинилась, но ее рассказ вызвал у меня не сочувствие, а болезненный интерес:

– Бабушка, а вы эту девушку, которая в бассейне утонула, сами-то видели?

– Да лучше бы не видела! Господи, спаси! – Баба Тася размашисто перекрестилась. – Че там видеть-то? Девка головой прямо в слив угодила, а там водоворот страшенный. С ее, бедной, всю одежу посрывало и лицо так побило – живого места не найти! Теперь только в закрытом гробу хоронить, чтобы людей не пугать. А, должно, красивая девка-то была: ножки ладные, бутылочками, попка литая, а уж сиськи-то и вовсе на зависть, хоть и силиконовые.

– Откуда вы знаете, что силиконовые?! – ахнула я, похолодевшей ладошкой спешно подхватывая под собственной незавидной грудью стремительно падающее сердце.

– Оттуда, что у ей под грудями шрамики такие, – эрудированная бабуля сухоньким пальчиком очертила полукруг под своим бейджем.

– Точно, это Раиса! – горестно всхлипнула мне в ухо Нюня.

Мне и самой было ясно, что так оно и есть. Однако, против ожидания, страшная правда не повергла меня ни в обморок, ни в истерику. Наоборот, слезы высохли, плечи распрямились, и баба Тася, удовлетворенная переменами в моем облике, одобрительно сказала:

– Ну, так-то лучше! Давай, девка, не кисни. Держи хвост пистолетом!

– Да, пистолет – это хорошо, – пробормотала Тяпа, провожая удаляющуюся старушку рассеянным взглядом. – Пистолет, пулемет, базука какая-нибудь… Черт, знать бы еще, в кого из них пострелять!

– Девочки, девочки! – заволновалась Нюня. – В кого стрелять, что вы?! Это же называется «самосуд», это уголовно наказуемо!

– Минуточку! – Я соображала медленнее, чем мои внутренние голоса. – Мы сейчас о чем говорим?

– Ты еще спрашиваешь?! Хороша подруга! – возмутилась Тяпа. – Мы говорим о том, что смерть Раисы не должна остаться не отомщенной!

– Нет, лично я как раз категорически против кровавой вендетты! – поспешила заявить законопослушная Нюня. – А вот помочь следственным органам найти убийцу – дело благородное, и долг дружбы определенно требует…

– Секундочку! – ошарашенно попросила я. – Вы что, уверены, что Раиса погибла не случайно?

– Где – в бассейне?! – на редкость дружно фыркнули Тяпа и Нюня.

Они могли не продолжать. Мысль о том, что моя поразительно жизнелюбивая подруга совершила суицид, казалась совершенно нелепой. А что до несовместимых с жизнью ЧП, от которых в этом бренном мире никто, увы, не застрахован, то диапазон фатального при всей его потенциальной широте в Райкином случае был не безграничен. При ее нелюбви, если не сказать – ненависти, к водорастворимым химическим соединениям моя подруга имела минимальные шансы закончить жизнь на дне бассейна!

– Другими словами, очень похоже, что утонуть ей кто-то помог, – резюмировала Тяпа.

– И мы этого так не оставим! – звонким голоском принципиальной пай-девочки добавила Нюня.

Я опустилась на гранитный парапет и с недобрым чувством и черными мыслями надолго засмотрелась на огнестрельное украшение курортной набережной – старинную пушку с горкой внушительного вида ядер.

– Алекс!

Лешка подскочил, как ванька-встанька, больно треснулся лбом о верхнюю койку и затейливо выматерился на незабвенном языке предков.

– А еще Оксфорд закончил, мля! – ехидно пробурчал Васька.

Его Нижнетагильский институт физкультуры в высоких кругах ценился не больше, чем церковно-приходская школа, поэтому к выпускникам престижных заграничных университетов Васька питал стойкую классовую ненависть.

– Базиль!

Услышав вопль шефа, Васька тоже грохнулся с койки, в падении чувствительно задев Лешкино плечо. Штаны бодигард и референт натянули в синхронном прыжке, протопали в ногу и шумно столкнулись в узком проеме.

– Алекс! Базиль! – продолжал блажить шеф. – Вы где, идиоты?!

– Здесь, Егор Ильич! – в один голос браво гаркнули идиоты, ретиво продираясь в дверь хозяйской каюты услужливым двухголовым монстром.

Шеф сидел в постели и так вибрировал от злости, что его вытянутый пистолетным дулом палец трясся, не позволяя точно определиться с мишенью. Фланелевый ночной колпак на лысой голове Егора Ильича содрогался, как орхидея-мухоловка, самонадеянно заглотившая слишком крупного шмеля. Вышитые на постельном белье ромашки колыхались, как живые.

– Это что?! Что это, я вас спрашиваю?!

– Подушка, – ответил смелый, но глупый Васька.

– Идиот! – закатив глаза, проникновенно пожаловался шеф дубовому потолку каюты.

Самолюбивому Алексу не нравилось, когда его обзывали, поэтому он не стал спешить с ответом.

– Это? – Он осторожно приблизился и обшарил преувеличенно озабоченным взглядом ромашковую поляну хозяйской постели.

Найдя единственный посторонний предмет, он только тогда авторитетно сказал:

– Это волосок.

– Я вижу. Чей?! – истерично взвизгнул раздерганный шеф.

– Может, ваш? – простодушно ляпнул глупый Васька.

– Идиот! – со вздохом повторил плешивый шеф, по-прежнему обращаясь к дубовым балкам.

Голос его сделался тихим, почти ласковым, что однозначно предвещало бурю. Алекс понял, что сейчас начнется дикий ор, и поспешил вмешаться, при этом, в отличие от дуболома Васьки, проявив дипломатичность:

– Что, ваша гостья уже встала?

– Моя гостья? – шеф нахмурился.

В мгновенном приступе солидарности охранник и референт переглянулись, затем глупый Васька подкатил глаза к потолку, а умный Лешка уткнул взгляд в пол, и оба одинаково шевельнули губами. Иметь хозяином беспамятного истерика с непредсказуемыми заскоками было сущим мучением!

– Егор Ильич, вы настоящий джентльмен! – фальшиво восхитился хитрый Лешка, в последний момент заменив комплиментом рвущееся с губ «Вы полный склеротик!». – Простите мне мою вынужденную бестактность. Мы с Базилем, конечно, понимаем, что в определенных ситуациях приближенные великого человека должны быть слепы, глухи и немы…

– Конечно, понимаем! – с готовностью поддакнул ничего не понимающий и, увы, не слепоглухонемой приближенный Васька.

– У вас ведь ночевала дама, – мягко напомнил Лешка.

Егор Ильич приподнял белесые бровки, покосился на пустую подушку, задумчиво рассмотрел покоящийся на ней одинокий длинный волос и вновь поднял пустые глаза на референта:

– Да, я припоминаю… Кажется, мы с ней познакомились на приеме у Бурданяна?

– Да нет же, шеф, вы познакомились с ней в казино! – бесцеремонно влез в беседу охранник. – Барышня проигралась в прах и с горя поставила на кон ночь любви, а вы взяли и выиграли!

– Ах, вот оно что! – озабоченное лицо Егора Ильича прояснилось.

В свои шестьдесят с хвостиком он был глубоко равнодушен к любым барышням, но очень нежно и трепетно относился ко всем без исключения барышам. Ночь любви, продающаяся за деньги, как объект торговой сделки не представляла для него никакого интереса – вне зависимости от личности продажной женщины, будь то хоть сама Клеопатра. Совсем другое дело – ночь любви, доставшаяся в качестве карточного выигрыша! Это была чистая прибыль, а прибылей своих Егор Ильич никогда не упускал, благодаря чему и выбился из простых работяг в депутаты. «Из грязи в князи!» – любил он повторять, из популистских соображений акцентируя занимательный факт своей биографии – он родился в провинциальном городишке с выразительным названием Грязи. Кстати, эту остроумную шутку придумал для шефа Алекс, гораздый на разного рода рекламные хитрости и пиар-выкрутасы.

– Но где же она? – озвучил общее недоумение бестактный Васька, присев, как суматори, и заглянув под кровать.

Словно случайной подругой олигарха была настоящая ночная бабочка, способная незаметно упорхнуть!

Однако через полчаса энергичных поисков, едва не перевернувших яхту, эта версия перестала выглядеть невероятной. От ночной гостьи, поднявшейся на борт под ручку с победоносным Егором Ильичом, на борту депутатского «Сигейта» остались только смутные воспоминания, парчовое платье, золоченые босоножки со стразами и одинокий волосок, с обидным намеком свернувшийся дулькой.

– Неужто утопилась? – первым высказал общее беспокойство прямолинейный Васька.

– С чего бы это? – покинутый олигарх поджал губы.

Предположение, будто жизнерадостная красотка после ночи любви с ним могла наложить на себя руки, оскорбляло Егора Ильича как мужчину.

– Может, она просто уплыла? – попытался смягчить ситуацию деликатный Лешка. – До берега метров пятьсот, не больше, даже ребенок доплывет.

– Так ведь вода холоднющая! – простодушно ужаснулся Васька, большой и теплолюбивый, как слон. – Всего пятнадцать градусов, в самый раз для тюленя!

– Или для морского котика… – задумчиво протянул Лешка, во внезапном озарении увидев ситуацию совсем с другой стороны. – Егор Ильич, я не хотел бы вас напрасно беспокоить, но… У вас, случайно, ничего ценного не пропало?

– …Ты как в воду глядел! Морской котик, то есть кошка! Спецназовка, мать ее! Мата, так ее, Хари! – возбужденно бормотал Васька десять минут спустя – когда вместе с Лешкой прятался от брызг, захлестывающих корму на крутом повороте, под одним куском брезента.

Яхта дерзко ограбленного олигарха на полной скорости шла к берегу. Неистовый Егор Ильич, со скрежетом раздирая зубами ромашковую наволочку, бился в припадке в своей каюте. В его личном сейфе обнаружилась недостача деловых бумаг, представляющих огромный интерес для конкурентов. В свете этого открытия неожиданное появление и еще более неожиданное исчезновение прекрасной незнакомки с навыками тренированного спецназовца определенно были истолкованы как этапы хитроумного плана, имеющего своей целью нанесение Егору Ильичу большого имущественного вреда – вплоть до низвержения его из депутатов и малых олигархических князей обратно в глубоко провинциальные Грязи.

Пушка была бронзовая и темная, как мои думы. Я смотрела на средневековое оружие массового поражения, со скорбью и печалью вспоминая Раису. Свою веселую, бесшабашную, энергичную и заводную подругу, которой всегда все было нипочем. Худшими человеческими грехами она считала уныние, робость и лень. Рядом с Райкой даже я, наполовину тихоня и трусиха, становилась стопроцентной авантюристкой! Тяпа моя Раису просто обожала, и та отвечала ей взаимностью.

– Танюха! Как бы ты ни отказывалась, на самом деле ты этого хочешь, только еще не осознаешь, – убежденно говорила она, подбивая меня на очередное приключение. – А я раньше тебя угадываю твои тайные желания и исполняю их, как Золотая рыбка! Давай, смелее! Я знаю, я вижу: в глубине души ты настоящая амазонка!

В глубине моей души русалкой резвилась Тяпа. Райка обращалась напрямую к ней, игнорируя Нюню, боязливо плещущуюся на мелководье, и никогда не ошибалась с целевой аудиторией. Не помню, чтобы мне хоть раз удалось уклониться от участия в Райкиных сомнительных затеях.

– То-то и плохо, – укоризненно молвила Нюня. – Вот не приехали бы мы в этот отель, и была бы наша Раечка жива-здорова!

Мы с Тяпой предпочли отмолчаться – чувствовали за собой вину.

Нашу неурочную весеннюю вылазку на приморский курорт придумала и организовала Раиса. Я честно пыталась объяснить ей, что это плохая идея: я ведь милым образом смогу съездить к морю в высокий сезон, у меня будет полномасштабный и полновесно оплачиваемый отпуск в знойном августе, зачем же мне брать неделю за свой счет в туманном и сыром апреле? Но подруга уже приняла судьбоносное решение и была непреклонна.

– Танюха! Что значит – какой смысл? Ты в зеркало на себя погляди! – орала она в трубку так, словно хотела докричаться до меня из своего Израиля без помощи телефонной связи. – Я посмотрела твою последнюю фотку на сайте «Одноклассники» – это же ужас что такое! У тебя лицо бледно-голубое с прозеленью, как заплесневелый французский сыр! Согласись, гадость?

– Гадость, – охотно согласилась я, имея в виду не свое лицо, а рокфор, от которого, Райка это знает, меня тошнит.

– Поэтому ради спасения остатков красоты и здоровья ты должна немедленно отправиться на отдых. Пока еще не поздно! – заявила добрая подруга.

Озабоченно засмотревшись в зеркало, я упустила момент, когда еще могла что-то возразить. Райка сделала глубокий вдох и затем без пауз выдала длинную тираду, из которой следовало, что думать поздно, все уже решено и уговаривает меня подружка только из вежливости.

– Я знаю, в глубине души ты просто мечтаешь отдохнуть от работы, подышать свежим морским воздухом и подставить свое бледное анемичное тело теплым солнечным лучам и горячим мужским рукам! – с неподражаемым апломбом выдала она. – Радуйся, твое желание сбудется, ведь у тебя есть персональная Золотая рыбка по имени Райка! Я все устроила, нас ждет прекрасный двухместный номер в отеле у моря! Он достался мне по спецпредложению, очень выгодно, с большой скидкой. Предупреждаю: деньги я уже заплатила, и назад мне их никто не вернет, так что, если не хочешь ответить на мою о тебе нежную заботу черной неблагодарностью, живо пиши заявление на отпуск и пакуй чемоданы!

Деньги, которые никак нельзя вернуть, были веским аргументом. Израильская жизнь научила Райку дотошно считать шекели, хотя от природы моя подруга к математическим упражнениям не склонна – с абстрактными числами она не дружит и даже телефонные номера запоминает с великим трудом. Ввергать подругу в лишние расходы мне было совестно. Я в очередной раз сдалась и уступила Райкиному нажиму. Выклянчила на работе неделю за свой счет, купила новый купальник и приехала на курорт. О чем теперь ужасно сожалела и душевно терзалась, считая себя косвенно виновной в том, что у нашей сказки про Золотую рыбку оказался такой плохой конец, и не зная, кого винить в гибели подруги.

На парня, проскочившего между мной и пушкой, я обратила внимание только потому, что Нюня задумчиво пробормотала:

– Смотри-ка, опять этот мужик с большим и красивым!

Ляпни нечто подобное Тяпа, я бы сочла сказанное пошлой шуточкой, недостойной моего внимания и крайне неуместной в этот печальный момент. Но заподозрить в несвоевременной игривости простодушную Нюню было невозможно, поэтому я послушно посмотрела – и увидела прилизанного типа с расписным караваем.

– Интересно, где он берет эти хлебобулочные артефакты? – забыв про страдания, заинтересовалась Нюня. – Такую буханку в розничной сети не купишь, это явно хенд-мейд! Может, товарищ – коллекционер и собирает авторские работы из теста?

– Тогда он не отдал бы свой вчерашний каравай на съедение Райке! – возразила Тяпа.

Тут я ойкнула и подпрыгнула, словно гладкий гранитный парапет подо мной неожиданно пророс колючкой. Это же вчерашний мужик с караваем! Один из последних людей, видевших мою погибшую подругу живой!

– И не только видевших, – напомнила Тяпа. – С этим коллекционером караваев Раиса вчера вечером пообщалась очень тесно. И не к нему ли она потом убежала снова, так сказать, для продолжения банкета?

Банкет и каравай ассоциировались крепко-накрепко. Я мгновенно решила, что непременно должна поговорить со вчерашним Райкиным кавалером, чтобы выяснить, когда и при каких обстоятельствах они расстались. Вот и нашлась отправная точка для расследования зловещей истории о безвременной смерти моей дорогой и любимой подруги!

– За ним! – скомандовала Тяпа.

Парень с караваем садился в такси. Я успела услышать, как он сказал водителю:

– В аэропорт, живо, я опаздываю! – и яростно засемафорила другому наемному экипажу.

– Куда спешишь, красавица? – лениво поинтересовался водитель.

– Надо же, второй комплимент за полчаса! – шепнула мне польщенная Тяпа. – Утро нельзя назвать совсем уж скверным!

– В аэропорт, живо, я опаздываю! – не отвлекаясь на всякую ерунду, озабоченно повторила я.

– Чертовы р-р-раздолбаи!

Сеня Васильчук потянулся к подносу и ухватил сухую баранку так, словно это было не мирное хлебобулочное изделие, а ручной снаряд для прицельного броска в лобовую броню вражеского танка. Впрочем, позавчерашняя баранка была немногим мягче камня. Вздумай Сеня запулить ее в голубую даль, в небе над аэропортом стало бы на один самолет меньше. Баранка была страшно твердой, а Сеня очень сильным и жутко злым.

– Какого хрена я должен ломать голову, как это все разруливать?! – закусив баранку и сделавшись похожим на разъяренного быка с медным кольцом в носу, проревел Сеня.

По Сене было видно, что он легко и даже не без удовольствия сломает пару-тройку голов вышеупомянутым чертовым раздолбаям, однако даже такие радикальные меры не позволяли решить заковыристый вопрос: как отправить к месту приземления самолета Высокого Гостя всех Чуть Менее Высоких Встречающих, если их набежало аж восемь душ, а свободных автомобилей у Сени осталось всего два? Причем все встречающие, как на подбор, равнозначны по статусу и категорически не желают делить место в транспорте с себе подобными!

– Молодой человек, вы просто не понимаете, с кем имеете дело! Я руководитель Южного банка! – вытирая потеющий лоб просторным клетчатым платком и делаясь похожим на арабского шейха в национальном головном уборе, занудно повторял дородный чернобровый встречающий.

– А я руководитель Сибирского банка! – запальчиво сообщал редковолосый блондин.

– Но самым крупным подразделением банка является наше, Северо-Западное! – бухтел откровенно лысый толстяк.

Самолет, который уже заходил на посадку, вез Высочайшего Банкира страны. Конкурирующие за внимание шефа банкиры поплоше злобно зыркали друг на друга и еще более нехорошо смотрели на Сеню. На их гладких розовых лицах читались угрозы, высказывать которые Средневысокие Встречающие, однако, не спешили. По Васильчуку было видно, что ему не особенно противна идея уравнять количество персональных автомашин и капризных встречающих путем массового истребления последних. Он не считал банкиров венцом творения, и банки его в этот момент интересовали только консервные – лучше всего, с тушенкой.

– Гос-с-споди, как мне все это надоело! – простонал Сеня, нахлобучивая наушники. – Первый, Первый, ответь!

– Я – Первый, – послушно прохрипела рация.

– Вот молодец, – желчно пробурчал Сеня, которого после бессонной ночи и с голодухи раздражало абсолютно все. – Первый он! Куда там! Второй! Слышь, Второй!

– Второй на месте.

– И на том спасибо. Тринадцатый! Тринадцатый!! Тринадцатый, твою дивизию, ты оглох?! – Сенин яростный вопль запросто мог оглушить буйвола.

– Арсений Сергеевич, Тринадцатый – это мы, – без эмоций подсказал замначальника аэропорта, бывалый дядька Андрей Андреич, который в свое время сажал в Питере самолеты «Большой восьмерки» и после этого свято уверовал в существование на земле рая и ада, из коих первый еще не найден, а последний определенно находится на территории нашей родины, периодически незначительно меняя дислокацию.

В последние дни адское пекло локализовалось в районе курортного аэропорта: на международное финансовое толковище слетались ВИПы со всей Европы. Сейчас в воздушном пространстве над городом находились четыре самолета с Первыми Лицами страны. Каждый лайнер следовало сажать без промедления и принимать со всеми возможными почестями. Не вытанцовывающаяся встреча злополучного банкирского борта сбивала и без того напряженный график. Андрей Андреич с ужасом предвидел наступление момента, когда он вынужден будет сказать пилоту Наиглавнейшего Лайнера: «Прошу прощения, прокружите еще четверть часика, у нас тут живая очередь». После этого им с Сеней осталось бы только занять очередь на расстрел.

– Да пошли вы все! – взревел несдержанный Васильчук, широким взмахом руки указав склочным банкирам направление движения.

С таким экспрессивным посылом колонна встречающих могла пешим ходом дойти до края вселенной, с неизбывной радостью попутно приветствуя космические лайнеры чужих миров.

– Встали! Построились в колонну по два – и айда на поле! – яростно командовал харизматичный Васильчук.

Андрей Андреич, за тоскливыми думами пропустивший пару Сениных императивов, с изумлением увидел самолет, в нарушение всех правил эффектно подруливающий прямо к зданию аэровокзала. Лайнер красиво обошел размещенные в строгом порядке самолеты, развернулся перпендикулярно общему построению, причалил к входу в ВИП-зал и замер, ткнувшись носом в редкую крону ближайшей березки, точно проголодавшийся жираф.

– Неплохо встали! – пробормотал впечатленный Андрей Андреич, с уважением посмотрев на ушлого Сеню, сумевшего-таки раскусить неразрешимую задачку про два автомобиля и восемь эгоистичных персон.

– Вперед, вперед, шевелимся, встречаем нашего дорогого ВИП-банкира! Теперь все в равных условиях, без автомобилей, на своих двоих! – подгонял тот нерасторопных встречающих.

Мимо Сени и Средневысоких Банкиров, на бегу оправляя расшитый поддельными жемчугами сарафан, пробежала долговязая красавица из протокола, за ней Коля Комарин с дежурным караваем, а за ним – еще одна девица, незнакомая, без всяких этнических прибамбасов, но с таким напряженным лицом и сосредоточенным взглядом, что даже нахальный Васильчук не дерзнул поинтересоваться ее личностью и целью появления.

По ровным строчкам морщинок на сурово нахмуренном лбу девицы удобочитаемыми огненными рунами было начертано: «Не влезай, убьет!»

Парень с караваем целеустремленно рысил через ВИП-зал, явно торопясь приблизиться к самолету, который гостеприимно замер у самого выхода. Вот уж не думала, что лайнеры подают к подъезду, как такси!

Сквозь стеклянную стену я увидела трап, накрытый красивой ковровой дорожкой, и испугалась, что преследуемый мной незнакомец с разбегу взбежит по ступенькам и улетит в туманную даль, не ответив на мои жизненно важные вопросы.

– Смертельно важные! – поправила меня Тяпа.

– Стойте! – крикнула я, сама и не думая замедляться. – Стоять, не двигаться!

И, не придумав страшилки посерьезнее, брякнула:

– Госнаркоконтроль!

– Что такое? – прилизанный тип обернулся.

– Это вы мне скажите, что это такое! – я сдернула с крутой выпуклости каравая полную солонку. – Ага, белый порошок! Наркокурьерствуете помаленьку?!

– Это просто соль. Хлеб-соль! – сказал предполагаемый наркокурьер таким веским тоном, каким Пирс Броснан в кино говорил: «Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд!»

– Предъявите для проверки! – я бесцеремонно вырвала из рук хлебосольного типа усыпанную цукатами полусферу.

– Сеня, откуда тут взялась эта сумасшедшая? – возмутился ограбленный.

– Сумасшедшая, ты откуда взялась? – спросил крепкий рыжий парень, переводя заинтересованный взгляд с меня на каравай и обратно.

Мне показалось, что я услышала, как он сглотнул слюнки.

– Неужели завуалированный комплимент, третий за утро? – размечталась тщеславная Тяпа.

Но мы с Нюней были более самокритичны и решили, что аппетитное чмоканье рыжего спровоцировано не моей красотой, а хлебобулочной. Каравай был заметно пышнее и потрясающе пах свежей выпечкой, а не дурацкими духами с никому не нужными феромонами.

– Неважно, откуда! Я вернусь туда, как только получу ответы на свои вопросы! – огрызнулась я, крепко обнимая каравай, к лаковой корочке которого крепко прилип вожделеющий взгляд рыжего.

– Не мни хлебушек! – заволновался прилизанный «Бонд». – Мне сегодня с ним еще семь делегаций встречать!

– Круто! – торжествующе хмыкнула Тяпа, живо смекнув, что обладание представительским караваем дает мне рычаг для давления на прилизанного. – Почти библейская история про кормление толпы голодных семью хлебами! Кстати, о вечных сюжетах: что вы знаете о судьбе девушки, с которой провели минувшую ночь?

– Да какая девушка?!

– Красивая девушка, фигуристая брюнетка по имени Раиса!

– Да какая Раиса? – прилизанный отчаянно косил на стеклянную стену, за которой серебрилась самолетная туша и пестрела ковровая дорожка.

Перед еще пустым трапом идеальным полукругом выстроились хорошо одетые мужчины, каждый – в классической позе футбольного полузащитника. Казалось, они закрывают собой стеклянную стену аэровокзала от пушечного удара мячом, который должен вылететь из открывающегося люка.

– Сеня, скорее отними у нее хлеб! – бессильно застонал прилизанный.

– Не прикидывайтесь, будто ничего не помните, Райку трудно забыть, а вы заплатили ей за любовь вчерашним караваем! – скороговоркой протарахтела я, пряча расписную буханку за спину.

– Девушка, я не знаю, какие у вас планы на сегодняшний каравай, но лично меня и вчерашние условия вполне устраивают! – встрепенулся рыжий.

– А вот это уже не просто комплимент, а самое настоящее гнусное предложение! – обрадованно запрыгала Тяпа в глубине моей души.

Я отвлеклась на ее кульбиты и прозевала тигриный прыжок рыжего-бесстыжего. Он налетел на меня, как торнадо, закрутил волчком и вырвал из рук каравай.

– Ребята, ВИП уже пошел! – крикнул кто-то.

Краем глаза, затягивающегося жгучими слезами детской обиды, я увидела, что на площадку трапа выкатился шаровидный господин в щегольском костюме из блестящей серой ткани.

– Коля, пошел! – велел рыжий, ловко перебросив фигурный хлеб прилизанному.

– Маня, пошла! – скомандовал прилизанный Коля, прицельно роняя слегка помятый каравай на расписной поднос в руках длинноволосой дылды в кокошнике.

– Банкиры пошли! – проплывая к выходу, сообщила хлебосольная Маня.

Деловые полузащитники мелко семенили ногами, аккуратно сжимая полукольцо у трапа. Маня с караваем и подталкивающий ее в худую парчовую спину Коля Бонд выдвинулись наружу. Самоходные стеклянные двери с тихим шорохом сомкнулись за ними, и в опустевшем зале сразу стало тихо.

– Да пошли вы все! – с большим чувством произнес рыжий Сеня, не затруднившись конкретизировать непечатный адрес. – И вы, девушка, тоже идите, пока я вас милиции не сдал!

– Давайте, сдавайте! – я рассердилась и пошла вразнос. – А я там расскажу, что именно с этим вашим прилизанным Колей провела ночь девушка, чье мертвое тело нынче утром нашли в бассейне! И будет тогда ваш товарищ не мне, а сердитым дядям в милиции ответы давать! Посмотрим, как ему это понравится! На нарах сидеть – это вам не с караваем бегать!

– Гм, с караваем бегать тоже кому-то нужно, – пробормотал рыжий и шумно поскреб заросший подбородок. – У нас тут все при деле, и каждый человечек на счету…

Он испытующе посмотрел на меня и неожиданно предложил:

– Как насчет чаю? С баранками. Заодно и поговорим.

Я, конечно, согласилась, но баранку получила всего одну, и ту совершенно зубодробительную. Так что гостеприимство рыжего не поразило меня широтой, хотя он и попытался набить цену своему скудному угощению – вручая мне твердокаменное колечко, проникновенно сказал на хрустальной слезе:

– Последняя! От себя отрываю.

И я так живо представила этот рывок от себя в исполнении гранатометчика, что даже не удивилась, услышав за спиной громкий хлопок. К счастью, это был никакой не взрыв – громыхнула резко захлопнутая дверь.

– Ай, нэнэ, нэнэ, нэнэ! – приплясывая и хлопая себя по коленкам, на цыганский манер запел прилизанный Коля. – От нас уехал наш любимый, Супер-Пупер дорогой! Й-эх! Сенька, когда нового барина ждать?

– Минут через пять, – ответил рыжий, сверившись с наручным хронометром. – Подойдите к нам, Николай Васильевич! Тут одна приятная девушка имеет к вам много неприятных вопросов.

– Опять она?! – узнав меня, Николай прекратил хореографические упражнения и перестал улыбаться. – Сеня, я ее боюсь! У нее ко мне какой-то нездоровый интерес.

– Конечно! – сощурилась я. – Зато у вас был весьма здоровый интерес – вчера, в лифте, когда вы мою подружку к себе в номер калачом заманивали!

– Кстати, о калаче! – Прилизанный приоткрыл захлопнутую было дверь и громко позвал:

– Марина! Много ли барин хлеба-соли откушали?

– Отломил кусочек! – послышалось из соседнего помещения. – Маленький! Не беспокойся, я на это место вареньем капну и заплатку из цукатов прилеплю, будет совсем незаметно!

– Какие кадры, а? Решают все! – Николай послал в проем милостивую улыбку, закрыл дверь и подошел к нам.

– У него есть три минуты, – снова посмотрев на часы, предупредил меня рыжий и поднялся. – Потом сядет следующий борт, и надо будет встречать министра. Не задерживайте ответственного товарища!

– Не задержу, – пообещала я. – Пусть только честно все расскажет.

– Клянусь говорить правду, одну правду и только правду! – пообещал прилизанный, занимая стул, освобожденный рыжим. – Ладно, без шуток. Что вы хотите знать?

– Когда вы расстались с моей подругой? – без промедления приступила я к допросу.

– Минут через тридцать после того, как с ней познакомился, – без запинки и, как мне показалось, честно ответил Коля. – Чем мы занимались эти полчаса, рассказывать? А то я могу правду и только правду…

– Не надо, – буркнула я.

Полчаса – это было похоже на правду. Не знаю (но догадываюсь), что делали в это время моя подруга и ее приятель, а я как раз успела принять душ, постоять на балконе, там случайно обнажиться, перебраться по парапету в соседний номер, полежать под чужой кроватью, выползти из-под нее, завернуться в покрывало, посидеть в образе индийской принцессы в холле – и тут как раз вернулась Райка. Она на минутку заскочила в ванную, потом уступила ее мне, а сама снова упорхнула. Куда?

– В тот вечер она больше не приходила к вам? – спросила я прилизанного.

– Нет, не приходила, – ответил он, не сумев в полной мере скрыть своего сожаления по этому поводу. – Да я и не ждал. Другого каравая у меня не было, и деньги тоже закончились…

– И что? – обиделась я за подругу. – Райка же не ради денег, она не такая, как эти, гостиничные!

– Она гораздо круче, – согласился мой собеседник, мечтательно жмурясь. – Я подарил ей казенный каравай, за который кондитерский цех ресторана заломил полторы тысячи рублей, и ничуть об этом не жалею! Да что каравай! Я ей еще пятьдесят баксов дал, и тоже не жалею! Я бы даже сотню дал, просто в заначке больше ничего не было.

– Райка взяла с вас деньги?! – неприятно удивилась я.

Я была уверена, что моя легкомысленная подруга скачет из одной постели в другую не корысти ради.

– Горбатого могила исправит! – съязвила обычно кроткая Нюня.

И осеклась, вспомнив, что могилу для морально горбатой Раисы, наверное, уже копают.

– Значит, больше вы мою подругу не видели, – повторила я.

– Почему не видел? Видел! – неожиданно возразил Коля. – Я после нашей бурной встречи на балкон вышел – покурить. Стоял, дымил, смотрел вниз и увидел, как она вошла в казино. В таком желтом блестящем лапсердаке с хвостом.

– Парчовое вечернее платье фасона «Золотая рыбка»! – Я тут же вспомнила этот шикарный подружкин наряд и снова не усомнилась, что свидетель говорит правду. – А какое казино – то, которое в нашем отеле? Не то «Феникс», не то «Феликс»?

– «Сфинкс».

– Ну, поговорили? – над моим плечом навис рыжий Сеня. – Закругляйтесь, пора принять министра.

К министру прилизанный Коля рвался всей душой. Меня быстро выпроводили из ВИП-зала, и я побрела на автобусную остановку, бормоча себе под нос:

– Мистер Твистер – бывший министр, мистер Твистер – миллионер, владелец заводов, газет, пароходов, приехал зачем-то в СССР…

За каким чертом явился в Советский Союз буржуйский министр из детского стихотворения, я забыла намертво, и это почему-то меня сильно беспокоило.

– Вот все мне ясно…

Васька замолчал, двигая челюсть вперед-назад, как ящик комода.

«Полный идиот!» – с интонациями склеротического депутата Егора Ильича Колчина молвил внутренний голос его референта. Лешка саркастически усмехнулся. Он по опыту знал, что заявление «Мне все ясно!» в большинстве случаев равнозначно признанию «Я ничего не понимаю!».

– Я не понимаю только одного…

Зафиксировав челюсть, квадратный Васька сходства с предметом мебели не утратил.

– Если эта девка уплыла с нашей яхты в чем мать родила, то как же она забрала с собой шефовы бумаги? Они же в воде размокнут!

«Не полный идиот», – с сожалением отменил собственный вердикт Лешкин внутренний голос.

– Она могла положить бумаги в какую-нибудь герметичную емкость, – предположил он.

– У нее не было никаких герметичных емкостей! – напомнил упрямый Васька и покраснел.

– Она могла найти что-нибудь подходящее на яхте! – занервничал Лешка. – В камбузе есть пластиковые контейнеры, а в баре – бутылки с завинчивающимися крышками!

– И как бы она потом плыла – с бутылкой-то? – не унимался приставучий Васька.

– Как, как! Молча! – рявкнул Лешка.

– В смысле держа бутылку в зубах?! – простодушно восхитился Васька. – Голая, одна-одинешенька в холодном ночном море… – Он явно представил себе эту картину и уважительно присвистнул: – Спецназ «Морские котики»!

– Вася! – проникновенно сказал раздерганный Лешка. – Если мы с тобой не найдем эту драную морскую кошку, то тоже поплывем в холодное ночное море и тоже голыми, но не с бутылками в зубах, а с кирпичами на шеях, и прямиком на дно! Рыб кормить! Всей-то разницы, что не в одиночку, а парой!

– Мы ее найдем, – помрачнев, пообещал Васька.

И не удержался – покосился на гостеприимно распахнутые двери суши-бара. Ему не хотелось кормить собой рыб. Хотелось, чтобы наоборот.

Лешка по сторонам не глазел и направился прямо к портье. Встав у стойки, как певец у рояля, он кашлянул, пробуя голос и привлекая к себе внимание. Текст драматического монолога ему предстояло сочинять по ходу пьесы.

Васька тоже подошел к стойке и замер за спиной товарища, по привычке расставив ноги на ширину плеч и сложив руки на ремне. Выглядел он внушительно, как гранитный обелиск, и желания вступать с ним в контакт у мыслящих существ не вызывал. Граждане отдыхающие обходили монументального Василия по широкой дуге, и у стойки ресепшена образовалась тихая гавань.

– Слушаю вас, – вертлявый портье послал дежурную светлую улыбку поверх головы невысокого Лешки.

Улыбка врезалась в бугристую грудь Василия и разбилась на неуловимые атомы.

– Мне нужна ваша помощь в одном вопросе, любезный, – Лешка понизил голос, давая понять, что вопрос деликатный, и прикрыл глаза, сосредоточиваясь на устном творчестве. – Видите ли, я ищу девушку…

– Сейчас устроим, нет проблем! – любезный портье поднялся на цыпочки и призывно помахал ручкой.

Из низкого мягкого кресла, энергично барахтаясь, выбралась молоденькая блондинка. Волосы и ноги у нее были очень длинные, а юбка и маечка – очевидно, для баланса – очень короткие. Блондиночка кокетливо улыбнулась и завертела узкими бедрами, символическим жестом одергивая юбочку. Вдохновенно жмурящийся Лешка этого явления не заметил, а Васька со скрежетом повернул на девяносто градусов гранитную башку, и блондинка упала как подкошенная.

– Девушка – брюнетка, среднего роста, с пышными формами, – ничего не видя, продолжал вещать Лешка.

– Можно и брюнетку, – услужливый портье перегнулся вправо и поцарапал воздух скрюченным пальчиком. – Такая подойдет?

На этот раз обернулись и Васька, и Лешка. Сдобная брюнетка с жесткой гривой мустанга и мягкими коровьими губами с готовностью переступила копытами.

– Стоять, Зорька! – неласково скомандовал ей Василий.

– Я ищу совершенно конкретную девушку, – терпеливо объяснил Лешка. – Минувшей ночью она играла в вашем казино. Думаю, она живет в этом отеле.

– Совсем необязательно! Она могла прийти с улицы. Казино открыто для всех, и гостей в нем всегда много, потому что наше заведение лучшее в городе, – с легкой обидой в голосе сообщил портье.

– Вряд ли она пришла с улицы, – возразил Лешка. – На улице ночью прохладно, а на девушке было очень открытое платье.

– Длинное платье! – добавил Васька.

Это прозвучало так неожиданно и веско, что и портье, и Лешка уставились на него, приоткрыв рты.

– Подол платья волочился по земле, – объяснил Васька. – Если бы она пришла с улицы, подол был бы испачкан. А он был чистым. Я бы увидел пыль. На золотой ткани она была бы хорошо заметна.

Лешка удивленно хлопнул ресницами – он не ожидал от товарища такой проницательности. Портье отреагировал более бурно – заволновался всем телом, заиграл лицом:

– Вчерашняя красивая брюнетка в длинном золотом платье?!

– Вы ее видели? – Лешка подался вперед.

Портье ее видел и запомнил надолго. Немудрено – пышногрудая брюнетка в длинном золотом платье, эффектная сама по себе, подошла к стойке ресепшена под ручку с блестящим офицером вермахта.

– С кем, с кем?! – утицей недоверчиво прокрякал Василий.

– С фашистом, – упростил ответ Лешка, почесав в затылке.

Фашист, по словам портье, в лобби не задержался, а вот золоченая брюнетка прилегла грудью на стойку, жарко дохнула на смущенного портье дорогим коньяком и попросила передать письмо в один из номеров отеля.

– Где это письмо?! – массивный Васька накренился и навис над портье, как падающая башня.

– В какой номер?! – налег на стойку Лешка.

– Я не имею права… – заюлил встревоженный портье.

Умный Лешка полез в карман за бумажником, но грозный Васька сэкономил ему деньги гениальной фразой, достойной кассового голливудского боевика:

– Ты имеешь право на жизнь, сопляк. Но не злоупотребляй им!

– Номер пятнадцать шестьдесят семь, – быстро выговорил портье, опасливо поглядев на каменный Васькин кулак, похожий на тунгусский метеорит, противоестественно зависший в воздухе. – Это на пятнадцатом этаже. Я передал конверт дежурной!

Василий с ускорением затопал к лифту.

– Васька, стой!

Лешка, пыхтя, ворвался в лифт. Василий уже наставил гранитный палец на нужную кнопку.

– Васька, это ее письмо – не наши бумаги! – с сожалением сказал Лешка. – Ты соображай, время не сходится: в золотом платье девка гуляла, пока не подкатила к нашему шефу. Его драгоценные бумаги она свистнула уже позже и с яхты смылась голышом!

– Соображаю, не дурак! – охранник вонзил перст в кнопку 15 и пришпорил лифт. – Бумаги не наши, но девка-то самая та! Письмецо ее нам на фиг не нужно, а вот с адресатом познакомиться не помешает. Авось узнаем, на кого наша красотуля работает!

– Ну, где же они? – ныла моя Нюня, пока я меряла шагами гостиничный номер. – Артем Петрович сказал, что те, кто надо, придут поговорить, когда будет нужно! А они все не идут и не идут!

– А им не нужно, – злобно проворчала Тяпа. – Вы нашу милицию не знаете, что ли? Они заявление о пропаже человека только через трое суток принимают, да и то лишь от родственников! Вот и свидетельские показания собирают так же несуетно. Тань, ты этих коллег Артема Петровича скоро не жди!

– Я их вообще не жду, – вздохнула я. – По-моему, им мои показания без надобности. Я же буду упорно утверждать, что смерть Раисы не случайна, а такая скверная история тут никому не нужна – ни администрации отеля, ни местным властям, ни органам. Это же антиреклама! Что это за курорт, на котором людей убивают? Да еще во время крупного международного мероприятия с участием суперважных лиц! Другое дело – несчастный случай, это всюду бывает… В общем, я уверена, что Артем Петрович и его товарищи и меня слушать не станут, и душегуба искать не будут.

– Значит, его должна найти ты! – заключила Тяпа.

Мы с Нюней согласно промолчали, но с чего начинать поиски, куда бежать и за что хвататься, было непонятно. Все-таки моя фамилия не Марпл!

Не придумав ничего лучше, я устроила ревизию Райкиного гардероба. Интересовали меня, в первую очередь, подружкины купальники – у нее их имелось пять, разной степени открытости. И все до единого оказались на месте!

– Она не взяла с собой даже любимое мини-бикини, и это еще раз доказывает: уходя вчера из номера, купаться Раиса не планировала! – заключила Нюня. – Ох, не по доброй воле она оказалась в бассейне…

Я вновь подумала, что по доброй воле моя подруга с ее водофобией полезла бы в бассейн разве что в скафандре полной защиты, но рационалистка Тяпа потребовала не отвлекаться:

– Чего Райка не надевала, мы уже выяснили. А что же она надела?

Я оставила комод и взялась за платяной шкаф. Не все подружкины тряпки были мне знакомы, да я никогда и не пыталась запоминать чужие одежки, но отдельные Райкины наряды забвению не подлежали. Я прекрасно помнила, что в день приезда моя дорогая подруга отутюжила кучу вещей и среди них – очень приметное парадно-выходное парчовое платье с открытой спиной и клешеной юбкой а-ля «русалочий хвост». Теперь в шкафу не было ни этого платья, ни золоченых босоножек на пятнадцатисантиметровых шпильках. Поскольку эта пафосная и жутко неудобная обувь с любыми нарядами, кроме чешуйчатого русалочьего костюма, комплектовалась примерно так же, как хрустальные туфельки Золушки – с кочковатым картофельным полем, резонно было предположить, что в свой последний путь Раиса ушла вся с ног до головы в гламурном золоте. Это подтверждало информацию, полученную от прилизанного Коли. Следовательно, мисс Тане Марпл для продолжения самостийного расследования имело смысл наведаться в гостиничное казино «Сфинкс».

– Кстати, Раечка еще и никакой сумочки с собой не взяла, – по инерции договорила Нюня. – Просто не нашлось у нее подходящей золотой, а ее розовая не гармонировала с парадным нарядом. Вот и телефончик в оставленной сумочке лежит, и косметичка со всеми мазилками, и кошелек…

– Без денег, – заметила я, проинспектировав оставленное подружкой портмоне. – Странно… Деньги-то при себе у Раисы наверняка имелись, без них в казино делать нечего. Куда же она их спрятала? Никаких карманов на ее золотом платье не было.

– Подумаешь, проблема! – фыркнула многоопытная Тяпа. – А чулки на что? Под облегающее платье Райка ни белья, ни колготок никогда не надевала, только чулки, а под их широкую резинку запросто можно пару-тройку купюр засунуть – и надежно, и незаметно, особенно если захоронку поместить с внутренней стороны бедра. Короче, решено: как только стемнеет – идем в казино!

До темноты было еще часов семь, не меньше, и все это время надо было как-то скоротать. Ни есть, ни спать я не могла – очень уж разволновалась, и на одном месте сидеть у меня не получалось – ноги дергались, норовя сорваться с места, словно под звуки сказочных гуслей-самоплясов.

– Пойду куда глаза глядят! – решила я, продолжая фольклорную тему, и открыла дверь.

Постоять на пороге, меланхолично бормоча: «Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – сама пропадешь», не довелось. С направлением взгляда и последующего движения помог определиться сосед – тот самый, из апартаментов которого я вчера упорхнула в фантазийном образе индийской принцессы. Определенно, мое карнавальное сумасшествие было заразительным: на парне, выступившем в коридор, красовалась военная форма, знакомая миллионам российских телезрителей по бессмертному сериалу «Семнадцать мгновений весны»!

– Хайль… – растерявшись от неожиданности, брякнула я, но тут же спохватилась (сказалось патриотическое воспитание) и отважно надерзила соратнику Мюллера и Бормана:

– Вернее, Гитлер капут!

– Натюрлих… – рассеянно согласился ряженый.

Мундир у него был отутюженный, сапоги начищенные, а физиономия чисто выбритая, но безрадостная.

– Что-то фрица сильно беспокоит, – с удовольствием констатировала моя Тяпа.

– Победы Советской армии? – предположила исторически грамотная Нюня.

– Швайне хунд! – тихо выругался эсэсовец, посмотрев на часы.

– Никак опоздали к краху Третьего рейха? – мимоходом съязвила я.

В конце коридора гигантской грушей замаячила коричневая с зеленым фигура корпулентной дамы в гостиничной униформе.

– Девушка! – встрепенувшись, на чистом русском воззвал к ней карнавальный Мюллер. – Это вы горничная? Ну, сколько вас ждать?! Я же сказал – у меня времени мало, полный цейтнот!

– Точнее сказать – полная задница! – выругалась хмурая горничная себе под нос – я бы не услышала этого, если бы как раз не проходила мимо. – Че творится с замками, ниче не понимаю, хоть вовсе слесаря не отпускай! За два дня – третья сломанная дверь!

– Похоже, у герра офицера возникла проблема с обороной рубежей! – без тени сочувствия заметила бойкая Тяпа. – Ха, то ли еще будет при взятии Берлина!

– Ой, девушка, возьмите! – горничная неожиданно обернулась ко мне.

– Что взять – Берлин? – не успев сменить пластинку, хихикнула моя Тяпа.

– Вот, письмо.

Тетя Груша протягивала мне бумажный конверт – белый, почти квадратный, с логотипом отеля и аккуратной надписью, исполненной мелким витиеватым почерком: «Для г. Ивановой».

– Что это еще за некультурное «гэ»? – с претензией заворчала привередливая Нюня. – Надо писать не «гэ», а «гэ-жэ», то есть госпоже!

– Небось прислали счет за починку сломанной двери! – заволновалась Тяпа. – В этих «приличных» отелях вечно норовят содрать с постояльца три с половиной шкуры за каждую дополнительную услугу!

С подозрением рассматривая конверт, я прошла по коридору в маленький холл и остановилась, дожидаясь лифта.

На сей раз никаких девочек по вызову в холле не наблюдалось.

– Спят еще, – хмыкнула циничная Тяпа.

Зато у барьера, отгораживающего окопчик дежурной по этажу, стояли два господина в деловых костюмах. Если бы не стандартный прикид респектабельных бизнесменов-финансистов, я бы решила, что вижу перед собой еще пару ночных мотыльков из богатой коллекции нашего замечательного отеля: уж очень сильно джентльмены отличались по типажу. Один – ухоженный блондин с изящными манерами, другой – дюжий молодец, похожий на молотобойца, ряженного банкиром, которому в качестве жизненного принципа идеально подошел бы юмористический девиз: «Куй железо, не отходя от кассы». Этот второй производил неслабое впечатление даже со спины, и не только потому, что она у него была шириной с двустворчатый шкаф. Свои темные очки он развернул наоборот, стеклами назад, и под черными окулярами затылок смотрелся зверовидным, в сплошной щетине, безносым лицом, а складки на загривке походили на длинный безгубый рот. Выглядело это пугающе, однако у меня почему-то не возникло желания увидеть настоящую физиономию эффектного господина. Что-то подсказывало, что и она мне несильно понравится.

– Девушка, вы не с шестьдесят седьмого? – прервав доверительную беседу с колоритными банкирами, громко спросила меня дежурная – такая же грушевидная и буро-зеленая, как горничная.

– Конечно, нет! – возмутилась я, вообразив, что тетя Груша-2 бестактно интересуется годом моего рождения. – Я с восемьдесят первого!

Тут как раз подоспел лифт, я вошла в него и, пока неторопливые двери съезжались, как половинки театрального занавеса, успела услышать крик дежурной:

– Клав, ты письмо в шестьдесят седьмой уже отдала?

По тому, как разнотипные господа вытянули шеи в ту же сторону, я поняла, что ответ на прозвучавший вопрос их очень живо интересует.

– Токма что! – донеслось из глубины правого коридорного рукава.

– Ц-ц-ц! – сухо поцеловались створки лифта.

Кабина пошла вниз.

– Танечка, а ведь это ты из шестьдесят седьмого номера! – удивленно и пока еще не испуганно сказала Нюня.

– И что? – напряглась я.

– Письмо! – напомнила Тяпа.

Я посмотрела на конверт, «токма что» врученный мне горластой горничной Клавой. Похоже, «банкиры» интересовались именно этим письмом! С какой, интересно, стати?

– Пожалуй, это не счет за починку двери, – поменяла свою версию Тяпа. – И вряд ли эти «банкиры» пришли предложить тебе кредит для погашения задолженности. Не пора ли открыть конвертик?

– Только не здесь! – воскликнула Нюня. – Вдруг эти двое торопятся тебя догнать?

Красные цифры в окошке над вторым лифтом, действительно, менялись с убыванием. Я не осталась посмотреть, кого привезет кабина, шустро шмыгнула в ближайшую открытую дверь и оказалась во внутреннем дворике.

Там было тихо, спокойно и безлюдно. На лавочке под цветущим сиреневым кустом сиротела, трепеща страницами, забытая кем-то газета, на фигурной плиточке дорожки, ведущей к невидимому за зеленой изгородью бассейну, медленно просыхали чьи-то мокрые следы. Я присела на скамейку, взяла газету, развернула ее и спряталась за бумажным экраном, как это делают шпионы в кино. Посидела так пару минут, ожидая погони с криками: «Где эта, из шестьдесят седьмого?!» и «Держи ее, держи!», но благодушное спокойствие моего оазиса осталось непотревоженным. На третьей минуте я почувствовала себя пугливой дурой и отменила режим маскировки. Я убрала в сторону газету, открыла адресованный мне конверт и достала из него небольшой бумажный листок.

Сверху его украшал логотип отеля с адресом и телефонами, а снизу красовался незабываемый автограф Раисы Лебзон – хитрый вензель, который Райка придумала для себя еще на первом курсе, а затем пять лет доводила до совершенства на скучных лекциях, предпочитая каллиграфические упражнения прозаическому написанию конспектов. Стенограммы более или менее вдохновенных речей наших преподавателей делала только я, чем и испортила себе почерк. А вот Райка руку берегла и выписывать красивые буковки не разучилась: над изящным вензелем из двух стильнючих закорючек тянулись ровные строчки: «Тнюха, номер оплачен до конца недели. Не вздумай съехать!»

Строчки-то были ровные – спасибо линованной бумаге, а вот буковки в словах клонились в разные стороны. Это не только придавало каллиграфическому шедевру моей подруги своеобразную прелесть, но и наводило на мысль об алкогольном происхождении ее писательского вдохновения. Определенно, в момент сотворения записки Раиса была нетрезва: на бумаге она потеряла буковку в моем имени точно так же, как глотала в подпитии гласные в устной речи.

– Да не о том ты, Танька, думаешь! – досадливо одернула меня Тяпа. – Пьяная она была или трезвая – не суть важно. Ты вникни в смысл ее слов. Райка черным по белому написала: «Не вздумай съехать!» Выходит, она предполагала, что такое желание у тебя возникнет?

– Оно и возникло, – доложила Нюня. – Честно говоря, совсем не хочется возвращаться в шестьдесят седьмой номер…

Я представила, как расслабленным прогулочным шагом подхожу к своей двери с циферками 1567, а по обе стороны от нее атлантами разной степени могучести высятся сомнительные «банкиры» – блондинистый красавчик и щетинистое чудовище. Косматые лапы здоровяка смыкаются на моих плечах, я тряпичной куклой взмываю в воздух и…

– И что?! – пискнула испуганная Нюня.

– И все, – сурово шмыгнула носом Тяпа. – Сомневаюсь, что эта встреча пройдет в теплой, дружественной обстановке и увенчается взаимовыгодными договоренностями. Скорее всего, кому-то просто свернут шею.

– За что?! – взвизгнула Нюня (не спросив «Кому?!», что было само по себе показательно).

– А я почем знаю? – хладнокровно ответила Тяпа. – Это Райку неплохо было бы спросить, во что она вляпалась на этот раз. А во что-то она вляпалась, это точно. Такие мурлы, как этот, с очками на загривке, просто так по этажам не бегают и справочки о добрых людях не наводят. Танюха, ты попала. Готовься к худшему.

– Вот только не надо нас запугивать! – огрызнулась я.

– Нам и так уже страшно, – проболталась простодушная Нюня.

Я спрятала подружкину записку в карман, подперла голову кулаком и задумалась. «Не вздумай съехать! – написала Райка, явно предполагая, что мне захочется покинуть «Перламутровый» досрочно. – Номер оплачен до конца недели!» Выбор аргумента наводил на определенные мысли. Лучшая подруга не велела бы оставаться на месте, если бы знала, что это грозит мне большой бедой!

– Возможно, Красавчик и Чудовище не так страшны, как мы думаем! – слабо обрадовалась Нюня.

– Или же это Райка о них вовсе не думала, – трезво рассудила Тяпа. – Возможно, она просто не предвидела появления Красавчика и Чудовища. Не учитывала самой такой вероятности! Но это все из области зыбких предположений. Совершенно ясно одно… Нет, два. Первое: Раиса хотела, чтобы Танюха до конца недели жила в номере 1567. Второе: Раиса знала или предполагала, что сама она там больше не появится.

– И что у нее не будет иной возможности проинструктировать Танюшу, кроме как в письменной форме – вот этим самым посланием! – подхватила Нюня. – Ой, девочки, не нравится мне все это… Такое впечатление, будто Раечка оставила распоряжение на случай своей смерти. Хотя, конечно, для последнего «прости» письмо уж слишком короткое и сухое…

– Ну, мы же знаем Райку! – хмыкнула Тяпа. – Слезливых прощальных писем она не писала никогда и никому, даже возлюбленным бойфрендам в финале бурных романов. Вспомните, какая лав стори была у нее с Димкой Кошелевым на пятом курсе, чуть до свадьбы дело не дошло, а попрощалась с ним Райка циничной эсэмэской: «Все, Димон, конец фильма!»

– Да, мы знаем Райку, – согласилась я, поднимаясь с лавочки и в задумчивости шагая по дорожке к бассейну. – Вернее, мы ее знали…

– Ах, как больно говорить об этом в прошедшем времени! – сокрушенно вздохнула чувствительная Нюня. – Как хотелось бы вновь увидеть ее живой и полной сил, красивой, веселой! Увидеть, услышать, обнять…

– Встряхнуть как следует и спросить: «Райка, черт тебя дери! Что за триллер ты закрутила на этот раз?!» – прорычала Тяпа.

Я вздрогнула, очнулась и заметила перед собой самшитовую изгородь, а поверх нее – крупную сетку ограды водного комплекса. Сквозь ячейки видны были террасы с аккуратными рядами пластмассовых лежаков и парусиновых шезлонгов, бассейны с ядовито-голубой водой, причудливо змеящиеся катальные горки, затененные пестрыми зонтами столики кафе, и всюду – беззаботные люди, наслаждающиеся более или менее активным отдыхом. Плавательный бассейн, в котором поутру нашли мертвое тело моей подруги, сейчас был полон живых и здоровых тел. Над вспененной десятками рук и ног лазурной водой звенели радостные крики и беззаботный смех. Похоже, о ночной трагедии уже забыли все, кроме меня.

Не знаю, как долго я стояла, со скорбью и печалью глядя на этот праздник жизни. Чужое веселье казалось мне кощунственным, как дискотека на погосте, а вид бассейна вызывал содрогание. Со стесненным сердцем я наблюдала за отдыхающими, борясь с неразумным желанием разреветься и молотить по сетке кулаками, пока они не разобьются в кровь.

Потом мое напряженное плечо ощутило легкое прикосновение, и ломкий юношеский голос застенчиво произнес:

– Извините, пожалуйста…

– Извинить?!

Почувствовав, что меня кто-то трогает, и мгновенно вспомнив про Красавчика с его Чудовищем, я повернулась так резко, что глубоко ввинтила каблуки в зеленый газон и чуть не упала.

– Извините, я не хотел вас напугать! – Юноша и сам заметно струхнул. – Но я зову, зову, а вы не слышите…

– Вы кто? Вам чего? – лопотала я, исподлобья глядя на молодого человека с лопатой, лезвие которой было испачкано бурой землей.

Благодаря ей тощенький – явно недокормленный – юноша с лихорадочно блестящими глазами смотрелся типичным могильщиком капитализма. Я не считала себя причастной к классу кровопийц-эксплуататоров и могла бы его не опасаться, но парнишка слишком настойчиво протягивал ко мне свободную от лопаты руку.

– Чего он хочет, я не пойму? Надеюсь, не подаяния? – заволновалась экономная Нюня.

– Наоборот, – успокоила ее Тяпа.

Она первой разглядела в ладони юного могильщика капитализма что-то светлое и блестящее – какую-то маленькую штучку.

– Возьмите, – настойчиво совал ее мне юноша.

Это была короткая, не длиннее трех сантиметров, серебряная цепочка. Один ее конец крепился к металлическому крючку, на другом болтался алый с черными подпалинами коралл, похожий на подгнивший красный перчик.

Несмотря на приступ тупости, приключившийся у меня по причине внезапного испуга, я безошибочно опознала в безделушке женскую серьгу. Вещица была оригинальной, но не выглядела дорогой и не поражала тонкостью работы. Таким побрякушкам на восточном базаре цена пять дирхам за килограмм.

– Чистый примитив, – оценила ерундовинку Тяпа, не зная, что еще сказать.

За подарок одинокая сережка сойти не могла, и было непонятно, с какой стати незнакомый лопоухий пролетарий решил преподнести мне это распарованное украшение. У меня и ушей вдвое больше, и цвет волос не тот, чтобы носить кораллы. Они к лицу брюнеткам, а мои пегие локоны рядом с насыщенным красным покажутся совсем блеклыми. В общем, украшение меня не очаровало.

– Это не мое, – равнодушно сообщила я странному юноше.

– Да, это вашей подруги, – согласился он.

Безразличие с меня как ветром сдуло!

– Моей подруги?!

– Угу, – паренек кивнул и посмотрел на меня с большим сочувствием. – Ведь та девушка, которая утонула в бассейне, была вашей подругой? Я слышал ваш разговор с охраной, как раз неподалеку стоял.

Тут только я вспомнила, что видела этого самого худосочного труженика граблей и лопаты в группе березок, украшающих лужайку вблизи вышки для прыжков в воду.

– Это сережка вашей подруги, – повторил он с уверенностью, которой я не испытывала. – Ее водоворотом затянуло в слив. Видите, какое тут крепление неудобное, без всякой застежки, обыкновенный гладкий крючок? Потерять легче легкого.

– А где пара? – я с гораздо большим, чем прежде, вниманием рассматривала одиночное украшение.

– Вторая серьга у девушки в ухе осталась. А эту я нашел, когда фильтры чистил, – видя мой интерес, оживился добрый мальчик. – Я подумал, что вам будет приятно ее получить. На память о подруге!

– Спасибо вам огромное! – я не сдержала чувств и наградила славного парнишку сочным поцелуем в пушистую щечку. – Вы просто не представляете, как меня порадовали! Клянусь, это самый лучший подарок в моей жизни!

– Ну, я рад, – юноша засмущался, покраснел и потупился.

– Дай вам бог здоровья, добрый вы человек! – меня подхватила и понесла волна ликования. – Счастья вам, удачи и успехов в труде! Победы над классовыми врагами! Торжества коммунизма!

– С ума-то не сходи! – одернула меня Нюня.

– Всего вам самого доброго! – не унималась я. – Ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

– И вам того же.

Встревоженный моим энтузиазмом юноша бочком-бочком отодвинулся за зеленую изгородь.

– Девки! – восторженно взвизгнула Тяпа. – Айда в бар, напьемся на радостях! Господи, счастье-то какое!

– Да какое?! Какое тебе счастье, дура?! – обычно безупречно вежливая Нюня не выдержала и сорвалась на грубость.

– Сама ты дура! – радостно отгавкалась Тяпа. – Соображать надо, а не кукситься, не слыша добрых вестей! Мальчик что сказал? Что вторая сережка осталась у утопленницы в ухе. А Райка-то наша, прошу всех вспомнить, сережек вовсе не носила!

– У нее и уши не проколотые! – наконец-то дошло до Нюни. – Гос-с-споди! Так это что значит? Что в бассейне утонула не Райка?! А как же черные волосы и силиконовый бюст?

– Да мало ли на свете силиконовых бюстов!

Безудержно улыбаясь, я пожала плечами, огляделась и решительно направилась в бар отеля, издали высматривая уже знакомую бутылку с чудодейственным желтым пойлом.

Организм, переживший эмоциональную встряску, требовал незамедлительного приема мощного балансирующего средства.

Бармен меня узнал и спросил, как постоянного клиента:

– Вам как вчера – текилу? Соточку чистой?

– Итак, она звалась текилой! – мгновенно усвоила новое знание шустрая Тяпа.

Я величественно кивнула, про себя подивившись тому, как быстро мне удалось избавиться от имиджа неискушенной простушки, столь милого сердцу моей Нюни.

– Шикарная дама! – похвалила меня Тяпа, когда я ловко поймала стакан, шайбой подкативший ко мне по полированной барной стойке.

– Чего хорошего – нализываться средь бела дня? – недовольно заворчала Нюня.

– Неважно, когда нализываться! – с апломбом ответила ей Тяпа. – Важно, как! Мы это будем делать красиво.

Красиво нализываться я пошла на полосатый диванчик вблизи декоративного фонтанчика. Его монотонное журчание меня не раздражало: теперь, когда я могла надеяться, что утонула не Раиса, а совсем другая полногрудая брюнетка, мое отношение к водной стихии во всех ее проявлениях вновь стало ровным.

Прихлебывая желтую огненную воду, я рассматривала сережку утопленницы и постепенно проникалась уверенностью, что нечто в этом роде я уже где-то видела. Не на Раисе, боже сохрани! На ком-то другом. Но в тот момент это знание не показалось мне важным и не помешало проведению экспресс-курса реабилитационного нализывания.

Допив напиток мексиканских богов, я почувствовала прилив сил. Он подкрепил высокий всплеск моего настроения и полностью растворил недавние страхи. Мысль безотлагательно расспросить дежурную и горничную о том, каким образом к ним попало Райкино письмо, показалась мне дельной и перспективной.

Я оставила пустой стакан на бортике декоративного фонтанчика и пошла к лифту.

На мой взгляд, лифты в «Перламутровом» – единственное, что вполне соответствовало категории «три звезды». Я бы им даже больше звезд дала, хоть целую галактику: для меня каждая поездка в скоростном лифте подобна полету в космос – с головокружением на старте, невесомостью в полете и черным выпадением зрения при резком торможении. Увы, должна признаться: у меня слабый вестибулярный аппарат! Именно поэтому, зайдя в лифт, я крепко хватаюсь за поручень и закрываю глаза. Обычно эта тактика себя оправдывает, и грамотно организованное лифтовое катание не наносит ущерба моему здоровью, но на сей раз я зажмурилась совершенно напрасно. В сложившейся ситуации имело смысл внимательно следить за подступами к кабине и осмотрительно выбирать попутчиков.

Вместе со мной в лифт вошли женщина и двое мужчин. Поскольку это были не те двое, которые интересовались шестьдесят седьмым номером, я не обратила на них внимания, придавила кнопку своего этажа и привычно закрыла глаза. А на женщину я и вовсе не посмотрела. У меня нормальная ориентация, на особей одного со мной пола я не заглядываюсь.

– Ну, привет! – произнес приятный мужской голос.

Не предполагая, что приветствие адресовано мне, я продолжала сосредоточенно жмуриться.

– Это она? – спросил другой мужской голос, отнюдь не приятный, вкрадчиво-тихий, с легкой шепелявостью, отдающей в змеиное шипение.

– Она самая, – подтвердил женский голос.

«Она» – это могло быть сказано только обо мне.

– Танька, ахтунг! – почуяв неладное, изнутри подтолкнула меня бдительная Тяпа.

Я открыла глаза и увидела в углу кабины вульгарную путану Катю, а напротив смазливого стройного парня в белоснежной рубахе, расстегнутой почти до пояса тугих бледно-голубых джинсов. Распахнутый ворот и высоко закатанные рукава открывали гладкую загорелую грудь и мускулистые руки. Его я тоже где-то видела… Лицо у парня было скуластое, волосы светлые, задорно взлохмаченные, а глаза зеленые, как нефрит, – я увидела это, когда он поднял на лоб солнечные очки и повторил, вне всякого сомнения обращаясь ко мне:

– Ну, привет, детка!

По преувеличенно ласковым интонациям я узнала ночного мотылька Андрюшу, но не сочла вчерашнюю короткую встречу поводом для продолжения знакомства. Как девушка гордая, свободолюбивая, не чуждая идей феминизма, я считаю, что «деткой» меня вправе называть только папа с мамой и бабушка с дедушкой. Зеленоглазый молодец определенно не годился мне ни в отцы, ни в деды, да и в жесте, которым он меня приобнял, родительской нежности не наблюдалось. Поэтому я не стала церемониться, стряхнула со своего плеча загорелую лапу и сказала:

– Молодой человек, вы обознались!

Голос мой был холоден и сух, как нутро морозильной камеры.

– Дзинь! – в продолжение темы низкотемпературных звуков льдинкой звякнул лифт.

Я взглянула на табло, с облегчением увидела цифры моего этажа и, едва двери разъехались, выскочила из кабины, не обращая внимания на ропот неприятно компанейских попутчиков.

Но в холле тоже нашлись люди, жаждущие моего общества!

– Это она! – некультурно ткнув в мою сторону толстым пальцем, громко сказала тетя Груша-дежурная.

Как по команде, из ближайшего кресла, точно злой цепной пес из будки, выскочил громила, ряженный бизнесменом. Лица его я до сих пор не наблюдала, но оно не сильно отличалось от щетинистого затылка, да и общие очертания пугающе крупной фигуры врезались в мою память, как «Титаник» в мирный айсберг. Это был тот самый банкир-молотобоец, которому я успела дать прозвище Чудовище!

Пригнув низколобую башку, монстр шел на меня, как Кинг-Конг на штурм нью-йоркской высотки. Не дожидаясь рокового столкновения, я прыгнула назад, продралась сквозь закрывающиеся двери лифта и упала в объятия зеленоглазого.

– Ну, так-то лучше, – самодовольно молвил он, игриво пощекотав меня за ухом.

– Не распускайте руки! – негодующе потребовала я.

– Не буду, – со смешком пообещал он.

И действительно подобрал свои грабли, притиснув меня к себе так крепко, что Нюня задохнулась и упала без чувств.

– Отпустите! – отчаянно брыкаясь, возмутились мы с Тяпой.

– Гля, какая! Темпераментная штучка! – насмешливо просипел второй мужик.

У него не только голос, но и внешность была змеиная. Весь из себя юркий и прилизанный, этот тип идеально подошел бы на роль пресмыкающегося искусителя в малобюджетной театрализованной постановке по мотивам библейских историй. Змей из него даже без грима и костюма получился бы убедительный, разве что небольшой – ростом дядя не вышел.

– А поговорить? – склонив приплюснутую головку к узкому плечику, спросил он.

Я мазнула взглядом по табло – там как раз потухли цифры 1 и 6, загорелось 17. Кабина поднималась вверх. В отеле восемнадцать этажей, значит, мои разговорчивые попутчики едут на последний. Там приватные апартаменты, никаких тебе дежурных по этажу, полная конфиденциальность – прекрасные условия для продолжения принудительной беседы по принципу «трое на одного»!

– Не хочу я с ними разговаривать! – всеми фибрами своей нежной души ощущая исходящую от Змея угрозу, возопила Нюня.

– На старт, внимание, марш! – решительно скомандовала Тяпа.

Я перестала трепыхаться и приподняла правую ногу. Лифт сигнализировал о прибытии на конечную мелодичным звоночком. Едва двери открылись, я безжалостно вонзила испачканный землей каблук в дырочку на штиблете зеленоглазого и, когда он взвыл и отпустил меня, чтобы схватиться за раненую ногу, пулей вылетела из кабины.

– Держи ее! – коброй взвился Небольшой Змей.

Совсем как в моих недавних пугающих фантазиях! Вот только никакой газетки, чтобы спрятаться за ней от погони, у меня на сей раз не было. А сама погоня была, да еще какая! Правда, преследователи дали мне небольшую фору, вернее, я сама обеспечила ее себе, травмировав зеленоглазого приставалу. Держась за больную ногу и подпрыгивая на здоровой, он помешал быстрому старту Змея, и эта заминка подарила мне несколько секунд. Первую из них я неразумно потратила на вызов второго лифта, но живо сообразила, что дождаться его прибытия не успею, и решила уходить на своих двоих. Спасение убегающих – дело ног самих убегающих!

Интерьерчик на ВИП-уровне был поинтереснее, чем на других этажах, – кажется, в восточном стиле. Я успела заметить темные ковры, заваленные подушками диваны и стрельчатые проемы, красиво задрапированные многослойными портьерами. За водопадом складок коридор просматривался плохо.

– Кому плохо, а кому и хорошо! – порадовалась Тяпа.

Предвидя, что мои преследователи разбегутся в разные стороны коридора, я поступила иначе и нырнула за дверь, ведущую на лестницу. Пробегусь вниз по ступенечкам, не рассыплюсь!

Но кое-кто уже бежал мне навстречу вверх! Размеренное сопение я услышала раньше, чем увидела перепрыгивающего через две ступеньки Кинг-Конга, но сразу же поняла, что этот путь к отступлению отрезан. Ясно же было, что это не один из ВИП-постояльцев возвращается пешим ходом в свои хоромы на осьмнадцатом этаже! Тем более шуму одинокий путник производил не меньше, чем допотопный паровоз братьев Черепановых с полудюжиной груженых вагонов.

Я крутнулась на одной ножке и помчалась наверх.

Небольшой Змей оказался проворным, он успел добежать до конца коридора и уже возвращался. Я выскочила на этаж в каких-то пяти метрах впереди него и сразу же заложила крутой поворот, целясь в открытые двери лифта.

– Эй, ты, стой! – гаркнул хромоногий (жаль, что не слепой!) Андрюша.

Он, оказывается, и вовсе никуда не бегал, оставался в холле – искал меня в груде мягкой рухляди на диване, идиот!

– Пошел ты! – огрызнулась я.

Двери лифта не вовремя вздумали закрываться. Я с ходу вбила между ними кулак и удержала кабину от дезертирства. Ввалившись внутрь, я локтем врезала по кнопке закрывания дверей, присела, пропуская над собой брошенную в меня подушку, тут же цапнула ее за колючий от густо нашитого стекляруса угол, метко запустила в подбежавшего Змея и попала ему в лицо! Услышав приглушенный вопль и матерную ругань, с двух сторон нажала на двери, торопя их сомкнуться, и наконец осталась одна в замкнутом пространстве передвижной кибитки.

Мое отражение в зеркале на стене тяжело дышало и пучило глаза, как глубоководная рыба.

– Не помню, чтобы меня когда-нибудь так радовало пребывание в тесном помещении! – доверительно призналась я ему. – Отличный способ излечиться от клаустрофобии!

– А куда мы едем? – с подозрением спросила Тяпа.

– А никуда! – сообразила Нюня. – Танюша, ты этаж не нажала!

Двери вздрогнули и пошли в стороны.

– Эй, вы, стойте! – закричал увечный Андрюша, пытаясь встать с разворошенного дивана.

– На «вы» – это не тебе, – успокоила меня Тяпа.

Я ловко отбила вторую подушку, отважно высунулась из кабины, увидела на табло соседнего лифта 17, 16, 15, втянулась обратно, закрыла двери перед носом кособоко прискакавшего зеленоглазого и поехала на семнадцатый этаж. Там вышла, коварно отправила кабину в лобби, на глазах у равнодушной дежурной свернула на лестницу и со скоростью, которой не смог развить на подъеме даже могучий Кинг-Конг, взбежала наверх. Но не на восемнадцатый этаж, а еще выше – на крышу!

Плоская крыша «Перламутрового» была местной достопримечательностью, отнюдь не открытой для показа широкой публике. Пару дней назад я имела эксклюзивную возможность посетить ее благодаря Райке, которая в честолюбивом порыве охватить своим вниманием всех до единого участников финансового саммита немного перестаралась и зацепила парня из охраны премьер-министра. Бравый капитан показал моей подружке все, что мог, включая некоторые особо охраняемые территории. Закрытые меблированные помещения они с Райкой осматривали тет-а-тет, а на крышу великодушно взяли с собой и меня. Так я узнала, что за естественным солярием, доступ в который может получить каждый, кто раскошелился на спа-программу, есть небольшой бассейн, а рядом с ним – удивительно просторная беседка, крыша которой совершенно не случайно сложена из бетонных плит, а «мраморные» колонны скрывают прочнейшие стальные трубы. С тыльной стороны беседки имеется лестница наверх, а там устроена замечательная вертолетная площадка, увидеть которую снизу невозможно.

Я очень рассчитывала на нее в качестве убежища, где можно если не отсидеться, то хотя бы отдышаться и поразмыслить над острейшим вопросом современности: что им всем от меня нужно?!

Думать на бегу я не могла, мне нужно было остановиться, собраться и призвать на военный совет Тяпу с Нюней.

– Еще чуть-чуть, – пообещала я себе, взбираясь по лестнице на крышу беседки.

Три дня назад, когда я приходила сюда с Райкой и ее телохранителем, площадка была пустой, и с нее открывался такой потрясающий вид, что мне показалось – если встать на цыпочки и вытянуть шею, то можно заглянуть не просто за горизонт, а вообще за грань реальности. Самое подходящее место для того, чтобы проникнуть мысленным взором под покров тайны!

Вот только на этот раз о глубокомысленной тишине и созерцательном одиночестве говорить не приходилось. На площадке стоял вертолет! А я так задумалась, что заметила его позже, чем те двое заметили меня.

– Что это такое? – мужчина, стоящий к вертолету спиной, увидел меня и явно не обрадовался.

На его холеном лице появилось выражение образцовой домохозяйки из рекламы чистящего средства, когда лабораторные ученые просвещают ее относительно бурной жизни не пуганных гелем микробов под крышкой унитаза.

– Не что, а кто, идиот! – вякнула обиженная Тяпа, прежде чем я успела ее отогнать.

Это она зря сказала. Конечно, если человек не в состоянии отличить одушевленное существо от неодушевленного предмета, он точно не Спиноза, но настоящие идиоты редко имеют в своем распоряжении вертолеты и расторопных подчиненных. Мужчина щелкнул пальцами и буднично распорядился:

– Убрать!

Как будто речь действительно шла о зачистке санфаянса!

Второй мужчина, до тех пор стоявший ко мне задом, к винтокрылой избушке передом, обернулся и ослепил меня острыми бликами от солнцезащитных очков, но с места не тронулся. Я поняла, что наведением чистоты и порядка должен заняться кто-то другой, но даже не увидела этого штатного уборщика. Только почувствовала, как чьи-то твердые пальцы придавили мою шею чуть пониже уха, а потом – ничего.

Рев винта поднимающегося вертолета в моем угасающем сознании наложился на шум спускаемой в унитаз воды, и мир микробов затонул, как Атлантида.

– Ме-е-е! Ме-е-е! – приглушенно голосил козленочек, уткнув короткие тупые рожки в мягкое место Левы.

Отшвырнуть назойливую животину прочь Лева никак не мог. Во-первых, он крепко спал. Во-вторых, ему снилось, что приставучий козленочек доводится ему родным братцем. Во сне Лева стал сестрицей Аленушкой со всеми вытекающими последствиями.

Аленушка из Левы получилась очень даже неплохая. И не только потому, что он честно и добросовестно исполнял свои сестринские обязанности по отношению к рогатому братцу – кормил его, поил и укладывал спать на эмалированном противне, заботливо подтыкая под мохнатое тельце углы красного, в белый горох, вискозного парео. Лева-Аленушка оказался весьма симпатичной девахой. Зеркала, чтобы полноразмерно оценить свою девичью красоту, у него во сне не было, но вид на собственное декольте, обрамленное смоляными косами, Леве очень и очень нравился.

– Ме-е-е-е!

Козленочек заверещал и потерся о лицо спящего своим шерстистым боком.

– Зажарю и съем! – пробормотал Лева, во сне превращаясь из доброй сестрицы Аленушки в злую Бабу-ягу.

Из-за налипшей шерсти физиономия страшно чесалась. Лева-яга хмуро выругался и прошелся ладонью по лицу, стирая шерстинки и остатки сказочного сна.

В прихожей натужно взвизгивал звонок. На спинке кресла, нервно дергая пушистым хвостом, топтался Буба. В самом кресле очень неуютно помещался Лева. Проснувшись, он приветственно обругал кота, мучительно изогнулся и вытащил из-под себя пару древних, еще бабулиных, медицинских банок. Во сне они вполне убедительно изображали козлиные рожки, а в реальности наверняка оставили на Левином заду пару синяков.

– Что за хрень? – глядя на банки, Лева наморщил лоб, а потом охнул и подпрыгнул, при приземлении найдя под собой еще один медицинский артефакт: он вспомнил.

Банки Лева отыскал на антресолях, в одной коробке с пакетиками, воняющими старым сеном, и резиновыми грушами, аккуратно уложенными по размеру. Воспоминания о том, как этими самыми банками пользоваться, у него были довольно смутные, да и сама связь аптечной стеклотары с простудными заболеваниями представлялась Леве полумистической. Но никаких других средств для борьбы с острыми респираторными заболеваниями в доме не оказалось, а Машеньку надо было спасать. Лева чувствовал, что таков его прямой хозяйский долг.

Милая гостья, бесцеремонно завалившаяся в его кровать, прохрапела до самого вечера. Надеясь широким гостеприимством заслужить адекватное вознаграждение, Лева не беспокоил спящую красавицу до тех пор, пока ему самому не захотелось лечь в постель уже хотя бы для того, чтобы просто поспать. Он попытался аккуратно подвинуть разметавшуюся в кровати красавицу и в процессе выяснил, что она горяча как печка – увы, не в переносном смысле, а в самом прямом. У Машеньки был сильный жар, и она не храпела, а хрипела. Вскоре высокую грудь красавицы начал сотрясать мучительный кашель.

Разбудить девушку, чтобы напоить ее горячим молоком из провиантских запасов Убытка, не удалось. Холодный компресс, который Лева возложил ей на лоб, Машенька в беспамятстве стряхнула таким широким взмахом руки, что мокрая тряпка улетела в другой угол комнаты и шлепнулась прямо на Бубу. Кот до того только встревоженно мявкал, а теперь начал орать, высказывая хозяину все накопившиеся у него претензии: от неправедно экспроприированного молока до несанкционированного влажного обертывания. После этого подбираться к активной больной с горчичниками и банками доктор Лева даже не пытался. Он вызвал «Скорую» и в ожидании легендарно неторопливого медподразделения забылся в кресле.

Звонок прервал его беспокойный сон в третьем часу ночи.

– Ну, наконец-то! – с радостным укором вскричал Лева, широко распахивая входную дверь.

– Здравствуй, здравствуй, милый Левушка! – растроганно пробасил дядя Петя из Сыктывкара, распахивая медвежьи объятия и выражая готовность принять племянника на грудь, обтянутую толстым свитером домашней вязки.

– Дьясте, дьясте, дядь Лева! – загомонили дяди-Петины отпрыски, весело подпрыгивая на чемоданах.

– Здрасьте… – предательски упавшим голосом отозвался Королев, пятясь в глубь прихожей под натиском могучего бюста дядиной супруги.

– Левка! Ой, шельмец! – радостно вскрикивала она, протягивая пухлые ручки к Левиной шее. – Еще больше вырос! Похорошел! Дай я тебя расцелую!

– Но-но, вы это полегче! – добродушно ворчал дядя Петя, затаскивая в дом чемоданы, размером и весом похожие на несгораемые шкафы. – Я ревную!

Дяди-Петины потомки, прошмыгнув под Левиным локтем, мгновенно рассредоточились по дому. Из комнаты раздался сначала дикий мяв придавленного Бубы, а потом еще более дикий вопль дяди-Петиного младшенького:

– Мам, а где мы спать будем, тут уже какая-то тетя лежит!

– Лева! – тетя Аня опустила руки, раздумав обниматься. – Какая тетя? Ты же знаешь, что в это время года к тебе всегда приезжает дядя! Мы, как обычно, рассчитывали…

– Анюта, спокойно! Знаем мы этих спящих теть! – Дядя Петя поставил на ногу Леве чемодан и туго обнял племянника освободившейся рукой. – Дело молодое, да, Левчик?

– Мам, а тетя никак не просыпается! – проорал из комнаты деятельный ребенок. – Она мертвая, что ли?

– Лева? – дядя Петя вопросительно взглянул на племянника.

– Тетя не мертвая, она больная, – со вздохом объяснил он.

– Санька, Ванька, Танька, живо отошли от больной тети! Не ровен час сами заразитесь! – крикнула тетя Аня.

– Почему больная, зачем больная? – загудел дядя Петя, бесцеремонно внедряясь в комнату. – А вот мы сейчас больную поправим, у нас и лекарство есть! Отличное лекарство, от всех болезней помогает – «кедрач» называется, чистый спирт на кедровых орешках, мертвого поднимет!

– Лева! – тетя Аня ухватила племянника для воспитательной беседы. – Ты знал, что к тебе приедет твой дядя с семьей, и приютил у себя какую-то больную тетю? Как это безответственно, Лева!

– Когда я ее приютил, она была еще здоровая! – Лева вывернулся из цепких ручек дяди-Петиной половины. – А потом она заболела, и я вызвал «Скорую»…

– «Скорую» вызывали? – браво гаркнул с порога коренастый дядька в спецкомбинезоне.

– Санька, Ванька, Танька, уйдите на кухню, дядя доктор приехал, сейчас больную тетю на «Скорой» увезут, и постель для вас освободится! – громко обрадовалась тетя Аня.

– Увезем, – потвердил дядя доктор, осмотрев больную. – У девушки обструктивный бронхит, подозрение на пневмонию. Одевайте больную, я за носилками. Кто сопровождать будет, паспорт и медицинский полис не забудьте.

– Лева, не стой столбом, где ее одежда? – затормошила племянника тетя Аня.

– Одежда? – Лева почесал в затылке.

Из одежды на милой гостье в чудное мгновение ее появления был один мухомористый платок на бедрах. Отправлять ее в таком виде в больницу представлялось неправильным.

– Вот. Годится? – Лева вынул из шкафа спортивный костюм и футболку.

Костюм был его собственный, слегка поношенный, а майка совсем новая, полученная в подарок на презентации торгового центра. На выдающемся бюсте Машеньки слово «Мега» смотрелось поразительно уместно. А вот никакой обуви тридцать седьмого размера у Левы не нашлось, поэтому пришлось ограничиться толстыми шерстяными носками.

Самую большую сложность представляли затребованные дядей доктором документы, но тут Леву здорово выручила тетя Аня. Уяснив, что без паспорта и медицинского страхового свидетельства «Скорая помощь» больную тетю не возьмет, дяди-Петина супруга, кровно заинтересованная в умножении числа спальных мест, великодушно снабдила пациентку собственными документами.

– Но вы не слишком похожи! – неуверенно возразил Лева.

– Лева, верь мне: на фото в паспорте медики не смотрят никогда! – убедительно сказал дядя Петя. – А что до разницы в возрасте…

– Мне всего тридцать пять! – привычно соврала тетя Аня.

– То эту разницу легко можно списать на плохой внешний вид пациентки! – додумался сам Лева.

Он не ошибся. В городскую больницу хворую красавицу без возражений и расспросов приняли под именем Анны Васильевны Королевой.

– Бабуля, а это что за мумия? – с детской непосредственностью поинтересовалась Машка.

– Мария, тише! – шикнула на внучку Ольга Павловна, едва не поперхнувшись омлетом. – Она может услышать!

– А она может слышать? – не поверила Машка.

Тело в белой обмотке, как и положено мумии, лежало неподвижно, только не в саркофаге, а на клеенчатой кушетке. Определить, кто там, в белом коконе, на глаз было невозможно, и местоимением «она» Машка обозначила невнятную фигуру только потому, что слово «мумия» – женского рода. Есть еще, правда, Мумий Тролль, но это уже другой персонаж, не из древнеегипетской, а новейшей музыкальной истории.

– Очнется – сможет, – пообещала Ольга Павловна.

– А она очнется? – усомнилась Машка.

Она положила недоеденную булочку, развернулась на стуле и, болтая ногами, во все глаза уставилась на мумию. Ольга Павловна укоризненно посмотрела на не в меру любопытную внучку, вздохнула, но ничего не сказала. Воспитанием Марии она лично не занималась, и это сразу чувствовалось. Если бы девочку воспитывала интеллигентная бабушка, врач-терапевт с сорокалетним стажем, а не легкомысленная мамаша и вечно занятой отец, в тринадцать лет она бы вела себя по-другому – как чинная барышня, а не как малолетний ирокез.

– Неправильная какая-то мумия! – насмотревшись вдоволь, постановила невоспитанная Машка. – По-моему, с нее каплет. И пахнет как-то не очень… Она, случайно, не описалась?

– Вот это вряд ли, – Ольга Павловна тонко усмехнулась. – У нее обезвоживание. Каплет с бинтов, они пропитаны специальным раствором, а пахнет лекарством… Маш, ты бы съела еще булочку!

– Надоели мне ваши пресные булочки! – скорчила рожу Машка. – Хочу гамбургеров и хот-догов с кетчупом и горчицей!

– Машенька, это же все очень вредное! – Ольга Павловна покачала головой и придвинула к внучке тарелку с овсянкой. – Не хочешь булочку – скушай кашку или творожок.

– Ба, а на этом вашем шведском столе бывает что-нибудь, кроме омлета, творожка, кашки и булочек? – Машка с тоской оглядела столик, заставленный тарелочками с логотипом отеля. – Мне обещали богатое и разнообразное меню.

– Поверь мне, Мария: из того, что подается к этому богатому и разнообразному шведскому столу, яйца, кашка, творожок и хлебушек – самая нормальная и безопасная еда, – внушительно ответила Ольга Павловна, с достоинством принимаясь за овсянку. – Если бы ты знала, до какой степени безотходно пищевое производство в нашем отеле, то даже пробовать не стала бы салаты, пиццу, запеканки и половину вторых блюд! Думаешь, почему у большинства моих пациентов проблемы с желудком?

– И у нее тоже? – Машка снова засмотрелась на эффектную мумию.

– У нее самая большая проблема с головой, – сказала докторша, на всякий случай понизив голос. – Попросту говоря, она дура. Богатая дура!

– Звучит заманчиво, – заметила наглая Машка. – Хотя если посмотреть… Что с ней случилось-то, ба?

– Эта милая молодая дама…

– Да ладно? – пробормотала Машка, пялясь на мокрые бинты.

– Эта богатая идиотка вчера днем, в самое пекло, пошла загорать в солярий на крыше, – с удовольствием прихлебывая чай, поведала Ольга Павловна. – Раскинулась на лежаке топлес, в одних тонюсеньких стрингах и темных очках, можешь себе представить?

– Красота! – мечтательно обронила Машка, откидываясь на стуле и забрасывая руки за голову.

– Да уж, красота неописуемая, – ехидно поддакнула докторша. – Забыла сказать: мадам была нетрезва, на солнышке ее разморило, и уснула наша красавица на лежаке крепким сном, переходящим в горячечный бред. Уборщица ее вечером нашла, охранника позвала, тот администраторше сообщил, а она меня вызвала. А я что могу сделать? Ну, температуру сбила, теперь с ожогами борюсь. По-хорошему, девку бы в больницу отвезти, но это будет плохая реклама нашему отелю.

– Ничего, ба, ты справишься! – Машка похлопала бабушку по плечу и вскочила со стула. – Я в бассейн!

– Обедать приходи! – крикнула Ольга Павловна вслед убегающей внучке. – Ох, Мария, Мария…

Она поднялась, собрала со стола судочки и аккуратно составила их в холодильник. Потом посмотрела на тарелку с булочками, подумала, снова села и налила себе еще чайку. Мумия на кушетке лежала тихо-тихо, завтрак в отеле только начался, и до времени, когда по востребованному маршруту «шведский стол – медпункт» вереницей потянутся новые пациенты с расстройством желудка, можно было успеть со вкусом почаевничать.

Сквозь кисельно-вязкий и мутный сон я все слышала, только не понимала, что говорят обо мне, пока не очнулась полностью – в зловонной темноте и гадкой сырости.

– Как микроб под крышкой унитаза! – зло съязвила Тяпа.

– Мы не умерли? – испугалась Нюня, отнюдь не обрадованная перспективой столь непрезентабельного нового воплощения.

– Тихо! – попросила я и прислушалась к своим ощущениям.

Кожа зудела, голова гудела, во рту чувствовался противный привкус, но руки-ноги вроде слушались. Я стянула с физиономии влажную марлю, повернула голову и увидела белую, как экран, шторку, а на ней – темный силуэт. Некто стоял по ту сторону занавески, двумя руками держась за голову.

– Еще один пациент, – логично рассудила Нюня.

– Сейчас, Геночка, сейчас! – успокаивающе приговаривал в некотором отдалении уже знакомый голос докторши.

Звякнуло стекло, брякнул металл, прошелестели шаги. В моем личном театре теней стало одним персонажем больше – докторша подошла к больному:

– Повернитесь к свету.

– А это не больно? – опасливо спросил мужчина.

– Совсем не больно, – неискренним тоном, которым в подобный момент разговаривают все эскулапы, сказала докторша. – Уберите руки. Вот так!

– Ой! – пациент вскрикнул и зашипел от боли.

А я испуганно ахнула и тут же зажала себе рот. По тени на занавеске определиться было трудно, но это гадючье шипение я узнала! Вне всякого сомнения, новым пациентом доброй докторши был змеевидный приятель ласкового хлопчика Андрюши.

– Кто это вас так? – под затихающее шипение сочувственно спросила Ольга Павловна.

– Одна дура подушкой двинула, – неохотно объяснил Змей.

– Подушкой?! Геночка! – в голосе докторши удивление смешалось с укоризной. – Я думала, вы уже ушли из большого секса!

– Он у нас играющий тренер! – со смешком произнес приятный мужской голос.

– О, и Андрюша тут! – узнала его Нюня.

– Прикройся, Танька, снова ветошкой! – посоветовала Тяпа.

Я послушно налепила на лицо вонючую марлечку и по причине мгновенного ухудшения видимости вынужденно обратилась в слух.

– Тренер сборной инвалидов! – сердито пробурчал Геночка. – Ольга Пална, посмотрите Андрюшкину ногу. Андрюш, разуйся.

– Ого! – уважительно крякнула докторша. – Вот это гематома! Что это было? Вы зубило на ногу уронили?

– Я не работаю с железом! – обиделся Андрюша. – Садо-мазо – не мой профиль!

– Это его одна дура каблуком двинула, – объяснил Гена.

– Молодец, Танька! – тихонько похвалила Тяпа.

– Опасная у вас работа, мальчики и девочки, – без тени юмора заметила Ольга Павловна. – То и дело случаются телесные повреждения! Поутру Катенька ваша прибегала ссадину на скуле прижигать. Вчера Людочка с растяжением приходила. Позавчера новенькая была – вся изодранная, точно с кошкой сцепилась.

– Я ж плачу вам за эту работу, Ольга Пална! – недобрым змеиным голосом напомнил Геночка. – Вроде нормально плачу, считай – еще ползарплаты к вашей штатной навешиваю!

– Я это, Гена, не к тому, что вы мне мало платите, – сухо сказала докторша. – Я к тому, что девочки ваши о своем здоровье совсем не думают. Вот новенькая ваша – она, дурочка, ни йодом, ни зеленкой мазаться не захотела, чтобы товарный вид не портить, согласилась только перекисью царапины обработать. А ей бы, по-хорошему, при таких повреждениях прививочка от столбняка не помешала! Как она, Гена? Вы скажите ей, пусть зайдет ко мне, я ее посмотрю.

– Это какая новенькая? – вмешался Андрюша. – Не черненькая? Аллочка?

– Заткнись! – грубо шикнул на него Гена.

– Черненькая, черненькая, – невозмутимо подтвердила докторша. – Красотка такая, хоть прямиком в индийское кино!

– Она у нас больше не работает, – сказал Гена и заторопился: – Андрюшка, ты чего расселся? Ноги в руки – и вперед, к бассейну! Сейчас туда тетки из спа-салона повыползают, у тебя работы будет непочатый край.

– Он же хромает! – благородно вступилась за своего пациента Ольга Павловна.

– Хочу на больничный! – дурашливо заявил Андрюша.

– «Хочу» – это не твое слово, милый, твои слова – «могу и буду»! – язвительно прошипел гадкий Гена. – Хромай к станку, инвалид! У народа такой сексуальный голод – на любое извращение спрос есть: и на калек, и на садо-мазо, и на лесбиянок…

Я услышала шум шагов, скрип половиц и стук двери. Очевидно, ночной мотылек Андрюша и его безжалостный эксплуататор-сутенер ушли. Я снова стащила с лица тряпку и покосилась на занавеску. Ольга Павловна, представленная на экране в виде четкой тени, мелодраматично всплеснула руками и со вздохом сказала:

– С кем приходится иметь дело, боже мой!.. Хотя с другой стороны…

Докторша повертела перед глазами небольшую бумажку, деловито спрятала ее в карман и вполне умиротворенно закончила:

– Пятьсот рублей на дороге не валяются.

Тень переместилась влево и вышла за край экрана.

– Кстати, насчет «валяются – не валяются»: ты-то вставать собираешься? – ворчливо спросила Тяпа.

– Этот медпункт – не самое безопасное место, – поддержала ее Нюня. – Видишь, с кем докторша дружбу водит! А еще интеллигентная женщина…

– Надо убираться отсюда, – резюмировала Тяпа. – Танька, снимай обмотки! Отступаем на заранее подготовленные позиции.

– Это в номер, что ли? – Нюня обоснованно усомнилась в правильности выбранной тактики. – Будет ли там безопаснее?

– Другие предложения есть? – вместо ответа спросила Тяпа. – Нет? Тогда отходим в номер.

Докторша как раз удалилась. В смежном кабинете сосредоточенно звякали пузырьки. Моя одежда, сложенная аккуратной стопочкой, лежала на стуле возле кушетки, рядом стояла сумочка.

– Надо же, не утащили! – машинально удивилась Нюня.

Ей хотелось думать, будто на крыше на меня напал обыкновенный грабитель – это было спокойнее, чем маяться тревожными мыслями о том, что стараниями Райки я угодила в какую-то темную историю.

– И не грабитель, и не насильник! – Тяпа предпочитала смотреть правде в глаза. – Тут что-то другое…

Стараясь не шуршать и даже не дышать, я избавилась от компрессов и ужаснулась цвету своих кожных покровов (Чингачгук при виде меня мог ослепнуть), но взяла себя в руки и не стала убиваться по поводу столь серьезного ущерба своей красоте. Сейчас надо было спасать свою шкуру, независимо от того, какого она цвета.

Мужественно подавляя стоны (любое прикосновение к обожженной коже было болезненным), я оделась, обулась, напялила темные очки и краснокожей змейкой-медянкой выскользнула за дверь медпункта.

Для одинокой утренней пробежки час был вполне подходящий: те из постояльцев, кто уже не спал, группировались за столами в ресторане. Никем не замеченная – дежурная по этажу на своем боевом посту отсутствовала, и пришлого народа на сей раз в холле не наблюдалось, – я проскочила в свой номер, заперла дверь и для пущего спокойствия забаррикадировалась тумбочкой.

Первым делом я заглянула в сумочку и убедилась, что из нее ничего не пропало. Версию об обыкновенном ограблении можно было похоронить.

Я сокрушенно вздохнула и обмахнулась ладошкой. То ли пробежка меня разогрела, то ли снова начался озноб – жарко мне стало, хоть в прорубь ныряй! Тело горело, как будто его растерли наждачной бумагой, а горло пересохло, точно коктейльная трубочка, надолго разлученная с бокалом.

– Пить хочется, – в тему пожаловалась Нюня.

– Даже не пить, а выпить! – внесла поправочку Тяпа. – Помните, что говорил дедушкин ветеринар? Если собаке плохо, а что с ней – непонятно, надо для начала дать ей столовую ложку водки.

– А для продолжения? – заинтересовалась Нюня, пропустив мимо ушей нелестную ассоциацию с собакой и сомнительное словосочетание «дедушкин ветеринар».

Тот доктор Айболит лечил не дедулю, а какую-то из его собачек – ее кличку я запамятовала, как и подробности актуальной ветеринарной рекомендации.

– Для продолжения – граммов пятьдесят, а лучше сто! – незамысловато сымпровизировала Тяпа.

В мини-баре имелся коньяк, но отсутствовали рюмки. Я была вынуждена пить из стакана, так что о том, сколько вешать в граммах, думать не пришлось. Неженка Нюня, шокированная происходящим, потребовала «хотя бы запивать», и я послушно залила коньяк ледяной минералкой. После этого жар у меня спал, но заболело горло.

– То понос, то золотуха! – грубо, но метко охарактеризовала нездоровую ситуацию Тяпа.

Симптомы золотухи (в отличие от поноса) были мне неведомы, но обожженная кожа зудела мучительно. Я возблагодарила господа нашего за то, что он сподобил меня послушаться мудрую бабушку и взять с собой аптечку – в ней было средство от ожогов в аэрозольной упаковке.

Лекарство выжималось из баллончика в виде пены – она была плотной, как поролон. Я надела шерстяную шапочку, чтобы не испачкать волосы, и покрыла себя этой штукой с головы до ног, уделив повышенное внимание фасадной части организма (тыльную без посторонней помощи обрабатывать было несподручно). Оставила ненамазанным только нос, чтобы было чем дышать, и в белой шубе из крепкой, как штукатурка, лекарственной пены присела на табуретку – допивать лечебный коньяк.

– Дура ты, Клава! – в сердцах сказала дежурная по этажу Оксана.

– А я че? Я ж ниче! – горничная Клавдия захлопала густо намазанными ресницами, и на ее рыхлые щеки посыпались крошки туши.

С тем, что она не богата умом, Клава не спорила. Про то, что она дура, Клава слышала очень много раз – и от мамы с папой, и от одноклассников в школе, и в ПТУ, где она кое-как выучилась на швею-мотористку. «Вот дура!» – в разное время говорили мужчины, за которых Клава хотела, но не смогла выйти замуж. «Ну и дура!» – сказали про нее на швейной фабрике, когда Клава уволилась, потеряв место в рабочем общежитии. Не могли же все вокруг ошибаться? Клава уверовала в то, что она дура, и перестала обижаться на ругань.

Характер у Клавы был мягкий, податливый, как и вся она, да и жизненные принципы устойчивостью не грешили – в отличие от фигуры. Фигура у Клавы была основательная. На сидячей работе за швейной машинкой она нажила такое мощное основание, что за панталонами ходила в магазин «Богатырь». Зато бедра особо крупных размеров подчеркивали наличие какой-никакой талии, и кокетливый фартучек горничной на Клаве смотрелся очень даже неплохо. Только фирменные цвета ей были совсем не к лицу: зеленое и коричневое превращали рыхлую белую физиономию в восковую маску. Именно поэтому, устроившись на работу в отель, Клава впервые после окончания ПТУ стала ярко красить глаза и губы, экономии ради используя для нанесения боевой раскраски стародавние запасы косметики – брикетированную гуталиновую тушь «Ленинградская» и жирную оранжевую помаду «Ален мак».

В макияже Клава напоминала матрешку – деревянную насквозь. Сакраментальное «баба дура» читалось на ее широком лице ясно, как будто Клава самокритично написала эти слова себе лбу маргариновой рыжей помадой.

Оксана посмотрела на мучнисто-белое, в крапинках туши, лицо новой горничной и снова нагрубила:

– Че, че! Через плечо!

Клава послушно обернулась, и Оксана простонала:

– Ну, ду-у-ура! Вот же бог послал наказание!

– А че такое-то? – невозмутимо поинтересовалась добродушная Клава. – Из постояльцев кто пожаловался, че ли? Я плохо, че ли, убираю? Или еще че?

– Ты языком много болтаешь! – рассердилась Оксана. – Зачем с милиционером лялякала, как в деревне на завалинке? Дура!

– Так он же сам со мной заговорил! – Клава простодушно округлила глаза. – Спрашивал, не видала ли я где тут молодую красивую брюнетку с во-от такой грудью.

Клава вытянула вперед руки и нарисовала в воздухе грудь, больше похожую на полный парус.

– А ты? – внимательно слушала Оксана.

– А я не видала, – Клава с сожалением пожала сдобными плечами. – Я тут еще ниче не видала, я же тока второй день работаю! Но мужик этот, следователь, показал мне сережку с красненьким камнем, а вот такую штуку я как раз видела. Тока не сережку, а браслет!

– Где ты его видела? – неприязненно сощурилась Оксана.

– А в шестьдесят пятом! Нашла в простынях, когда постель перестилала, – Клава торжествующе улыбнулась. – Браслетик – один в один с сережкой, тоже серебряный, с большим красным камнем на цепочке.

– Куда дела?

– Так следователю же показала и обратно в номер занесла, на тумбочку положила. Ты че? Мне чужого не надо! – запоздало обиделась Клава.

– Ну, молодец, – саркастически сказала дежурная. – Считай, отличилась.

– А че? – горничная снова затрясла ресницами.

– Черт-те че! – зло срифмовала Оксана. – Иди уже, умница! Восемьдесят второй освободился, прибрать надо.

Она проводила удаляющуюся Клаву сердитым взглядом и потянулась к телефону.

– Ну, чего тебе еще? – неприязненно отозвался мужчина на другом конце провода.

– Девку твою милиция спрашивала, – приглушив голос, сказала Оксана. – Ту, которая тут кораллами звенела!

– И что?

– А то, что Клавка, новая горничная, в шестьдесят пятом браслетик ее нашла! Менту его показала и на номер навела! – выпалила дежурная.

– Вот дура! – выругался ее собеседник и бросил трубку.

– Кто дура? – с подозрением спросила Оксана у размеренно гудящей телефонной трубки.

Ей очень не хотелось думать, что в этой незавидной категории горничная Клавдия не одинока.

Ошибиться может каждый, даже опытный опер. Особенно если этот опер на самом деле не столько опытный, сколько голодный как волк и уставший как собака – бегает сутки напролет, высунув язык. Конечно, за год службы к собачьей жизни отчасти привыкаешь, но иногда очень хочется завыть.

У Матвея тоскливый звериный вой обычно рождался не в глубине души, а банально – в желудке. Уход жены, не выдержавшей сомнительных радостей сожительства с вечно отсутствующим борцом с преступностью, оголил тылы и оставил его без стратегических запасов чистого белья и горячего питания. Две недели на порошковом кофе с заветрившимися бутербродами сократили молодую жизнь Матвея на годы. Он уже чувствовал приближение голодной и холодной старости с ее ужасными болезнями – слепотой и маразмом. Да уж не они ли вызвали эту ошибку?

Матвей позорно перепутал двери двух соседних номеров на пятнадцатом этаже отеля «Перламутровый». Ему нужен был шестьдесят пятый, а он постучал в шестьдесят седьмой! Непростительная невнимательность. Но двери были одинаковые, как близнецы, и нумерацию интерьер-дизайнер совершенно по-идиотски вынес в простенок, не удосужившись хотя бы стрелочками указать, к какой двери относится тот или иной набор цифр!

Лейтенанта Матвея Колобова откомандировали из тихой родной деревни в модный приморский город на время проведения финансового саммита. Статус международного мероприятия предполагал усиленную охрану территории и объектов, своих бойцов на курорте не хватало, и бравых парней в форме собрали со всего края.

В гостиничных хоромах станичный опер чувствовал себя некомфортно. В отрыве от малой родины он душевно слабел. Однако постучал Матвей как надо: уверенно, но без суеты. Звук получился грозный и даже зловещий – нечто среднее между размеренными ударами стенобитного орудия и стуком молотка, загоняющего гвозди в крышку гроба. После такого стука ритуальная фраза «Откройте, милиция!» звучала не глупо, как в водевиле, а внушительно, как в драме. По мнению простодушного Матвея, услышав его стук, человек с нечистой совестью должен был содрогнуться в унисон с дверью и однозначно понять: в продолжение акустического шоу его будут грамотно раскалывать. И исполненное подозрения и боязни «Кто там?» как будто подтвердило: Матвей пришел точно по адресу.

Обитатель номера 1567 говорил хрипло и в нос, словно простуженный.

– Откройте, милиция! – произнес Матвей строго по сценарию.

– Ага, врите больше! – издевательски хрюкнули по ту сторону двери.

– Открывайте, а то хуже будет! – уже не по сценарию пригрозил он.

– Куда уж хуже, – прохрипели в номере, а потом за дверью мучительно проскрежетало, словно по кафельному полу с натугой проехал слон на коньках.

Матвей поднял на лоб солнечные очки и уперся в дверь взглядом, проникающая способность которого сильно уступала рентгеновским лучам. Личность того, кто засел в номере, интриговала его все больше. Разгулявшееся воображение рисовало выпуклый образ неуклюжего слона-конькобежца с аденоидами и гландами. Маразм крепчал.

– Открывайте, – устало повторил Матвей.

Дверь приоткрылась, и в проем высунулась невероятная физиономия, об обладателе которой с полной уверенностью можно было сказать только одно: это не слон. Вместо хобота на белой гипсовой морде пламенел нос, напоминающий морковку снеговика. Ниже шеи – тоже гипсовой – белоснежку неопределенного пола укрывала простыня. Белой и шершавой, как мел, была и рука, придерживающая дверь. А вот колпак на голове оказался малиновым и заканчивался пышным помпоном.

Все вместе смотрелось сногсшибательно и вызывало желание покружиться в хороводе под елочкой.

«Здравствуй, Мотя, Новый год! – ошеломленно сказал себе Матвей. – Кто же это – мужик или баба?»

За год работы в райотделе милиции родной станицы Трюховецкой молодой опер насмотрелся на разных чудиков, но живого снеговика он видел впервые. Похоже, география участников международного финансового форума была максимально широкой и захватывала даже Лапландию с Гренландией. Молодому оперу захотелось сбегать на подземную стоянку и проверить, не перепрофилирована ли пара боксов под удобные ясли для упряжек северных оленей.

– Вам чего? – прохрипел снеговик, пугающе кашляя белыми клочьями.

Так и не определившись с половой принадлежностью собеседника, Матвей вежливо сказал:

– Здравствуйте, уважаемое! Один вопросик, если позволите. Вам эта вещица не знакома?

– А что? – недружелюбно спросил снеговик, исподлобья глядя на блестящую штучку, которую опер раскачивал перед его морковным носом, как гипнотизер.

– Кажется, у вас есть украшение из одного набора с этой сережкой? – в бархатных лапах дознавателя блеснули кончики когтей. – Хотелось бы знать – откуда?

– Не знаю, о чем вы! – высокомерно заявил снеговик и хамски захлопнул дверь.

Матвей нахмурился, покатал желваки на скулах и снова занес кулак над дверью, но в самый последний момент удержался от удара: осознание, что он ошибся дверью, выплыло из бездны подсознания и достигло обитаемых глубин. Матвей передвинулся на шаг влево, внимательно изучил два набора цифр в простенке и со стыдом убедился, что так оно и есть: он пошло перепутал двери.

– Извиняюсь, уважаемое, ошибочка вышла, – виновато пробормотал он и переместился к соседнему номеру.

Иногда у меня случаются моменты просветления: бывает, в затемняющем слабый разум мраке сверкнет молния, и тогда за долю секунды я успеваю увидеть нечто важное. Потом, правда, снова наступает тьма египетская, и я уже не понимаю, что к чему, но это уже совсем другая история.

Светлое серебро серьги с густо-красной коралловой висюлькой блеснуло в глаза, и в мгновенном озарении я поняла, что знаю, почему это чужое украшение кажется мне знакомым! Вовсе не потому, что вторая такая сережка по воле случая и добросердечного лопоухого чистильщика бассейнов попала ко мне вчера и лежит сейчас в моем кошельке, в отделении для мелочи. Нет, нет, запоминающееся этническое серебро с кораллом я созерцала и раньше!

– Лилипутское ожерелье! – ахнула смышленая Нюня. – Та цепочка с красненькой кривулькой, похожей на потемневший перчик, которую ты нашла под кроватью в соседнем номере!

– И которую потеряла в другом соседнем номере, – добавила Тяпа, быстро просчитав варианты.

Я согласилась с ней, вспомнив, как надела браслет, подобранный в пыли под кроватью, на руку – он был мне велик и недолго болтался на запястье. В баре, когда я впервые припала к источнику живительной влаги под названием «текила», украшение еще было при мне, я даже пару раз случайно макнула коралловый перчик в широкий стакан. А несколько позже, прогоняя из своего номера назойливого ночного мотылька Андрюшу, я отмахивалась от него уже голыми руками. Значит, браслет покинул меня на промежуточном финише в постели того типа, которого я выставила из его собственного номера в компании двух наглых девок.

Браслет подходил к сережкам, как родной. Я была совершенно уверена в этом – у меня хорошая зрительная память и отменное чувство стиля. Мне это говорили еще преподаватели в художественной школе, куда я ходила целых семь лет, пока Тяпа не одолела Нюню (после этого мы сменили благопристойную изостудию на тусовку неформалов-граффитчиков).

Желание сравнить имеющуюся у меня серьгу с потерянным браслетом возникло мгновенно и было совершенно непреодолимым. Зачем это нужно, я не знала (просветление в уме было кратковременным и сменилось полным затмением), но действовала так решительно, словно мной повелевали высшие силы. Или низшие, что было куда более вероятно. Нюня так и сказала, не скрывая возмущения:

– Что за бес в тебя вселился?!

Подозреваю, что имя беса имело французские корни и было написано на бутылке, которую я успела ополовинить. На трезвую голову я бы не решилась на эскападу, по безрассудству сопоставимую с индийским походом Александра Македонского!

Захлопнув дверь перед носом незнакомца с сережкой, я твердым шагом легионера проследовала на балкон, заглянула за перегородку и, убедившись, что в соседнем номере никого нет, привычно ловко прогулялась по перилам.

Цепочка с красной коралловой подвеской лежала на прикроватной тумбочке. Я ее увидела сразу же и без раздумий схватила, но не удержала: случайно взглянула в зеркало на стене, и руки дрогнули. Видок у меня был еще тот! Плотная белая корка сделала меня толстой, какой я не была даже в восемь лет, когда все летние каникулы провела на даче у гостеприимных стариков и безобразно отъелась на бабушкиных пышках со сметаной. Теперь я сама выглядела как пышка, сплошь покрытая сметаной!

Руки мои затряслись, и браслет упал на пол. А в следующий момент настежь распахнулась входная дверь, я испуганно вздрогнула вся целиком и без задержки последовала за браслетом. Попадаться на глаза законному обитателю номера мне вовсе не хотелось. Тем более в образе накачанного, как культурист, белоснежного ангела! Хозяин-то номера парень модный, от таких шикарных лакированных ботфортов, как у него, я бы и сама не отказалась!

Потом я вспомнила, что сверкающие сапоги прилагались к эсэсовскому мундиру, и перестала восхищаться своим соседом по этажу. Придурок какой-то! Гестаповец.

– Тем более не стоит попадаться ему на глаза, – мудро решила осторожная Нюня. – Застенки гестапо – не место для девушки из хорошей семьи.

И я полезла под кровать, где, строго говоря, мне тоже было совсем не место, но больше-то спрятаться было негде.

– Дежавю, – прошептала Нюня, когда я, как и сутки назад, сунула голову в темное пространство, ограниченное бахромистыми краями шелкового покрывала.

– Второй раз на те же грабли! – беззвучно взвыла Тяпа, потому что в потемках я вновь чувствительно наступила локтем на какой-то неуютный мелкий предмет.

Это была круглая пуговица из тусклого светлого металла абсолютно не гламурного армейского вида. Я стиснула ее в кулаке, и тут от двери донесся голос:

– Есть кто живой?

– Нет, все ушли на Восточный фронт! – ядовито шепнула Тяпа, проассоциировав армейскую пуговицу и немецкий мундир. – Ахтунг!

– Может, не надо?

Андрюша переступил с ноги на ногу, охнул и скривился.

– Дадо! – прогундосил Геннадий.

Он зажимал нос двумя пальцами, сложенными прищепкой. Резкий запах мази, которую наложила на рану Андрюши добрая докторша, заполнил кабину лифта, превратив ее в газовую камеру.

– Дам дакие дужды!

– Какие такие? Психические? – с досадой спросил Андрюша. – На фиг они нам нужны?

Лифт остановился на пятнадцатом этаже. Гена выскочил из кабины, сделал глубокий вдох, шумно выдохнул и только после этого посмотрел на Андрея. Взгляд его то ли слезился, то ли блестел высокомерием:

– Сразу видно, что ты не менеджер! И никогда им не будешь. Надо мыслить стратегически! Натуралы у нас есть?

– Есть! – подтвердил Андрюша, непроизвольно распрямив плечи и выпятив грудь.

– Навалом! – подтвердил Гена, и Андрюша сразу сник. – А из экзотов кто? Только самые обыкновенные педики. Даже лесбиянок нет ни одной, не говоря уж о садомазерах! А спрос-то есть, и его надо удовлетворять! Иначе всем плохо будет.

– Кому – всем? – с подозрением спросил Андрюша.

Но Гена не стал развивать свою мысль. Небрежно кивнув дежурной по этажу, он зашагал по коридору, не глядя на цифры в простенках между дверьми. Гена работал в отеле «Перламутровый» не первый год и ориентировался на местности лучше, чем гостиничные тараканы.

Хороший опер два раза на одни и те же грабли не наступает.

Матвей хотел быть хорошим опером и на сей раз не ломился в дверь с разбега. Он постоял на пороге, внимательным взглядом соединяя короткие строчки цифр в простенке с соответствующей дверью, убедился, что вход в номер 1565 находится прямо перед ним, а не слева или справа, и только тогда поднял кулак.

На этот раз действительно все было по-другому. Дверь оказалась не запертой и гостеприимно распахнулась от первого же удара. Образовавшийся сквозняк выдул в открытую балконную дверь занавеску и взвихрил бахрому покрывала на кровати.

– Есть кто живой? – позвал Матвей, не переступая порог, чтобы не навлечь на себя обвинение в несанкционированном проникновении.

– Ахтунг! – не по существу, но с большим чувством произнес снеговик, выглянувший из-за спинки кровати, точно из-за ширмы кукольного театра.

Увидев еще одну белую морду с красным носом, Матвей подавился вежливым приветствием и спросил совсем не то, что намеревался:

– Блин, да сколько ж вас тут?!

– Нихт ферштеен! – не по-русски заявил белый монстр, пятясь и прячась в складках занавески.

Краем сознания Матвей отметил, что застенчивый нерусскоязычный снеговик из шестьдесят пятого номера держится совсем иначе, нежели его хамовитый собрат из шестьдесят седьмого. Очевидно, давала о себе знать хваленая европейская культура.

– Пардон, – тоже не по-русски брякнул Матвей и закрыл дверь.

Два снеговика – это было чересчур даже для очень представительного международного саммита. Зародившееся у Матвея подозрение, будто старческий маразм пришел к нему с опережением графика, усилилось.

Секунд двадцать он смотрел на дверь, непроизвольно чеша в затылке и шевеля губами, потом мимо него довольно невежливо протолкались два мужика, шагавшие по ковровой дорожке плечом к плечу. Выглядели они как ветераны уличных боев: один приволакивал ногу, а у другого был подбит глаз, да так основательно, что лиловый синяк окружал стекло темных очков широкой каймой.

Без всякой симпатии покосившись на Матвея, увечные грубияны остановились под дверью номера 1567 и переглянулись.

– Ты первый! – подтолкнув хромого, сказал одноглазый.

– Тук-тук! – не прикасаясь к двери, возвысил голос хромой.

– Мужики, там снежная баба, – по-товарищески предупредил Матвей.

– Ни фига себе нежная! – потрогав заплывшее око, пробормотал одноглазый, у которого, похоже, проблемы были не только со зрением, но и со слухом.

– Может, ну ее на фиг? – оживился хромой.

– Именно туда, Андрюша, именно туда!

Одноглазый криво усмехнулся и подтолкнул товарища к двери.

Матвей повернулся к калекам спиной, пошел по коридору и мимоходом нарочито небрежным светским тоном спросил горничную, толкающую перед собой тележку с бельем:

– Девушка, что за клоуны у вас тут живут?

– Это вы про немецкого фашиста говорите или про индийскую принцессу? – кокетливо поправив обесцвеченный локон, охотно включилась в беседу дружелюбно настроенная Клава.

Непринужденно прозвучавшая фраза будила воображение. Сельский опер понял, что реальный размах финансового шабаша намного шире, чем он думал. Ностальгия по тихой станице Трюховецкой с ее монорасовым обществом накатила на него, как упряжка ездовых оленей. Матвей потер лоб и болезненно скривился.

– Вам нехорошо? Может, дать таблеточку от головы? – заволновалась общительная горничная.

– А от маразма у вас ничего нет? – морщась, спросил Матвей.

– Тут никого нет! – громко удивился хромой, осмелившийся заглянуть в шестьдесят седьмой номер.

– А вы в шестьдесят пятый зайдите, там еще один сидит! – не оборачиваясь, угрюмо посоветовал Матвей.

И снова я шла над бездной, как цирковой канатоходец! И не страшно мне уже было ни капельки, даже весело! И ветерок, раздувающий мой простынный балахон на манер парашюта (который, правда, не спас бы меня при падении с пятнадцатого этажа!), не леденил тело и душу, а казался приятно свежим.

– Трепал нам кудри ветер высоты! – запела в моей душе бесшабашная Тяпа.

– И целовали облака… слегка, – неуверенно продолжила песню Нюня.

На самом деле кудри мои прятались под шапочкой, так что ветер высоты их вовсе не трепал. Зато он сдувал с открытых участков тела лекарственную пену. Она падала с меня клочьями, как шерсть с линяющей болонки, и свободно разлеталась по ветру. Такой эффект, разве что более выраженный, мог иметь взрыв петарды в курятнике.

– Не задерживайся, проходи быстрее, пока тебя никто не заметил! – поторопила Тяпа.

Снизу, действительно, уже слышны были недовольно бубнящие голоса. Крепко зажав в одном кулаке браслет с кораллом и алюминиевую пуговку, я проскочила по перилам в обратном направлении и благополучно вернулась в свой номер.

– Куда ты меня привез, Жорка! – ныла Люсенька, неприязненно оглядывая окрестности с высоты двенадцатого этажа. – Ни боулинга, ни дискотеки приличной! В спа-салоне даже альфа-капсулы нет, дыра дырой! И хо-о-олодно! Лучше бы мы в Дубай полетели.

– Люсь, какой холод? – лениво удивился Жора.

Он лежал в постели под одеялом, смотрел спутниковое телевидение, пил пиво и чувствовал себя вполне счастливым. Боулинг, дискотека и спа-салон с альфа-капсулой были ему нужны примерно так же, как рыбе зонтик.

– Адский холод! – заупрямилась Люсенька, проявляя вопиющую неграмотность по части климатических зон загробного мира. – И снег идет… Жора, правда ведь, снег!

– Люсь, ты опять? Какой снег?

– Белый! – взвизгнула Люся, оскорбленная недоверием любимого.

– Люся, в прошлый раз, когда сверху белое сыпалось, ты тоже кричала – снег, снег! А это оказалось сухое птичье дерьмо, – терпеливо напомнил Жора.

– Помет, – высокомерно поправила Люся, демонстрируя похвальное знание терминов зоологии. – Но это точно снег, Жора, огромные хлопья, ты сам посмотри!

Жора приподнял голову, посмотрел сквозь открытую балконную дверь и присвистнул:

– Да ладно?!

Сверху, косо спланировав мимо балкона, упал приличный шматок белой массы – пористый и красиво искрящийся на солнце.

– Надо же, и правда – снег! В ясный солнечный день! – Жора пошевелил густыми бровями и снова опустил голову на подушку.

Причуды погоды за окном волновали его не многим больше, чем отсутствие боулинга, дискотеки и спа-салона. Жора свил себе замечательную альфа-капсулу в кровати, и ничто не могло помешать ему вкушать заслуженный отдых. А редкое явление природы – слепой апрельский снег – только добавляло этому пикантной оригинальности.

– Знал я, что бывает слепой дождь, но слепой снег вижу впервые, – разнеженно пробормотал Жора, подхватывая с тумбочки пивную бутылку. – И в каком Дубае, Люсь, ты бы на такое чудо посмотрела?

– Чудо в перьях! – сказала я своему отражению в зеркале собственного номера.

Холодные пальцы ветра изрядно пощипали мою белую шкуру. В красном берете и алых проплешинах по всему телу я смотрелась совсем уж неэстетично – как ненормальный мухомор. Поэтому я смыла остатки лекарственной пены под душем и, превратившись из пятнистого красно-белого чучела в повсеместно красное, тщательно намазалась Райкиным маслом «после загара». Это превратило меня в подобие статуэтки из лакированного дерева – естественно, красного.

– Ничего, «красный» и «красивый» – слова-синонимы, – в утешение напомнила Нюня.

Инструкция к косметическому средству обещала, что оно впитается, не оставив следа на коже, через три минуты. Две я потратила на выбор наряда, который максимально скрыл бы от взглядов окружающих мою ослепительную красную красоту, и еще одну употребила на вдумчивое созерцание браслета и сережки.

Я положила их рядом и убедилась, что вещички подходят одна к другой идеально. Более того, на металлических зажимах, фиксирующих кораллы, и там и сям был выдавлен маленький значок – вероятно, клеймо мастера, сделавшего этот комплект.

– Давайте рассуждать логично, – предложила Тяпа. – Браслет Танюха нашла под кроватью в шестьдесят девятом номере позапрошлой ночью. А серьгу обнаружили в стоке бассейна, где утонула девушка, вчера утром. Следовательно, можно предположить, что та девушка незадолго до своей гибели побывала в номере 1569.

– Почему незадолго? – спросила Нюня.

– Если бы у нее было достаточно времени, она бы обязательно сняла эти серьги, – уверенно сказала Тяпа. – Любая нормальная женщина, потеряв одно украшение из набора, поскорее сменила бы весь комплект.

– Почему? – спросила Нюня.

– Потому что любая нормальная женщина хочет выглядеть идеально! – рассердилась Тяпа. – А неполный комплект – это явное несовершенство! Кому охота чувствовать себя ущербной?

– Я согласна с тем, что утонувшая девушка была в шестьдесят девятом номере позавчера вечером, но аргумент у меня другой, – заявила Нюня. – Днем в номерах делают уборку, так что браслет, потерянный раньше, нашла бы не наша Таня, а горничная!

– Один аргумент хорошо, а два лучше! – не стала спорить Тяпа. – Я к чему клоню? Райка наша ходила к одноразовому хахалю Витьке в шестьдесят девятый номер не позавчера, а днем раньше. Следовательно, браслет потеряла не она. Значит, и утонула не она.

Некоторое время назад я уже пришла к этому оптимистичному выводу на основании того, что у Раисы не были проколоты уши, но найти лишнее подтверждение своей правоты оказалось приятно. Немного подумав, я отыскала еще один косвенный аргумент в пользу версии о том, что моя Райка и утопленница – две разные брюнетки. Я потеряла браслет, потому что он был для меня широковат, а ведь у невысокой и худощавой (за исключением бюста) Раисы запястье было поуже моего! В них-то она силикон не закачивала! Точно, это не подружкин браслет, ей он был бы не по размеру.

В общем, я старательно убедила себя в том, что жуткую смерть в сливной трубе бассейна нашла совсем другая женщина, из чего следовало, что моя дорогая подруга, вполне возможно, жива. Далее возникал закономерный вопрос: где же она пропадает уже вторые сутки? Зная Райку, я подозревала, что для решения этой задачи имеет смысл заменить «где» на «с кем». Моя подруга – чертовски компанейская девушка! Думаю, она даже на тот свет не пойдет без сексуального спутника!

– О, вот еще один оригинальный аргумент в пользу того, что одинокая ночная утопленница – это не наша Райка! – обрадовалась Тяпа.

– Довольно болтовни! – строго сказала Нюня. – Надо, наконец, пойти и расспросить дежурную по этажу и администратора на ресепшене насчет Райкиного письма!

Мысль была хорошая, правильная, но я не забыла, к каким последствиям она привела вчера, поэтому робела выходить в народ. Слишком много людей в последнее время проявляли к моей персоне деятельный интерес, причины которого мне были непонятны, и прояснять их как-то не хотелось. Чтобы что-то прояснить, надо пообщаться, чтобы пообщаться – повстречаться… А из вчерашних моих знакомых встречаться мне не хотелось ни с кем. Ни с продажным мужчиной Андрюшей, ни с его сутенером Геной, ни с изящным блондинчиком и его приятелем – уменьшенной копией Кинг-Конга, ни с теми приличными с виду господами, которым я обязана была нездоровым крепким сном под палящим солнцем.

К счастью, свободный наряд из тонкой хлопчатобумажной ткани и соломенная шляпа изменили мой обычный имидж девочки-студентки до неузнаваемости.

Эти обновки привез мне из служебной командировки в Мехико любящий папа. Шляпу он купил в сувенирной лавке аэропорта, и она не сильно отличалась от типичного для наших широт головного убора сторожа колхозной бахчи, а вот платье дышало знойным латиноамериканским колоритом, как текила – ароматом сочных кактусов. Во-первых, это было даже не платье, а подобие пончо – прямоугольный кусок экологически чистой мануфактуры с отверстием для головы и короткими боковыми швами, выше которых имелись дырки для рук, а ниже остались длинные разрезы. Во-вторых, матерчатый прямоугольник имел насыщенный лиловый цвет, который я до сих пор видела только на полотнах Рериха, и по периметру был старательно обшит лохматым галуном из красных, желтых и синих шерстяных ниток. Вырез одеяния украшал геометрический узор из бисера с вкраплением крупных разноцветных стекляшек. К пончо прилагалась маленькая матерчатая сумочка на длинной веревочной ручке, тоже расшитая разноцветными кожаными лохмами, бисером и каменьями. Все это пестрело, блестело, сверкало и переливалось – даже фантазийный микс из натурального заката над Андами, северного сияния, метеоритного дождя и праздничного фейервека не смотрелся бы столь красочно!

Пока мои лицо и руки были нормального цвета, великолепное пончо смотрелось на мне, как богатая попона султанского слона на маленьком невзрачном ослике, а вот нынешняя красная кожа сочеталась с богатой цветовой гаммой наряда вполне гармонично. Я даже нашла, что рядом с яркими красками мексиканского одеяния рубиновый цвет моих кожных покровов существенно померк, и это не могло не радовать: теперь люди будут засматриваться не на меня, а на пончо. Я надеялась, что неплохо замаскировалась, тем более что сиреневый лоскут скрывал меня почти целиком.

Помнится, еще когда папа вручил мне свой подарок, я примерила обнову и виновато подумала, что слишком редко навещаю родителей – вот, любящий отец успел забыть мои размеры! В чересчур свободном пончо я казалась себе центральным колышком туристической палатки. Понч-палатка висела на мне, как на гвоздике, свисающие края закрывали руки до кончиков пальцев, углы подола болтались на уровне щиколоток – не хватало только корзины с ягодами кофе и горной ламы на поводке, чтобы выглядеть как изможденная мексиканская крестьянка! Но у свободного покроя было одно большое достоинство: ткань почти не соприкасалась с зудящей кожей, и это спасало меня от избытка болевых ощущений. Поэтому я осталась довольна своим новым образом и пожалела только о том, что придется идти в люди с ненакрашенными губами: на общем фоне багровой физиономии потерялась бы любая помада. Мимолетную мысль намазать губы зеленкой (она бы не потерялась) я забраковала: мне еще в школьной изостудии внушили, что сочетание красного и зеленого подходит только для светофора.

– Совсем неплохо! – подбодрила я себя, нахлобучив на голову шляпу мексиканского колхозника и окончательно превратившись в экзотическое чучело. – Ну, с богом!

С этими словами я нацепила на шею бисерную сумочку, в которую поместились только мобильник и кошелек. В следующую секунду в ванной погас свет, а в комнате с протестующим рычанием отключился бесцеремонно обесточенный холодильник.

– Это знак! – встрепенулась Тяпа, жаждущая решительных действий. – Прямой намек высших сил на то, что нельзя засиживаться в укрытии и оставаться во мраке неизвестности. Пора выходить на свет истины!

Я вышла из номера и оказалась в кромешном мраке. Свет истины брезжил где-то в другом месте – лампы под потолком не горели, а других источников освещения в коридоре не было. Оробевшая Нюня выразила сомнение в Тяпиной способности к безошибочному толкованию знаков свыше и оказалась совершенно права: едва я сделала пару шагов, какой-то невидимка так сильно толкнул меня, что я влипла в стену всей спиной и заорала от боли!

– Тихо! – рука невидимки плотно зажала мне рот. – Не ори!

Меня еще крепче притиснуло к стене, так что не орать я не могла и продолжала приглушенно вопить сквозь чужую ладонь, пока она не сползла мне на горло. После этого я могла только хрипеть.

– Скажешь правду – будешь жить, – неискренне пообещал злобный шепот.

Он был такой горячий, что брызгал мне в ухо кипятком.

– Где она, говори?!

– Хто-о? – дергаясь, прохрипела я и получила затрещину.

– Убью дуру!

На этот раз шепот прозвучал вполне убедительно, и я ему поверила: убьет! За что – непонятно, но запросто убьет, гад! Сожмет мою шею покрепче, подержит подольше, и погибну я бесславной и, главное, безвременной смертью!

– Говори, где Золотая рыбка! – гад буквально ошпарил мне ухо ядовитой слюной, но зато разжал руку, позволив мне сделать вдох.

– Вам Раиса нужна! – догадалась я, услышав прозвище, которое моя тщеславная подруга присвоила себе много лет назад. – Но я не знаю, где она! Она пропала позапрошлой ночью. Я сама ее ищу!

– А вот это ты зря, этого не надо, – прошкворчал невидимка. – Не ищи ее, не любопытничай. Целее будешь!

Я почувствовала, что меня отпустили, обессиленно сползла по стенке на пол, и тут же кто-то чувствительно запнулся о мои ноги. Мой болезненный вскрик и чей-то мужественный мат раздались одновременно, но были намертво заглушены шумом падения.

– Попался! – враз воодушевившись, ликующе воскликнула я.

– Эй, кто тут хулиганит? – прокричал из темноты сердитый женский голос. – Какая сволочь рубильник трогала?

Лампы под потолком вспыхнули дружно и ярко. Я зажмурилась, но тут же заставила себя открыть глаза, торопясь увидеть своего обидчика поверженным. Такое зрелище, как враг, распростершийся у моих ног, я пропустить не могла! Я девушка в целом добрая, но злопамятная, и тому, кто грозился меня убить, ждать от меня хорошего не приходится. Очень хотелось взглянуть этому негодяю в лицо и торжествующе сказать что-нибудь вроде: «Что, мерзавец, не вышло по-твоему?!»

Однако со взглядом в лицо пришлось повременить, так как противник был ориентирован ко мне задом. Он стоял на четвереньках посреди коридора, зажимая ладонью разбитый нос, и мычал, как настоящее четвероногое. Я не выдержала искушения, дернула ногой и из позиции «полулежа» дала гаду пинка. Он зарычал, обернулся, и я узнала своего вчерашнего знакомца – страхолюдного Кинг-Конга. Над горбатым хребтом поверженного монстра бледной луной реяла широкая физиономия грушевидной горничной Клавы.

– Вы тут че? – озадаченно спросила она, обращаясь ко мне.

Мычащий Кинг-Конг не производил впечатления разумного существа, наделенного даром связной речи.

– Все свидетели, он сам напросился! – быстро сказала я, подбирая ноги.

– Ошизеть! – восторженно прошуршал знакомый голос у меня за спиной. – Вот тебе и садо-мазо!

Я обернулась. Часто моргая одним глазом (на втором сырела марлевая нашлепка), на меня с необъяснимым удовольствием взирал змеевидный сутенер Гена.

– Че? – я тоже моргнула, как Клава.

– Видал, Андрюшенька, как работать надо? – продолжая любоваться мной, через плечо спросил Гена Одноочковая Змея своего вечного спутника. – Что клиент ни попросит, она все может! Да с выдумкой, с огоньком, всегда в костюмчиках карнавальных! Детка, ты на кого работаешь?

– На кого работаешь, падла?! – взревев, ринулся ко мне Кинг-Конг.

– Помогите! – взвизгнула я, проворно обегая Гену с Андрюшей и прячась за их спинами.

– Поможем! – с готовностью кивнул сутенер. – Напарницу тебе подберем, охрану обеспечим, все условия создадим, ты только работай!

Я не стала задерживаться в компании сумасшедших и с максимально возможной скоростью устремилась к лифту, слыша за спиной бессловесное рычание Кинг-Конга и агитационные выкрики Гены:

– Ты подумай: медицинское обслуживание! Восьмичасовая рабочая ночь! Спецодежда за счет фирмы!!!

Лифта не было, и я не стала его дожидаться, пробежала дальше и толкнула дверь на лестницу.

Неожиданный удар по голове смял в лепешку мою мексиканскую шляпу, и под нарастающий звон в ушах я услышала:

– Сказано же – не любопытничай!

А потом свет снова погас, и я выключилась вместе с ним.

– Мадам!

Наверное, тот, кто осторожно хлопал меня по щекам, не знал, что обожженная солнцем кожа чрезвычайно чувствительна к любым прикосновениям. Я дернулась и взвыла, как будто меня припекло утюгом, а он испугался, охнул и торопливо сказал:

– Черт, надо кого-нибудь позвать!

– Никого… не зовите… – в два приема простонала я.

Представлялось весьма вероятным, что на зов сбегутся совсем не те, кто надо. По моим наблюдениям, по части забегов в этом заведении лидировали сплошь мерзопакостные личности – свирепый Кинг-Конг, гнусный Гена, развратный Андрюша…

– И еще тот невидимка, который дал тебе по башке! – Тяпа пополнила список резвых бегунов. – Он, похоже, шустрее всех прочих, просто чемпион! Так и удрал незамеченным.

– Вы говорите по-русски? – обрадовался тот, кто лупил меня по щекам. – Я подумал, что вы иностранка!

– Бангалорские мы, – вздохнула я, частыми взмахами ресниц разгоняя туман перед глазами.

Первым, что я увидела, были мои собственные голые ноги. Ярко-красные с внешней стороны и белые с внутренней, они очень напоминали вареные королевские креветки, но намного превосходили их по размерам и значительно уступали в аппетитности. В памяти всплыла строка одного из поэтов Серебряного века: «О, закрой свои бледные ноги!» С поправкой на цвет, эта поэтическая мольба вполне выражала желание моей стыдливой Нюни. Я пошарила рукой по бедру, пытаясь нащупать задравшийся подол пончо, и зацепила кружевную резинку стрингов. Ничего, кроме них, на мне не было!

– Да что же это такое! – сердито удивилась Тяпа. – Позавчера ты нагишом гуляла по балконам, вчера полуголой валялась на крыше, сегодня в одних трусах лежишь на лестнице – не перебор ли с эксгибиционизмом?

– Прикройся, прикройся, прикройся! – истерично взвизгивала Нюня.

Прикрываться вновь пришлось ладошками, и я впервые порадовалась, что мои женские прелести не раздуты силиконом.

– Кажется, это ваше?

С чувством великого облегчения я увидела планирующий на меня сиреневый плат. Он накрыл меня, как боевое знамя – павшего героя.

– Спасибо вам, добрый человек! – с глубочайшей искренностью сказала я.

– Да не за что, – поскромничал добрый человек.

– Не только добрый, но и симпатичный! – отметила Тяпа.

Доброму симпатяге было лет тридцать. Глаза у него оказались черные, как маслины, волосы светлые, как солома, а лицо загорелое, и в белом костюме мужчина выглядел как фотографический негатив.

– Я просто шел, шел, вижу – вы лежите… Что с вами случилось?

– На меня…

– Тихо! – цыкнула мне в ухо Тяпа. – Если ты скажешь: «На меня напали», это повлечет дальнейшие расспросы – кто напал, почему напал… А ты и сама ответов не знаешь. Зачем же будоражить общественность?

– И, кстати, надо еще разобраться, откуда тут взялся этот гражданин, не сам он ли тебя ударил? – с подозрением спросила Нюня.

Мысль о том, что этот добрый человек на самом деле может оказаться злым невидимкой, меня встревожила, однако начатую фразу надо было как-то заканчивать, поэтому я вздохнула, маскируя возникшую паузу, и с печальной доверительностью договорила:

– На меня… опять накатило. Эпилепсия, знаете ли!

– Ужасная болезнь! – подхватив тему, показательно закручинилась артистичная Нюня.

– Наследие предков! – брякнула Тяпа.

– По ацтекской линии от Кецалькоатля, – изобретательно добавила я, кстати вспомнив единственное известное мне божество ацтеков.

– Они все вымерли! – всхлипнула Нюня.

– Тоже сильно болели, – припечатала Тяпа.

В целом получилось очень душевно. Я сама едва не всплакнула над суровой судьбой своих мексиканских пращуров, массово скошенных ужасной хворью.

– Кстати, эта версия загадочного исчезновения цивилизации ацтеков и инков ничуть не хуже тех, что выдвигают антропологи, – заметила эрудированная Нюня.

– Как-как вы сказали? Ацтеки из Бангалора? – неожиданно заинтересовался добрый человек.

Глядите-ка – еще один антрополог!

– Нет-нет, бангалорские мы по отцу, – выкрутилась Нюня.

– А ацтекские – по матери! – уже сердясь, хамовито рявкнула Тяпа.

Но надежда на то, что добрый человек не настолько добр, чтобы сверх необходимости затягивать общение с потомственной эпилептичкой из рода древних мексиканских негодяев, не оправдалась.

– Нечасто в наше время встречаются люди, так много знающие о своих корнях! – похвалил меня он. – Скажите, а вы нарисовали генеалогическое древо вашей семьи?

Я мгновенно представила себе это древо, корнями уходящее в основание Анд – с одной стороны, и в отроги Гималаев – с другой, в виде огромного неохватного баобаба, произрастающего на шести дачных сотках нашего семейства. Высится оно, закрывая собой полнеба, над бабулиными клубничными грядками, а я стою внизу с малярной кистью и размашистыми мазками живописую родовое чудо-дерево на холсте, натянутом на заборе. Я впечатлилась воображаемой картиной и потрясла головой:

– Нет, еще не нарисовали. Только собираемся.

– Слушайте, а ведь и правда здорово было бы собраться всей семьей и сотворить что-нибудь такое, эпическое, чтобы на века, для потомков, до седьмого колена! – не вовремя воодушевилась Нюня.

– Тань, насчет коленок: может, ты уже оденешься? – осекла энтузиастку прозаичная Тяпа.

Это заставило меня вспомнить, что светскую беседу на историко-антропологическую тему я веду в неподобающем виде. Будь это еще возможно, я бы покраснела.

– Вы не могли бы отвернуться? – смущенно спросила я доброго человека.

– О, если вы в порядке, я уже ухожу! – он заторопился, но замешкался перед дверью, чтобы спросить:

– Вы не скажете мне свое имя? Я Павел.

– А я Та…

– Имя «Таня» для девушки из староиндийского рода с примесью древнеацтекских кровей уж слишком простовато! – скороговоркой нашептала Тяпа.

И сама же меня переименовала:

– Та… Тагора! Рабиндраната Тагора!

– Ибн Кецалькоатль, – пробурчала Нюня, недовольная нашим махровым враньем.

– Можно просто Ната, – смиряясь, сказала я.

– Очень приятно, Ната, будем знакомы!

Загорелый симпатяга сверкнул белозубой улыбкой и скрылся за дверью.

Оставшись одна, я спешно вывернула пончо и сокрушенно цокнула языком при виде повреждений, которые причинил моему еще недавно роскошному одеянию злокозненный невидимка. Что он делал с бедным пончо? Терзал его зубами и когтями? В бисерно-стеклярусной отделке зияли сквозные дыры!

Однако привередничать было не время, другой одежды у меня не имелось. Путаясь в умножившихся отверстиях, я влезла в пончо, поискала глазами сумочку и головной убор, нашла только шляпу и чуть не расплакалась.

Сомбреро выглядело как орлиное гнездо, упавшее с верхушки баобаба и раздавленное колесом цивилизации. Я поняла, что надеть ЭТО не смогу ни за что. Скорее вымру, как те припадочные ацтеки!

– Нашла время пижонить! – прикрикнула на меня Тяпа. – Не нравится тебе шляпка – не надевай, но нечего тут торчать, как деревянный идол!

– Краснодеревянный, – съехидничала Нюня.

– Ты куда собиралась? В лобби, на ресепшен? Вот и топай! – разозлившаяся Тяпа продолжала меня гнобить.

Тоже осерчав, я пнула то, что осталось от шляпы, и пошла вниз по ступенькам.

– Может, на сей раз это все-таки был обыкновенный грабитель? – малодушно закрывая глаза на очевидные факты, с надеждой спросила Нюня. – Сумочка-то пропала! А там и кошелек с деньгами был, и новый мобильник…

Золоченого, со стразами, мобильника, подаренного мне мамочкой на день рождения, в другой ситуации было бы очень жаль, но сейчас я не задумываясь отдала бы все мирские блага за душевное спокойствие. Что и говорить, самый обыкновенный патриархальный грабитель, нагло тырящий дамские сумочки, был куда предпочтительнее, чем загадочный невидимка с повадками мучителя-душегуба!

Но это снова было никакое не ограбление. Через несколько шагов мне под ноги попалось то, что осталось от моей чудесной мексиканской сумочки – одинокая измочаленная веревочка. Неподалеку в россыпи купюр и мелочи валялись выпотрошенный кошелек и мобильник, похожий уже не на золотое яичко, а на скорлупу, из которой благополучно вылупился цыпленок. Рассмотрев разбитый корпус, я поняла, что осталась без мобильника. Правда, сим-карта была на месте. Ее и деньги я собрала в пригоршню и зажала в кулаке, который заметно утяжелился и окреп – одновременно с простым и понятным желанием врезать кому-нибудь.

При наличии исправных и быстроходных лифтов лестницей в отеле пользовались немногие. Именно поэтому моя Нюня предположила, что Павел может быть добрым человеком и злым невидимкой в одном симпатичном лице. Казалось маловероятным, что загорелый красавец в шикарном белоснежном костюме, с виду – натуральный миллионер, имеет странное обыкновение подниматься на пятнадцатый этаж своим ходом. Разве что его вырастили малообеспеченные родители, проживавшие в высотной башне с вечно неисправным подъемником, и бедный будущий миллионер так часто совершал затяжные восхождения по ступенькам, что это вошло у него в привычку. Впрочем, он мог прийти на пятнадцатый этаж не снизу, а сверху – например, с крыши.

– Вполне возможно! – обрадовалась Нюня, которой очень понравилась мысль, будто я невзначай познакомилась с миллионером (она еще не потеряла надежды выдать меня за сказочного принца на белом коне). – Не исключено, что он прилетел на собственном вертолете и воспользовался лестницей по пути с крыши!

– Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете! – насмешливо напела Тяпа (она давно не рассчитывает на принца и согласна просто на жеребца). – И бесплатно покажет кино!

А кино между тем продолжалось. На лестничной площадке между десятым и девятым этажом мне неожиданно встретилась еще одна любительница прогулок по лестничным маршам, с виду – уж точно не миллионерша: рыхлая блондинка с распущенными до пояса космами, одетая в короткое платьице из тягучего синтетического бархата глубокого синего цвета. Ее узловатые, как у лошади, ноги были обтянуты кружевными чулками и заканчивались тяжелыми копытами с трогательной кожаной перепоночкой, которая гораздо больше подошла бы туфелькам Алисы в стране чудес.

При моем появлении эта особа повернулась лицом к стене и уставилась в зеркало пудреницы, с притворной беззаботностью напевая «ля-ля-ля» и делая вид, будто рассматривает собственную физиономию.

Но я-то не круглая дура! Я прекрасно видела, что блондинка вертит пудреницу, пытаясь поймать в зеркальце МЕНЯ, и спина у нее при этом напряженная, словно она ожидает удара сзади.

На невидимку, который под страхом смерти запретил мне проявлять естественное для женщин и кошек любопытство, эта дамочка не очень-то походила. Если бы у невидимки на ногах были такие массивные каблуки, она не смогла бы двигаться быстро и бесшумно. Опять же супермини – не самая подходящая спортивная форма для подвижной игры в догонялки и прятки. Тем не менее поведение блондинки настораживало. Не зная, чего ждать дальше, я остановилась на нижней ступеньке лестницы и нерешительно кашлянула.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, – продолжая таращиться в свой перископ, неблагозвучно мурлыкала подозрительная особа.

– Затаилась, зараза! – жестко сказала Тяпа. – Надо вынудить ее повернуться лицом и заговорить. Живо, спроси что-нибудь!

– Не подскажете, как пройти на первый этаж? – спросила я первое, что пришло в голову.

Вопрос, конечно, был идиотский, но блондинка отреагировала на него уж слишком бурно. Она дернулась, стукнулась крутым бедром о стену, и на пол с пластмассовым стуком что-то упало – круглое, вроде колесика.

– Пудреница, – предположила моя Нюня – и ошиблась.

Вприпрыжку прокатившись по выщербленному цементу лестничной площадки, к моим ногам подбежала… коробочка электрической розетки. Старомодная такая, небольшая, круглая, с широкими стенками.

– Вот гадство! – негромко выругалась блондинка, опуская руку с пудреницей.

Теперь она косила на меня через плечо, уже без перископа, сквозь завесу собственных лохм. А я при виде разобранной розетки мгновенно вспомнила недавнюю каверзу с рубильником, выключение которого обесточило весь пятнадцатый этаж и позволило враждебному невидимке незаметно подобраться ко мне и так же незаметно убраться. Блондинка, забавляющаяся с электрооборудованием, вполне могла оказаться его сообщницей!

– Не вздумай пойти в рукопашную, Танечка! – быстро попросила Нюня, упреждая соответствующее предложение Тяпы. – Ты ничем не вооружена, а эта женщина на двадцать кило тяжелее! Я – за тихое отступление.

Не сводя глаз с блондинки, наблюдающей за мной сквозь волосяной занавес, я попятилась на одну ступенечку, на вторую… Потом развернулась и быстро, но с достоинством зашагала наверх. И при этом старалась идти как можно тише (в смысле производимых звуков, а не развитой скорости), чтобы, не дай бог, не пропустить атаку с тыла, если подозрительная блондинка вдруг вздумает на меня напасть.

Она не вздумала. Никем не преследуемая, я поднялась на полтора пролета и на площадке одиннадцатого этажа увидела большой мешок из черного полиэтилена, наполненный разнообразным мусором. Сверху лежала одинокая увядшая роза на длинном-предлинном стебле. Цветок почернел и скукожился, листья на стебле высохли, а вот с колючками ничего страшного не случилось, они только крепче стали.

– Вот и оружие! – обрадовалась я.

Блондинка полутора этажами ниже никак себя не проявляла.

– Затаилась! – повторила моя боевая подруга Тяпа.

Я тоже не стала шуметь. Тихо-тихо, как паучок по своей ниточке, я спустилась на полтора марша вниз, крепко сжимая конец розового стебля, в нижней его части тщательно очищенный от колючек.

Блондинка, стоя ко мне спиной, непонятно возилась у стены.

– Ковыряется в розетке! Точно, опять готовит диверсию по части энергоснабжения! – Тяпа даже обрадовалась, что наши подозрения по поводу блондинки подтверждаются.

Это снимало поставленный Нюней моральный блок, не позволяющий мне напасть первой.

Я подкралась поближе и вытянула руку с дохлой розой так, что акульи плавники острых колючек зависли под коленками блондинки. Не подозревая, какая страшная опасность нависла над ее дорогими колготками, она неторопливо повернулась и увидела меня.

Как девушка в меру скромная, не лишенная здоровой самокритики, я никогда не претендовала на гордое звание эффектной женщины. Но раньше я не была свирепой краснокожей скво, одетой в драное мексиканское пончо и фехтующей шипастой розгой! Воистину, сегодня я была эффектна. Воображаемые индомексиканские предки во главе с Кецалькоатлем и Кришной (харе ему!) могли мною гордиться.

– О господи! – в непритворном испуге выдохнула блондинка, не уточнив, к какому из отдаленно родственных мне богов она взывает.

Теперь, увидев лицо, я ее узнала. Это была ночная бабочка Катя, с которой я в образе кроткой бангалорской принцессы препиралась в холле на пятнадцатом этаже. Та самая, которая сначала назвала меня дешевкой, а потом безвинно записала в лесбиянки!

– Стой смирно! – приказала я и для острастки пощекотала ажурную коленку блондинки неэротично поникшим розаном. – А то ка-ак царапну, и ты вмиг попрощаешься со своими фасонистыми чулочками!

Я присмотрелась к изящному кружевному плетению и не удержалась от вопроса:

– Триста рублей за пару?

– Четыреста пятьдесят, – глядя на подрагивающую розгу, как завороженная ответила Катя.

– Дорого! – возмутилась я.

– Курортная наценка – пятьдесят процентов, – блондинка вздохнула. – Это мои парадные чулки, только для ВИП-клиентов. К тем, кто попроще, я сеточки за пятьдесят рэ надеваю. Рвут же, заразы! На них не напасешься.

– Чулки лучше по нескольку пар сразу покупать, – сообщила я, вспомнив одну из житейских мудростей Раисы Лебзон. – Тогда, если один чулок порвался, второй можно дальше носить с другой парой. Экономия до сорока процентов!

– А еще можно, как только наденешь, хорошенько побрызгать чулок лаком для волос! – оживилась Катя. – Тогда его фиг порвешь, разве что специально! Раз надела – и на всю ночь! Правда, снимать потом приходится под душем, потому что иначе, как с мокрой ноги, лакированный чулок не отклеивается.

Разговор становился все увлекательнее и доверительнее. Такой оборот уже не предполагал шантажа и угроз. Поколебавшись, я опустила розгу.

– Слушай, чего ты за мной ходишь? – со вздохом спросила блондинка. – Тебя Геннадий послал?

– Геннадия вашего я сама послала! – я вновь напряглась и дернула колючкой.

– Тихо! – Катя попятилась в угол. – Уж больно ты резкая, милочка. Геннадий наш, конечно, не подарок, но Папа с Мамой еще хуже.

– Чьи папа с мамой? Геннадия?

– Нет, он на Дядю работает.

– Ничего не понимаю, – честно сказала я. – В этом отеле проституция – семейный бизнес?

– Милочка, ты откуда взялась? Тебе все объяснять нужно?

– Нужно, – кивнула я.

– Я вижу. Пошли на базу, там поговорим.

Окончательно осмелев, блондинка выступила из угла, подхватила меня под руку и повела вниз.

Оказывается, базой местным ночным бабочкам служил кафетерий под лестницей – довольно непрезентабельное заведение, расположенное в стороне от торных троп, под косым сводом лестничного марша. Там было крайне малолюдно и слишком темно, но девочкам, похоже, это нравилось: я насчитала на низких диванах шесть откровенно спящих красавиц, и еще три клевали носами над кофейными чашками.

Буфетчица, сама похожая на ночную бабочку пенсионного возраста (типа дряхлая моль), при виде нас с Катей молча сделала два кофе и выставила чашки на стойку. Я разжала кулак, намереваясь заплатить за угощение, но Катерина со смешком сказала:

– Спрячь деньги, фирма платит за все.

А буфетчица окинула меня ревнивым взглядом и спросила:

– Опять новенькая?

– Новенькая-готовенькая, – небрежно отговорилась Катя, забирая со стойки наши чашки.

Мы сели за пустой столик в самом темном углу, подальше от любопытной буфетчицы и равнодушно посапывающих девочек.

Полагая, что мы с ней коллеги, ночная бабочка Катерина не пыталась скрывать неприглядную изнанку своих ярких крылышек и пускать мне пыльцу в глаза. Честно, откровенно, в доходчивой форме милого девичьего трепа она поведала мне о своей судьбе, нить которой вот уже полгода была вплетена в паучью сеть, раскинутую на просторах курорта Папой, Мамой и Дядей. Этими милыми прозвищами причастные к процессу девочки и мальчики наградили местных заправил секс-индустрии. Настоящих их имен я не узнала, но получила некоторое представление об особенностях управленческого стиля каждого из грешной троицы.

Папа – бывший профсоюзный деятель – правил подданными бестрепетно и жестко, но при этом любил поиграть в демократию и с пошлым юморком называл поборы, взимаемые с бойцов сексуального фронта, членскими взносами. Мама в советский период была директором валютного магазина «Березка», в перестройку держала нелегальный обменник, а на заре нового времени под прикрытием Дома мод импортировала за рубеж манекенщиц легкого поведения. Став бандершей, она всего лишь несколько сузила сферу применения своего богатого опыта валютных товарно-денежных операций. Мамины девочки считались самыми лучшими, и попасть в их число моя собеседница полагала большой жизненной удачей. Что касается Дяди, то о нем Катерина сказала коротко:

– Дядя как дядя, работать можно.

И я не поняла, то ли она просто проявила лояльность к работодателю, то ли Дядя и впрямь был самых честных правил.

Еще я не вполне уяснила, как Папа, Мама и Дядя поделили территорию: вроде отель «Перламутровый» был закреплен за нанимателем Катерины, но периодически там появлялись девочки других хозяев. Кажется, это не считалось грубым нарушением конвенции. А вот набеги на чужой прайд одиноких хищниц категорически не приветствовались. Против бесхозных профессионалок все три организации выступали единым фронтом.

– Так что мой тебе совет, милочка: соглашайся работать на Дядю, – сказала Катерина в завершении своей политинформации. – Мама тебя не возьмет, не такая уж ты красавица, а к Папе с его субботниками и постоянными нагрузками по линии профкома лучше не попадать. На себя тебе тут работать не дадут, так что подумай о своем будущем.

Я действительно задумалась, но не о перспективах трудоустройства, а о Раисе. Вот уж кого местные секс-воротилы, озабоченные охраной своих угодий, запросто могли посчитать одинокой разбойницей! Даже я в точности не знала, сколько мужиков Райка успела охватить своим деятельным вниманием за три дня нашего с ней пребывания в отеле. При развитой системе оповещения, которая явно существует в «Перламутровом», Папа, Мама и Дядя должны были очень скоро узнать о появлении сладострастной красотки, отбивающей хлеб у штатных постельных тружениц. И если я правильно поняла систему работы с «залетными», которую Дядин топ-менеджер Гена применил к ценному садо-мазо-лесбийскому кадру в моем лице, то неутомимую стахановку Раису обязательно должны были попытаться ангажировать для работы на постоянной основе. Могла ли она согласиться на такое предложение?

– Да запросто! – уверенно сказала Тяпа. – Особенно если у нее случились какие-то финансовые затруднения. Вспомните, ведь прилизанный каравайщик Коля сказал, что он дал Раисе пятьдесят баксов, и она их взяла!

Тут я почувствовала, что для продолжения умственной работы мне не хватает информации, и спросила:

– Кать, а какие-нибудь спецзадания с выездами и командировками у вас тут бывают?

– Я смотрю, ты твердо настроена делать карьеру! – одобрительно хмыкнула Катерина. – Конечно, бывают, как не бывать! Мамины девочки то и дело целыми бригадами в Турцию мотаются. У них это называется «вахта на юг». А наших, случается, Дядя сдает в долгосрочную аренду.

– Это как? – я заинтересовалась по-настоящему.

– Да очень просто! Бывает, понравится девочка клиенту, и он хочет продолжения банкета именно с ней. Нет проблем! Но у клиента могут быть дела в другом месте, он проведет в отеле ночь-другую и уедет, тогда девочка отправится вместе с ним, – Катерина оживилась, заиграла плечами. – Я вот зимой с одним нефтяником на две недели в Надым летала! Городишко жалкий, в гостинице клопы, холодина жуткая, но знала бы ты, какие деньги я на нем сделала!

– На нем или под ним? – невинным голосом уточнила ехидная Тяпа.

Пошлая шутка незлобивой Катерине понравилась. Она захохотала, разбудив сонных бабочек, и одобрительно похлопала меня по руке:

– Разбираешься, подруга!

Я дернулась, но не потому, что меня покоробила Катеринина фамильярность (если честно, я сама напросилась), просто обожженная кожа отозвалась на неосторожное прикосновение вспышкой боли.

– Что с рукой? – спросила Катерина. – Профессиональная травма?

Она снова захохотала.

– Ага, работала не покладая рук, – кивнула я, все глубже вживаясь в образ продажной женщины.

Я хотела, чтобы Катерина мне помогла, а для этого полезно было укрепить возникшее чувство товарищества.

– Если что, можно в медпункт сходить, – отсмеявшись, предложила добрая бабочка. – Тамошняя докторша, Ольга Пална, руку твою посмотрит. Это у нас тоже за счет заведения. У нас даже стоматолог появился, большой специалист, в заграничной клинике работал!

– Давай, Катя, мы с тобой лучше на ресепшен сходим, – предложила я. – Мне у портье кое-что узнать надо, но, боюсь, со мной он откровенничать не станет. А тебя-то, наверное, весь персонал отеля в лицо и по имени знает, ты же здесь давно работаешь…

– Дольше, чем многие из них, – кивнула польщенная Катерина. – Половину обслуги только на летний сезон набирают – с апреля по октябрь, а я тут круглый год пашу. Что тебе узнать-то надо?

Она уже поднялась и оглаживала свои велюровые бока, стирая с них невидимые пушинки. Я тоже не стала рассиживаться:

– Тут такое дело… Мне в номер – я в тыща пятьсот шестьдесят седьмом живу – один человек через портье письмо передал. Хочу узнать, как он выглядел и когда именно это было.

– Ты че, заказы в письменном виде принимаешь? Культурненько, – Катерина взглянула на меня с уважением. – Ну, пойдем на ресепшен. Помогу тебе, как старослужащий новобранцу! У нас тут, милочка, не армия, ни дедовщины, ни бабовщины нет.

– У вас дядевщина, – сострила я.

Собственная шутка показалась мне смешной, но Катерина на сей раз даже не улыбнулась, и я подумала, что ее рассказам о прекрасно организованной трудовой жизни Дядиных девочек не стоит верить на слово.

– Скажи еще, что ты должна проверить их на собственном опыте! – накинулась на меня праведница Нюня. – Боже, что происходит, куда мир катится! Куда ТЫ катишься, Таня?! Смотрите-ка, она уже готова завербоваться в проститутки!

– А ты, Нюнька, знаешь такое слово – «самопожертвование»? – отбрила неисправимая авантюристка Тяпа, готовая на все и всегда. – Танюха же не ради себя – ради близкого человека свою девичью честь нещадно марает! Как Сонечка Мармеладова в известном романе Федора Михайловича Достоевского!

Нюня столь ярким проявлением эрудиции впечатлилась и затихла, Тяпа тоже замолчала, но не пристыженно, а самодовольно. В наступившей тишине я услышала деловитый голос Катерины:

– Стой здесь, я сама их попытаю.

Она втянула живот, выпятила грудь и пошла, виляя бедрами, «пытать» портье. И, право, напрасно менеджер-сутенер Геннадий сетовал, что его кадры чужды садизма: уж не знаю, как именно пытала дежурного портье моя новая подруга, но информацию она добыла совершенно бесценную.

Оказывается, свое послание пьяная Райка в костюме Золотой рыбки царапала мне при физической и моральной поддержке холеного мужика в эсэсовской форме!

– М-да, на этот раз наша подруга совершенно точно связалась с неподходящим парнем! – досадливо сказала Тяпа. – Чего хорошего можно было ждать от интрижки с фашистом? Пожалуй, Райкиному скоропостижному исчезновению удивляться не стоит.

– Ты думаешь, он заточил ее в концлагерь?! – ахнула Нюня. – Да-да, ведь фашисты крайне дурно относились к евреям, а Раечка наша как раз приехала из Израиля!

– Насчет концлагеря я сомневаюсь – времена не те, – подумав, решила Тяпа. – Но он мог приковать бедняжку к ножке кровати – это в худшем случае. А в лучшем – вывезти Райку как знатный сексуальный трофей в свой фатерланд.

Обе версии заслуживали внимания, и первым делом надо было выяснить, не съехал ли из «Перламутрового» Райкин штандартенфюрер.

Я скоренько попрощалась с Катериной и побежала к лифту, чтобы вернуться на свой пятнадцатый этаж. Именно там, в непосредственной близости от нашего с Раисой номера, я видела мужчину в черной эсэсовской форме не далее как вчера. Наверняка это был тот самый эсэсовец! Предположить, что на территории курорта, не знавшего ужасов оккупации, спустя полвека после окончания Второй мировой войны может находиться не один странный тип, щеголяющий в столь зловещем костюмчике, мне было трудно.

Вчерашнее лифтовое катание, богатое переживаниями для меня и травмами для других его участников, научило осторожности. К лифту я продвигалась короткими перебежками с долгими остановками за колоннами. Избегая всяческого общества, три кабины я пропустила, а в четвертую юркнула только после того, как убедилась, что других желающих прокатиться не будет.

Дежурная по этажу при моем появлении сначала выскочила из своего окопчика, а потом упала в него, как подстреленная. Я заподозрила, что тетя Груша-1 не хочет меня видеть (с чего бы это?), но вынуждена была пойти наперекор ее желанию. Мне обязательно требовалось узнать, в каком номере проживает гадкий клоун, надевающий в качестве выходного платья эсэсовский мундир. Я спросила об этом дежурную, и с балкона, отдернув занавеску на открытой двери, высунулся заинтригованный необычным вопросом курильщик. Едва показавшись, он снова спрятался, но далеко не ушел – я видела темный силуэт за тюлевой занавеской. Еще бы: мексиканская оборванка, интересующаяся немецким офицером, – это была прелюбопытная история с географией!

– Ах, ничего я не знаю! – дежурная покосилась на дверь и попыталась от меня отмахнуться.

Я вынула из своего вспотевшего кулачка влажную сторублевку, и тогда тетя Груша заговорила по-другому:

– Не трудись напрасно, милочка, этот мужчина строгих правил, он всех ваших прогоняет.

– Какой у него номер? – проглотив оскорбление, повторила я основной вопрос.

– Шестьдесят девятый, – шепнула тетя Груша, вновь покосившись в сторону волнующейся занавески.

– Он сейчас там?

– Нет.

Давая понять, что количество слов, полагающееся мне на сто рублей, ею уже выдано, дежурная пала в окопчик и склонила голову над кроссвордом. Второй сторублевки у меня не было, а отдавать за минутный разговор пятисотку было жалко.

– Таких расценок нет даже в заграничных службах «Секс по телефону»! – поддержала меня Тяпа.

Я отклеилась от барьерчика и пошла к себе – в очередной раз переодеваться, подстерегать соседа-эсэсовца и думать, думать, думать…

Егор Ильич Колчин ковырял белужью икру с таким видом, словно рылся в навозе, крайне слабо надеясь найти белое жемчужное зерно.

На лице официанта, изваянием застывшего за спиной уважаемого гостя, отражалось растущее беспокойство. Он, в отличие от Егора Ильича, прекрасно знал, что деликатесная икра беспощадно переморожена, затем промыта и для пущего блеска и аромата приправлена селедочным маслом.

Рыбный ресторанчик «У Кости-моряка» считался заведением элитным, но не был свободен от неискоренимых пороков российского общепита. Настоящему знатоку недоброкачественный продукт «У Кости» не подали бы, но опытный метрдотель сортировал клиентов, как ОТК. Про безупречно одетого, обутого и надушенного Егора Ильича мэтр с уверенностью сказал: «Совок. Позолоченный, но совок». А совкам первосортная икра не полагалась. Однако теперь официант начал сомневаться в точности глазомера мэтра. Не хватало еще, чтобы недооцененный клиент отшвырнул вилку и устроил скандал!

Егор Ильич скривился и бросил вилку.

Официант приготовился лишиться чаевых.

– Базиль! – гаркнул клиент.

– Базилик, укропчик, петрушечка, реганчик, еще что изволите? – не дослышав, заюлил официант. – Мы сей же момент!

Если вопрос только в том, что капризному совку надо заесть икорку травкой, то это вообще не проблема! У шеф-повара на кухне гора всякой зелени, у администратора в офисе на подоконнике тьма декоративных растений в горшках. Да для скандального клиента не жаль даже фикус в холле обкарнать!

– Я тут! – распахивая дверь, гаркнул бодигард, оставленный у входа в приват-кабинет.

– И я! – осликом прокричал неназванный Алекс.

– Обои сюда! – рявкнул Егор Ильич.

Официант на бегу притормозил и шепотом спросил у Васьки:

– Какие обои?!

Обоев к столу в «Косте-моряке» не подавали отродясь. Обоев на кухне у шефа вовсе не было. Разве что в офисе…

Официант сменил курс и порысил к администратору.

– Нашли? – мрачно глядя на икорную горку, напоминающую разворошенный копателями курган, спросил Егор Ильич.

– Ищем, шеф! – за двоих ответил Васька.

– Готовы доложить о промежуточных результатах! – добавил Алекс.

– Ну, так докладайте!

Услышав это корявое «докладайте», референт с трудом удержался от гримасы. Деньги и высокое положение не сделали из Егора Ильича интеллигентного человека. Он по-прежнему говорил «ихние» вместо «их», «помочь» вместо «помощь» и «обои» вместо «оба», путал глаголы «положить» и «класть» и неверно ставил ударение в словах «звонить», «шофер» и «детям». Порой Алекс искренне сожалел о том, что законотворчество – процесс коллективный. Было бы интересно почитать закон, написанный лично депутом Колчиным. Какое-нибудь «Постановление о выдаче помочи ихним дитям».

– Докладываю, – кивнул Васька, по простоте душевной ничуть не смущающийся хозяйским словотворчеством. – Наша девка, которая с яхты уплыла, пять дней назад поселилась в отеле «Перламутровый», номер одна тыща пятьсот шестьдесят семь, вместе с другой девкой. Наша зарегистрировалась по паспорту Раисы Марковны Лебзон, гражданки Израиля…

– Однако! – Егор Ильич вздрогнул и вскинул глаза на докладчика. – Это что же получается – неужели МОССАД?!

– Вполне возможно, – значительно кивнул Алекс. – Девка ох непростая! Я расскажу, что узнал…

– Мы с Лешкой разделились, он одной девкой занимался, а я другой, – поторопился объяснить Васька.

Он ревновал хозяина, как верный пес.

– Так вот, я выяснил, что эта штучка работала под прикрытием, – веско молвил Алекс в стилистике брутальных детективов, которые он любил почитывать на сон грядущий. – И прикрытие у нее было просто замечательное – гостиничная проститутка! Отличный вариант для того, чтобы беспрепятственно перемещаться по отелю и посещать кого угодно в любое время суток!

– Значит, достоверно установить, с кем она контачила по своим шпионским делам, а с кем баловалась для конспирации, не удастся, – грамотно рассудил Васька, который не читал детективов, зато смотрел боевики.

Егор Ильич снова дернулся. Он пожевал губами и, видимо, проглотив при этом невкусное замечание по существу дела, после паузы потребовал уточнения формулировки:

– Ты сказал – «была проституткой»?

– Была! – подтвердил Алекс, даже не пытаясь скрыть удовольствия по этому поводу. – Она утонула.

Егор Ильич неуверенно улыбнулся.

– Не доплыла, гадина?! – обрадованный Васька хлопнул себя по бокам, как пингвин. – Я же говорил – вода слишком холодная, а ты – «морские кошечки, морские кошечки»!

– Дело в том, что наша «кошечка» утонула не в открытом море, а в пятидесятиметровом бассейне с подогревом, – возразил Алекс. – И при весьма подозрительных обстоятельствах! Голое мертвое тело с изуродованным лицом было найдено в сливной трубе центрального бассейна аквапарка наутро после ночи, которую Раиса Лебзон провела на «Сигейте».

– Похоже, ее убрали: – Егор Ильич тоже не избежал влияния голливудского кино. – Выкрав мои бумаги, девка выполнила свое задание, и тот, кто стоит за этой операцией, велел ее устранить. М-да…

– А теперь я! Я про другую девку расскажу, можно? – Васька рискнул заполнить долгую паузу. – Ее зовут Татьяна Ивановна Иванова, прописана она в краевом центре, служит мелким клерком в администрации, живет с родителями.

– Кто такие? – вяло поинтересовался Егор Ильич.

– Да ничего особенного, семья как семья. Там только дедушка фигура – он тоже в Думе, как и вы. Депутат Иванов, знаете такого?

– Депутат?! – понурый шеф вмиг распрямился, как пружинка.

Умный Алекс тоже сделал стойку. Он знал, какие бумаги пропали у шефа: банковские документы, уличающие Колчина в том, что он не просто так продвигает одно немаловажное постановление по части развития топливно-энергетического комплекса страны. Пути и методы развития, обрисованные в постановлении, нравились далеко не всем нефтегазовым баронам. Один олигарх Ефимченков, оказавшийся в числе обиженных, был способен на многое! Да и среди коллег Колчина по депутатскому корпусу имелось немало таких, кто дорого дал бы за возможность прищучить Егора Ильича, аргументированно обвинив его в коррупции и лоббировании антинародных интересов.

Официант с полным подносом разнообразной зелени прибежал, когда Колчин встал со стула, сорвал с себя салфетку и отбросил ее в сторону, словно это был не невинный квадрат крахмальной бязи, а гигантская кровососущая пиявка.

– Пожалуйста, не уходите! – взмолился официант, поспешно опуская на стол фантазийное вегетарианское блюдо «Мечта голодного кролика».

– Я еду в Москву! – даже не взглянув на богатые растительные корма, объявил Егор Ильич и вышел из кабинета в сопровождении верноподданных Васьки и Лешки.

– Благодарствую! – поклонился официант, на лету поймав брошенные деньги.

Он как раз убирал их в карман долгополого фартука, когда появился встревоженный метрдотель.

– Уважаемому клиенту не понравилось наше обслуживание? – сурово хмурясь, спросил он с прозрачным намеком.

– К обслуживанию претензий не было! – погладив карман, сказал повеселевший официант. – Вы лучше с меню разберитесь. Клиент хотел обои, а у нас их вовсе нету. Вот, поехал в ресторан «Москва»!

Я опасалась пропустить возвращение в номер эсэсовца, но не хотела торчать в прихожей, подглядывая в щелочку приоткрытой двери. Мало ли какие нехорошие люди будут слоняться по этажу! Глядишь, еще кто-нибудь захочет вломиться в номер к бедной одинокой девушке. Этот отель – чертовски беспокойное место!

– Надо соорудить сигнальную систему, – предложила изобретательная Тяпа. – Сделать что-нибудь такое, чтобы сосед открыл свою дверь – и тут трах-бабах!

– Помните французскую комедию «Игрушка»? – застенчиво сказала Нюня. – Там мальчик пристроил на дверь тазик с краской, он упал Пьеру Ришару на голову, и Пьер Ришар очень громко ругался.

Я заглянула в душевую. Никаких тазиков там не было.

– Можем вместо тазика фаянсовый умывальник пристроить! – разошлась Тяпа. – Или вообще унитаз! Вот уж бабахнет! Не по-детски.

Я представила, как на высоте пятнадцатого этажа крадусь по балконным перилам в обнимку с унитазом, и нервно хихикнула. Это вам уже не банальное привидение с моторчиком – это привидение с сортирчиком!

– Или вот еще можно мышеловку где-нибудь найти, – не унималась Нюня. – Помните мультик «Том и Джерри»? Когда коту прищемило хвост, он та-ак орал!

Я покачала головой: организовать трюк с мышеловкой еще сложнее, чем с тазиком, – отсутствующую мышеловку и вовсе нечем было заменить.

– Тогда можно попробовать подвести к дверной ручке электрический ток! – не унималась Нюня. – Как в фильме «Один дома»! Или насыпать за дверью маленьких машинок, которые здорово выскакивают из-под ног, как в «Один дома-2»!

– Я, Тань, не понимаю, почему дедуля запрещал тебе смотреть боевики и ужастики? – удивилась Тяпа. – Эти добрые комедии и милые мультики – настоящая энциклопедия юного садиста!

– Тогда сами придумывайте, – обиделась Нюня.

Я обвела комнату внимательным взглядом, увидела на тумбочке пачку жевательной резинки и придумала.

– Гениально! – похвалила меня Тяпа.

Я промолчала – рот был уже занят.

Если вы никогда не пробовали употребить десять подушечек экстрасильной жвачки за один раз, как-нибудь рискните здоровьем и подарите себе незабываемое впечатление. Не знаю в точности, что чувствует газонокосилка, под корень уничтожившая плантацию дикой мяты, но у меня от невиданной свежести замерзли слезы на глазах!

Зато получившегося комка пластичной резиновой массы как раз хватило, чтобы герметично закупорить в соседской двери щель для ключа-карты.

– Герру офицеру придется изрядно повозиться, чтобы открыть свою дверь! – загодя позлорадствовала Тяпа. – Нюнька, береги ушки: штандартенфюрер будет шпрехать матом!

– А если у него спокойный, нордический характер? – усомнилась Нюня.

На случай, если легендарное тевтонское хладнокровие не позволит соседу ругаться так громко, как это сделали бы на его месте мы с Тяпой, я притащила в прихожую пуфик и устроилась поближе к двери.

Сидеть просто так, ничего не делая, было скучно. Я взяла телефон и прилагающуюся к нему распечатку номеров, которые, по версии администрации отеля, могли понадобиться постояльцу в первую очередь. Морга среди них не было, и я узнала его телефончик через справочную. Побеседовав с поразительно жизнерадостным служителем морга, я выяснила, что покойница с приметами моей подруги Раисы у них только одна – та самая, которую извлекли из бассейна аквапарка. Поскольку ранее я уже твердо решила считать эту несчастную утопленницу совершенно посторонней мне гражданкой, я дополнительно приободрилась и последовательно обзвонила городские больницы. Их было всего три, и ни одна не числила среди своих пациентов Раису Марковну Лебзон. Однако в третьей по счету больнице нервозный женский голос не просто ответил мне: «Такой нет», а выдал развернутую фразу:

– Сказано же – нет у нас такой!

– Кому сказано? – моментально насторожилась я.

– Девушка, откуда я знаю, кто звонил! Мужа своего спросите, или брата, или свата…

Стало ясно, что с вопросом про Райку меня опередил какой-то мужчина. Узнать подробности мне не удалось, потому что сердитая больничная дежурная бросила трубку. Однако работу мысли случайно установленный факт породил нешуточную.

– Итак, что нам известно? – Тяпа взялась систематизировать информацию. – Невидимка спрашивал Золотую рыбку – это раз. Какой-то мужик ищет Райку по больницам – это два. Райка – красивая брюнетка с силиконовым бюстом – это три. Какая-то красивая брюнетка с силиконовым бюстом утонула в бассейне – это четыре. Незадолго до смерти погибшая брюнетка была в соседнем номере и потеряла там браслет. В соседнем номере живет оригинал, наряжающийся эсэсовцем. С эсэсовцем ночью видели Райку, одетую Золотой рыбкой. И той же ночью Райка пропала, а другая брюнетка погибла… Ну, какие есть соображения?

– У меня их два! – вечная отличница Нюнечка выскочила вперед. – Первое: не исключено, что невидимка и мужик, звонивший в больницу, это одно и то же лицо.

– Одна вражья морда, – поправила злопамятная Тяпа.

– Пусть будет морда, это не суть важно, – согласилась Нюня. – Второе: есть ощущение, что вражья сила или силы перепутали брюнеток. Из чего следует, что в дурную историю могла вляпаться брюнетка с кораллами, а под раздачу вместе с ней безвинно попала наша Раиса!

– В таком случае, чтобы распутать этот клубочек, нужно сначала разобраться с погибшей брюнеткой, – решила я. – А вот Раису разыскивать надо очень аккуратно – чтобы не навести на след подозрительного мужика и Невидимку. Не думаю, что они ищут ее с благими намерениями. От Невидимки точно ничего хорошего ждать не приходится. Да и мужик, который звонил в больницу, вряд ли имел своей целью адресное оказание гуманитарной помощи.

– Это значит, что искать Раису с собаками и громким ауканьем не стоит? – вздохнула Нюня. – Очень жаль! Трое суток уже прошло, милиция как раз приняла бы заявление… Вот тут и телефончик местного отделения, кстати, указан.

– Кстати, о телефончиках!

Я вдруг сообразила, что не прибрала к рукам такую перспективную ниточку, как телефонная связь. Мобильник, который Райка не взяла с собой в казино, потому что на ее золотом платье не было никаких карманов, так и остался в ее розовой сумке, а сумка – вот она, на тумбочке лежит, как поросенок на блюде! Так не посмотреть ли мне, кто звонил Раисе или кому она звонила незадолго до своего исчезновения?

Желание проверить входящие и исходящие звонки подружки в сложившейся ситуации нельзя было считать неприличным и бестактным, с этим даже моралистка Нюня согласилась без оговорок. Я безжалостно выпотрошила сумчатого поросенка, раскопала в куче мелкого дамского барахла сотовый телефон и с огорчением обнаружила, что аппарат разряжен насмерть. К счастью, эту беду при наличии зарядного устройства поправить было легко. Я состыковала мертвый мобильник с электрической кормушкой и с нетерпением стала ждать его воскрешения.

И едва не упустила эсэсовца!

– Дум! – донеслось из коридора. – Дум, дум!

Содрогания соседской двери отдавались в стену.

У меня задрожало зеркало в прихожей, а вешалка затрясла рогами, как сердитый олень.

– О, майн гот, только не сейчас! – взмолился мужской голос.

Мимо моей двери торопливо протопали подкованные сапоги.

– Не упусти его! – пришпорила меня Тяпа.

Я с сожалением посмотрела на Райкин обморочный мобильник и отказалась от мысли бросить его в свою сумочку.

– Живее, живее! – торопили меня Тяпа и Нюня.

Я вбила ноги в кроссовки, машинально посмотрелась в зеркало, увидела там нечто красно-бело-синее, как государственный флаг, и с трудом удержалась от салюта.

– Со-юз не-руши-мый! – басовито напела Нюня подходящую патриотическую строчку.

– Раисы и Тани! – Тяпа живенько обновила текст незабываемого гимна.

И со словами:

– Сплотила навеки великая Русь! – я вышла из номера, захлопнула дверь и заторопилась вслед за мужской фигурой в форме немецко-фашистского захватчика.

Эсэсовец сел в такси, и я сделала то же самое, предупредив водителя, чтобы он держался на некотором расстоянии от преследуемой машины, но ни в коем случае не упустил ее. Судя по выражению лица таксиста, он не прочь был разузнать о моих планах побольше, но я не собиралась трепаться, поэтому пресекла неуместное любопытство небольшим, но эффектным представлением. Сначала я поднесла к губам запястье и, сосредоточенно глядя на капот предыдущего такси, с напором проговорила в циферблат наручных часов:

– Первый, Первый, я – Второй! Вижу цель!

Потом приложила часики к уху, послушала бодрое тиканье, кивнула, произнесла в циферблат:

– Вас поняла. Свидетелей убирать? – и вновь прилепила часы к уху, косясь на водителя.

Он тут же сделал мину, которой было самое место на картинке в сборнике русских пословиц рядом с выражением «Моя хата с краю, ничего не знаю!». Последующие двадцать минут нашей поездки в салоне автомобиля царило молчание – нерушимое, как союз свободных республик.

За это время мы выехали за город. Справа по борту виднелось море, до половины загороженное сплошной разновысокой стеной объектов курортно-туристического назначения. Слева потянулся неухоженный субтропический лес. Эсэсовец остановил машину напротив вывески мини-гостиницы с заманчивым названием «Мечта», но в калитку с зазывной табличкой «Есть свободные места с элементами комфорта!» не вошел, а пересек шоссе и двинулся в лес. Я расплатилась со своим приятно неразговорчивым водителем и тоже вышла из машины, напоследок подбодрив таксиста словами:

– Родина вас не забудет!

Судя по скорости, с какой покинутый мною автомобиль совершил разворот прямо посреди трассы и умчался назад в город, водитель предпочел бы не вечную память, а полное забвение своего маленького подвига во имя нашей с ним общей родины.

Тем временем иноземный враг, безжалостно попирая сапогами сухие рыжие заросли прошлогодних сорняков, внедрился в лес. Разумеется, я пошла за ним, неукоснительно соблюдая приемы конспирации и маскировки на местности, известные по детективным книжкам и шпионским фильмам. Объект ничего не заподозрил и ни разу не оглянулся. Этот успех дался мне с немалым количеством свежих царапин, которые обогатили и без того яркую расцветку моих рук и ног причудливыми алыми линиями. Еще я рассадила щеку о шершавую кору пицундской сосны, к стволу которой в конспиративном порыве прильнула слишком страстно.

Следуя тернистым путем сквозь ежевику и спотыкаясь о коварно затаившиеся в прелой листве коряги, я прошла через лес и оказалась на краю большущей поляны. Ее центральная часть была вспучена курганом, на вершине которого виднелись какие-то сооружения, в архитектурном смысле совершенно бездарные. А прямо передо мной протянулся довольно глубокий окоп, и эсэсовец уже бежал по нему, пригибаясь и придерживая на голове фуражку.

Я проследила за извилистой линией окопа и увидела, что ведет он в подобие шалаша из перепутанных веток, густо присыпанных землей и бурой листвой.

– Да тут все серьезно! – неприятно удивилась Тяпа. – Ну, и кто мне говорил, что фашистский концлагерь для сексуальных пленниц – это нереально?

– Думаете, Раечку держат там? – Нюня, оценив качество землянки, едва не расплакалась.

С первого взгляда на сараюшку было ясно, что тамошние места свободны даже от элементов комфорта.

Я представила себе мою подругу – как она лежит на холодном земляном полу, одетая в лохмотья, не спадающие с ее измученного тела, главным образом, благодаря бесчисленным виткам суровой веревки. «Гутен таг, майн либер фрейлейн!» – с издевкой говорит полумертвой пленнице холеный эсэсовец, похлопывая хлыстом по голенищу сверкающего сапога.

– Разве у него есть хлыст? – некстати спросила Тяпа. – Я видела только пистолетную кобуру.

– Интересно, есть ли в ней пистолет? – поежилась Нюня.

В этот момент громыхнул выстрел, потом другой, третий. Определенно, пистолет где-то был, и даже не один.

– Да тут полно фрицев! – ахнула Тяпа. – Бедная Райка, каково же ей пришлось!

Я не стала вдаваться в подробности Тяпиной версии Райкиного существования в землянке, потому что это могло меня сильно расстроить, а я не хотела расстраиваться – не время было предаваться скорби и печали. Я чувствовала, что для спасения подруги мне понадобятся все мои душевные силы. А когда я подобралась к вражескому шалашу поближе и разглядела ветку, которая выполняла функции несущей балки, то поняла, что и физические силы мне потребуются в самом полном объеме.

Наплевав на чистоту одежды, я легла на живот и поползла к землянке.

Девицу Егор Ильич заметил не потому, что она была дивно хороша. Наоборот! Единственным, что выделяло ее среди других, был цвет ее кожи – красный, как знамя партии большевиков. По молодости политически грамотный, как Мальчиш-Кибальчиш, Егор Ильич демонстрировал к пролетарскому кумачу пламенную любовь, но с годами радикально поменял убеждения и примкнул к буржуинам. Это, впрочем, не мешало ему показательно печься о родной стране. Девица же выглядела как ходячая реклама символа российской государственности: красная-прекрасная, в синих джинсах и белой футболке – настоящий триколор!

Заметив, что Егор Ильич провожает глазами некий объект за бортом автомобиля, бдительный бодигард проследил направление взгляда шефа и тоже увидел колоритную красно-бело-синюю особу. Она как раз свернула с обочины шоссе и направилась по тропинке в лес, то и дело приседая, словно по нужде, и вновь выглядывая из бурьяна, как змея из молодой ржи.

– Вот гадюка! – не удержался от восклицания Васька. – Эй, как тебя, земляк, останови машину!

Водитель послушно затормозил.

– Укачало, Вась? – ехидно спросил Алекс.

– Шеф, это она! – не ответив референту, Васька кивнул в сторону окна. – Татьяна Иванова, депутатская внучка!

– Да что ты?! – Колчин воззрился на девицу с удвоенным интересом. – Значит, дедушкина внучка. Пошла в лес по грибы, по ягоды… Базиль?

– Я прослежу, – кивнул Васька, открывая дверцу.

Он и сам понимал, что для грибов и ягод совсем не сезон, так что в лес краснокожая дедушкина внучка пошла с какой-то другой целью. Может, конечно, за хворостом или за подснежниками, а может – по нужде, но это вряд ли. Будучи человеком подневольным, далеко не всегда имеющим возможность распоряжаться своим временем даже в таких делах, как отправление естественных надобностей, Базиль прекрасно знал, как ведут себя люди, которым приспичило. Они не прилипают к деревьям, как жвачка к карандашу, не засматриваются вперед сквозь редкую веточку и уж если рушатся задом в подлесок, то не на одну секундочку – разве что случайно присядут на муравьиную кучу…

По всему было похоже, что подозрительная внучка крадется на секретную встречу.

– Егор Ильич, мы же опаздываем на самолет! – забеспокоился Алекс.

Подобравшийся Васька сузившимися глазами взглянул на наручные часы и твердо сказал:

– Если я не вернусь через пять минут, гоните в аэропорт, а я тут уж как-нибудь сам.

Он сверху вниз посмотрел на свою грудь, обтянутую предательским белым трикотажем, досадливо цокнул языком и повернулся к Алексу:

– Живо, дай мне свою рубашку!

– Тебе она будет мала.

– Дай! – коротко гавкнул Егор Ильич.

Его референт неохотно расстегнул пуговки с оттиском «Маркс энд Спенсер» и отдал свою новую дорогую сорочку Ваське, получив взамен несоразмерно большую для него плебейскую рубашку-поло.

В светло-зеленой сорочке, застегнутой по центру на две пуговицы, здоровяк Васька походил на могучую галапагосскую черепаху, втиснутую в десертную тарелочку панциря своего аквариумного сородича. Он поднял воротник повыше, спустил с макушки на нос солнцезащитные очки, героически молвил:

– Ну, я пошел! – и в замедленном черепашьем темпе двинулся по тропинке в лес, втянув маленькую голову в большие плечи и поминутно трамбуя задом воображаемые муравейники.

Лева Королев продирался сквозь кусты с самозабвенным треском – как молодой нетерпеливый лось к своей возлюбленной. При этом, в отличие от лося, который наверняка посылал бы самке трубные призывы к сближению, Лева, наоборот, отправлял одну особу женского пола куда подальше. К чертовой бабушке и по другим еще менее заманчивым адресам Лева посылал дяди-Петину супругу тетю Аню с ее проклятым супчиком. Это было нелогично: тетя Аня находилась далеко и ругани не слышала, а ее проклятый супчик в термосе протестующе булькал в кармане Левиной ветровки.

Нынче утром тетю Аню накрыл приступ великодушия.

– Как там наша девочка на больничных кормах? – едва не всплакнув, вдруг спросила она за завтраком. – Надо бы ей супчика сварить. Отнесешь в больничку, Левушка?

– Отнесу, – согласился пристыженный Лева.

Наверное, ему следовало дежурить в коридоре у палаты, где в горячечном бреду хрипела и кашляла прелестная незнакомка, занесенная в больничные скрижали под именем Анны Васильевны Королевой. Или хотя бы навещать больную с гостинцами.

– Раз уж у нас с ней одна фамилия, мы почти родственники! – сказал он Бубе, объясняя свой благородный порыв.

И вот супруга дяди Пети, у которой с бедной больной были также общие имя, отчество и паспорт, затеялась варить куриный супчик. Лева, питающийся благотворительными супами быстрого приготовления с супермаркетовских рекламных раздач, даже не подозревал о том, какой это эпический процесс – приготовление настоящего куриного супчика. Оказывается, для него совершенно необходима курица, причем домашняя, причем свежая, причем молодая, причем именно курочка, а не петушок!

На рынок за курицей, получив на руки выписку с основными характеристиками нужной птицы, добровольцем отправился дядя Петя. С имеющимися в продаже экземплярами он знакомился со всей возможной основательностью и убил на птичью охоту почти три часа. Затем за дело взялась тетя Аня. Она оккупировала плиту и два часа с великим пристрастием варила бульон, неотрывно следя за кастрюлей, содержимое которой должно было подспудно кипеть, но не бурлить. Сунувшись в кухню, чтобы поторопить стряпуху, Лева получил по лбу ложкой в серой пене. Это было тем более обидно потому, что есть волшебный супчик Лева не собирался.

После полудня он планировал пообедать на Вороньей сопке, вблизи которой в честь приближающегося праздника Победы в Великой Отечественной войне затейники из клуба «Живое прошлое» разыгрывали сражение «наших» с «фашиками» за стратегически важную высотку. Обе воюющие стороны представляли фанатичные любители истории, облаченные в соответствующие костюмы. Ожидалось прибытие двух танков от «Мосфильма» и действующей военно-полевой кухни от Северо-Кавказского военного округа. Неизбежная победа «наших» должна была ознаменоваться праздничным обедом для всех участников и гостей мероприятия. Лева предвкушал солдатский кулеш с тушенкой, чай с дымком и ржаные сухари. Доступ к фуршету в стиле «милитари» был свободным, что и определяло присутствие на военизированном празднике самого Левы.

Дополнительным стимулом к посещению шоу стал немалый гонорар, обещанный редакцией газеты «Память» автору, который представит в ближайший номер издания большой репортаж с подробным описанием всех боевых действий в хронологическом порядке. Наряду с Королевым на эту работу претендовал бесталанный, но ушлый писака Антон Рыбкин из «Курортных новостей». Коллегу Рыбкина Королев искренне не любил и уступать ему гонорар не собирался. Таким образом, опаздывать к началу сражения было никак нельзя, а он опоздал – спасибо тете Ане и ее проклятому супчику! Свою лепту в общее черное дело внес и фуникулер, на котором Лева должен был подняться на смотровую площадку, откуда с удобством наблюдали за театром военных действий приглашенные гости. Подъемник крайне некстати забарахлил и взял тайм-аут для ремонтно-восстановительных работ. Королеву пришлось идти на арену сражений своим ходом, напрямик через лес, и это его, конечно, сильно задержало.

Характерные звуки начавшегося боя Лева услышал раньше, чем увидел Воронью сопку. За деревьями затрещали винтовочные выстрелы и послышались крики – кажется, на немецком. Видимо, он зашел в тыл к врагу. Торопясь увидеть побольше, Лева ускорил шаг, выскочил на опушку, громко выматерился и упал плашмя, пропуская над головой автоматную очередь.

– Партизанен! – без счета расходуя патроны, азартно проорал какой-то жлоб в низко надвинутой полуведерной каске.

Лева прошуршал по листве, как полоз, и по синусоиде ушел в орешник. Там уже залегла какая-то румяная деваха самого боевого вида – с листьями в разлохмаченной прическе и ссадиной на щеке.

– Партизаните? – по-товарищески улыбнулся ей Королев.

– Щас как дам больно! – пообещала деваха, замахиваясь корягой.

«А хорошо играют, стервецы! – восхитился непрофессиональными актерами из «Живого прошлого» впечатлительный Лева. – С душой!»

И, чтобы подыграть самодеятельной артистке, сказал:

– Спокойно, я свой! Подкрепление по партизанскому обмену из Беловежской Пущи! Поступаю в ваше распоряжение. Как воевать будем?

– Молча! – рявкнула партизанка, показав белорусскому товарищу небольшой, но крепкий красный кулачок, запятнанный грязью и кровью.

Судя по цвету кожи, боевая подруга тоже была не местная – не иначе как из Латинской Америки. По партизанскому обмену из отряда Че Гевары.

«Ну и пусть Рыбкин свою скучную официальную хронику пишет! – с растущим весельем подумал Королев. – А я покажу события из самого их сердца, из гущи международных партизанских масс! Еще посмотрим, чей репортаж будет лучше!»

– Хочешь помочь? – партизанка-мексиканка, смерив Леву оценивающим взглядом, сменила гнев на милость. – Ну, ладно. Видишь вон ту землянку?

– Вижу, – коротко кивнул Королев.

– Больше не увидишь! – пообещала полномочная представительница во всех смыслах Красной армии. – Хватайся за эту дубинку. Тянем-потянем!

– И вот я как сейчас помню: сидим мы с рядовым Кокорейкиным на пустых снарядных ящиках и думаем – пришел наш последний час или еще не пришел? – скрипучим голосом, без пауз вещал уважаемый пенсионер и ветеран Иван Иванович Скориков, поблескивая из глубины коричневых морщин прозрачными близорукими глазами.

Сухая пятнистая рука ветерана битвы при Вороньей сопке лежала на рукаве Антона Рыбкина и часто вздрагивала, мешая журналисту записывать познавательный рассказ.

– Вот был денек! – размеренно скрипел дедушка Скориков, по доброте душевной изо всех сил помогая военкору Рыбкину ориентироваться в происходящем. – Сквозь дым летучий фашисты ринулись, как тучи! И все на наш окоп.

«Где-то я это уже слышал?» – подумал Рыбкин, с сомнением покосившись на свидетеля исторических событий.

Славному дедушке Скорикову вот-вот должно было стукнуть девяносто лет. Полной уверенности в крепости памяти уважаемого старца у Рыбкина не было, но выбирать не приходилось – других свидетелей исторического сражения в живых не осталось. Кроме дедушки Скорикова, занимающего почетное место в первом ряду, историческую реконструкцию с интересом наблюдали мирные пенсионеры, школьники, любознательные туристы и теоретики из клуба «Живое прошлое». Режиссер Голипольский, по случаю большого исторического праздника принаряженный генералиссимусом, принимал поздравления от представителя краевого департамента культуры.

– Иван Иваныч, а это кто там? – перебив малоинформативный рассказ о философских раздумьях рядовых Скорикова и Кокорейкина на пустых снарядных ящиках, спросил Антон Рыбкин.

Славный дед с готовностью посмотрел в театральный бинокль и охотно объяснил:

– А это, внучек, войска СС. Видишь, какой у супостатов значок приметный – на левом рукаве орел с длинными перьями?

– Всем чинам войск СС на верх левого рукава на уровне клапана нагрудного кармана полагался стилизованный имперский орел с размахом крыльев около 90 миллиметров! – с готовностью включился в беседу главный костюмер исторического клуба.

Рыбкин ценную информацию старательно записал и стал спрашивать дальше:

– Это вот сейчас что происходит? Это враг пошел в атаку?

– Сражались мы на этих берегах! – Подтвердил Иван Иванович. – В атаку шли дивизии врага!

Антон посмотрел в бинокль, и перед его окулярами действительно промелькнул какой-то хвост. Поискав биноклем, он увидел незатейливую девичью прическу, а затем и саму девушку, вернее, ее верхнюю половину – нижняя пряталась в кустах. Сверху на хвостатой девушке было что-то белое, но уже несвежее, в пятнах грязи и раздавленной листвы.

– А медсестрички у вас тут были? – отклеившись от бинокля, спросил Рыбкин дедушку Скорикова.

– Ой, были! – мечтательно зажмурился заслуженный старикан. – Вот как сейчас помню: лежу я в окопе на пустых снарядных ящиках…

– Ду-дух! – страшно бахнуло у подножия горы.

На поляну, кромсая гусеницами первую весеннюю травку, грузно выкатился краснозвездный танк.

– Ур-ра! – надтреснутым голосом закричал дедушка Скориков.

Он приветственно помахал бронемашине, живо обернулся к Рыбкину и, не дожидаясь вопроса, объяснил:

– А это, внучек, начало нашего победного контрнаступления! Вишь – стальная конница пошла? Броня крепка, и танки наши быстры!

– А партизаны, партизаны тут были? – заволновался Антон, в районе немецкой линии обороны поймав в бинокль мускулистую мужскую спину в неуставной клетчатой ветровке.

Клетчатый могучими рывками ворочал корягу в перекрытии фашистского дзота, наскоро слепленного бутафорами-декораторами из непрочных подручных материалов. Вражеское укрепление разваливалось, как карточный домик, грозя придавить какого-то детину в бледно-зеленом. Этот боец с непонятной целью притаился под стеной древесно-земляного дзота – возможно, изображал вражеского солдата, деморализованного победным наступлением «наших» вплоть до полной готовности к позорному бегству с поля боя.

– Иван Иванович, а светлое хаки – это чья форма была? – с интересом рассматривая комическую фигуру дезертира, уточнил Антон у ветерана.

– Со времени организации рейхсвера в одна тысяча девятнадцатом году униформа военнослужащих стала одинаковой для всех германских государств, – сверкнул эрудицией главный костюмер. – Цвет для нее выбрали «фельдграу» – полынного оттенка с преобладанием зеленого пигмента.

– И кто же это такой? – Рыбкин все смотрел на неопознанного дезертира.

– Дайте-ка, я взгляну! – специалист по костюмам бесцеремонно забрал у него бинокль. – Так, цвет рубашки «полынный серый», погоны чистые, без нашивок – рядовой!

Рядовой эсэсовец, сидя под стеночкой, озирался по сторонам с выражением комического недоумения на лице. Забрав у консультанта бинокль, Рыбкин снова полюбовался выразительной фигурой позорящего весь немецкий рейх рядового и испытал законное чувство гордости за мужественных «наших», ни один из которых с поля боя не драпал.

Тем временем за первым танком лихо выкатился второй. Имитируя артиллеристскую пальбу, загремели петарды, во множестве заложенные на поляне. Зрители восторженно зашумели. Басовито рявкнул вновь прибывший танк. Его холостой выстрел очень удачно совпал с развалом фашистского дзота, который вручную сумел организовать неленивый клетчатый партизан.

– Прекрасная, прекрасная режиссура! – под аплодисменты одобрительно загомонили в рядах знатоков и ценителей. – Как точно выверен хронометраж всех действий!

– И какой интересный сценарий!

На глазах у Антона, вооруженного оптическим прибором, коряги и хворост лавиной сошли на дезертира в слишком тесном для него светлом «полынном сером». Оказавшись под завалом, комический персонаж очень потешно подергал ногами и замер, вызвав одобрительный смех в рядах благодарных зрителей. Сценарий представленной исторической реконструкции в смысле ярких жанровых сценок и впрямь был необычайно богат!

Вновь загремели петарды, разбрасывая во все стороны комья земли и мелкие камни. Гравий с веселым стуком посыпался на железные каски вражеской солдатни. Получив камнем в лоб, упал как убитый щеголь в черной форме и красивой фуражке.

– А это кто? – полюбопытствовал Рыбкин.

– А это, внучек, штандартенфюрер СС, по-нашему – полковник! – важно покивал дедушка Скориков.

– Эх, «Мосфильм», «Мосфильм»! – с укором вздохнул главный костюмер. – Все-таки подсунули липу!

– Где липы? Я вижу только сосны, дубы и орешник, – дотошный Рыбкин внимательно присмотрелся к растительному фону представления.

– Липа – это черный эсэсовский мундир, – с досадой объяснил спец. – Долгие годы нашего отечественного телезрителя приучали к эсэсовцам в черных мундирах, игнорируя куда более распространенную серо-зеленую служебную форму. Ну кто бы в здравом уме и твердой памяти полез на передовую в приметном черном?!

Действительно, эсэсовский щеголь уже лежал без памяти, подтверждая здравую мысль о неуместности модных веяний на передовой и выделяясь на рыжем фоне окопной глины, как муха на тыкве. Самоотверженная девушка в грязном белом, пригибаясь, выскочила из кустов, схватила раненого артиста за воротник и уволокла в орешник.

– Технику безопасности, конечно, не вполне выдержали, – мягко укорил генералиссимуса Голипольского культурный департаментский представитель. – Но что медицинский персонал наготове, это хорошо!

– Ну как тебе, внучек? А? Героическое полотно! – подпрыгивая на скамье, по-детски радовался дедушка Скориков. – И ведь все это не выдумка, а чистая историческая правда! И я как сейчас помню: поднимаемся мы с рядовым Кокорейкиным с пустых снарядных ящиков…

– Ну, что там? – нервно покачивая ногой в щегольском ботинке, в десятый раз спросил Егор Ильич своего референта.

– Старый хрен! – сквозь зубы прошептал Сеня Васильчук, старательно удерживая на лице широкую, как Масленица, улыбку.

Депутат Колчин, засевший на диване в ВИП-зале, как гвоздь в подошве, сбивал жесткий график приема и отправки высоких гостей.

– Как зовут этого старого хрена? – злобным шепотом спросил Сеня Колю из протокола.

– Егор Ильич, – тихо ответил тот, посмотрев в бумажку, где «старый хрен» фигурировал как депутат Государственной думы Российской Федерации Е.И. Колчин.

– Уважаемый Егор Ильич! – разведя руки ладонями вверх, широко улыбающийся Сеня плавно поплыл к дивану с застрявшим на нем депутатом. – Ваш билет уже оформлен, добро пожаловать на посадочку!

– Ничего! – продолжая невнятный разговор с шефом, Алекс тоже развел руками и образовал гармоничную пару с Сеней.

Казалось, в следующий момент они синхронно сделают «топ, топ, каблучок» и начнут выкамаривать задорную плясовую.

– Ты звонил? – игнорируя танцора Сеню, спросил Егор Ильич танцора Алекса.

– Он не берет.

– Так, – произнес Егор Ильич отрывисто и громко – словно забил гвоздь в подошву.

Одновременно он поднялся с кожаного дивана.

– Ну, слава богу! – прошептал Сеня, добавляя в улыбку неподдельной радости.

– Я лечу, ты остаешься! – сказал Колчин, проходя мимо застывшего, как статуя «Пляшущий мальчик», референта. – Разбирайся!

– Приятного вам полета, уважаемый Егор Ильич! – любезно напутствовал убывающего депутата Сеня Васильчук.

– Старый хрен, – сквозь зубы прошептал Алекс.

Его реплика не была выражением каких-то особых отрицательных эмоций – так, простая констатация факта. Старый склеротический хрен Егор Ильич велел своему умному референту задержаться и окончательно разобраться с делом, которое уже оставило депутата без глупого телохранителя.

Это вполне отвечало желаниям самого Алекса.

– Очнись, гад! Смотри на меня! Не смей отключаться!

Я замахнулась, чтобы влепить вражьей морде звонкую оплеуху, но парень в клетчатой куртке перехватил мою руку и мягко сказал:

– Он уже отключился, и основательно. По-моему, тут нужны более профессиональные действия. Я видел на проселке машину «Скорой помощи». По-моему, она дежурит тут как раз на такой случай.

– Так что же вы стоите? Зовите своих профессионалов! – раздраженно вскричала я.

И когда мой добровольный соратник унесся в кусты, все-таки отвесила обморочному эсэсовцу хлесткую пощечину. Это не привело в чувство его, но помогло выразить свои чувства мне. О, как я была зла! Даже не удержалась и потыкала в черный мундирный бок пистолетом, который выпал из разжавшейся руки эсэсовца. Он на это никак не отреагировал, и я спрятала оружие в поместительный карман своих спортивных штанов. Я не изучала военное дело, но разоружить врага казалось правильным ходом.

В землянке, которую добрый малый в клетчатой куртке под моим чутким руководством и при моей же моральной поддержке развалил самым милым образом – так, что ни одна деревяшка не упала внутрь, – Раисы не оказалось. Засевших там парней в немецкой форме наша диверсионная акция не сильно удивила. Только один «фриц» негромко ругнулся по-русски, помянув недобрым словом какого-то генералиссимуса Голипольского, не удосужившегося уведомить штатный состав об участии в реконструкции народного сопротивления. Мне все сказанное показалось полным бредом: из школьного курса истории я твердо помнила, что генералиссимус имелся только в Советской армии, фамилию он носил совсем другую и немецкими пехотинцами не командовал. Под народным сопротивлением, по-видимому, подразумевался мой новый приятель в клетчатом – я не забыла, что при нашей случайной встрече в орешнике он отрекомендовался белорусским партизаном. Но об участии этого боевого беловежского товарища в какой-то реконструкции говорить не приходилось – он же ломал, а не строил!

Множество новых, интересных, но явно лишних вопросов закопошилось в моей голове. Я их оттуда безжалостно вышвырнула и сосредоточилась на том, чтобы выполнить боевую задачу номер два: взять в плен офицера СС. Третьей задачей, плавно вытекающей из второй, было перемещение военнопленного с театра шумных военных действий в тихую лесную глушь с последующей организацией классического допроса с пристрастием. Уж я бы расколола этого гада! Он бы как миленький рассказал все, что знал о таинственном исчезновении Раисы!

Увы, мне катастрофически не повезло. Хотя и не так катастрофически, как самому эсэсовцу, которого крепко контузило шальным булыжником. Шишка, вздувшаяся на его высоком арийском лбу, была похожа на скороспелую сливу – перезревшую, лопнувшую и сочащуюся красным.

– М-да, это явно не тот случай, когда раны мужчину украшают! – язвительно заметила Тяпа, разглядывая гигантскую шишку.

Брутальное головное украшение выглядело жутко, но оно не помешало мне опознать в павшем эсэсовце одного своего знакомого. До сих пор этого форменного негодяя я видела, главным образом, со спины. Теперь, когда он потерял фуражку, затенявшую лицо, я увидела, что это тот самый симпатяга, который приводил меня в чувство на лестнице отеля.

– Павел, – первой припомнила имя загорелого белокурого «принца» глубоко разочарованная Нюня.

Я не сдержалась и еще разок двинула ему ладонью по мордасам. Совесть меня не мучила: если вдуматься, он первый начал! Так же нахлопывал меня по щекам!

– Выходит, он все-таки не миллионер, – Нюня с трудом расставалась с милыми сердцу мечтами. – Выходит, он и есть тот самый Невидимка!

– Не факт, – возразила Тяпа, не потерявшая головы. – Невидимка не знает, где Раиса. А этот – знает!

– Тоже не факт! – возразила я. – Мы предположили, что эсэсовцу Паше известно местонахождение Раисы, только потому, что их видели вместе в ту ночь, когда она пропала. Мы решили, что Павел причастен к ее исчезновению. А если это не так?

– Тогда он свободно может быть Невидимкой, который не знает, где Раиса, но очень хочет ее найти! – сделала правильный вывод Нюня.

– Зачем? – спросили мы с Тяпой и посмотрели на пленного, жалкое состояние которого никак не позволяло заставить его заговорить.

Если бы он хотя бы что-нибудь прошептал! Тогда я бы сравнила его шепот с незабываемым жарким шкворчанием Невидимки, и прояснила бы хоть один вопрос. Но штандартенфюрер Паша валялся в подлеске, как таракан, прибитый тапкой, вызывая у меня противоречивые желания: убить гада окончательно или вернуть его к жизни для последующего предметного разговора с клещами и раскаленным утюгом.

– Вот он, здесь! – пробив собой хрупкие ветви орешника, в наше с пленником укрытие клетчатой бомбой влетел белорусский партизан.

За ним бежали два санитара с носилками.

– Ох, ничего себе! – уважительно молвил первый медбрат, увидев Пашину шишку.

– Ну, ни фига себе! – сказал второй.

Парни попались неразговорчивые. Они ловко и бережно переложили раненого на носилки и потащили в лес. При этом на моем лице, видимо, отразилось так много разнообразных эмоций, что беловежский товарищ сочувственно сказал:

– Вы не волнуйтесь, он поправится. В третьей горбольнице самые сильные травматологи! Я в прошлом году большой палец на ноге вывихнул, так мне его за полминуты обратно вправили!

– Посмотрела бы я, как ваши травматологи будут вправлять обратно Пашину шишку! – зло съязвила я.

– А и правда, надо бы на это посмотреть! – встрепенулась Тяпа. – Горбольница – это сила. Авось очухается герр Пауль, а тут и мы с утюгом!

– Где эта третья горбольница? Как туда добраться? – спросила я хорошо информированного белоруса.

– Хотите поехать в больницу? Вот здорово! – обрадовался компанейский партизанский парень. – Я вас провожу, мне тоже нужно одного товарища проведать.

– Тоже в травме? – спросила я сугубо из вежливости.

– Нет, в легочном, – ответил белорус и заметно погрустнел.

– Не иначе его партизанский товарищ лежал в засаде на снегу! – сочувственно прошептала добросердечная Нюня.

Мы помнили, что климат в беловежских лесах отнюдь не субтропический.

– Нам сюда, так будет короче, – сказал здоровый партизан, увлекая нас на кривую тропинку.

Она огибала руины, в которые стараниями моего беловежского компаньона превратилось вражеское укрепление. Мы как раз проходили мимо образовавшегося завала, когда из-под него послышался слабый стон.

– Еще один раненый!

Мой боевой товарищ без раздумий свернул с тропинки и принялся растаскивать завал. Я стала ему помогать, и вместе мы быстро раскопали здоровенного, как медведь, мужика.

Медведь был натурально бурый, сплошь испачканный коричнево-рыжим лесным глиноземом и раздавленной листвой. Он еще не пробудился от зимней спячки и вяло ворочался, басовито мыча, но я легко представила, каким опасным и страшным зверем он станет, когда проснется. Я уже наблюдала этого типа в гневе – это был незабываемый Кинг-Конг из «Перламутрового»!

– А он-то что тут делает?! – нехорошо изумилась Тяпа.

– Лежит, валяется, – боязливо пробормотала Нюня. – Ну и пусть себе лежит, а нам надо делать ноги.

Это была хорошая и, главное, своевременная мысль.

– Вы тут с ним побудьте, а я медиков догоню, скажу, чтобы еще одного пострадавшего посмотрели! – быстро сказала я дружественному белорусу и, не дожидаясь ответа, побежала в лес.

Третью горбольницу я как-нибудь найду и без провожатого, а от Кинг-Конга надо уходить, пока он не очнулся.

Да не осудят меня последователи Махатмы Ганди и матери Терезы, но никаких медиков к раненому врагу я не позвала. Я ланью промчалась через лес, выскочила на шоссе в том самом месте, где с него сошла, и очень удачно поймала такси. Водитель как раз высадил пассажира на другой стороне, нагло развернул машину на дороге, и тут же ему призывно засемафорила я!

– С войнушки? – хмыкнув при виде моей одежды, еще недавно чистой и монохромной, а теперь окрашенной в теплые земляные тона армейского камуфляжа, спросил таксист. – Ну и как – «наши» победили?

– Пока да, – ответила я, как сама понимала.

Внутренние голоса дружно подсказывали мне, что это еще не последний бой.

– Куда едем с фронта? – водила снова хохотнул. – До дому, до хаты?

– До третьей городской больницы!

– В медсанбат, значит, – назойливый весельчак заржал и включил погромче радио, а сам наконец заткнулся.

Я закрыла глаза и погрузилась в раздумья, которым не было конца.

Под уголовно-лирические напевы «Радио Шансон» ни о чем другом, кроме разбойного Кинг-Конга, мне не думалось.

– Одно из двух! – сосредоточенно помолчав, сказала Тяпа. – Либо этот зверовидный тип заодно с эсэсовцем Пашей, либо у него в этом деле какой-то свой интерес. И он не обязательно связан с Райкой.

– Он хотел знать, на кого Таня работает, – припомнила Нюня.

На этот вопрос я могла бы ответить честно и без затруднений: в данный момент – ни на кого, я в отпуске, а вообще – на краевую администрацию. Только мне почему-то казалось, что этот прямой ответ приставучего Кинг-Конга не удовлетворит.

– Ладно, девочки, давайте решать задачки в приоритетном порядке, – предложила Тяпа. – Сейчас мы едем в больницу, находим там Павла и, если медики его уже оживили, задаем несколько вопросов.

Программа была простая и ясная, но реализовать ее не удалось – хваленые специалисты отделения травматологии еще не успели применить к герру офицеру чудеса своего врачебного искусства. Такси мне попалось быстрое, так что я приехала в больницу лишь на несколько минут позже, чем «Скорая» с Павлом на борту. Зато мне не пришлось долго искать нужного пациента в многопрофильном учреждении здравоохранения – его как раз оформляли на госпитализацию.

Я застала этот процесс на самой ранней стадии. Просочилась в длинный коридор вслед за каталкой, на которую Павла перегрузили со «Скорой», и дошла до приемного отделения, прячась за широкой спиной санитара.

На приеме дежурили толстая докторша, с трудом поместившаяся в белый халат, похожий на парашют, и очкастая пигалица-медсестра, растопырившая острые локти вокруг журнала с записями. Санитар или врач неотложки ждал, пока ему дадут какую-то бумажку.

– Вот что значит немцы – культурная нация! – одобрительно гудела докторша, нависая над каталкой с больным, как аэростат. – И паспорт, и медицинский полис – все при себе, в лучшем виде, в нагрудном кармашке!

– Ага, а вот ребята из второй бригады звонили, не знают, что с другим травмированным делать, – поддакнул санитар или врач. – У мужика на теле множественные травмы – и никаких документов! На войну он пошел, растяпа…

– Надо брать пример с цивилизованной Европы, – назидательно сказала докторша. – Вот у нас какой мальчик хороший, просто образцовый пациент, все документы в наличии. Пиши, Зин: Павел Петрович Оль… Оль-ден-бург-ский, во как!

– Девки!!! – обо всем забыв, восторженно взвизгнула Нюня. – Так он же и вправду принц!

– Сейчас, Вера Дмитриевна, одну секунду, – медсестра отдала полномочному представителю «Скорой» бумажку и приготовилась писать под диктовку.

Парень с бумажкой вышел и оставил меня без прикрытия, а я не успела отпрыгнуть подальше в коридор, медсестра меня заметила и так округлила свои голубенькие глазки, что они вышли из берегов очочной оправы. Между прочим, это очень скрасило ее постную физиономию.

– Что такое, Зин? – Заметив в наружности своей неказистой медсестрички неожиданную перемену к лучшему, докторша обернулась к двери, увидела за ней меня и повторила на два тона громче: – Что такое?! Вы куда в таком виде, девушка?!

– Больная, что ли? – пискнула из-за спины обширной Веры Дмитриевны пигалица Зина.

Не знаю, что она имела в виду. Чтобы не злить Тяпу, способную на неадекватные поступки, я предпочла думать, что речь идет о моем физическом здоровье, и с достоинством сказала:

– Не больная, а пострадавшая! Тоже с поля брани, между прочим. Партизанский отряд имени генералиссимуса Голипольского! Международное лесное братство!

– В очередь, – окинув меня неласковым взором, буркнула докторша и захлопнула дверь, едва не прищемив мне нос.

– Конечно, принцем заниматься не в пример интереснее, чем простой партизанкой! – обиженно пробормотала Нюня.

– Конечно, принцем мы бы и сами занялись в первую очередь, – подтвердила Тяпа.

Я отступила в коридор, села на клеенчатую банкетку и стала ждать своей очереди. Кстати, даже и неплохо будет, если докторша посмотрит и обработает мои царапины и ссадины.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять дверь распахнулась, и аэростат в белом халате прогудел:

– Следующий!

Я вошла и со скромной гордостью предъявила боевые ранения. Они не вызвали у докторши ни большого интереса, ни великого участия. Мои царапины и ссадины деловито промыли, бестрепетно намазали раствором бриллиантовой зелени, и на этом все лечение закончилось. Меня еще обозвали неженкой – за то, что я вертела головой, уводя ссадину на щеке от соприкосновения с шомполом, пропитанным зеленкой. Я молча проглотила обиду и не стала объяснять, что крутила головой исключительно в попытке увидеть предыдущего пациента. Ни Пауля, ни каталки, на которой он прибыл, в кабинете не было. Очевидно, его вывезли через другую дверь и отправили в отделение.

– Хорошо бы узнать, в какое именно! – подсказала Тяпа.

– А как Паша? – спросила я докторшу, изображая крайнюю степень участия. – Он очень сильно ранен?

– Вы с ним знакомы? – в голосе пигалицы-медсестры прозвучали нотки ревности: «Смотрите-ка, замухрышка еще поплоше меня, а тоже западает на принцев!»

– Кто же не знает Ольденбургских, – ответила я уклончиво и не без высокомерия – ясно же было, что как раз присутствующим никакие Ольденбургские не ведомы вовсе.

А вот я знала одного принца Ольденбургского – Александра Петровича! Не лично, конечно, а по рассказам дедушки, который, впрочем, тоже не водил непосредственного знакомства с этой августейшей особой.

Как народный депутат, представляющий в Госдуме интересы самого южного региона страны, мой дедуля сильно озабочен судьбой отечественных причерноморских курортов. Волнует его, главным образом, настоящее и будущее южнороссийских здравниц, однако с присущей настоящему математику дотошностью (дедуля бывший преподаватель) наш депутат ищет и корни нынешних проблем, и истоки будущих побед в славном прошлом. А найдя что-нибудь интересное, он по неистребимой учительской привычке делится информацией с окружающими, да так настойчиво, что и захочешь не услышать, а не получится.

Про принца Александра Петровича, представителя Ольденбургского герцогского дома, потомка младшей ветви герцогов Гольштейн-Готторпских, правнука российского императора Павла I, дедуля рассказывал, когда я болела свинкой. Эта неприятность приключилась со мной в зрелом возрасте, двадцать пять лет, и на несколько дней буквально приковала к постели – не потому, что я не могла ходить, просто безобразно раздувшуюся щеку можно было спрятать только за большой пуховой подушкой. Дедуля, сам едва открывший для себя благородные деяния Ольденбургского принца, использовал мою временную беспомощность в просветительских целях. Так я узнала, что сей родич немецких герцогов и российских императоров был боевым генералом, членом Государственного совета России и сенатором, создателем первого в стране исследовательского центра в области медицины и биологии, а также основателем лечебного курорта в Гагре. Сердце принца волновали широкие прибыльные замыслы сотворить из Гагры современный европейский курорт – «Русскую Ниццу». Сделал он для этого очень много, но по не зависящим от него причинам как следует насладиться плодами своих трудов не смог – не дали большевики. Так что закончил свою жизнь деятельный принц в изгнании, где-то в том самом районе Французской Ривьеры, который брал за пример идеального курорта.

Все это я вспомнила уже по дороге в гостиницу. Докторша Вера Дмитриевна категорически заявила, что на ближайшие три-четыре часа больничным будуаром принца Паши Ольденбургского будет палата интенсивной терапии, куда никому, кроме медперсонала, доступа нет. Кажется, на этой фразе не в меру амбициозная и ревнивая пигалица Зина показала мне язык, хотя я могла и ошибиться. Я так устала от незапланированных ратных дел, что чувствовала настоятельную потребность уединиться на часок-другой в своем гостиничном будуаре, принять душ, поесть и поспать.

Очередной таксист довез меня до отеля и высадил у самого входа, куда я проскочила беспрепятственно, так как сделала это в темпе, значительно превышающем скорость реакции швейцара. В холле на моем пути чисто одетые граждане расступались и застывали в причудливых позах с вывернутыми шеями и открытыми ртами. Я вполне поняла их реакцию, когда вошла в свой номер, – из зеркала навстречу мне шагнуло такое дивное создание, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Гений грязной красоты! – поэтично выразилась Нюня.

После пятнадцатиминутного отмокания под душем пятна крови и грязи с меня бесследно смылись, но зеленочные разводы остались, только слегка поблекли.

– Ну вот, так уже гораздо лучше, – неуверенно сказала Нюня, когда я рискнула вновь приблизиться к зеркалу.

От мысли поспать я отказалась в пользу идеи поесть. Кушать хотелось просто нестерпимо! Я ведь уже больше суток ничего не ела, только время от времени что-то пила. Чтобы не погибнуть в одночасье, надо было срочно найти какую-нибудь кормушку.

Покопавшись в шкафу, я обнаружила, что мои запасы чистой одежды, удобной для забегов, восхождений, прыжков и падений, джинсово-маечной коллекции подходят к концу. Знай я заранее, какой оригинальной будет программа курортного отдыха, запаслась бы не купальниками из бутика, а десантным обмундированием с военного склада! За неимением более презентабельных нарядов пришлось надеть обычные тренировочные штаны. Украшающие их широкие лампасы органично продолжали военную тему. Сверху я натянула джемпер, который приберегала на самый крайний случай, так как скромницу Нюню сильно смущала его небанальная расцветка. Алые концентрические круги на белом фоне сильно напоминали две стрелковые мишени и с неприличным намеком ложились точнехонько на мою девичью грудь. Я надела джемпер на голое тело, и красные кружочки в центре каждой мишени задорно оттопырились.

– Лично я не вижу в этом ничего плохого! – заявила бесстыжая Тяпа. – Даже наоборот: такая пикантная деталь…

– Две детали, – мрачно пробурчала смущенная Нюня.

– …будут прекрасно отвлекать внимание от обгоревшего лица с царапинами и ссадинами в зеленочной замазке! – невозмутимо закончила моя нахалка. – Но, если кому-то не нравится задорный спортивно-сексуальный стиль, можно надеть к треникам белую шелковую блузку с кружевным жабо. Это тоже будет по-своему эффектно. В стиле «я у мамы дурочка».

Маминой дурочкой выглядеть не хотелось, а к образу задорной развратницы я уже начала привыкать, так что благородная блузочка осталась висеть в шкафу. К тому же глубокие карманы спортивных штанов позволяли обойтись без сумочки. Я не стала брать ни ее, ни даже кошелек, только кредитку: разъезды на такси практически исчерпали мои запасы наличности, так что пора было переходить на пластиковые деньги. В другой карман я положила Райкин мобильник – за время моего отсутствия он как раз успел зарядиться.

Первый приступ дурноты я ощутила, уже шагая по коридору. Из служебного помещения дежурной по этажу густо пахнуло борщом, и мой бедный желудок заскулил и запрыгал, как голодная собачка. В лифте, где я и без того балансирую на грани обморока, я почувствовала себя совсем нехорошо, и в лобби вышла нетвердой поступью невинной жертвы морской болезни.

– Не подскажете, где ближайший банкомат? – с усилием сглотнув наполнившую рот горькую слюну, слабым голосом спросила я портье.

– На набережной, – любезно ответил он. – На выходе из отеля поверните налево, потом по дорожке в обход горы, оттуда вниз по лестнице – и придете прямо к банкомату!

Пустой желудок протестующе пискнул, веки мои устало опустились, и радужные пятна под ними просигналили, что на тот свет я приду значительно скорее, чем к банкомату. Мое лицо, отразившееся в зеркальной поверхности стойки, из красно-зеленого сделалось серым с прозеленью, как замшелый мрамор.

– В бар под лестницей, живо! – сориентировалась Тяпа.

Кофе с булочкой за счет заведения «Дядя и Кº» могли спасти мою молодую жизнь. Я собралась с силами и поплелась «на базу».

Буфетчица, поутру не показавшаяся мне душевной женщиной с большим добрым сердцем, на сей раз отнеслась ко мне с материнской заботливостью.

– Совсем заездили? – сочувственно взглянув на мою беломраморную физиономию, спросила она.

И, не дожидаясь ответа, выставила на стойку тарелку с бутербродами и дымящуюся чашку. Я благодарственно кивнула, переползла с гуманитарными кормами за ближайший столик и накинулась на еду с таким аппетитом, что затрещало за ушами.

За этим треском и чавканьем я не расслышала приближающегося цокота каблуков и увидела Катерину, лишь когда она бухнулась напротив меня:

– Привет, подруга!

– Угу, – невнятно сказала я, вгрызаясь в четвертый по счету бутерброд.

Жизненные силы ко мне уже вернулись, а хорошее воспитание запаздывало. Впрочем, у Катерины манеры тоже были не ахти: она без спросу цапнула с моей тарелки последний бутерброд и бестактно сообщила:

– Хреново выглядишь!

– Знаю, – сказала я и шумно допила свой кофе. – Еще бы не хреново! Тебе бы так: рота солдат с пистолетами, трах-бабах, елки-палки, лес густой!

– Ниче себе! – Катерина поперхнулась бутербродом. – Ну, ты стахановка! Че, правда рота?!

– Может, и больше, я не считала.

– И че, где ты нашла этих солдат? – Катька заерзала на стуле.

– В лесу, – честно ответила я, не вникая в суть ее вопросов.

Сытая дрема, накатившая на меня после еды, сильно затуманила предмет разговора. Но Катерина сумела освежить мое внимание неожиданным политическим заявлением:

– Все-таки не зря наш президент говорит, что опорой экономики страны должно стать частное предпринимательство!

– Че? – икнула я.

– Гля, сколько клиентов ты обслуживаешь сама по себе, как частный предприниматель! Больше, чем вся наша бригада! – объяснила Катерина.

Я вытаращила глаза, и мои поблекшие было щеки вновь приобрели яркий цвет спелого помидора.

– Ну, дожили! – огорчилась Нюня. – Заработали устойчивую репутацию путаны широкого профиля и высокой пропускной способности!

– Хорошо работать на свой карман? – не отставала Катерина. – Расскажи мне…

– Нет, это ты мне расскажи! – перебила я, торопясь сменить неприятную тему. И спросила первое, что пришло в голову: – Что это ты делала с розеткой на лестничной площадке?

– Тише! – Катерина заволновалась, как квашня в кадушке. – Не ори, не дай бог кто услышит и Генке донесет!

Она испытующе посмотрела на меня и покривилась:

– Принесла тебя нелегкая! Такую нычку спалила!

– «Нычка» – это тайное место, «спалить» – рассекретить, – быстро перевела Тяпа, вспомнив сленг, на котором изъясняются преступники в популярном сериале про ментов.

– Теперь у меня будут проблемы с бабками, – закручинилась Катька.

В свете вышесказанного было понятно, что речь идет вовсе не о престарелых родственницах. Что «бабки» – это деньги, в нашей стране сегодня знают даже те, кто по праву назывался этим словом со времен Киевской Руси. К примеру, когда к интеллигентной супруге моего дедушки в подворотне с вопросом «Бабки есть?» подрулил пьяный молодец с кастетом, она без раздумий дала мерзавцу кошелек, а не список своих дряхлых подружек.

Тем не менее связь между деньгами и розеткой была мне совершенно непонятна.

– Да эта розетка с Нового года не работает, – объяснила Катерина. – Зимой делали евроремонт, проводку поменяли, все шнуры протянули в коробах и за подвесным потолком. А старую, которая в стенах была, где замуровали, а где просто заглушками закрыли.

Я вспомнила ту розетку – круглую коробочку с двумя дырочками, пустую, без всяких потрохов, и догадалась сама:

– За фальшивой розеткой в стене у тебя маленький тайник? Хитро придумано! И что же ты там прячешь?

– Деньги, что же еще! Это мой личный сейф, – Катерина снова оглянулась, еще понизила голос и пожаловалась: – Думаешь, нам много платят? Как же, дождешься! Хорошо, если клиент попадется не жадный и набросит сотню-другую сверху, но наши бычки и эти крохи прибрать норовят. Не спрячешь – отнимут. А куда прятать? У меня, ты видишь, все на виду, и ни сумки, ни карманов.

– В чулок, – посоветовала я, вновь вспомнив ценный Райкин опыт.

– Так я же раздеваюсь по три раза за ночь! – напомнила Катька. – При нашей работе заначки на теле – это нереально: клиенты лапают, бычки шмонают… Нет, мне без сейфа никак!

Она закатила глаза и мечтательно протянула:

– За сезон накоплю тыщ двести, и будет у меня куча денег! Вернусь к себе в деревню и замуж выйду! А че? Меня с таким приданым любой возьмет!

– Куча денег в розетку не поместится, – сказала я.

– А я их при случае из стены выгребаю и в сберкассу отношу. Чай, не дура, – похвасталась Катерина. – И потом, у меня же там не одни деревянные, я при случае, когда интурист попадается, беру валютой, а Генке отдаю рублями по курсу. А стодолларовых купюр и в розетку можно натолкать немало, у меня уже там тыщи две зеленеет… Слушай!

Она встрепенулась и взглянула на меня с новым интересом.

– Помоги мне вынести баксы из гостиницы! Ты же сама себе хозяйка, ходишь туда-сюда без конвоя, и никто тебя в этом отеле не шмонает, правда?

Я не была в этом так уверена. Именно в этом отеле меня дважды – на крыше и на лестнице – принудительно погрузили в беспамятство и раздели до трусов! Но рассказывать малознакомому человеку столь пикантные подробности было стыдно, поэтому я кивнула и сказала:

– Конечно, помогу.

– Вот спасибо! Мы, девочки, должны помогать друг другу! – растрогалась Катька. – Как-нибудь и я тебе пригожусь.

– Ну, почему, почему нам в подруги вечно достаются женщины легкого поведения?! – завибрировала Нюнечка.

Тогда саркастичная Тяпа напомнила ей пословицу про дальнозоркого рыбака, и наша чистоплюйка прикусила язык. К тому же Катерина уже помогала мне раньше и вполне могла стать полезной в будущем.

Вынос баксов назначили на вечер, договорившись встретиться здесь же, в баре под лестницей.

– Заодно и кофейку попьем с бутербродиками! – порадовалась Тяпа.

Объедать Дядю, к законным иждивенцам которого я не относилась, ей было ничуть не стыдно. Да и у меня было ощущение, что Дядины приспешники Гена с Андрюшей немало мне задолжали. Бегая за мной по этажам и пугая своей нездоровой настойчивостью, они убили у меня столько нервных клеток, что просто обязаны были восполнить эту потерю калориями в превосходящей пропорции!

Немного подкрепив свои силы и упрочив перспективный союз с дружественной жрицей любви, я восстановила в памяти маршрут, подсказанный портье, и отправилась на поиски банкомата. Этот эпизод прошел без осложнений. Умеренно разбогатев, я решила, что теперь могу позволить себе плотный обед, и надолго засела в симпатичном рыбном ресторанчике.

То есть я собиралась засесть там надолго, но мои прекрасные планы подправила ужасная действительность. Сразу после ухи из форели, опередив ожидаемые креветки на гриле, ко мне поступило сообщение, которое могло отбить аппетит у кого угодно. Разве что граф Дракула воодушевился бы, увидев на дисплее сотового телефона такие строки: «Танюха, это Райка. Ты мне очень нужна. Если читаешь, не звони, пришли сообщение. У меня чужая могилка».

Уронив челюсть до края аккуратно повязанной салфетки, я прочитала это послание трижды и все равно ничего не поняла.

– Почему – ничего? – первой пришла мне на помощь Тяпа. – Понятно, что это письмо от Раисы. Понятно, что адресовано оно тебе. Понятно, почему отправлено на этот номер, а не на твой собственный, – наверное, туда Райка тоже писала, но не получила ответа. Ведь после нападения Невидимки ты осталась без телефона!

Я кивнула: с мобильниками все было ясно. А вот с остальным… Нет, все бы ничего, но сильно смущало и тревожило упоминание какой-то могилки!

– Это что – письмо с того света? – озвучила мои страхи пугливая Нюня.

Я мучительно думала. Предположим, моя дорогая подруга лежит в могилке…

– В чужой могилке! – значительно напомнила Тяпа.

Возможно, это как-то меняло дело. Лежать в чужой могилке, наверное, гораздо менее уютно, чем в своей. И вот моя дорогая подруга некомфортно и без всякой приятности лежит в этой самой чужой могилке, и я ей при этом очень нужна. Для чего? Не хотелось думать, что просто для компании. Я определенно чувствовала, что еще не созрела для дружеских встреч в загробном мире.

– Может, в чужой могилке бедной Раечке так неуютно, что она просто не может упокоиться с миром! – принялась фантазировать Нюня. – Может, она хочет найти свою собственную могилку, и ты нужна ей именно для этого!

– Я?!

Когда на первом курсе нас с подругой за неподобающее поведение (Райкино, но при моем попустительстве) выселили из общежития, поиском и наймом временного жилья для нас обеих занималась Раиса. Она же выбирала дом, в котором мы жили во время студенческой практики в колхозе, она же резервировала наш номер в «Перламутровом». Подруга никогда прежде не позволяла мне вникать в ответственный жилищный вопрос! Так с чего бы ей ломать заведенную традицию и ждать, что я без всякого квартирьерского навыка смогу решить ее проблему с последним пристанищем?!

– Да, было бы гораздо логичнее, если бы Райка подобрала могилку для тебя, а не наоборот! – Тяпино согласие с моими рассуждениями не добавило мне спокойствия. – Ладно, оставим чужую могилку в стороне…

Вот это вполне соответствовало моему желанию.

– Подумаем о другом. Почему она пишет: «Не звони, а напиши»?

– Ну, это же кладбище! – забыв, что мы договорились не упоминать могилки, шокировалась Нюня. – Мирный погост! Думаете, нормально нарушать вековую кладбищенскую тишь резким звонком мобильника?!

Я была совершенно согласна с тем, что звонить человеку, лежащему в могилке (тем более чужой), абсолютно ненормально, и однозначно не собиралась этого делать. Но не потому, что стеснялась побеспокоить усопших, а потому, что сама наверняка умерла бы, услышав в трубке бряканье костей, шелест савана и загробный голос: «Алло, кладбище слушает!»

– И ладно еще, если на Райку попадешь, а если ошибешься номером и позвонишь совершенно чужому покойнику?! – подхватила Тяпа. – К чертовой бабушке такое знакомство вслепую!

– Минуточку! – еще тревожнее, чем прежде, вскричала Нюня. – Я вот о чем подумала: если Райка лежит в чужой могилке, то куда подевался ее законный хозяин?!

Я вздрогнула и ухватилась за подлокотники стула. В этой истории не хватало только бродячего трупа!

– А если это он? Невидимка?! – почти беззвучно выдохнула насмерть перепуганная Нюня. – Неприкаянный и бесприютный, он ищет захватчицу чужих могилок, которая его так обидела…

– Да нет… Не может быть! – запротестовала Тяпа. – Если бы Райка лежала в его могилке, он не искал бы ее в отеле!

– А если он заблудился? – не унималась Нюня. – Мало ли, может, у него с глазами плохо. Или вообще с головой!

Думать об объективных причинах, по которым у бомжующего покойника могли возникнуть проблемы со зрением и головой, ужасно не хотелось (хотя воображение в качестве подсказки тут же нарисовало голый череп с пустыми глазницами).

– Довольно страшных сказочек! Давайте-ка придумаем версию, в которой не будет никаких мертвецов! – сердясь, предложила трезвомыслящая Тяпа.

– Давайте, – охотно согласилась Нюня. – Значит, так. Лежит Раиса в чужой могилке, но не мертвая, а живая…

– Тоже не самая веселая история, но уже с перспективами, – одобрила Тяпа. – Если Райка не мертвая, то понятно, почему она не хочет считать эту могилку своей. Кто-кто, а уж Райка с ее неуемной жаждой жизни будет бороться со смертью до последнего!

– И именно для этого ты, Таня, ей нужна! – моментально воодушевилась Нюня. – Для борьбы за жизнь!

– Прекрасно, – с сомнением сказала я.

– Мы рады, что уха вам понравилась! – расцвел официант, как раз притащивший креветок. – Может быть, повторить?

– Повторенье – мать ученья, – пробормотала я, думая о своем.

Я в четвертый раз прочитала подружкину эсэмэску и стала сочинять ответ. Слова «Райка, это Таня. Ты где?» забраковала Тяпа, напомнив, что наиболее вероятным ответом будет все то же «в чужой могилке». «Райка, это Таня. Чего тебе от меня нужно?», по мнению Нюни, звучало недружелюбно. Посовещавшись, мы остановились на нейтральном и при этом многообещающем варианте: «Райка, это Таня. Как дела?»

Настучав короткий текст, я прислонила телефон к салфетнице, чтобы держать его в поле зрения, и добросовестно принялась за креветки. Полный желудок представлялся мне обязательным условием победоносной борьбы за жизнь.

Через четверть часа креветок не стало, а мобильник, наоборот, ожил и огласил ресторанчик задорными звуками еврейской плясовой. Я предполагала получить текстовое сообщение, и звонок меня не обрадовал, а напугал. «Хавэ нагила! Хавэ нагила!» – с повышением тона распевал Райкин телефон на иврите, а мне чудилось смешанное, англо-русское: «Хэв э могила! Хэв э могила!» Что ни говори, а песенку для звонка Раиса подобрала с дальним прицелом!

Мои недавние страхи вернулись с подкреплением. Если бы на том конце воображаемого провода кто-нибудь чем-нибудь брякнул, скрипнул и таинственно зашуршал: «Алло, это кла…» – я бы завизжала и грохнула мобильник об пол, даже не дослушав, что там за «кла» – кладбище, класс, Клара с ее кораллами или клан шотландских горцев в полной боевой выкладке. Но в трубочке прозвучало совсем другое.

– Раиса Марковна, здравствуйте, это городская библиотека, готов ваш заказ, подходите, – на одной ноте протараторил бодрый девичий голос, сразу после финальной точки сменившийся гудками.

– Какой заказ? – спросила я в пустоту, отогнав на задворки сознания Нюню, которая с большим риском для нашего общего душевного спокойствия тут же попыталась увязать готовый заказ с поиском персональной могилки.

– Не в книгохранилище же она собиралась лечь! – поддержала меня Тяпа. – Райка и библиотека – это еще более невероятное сочетание, чем Райка и кладбище! Когда она хоть одну книжку читала? Даже учебники не открывала, вечно на чужих конспектах паразитировала!

Я попыталась перезвонить бойкой телефонной девочке с уточняющими вопросами, но не смогла прорваться сквозь плотную завесу коротких гудков.

– Надо ехать в эту библиотеку и разбираться с Райкиным заказом на месте, – решила Тяпа.

Я промокнула губы салфеткой, позвала официанта и, расплатившись по счету, поинтересовалась:

– Не подскажете, как пройти в библиотеку?

– Я не уверен… Одну минуточку, – он смутился и побежал консультироваться с коллегами.

Минут через пять, после многочисленных перебежек и перешептываний, стало окончательно ясно, что местоположение городской библиотеки является для работников общепита тайной за семью печатями. Некоторое представление об искомом заведении науки и культуры имел только поваренок, не столь давно закончивший кулинарное училище. Высвистанный с кухни, он пришел в обеденный зал, чтобы поделиться со мной своими неясными воспоминаниями об одноразовом посещении читального зала, и начертал приблизительный план-схему на салфетке. За это я дала доброму юноше пятьдесят рублей, после чего он оживился и поинтересовался, не нужна ли мне подробная карта городских дискотек. За это метрдотель, отечески улыбаясь, дал ему затрещину.

Провожали меня из ресторанчика всем личным составом. Уходя, я услышала, как мэтр растроганно приговаривает:

– Уха из форели, креветочки – и в библиотеку, вот как! А еще говорят, сытое брюхо к ученью глухо! Вот это благородненько, это вам уже не какой-то совок, это настоящая новая русская интеллигенция!

– А с другой стороны, куда ж ей еще с такой мордой, только в библиотеку, не на панель же! – слишком громко высказался непочтительный поваренок.

– Тьфу на тебя! – рассердилась я.

Мне не слишком нравилось числиться в лидерах индивидуальной постельно-трудовой деятельности, но оказаться уволенной с панели из-за несоответствия физиономии занимаемой должности было очень обидно. По дороге в библиотеку я с горечью вспоминала, что планировала за время отпуска отдохнуть, напитаться витаминами и положительными эмоциями, улучшить качество личной жизни и цвет лица. А в результате – живу в страхе, сплю мало, ем редко – провал по всем пунктам программы, за исключением только лица, которое и впрямь удалось избавить от бледности в пользу красноты, но этот сомнительный успех меня ничуть не радовал. В глубине души я горько возрыдала над своей несчастной судьбой и в библиотеку вошла с таким лицом, с каким гораздо уместнее было бы появиться как раз на кладбище.

Впрочем, интерьер городской библиотеки тоже не располагал к безудержному веселью. В особняке дореволюционной постройки – с колоннами, нишами, частично замурованными каминами, скрипучими дощатыми полами и потолками такой высоты, что гулкое эхо возвращалось долго, как Одиссей к Пенелопе, было бы очень комфортно небольшому выводку старинных фамильных привидений. Особенно мрачно выглядел читальный зал – просторная круглая комната со сводчатым витражным потолком и полом из потемневших мраморных плит. Стены зала были заставлены книжными шкафами, в сплошном кольце которых имелось только два проема, занавешенных тяжелыми бархатными портьерами. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь красные и белые стекла витража, расплескались по полу кровавыми лужицами. Пахло пылью, прахом, тленом.

– Беру свои слова назад! – звучно чихнув, сказала Тяпа. – Это место очень подходит для обустройства небольшого уютного склепика под мраморной плитой!

– Может, не будем выяснять суть Райкиного заказа? – Нюня струсила, но было уже поздно.

– Будьте здоровы! – весело произнес бойкий девичий голос, который я уже слышала по телефону.

Из-за малиновой портьеры выглянула рыжеволосая конопатая барышня в модных очочках без оправы.

– За заказом? – спросила она, приспустив на нос свои окуляры.

– За ним, – настороженно ответила я. – Вы мне звонили. Лебзон Раиса Марковна.

– Я знаю, у нас за последний месяц только один ваш заказ и был, – протараторила девчонка и снова скрылась за портьерой.

Оставшись в одиночестве, я вновь почувствовала себя неуютно. Бронзовые кольца потревоженной портьеры таинственно бряцали. Птица, пролетевшая над куполом здания, отбросила на мрамор пугающую тень и шмыгнула по полу, как черный призрак! Я затравленно пробежала глазами по полкам и почувствовала большое облегчение, обнаружив в одном из шкафов сочинения В.И. Ленина в несчетном количестве томов. Полное собрание заветов Ильича сыграло роль якоря, который успешно удержал мой слабый и склонный к мистификациям разум на позициях диалектического материализма.

– С вас четыреста двадцать восемь рублей за сканирование и распечатку, – деловито сказала рыжая, выходя из-за занавески.

В руках у нее была бумажная папка самого унылого канцелярского вида – с завязанными плоским бантиком тесемками и надписью «Дело».

– Здесь все? – спросила я, не имея о содержимом папки ни малейшего представления.

– Вся книга, разумеется, хотя, строго говоря, настоящей книгой этот труд не назовешь, потому что отпечатан он не в типографии, а на ротапринте, полукустарным, стало быть, способом, но материал очень интересный, хотя из-за ерей и ятей читается трудновато, – азартно затарахтела рыжая болтушка. – Дороговато вышло, потому что каждую страницу копировали, но вы же сами так просили.

– Да-да, конечно, – согласилась я, вытаскивая кошелек.

Ужасно хотелось спросить, что за допотопное «Дело» с ерями и ятями я получаю за четыре сотни нормальных послереформенных рублей, но я уговорила себя потерпеть.

– Хотите, здесь присядьте, поработайте, – вручив мне папку, предложила рыжая.

Однако я совсем не хотела оставаться в библиотечном склепе сверх необходимости. С толстой папкой под мышкой я покинула величественное и мрачное книжное царство, прошла в ближайший сквер и устроилась на лавочке под сиреневым кустом, обещающим в самом ближайшем будущем пышно зацвести. Над зеленоватой гладью маленького искусственного пруда сновали стрекозы и бабочки, на скамье в окружении сумок и игрушек восседали молодые мамаши, в песочнице копались их поднадзорные младенцы – обстановка была удивительно мирная, спокойная и приятная. Весьма подходящая для того, чтобы развязать тесемки загадочного «Дела», за картонной обожкой которого могло таиться все, что угодно.

– Например, архивный перечень всех кладбищенских захоронений последнего столетия с указанием вакантных мест! – выдвинула свою версию Тяпа. – Или дореволюционный список «Справочника чернокнижника» с уникальными пометками практикующего мага на полях. Или…

Я дернула за веревочку.

Это было «Жизнеописание достопочтенных россиян, после кровавой бури революции нашедших успокоение в тихой гавани Прекрасной Франции, по мере сил и слабого ума составленное камер-казаком Ее Императорского Величества Марии Федоровны Макаром Пащиком».

Многоэтажное название труда дало мне представление о витиеватом стиле его автора, и больше ни о чем.

– Очень интересно, – озадаченно сказала Тяпа. – Прекрасная, значит, Франция? Гм… Уж не там ли отрыта чужая могилка, из которой телеграфирует Райка? Нашу подругу всегда тянуло на поселение в дальние края… Тань, погляди на входящий номер – он не иностранный?

– А черт его знает, я в этом не разбираюсь! – досадливо ругнулась я.

«Дело» ничего не прояснило, только добавило вопросов.

– А давайте почитаем? – робко предложила любознательная Нюнечка. – Интересно же узнать про императрицу и ее камер-казака!

Я перелистала страницы, пестрящие неудобочитаемыми старорежимными буквами, нашла оглавление и присвистнула: список упокоившихся достопочтенных растянулся на три страницы! Надежда на то, что жизнеописание множества уважаемых россиян во Франции прояснит судьбу одной еврейской авантюристки в России, была невелика, но пренебрегать ею не стоило.

– Почитаем, – со вздохом согласилась я, вставая с лавочки.

Одна из моих немногих дурных привычек – читать лежа. Завалившись на удобный диванчик с шоколадкой, я могу одолеть даже скучный телефонный справочник.

Я взвесила на руке папку и решила, что в данном случае шоколадок понадобится не меньше трех, иначе зубодробительное «Жизнеописание» нипочем не проглотить.

– Три шоколадки, кило яблок и бутылка пепси! – развернула список Тяпа.

Я пересчитала наличность и пошла в супермаркет, который случайно обнаружила по дороге в библиотеку.

Пациентка, в больничной карте которой значилось красивое русское имя Анна Королева, россиянкой не была давно, а Анечкой и вовсе никогда не звалась. Однако она безропотно откликалась на чужое имя. Она вообще проявляла редкие для нее чудеса послушания, кротости и благонравия, так как в сложившихся условиях это была единственно возможная тактика выживания.

Анечка еще не чувствовала в себе сил для результативного бунта. До полудня она пролежала в постели, слабая и беспомощная, как младенец, прежде чем смогла совершить свой первый подвиг в борьбе за независимость – отправление естественных надобностей в специально отведенном для этого помещении, а не в кровати, при унизительной помощи нянечки, вооруженной фаянсовой «уткой». Вторым шагом на пути к самоопределению стала попытка добраться до телефона, к сожалению не увенчавшаяся успехом.

Аппаратом на столе дежурной медсестры пациентке Королевой воспользоваться не позволили, к телефону в ординаторскую не пустили, а выйти за пределы отделения она пока не могла.

– Лежачая? Вот и лежи! – прикрикнула на нее санитарка, которой Анечка, шествующая по бесконечному коридору со скоростью сонной осенней мухи, мешала мыть полы.

– Вернитесь в палату, не мешайте работать! – строго сказала докторша, когда Анечка сунулась в ординаторскую, где медички по случаю дня рождения одной из них пили чай с тортом, сплетничали и неискренне желали имениннице счастья в личной жизни.

Анечке не повезло: в отделении подобрался сугубо женский коллектив со скверной сексуальной кармой. Заведующая Лизанькова в молодости не захотела сдерживать свой кавалерийский наскок на медицинскую науку брачными узами и к пятидесяти годам превратилась в никому не интересную старую клячу с сутулой спиной и ножками тоненькими как спички. Врачи первой категории Сушкина и Мамичева по одному разу сходили замуж, но в браке счастливы не были, а в разводе и вовсе захирели. Врача Воронцову томила затяжная и бесперспективная связь с отцом троих детей, женатым на другой женщине. На страшненькую как смертный грех ординаторшу Сидорову мужчины и вовсе не смотрели. Медсестрам и санитаркам также повально не везло с личной жизнью и сердечными делами. В этом отчасти был виноват злой рок, а отчасти – заведующая отделением. Обделенная мужской лаской Лизанькова вела кадровую политику в стиле «сам не гам и другим не дам», принимая на работу исключительно несимпатичных особ. Размещенная в холле галерея фотопортретов «Гордость нашего отделения» по впечатлению, производимому ею на неподготовленного зрителя, могла поспорить с петровской Кунсткамерой заспиртованных уродцев.

Несомненная красавица Королева вызвала у всего медицинского коллектива отделения активную антипатию. Ее до крайности усугубило участие, которое имел неосторожность проявить к прекрасной Анне профессор Лебедев – шикарный мужчина и великолепный специалист, за отдельную плату наблюдающий некоторых состоятельных пациентов. Это он распорядился поместить Королеву в двухместную палату повышенной комфортности, помешав завистливой Лизаньковой определить красавицу в обычную казарму на восемь хворых персон. К несчастью для Анны Королевой, великодушный профессор улетел на симпозиум в далекую Японию, оставив красивую и беспомощную пациентку на произвол ревнивых лекариц. Уяснив, что Анна рвется кому-то позвонить, они не сговариваясь перекрыли ей всякий доступ к телефонной линии и теперь с глубоким удовлетворением судачили о том, что «этой Королевой из четвертой палаты надо было родиться не красивой, а счастливой, потому как с лица воды не пить, и что-то не видно, чтобы у нее был свой мужик, потому что если бы он был, то уже пришел бы навестить свою кралю, а никто не идет, ну, значит, она хоть и красивая, а стерва, сама заслужила, так ей и надо!».

Анечка не была ни стервой, ни дурой. Она поняла, что стала жертвой неблагородного женского заговора уже тогда, когда плоскогрудая, сухая и твердая медсестра Марина, именуемая пациентами Железным Дровосеком, решительно пресекла ее попытку выйти в коридор и со словами:

– А ну, застегнись, и марш в постель! – собственноручно заколола расползающийся на Анечкиной высокой груди вырез больничной сорочки огромной булавкой.

После этого все свои надежды на установление связи с внешним миром Анна возложила на соседку по палате Лилию Михайловну. Однако ей и тут не посчастливилось! Лилия Михайловна, почти безвылазно пребывающая в кровати, болела со вкусом и очень раздражалась необходимостью терпеть присутствие соседки по палате. Производимые Анечкой звуки мешали Лильмихалне спать, запах больничной каши, принесенной Анечке, отбивал у Лильмихалны аппетит, а сквозняк из открытой Анечкой форточки и вовсе грозил унести Лильмихалну в могилу. Представляя, как Лильмихална, трепеща оборками и кружевами, улетает на крыльях ветра в лучший из миров, Анечка отдыхала душой. Ей уже не раз хотелось подсобить попутному ветру, который мог и надорваться, поднимая пятипудовую тетку.

У капризной, сварливой и эгоистичной Лильмихалны имелось только одно достоинство – мобильник. Как и все ее вещи, он был красивым, модным и дорогим. Именно по этой причине вредная Лильмихална не позволяла Анечке пользоваться своим телефоном.

– Милочка, поймите, аппарат абсолютно новый, я купила его совсем недавно и сама еще толком не разобралась, как им пользоваться! – неискренне улыбаясь и демонстрируя превосходные вставные зубы, сказала противная баба. – Такой сложный, дорогой прибор! Я очень боюсь что-нибудь в нем испортить. Воспользуйтесь телефоном в ординаторской, я уверена, наши милые врачи вам не откажут.

Милые врачи ни в чем не отказывали самой Лильмихалне, похожей на бегемота, наряженного женщиной. Фотография Лильмихалны была бы весьма уместна на стенде страхолюдных гордостей отделения. Умная Анечка поняла, что соседка по отделению находится по другую сторону баррикады, и перешла от открытого сопротивления к партизанским действиям. Свой священный мобильник соседка прятала под подушкой, и Анечка не упустила момент, когда Лильмихална вылезла из постели для очередного похода в клозет.

Гипсокартонные стены, отделяющие это подсобное помещение от основного, не давали хорошей звукоизоляции, Лильмихална наверняка услышала бы Анечкино предательское «Алло!». Дальнейшее было несложно представить: взбешенная Лильмихална вылетела бы из сортира, чтобы устроить соседке такой геноцид, какого не знали ее многострадальные нерусские предки.

Если бы Анечка могла сразу же дозвониться кому надо и передать всю важную информацию в двух словах, она бы рискнула. Но такой уверенности у нее не было, поэтому пришлось ограничиться отправкой текстового сообщения. С этим Анечка справилась быстро. Хваленый суперсложный аппарат на практике оказался не таким уж заковыристым, разве что при наборе текста норовил по собственной инициативе заменять слова, кажущиеся ему неправильными. Так, в качестве альтернативы простому имени «Райка» многомудрый телефон предложил на выбор «гайка», «майка» и «шайка». Анечка не стала обижаться на искусственный разум – пусть ущербный, но все-таки союзник!

Отправив сообщение, она вернула мобильник в захоронку под подушкой и упала на свой матрас, скрип которого удачно заглушил шум рукотворного водопада в туалете. Теперь оставалось молиться, чтобы адресат получил сообщение и поскорее ответил на него.

Звуковой сигнал, сопровождающий приход эсэмэсок, Анечка предусмотрительно отключила, чтобы оставить в неведении относительно своих переговоров противную Лильмихалну. Анечка планировала как можно чаще проверять телефон на предмет новых эсэмэс-поступлений.

Таблетка слабительного, заблаговременно брошенная в чайную чашку соседки, должна была облегчить Анечке доступ к аппарату для связи.

Заслуженная ночная бабочка Катерина сидела на диване в холле, подпирая крутым бедром кренящуюся, как размягчившаяся свечка, блондиночку Нюсю. Нюсе было всего девятнадцать, она пришла к Дяде, когда ее за прогулы выгнали из института курортного дела, потому что не захотела с позором возвращаться в отчий дом на хуторе Верхнеямском. Малая родина могла предложить недоучившейся студентке только работу скотницы или доярки, каковая карьера хорошенькую Нюсю ничуть не прельщала. Она предпочла остаться в русле индустрии гостеприимства, но никак не могла привыкнуть к напряженному трудовому графику. Немногочисленные бессонные ночи над конспектами по теории курортного дела неважно подготовили Нюсю к суровой практике.

– Нюська, не спи на работе! – басовито гудела Катерина, стреляя глазами, как станковый пулемет. – Хочешь перекемарить – иди на базу, но учти, что Генка засчитает тебе прогул. Хочешь штраф заплатить?

– Не хочу! – Нюся помотала белокурой головой и скривила губки. – И так платят жалкие гроши, немногим больше стипендии!

– Как работаешь, Нюся, так и платят! – отбрила Катерина. – Знаешь, как некоторые из нас пашут, чтобы нормально получать? Вот, смотри, Наташка идет. С виду и не скажешь, что путана, типичная студенточка! А она ого-го!

– Эта? – Нюся с пренебрежением оглядела девицу, топающую к лифту.

В одной руке у нее была толстая картонная папка, в другой – бугрящийся пакет из супермаркета.

– Она и на студентку не похожа, – сказала Нюся. – У нас в институте так плохо даже уборщицы не одевались!

– Ой, дура ты, Нюся! – Катерина покрутила головой и громко позвала: – Эй, подруга!

Девица оглянулась, увидела Катерину с напарницей и, поколебавшись, неохотно подошла к дивану.

– Ты куда ходила? – по-свойски спросила ее Катька.

– В библиотеку, за заказом, – сдув с красного лица прядь волос, ответила Наташка и показала свою толстую папку.

– Столько заказов?! – завистливо ахнула Катерина.

– Кать, ты извини, я пойду, мне надо лечь в постель, – сказала Наташка, засунув папку под мышку и переложив пакет из одной руки в другую.

– Ну, понятно! – согласилась Нюсина наставница, с уважением взирая на пухлую папку.

Девица, которую она называла Наташкой, ушла к лифту.

– Видала? – Катерина с укором посмотрела на Нюсю. – Во как работать надо! Без продыху!

– Любопытно, для нее библиотекари заказы принимают, как для нас – портье и горничные? – заинтересовалась недоучившаяся специалистка по интимным курортным делам. – Интересное кино!

– В кино что-то такое и было, точно! – просветлев, вспомнила Катерина. – Помнишь, актриса Муравьева ходила знакомиться с мужиками в библиотеку? Ну, Наташка, ну, голова! Ничего не упускает!

– Великая сила искусства, – поддакнула Нюся и снова прикрыла глаза.

Задремав, она прозевала момент, когда образцово-показательная путана Наташка, уже без пакета, выскочила из лифта и побежала к выходу из отеля. Но бдительная Катерина ничего не пропустила, толкнула соседку локтем и досадливо сказала:

– Проснись уже, чучело! Вишь, Наташка опять куда-то намылилась? С такой конкуренцией останемся мы с тобой совсем без работы!

Говорят, планирование – половина успеха, но уж точно не более того. Я приготовилась убить на знакомство с доисторическим «Жизнеописанием» несколько часов, а непредвиденная случайность сэкономила мне кучу времени.

В номере было душно. Я бросила на кровать картонно-бумажное «Дело», оставила на столике пакет с покупками, распахнула балконную дверь и пошла в туалет, но совсем забыла про голубей! Две наглые птицы влетели в комнату, приземлились на столе и принялись расклевывать рассыпчатое печенье, разбрасывая во все стороны крупные маслянистые крошки. Через полминуты помещение имело вид, словно в нем не на жизнь, а на смерть сражались враждующие армии колобков и пряничных человечков.

– Кыш, проклятые! Кыш! – закричала я, увидев этот разгром.

Один голубь – вероятно, более впечатлительный – тут же сорвался с места и с низкого старта, кренясь на левое крыло, унесся в открытый проем. Второй пернатый разбойник оказался твердым орешком. Он ограничился тем, что спрыгнул на пол и довольно неспешно пошел в обход круглого стола, косясь на меня оранжевым глазом.

– Вот я тебе сейчас! – пригрозила я и замахнулась на нахальную птицу первым, что попалось под руку – картонной папкой с надписью «Дело».

Веревочный бантик я завязала слишком слабо, от резкого движения он развалился, и бумажные листы разлетелись по всей комнате, как осенние листья. Голубь наконец испугался и упорхнул, а я, зарычав от бессильной злости, запустила вслед пернатому негодяю зеленым яблоком из растерзанного кулька и в отчаянии оглядела безобразно замусоренный номер.

Сто двадцать три страницы литературного труда камер-казака Ее Емператорского Величества накрыли шестнадцать квадратных метров жилой гостиничной площади плотно, практически без пробелов. Теперь, чтобы узнать, насколько масштабно данное произведение в историческом смысле, необходимо было сначала собрать листы в одну кучу, а потом разложить их по порядку.

Это был адский труд, и я сломалась на семьдесят второй странице. Сие был знак свыше, но в тот момент я его не поняла. Порыв скомкать проклятые бумажки и разбросать их по округе с пятнадцатого этажа, как революционные прокламации, был настолько силен, что я попятилась от балкона и спрятала руки за спину. Легкий порыв ветра приподнял верхний лист в наполовину сформированной стопке и принес его к моим ногам. Я машинально нагнулась, да так и застыла в древнерусском земном поклоне, глядя на выделенное жирным шрифтом: «Его Императорское Высочество принц Ольденбургский Александр Петрович».

– Как? – квакнула моя Нюня. – Он тоже здесь?

Да, Александр свет Петрович был здесь, хоть и не во плоти, а в бестелесной форме персонажа историко-литературного произведения! У меня не хватило терпения собрать все листы главы, посвященной жизнеописанию этого достопочтенного россиянина, но об этом не стоило сокрушаться. Замшелое прошлое благородного дома интересовало меня весьма незначительно, а о новейшей истории принцев Ольденбургских я могла узнать из первых уст. Если, конечно, светлейший Павел Петрович изволили благосклонно принять труды придворных лекарей из третьей горбольницы и соблаговолили очнуться! И если я найду аргументы, которые заставят его заговорить.

– У тебя уже есть один такой аргумент! – напомнила мне Тяпа. – Пистолет в кармане, забыла?

– Забыла, – призналась я.

Только теперь я осознала, что за тяжелая неуютная штуковина оттягивает карман моих трикотажных штанов!

– Как мироздание-то складывается, а? Один к одному! – возликовала Тяпа. – Похоже, концы начинают связываться, а клубочек распутываться!

Так косноязычно она выразила надежду на то, что все совпадения не случайны и осознание мною объединяющей их закономерности не за горами. Меня охватило лихорадочное возбуждение. Конечно, это было не то состояние, которого требовала ситуация, ведь подготовку к серьезной операции лучше было бы вести рассудительно и хладнокровно. Но я даже не пыталась понизить градус горячки. Хотелось действовать решительно и без промедления!

Я частично уравновесила пистолет на левом бедре, опустив в правый карман стеклянный флакон с туалетной водой (в ближнем бою он мог заменить баллончик со слезоточивым газом), сунула туда же небрежно сложенный листок с упоминанием принца Ольденбургского, захлопнула балконную дверь и вылетела из номера, как голубь: перекошенная на один бок и с широко расправленными крыльями. Крылья, разумеется, были воображаемыми и символизировали стремительный полет моей воспрянувшей дедуктивной мысли.

У меня было четкое ощущение, что все тайны и загадки вот-вот начнут раскрываться, и события самого ближайшего времени его подтвердили.

Едва я ступила на пропахшую лекарствами, кислым борщом и сигаретным дымом больничную лестницу, как мобильник, лежащий в одном кармане с туалетно-водяным баллончиком, громко пискнул, оповещая о приходе долгожданного эсэмэс-сообщения. С пистолетом в кармане даже письма из могилы меня не очень страшили. Я отважно достала телефон и прочитала с экрана: «Дела плохи. Я в пульманологии больницы № 3, палата 4, забери меня!»

– Ну, видишь, как все хорошо – она в палате, не в морге! – обрадовалась Тяпа.

– Будучи больной, рваться прочь из больницы – это не очень похоже на Раису с ее фанатичной заботой о здоровье, – с сомнением заметила Нюня, ожидающая от подозрительно добренького мироздания какой-нибудь пакости.

Не поддаваясь малодушным страхам, я поменяла курс и побежала в пульманологию.

Талантливого исполнителя эпизодической, но яркой роли трусливого эсэсовца в маломерном «фельдграу» грузили на носилки втроем – два санитара и один добровольный помощник, назвавшийся товарищем пострадавшего. Добрый человек выглядел располагающе, разве что одет был слегка нелепо – в слишком большую для него светлую рубаху, и санитарам даже в голову не пришло воспрепятствовать ему очистить карманы раненого от личных вещей. В их числе оказался и пистолет, очень похожий на настоящий.

– Реквизит! – пояснил, пряча оружие под брючный ремень, добрый товарищ. – Надо вернуть в театральную костюмерную!

Сопровождая раненого, он доехал до больницы в фургоне «Скорой» и долго сидел под дверью палаты, вызывая сочувствие у сердобольных санитарок, но разрешения посетить раненого не дождался и в конце концов ушел.

– Увязался за девицей! – с усмешкой сказала одна санитарка другой.

– Вот тебе и мужская дружба! – философски вздохнула та. – До первой юбки!

На девице, за которой увязался неверный боевой товарищ, была не юбка, а малоэротичные спортивные штаны, но санитарки полагали, что это не имеет значения.

Найти пульманологическое отделение оказалось непросто – планировка здания была такой запутанной, словно коридоры и переходы прокладывались не по архитектурному проекту, а по следам, оставленным петляющим зайцем. На пути я вынужденно посетила с полдюжины разных отделений и уже всерьез подумывала о том, чтобы вытащить пистолет и принудительно взять в проводники кого-нибудь из аборигенов в белых халатах, когда неожиданно увидела нужную мне вывеску прямо посреди травматологии. Легочное отделение ответвлялось от основного коридора протяженным аппендиксом и выделялось на местности одним-единственным светящимся табло с изображением дыхательных органов в продольном разрезе. Отогнав несвоевременную мысль о том, какими выразительными опознавательными знаками украшены здесь проктология и гинекология, я свернула под красную бабочку неоновых легких и спустя считаные секунды решительно толкнула дверь палаты номер четыре.

– Ну, наконец-то! – буднично сказала Райка, опустив на укрывающее ее синее больничное одеяло замусоленный журнал.

А я очень глупо спросила:

– Ты живая? – и, осознав, что веду себя, как идиотка, полезла к подружке обниматься.

– Полегче, полегче! – Райка закашлялась и потерла бок. – Что у тебя в кармане?

– Это? – Я достала и снова спрятала пистолет. – А, не обращай внимания, сувенир от одного немецкого принца.

– Вот как? – нахмурилась подруга. – Все так серьезно?

– Да нет, ничего серьезного – один сеанс стриптиза на лестнице, пара пощечин в лесу, и еще я немного полежала у него под кроватью, – затарахтела я, от переизбытка чувств продолжая нести несусветную ерунду. – Да ну его, этого Пашу! Ты-то как?

– Лучше всех, – сквозь предательский кашель сказала Райка и глазами показала на соседку по палате.

Толстая тетка в розовых оборках, похожая на пышный кочан декоративной капусты, раскачивалась на своей кровати, двумя руками держась за живот.

– Легкие вроде расположены выше? – удивилась Нюня.

– Мало ли какие на свете бывают уроды! – отмахнулась Тяпа.

Тетка в оборках и впрямь была жутко неприятной, да еще смотрела на нас с Райкой без всякой симпатии.

– Покидаю я вас, Лильмихална, какая жалость! – солнечно улыбнувшись, сказала Райка.

Она отбросила одеяло, встала и покачнулась.

– Сиди! – Я помогла ей опуститься на кровать. – Ты уверена, что хочешь уйти? По-моему, тебе надо лечиться…

– Не сейчас! – отрезала подруга и посмотрела на меня так требовательно и жестко, что я поняла: у нее есть веские причины для бегства из больничной палаты.

А еще я поняла, что о причинах этих Райка в данную минуту распространяться не хочет и ждет от меня не пустой болтовни, а конкретной помощи. Я отвела взгляд и, как обычно, сдалась. Надо уезжать – значит, уедем.

– Один момент, я подгоню к ближайшему выходу такси, – уяснив свою задачу, сказала я и побежала искать самый короткий путь по больничному лабиринту.

Отсутствовала я не один момент, а все пятнадцать минут, зато проложила почти прямой маршрут к выходу. Кроме того, я нашла наемный экипаж, и он с включенным двигателем ждал нас с Райкой прямо у крыльца.

– Все готово, идем! – гордо возвестила я с порога палаты. И остановилась в растерянности:

– Райка, ты где?

Подруги не было. Услышав возню в туалете, я понадеялась, что Раиса там, бесцеремонно дернула дверь и встретила донельзя испуганный взгляд тети-бегемоти.

– А-а-а-а! – заблажила она, словно распеваясь. – Я ничего не знаю!

– Где она? Где Раиса? – Я не собиралась уходить просто так.

– Я не знаю никакой Раисы!

Тетка ерзала, словно желая ввинтиться задом в унитаз. Это была нереальная задача: такая массивная пятая точка до отказа заполнила бы собой двухместное джакузи.

– Моя подруга, которая лежала в этой палате! Где она?!

– Ушла с мужчиной.

– Что за мужчина? Какой он?

– Я не знаю! – тетка истерично взвизгнула, а потом на редкость противным голосом добавила: – Вам лучше знать, какой у вашей подруги мужчина!

Это был удар под дых. Я лучше, чем кто-либо, знала, как трудно выделить из сонма Райкиных мужиков какого-то одного. Даже она сама, наверное, затруднилась бы вспомнить всех своих кавалеров! Я разозлилась на Райку, на себя, на эту тупую и вредную бабу и выдала все свое раздражение ей одной:

– Хорош придуриваться, тетя! Что, у мужика не было никаких примет?!

– Я не придуриваюсь! Я так испугалась! – бегемотиха задрожала, показывая, как сильно она испугалась, и упавшим голосом договорила: – Я запомнила только его пистолет.

– Козел-собака!

Я захлопнула дверь в сортир с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка, и выскочила в коридор. Куда этот мужик с пистолетом мог увести мою несчастную подругу? Как на грех, коридор пустовал, спросить было некого. Я рысью пробежалась по близлежащим отделениям – безрезультатно!

Что делать и где искать Раису, я не знала. Пометавшись по больнице с полчаса и не найдя никаких следов подруги и ее похитителя, я в совершенно убитом настроении поплелась было в «Перламутровый», и вдруг неунывающая Тяпа предложила:

– Может, заглянем к Ольденбургскому? Как-то он тут замазан, я это печенкой чувствую.

– Да, и ведь у него был пистолет, значит, мог оказаться и второй! – встрепенулась Нюня, видимо тоже прислушавшись к нашему общему ливеру.

– Заглянем! – кивнула я.

Это решение вывело вечернюю программу развлечений принца Паши Ольденбургского далеко за пределы больничной палаты.

Главный врач горбольницы № 3 профессор Нечиповский невкусно пил редкий китайский чай и обдумывал тезисы доклада на международном конгрессе травматологов в Москве. Актуальных тем для выступления у профессора, которого благодарные пациенты называли волшебником, имелось предостаточно, так что вопрос был не в том, что сказать, а в том, чего не рассказывать. Профессор заранее знал, что ему будет очень трудно удержаться от критики в адрес министерских чиновников, поддерживающих в подведомственной им медицине не новаторов и талантливых практиков, а исключительно махровых ортодоксов с их окаменевшими теориями.

Профессор Нечиповский, глубоко уважаемый прогрессивными зарубежными коллегами, в родном отечестве понимание и поддержку находил с большим трудом. Медучреждению, специалистов которого активно переманивали лучшие клиники мира, не хватало денег на аппаратуру, лекарства, оплату труда уникальных врачей, ремонт помещений, посудохозяйственный инвентарь и многое другое. Только на прошлой неделе из-за проблем с финансированием пришлось отказаться от охраны!

– И я подозреваю, что дальше будет только хуже! – с горечью сказал профессор лиловому цветку, растопырившемуся в его чайной чашке миниатюрным осьминогом.

Чайный цветок-осьминог ничего не ответил, и Нечиповский сменил собеседника, адресовав следующую фразу портрету Парацельса:

– Хоть бери пистолет и выбивай финансирование с оружием в руках!

Парацельс молчал и загадочно улыбался – возможно, разделял смелую революционную идею. Профессор Нечиповский впервые задумался: как, интересно, осуществлялось финансирование медицинских исследований во времена махрового Средневековья? На портрете были представлены только голова и плечи знаменитого эскулапа, а чем там заняты его руки, можно было только догадываться. Не исключено, что дымящимся мушкетом.

– Василий Кондратьевич, можно? – скрипнув дверью, в кабинет заглянула секретарша. Лицо у нее было озабоченное. – Тут Лизанькова к вам рвется. Пустить?

– Машенька, я же просил меня не беспокоить! – с укором напомнил профессор.

– Василькондратич, у нас ЧП! – из-за спины секретарши визгливо прокричала завотделением пульманологии Лизанькова. – У меня из отделения пациентку похитили!

– Это что-то новенькое! – удивленно сказал профессор чайному осьминогу.

До сих пор из клиники беспардонно уводили только врачей.

Нечиповский поманил взволнованную Лизанькову пальчиком:

– Войдите, Татьяна Петровна, и дверь прикройте. Кого у вас похитили, кто похитил и зачем?

– Королеву из четвертой палаты увел неизвестный мужчина с пистолетом! – задыхаясь, доложила Лизанькова.

Она судорожно стиснула руки и прижала их к груди так плотно, что в случае наличия на ребрах чего-нибудь мягкого кулачки непременно отпечатались бы там, как ключи в пластилине.

– Василий Кондратьевич, тут Игорь Фомич очень просится! – в кабинет снова заглянула секретарша.

– Маша, я занят! – повысил голос Нечиповский.

– Вася, у нас черт-те что творится! – басовито взревел в приемной его друг и товарищ, тоже профессор и заведующий травматологическим отделением Игорь Ропотов. – Ты не поверишь!

Он протиснулся мимо Машеньки, машинально кивнул:

– Здрасьте, Татьяна Петровна! – и остановился посреди кабинета в картинной позе – большой, вальяжный и преувеличенно удивленный, точно Шаляпин, с недоверчивым изумлением распевающий: «Блоха?! Ха-ха!»

– Вася, у меня из отделения под дулом пистолета увели человека! – выгнув густые черные брови так, что они стали похожи на двух ссорящихся котов, прогудел Ропотов и на низкой минорной ноте неуверенно добавил:

– Ха-ха…

– У вас женщину увели? – встрепенулась Лизанькова.

– Почему? Мужчину.

– А с пистолетом кто был? Мужик? – хмурясь, спросил главврач.

– Почему? Баба!

– Ну откуда, откуда у нас в больнице пистолеты?! – тараща глаза, как сова, глупо вопросила Лизанькова. – У нас даже вилок нет, люди со своими лежат, а тут пистолеты!

– Видимо, люди тоже со своими пришли, – саркастически пробасил Ропотов.

– Так, – сказал профессор Нечиповский и крепко потер свой высокий лоб мыслителя. – У вас, Татьяна Петровна, мужчина с пистолетом похитил женщину. А у тебя, Игорь Фомич, баба с пистолетом похитила мужика… От перемены мест слагаемых сумма не меняется. У нас два однотипных ЧП, и это не может быть случайностью… Маша!

– Да, Василий Кондратьевич!

– Соедини меня с генералом Трошкиным!

– Это который Трошкин? – с интересом спросил завтравмой. – Которому мы после десанта сломанные ноги по кусочкам собирали?

– И его собирали, и парней его чинили, – кивнул прославленный профессор, протягивая руку к телефонному аппарату. – Алло, товарищ генерал? Это Нечиповский беспокоит. Как здоровье, Леша?

Трубка невнятно, но отчетливо мажорно загудела.

– Ну, рад за тебя, – послушав немного, сказал профессор. – Давай теперь ты меня выручай, Алексей! Тут у нас такое дело…

Профессор помахал рукой, и Лизанькова с Ропотовым на цыпочках вышли из кабинета, а секретарша Машенька плотно прикрыла дверь. Закончив разговор, Нечиповский положил трубку, сказал покачивающемуся в остывшем чае осьминогу:

– Вот так-то! – и решительно придвинул к себе блокнот.

Малодушные сомнения заслуженного профессора покинули. Замалчивать проблемы отечественной медицины дальше никак нельзя, понял он. Начинается с того, что из клиники уводят докторов, а заканчивается похищением пациентов!

– И все-таки… – вдохновенно исчеркав два листа, Нечиповский остановился, поднял смущенный взгляд на Парацельса и задумчиво пробормотал: – Откуда же берутся пистолеты?

Мысль о том, что финансирование из Минздрава надо выбивать с оружием в руках, уже не казалась профессору абсолютно неправильной.

– Смотри, Нюська, и учись! – Катерина толкнула соседку и подбородком указала, на кого именно смотреть.

Нюся смяла предательский зевок, да так и замерла с отвисшей челюстью.

– Вишь, че делает! – со смесью зависти и гордости сказала Катерина.

– Че делает? – тупо переспросила Нюся, провожая объект неотрывным взглядом и так часто хлопая кукольными ресницами, что с дивана потянуло ветерком, словно от вентилятора.

Заурядная особа, откликающаяся на банальное имя Наташка, протопала через холл, подталкивая в спину мужчину в военной форме, напоминающей об иных временах и народах. У вояки была белая повязка на голове, а у Наташки – черный пистолет в руке. Безжалостно тыча вороненым дулом в поясницу раненому, мучительница загнала его в лифт и увезла на пятнадцатый этаж. Отследив смену цифр на табло, Катерина кивнула своим мыслям и с запозданием ответила Нюсе:

– Работает она!

– Может, и мы поработаем? – обнадежилась Нюся, увидев парня в клетчатой куртке.

Он крутился посреди холла, как потерявшийся ребенок.

– Эй! – позвала его добрая Катерина.

– Простите, вы не видели, куда пошла девушка в спортивной форме? С ней еще был мужчина в костюме немецкого офицера? – Парень с готовностью принял приглашение к общению.

– К себе она пошла, на пятнадцатый этаж, – буркнула Катерина и отвернулась, чтобы не видеть, как еще один клиент проплывает мимо их с Нюсей сетей в объятия ночной бабочки более высокого полета.

– Я вот не понимаю, что в ней такого особенного, в этой Наташке? – обиженно спросила Нюся, повертевшись на попе. – Мы с тобой сидим, сидим, и никто нас не берет, а у этой серой мымрочки от клиентов отбою нет!

– Бывают, Нюся, такие бабы, – вздохнула Катерина. – С виду – ничего особенного, а мужики за ними хвостом ходят…

– Эй, подруги! – хамским тоном позвал здоровенный жлоб в замурзанной и слишком тесной для него рубашке, застегнутой на одну пуговицу.

Под запятнанной рубашкой виднелись свежие бинты.

– Девку тут не видали? С вот такими красными шарами?

Оценив размер шаров, представленных огромными кулаками громилы, субтильная Нюся высокомерно сказала:

– Шары, чтоб вы знали, в женщине не главное!

– А тебе, мой хороший, обязательно надо, чтобы с красными? – томно потянулась Катерина. – У меня лично все розовенькое!

– Шары у нее нарисованные! – Громила сам сделался красным. – На майке, вот здесь!

– А-а-а! – протянула Катерина, стирая с лица зазывную улыбку. – Так ты тоже к Наташке, касатик? Ну, дуй на пятнадцатый этаж.

– Если еще хоть один клиент уйдет мимо нас на пятнадцатый, я пожалуюсь Генке! – злобно кривясь, пообещала Нюся.

– Не будь стервой, завидуй молча! – огрызнулась Катерина.

Громила закрылся в кабине лифта. Катя и Нюся, не сговариваясь, уставились на табло. «15» – через несколько секунд высветилось на нем.

– Это ка-та-стро-фа! – Катерина подкатила вдохновенно нарисованные глаза.

– Все, я иду к Генке! – Нюся вскочила и завертелась, оправляя на себе перекрутившуюся юбчонку.

Она резво выпрыгнула на середину холла, угодила прямо в группу товарищей под предводительством строгого мужчины с дымчатыми глазами и игриво мурлыкнула:

– Ой, простите!

– Ой, прощаем, – равнодушно отозвался дымчатоглазый, по прямой уходя к лифту.

Нюся застыла на одной ножке. Катерина схватилась за голову.

Группа суровых товарищей без суеты погрузилась в лифт и уехала на пятнадцатый этаж.

Беседовать в переполненной больничной палате не было никакой возможности. Я вывела принца Ольденбургского в коридор, но там тоже оказалось очень оживленно: как раз позвали на ужин, и все ходячие больные потянулись в столовую, а к лежачим со звоном и дребезжанием поехала тачанка с кастрюлями и ведрами. Толкала ее дюжая тетка с распаренным лицом, на котором читалась готовность задавить любого, кто встанет на пути ее походной кухни.

– Ничего, баба с полными ведрами – это очень хорошая примета! – подбодрила Тяпа.

Ничего особенно хорошего я в окружающей действительности не видела. На лестничной площадке, куда я выгнала Павла из коридора, толпились мужики с сигаретами. Этажом ниже самозабвенно целовалась парочка – юноша в больничной пижаме и барышня в гражданском. В поисках подходящего места для серьезного и обстоятельного разговора мы прошли всю лестницу сверху донизу, шагнули во двор – и только тут хорошая примета дала о себе знать. Такси, которое я ангажировала для нас с Раисой, все еще стояло у подъезда!

Сначала я думала попытать Ольденбургского прямо в машине, но соскучившийся водитель сумел вложить в дежурный вопрос «Куда едем?» столько искренней непосредственности и живой любознательности, что я поняла – он захочет принять самое деятельное участие в предстоящем допросе и испортит мне все гестапо.

– В отель «Перламутровый», – сказала я, решив, что лучшего места для интимного инквизиторского процесса, чем мой собственный номер, не найти.

– К тебе или ко мне? – бледно улыбнулся Ольденбургский негодяй.

– Ты лучше помолчи, побереги силы, – желчно посоветовала я. – Еще наговоришься!

Негодяй хмыкнул, но послушался. До отеля мы доехали под завывания радио, которое включил истомленный тишиной водитель. Ольденбургский помалкивал, сбежать или позвать на помощь не пытался, чем вызвал у меня серьезные подозрения.

– Он усыпляет бдительность! – решила Тяпа. – Усыпит – и уж тогда покажет себя во всей красе! За этим парнем глаз да глаз нужен.

В результате я так пристально следила за своим пленником, что забыла о необходимости поглядывать на таблички с цифрами и сообразила, что опростоволосилась, лишь когда Ольденбургский вытянул из кармана френча собственную ключ-карту и вставил ее в щель электронного замка.

Вернее, он попытался воткнуть карточку в отверстие, но не сумел этого сделать и нарушил обет молчания богохульной репликой:

– Что за черт?!

– Это не черт, это жвачка, – с удовольствием объяснила я.

– Жвачка? – Ольденбургский удивился гораздо больше, чем когда я подняла его с больничной койки с пистолетом (оказавшимся более эффективным подъемным механизмом, чем домкрат). – Откуда?

– От верблюда, – неоригинально срифмовала я, при воспоминании о десяти подушечках жвачки ощутив фантомную боль в натруженных челюстях. – Даже не пытайся открыть эту дверь своей карточкой!

– Не буду, – пообещал Ольденбургский и ударил в эту дверь своим плечом.

– Ты варвар! – возмутилась я.

Стон сломанного замка отозвался в моем сердце болью. Я еще не забыла, как проблематично в этом отеле организовать починку запорного механизма!

– А еще потомок аристократов! – укорила я взломщика.

– Откуда ты знаешь? – удивился он, бесстрашно заходя в темный номер.

– Это предположение, – объяснила я. – Оно основано на твоем повышенном интересе к генеалогическим деревьям.

Чтобы не потерять собеседника из виду, я тоже поторопилась переступить порог и сразу же хлопнула ладонью по выключателю.

– Проходи, не стесняйся, будь как дома! – пригласил меня Ольденбургский и полез в шкаф, словно намереваясь безотлагательно переодеться в домашнее.

– Теряем инициативу! – заволновалась Тяпа.

А Ольденбургский, копошась в шкафу, запросто, я бы даже сказала – интимно, спросил:

– Так о чем ты хотела поговорить, Наташенька?

– Какая еще Наташенька? – не поняла Тяпа.

– Если кое-кто забыл, так я кое-кому напомню, что кое-кто представил Павлу Таню под идиотским именем Тагора! Рабиндраната, понимаете ли, Тагора! – звенящим от праведного гнева голоском продребезжала Нюня. – А Рабиндраната, уж извините, сокращается только в Нату!

– Почему? Еще в Рябу! – проказливо захихикала неугомонная Тяпа. – А что? Прикольно! Принц сможет с полным основанием говорить: «Ты моя цыпочка! Моя ты Курочка Рябочка!»

– Тогда уж лучше Рябинка, – покривилась Нюня. – Это хотя бы похоже на человеческое имя.

– Это же название дерева! Причем не генеалогического. Нет, так не по-нашему, не по-бангалорски! – решительно возразила Тяпа. – В индийской табели о рангах земных воплощений бессмертной души животные стоят выше, чем растения!

Эта топонимическая дискуссия с элементами индуистской философии была настолько некстати, что я потеряла нить разговора. Но сообразительный Ольденбургский сам ответил на свой вопрос:

– Поговорим о Золотой рыбке?

– Ага! – Я мигом вспомнила свою инквизиторскую роль и с воодушевлением вонзила пистолетное дуло в поясницу принца. – Так ты все-таки знаешь, где она?!

– Догадаться было нетрудно! – Ольденбургский наконец вылез из шкафа, повернулся ко мне лицом, и я увидела сначала его голливудскую улыбку, а потом еще кое-что заокеанское: пачку долларов!

– Как договаривались, десять тысяч! – сказал он и потряс в воздухе денежным брикетом. – Теперь ты давай!

– Че?! – любимое словечко гостиничной гетеры Катерины выскочило из меня, как блоха из сырой собачьей шерсти. – Ты псих ненормальный?!

– Кгхм! Я прошу прощения, если помешал, но у вас дверь открыта! – покашлял с порога безымянный герой партизанских войн, мой новый знакомый из Беловежской Пущи.

– Че? – удивился Ольденбургский.

– Вы, случайно, не Татьяна? – спросил меня дружественный белорус.

– Она Ната, – неприязненно глядя на него, ответил за меня Ольденбургский.

– Она же Ряба, она же Таня, Тяпа и Нюня! – отчеканила я, уже сильно сердясь.

– А я Лев, – кивнул партизан.

– Лев – царь зверей! – обрадовалась Тяпа. – Круто! Теперь у нас сразу два августейших мужика – принц и царь!

– Послушайте, Лев! Войдите и прикройте за собой дверь…

– Наташка! – с претензией вскричал в коридоре нетрезвый женский голос. – Тебе одной двоих не многовато ли будет? Может, поделишься?

Катерина по пояс засунулась в номер, увидела долларовую пачку в руке Ольденбургского и завистливо ахнула:

– Это за одну ночь или как?

– Катя, закрой дверь! – потребовала я, имея в виду, что она должна закрыть ее с той стороны.

Но Катька поняла сказанное по-своему и нахально полезла в номер, как поршень, толкая впереди себя партизана и приговаривая:

– Спасибо, напарница, ты не пожалеешь!

– Дверь закрой! – в один голос злобно гаркнули мы с Ольденбургским.

– Кто – я? – из коридора донесся свирепый рык, и дверь распахнулась еще шире, пропуская низколобого Кинг-Конга.

– Третьим будешь, милый? – трудоголичка Катерина тут же взяла вновь прибывшего на карандаш.

– Где твоя подружка, говори! – грозно глядя на меня поверх дурной головы самозваной напарницы, проревел громила.

– В очередь встань! – обнаглев от страха, надерзила ему я. – Тут все ее ищут, не ты один.

– Мы еще кого-то ждем? – нахмурилась Катерина. – Натаха, мы разве сами не справимся? За такие доллары можно и расстараться!

– Слушайте, что здесь происходит? – Ольденбургский наконец догадался спрятать свои баксы за спину.

– Все ищут Золотую рыбку! – проявил смышленость партизанский король Лев. – Я, может, не вовремя, но…

Он явно собирался продолжить, но тут в дверь, которую так никто и не закрыл, пытливо заглянул строгого вида товарищ с головокружительно туманным взором.

– Сцена пятая, те же и полковник Артем Петрович! – сострила моя Тяпа.

– Нашли! – торжествующе воскликнул новый персонаж.

– Че? Рыбку? – не поверила Катерина.

– Там разберемся, – невнятно пообещал находчивый Артем Петрович, пропуская в помещение каких-то добрых молодцев. – Гражданка с бутафорским «вальтером» и гражданин в сценическом костюме! На выход! Забирайте их, парни!

– А меня?! – расстроилась Катерина, вообразив, что праздник жизни пройдет мимо нее. – Парни, и меня заберите!

– А меня не надо, – Кинг-Конг косолапо попятился в угол.

– Может, я не вовремя, – в очередной раз засомневался беловежский Лев.

– Вовремя, вовремя, – успокоила его Катерина. – Не надо откладывать на ночь то, что можно сделать вечером!

Надо ли говорить, что в итоге забрали нас всех?

Паша Ольденбургский, Катерина Отельная, Лев Беловежский, Кинг-Конг Безобразный и я сама – четверо подконвойных в сопровождении полковника Артема Петровича и троих его «ребят» протопали по гостиничному коридору, выбив из ковровой дорожки устойчивую завесу пыли. Она была почти такой же непроглядной, как серый туман в очах полковника. Обеспокоенно заглядывая в них в тщетной попытке предугадать свое ближайшее будущее, я видела только сизую дымку. Она неприятно напоминала об отравляющих газах «зарин» и «фосген», названия которых запомнились мне со времен обучения на военной кафедре института. Пугливая фантазерка Нюня утверждала, что смутно видит в этом тумане очертания некой угловатой конструкции, затрудняясь с уверенностью определить, что же это такое – пыточное кресло, виселица или гильотина. В свете ее зловещих видений оптимистично спрогнозировать будущее как-то не получалось. Тяжелые шаги звучали грозовыми раскатами. Ощущение приближающейся бури сконцентрировалось, насытило затхлую атмосферу бодрящим озоном, и я не сильно удивилась, когда в глаза мне сверкнула первая молния.

– Да это не молния, это просто стекляшки блеснули! – пресекла назревающую панику хладнокровная Тяпа. – У того парня оправа очков украшена стразами.

– Педик! – устыдясь собственного малодушия, обронила я.

Предполагаемый педик, некстати вышедший из шестьдесят пятого номера, прижался к стене, пропуская мимо себя наш отряд. Похоже, он тоже почувствовал исходящую от Артема Петровича туманную угрозу и поторопился спрятаться за солнечными очками. Других причин поспешно закрывать глаза темными стеклами я не видела, в коридоре было не слишком светло.

Я настроилась на худшее и приготовилась закончить прогулку в помещении с зарешеченным окном, но действительность оказалась не так сурова. Поводив нашу группу по лестницам и коридорам, как Моисей свое многострадальное племя, полковник привел ее в отдаленное крыло отеля, отведенное под выставочно-конгрессную деятельность. На тяжелых деревянных дверях бронзовела табличка: «Бородинский зал».

– Скажи-ка, дядя! – удивилась бесшабашная Тяпа.

– Ведь недаром? – боязливо молвила Нюня.

– А теперь побеседуем, – сказал Артем Петрович, помешав литературным чтениям. – Дама вперед!

Каменно-твердой рукой он бестрепетно подхватил меня под ватный локоток и увлек в дальний угол просторного зала, центральная часть которого была занята огромным круглым столом, а на окраинах, точно лошади в тесной конюшне, жались друг к другу длинноспиные гнедые стулья с бархатными сиденьями. Я осторожно опустилась на малиновую подушку, чувствуя себя орденом, который вот-вот понесут за чьим-то гробом.

– Ну, рассказывайте, – почти душевно велел Артем Петрович и взглянул на меня в упор.

Дымогенератор в его глазах работал на полную мощность. Я закашлялась, окончательно дезориентировалась в сером тумане и стала рассказывать. А поскольку тему моей исповеди полковник никак не определил, говорила я о том, что занимало и волновало лично меня – о Раисе, которая сначала пропала, потом нашлась и снова исчезла, подчиняясь злой воле неизвестного мужика с пистолетом.

Артем Петрович слушал меня очень внимательно, не перебивал, время от времени делая пометки в маленьком блокноте и без устали окуривая меня сизым дымом из-под ресниц. К концу своего монолога я совершенно одурела! И когда полковник меня оставил, не нашла в себе сил тронуться с места, так и сидела на бархатном крупе гнедого стула, неподвижная и бессмысленная, как Всадник без головы.

После меня Артем Петрович коротко переговорил с Ольденбургским, затем перемолвился парой слов с Катериной, быстро отпустил партизана в клетчатом и почему-то долго беседовал с Кинг-Конгом. Постепенно преодолевая воздействие одурманившего тумана, я наблюдала за ними, устроившимися в другом углу зала, с растущим интересом.

Катерина, поняв, что мужики на веселье не настроены, удалилась. Ольденбургский пересел ко мне и шепотом сообщил:

– Про Золотую рыбку я молчок! А ты?

– Не упоминала, – коротко ответила я, недоумевая, какое это имеет значение – называла я Райкино прозвище или нет.

Артем Петрович завершил беседу с Кинг-Конгом, отошел к окну и включился в серию телефонных разговоров. При этом Кинг-Конгу, в отличие от прочих задержанных, уйти не разрешили. Наоборот, его покрепче втиснули в слишком узкое для него кресло, по обе стороны от которого крепкими столбиками ограждения встали «ребятки» полковника.

– Не пора ли нам уйти? – шепнул Ольденбургский. – Кажется, ты должна мне кое-что отдать.

– Надеюсь, не свою девичью честь? – заволновалась Нюня, вспомнив подозрительную пачку долларов.

– Дура пугливая! – рявкнула на нее Тяпа. – Ольденбургскому нужно отдать его пистолет! И еще ту армейскую пуговку из-под кровати.

– Откуда вы знаете, что она у меня? – удивилась я вслух.

– У кого же еще!

Ольденбургский довольно хмыкнул, но развить свою мысль не успел – отвлекся. В Бородинском зале происходили события, наводящие на мысль о подготовке к одноименному сражению: Артем Петрович, спрятав телефон, в обход огромного, как хоккейная коробка, стола шагал к выходу и на ходу что-то бубнил в собственный воротничок. Его «ребятки» оставили Кинг-Конга, который упирался руками в подлокотники, тщетно пытаясь выбраться из затянувшего его кресла, и устремились вслед за начальником. При этом двое на бегу придерживали телефонную гарнитуру над ухом, а третий крайне подозрительно цапал себя под мышкой.

– Сейчас прольется чья-то кровь! – сообразила Тяпа.

– Нам же необязательно идти за ними? – струхнула Нюня.

Как же, необязательно! Я спрыгнула с кресельного крупа, как лихой кавалерист. Интуиция подсказывала, что пробуждение вулканической активности Артема Петровича и его коллег как-то связано с моими собственными детективными потугами. Впрочем, относительно своей роли в истории я не обольщалась: сыщица из меня получилась никудышняя.

– Тем более имеет смысл цепляться за профессионалов! – одобрила мои дальнейшие действия смелая Тяпа.

Хватать убегающих профи за рукава и штанины я, конечно, не стала, но попыталась от них не отстать. Ольденбургский, Беловежский и Гориллообразный, галдя вразнобой, зачем-то увязались за мной, и мы вывалились из Бородинского зала шумной оравой.

– Назад! Без вас обойдемся! – крикнул один из парней полковника, последним заскакивая в лифт.

– А мы по лесенке, по лесенке! – успокаивающе пробормотала я, максимально ускоряясь.

За моей спиной неотступно топали три пары ног. Спонтанный забег вниз по лестнице получился неожиданно массовым, но обыграть скоростной лифт нашей спортивной команде не удалось.

– Где они? – вылетев в холл, завертела я головой.

Из лобби наружу вели две двери, расположенные в разных концах протяженного холла, да еще имелся подземный переход к бассейну, находящемуся во внутреннем дворе. Артем Петрович со товарищи могли воспользоваться любым из этих выходов. Определиться с наиболее перспективным направлением мне помогли вращающиеся двери парадного входа: они крутились, точно лопасти бетономешалки, работающей вхолостую. Значит, совсем недавно кто-то в большой спешке покинул отель.

– А теперь куда? – спросил Лева, вырвавшись из «Перламутрового» на моих плечах.

– Да, куда? – в рэповом стиле (ему это шло) пробурчал Кинг-Конг.

– Мужчины! – фыркнула Тяпа. – Фиг дождешься от них инициативы!

А я и не дожидалась. Опасно подрезав подкативший к парадному лимузин, я под возмущенное гудение клаксона взбежала по ступенькам лестницы, ведущей на вершину холма, и оттуда из-под ладошки обозрела окрестности.

Артем Петрович и его молодцы острым гусиным клином летели на свет прожектора, укрепленного на дальнем конце пирса. От него как раз отчаливала аккуратная белая яхточка, очень похожая на дорожный мини-утюг, которым Райка разглаживала свои наряды по приезде в «Перламутровый». У меня екнуло сердце.

– Нашла? – выдохнул мой боевой белорусский товарищ, взлетая на пригорок и становясь по правую руку.

Слева вырос сопящий Кинг-Конг. Картина «Три богатыря» стала полной. Слабый здоровьем Ольденбургский ковылял по ступенькам с замедлением.

А на черном экране воды разворачивалось действие иной картины – настоящего триллера. Добежав до края причала, полковник и его парни свернули на лесенку, ведущую на нижний ярус, – я слышала, как загремели под их башмаками металлические прутья ступеней. Через минуту из-под слоновьих ног пирса выскользнул катер то ли синего, то ли серого цвета. В наступивших сумерках его трудно было разглядеть, но белый пенный след за кормой на чернильной глади виднелся отчетливо. По тому зигзагу, которым расшила черный шелк воды белая строчка пенного следа, стало ясно, что темный катер последовал за белой яхтой. Вот она-то была видна очень хорошо. Присмиревший Кинг-Конг, мучительно хмурясь и щурясь, встревоженно пробормотал:

– Никак, наша?

– Что? – машинально переспросила я, пристально глядя на две перевернутые буквы «V», нарисованные на воде пенными следами яхты и катера.

Буквы сближались.

– «Сигейт», яхта моего шефа! – объяснил Кинг-Конг.

В этот момент белая яхта и темный катер поравнялись, сообща нарисовав на воде одну расплывчатую «W», и в следующую секунду над морем грянул гром.

– Это выстрел? – удивился Беловежский.

– Никак, мой?! – пуще прежнего взволновался сосед слева.

– Что?! – дико рявкнула я.

Нервы, разодранные выстрелом в клочья, затрепетали на ветру морскими флажками.

– «Макаров», мой пистолет!

– О, вы можете по звуку выстрела узнать свое оружие? – уважительно поинтересовался Ольденбургский, наконец-то победивший лестницу.

Я невежливо оттолкнула его и с дробным топотом каблуков помчалась вниз по ступенькам, по фигурной плитке набережной, по сырому бетону пирса – вперед, вперед, на самый край причала, чтобы максимально приблизиться к происходящему.

– Может, махнем вплавь? – в запале предложила отчаянная Тяпа.

– Мне кажется, они уже возвращаются, – подсказала Нюня.

Минут пять я покачивалась на краю причала, точно Офелия, размышляющая – топиться ли ей, как написано в книжке, или же нарушить злую волю Вильяма нашего Шекспира и остаться в живых? Меня в этот момент во всех смыслах страшно занимала мысль о том, куда был направлен в момент выстрела «макаров» Кинг-Конга. Уж не в пышную ли грудь Раисы Марковны Лебзон?!

А упомянутая выдающаяся грудь двумя погребальными курганами смотрела в небо: неподвижное тело моей подруги на руках вынес из каюты белой яхты один из бойцов Артема Петровича. Два других служивых вывели под белы рученьки изящного блондина, которого я встречала в компании Кинг-Конга. Личность блондина меня в тот момент заинтересовала мало. Я увидела бледное до синевы Райкино лицо, свесившиеся до пола черные волосы, безжизненно упавшую руку – и тоже рухнула.

Последним воспоминанием было испуганное «Швайне хунд!» придавленного моим телом Ольденбургского. Заглушая озабоченные мужские голоса, мне в уши с затихающим шипением насыпалась тишина, и все исчезло.

Темный силуэт на белом экране отдаленно напоминал сидящего пса. Большого, с низким лбом, тупой квадратной мордой и каскадом складок, спадающих с подбородка на грудь, как манишка.

– Теперь тебя стерегут с собаками? – удивилась Тяпа. – Боятся, что ты снова сбежишь?

Моя нахалка, как обычно, сориентировалась в ситуации быстрее всех. Пока Нюня продирала глаза, а я недоверчиво рассматривала тень на занавеске, Тяпа успела сообразить, где я нахожусь: опять в гостиничном лазарете! Я снова лежала в отгороженном шторкой углу на клеенчатой кушетке, но уже не целиком в сырых бинтах, а с одним мокрым компрессом на голове – то ли в прошлый раз я выбрала весь лимит марли, то ли сегодня обо мне некому было как следует позаботиться. Воркующего голоса доброй докторши Ольги Палны я не слышала. Вместо него в некотором отдалении звучало безнадежное мычание, прерываемое мелодичным металлическим звяканьем.

– Видимо, сегодня ведет прием стоматолог, которого так хвалила Катерина, – сообразила Тяпа.

Я приподнялась на локтях, и кровать подо мной предательски скрипнула. Тень на шторке встрепенулась, переконфигурировалась с увеличением размеров, кольца занавески звякнули, и мое уединение нарушило вторжение человекообразного существа:

– Можно? – с надеждой спросил Кинг-Конг, просунув морду между занавесками.

Ответа он ждать не стал, бесцеремонно раздернул шторы и подсел поближе к моему ложу вместе с табуреткой, которую прижимал к своей пятой точке так крепко, словно желал вдобавок к имеющимся конечностям приживить себе четыре деревянные ноги и окончательно превратиться в жуткого монстра. Впрочем, на сей раз на зверовидной физиономии Кинг-Конга бабочкой-капустницей трепетала умильная улыбочка.

– Я чего? Я того! – задушевно, но непонятно сказал мой ласковый и нежный зверь. – Может, ты знаешь, где бумаги, так скажи, будь человеком. А за мной не заржавеет!

– Какие бумаги?

– Банковские! – наколов бабочку улыбки на щетину небритого лица, оскалился Кинг-Конг. – Которые твоя подружка у моего шефа свистнула!

– А поподробнее? – нахмурилась я.

– А чего подробнее? – Мой собеседник тоже посуровел. – Твоя грудастая подружка прилепилась к моему шефу в казино, проиграла ему ночь любви и под предлогом отработки проигрыша вышла с нами на яхте. Уж не знаю, как там она что отработала, но наутро смылась, стерва, без следа, да еще важные документы у шефа из сейфа прихватила. А этими бумагами враг может так распорядиться, что шефу мало не покажется!

– А кто ваш шеф? – закономерно поинтересовалась я. – И кто его враг?

– Мой шеф – депутат Государственной думы Российской Федерации Колчин Егор Ильич! – с важностью ответил Кинг-Конг. – А главный враг у него нынче – олигарх Ефимчиков. Его шеф от нефтяной кормушки отпихнул, и пошла у них война не на жизнь, а на смерть.

– С олигархом, наверное, не пободаешься? – притворно посочувствовала я.

Про отечественных олигархов мне много рассказывал родной дедушка, тоже депутат Госдумы. Его истории про олигархов очень походили на добросовестный пересказ научно-популярных статей из цикла «Жизнь ядовитых насекомых».

– Ну, наш Егор Ильич тоже не маленький человек, с ним лучше не ссориться! – напыжился верный Кинг-Конг. – Вообще-то он мужик неплохой, хоть и склеротик, но если рассердится, то будет худо.

– Кому? – спросила я.

И тут же негодующе ахнула, сообразив:

– Так вот кто убил мою подругу! Твой приятель-блондинчик – по приказу вашего общего шефа!

– Лешка? – Человекообразный округлил глаза. – Да никого он не убивал! Ну, выстрелил разок из пистолета, так это просто для острастки, чтобы припугнуть эту грудастую стерву. Шеф велел разобраться, бумаги найти, вот Лешка и старался, как мог. Жива твоя подружка, что ей сделается? Ее менты обратно в больницу отвезли, лечить воспаление легких.

– Раиса жива?! – От радости я даже расплакалась, но слезы быстро высушило пламя гнева.

Сколько это будет повторяться?! В который уже раз я напрасно рыдаю, досрочно оплакивая свою авантюристку-подружку!

– Убить ее мало! – нелогично, но искренне вызверилась Тяпа. – Ну, Райка! Сама вляпалась в историю и подруге массу приключений обеспечила!

Ни о каких бумагах я ничего не знала, о чем и заявила Кинг-Конгу со всей твердостью.

– Ладно, ладно, очухается твоя подружка, я из нее самой всю правду вытрясу! – пригрозил он, неохотно покидая медпункт.

Я вздохнула. Было очевидно, что неприятности еще не кончились, а вот их первопричина по-прежнему была неочевидна. Я села, стянула с головы мокрую марлю и повозила ею по физиономии, стирая остатки обморочного отупения. Наверное, это не добавило мне красоты, потому что Артем Петрович, неожиданно заглянувший в мой полотняный шатер, растерянно крякнул и пробормотал:

– А мне сказали, вам лучше…

– Наврали, – смутившись, брякнула я и уронила марлю, как светская кокетка – кружевной платочек.

Неожиданно галантный полковник с готовностью поднял сырую тряпочку и вернул ее мне.

– Гран мерси, – буркнула я, пряча растрепанный компресс за спину.

– Отлично, – невпопад молвил Артем Петрович, присаживаясь на табурет.

– Что отлично? – вредным голосом Тяпы спросила я.

Он пожал плечами. Они были широкие, зрительно увеличенные белым халатом, наброшенным на манер бурки. Смотрелось это почти героически, а в сочетании с пороховым дымом в глазах полковника даже немного пугало. Я вспомнила, что в первую нашу встречу Артем Петрович подарил мне комплимент. Интересно, он по-прежнему находит меня хорошенькой? Я почувствовала, что обморочное отупение ко мне возвращается, и снова прошлась по физиономии мокрой марлей.

– Все отлично! – сказал полковник. – Подруга ваша, видите, нашлась живой. Это же та самая красотка, которая не пришла ночевать и пропала?

Мокрой марлей захотелось съездить по лицу Артема Петровича.

– Расстроена тем, что он запал не на тебя, а на Раису? – поддела Тяпа.

Я разозлилась, взяла себя в руки, усилием воли вышвырнула из головы глупые амурные мысли и вернулась в образ мисс Марпл – сексуально непривлекательной, но умненькой старушки-детективщицы. К Артему Петровичу у меня были и другие вопросы, помимо уже забракованного: «Находите ли вы меня хорошенькой?»

– Да, к счастью, я ошиблась, в бассейне утонула не моя подруга, – максимально приветливо улыбнулась я. – Кстати, вам удалось узнать, кто была эта несчастная?

– Одна такая девица… Легкого поведения, – полковник пошевелил пальцами, словно изображая маргаритку, растрепанную весенним ветерком. – Алла Игоревна Бескоровина ее звали. Не были знакомы?

– Вы еще запишите меня в валютные проститутки! – не сдержавшись, возмущенно воскликнула я.

– А кто вас туда записал? – удивился Артем Петрович.

В туманных очах весело засверкало солнышко.

– По-вашему, я и на это не гожусь?! – я разозлилась и потеряла контроль над Тяпой.

– Пока не знаю, – откровенно веселясь, ответил полковник.

– Татьяна! – из глубины души воззвала ко мне крайне встревоженная Нюня. – Это что за разговорчики?! Приличные девушки об ЭТОМ не беседуют! Срочно меняй тему!

И я поменяла ее, ляпнув первое, что пришло на ум:

– Эту Аллу Игоревну убили, да?

Солнышко спряталось, туман сгустился.

– М-м-м-м! – страдальчески замычал пациент дантиста в смежном кабинете.

Холодное бряцанье стоматологической стали окончательно убило игриво-доверительную атмосферу.

– Есть такая версия, – сухо сказал Артем Петрович, поднимаясь и поправляя халатную бурку. – Жаль, доказательств нет, и подозреваемого тоже…

Я поняла, что в следующую секунду он откланяется, осознала, что мне этого не хочется… И вдруг поняла, что мне есть, есть чем удержать настоящего полковника! Роскошным бюстом я не располагаю, но кое-какие неслабые полушария имеются и у меня – правда, увидеть их нельзя.

– Правильно! – оживилась Тяпа. – Победим полковника силой разума и чистой логики!

– А хотите… – зазывно предложила я, глядя в туманные глаза снизу вверх.

Артем Петрович замер, ожидая продолжения.

– А хотите, я вам дам…

Брови над озерами жидкого кислорода поползли вверх, как разводной мост.

– Хотите, я вам дам подозреваемого? – закончила я, коварно улыбнувшись при виде несомненного разочарования собеседника.

Впрочем, Артем Петрович живо изобразил деловитое внимание.

– Нас с подругой – ее Раисой зовут – поселили на пятнадцатом этаже, в номере 67, – сообщила я. – А в соседнем номере остановился некий Витя. Моя подруга бегала к нему на свидание и вернулась не вполне довольная: этот Витя поначалу был весьма хорош, а потом разошелся и стал навязывать Райке очень неприятную ролевую игру. В тигра он поиграть хотел, представляете? Перчатки с когтями заранее припас… У покойной Аллы Игоревны, случайно, царапин на теле не было?

– Были, но…

– Я так и знала! – захлопала я в ладоши.

Радовали меня, конечно, не предсмертные страдания несчастной девушки, а собственные ум и проницательность.

– Я, когда в прошлый раз тут лежала, случайно слышала, как докторша выговаривала сутенеру Генке за то, что его девочки пренебрегают заботой о своем здоровье. Мол, какая-то Аллочка не захотела царапины зеленкой замазывать! – взволнованно ерзая на клеенке, зачастила я. – Я думаю, дело было так: Райка с этим Витей в тигра играть не стала и ушла, так он пригласил девочку по вызову – Аллочку! А они с Райкой очень похожи – рост, волосы, фигура, силиконовые бюсты…

– Хотите сказать, что ваша подруга этого игривого психа распалила, и он сорвал злость на другой, похожей на нее женщине?

И тут я вспомнила еще кое-что важное:

– Дерьмо!

– Не понял?.. – удивился полковник.

– Голубиное дерьмо на балконных перилах! – возбужденно объяснила я. – Его не было!

– И что? – У Артема Петровича было редкое терпение.

– А то, что обычно балконные перила в этом отеле сплошь загажены голубями, а тем вечером они были относительно чистыми! Я помню, меня это удивило и порадовало, потому что бегать босиком по птичьему помету – удовольствие маленькое.

– Чувствуется, вы знаете, о чем говорите.

– Еще бы! – я энергично кивнула, не обратив внимания на ехидный тон комплимента. – Я же не раз там ходила… Кстати!

– Что-то еще?

– Когда я в последний раз гуляла по перилам, постояльцы номера этажом ниже как раз об этом и говорили!

– Неужели о ваших прогулках по перилам?

– Вас это удивит, но – да! Фактически они говорили именно об этом! Примерно так: «Вчера сверху сыпалось что-то белое, и мы думали, что это снег, а оказалось – сухой помет!» – Я так разволновалась, что начала подпрыгивать на кушетке. – Значит, кто-то стряхнул этот самый помет вниз? Не я, при мне перила были уже чистыми! Что, если это бедная Аллочка, уже исцарапанная, улучила момент и убежала из номера своего мучителя через балкон?

Наконец-то Артем Петрович перестал ехидно ухмыляться и задал мне вопрос по существу:

– Этот Витя остановился в шестьдесят пятом?

– В шестьдесят девятом.

– Но украшение погибшей девушки нашли в шестьдесят пятом!

– Ага, вы знаете?

Туман в глазах полковника сконцентрировался до состояния молочного киселя, но я уже представляла себе ход событий ясно, словно видела все своими глазами:

– Действительно, браслет с кораллом валялся под кроватью в шестьдесят пятом номере, но убегала-то Алла из шестьдесят девятого. Просто она не смогла выйти с балкона через ближайший, наш с Райкой, номер – шестьдесят седьмой. У нас балконная дверь, зараза, заклинивает! Пришлось девушке прогуляться до шестьдесят пятого, там, наоборот, дверь слабенькая, открывается одним чихом, я знаю. А на полпути между балконом и выходом в коридор стоит большая кровать – самое подходящее место для временного убежища перед последним броском на волю. Там-то Аллочка свой браслет и потеряла, а я потом его нашла.

– Странно, – задумчиво молвил полковник, не отводя от меня туманного взора. – По моим сведениям, серебряный браслет с кораллом в шестьдесят пятом номере нашла горничная.

– Это уже на следующий день после гибели Аллочки, да? – отмахнувшись от серой тучки, быстро уточнила я.

– Совершенно верно, – подтвердил Артем Петрович, окуривая меня сизым дымом почти так же тщательно, как пасечник – пчелиный улей, приговоренный к конфискации. – И нашлось это украшение не под кроватью, а непосредственно в разобранной постели…

– Так это я его там потеряла! – засмеялась я. – Ночью, когда перепутала двери и вломилась в соседний номер, да так и уснула в чужой постели!

– Вижу, жизнь интересной женщины богата приключениями, – с сарказмом пробормотал полковник.

– Танька, он назвал тебя интересной! – Тяпа подтолкнула меня изнутри, Нюня растроганно заахала, и я сразу же забыла про пугающий детектив, переключившись на волшебную любовную историю.

Было бы так здорово после всех волнений и передряг оказаться в крепких объятиях сильного мужчины, гарантированно не принадлежащего к криминальным структурам, что я замерла и даже зажмурилась в надежде на первый поцелуй. Как же, размечталась! Настоящий полковник ни обнимать, ни целовать меня не стал и даже руку не пожал с благодарностью за помощь следствию. Он просто встал и вышел, небрежно бросив через плечо:

– Никуда не уезжайте.

– И вся лав стори? – недоверчиво буркнула Тяпа.

Я вздохнула и сложила нецелованные губы в горькую улыбку.

– Что случилось? – огорчилась Нюня, позже всех выходя из романтического транса.

– Кажется, у настоящего полковника слишком высокий моральный облик. Не надо было говорить, что ты спала в чужой постели! – упрекнула Тяпа.

– Да и спать там не надо было, – кротко согласилась я.

– И вообще, в последнее время ты слишком часто лежишь не там, где надо! – сверх необходимости развила тему знатная моралистка Нюня.

Я молча проглотила укор и сползла с кушетки, которая тоже не являлась моим законным лежбищем. Чувствовала я себя нормально, обморок как будто меня даже освежил. Во всяком случае, соображать я стала лучше. Вон как лихо вычислила убийцу Аллочки – маниакального садиста Витю!

– Не хочу никого огорчать, но прошу вспомнить, что в ту ночь, когда была убита Аллочка, в шестьдесят девятом номере жил уже не Витя, а совсем другой человек. Тот парень, которого ты выгнала вместе с девками! – напомнила мне Нюня.

– Чтобы убить кого-то на территории отеля, не обязательно в этом отеле жить! – отмахнулась я. – Витя мог специально съехать из гостиницы еще до запланированного убийства, чтобы отвести от себя подозрения!

– Когда ты упала, в голове у тебя все перетряхнулось, а теперь встает на свои места, – предположила Тяпа. – Скоро ты поймешь абсолютно все!

– Включая правила образования временных форм английских глаголов? – не поверила я.

В этом мудрая Тяпа обнадеживать меня не стала, но я не сильно расстроилась. Задачи жечь, как сказал бы поэт, сердца людей английским глаголом у меня никогда не было. Вот англосаксонской невозмутимости мне не хватало, это правда: выступив за занавески и неожиданно нос к носу столкнувшись с рослой фигурой в белом, я вздрогнула и отшатнулась, едва не сбив штатив для капельницы. Металлическая палка качнула тумбочку, и на пол спорхнул заполненный рецептурный бланк.

– Тихо, тихо! – рослая фигура одной рукой поддержала меня, а другой падающий штатив.

Я с запозданием узнала Павла Ольденбургского. Он наконец сменил свой вызывающий театральный мундир на щегольской белый костюм и смотрелся бы беззаботным младым олигархом, если бы не повязка на голове. Бинты, вспученные могучей шишкой, здорово мешали воспринимать младую олигархическую жизнь как беззаботную.

При виде раненого принца я вспомнила, что так и не успела выяснить, чего ради он хотел дать мне пачку американских денег, при этом упоминая всуе мою израильскую подругу.

– Может, баксы предназначались именно ей, а тебя Ольденбургский с повышением перевел из рядовых путан в бандерши? – подколола Тяпа.

Эта версия не показалась мне лестной.

– Послушайте, Павел! – сказала я твердым голосом. – Насчет ваших долларов…

– Вам этого мало? – забеспокоился он.

– Знать бы, за что это! – пробормотала моя Тяпа.

Поскольку теперь я знала, что Ольденбургский не причастен к исчезновению Раисы из больницы, куда она благополучно вернулась для продолжения лечения, темы для беседы с нанесением телесных повреждений у нас вроде уже не было. Я спокойно могла послать этого принца с его подозрительными баксами куда подальше, только сначала, как порядочная девушка, должна была вернуть ему его вещички – бутафорский пистолет и пуговицу от мундира. Отсутствие этой маленькой детали сильно вредило образу лощеного офицера-аккуратиста, а восполнить досадный пробел в пуговичном ряду представлялось делом непростым. В настоящее время в наших широтах аксессуары к эсэсовской форме не найти даже в бутиках винтажных шмоток.

Правда, Ольденбургский знать не знал о том, что его пуговка у меня. Я ведь не афишировала свой тайный визит в его гостиничный номер.

– К черту подробности! – посоветовала Тяпа. – Отдашь пуговицу – и все дела. Если спросит – скажешь, что нашла ее в коридоре.

«Вальтер», которым пренебрегли коллеги настоящего полковника, по-прежнему оттягивал карман моих трикотажных штанов. Я вытащила его и вручила Павлу:

– Вот, возьмите. И еще одна ваша маленькая штучка у меня в номере лежит.

– Если позволите, я заберу ее прямо сейчас! – обрадовался Ольденбургский.

В этот момент в смежном кабинете особенно бравурно, оркестровой медью загремели инструменты, затем послышался долгий вздох облегчения и устало-признательное: «Доктор, сколько я вам должен?» Стало понятно, что очередной сеанс зубоврачебной пытки подошел к концу, и наш с Паулем тет-а-тет вот-вот нарушит явление пациента, чьи муки и карманы благополучно облегчил местный дантист.

– Встретимся у тебя в номере через десять минут! – нервно оглянувшись на белую, как здоровая зубная эмаль, дверь стоматологического узилища, сказал Ольденбургский и первым вышел из медпункта, наступив на незамеченный им рецепт.

Я подняла его, чтобы положить на место, и задержала взгляд на докторской печати. «Криворучко», – шепнули мне синие буковки.

Гм, где я слышала эту выразительную фамилию?

Ольденбургский ушел, я поспешила за ним и была на месте уже через пять минут.

– Дом, милый дом! – растрогалась Нюня.

В мое отсутствие в номере сделали уборку, разбросанные пернатыми пиратами крошки исчезли бесследно, а страницы манускрипта графомана от кавалерии камер-казака Пащика сложились в стопку, придавленную чистой пепельницей. Это смотрелось символично – как завуалированное приглашение проверить справедливость булгаковского «Рукописи не горят». Спалить сей монументальный труд хотелось гораздо больше, чем прочесть. Мне вообще очень хотелось произвести какое-нибудь разрушение – сугубо для морального очищения. Однако я прислушалась к Нюне, которая требовала, чтобы я вела себя, как цивилизованный человек, и решила ограничиться очищением физическим. Ольденбургский все медлил, и я, торопясь смыть с себя липкий пот недавнего обморока, уже полезла под душ, когда он, наконец, явился и конспиративно отстучал в мою дверь первые такты незабываемой песни из кино про Штирлица:

– Тук! Тук! Тук! Тук-тук-тук, тук! Тук! Тук!

– Из крохотных мгновений создан дождь! – подхватила Нюня, пока я сражалась с полиэтиленовой шторой. – Течет с небес вода обыкновенная!

Вода действительно текла, и не только из душа, но и с меня, поэтому я не стала затягивать общение с гостем сверх необходимости. Ограничилась тем, что приоткрыла дверь на ширину плеч котенка, просунула в щель мокрую руку и уронила в ладонь Ольденбургского аккуратный картонный пакетик с логотипом отеля. В нем вместе со швейными принадлежностями – иголкой, булавкой и двумя жалкими нитяными моточками – лежала винтажная мундирная пуговица.

– Это тебе, – сказала я, торопясь закрыть дверь.

– А это тебе, – ответил Павел, в последний момент протолкнув в сужающуюся щель картонную коробку размером с пачку печенья.

Коробку тоже украшало незатейливое и одновременно пафосное лого «Перламутрового» – небывало крупная жемчужина, распирающая слишком тесную для нее гофрированную ракушку. Под картинкой тянулась надпись: «Салфетки бумажные». Я удивилась такому неожиданному подарку, но отказываться от презента не стала. Мягкая гигроскопическая бумага ситуативно сочеталась с моими мокрыми телесами.

Небрежно забросив салфетки на полочку под зеркалом, я вернулась под душ и неторопливо, со вкусом закончила омовение. Старательно намазавшись молочком для тела, напитав кремом кожу лица, я в облаке ароматного пара выплыла из ванной и позвонила домой – дедушке.

– Танюнечка! – обрадовался он. – Как тебе там отдыхается, милая?

– Я не скучаю, – уклончиво ответила я, не спеша пугать пожилого родственника рассказом о своих приключениях. – Тут как раз проходит крупный международный симпозиум, приехало много интересных людей. Ты, деда, может, знаешь такого депутата – Колчин Илья Егорович? Он на своей яхте приплыл.

– Он Егор Ильич, – поправил дедуля уже не радостным голосом. – Танюнечка, держись от него подальше, это плохая компания!

– Да я с ним не вожусь, я просто так сказала. Говорят, этого Колчина вчера обворовали!

– Не иначе Репина украли? – охнул дед.

– Какого Репина? – удивилась я.

– Как это какого, ты что, стыдно не знать! Илью Репина, великого русского художника! – пристыдил меня дедуля. – На колчинской яхте в кают-компании висит настоящий Репин – ранний вариант картины «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года в честь столетнего юбилея со дня его учреждения».

– Силен старик! – искренне восхитилась дедушкиной памятью досрочно склеротичная Тяпа.

– Насчет колчинского Репина ничего не знаю, – сказала я. – По слухам, у него какие-то важные бумаги украли. Что-то по нефтегазовой части.

– А-а-а! – протянул дедуля и надолго замолчал.

– Что «а-а-а»? – не выдержав, невежливо спросила я.

– Танечка, ты в эти дела не встревай, – сказал дед.

– Я и не встреваю, – соврала я и перевела разговор на тему бабулиного и дедулиного здоровья.

И, лишь закончив разговор, обратила внимание на шум в коридоре.

– Ой, батюшки! – горестно восклицала какая-то женщина. – Ой, горюшко!

– Ну и что, что батюшка, ну и что, что горюшко, – зашептала мне в ухо трусливая Нюня. – Чужие проблемы с родственниками нас не касаются! У нас своих предостаточно!

Я не стала уточнять, чего, по ее мнению, у нас перебор – проблем или родственников. Тяпа требовала от меня активных действий. Я торопливо запаковалась в махровый халат, высунулась в коридор и увидела упитанный серо-бурый зад, выглядывающий, если можно так сказать о пятой точке, из соседнего номера. Дверь в него была открыта настежь, и голосила дама слишком громко для интимной ролевой игры, поэтому я не постеснялась вмешаться и спросила:

– Что случилось?

Зад втянулся в помещение, а вместо него показалась голова в тугих кудряшках свежей химической завивки. По макияжу в стиле «Чингачгук на тропе войны» я узнала горничную Клаву.

– Ох, батюшки! – воскликнула она вместо ответа.

Упоминание батюшек во множественном числе будоражило воображение. Мне живо примстились священнослужители в рясах, с крестами на животах и благостными лицами праведников. Что они могут делать в столь не богоугодном заведении, как наш отель, приют порока, я не придумала, поэтому подошла посмотреть.

Действительность далеко превосходила самые смелые фантазии. Никаких благолепных людей в черном в соседнем номере не было. На полу в прихожей, раскинув ноги циркулем, сидел некто в белом с этих самых ног и до головы, спрятанной под жемчужным шаром. Не то анимированный логотип «Перламутрового», не то космонавт в парадно-выходном скафандре…

– Гуманоид с Сириуса! – вспомнила Тяпа.

– Бу-бу-бу! Бу! Бу! – злобно и гулко забубнил гость из очень дальнего зарубежья, тщетно пытаясь снять шлем.

Попытка не удалась, гуманоид расстроился и стукнулся головой о стену.

– Тихо, тихо! – громче прежнего заголосила горничная Клава. – Расколотишь казенный плафон, кто платить будет?

– Ах, так это плафон? – пробормотала я и подняла глаза (что было бы гораздо более уместно в присутствии кроткого святого отца, чем буйного брата по разуму).

Голый шнурок, свисающий с потолка, напомнил инфантильной фантазерке Нюне хвост, потерянный осликом Иа. Хотя даже Нюня не смогла вообразить кульбит, который должен был проделать четвероногий (как Пятачок) ушастый (как Кролик), но не летучий (как Сова) дружок Винни Пуха, чтобы оставить свой хвост на крючке в потолке.

– О чем вы думаете?! – рассердилась на нас с Нюней рационалистка Тяпа. – Человеку на голову упал плафон!

– Почти как в фильме с Пьером Ришаром! – не удержалась от напоминания наша любительница детской кинематографии и мультипликации.

– Не шевелись, сиди смирно! – прикрикнула на человека-одуванчика горничная. – Я сейчас электрика позову!

Она повернулась и выскочила из номера. Я заняла ее место, заглянула сверху в отверстие на куполе плафона и увидела короткие соломенные вихры.

– Да это же принц Ольденбургский! – некстати захохотала бесшабашная Тяпа. – Павел, вас короновали?!

– Бу!

Августейший гуманоид сердито ругнулся, крепко приложился о стену, и лопнувший плафон отозвался печальным эхом:

– Бум!

– Осторожно, не поранься! – Я помогла Ольденбургскому вылупиться из треснувшего стеклянного яйца. – Надо же, как тебе не повезло…

– Как не повезло мне и как повезло кому-то другому! – язвительно согласился он и посмотрел на меня с нескрываемым подозрением. – Той сволочи, которая притаилась за дверью и нахлобучила мне на башку эту лампу!

– Кто-то караулил тебя в номере для того, чтобы увенчать твое чело плафоном? – удивилась я.

Поразительно нескучное место – этот отель! Как будто тут не серьезный финансовый форум, а конгресс шутников-затейников!

– Не только для этого, – возразил Ольденбургский, продолжая сверлить меня недобрым взглядом. – У меня украли твой пакет!

– Ну и ничего страшного! – небрежно отмахнулась я. – Подумаешь, большая ценность!

И тут этот доселе милый молодой человек потянулся и цепко ухватил меня за воротник халата:

– Возвращай мои деньги!

– Какие деньги?!

Я изумленно хлопнула ресницами, и вдруг до меня дошло: коробка с салфетками!

Торопясь проверить свою догадку, я вырвалась из лап Ольденбургского, пулей вылетела из его номера, заскочила в свой собственный, там схватила коробку с изображением гигантской жемчужины и кивнула себе: будь внутри упаковки бумажные салфетки, вес коробки был бы значительно меньше.

Я не стала церемониться, нетерпеливо разорвала картон и убедилась, что «салфетки» номиналом в сто долларов каждая выпущены казначейством США. Определенно, это было слишком большое вознаграждение за возвращение одинокой мундирной пуговицы!

– Разве что она сделана не из алюминия, а из платины? – задумалась умная Нюнечка – и почти угадала.

– Держи свои десять тысяч зеленых! – я швырнула надорванную пачку зеленых американских «салфеток» Павлу.

А он с тоской сказал:

– Я бы предпочел получить камень.

– Никаких камней у меня нет, – огрызнулась я. – Даже за пазухой!

– Точно, за пазухой у тебя его нет, я проверял, – невесело усмехнулся Ольденбургский.

– В каком смысле? – напряглась я. – Ах ты негодяй! Так это ты раздел меня, когда я в беспамятстве лежала на лестнице?! Да уж не ты ли и по голове меня стукнул?!

– Конечно, нет! – обиделся Павел. – За кого ты меня принимаешь? Я никогда не бью женщин! И не раздеваю их, если они сами того не хотят!

– Очень благородно, – ехидно заметила я. – Однако ты не против обшарить женщину, если ее ударил и раздел кто-то другой, не так ли?

– Да не трогал я тебя! Я просто видел, что камня у тебя нет!

– Минуточку! – Тяпа потребовала моего внимания. – Дорогая, а ты не хочешь выяснить, о каком камне идет речь?

Я испытующе посмотрела на Ольденбургского. Он выглядел удрученным, а я по опыту знаю, что мужчины в приступе уныния имеют непреодолимую склонность исповедоваться добросердечным и чутким женщинам. Я плотно прикрыла дверь – запереть ее не позволял сломанный замок, – села на пол рядом с принцем и с ласковыми интонациями Лисицы из сказки «Колобок» позвала:

– Пашенька, а, Пашенька! Расскажи мне про камень!

У меня уже было предчувствие, что камень имеется в виду не точильный, не почечный и даже не краеугольный. Так оно и оказалось.

Прозаичным словом «камень» назывался уникальный крупный топаз, принадлежавший покойному супругу моей дорогой подруги! Оказывается, Райкин благоверный старикан незадолго до своей совершенно не безвременной кончины нашел на этот камушек покупателя, но совершить выгодную сделку не успел. А предприимчивая вдовица Лебзон, значит, решила довести дело до конца и самолично привезла топаз из Израиля в Россию. Там (то есть тут) ее ждал покупатель – Павел свет Петрович Ольденбургский со своими (то есть американскими) долларами. На курорте они договорились встретиться потому, что так было удобно обоим: Райка хотела совместить приятное с полезным, то есть отдых с делом, а Павел должен был принять участие в театрализованной постановке по мотивам исторического сражения и несколько дней подряд исправно ходил на репетиции исторического спектакля. Причем сразу в костюме, потому что переодеваться в лесу было некогда и негде. В эсэсовцы Павла, кстати, определили не по собственной воле, а волюнтаристским решением Голипольского, который счел Пашин типаж наиболее арийским, к тому же Ольденбургский знал немецкий.

– Я активист клуба «Живая память», – гордо сказал он мне. – И вообще очень интересуюсь историей. Строю свое родословное древо!

Про деревья мне было не интересно, мое воображение занимал камень. Я не знала, что топаз размером с фасолину может стоить такую кучу денег, но Павел объяснил, что этот камень – нечто совершенно необыкновенное. Редкого желтого цвета, каплевидной формы и фантазийной огранки, он даже имеет собственное имя – «Золотая рыбка»!

Ах, как много прояснило это сказочное словосочетание! Сразу стало понятно, что загадочный Невидимка, требуя сообщить ему местонахождение Золотой рыбки, искал вовсе не мою подругу. Он охотился за топазом!

– Так вот почему этот гад растерзал чудесное мексиканское пончо! – осенило Тяпу. – Жадного придурка сбили с толку разноцветные камешки на воротнике!

– И желтая стекляшка на крышке невинно убиенного золотого мобильника! – подсказала Тяпа.

Заодно нашлось вполне вероятное объяснение разгрому в нашем номере, ответственность за который я поначалу возложила на Раису. Очень может быть, что сей хаос был делом рук все того же охотника за драгоценностью!

– Кстати, это объясняет и сломанные замки в соседних номерах! – сообразила Нюня. – Видно, Невидимка тоже путал двери. А может, это Раиса сбила его с толку, бесконечно шныряя из одного номера в другой по своим постельным делам.

– Значит, он искал топаз, – задумчиво повторила я вслух.

– Кто – он? – встрепенулся Ольденбургский.

Я отстранилась и уже без всякой душевности в голосе ответила:

– Невидимка. Какой-то предприимчивый гад, который знал об этом камне и охотился за ним.

– Успешно! – мрачно обронил Ольденбургский и пнул ногой осколок плафона.

Я искоса посмотрела на него. Сказать, что в пакетике, которым разжился предприимчивый охотник за топазом, была всего лишь пуговица? Или…

– Молчать! – проявили редкое единодушие Тяпа и Нюня.

– Ты вернула Ольденбургскому его деньги, и он уже не надеется получить от тебя топаз, – рассудила Нюня.

– Значит, один претендент на обладание «Золотой рыбкой» благополучно отпал! – мысленно потерев ладошки, продолжила рассуждение Тяпа. – А самое главное, что желтого топаза «Золотая рыбка» нет ни у Невидимки (как думает Ольденбургский), ни у Павла (как может думать Невидимка)!

– И что из этого следует? – задумалась я.

Ответ был совершенно очевиден.

– Прощайте, принц! Нас ждут великие дела! – неслышно хохотнула приятно возбужденная Тяпа.

Я коротко попрощалась с опечаленным Ольденбургским и пошла к себе, но не спать, как планировала раньше, а очень активно работать.

Пора было включаться в соревнование соискателей желтого топаза «Золотая рыбка».

Три часа спустя я вышла из отеля на пляж, как рудокоп из пустой шахты – с чувством глубокой усталости и столь же глубокой неудовлетворенности результатом своего тяжелого физического труда. Я произвела раскопки самых глубинных слоев Райкиных шмоток на полках и в тумбочках. Я вывернула наизнанку все ее карманы и сумки, прощупала швы на одежде и с безжалостностью злокозненного гаитянского колдуна исколола иголкой подружкины тюбики с кремами, мазями и зубной пастой. Я разобрала на мелкие части утюг и напольные весы, которые запасливая Раиса привезла с собой, безалаберно свалив все детали в кучу и таким образом исключив саму вероятность последующего восстановления двух полезных приборов. Я даже развинтила рассеиватель душа! Нашла там археологические наслоения накипи, но не обнаружила ничего, похожего на топаз, и закономерно задумалась: а в правильном ли месте я веду поиски «Золотой рыбки»?

Я пытливо оглядела галечный пляж.

Райка ведь могла спрятать камень где угодно…

– Да никогда! – в один голос горячо возразили мне Тяпа и Нюня. – Ни одна нормальная женщина не стала бы лишать себя удовольствия время от времени проверить захоронку и полюбоваться драгоценным камнем!

– Тогда – одно из двух: либо топаз все-таки спрятан в нашем номере, либо Раиса держала его при себе, – рассудила я.

И вновь вспомнила ранее установленный факт: по маршруту «наш номер – казино – яхта хозяина Кинг-Конга» моя подруга отправилась в минимальном боевом облачении. Без сумочки и даже без белья! В чулках, длиннохвостом парчовом платье с обнаженной спиной и золотых босоножках.

Под ногой у меня противно хрустнуло.

– Краб! – взвизгнула трусиха Нюня.

– Если бы! – с досадой возразила Тяпа. – Похоже, это каблук сломался…

Я подняла ногу, вывернула стопу и в тусклом свете далекого фонаря присмотрелась к каблуку. Он перекосился, утратив сходство с аккуратным кубиком, и зиял дырой: острый камень безжалостно продырявил пластмассовую набойку.

– Гениально! – ахнула Тяпа, помешав мне достойно оплакать погибшую обувь. – Пустотелые каблуки!

– Думаешь, Раиса спрятала топаз в золотых босоножках? – мгновенно приняла подачу Нюня.

Угловатый кусок гранита застрял в полости поломанного каблука, как Винни Пух в маломерной кроличьей норке.

– А где те золотые босоножки? – озабоченно пробормотала Тяпа.

– Остались на яхте хозяина Кинг-Конга! – вспомнила я.

– Надо их забрать! – заволновалась Нюня. – Немедленно!

Камень в каблуке заметно утяжелил мою левую ногу и одновременно сделал ее немного длиннее правой. Это не способствовало легкости передвижения, но разве могла меня остановить такая мелочь! Даже трусоватая Нюня гордо сказала:

– Мы не ищем легких путей! – и одобрила намерение сей же миг ковылять на причал, где покачивалась на волнах депутатская яхта с красивым названием «Сигейт».

В азарте охоты за большой материальной ценностью на культурные достояния я внимания не обращала и предложение уличного фотографа «увековечиться с Нептуном» проигнорировала. Гранитный Царь Морей меня интересовал не больше, чем другие августейшие персонажи – царь беловежских зверей Лев, принц Паша Ольденбургский, король приматов Кинг-Конг… Мысленно я уже выбросила их всех на помойку истории.

И совершенно напрасно!

– У тебя яхта?! Настоящая яхта?! – восторженно ахала ночная бабонька Катерина, на ходу оттопыривая филейную часть, чтобы поплотнее заполнить ею лопатообразную ладонь Василия.

При этом она еще виляла бедрами, обоснованно полагая, что блестки, во множестве нашитые на ее дешевое трикотажное платье, щекочут жадную руку кавалера с эротичным вызовом. Василий, очевидно, не осознавал предпринимаемых Катериной усилий, но бессознательно на них откликался и периодически сжимал женские ягодицы, как резиновый эспандер. Катька уже примирилась с мыслью о неизбежно грядущих синяках, надеясь включить каждое малое увечье в общий – немалый – счет за обслуживание. Что ни говори, подцепить сладострастного олигарха с собственной яхтой было большой удачей.

– Настоящая, настоящая, – благосклонно пророкотал «олигарх».

Не разрывая жесткой сцепки с млеющей Катериной, он совершил поворот на сорок пять градусов и плавно вывел временную подругу на финишную прямую пятидесятиметрового пирса. В пакете, которым была занята свободная от Катькиных задних прелестей рука Василия, многообещающе звякнуло бутылочное стекло.

Не воспользоваться тем, что в отсутствие шефа, досрочно улетевшего в столицу, и Алекса, застрявшего в милиции, «Сигейт» осталась в его полном и единоличном распоряжении, было бы глупостью.

Шефова яхта белела в самом конце ряда водных транспортных средств малой и супермалой водоизместимости – трех катеров, двух моторок и пары весельных лодок, на каких влюбленные юноши, играя молодецкой силушкой, катают своих простодушных девушек по парковым прудам.

– Ну? Какая из них твоя? – с замиранием сердца спросила Катерина.

– Во-он та, белая, – со скромной гордостью ответствовал Василий.

– Ого! – уважительно молвила Катька и крепче притиснулась к состоятельному кавалеру.

– Красавица! – глядя на судно, с нежностью сказал тот и жестом собственника похлопал Катьку по кормовой части.

Это не позволяло однозначно понять, кому был адресован комплимент – женщине или яхте, но у Катерины с самооценкой все было в порядке. Поэтому она горделиво оправила декольте, польщенно хихикнула:

– Да уж, не то что некоторые! – и кивком указала на длинный, как модельный подиум, язык пирса.

По серому, в желтых полосах редких фонарей, бетону причала мучительно ковыляла перекошенная и тщедушная женская фигурка. Хромая и приволакивая ногу, она тем не менее довольно быстро шагала к краю пирса. Размеренное цоканье, сопровождающее ее движение, звучало в ночной тиши тревожно, как барабанная дробь, предваряющая смертельный цирковой номер.

– Никак, топиться пошла, бедолага? – забеспокоилась сердобольная Катерина.

Действительно, хромоножка исчезла во тьме – как в воду канула, однако шума падения и плеска утопающего тела Василий не услышал и встревожился.

– Не нравится мне это! – пробормотал он, убирая руку с кормовой части Катерины и с ускорением устремляясь вперед.

– Она мало кому понравится, такая-то кривая! – самодовольно согласилась Катерина, двумя руками огладив собственный фасад, кривизна которого была весьма симпатичной, ибо бюстгальтер на косточках обеспечивал груди мощную поддержку в борьбе с земным тяготением.

Обеспокоенный Василий этой недвусмысленной рекламной акции даже не заметил. Зажав в пакете бутылки, чтобы не звякали, он быстро пробежал по пирсу и конспиративно присел на корточки под белым бортом яхты «Сигейт».

С неосвещенной палубы судна доносились тяжкие вздохи вперемежку с шорохами, шумом падения мелких предметов, скрипами, скрежетом и цокотом.

Можно было подумать, что по палубе неприкаянно слоняется стреноженная и зашоренная лошадь, подкованная на одну ногу.

– Тпр-ру! – ассоциативно рыкнул Василий, перебрасывая свое сильное тренированное тело через бортик прыжком чемпиона по конкуру.

– Ай! Не трогайте меня!

Услыхав истошный женский визг, Катерина тоже взволновалась. В продолжение лошадиной темы она с дробным топотом проскакала по пирсу и отважно перемахнула на палубу яхты «Сигейт», отчаянно призывая:

– Не трогай ее! Меня, меня трогай!!!

На «Сигейте» уже было светло и даже празднично: Василий между делом включил иллюминацию. Острые электрические огни цепко выхватили из темноты колченогую фигурку, которая марионеткой болталась на весу в могучей лапе Василия.

– Наташка! И тут ты?! – громко хлопнув себя по коленкам, возмутилась Катерина. – У тебя совесть есть или нет?!

– Жор, пойдем уже в номер, а, Жор? – ныла Люся, зябко кутаясь в котиковый полушубок. – Холодно! Все-таки лучше бы мы в Дубай полетели…

– Дался тебе этот Дубай! Посмотри лучше, какой закат красивый! – бодро отозвался Жора, крепко подогретый изнутри коньяком.

– Закат – редкое природное явление! – встрепенувшись, назидательно сообщил гуляющим одинокий фотоохотник. – Фотографируйтесь на фоне заката!

– Ну, я не знаю… – капризно протянула Люся.

Она была не прочь запечатлеть для семейной истории посмертный пляжный отдых своих шубных котиков, но хотела, чтобы ее поуговаривали.

– У меня, наверное, нос синий…

– А у меня красный! – захохотал нетрезвый Жора.

– Очень красиво! – деловито заверил фотограф, приседая и вертясь с фотоаппаратом.

Щелкая камерой и сверкая фотовспышкой, он сделал несколько снимков, пытливо посмотрел в видоискатель, охнул и снова навел оптику – на сей раз явно мимо Жоры, Люси и невинно убиенных котиков.

– В чем дело? – нахмурилась Люся.

– Ромашка, Ромашка, я – Лютик! – страстно прошептал фотограф себе за пазуху.

– Жор, он извращенец! – Люся ахнула и потрясла мужа, как пыльный коврик. – Жора, забери у него фотик! Я не хочу, чтобы моя фотография осталась у какого-то психа!

– Ну ты, псих! – тяжело шевельнув плечами, грозно позвал Жора.

– Лютик, я – Ромашка! – утробным голосом чревовещателя пробасил псих. – Что у вас там?

– Активное движение в сторону объекта! Сначала какое-то чучело на кривой ноге, потом сладкая парочка, а за ними еще один тип, – забубнил в недра собственного организма психованный фотограф.

– А ну пошли отсюда, дорогая, – Жора цапнул ближайшего к нему котика.

Фотографироваться на фоне редкого природного явления, явно обещающего редкостные неприятности, ему решительно расхотелось.

– Да есть, есть у меня совесть! – тщетно пытаясь вырваться из лап Кинг-Конга, со слезой в голосе выкрикнула я.

– Тогда че тебе здесь нужно? – не разжалобилась Катька.

– Босоножки! – плаксиво ответила я.

– Совесть у нас есть, а обуви нет! – подсказала следующую реплику нахальная Тяпа.

Катька повернулась в Кинг-Конгу и растерянно поморгала:

– Ты че, обувью торгуешь?

– Не понял, – признался громила.

Он поднял меня повыше – как фокусник кролика, извлеченного из мешка, встряхнул и рявкнул:

– Шпионишь, падла?!

– От падлы слышу! – возмутились мы с Нюнечкой.

Я дернула ногой, и фаршированная булыжником туфля бухнулась на палубу, как пушечное ядро. Это прозвучало как сигнал «На абордаж!» – и пиратское нападение состоялось!

– По местам стоять, с якоря не сниматься! – азартно проорал знакомый голос, и через борт лихо перемахнул дружественный белорусский партизан Лева.

– Ты еще кто такой? – набычился Кинг-Конг.

Ответить Лева не успел.

– Всем стоять! – сурово потребовал еще один знакомый голос, и на палубу спелыми сливами посыпались люди в черном.

Спустя считаные секунды все, чья одежда имела другое цветовое решение, лежали на досках лицом вниз.

– А говорили «стоять»! – язвительно пробурчала я в палубу.

– Женщины могут подняться, – хмыкнув, сказал настоящий полковник.

Я оттолкнула его руку и встала сама. А развратница Катька ограничилась тем, что перевернулась на спину да так и замерла в пассивно-гостеприимной позе.

– И что тут у нас происходит? – с неподдельным интересом спросил Артем Петрович.

Очевидно, готовая легенда была только у меня, и я сообщила:

– Лично я хочу забрать с этого корыта одежду и обувь моей больной подруги! Парчовое платье и золотые босоножки.

Кинг-Конг высокомерно отвернулся, а Артем Петрович спокойно сказал:

– Данное судно находится под охраной, а его владелец – под арестом, так что в ближайшее время отсюда никто ничего не заберет.

– Арестовали-таки нечестного депутата?! – обрадовалась я. – Ай да дедушка!

Тут Артем Петрович поглядел на меня туманно и предложил:

– Давайте-ка мы с вами, Танечка, ненадолго уединимся.

Спорить было бесполезно. Да и не хотелось, если честно…

– Давайте, – согласилась я и пошла по ступенечкам в каюту.

– Опять все ей! – громко возмутилась Катерина.

– Это она о чем? – бесхитростно поинтересовался полковник, спускаясь следом за мной.

Я предпочла отмолчаться.

Внизу неожиданно оказалось довольно много места – судя по количеству дверей, как минимум, три помещения. Я сунулась в ближайшее, увидела там большую кровать, ойкнула и попятилась.

– Кажется, кают-компания здесь, – Артем Петрович распахнул дверь в другую каюту. – Однако!

Полковник присвистнул. Я вошла за ним, взглянула на картину, занимающую целую стену, и нарочито небрежно сказала:

– Это Репин, «Торжественное заседание Государственного совета». Один из ранних набросков к полотну, которое сейчас хранится в Русском музее, – и не удержалась от ехидной реплики: – Видимо, господин Колчин подогревал свой боевой депутатский дух, созерцая благородные лики предшественников.

– А кто у нас благородные предшественники? – Артем Петрович с мальчишеским интересом рассматривал лысоватых дядечек на полотне. – Так, это Голицын, это Муравьев…

Очевидно, отдельные портреты были подписаны, иначе вряд ли полковник сумел бы блеснуть интеллектом.

– Николаев… Ольденбургский…

– Где?!

Я сунулась к картине, едва не воткнувшись в холст носом, как Буратино в нарисованный очаг.

Его Императорское Высочество принц Ольденбургский был изображен в профиль. Сидя за бескрайним столом, он то ли произносил речь, то ли дискутировал с соседом и при этом весьма эмоционально жестикулировал. А на воздетой руке сенатора желтело кольцо со сверкающим камнем миндалевидной формы!

– Так вот он какой – топаз «Золотая рыбка!» – беззвучно, чтобы не услышал полковник, ахнула я.

– Ты знаешь, о чем я сейчас подумала? – медленно проговорила Тяпа.

Но тут меня отвлек Артем Петрович, которого очень интересовала наша с Райкой роль в истории с пропавшими документами депутата Колчина.

– Вот привязались все с этими документами! – вздохнула я. – Да ни при чем мы тут, поверьте!

– Я верю фактам, – теперь вздохнул мой собеседник. – А из них первый и наиболее примечательный – ваше близкое родство с депутатом Ивановым, который не раз конфликтовал с коллегой Колчиным и даже публично обещал «вывести негодяя на чистую воду». Далее, смотрите сами, разве это не подозрительно: ваша подруга знакомится с Колчиным, едет с ним на яхту и через пару часов уплывает с нее тайком. А вместе с ней пропадают документы…

– Не вместе с ней, а одновременно с ней! – задиристо поправила я. – Это, согласитесь, принципиальная разница!

– «После того» не значит «вследствие того», – согласился полковник. – Но что происходит дальше?

– А что происходит дальше? – Я провела рукой по лбу.

В хитросплетении событий последних дней можно было запутаться, как в липкой паутине.

– Дальше на курорт прибывает олигарх Ефимчиков, больше всех заинтересованный в том, чтобы завладеть упомянутыми документами Колчина, – любезно подсказал Артем Петрович. – Прибывает собственной персоной, на личном вертолете, который садится на крышу отеля «Перламутровый» буквально на пять минут – и тут же улетает, унося с собой господина Ефимчикова.

– То есть этот господин на курорт не для отдыха прилетал и даже не для участия в саммите? – сообразила я. – Только для того, чтобы провести одну короткую встречу на крыше отеля!

– С кем? – быстро спросил Артем Петрович.

Я внимательно посмотрела на него и кивнула:

– Думаете, уж не со мной ли?

– Вы ведь живете в «Перламутровом»! Более того, вы были на крыше в тот день, когда прилетал Ефимчиков!

– Я вам еще больше скажу: я этого вашего Ефимчикова с его вертолетом даже видела. И того, с кем он встречался, тоже видела! – я хитро посмотрела на полковника и усмехнулась: – Да и вы его видели совсем недавно!

– Кто это? – Артем Петрович подался вперед так резко, словно собирался меня поцеловать.

– Если что – не вздумай оказывать сопротивление! – быстро проинструктировала меня Тяпа.

– Погоди! – отогнала ее умничка Нюня, со скоростью шахматного компьютера просчитывая варианты.

– Я думаю, тот молодой человек, который снимает номер по соседству с моим, – сообщила я итоги наших расчетов. – Тот самый, в постели которого я потеряла коралловый браслет несчастной Аллочки! У него такие приметные солнечные очки – отчетливо мужского фасона, но при этом оправа украшена стразами. Сваровски, наверное, уж очень они здорово сверкают, прямо как алмазы. Кстати…

– Цыц! – яростно свистнула Тяпа.

Я замолчала.

– Что ж, возможно, это и есть недостающее звено, – полковник соизволил улыбнуться и отступил от меня на шаг.

– Останови его! – застонала Тяпа.

– Ни за что! – гордо ответила Нюня.

– Но нам еще понадобится помощь! – хитрюга Тяпа попыталась подвести под амурный интерес деловую основу, но не преуспела.

– Сами справимся! – с редкой для нее твердостью сказала Нюня.

В принципе, осталось сделать не так уж много…

В дверь стучали, а я не слышала – спала. Теперь, когда все прояснилось, душа моя успокоилась, и сон впервые за много дней был крепким, как у малого ребенка. Поэтому я не особенно удивилась, услышав сквозь сон родной голос, с нежностью называющий меня Танюнечкой.

– Дедуля? – Я с трудом разлепила ресницы и сонно улыбнулась родному старику. – Ты как сюда попал?

– Через дверь, конечно. Правда, ее пришлось сломать, потому что ты не открывала, а я беспокоился.

– Ты сломал дверь? – Я села в постели.

– С помощью этого любезного молодого человека, – дед кивнул на открытый проем.

Под притолокой, застенчиво улыбаясь, высился Кинг-Конг Василий.

– Я, это, извиниться зашел, – краснея, сказал он мне. – За то, что пугал вас, и вообще… Я же не знал, что это Лешка, гад, шефовы секретные бумаги Ефимчикову продал!

– Лешка?

Я подумала, что переоценила себя, когда решила, что мне уже все ясно.

– Алекс, наш референт, – объяснил Кинг-Конг, переступил с ноги на ногу. – То есть бывший референт моего бывшего шефа. Менты уже выяснили, что это он документы свистнул, а потом на вашу подругу стрелки перевел. И даже, говорят, думал ее убить, чтобы спрятать все концы в воду!

– Для того и увел Раису на яхту! – поняла я.

– Ну, ничего, теперь ему мало не покажется! – ободрил меня Василий.

– Отлично, – сказала я, думая уже о другом.

У меня еще осталось два важных дела. Нет, даже три!

– Танюнечка, собирай вещи, я увожу тебя домой, – непререкаемым тоном сказал дед. – Все равно твой отпуск закончился, и компании ты лишилась, ведь Раечке придется полежать в больнице и подлечиться.

– Но перед отъездом я обязательно должна ее навестить! – напомнила я.

Дедуля не возражал. Это он у себя в Госдуме несгибаемый и принципиальный, а в лоне семьи – добрейшей души человек, и любимой внучке отказать ни в чем не может. Чем любимая внучка и пользуется…

Я сказала, что голодна и хочу сходить позавтракать, а милого старика попросила покараулить номер, пока не придет вызванный слесарь. Конечно, дедуля не знал, что мастера по починке дверей в данном отеле можно ждать, как второго пришествия, а я как раз на это и рассчитывала. Для того чтобы завершить свои дела в «Перламутровом», мне требовалось время, и при этом совсем не нужен был «хвост».

Впрочем, между делом я собиралась и позавтракать. Однако в буфете под лестницей, где я рассчитывала получить бесплатный кофе с бутербродом, не имелось свободных посадочных мест. Все диваны и стулья были плотно заняты разномастными девицами, которые напряженно перешептывались и имели одинаковые встревоженно-потерянные лица.

– Наташка! – увидев меня, Катерина поспешно вылезла из-за стола и затерла меня в самый темный угол. – Ты-то мне и нужна! Тебя же не будут допрашивать?

– Допрашивать? С какой стати? – насторожилась я.

– Ты не знаешь?! – Катька всплеснула руками. – Дядю нашего арестовали! И его бычков тоже, и Генку…

– За что это? – удивилась я.

Мне казалось, что секс-индустрия на курорте развивается без помех со стороны правоохранительных органов.

– За убийство! – округлила глаза Катерина. – Дядины бычки за строптивость одну девочку убили! Она не хотела делать все, что велят, так ее утопили, чтобы нас, всех остальных, застращать покрепче.

– И ты это знала?!

Катька отвела глаза. Не скажет, поняла я.

– Промахнулись мы, стало быть, с версией про Витю-маньяка! – резюмировала моя Тяпа. – Не сам он убил Аллочку, а Дядины бандиты! Молодец Артем Петрович, размотал клубочек. А ты, мисс Таня Марпл, опять прокололась…

– Наташ! – Катерина схватила меня за рукав. – У меня вся надежда только на тебя! Нас сейчас допрашивать станут, и что дальше с нами будет – непонятно. Могут задержать на трое суток, а могут просто затолкать в автобус и вывезти за двадцатый километр в чем есть. И в отель потом не пустят! А у меня тут баксы в тайнике, и не слишком хорошо спрятаны – считай, на виду…

– Я вынесу из гостиницы твои деньги, – кивнула я, с лету уловив суть просьбы. – Но давай так: я помогаю тебе, а ты – мне. Слушай, что нужно сделать…

Спустя час я крепко пожала шершавую ладошку разбитной девчонки – внучки местной докторши, и, коварно ухмыляясь, пошла прочь от вагончика, установленного на задворках отеля.

– Едем? – обрадовался дедуля, успевший в мое отсутствие заскучать в компании телевизора.

Дверь уже была в порядке, и мои вещички он уже сложил, оставалось только собрать имущество Раисы. Я сделала это быстро, а потом мы поехали в больницу.

У кровати больной на стульчике восседал белорусский партизан Лева. Райка чинно лежала в постели, но была неприлично красива для больной: аккуратно причесанная, подкрашенная, в кружевной сорочке с роскошным декольте, которое несколько портил прилепленный на грудь горчичник.

– Танюха! – обрадовалась она.

– Не ори, тебе, наверное, вредно, – добродушно проворчала я, опуская на прикроватную тумбочку сетку с апельсинами.

– Здравствуй, Раечка, как ты себя чувствуешь? – спросил дедуля, занося в палату Райкины чемоданы.

– Прекрасно, – машинально ответила подружка и обеспокоенно взглянула на меня. – Ты уже выехала из отеля? Я же просила тебя…

– Не волнуйся, я собрала все твои вещи, – улыбаясь, успокоила ее я. – Даже это.

Я осторожно, чтобы не встряхнуть, поставила на тумбочку пузырек с желтой жидкостью.

– А что это? – любопытный Лева пригляделся к этикетке с надписью «Образец мочи здорового человека» и крякнул. – Однако…

– Левушка! – ласково сказала ему Райка. – Может быть, вы с Иваном Трофимовичем перегрузите мои чемоданы в твою машину? Я думаю, будет лучше, если ты отвезешь их домой. Здесь мне багаж не нужен.

– Конечно, милая! – Лева с готовностью поднялся со стула.

– Я вижу, на ближайшее время твоя личная жизнь вполне налажена? – проводив взглядом уходящих мужчин, одобрительно заметила я.

– Я надеюсь, – скромно ответила Райка. – Левушка славный, и я ему очень понравилась.

– А чего же он тогда ходил за мной по пятам? – спросила я из вредности.

– Так это же я попросила его за тобой приглядывать! Ты же беспомощная, как ребенок, и сама никогда ничего…

Я громко фыркнула и глазами показала на тумбочку. Райка осеклась, посмотрела на свой образцовый мочевой пузырек и беспокойно завозилась в постели:

– Ну, рассказывай! Как ты догадалась?!

– Так же, как и ты, наверное, – усмехнулась я. – Сначала увидела «Золотую рыбку» на портрете принца и подумала, что Его Императорскому Высочеству несолидно было бы носить кольцо с топазом. Не императорское это украшение. Да еще художник так мастерски передал ослепительный блеск камня…

– Сообразительная! – похвалила меня подруга. – Своим умом дошла, чистой логикой! Мне-то проще было: старикан, хозяин яхты, прочитал целую лекцию про эту картину. Очень он ею гордится! Про каждого из нарисованных сенаторов все интимные подробности знает. Редкий алмаз принца Ольденбургского тоже упомянул. Я посмотрела на нарисованное колечко, вспомнила свой камушек и все поняла.

– И так разволновалась, что очертя голову бросилась в море – хотела скорее вернуться в отель и убедиться, что камень на месте? – понимающе кивнула я.

– Так ведь ценность какая! – подтвердила Райка. – Мне с самого начала было странно, что такая сложная схема придумана для вывоза какого-то топаза. Мой же бывшенький, царство ему небесное, очень любил тень на плетень наводить, никогда мне честно и прямо о своих делах не рассказывал. Думаю, те десять тысяч, которые обещали мне, были платой сугубо за доставку камня. А полную сумму мой муженек получил бы на банковский счет.

– Давай про схему, мне интересно себя проверить, – попросила я. – Это твой бывший муж придумал камень в дупле зуба перевезти?

– Он, он, затейник дряхлый! – кивнула Райка. – Специально мне, жмот плешивый, денег на дантиста не давал! Ну, бог его наказал, прибрал чуть раньше, чем тот планировал. А тут покупатель проявил настойчивость и предложил закончить сделку вместо мужа. Тоже жулик знатный, хотел выдурить у меня бесценный алмаз под видом топаза!

– Ты сама виновата, что не удосужилась все проверить! Повелась, как идиотка, и реализовала схему с дантистом и покупателем, которых нашел покойный муж! – Мне не терпелось показать подруге, какая она дурочка, тогда как я – совсем наоборот. – Пломбу с камнем небось собственноручно выковыряла в туалете аэропорта сразу по прилету? А нам с доктором наврала про жесткую мясную нарезку…

– Я просто не хотела, чтобы еще кто-то знал! Я ведь даже покупателю не особо доверяла! – напомнила Райка. – И когда узнала его фамилию, то попыталась на всякий случай разузнать что-нибудь про фамильные драгоценности Ольденбургских!

– Это ты верно проинтуичила, – похвалила я. – Я сегодня ночью просто зачиталась мемуарами камер-казака Пащика. Представь, там действительно упоминается кольцо с фантазийным бриллиантом желтого цвета! По легенде принц за бесценок отдал его ростовщику незадолго до своей смерти в изгнании. То ли в Каннах это было, то ли в Ницце…

– Вот-вот, а мой покойный старикан был родом как раз с Лазурного Берега, и папаша его там занимался именно сделками с драгоценностями…

– Кстати, про гостей из дальних стран! – Я вспомнила, что Райка знает далеко не все. – Тот русско-еврейский дантист Криворучко, который начинял твой зуб бриллиантом в Израиле, тоже оказался знатным прохиндеем! Представь, он приехал сюда следом за тобой и вовсю искал камень! В номере у нас шарил, двери вскрывал, на меня напал дважды и еще один раз на Ольденбургского. Причем хорошо устроился: даже за отель не платил, наоборот, еще деньги тут получал как местный стоматолог! Хитрый! Не то что мы…

– Ладно, чего уж теперь! Впредь буду умнее! – пообещала Райка и взяла с тумбочки пузырек. – Ты посмотрела на камень?

– Он потрясающий! Бриллиант чистой воды! – Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. – А что там на самом деле налито, ведь не то, что написано?

– А черт его знает! Наверное, вода подкрашенная, состав мой бывшенький сам подбирал, чтобы по цвету жидкость один в один с камнем была, – ответила Райка, встряхнув пузырек.

За стеклом, в желтом растворе, кувыркнулась искристая тень.

– Мы справились! – похвалился Лева, входя в палату.

– Едем, Танюнечка? – спросил дед.

– Едем, дедулечка, – согласилась я.

– Как только Раечку выпишут, я позвоню, – сказал Лева.

– Я сразу приеду, – пообещала я.

– Обязательно приезжай, – попросила Райка. – Я тут задержусь на некоторое время, поживу еще на вашем российском курорте. Надо мне реабилитироваться, и вообще…

– Анализы сдать куда-нибудь? – с пониманием спросила я, поглядев на пузырек с желтой жидкостью.

– На этот раз сдавать анализы будем вместе, – твердо сказала подружка.

– Танечка, деточка, я не понял, ты захворала? – обеспокоенно спросил меня дед уже в машине. – Что это был за разговор об анализах?

– Нет, не тревожься, со мной все в порядке, – отговорилась я.

Но дедуля все-таки разволновался, и поэтому я не рискнула попросить его проехать со мной на задний двор отеля «Перламутровый». Красный крест на двери вагончика мог укрепить любящего деда в его подозрениях, а мне не хотелось объяснять, что здоровьем рискую вовсе не я. Душевную и физическую травму в тихий послеобеденный час предстояло получить совсем другому человеку – импортному дантисту «Перламутрового».

– С двух до четырех у Криворучко в приеме пациентов перерыв, и сразу же после обеда он идет к себе в вагончик поспать, – рассказала мне о привычках соседа бойкая внучка докторши Ольги Павловны. – Храпит, зараза, так, что перегородка трясется, и бабушке моей отдыхать мешает!

Машенька говорила о Криворучко без симпатии. Она не будет расстроена, когда он, вместо того чтобы преклонить голову к мягкой подушке, примет на темечко цинковый ушат с мелким гравием. Пристроить его над дверью в шатком равновесии было делом непростым, но я не пожалела усилий. По моей задумке, удар ведром уравняет счет, который сам Невидимка открыл, оглушив меня на лестнице.

Думаю, четверть пуда отборной морской гальки с лихвой утолит его нездоровую жажду обладания одним-единственным камешком…

Звезда курятника

Воскресенье

Тот, кто придумал делить людей на сов и жаворонков, несомненно, имел скудное воображение. Разве можно уместить все многообразие человеческих типов в две категории?

Возьмем, к примеру, меня. Я не сова и не жаворонок, я гибрид, причем не самый удачный: лечь мне хочется пораньше, а встать попозже. Лучше бы, конечно, наоборот: просыпаться, как жаворонок, на рассвете, а отходить ко сну, как сова, глубокой ночью, но, как говорится, что выросло, то выросло.

Моя смешанная птичья природа редко дает сбой. Как правило, это случается в полнолуние. Не знаю, почему, но в такие ночи я страдаю бессонницей. Кто испытывал это состояние, когда спать хочется, но не можется, тот знает, насколько это мучительно. И не только для самой жертвы бессонницы, для окружающих тоже.

Вот вам понравится, если в ночной тиши, когда вы лично мирно спите и видите сладкий третий сон, какая-нибудь неугомонная личность из числа ваших родных и близких неприкаянно слоняется по дому? Стеная как привидение, стуча зубами о край стакана с валерьянкой, бормоча: «Триста двадцать шестая овца, триста двадцать седьмая…» и оттаптывая лапы голосистому, как Шаляпин, коту? Мои домашние в таких случаях демонстрируют полное отсутствие душевной чуткости, жалости и понимания. Вместо того чтобы подбодрить меня добрым словом или составить мне компанию в ночных бдениях, они некрасиво ругаются и более или менее метко бросают в меня разные подручные предметы. Хорошо, если это мягкие подушки! Однажды в юности соседка в общежитии в сердцах запустила в меня моей собственной курсовой работой. Непрошитые листы разлетелись по всей комнате, частично выпорхнув и в открытое окно, и наутро мы с соседкой на пару бегали вокруг жилого корпуса, без разбору собирая в кучу все замеченные окрест бумажки. Помнится, дворничиха была очень удивлена и даже рада.

Правда, иногда мне случается одно-другое полнолуние пропустить, так что железной закономерности процесс не имеет. Это хорошо, но есть и минус: я не знаю точно, когда меня «накроет» в очередной раз.

– Что, опять? – сквозь длинный зевок страдальчески протянул мой муж, когда я среди ночи выползла из-под одеяла.

В форточке, не прикрытой шторой с целью лучшей вентиляции помещения, масляной лепешкой висела омерзительно желтая круглая луна.

– Спи себе, – неприязненно буркнула я, обходя импровизированное лежбище на полу.

Вечером к нам неожиданно нагрянули гости, не пожелавшие расходиться по домам. Далеко за полночь я кое-как разместила две супружеские пары на спешно развернутых биваках: двое легли на диване в кухне, еще пара – на ватных одеялах на полу. Одинокий молодой человек по имени Дима улегся на надувном матрасе на открытом балконе, благо в середине апреля у нас на Кубани столбик термометра даже ночью не опускается ниже пятнадцати градусов. Вполне можно ночевать под открытым небом!

И вот теперь пять человек гостей, мой муж Колян и наш маленький сынишка в детской дружно и радостно похрапывают, одна я слоняюсь по дому как неприкаянная душа!

Строго говоря, и послоняться-то как следует было негде! Все помещения, включая даже незастекленный балкон, заняты спящим народом! Ни тебе чайку на кухне попить, ни на балкон выйти, чтобы повыть на проклятую луну!

Я взяла книжку и пошла с ней в туалет. Часа полтора читала новый дамский детектив, пока не почувствовала, что еще страничка – и меня доведут до приступа желчекаменной болезни описания нечеловечески красивой жизни, которую вела главная героиня, на зависть состоятельная женщина, она же – исключительно от нечего делать – частная сыщица. Я перевернула книжку и с укором посмотрела на украшающее заднюю обложку фото, запечатлевшее автора произведения – очень милую даму, всю облепленную, как компрессами, очаровательными котятами, щенками и дюжими морскими свинками. И хозяйка зверинца, и ее питомцы улыбались так широко и безмятежно, словно рекламировали не детектив, а зубную пасту. Вот, живут же люди и звери! В загородных особняках, где у каждого хомяка по собственной комнате! Небось не страдают ни от недостатка жилой площади, ни от бессонницы! А тут, куда ни сунься, всюду спят оккупанты и храп несется со всех сторон – звук со стереоэффектом!

Рассердившись, я зарыла недочитанную книжку в кучу приготовленного для стирки грязного белья, вышла из туалета и хлопнула ладонью по выключателю. Свет в санузле погас, и сразу стало темно – хоть глаз коли. Чертова луна из форточки куда-то подевалась, и я на цыпочках двинулась в сторону кровати, держась вдоль стенки, чтобы не наступить на спящих на полу гостей.

Совсем забыла про тапки!

Дело в том, что у моего мужа есть привычка оставлять свои тапки в самых неожиданных местах: слева от кровати, справа от нее, на углу, на ближних подступах в радиусе метра, на дальних рубежах, вплоть до коридора, или посреди торной тропы в туалет. В принципе, ничего страшного, но у меня, в свою очередь, есть удивительная, не поддающаяся никакому логическому объяснению особенность: где бы ни валялись мужние тапки, я их под покровом ночи непременно найду и споткнусь! Примагничивают они меня, что ли? При этом прошу принять во внимание тот факт, что уютным словом «тапки» в нашем случае называется не легкая комнатная обувь на картонной подошве, а довольно увесистые кожаные чувяки сорок пятого размера, так что случайная встреча с ними чревата довольно серьезным увечьем!

На сей раз зловредные тапки затаились у стеночки, вдоль которой я кралась, чтобы не наступить на гостей, ведущих половую жизнь, то есть спящих на полу. Гостям повезло, я никого не придавила, но, споткнувшись о трижды проклятые башмаки, свалилась сама – прямо на спящего Коляна! А туфля мужа, получив ускорение, полетела под кровать, врубилась в массивную ножку, срикошетила и чувствительно двинула под зад потерянную Масянькой игрушку – пластмассового бегемотика.

Этот инерционный гиппопотам носится по дому, как спятившая газонокосилка Стивена Кинга – пугающе клацая челюстями с четырьмя зубами и при этом игриво помахивая хвостиком. Ну очень заводной бегемот – он врубается с полоборота, легким движением руки! Или, как в нашем случае, тапки…

Получив пинок, игрушечная зверюга выкатилась из-под кровати со скоростью мчащейся по тревоге пожарной машины и с разбегу цапнула за большой палец спящего Сашу. Несчастный, как на грех, имел неосторожность во сне высунуть ногу из-под одеяла! Взревев так, что позавидовал бы живой африканский прототип игрушечного гиппопотамчика, Саша брыкнул задней конечностью, и желто-зеленый бегемотик огромным жуком усвистел в сторону закрытой балконной двери!

– Дзин-н-н-нь!

– Ё-к-л-м-н!

– Ой, мамочки!

– М-м-м-м!

Разноголосые вопли, звон бьющегося стекла и шум падения невидимых в темноте предметов слились в единую какофонию. Матерился Саша, мамочку звала его жена Надя, а мычала я сама: дезориентированный спросонья Колян, пережив мое неожиданное падение, набросил на меня одеяло и уже после этого присовокупил свой голос к общему хору:

– Вот он, тут, я его держу!

Не в силах вырваться из плена верблюжьего одеяла, я невнятно мычала оправдательную речь и с ужасом думала, что вот-вот умру от удушья в руках собственного мужа! Ну, чисто Дездемона! Спасибо производителям одеял из натуральной верблюжьей шерсти, не обманули, изделие и впрямь пропускало некоторое количество воздуха, так что я смогла продержаться в шерстяном плену пару минут, пока мои тюремщики включили в комнате свет и оценили обстановку.

– Он меня за ногу укусил, гадина! – провозгласил Саша, энергично помогая Коляну распутать верблюжий кокон, содержащий предполагаемого злоумышленника.

– А мне глаз подбил! – мрачно сообщил мой муж.

– И еще стекло расколотил! – прибавила Сашина жена Надя.

– А я-то тут при чем?! – заорала я, едва выпутавшись из кокона. – Я никого не кусала, никого не била, стекол не трогала!

– Здрасьте! – удивленно сказал Саша, почесав в затылке. – Это, оказывается, Ленка! Колян, ты зачем жену в одеяло спеленал?

– Кыся, это никак ты?! – обиженно воскликнул муж. – Зачем ты двинула меня в глаз, что я такого сделал?

– Ты тапки свои бросил поперек дороги! – плаксиво сообщила я. – И я об них споткнулась, и упала, и ударилась макушкой о твою физиономию, и еще руку о стенку ушибла, и-и-и-и…

– Не плачь, Леночка! – Надя присела рядом со мной на кровать и обняла меня за плечи.

– Больно, – пожаловалась я, потирая запястье.

На нем красовался широкий медный браслет. Впрочем, уже не красовался: падая, я сильно ударилась рукой о стену и помяла металлическое украшение, оставившее на моем запястье багровый след, обещающий в самом скором времени превратиться в большой синяк.

– Дай-ка я сниму с тебя эти наручники! – вызвался помочь мне Колян. – Кыся, зачем ты вообще напялила на себя этот обруч?

– В аптеке мне сказали, что это помогает от бессонницы! – призналась я, чуть не плача.

– Выбрось его, – посоветовал муж.

– Кстати, о спокойном сне, – сказал Саша, стыдливо кутаясь в покрывало. – Кому мы обязаны столь неприятным пробуждением?

Мы с Коляном переглянулись.

– Это я виноват, – мужественно взял на себя вину мой супруг.

– Уж извините, – пожала плечами я.

– Вы, наверное, частенько так веселитесь? – поинтересовалась Надя. – С криками и битьем стекол? Я смотрю, Масянька даже не проснулся, должно быть, привык!

Я поспешно вскочила с кровати и рысцой сбегала в детскую, чтобы проверить, не проснулся ли малыш. Ребенок крепко спал, улыбаясь, как Джоконда. Я поплотнее прикрыла дверь в детскую, вернулась в гостиную и сказала народу:

– Все в порядке, Масянька спит.

– Андрюха с Галкой, похоже, тоже, – сказал Колян. – Либо дрыхнут как сурки, либо осторожничают, выжидают, пока у нас станет тихо. Небось мордобоя опасаются!

– Когда это у нас бывал мордобой? – возмутилась я.

Колян выразительно потер свое заплывающее око. Я осеклась и виновато замолчала.

– И Дима тоже спит как ребенок, – заметил Саша, выглянув в разбитую балконную дверь.

– И зачем только ты, Кыся, закрыла на ночь балконную дверь? – посетовал Колян. – Подумаешь, комары налетели бы! Зато бегемот улетел бы совершенно беспрепятственно! А теперь придется вставлять новое стекло!

Я подошла к двери, тоже заглянула в сквозную пробоину, вздохнула и сказала:

– К вопросу о разбитом стекле: Диму придется разбудить. Его осколками засыпало, не дай бог, будет во сне ворочаться, поранится еще!

– Дима, ау! – приглушенным басом позвал Саша, приблизив губы к отверстию в стекле.

– Погоди, ты неправильно делаешь, – остановил приятеля Колян. – Так ты его можешь напугать. Он спросонья вскочит и как раз напорется на битое стекло! Надо выйти на балкон и тихонечко потрясти его за плечо.

Стараясь не стукнуть створками, мы открыли двойную дверь, и Саша, как самый субтильный из присутствующих, протиснулся на балкон, почти полностью занятый вольготно раскинувшимся Димой.

– Дима, проснись! – нараспев позвал он, подергав одеяло, укрывающее спящего с головой.

Одеяло сползло, и в лунном свете нам открылась бледная физиономия с широко открытыми мертвыми глазами!

Саша взвизгнул и отпрыгнул с балкона назад, в комнату, свалив с подоконника кактус. Колючий зеленый шар упал на босую ногу Нади, она тоже взвизгнула и села на пол, поджимая раненую ступню.

– Спокойно, все остаются на своих местах! – дрожащим голосом скомандовала я. – Коля, бегом к телефону!

– Как, не сходя с места? – огрызнулся Колян.

– Протяни руку и возьми с полки мой мобильник! – велела я. – Набирай ноль-два! Скажи, что у нас тут труп, пусть приезжают поскорее, только, ради бога, без сирен и мигалок, чтобы не разбудить малыша!

Усталый дядька, которого обвисшие щеки и глаза в темных кругах делали похожим на бамбукового медведя панду, шагнул в комнату, открыв рот для какой-то грозной речи.

– Т-с-с! – с упреждением зашипела я, прикладывая палец к губам. – Говорите, пожалуйста, тише!

Товарищ Панда остановился и обвел внимательным взглядом группу граждан, задрапированных в мануфактурные изделия сообразно собственным вкусам: Саша соорудил римскую тогу, Надя навертела на себя пестрое покрывало на манер индийского сари, Колян остался топлесс, сварганив из большого полотенца довольно изящный саронг. Я в спешке не эстетствовала и просто обернулась простыней, завязав ее на груди, поэтому смотрелась как застенчивая деревенская купальщица. Характерно, что никому из нас не пришло в голову одеться, хотя время для этого у нас было!

Товарищ Панда кашлянул и произнес, как я просила, шепотом:

– Где труп?

– Труп на балконе, – с готовностью сообщил Колян. – Мы не стали его трогать, лежит, как лежал!

Товарищ Панда кивком указал направление троице суровых парней, возникших на пороге, как сказочные «Трое-из-ларца, одинаковы с лица». Мужики перестроились в колонну по одному и гуськом проследовали к балкону. Что примечательно, на цыпочках!

– Есть? – негромко спросил Панда передового бойца, выбравшегося на узкий балкон.

Остальные «Двое-из-ларца» застопорились у разбитой балконной двери, приблизив озабоченные лица к бреши в стекле.

– Есть, – приглушенно отозвался первый.

– Отлично, – невпопад сказал Панда.

Кашлянув, он снова посмотрел на нас и спросил:

– Что это было? Семейная сцена, драка, пьяный дебош?

– Ничего подобного не было! – возмутилась я.

– А синяк откуда? – Панда бестрепетной рукой указал на подбитый глаз моего мужа.

Колян растерянно моргнул и пощупал подпорченное око.

– Это я на него упала и ударила головой в лицо, – честно призналась я. – Случайно.

– А у вас на руке синяк, – заметил глазастый Панда. – Откуда?

– От браслета, – сказала я. – Ударилась рукой о стену, когда падала. Ну, на мужа! Когда глаз ему подбила.

– А кто разбил стекло? – спросил Панда, явно не поверивший ни единому моему слову.

– А вот это уже не я, это бегемот! – обрадованно ответила я.

– У вас есть бегемот? – спросил Панда у молчаливого Саши.

Очевидно, как единственный не травмированный среди нас, он внушал больше доверия.

– У нас был бегемот, – поправил сыщика добросовестный Саша.

Панда крякнул и после короткой паузы недоверчиво спросил:

– А где же он сейчас?

– Улетел, – легко ответила Надя, махнув рукой в сторону разбитой двери.

– Он улетел, но обещал вернуться, – вполголоса процитировал Колян фрекен Бок из мультика про Карлсона. – Милый, милый!

Уверена, что муж вовсе не издевался, цитата выскочила из него сама собой, просто потому, что этот мультфильм в персональном хит-параде нашего малыша стоит на втором месте – после «Простоквашина».

– Перелетный бегемот, значит, – остро прищурившись, резюмировал Панда. – Отлично.

– Если он вам нужен, я могу сбегать на улицу и поискать его под балконом, – вызвался Колян.

– Скорее всего он найдется на клумбе под окном, – предположила я.

– А что…

В кухне, где с вечера улеглись спать Андрей с Галей, длинно скрипнул диван. Не договорив, Панда развернулся на звук. Остекленная дверь, занавешенная для пущей звуко— и светонепроницаемости плотной шторой, приоткрылась, и в щель спиной вперед протиснулся Андрюша – всклокоченный, с томно прикрытыми глазами. Впрочем, первым взглядам присутствующих явился Андрюшин зад, туго обтянутый трикотажными семейными трусами веселенькой расцветочки «божья коровка».

– Классные подштанники! – восхитился Колян. – Примитивизм! Кыся, купи мне такие же! Очень оптимистический рисунок!

Прикрыв за собой дверь в кухню, Андрюша развернулся и нетвердым шагом лунатика проследовал в туалет. Бодрое журчание сменилось шумом водопада, и секунд десять спустя Андрюша вновь появился в коридоре. Руки у него были мокрые и лицо тоже.

– О, а вы вовсе и не спите? – обрадовался Андрюша, с запозданием разглядев группу товарищей, облаченных в полотняные изделия постельно-бельевого ассортимента.

Громко кашлянул товарищ Панда.

– Добрый вечер, – увидев незнакомого человека, приветливо сказал ему окончательно пробудившийся Андрюша. – Мы с вами, кажется, незнакомы? Я Андрей.

Панда машинально пожал протянутую ему руку и с недоумением посмотрел на свою увлажнившуюся ладонь.

– Капитан Потапов, – наконец-то представился он.

– Слушай, Ленка, хочу тебя попросить: пусть в следующий раз на корове спит кто-нибудь другой! – сказал между тем Андрей, обращаясь ко мне.

Поскольку спальных принадлежностей в доме оказалось меньше, чем заночевавших гостей, подушек на всех не хватило. Собственно, их было всего две, и я решила, что будет справедливо, если на подушках возлягут те, кто устроен с наименьшим комфортом, то есть спящие на полу. Дима на балконе в подушке не нуждался, он удобно расположился на надувном матрасе, у нас с Коляном под головами была свернутая шуба, а Андрею и Гале я выдала пару больших мягких игрушек – корову и слона. Как они делили плюшевую живность, я не вникала.

– У вас там корова? – напряженно моргнув, спросил у меня капитан Потапов.

Я не успела ему ответить.

– Это кто тут корова?! – обиженно вскричала невидимая Галка.

Через секунду она прорвалась сквозь занавески и остановилась в коридоре, уперев руки в боки. Бока были мясистые, гладкие, и, откровенно говоря, некоторое сходство с упитанной буренкой Галя действительно имела, в чем все присутствующие немедленно убедились: торопясь выяснять отношения, Галка прибежала в неглиже, состоявшем из просторных хлопчатобумажных трусов фасона «Прощай, молодость!» и плотного сатинового бюстгальтера пятого размера.

Ничего не говоря, я выдвинула ящик комода, достала чистую простынку и протянула ее приятельнице.

– Я извиняюсь, – изменив тон, произнесла Галка.

Она с признательностью приняла простынку и в момент смастерила из нее подобие кавказской бурки. Распахивающиеся полы Галка стыдливо придерживала руками.

– У вас на кухне живая корова? – терпеливо повторил вопрос капитан.

– Нет, там корова неживая, – так же терпеливо ответила я.

– А где живая? – спросила Галка, заинтересованно озираясь.

– Нигде, – оборвала ее я. – Во всяком случае, не у нас. У нас только мертвая.

– И слон тоже дохлый, – поспешил вмешаться Колян.

– Еще трупы? – с неподдельным интересом спросил от балконной двери кто-то из товарищей капитана.

– А что, собственно, случилось? – запоздало, хором поинтересовались Андрей и Галя.

– Диму убили!

– Надо же! – ахнули супруги.

Но настырный оперативник не дал им задать никаких вопросов, а вопросил сам:

– Так кто еще умер?

– Лена, Коля, ну почему вы не объясните товарищу Медведеву все по-человечески? – воззвала к нам с Коляном рассудительная Надя. – Слон и корова – это игрушечные звери.

– Я Потапов, – сказал капитан.

– Медвежья фамилия! – прыснула Галя, прозрачно намекая на известный рассказ Чехова.

Я строго посмотрела на нее и про себя несколько раз повторила: «Потапов, Потапов, Потапов!» Не дай бог, вслух назову капитана Пандой! Тоже ведь медведь, только бамбуковый.

– А что у вас в этой комнате? – Панда шагнул к двери в детскую.

– Стоп, туда нельзя! – Я решительно преградила ему дорогу, раскинув руки, как огородное пугало. – Там у нас Масяня!

– Он что, кусается? – съязвил Панда.

– Нет, он спит. – Я даже не улыбнулась.

Панда перевел взгляд на Коляна и спросил:

– Масяня – это кто? Еще один бегемот, слон или корова?

– Нет, это мальчик! – покачал головой мой супруг.

– Мальчик Масяня? – с непередаваемой интонацией повторил Панда. – Отлично.

Он посмотрел на своих спутников, как мне показалось, вопросительно.

– Может, одиннадцатую бригаду вызовем? – предложил «Второй-из-ларца», с готовностью отцепляя с поясного ремня мобильник.

– Это психиатричку, что ли? – напряглась я. – По-вашему, мы похожи на сумасшедших?!

Товарищ Панда выразительно оглядел меня с головы до ног. Под этим тяжелым взглядом окутывающая меня простыня сама собой размоталась и медленно поползла вниз.

– Ой! – воскликнула я, подхватывая полотнище на уровне бедер.

– Отлично, – в смущении делаясь бурым, как шишкинский медведь, невпопад пробормотал Панда.

– Спасибо, – так же невпопад ляпнула я.

– Мне тоже нравится, – присоединился оживившийся Колян.

– Супер! – заржал «Третий-из-ларца». – Стриптиз в дурдоме!

Надя натянула повыше верхний край своего покрывала, Саша нервно захохотал, и тут балконная дверь громко стукнула и в комнату боком протиснулся «Первый-из-ларца».

– Холодное оружие в доме есть? – деловито спросил он.

– Значит, Диму зарезали, – озвучил свои мысли сообразительный Саша. – А я-то еще надеялся, что его бегемотом зашибло!

– Послушайте, – проникновенно сказал ему Панда, ероша головную шерсть. – Давайте оставим в покое версию с перелетным бегемотом. Вас спросили, есть ли в доме холодное оружие, вот и отвечайте!

– В принципе, у нас все оружие холодное, мы обычно только еду разогреваем, – рассудительно сказал Колян. – И то не трижды в день!

Тут супруг с укором посмотрел на меня.

– Игрушечные мечи, сабли, стилеты не в счет? – уточнила я, пропустив мимо ушей намек на то, что я нерегулярно готовлю горячее. – А то у Колюшки арсенал – дай бог такой же полку спецназа!

– Кто есть Колюшка? – с трудом сдерживаясь, спросил Панда.

Я заметила, что у него начал дергаться правый глаз.

– Товарищ Топтыгин, вы не волнуйтесь! – проникновенно сказала добросердечная Надя. – Хотите, я накапаю вам валерианки? Или принесу успокоительных таблеток?

– Потапов! – взвизгнул Панда.

– Каких потапов? – не поняла Надя. – Что такое – потапы?

– Я спр-рашиваю, кто такой Колюшка? – с рычанием вопросил капитан.

– Это мальчик, – повторил Колян.

– Еще один?

– Мальчик и еще мальчик! – заржал Саша, некстати процитировав «Служебный роман».

Прорвало народ на крылатые выражения!

– Два в одном, – примирительно сказала я, тоже процитировав популярный рекламный ролик. И для лучшего понимания выдала туповатому Панде ряд синонимов. – Масяня и Колюшка – это один и тот же мальчик. Ребенок. Человеческий детеныш.

– Наш, – поторопился вставить Колян.

Товарищ Панда закрыл глаза, крепко потер переносицу и с чувством произнес:

– А идите вы все… в комнату к своим детям! Быстро!

Я открыла было рот, но Панда тут же гаркнул:

– И молча!

Гуськом мы протопали мимо каменно замершего Панды в спальню к Масяньке. По пути завернутый в тогу Саша зачем-то провозгласил, как древнеримский гладиатор:

– Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

– Не надо про покойников, накаркаешь еще! – подтолкнула его в спину рассерженная супруга.

Последней заходя в детскую, я потихоньку стянула с книжной полки оставленный там Коляном мобильник. Почему потихоньку – сама не знаю. Мне подумалось, что рассерженный Панда будет возражать против наших контактов с внешним миром.

В детской, освещенной слабым светом ночника, все расселись на пушистом ковре в кружок, что несколько смахивало на пикник на травке. Вероятно, поэтому наше настроение несколько улучшилось. Под приглушенные смешки и перешептывание присутствующих я набрала нужный номер и позвонила нашему доброму приятелю, профессиональному сыщику и тоже капитану – Сереге Лазарчуку.

Трубку долго не снимали, и я уже почти отчаялась дозвониться, когда услышала долгожданный отзыв:

– Капитан Лазарчук…

– Я знаю, что ты капитан Лазарчук, – торопливо заговорила я, прикрывая трубку ладонью. – Это я, Лена.

– Я понял, что это ты, – хрипло произнес приятель. – Кто еще позвонил бы мне в половине пятого утра? И наверняка с какой-нибудь гадостью!

– Сереженька, нам нужна твоя помощь! – заныла я. – Срочно! Понимаешь, у нас тут труп!

– Я не стану его прятать, даже не надейся! – поспешно сказал Серега. – Тем более срочно!

Мысленно я отметила эту оговорку: значит, если мне понадобится избавиться от какого-нибудь трупа без лишней спешки, капитана вполне можно будет привлечь к этому процессу!

– Серый, я не собираюсь его прятать! – сообщила я. – Куда мне его прятать? Квартира малогабаритная, а труп – здоровый мужик! То есть уже, конечно, не здоровый, какое здоровье у трупа… Но в нем не меньше восьмидесяти кило, в моем доме нет подходящих тайников, он никуда не поместится!

– Расчленять не советую, – душераздирающе зевнув, сказал капитан.

– Сдурел? – рявкнула я. – Кому это нужно его расчленять! Лежит себе на балконе, целый и невредимый, только зарезанный!

– Вызывай оперов, они организуют вынос тела, – посоветовал Серега.

– Уже! – воскликнула я. – Следственная бригада, или как там у вас это называется, уже здесь! Брось ты беспокоиться о трупе, о нем заботятся «Трое-из-ларца» и капитан Мишкин!

– По-та-пов! – дружным шепотом проскандировали Колян и Саша.

– Потапов! – повторила я.

– Я Лазарчук, – напомнил Серега.

– Я знаю, что ты Лазарчук! – начала я сердиться. – А еще ты наш друг и тоже опер, поэтому я хочу, чтобы ты приехал и объяснил своим коллегам, что мы не сумасшедшие…

– Не могу за это поручиться, – вставил ехидный капитан.

– …потому что Панда, как услышал про бегемота, корову и слона, так совсем озверел, – не обращая внимания на насмешки, закончила я. – Боюсь, как бы он нас не арестовал!

– Не знаю, о каких животных ты говоришь, но идея арестовать тебя мне лично очень нравится, – признался приятель. – Насколько спокойнее жилось бы окружающим!

– Лазарчук, если ты немедленно не приедешь, я тебя убью! – придушенно рявкнула я в трубку.

– Одного трупа тебе мало? – укорил меня Колян.

Андрюша выразительно кашлянул. Я отклеила от уха трубку мобильника и посмотрела в сторону двери. Она была приоткрыта, и на пороге стоял Панда. Капитан смотрел на меня тяжелым взглядом, парализующее воздействие которого снижал только нервный тик.

– Я никого не убивала! – поспешила заявить я.

– Пройдите в кухню, – велел мне капитан. – Хозяин дома – в ванную, гости мужского пола – один в туалет, другой в гостиную. Одна из женщин выйдет на балкон, вторая подождет в коридоре.

– Ну, нет, я на балкон не пойду! – заявила Галя. – Я покойников боюсь!

– Тело уже вынесли, – сообщил Панда. – Делайте, что вам велено!

– Их четверо, значит, Галю и Надю будут допрашивать во вторую очередь, – прошептал мне на ухо Колян.

– А можно мне на допрос во вторую смену? – попросила я Панду. – Я бы покараулила малыша, пока Колян освободится. Не хочется оставлять ребенка без присмотра, столько народу в доме, в том числе совсем чужие люди! Мася увидит незнакомого человека – испугается!

– Я могу пойти вместо Леночки, – вызвалась добрая Надя. – Вы со мной быстро закончите, я в основном спала и мало что видела. Собственно, только то, что было после пролета бегемота.

– Ладно, – буркнул Панда, отступая в гостиную.

В открытую дверь потянулись граждане в простынях и покрывалах. Я проводила их взглядом, пересела на табурет у кроватки спящего малыша и отправила в адрес Сереги Лазарчука мысленный посыл такой мощности, что друг-сыщик должен был ощутить его как целенаправленный пинок.

В девятом часу утра я стояла на опустевшем балконе, барабаня пальцами по перилам в такт своим мыслям. Поскольку мысли эти нервно скакали, получалось что-то бравурное.

Сыщики во главе с капитаном Пандой-Потаповым убрались восвояси и унесли с собой мертвое тело, прихватив зачем-то и надувной матрас, на котором оно покоилось. Кроме меня, людей в настоящий момент в квартире не было – ни живых, ни мертвых. Гости разбежались, как только им позволил суровый Панда, а Коляна с Масянькой я сразу после завтрака выгнала на прогулку. Сама осталась дома под предлогом необходимости навести порядок в квартире.

Честно говоря, никакого особого беспорядка менты у нас не произвели. Колян, когда он поутру, уже опаздывая на работу, спешно ищет свои ключи, часы, бумажник и мобильник, производит гораздо больший беспорядок – нечто среднее между еврейским погромом и налетом торнадо.

Я протерла влажной тряпкой затоптанный оперативниками пол, вымыла кофейные чашки, аккуратно составленные сыщиками в мойку, и расставила в соответствии с заведенным порядком сдвинутые с места предметы, в том числе и наш семейный фотоальбом. Примчавшийся по тревоге Лазарчук зачем-то показывал его Панде. Интересно знать, с какими комментариями? Я немного тревожилась: в альбоме было немало снимков, которые в свете случившегося ночью ЧП могли скомпрометировать и хозяев дома, и некоторых гостей. Особое беспокойство в этом смысле у меня вызывало постановочное фото, запечатлевшее моего мужа, Сашу и Андрея с пятиметровым скульптурным крокодилом. На снимке Андрюха с самым страдальческим видом корчился в полнозубой пасти аллигатора, Колян, напрягая бицепсы, силился захлопнуть челюсти рептилии, а нискорослый лопоухий Саша, помогая Коляну, взбесившимся Чебурашкой скакал на голове монументального Гены. Притом лица у моего мужа и у Саши были такие, что не возникало никаких сомнений в их способности шутя-играючи совершить жестокое кровавое убийство.

Впрочем, надо отдать должное Лазарчуку, он оказал на Панду благотворное влияние, и никого из нашей компании сыщики не забрали. Кроме Димы, разумеется. Однако у меня не было уверенности в том, что все мы вне подозрений в совершении убийства.

Строго говоря, я не подозревала только саму себя и Масяню. Точнее, в обратном порядке: Масяню и себя. Ребенка можно было исключить уже потому, что он пока не научился самостоятельно выбираться из кроватки – хотя ходить очень даже умеет! Просто у кроватки очень высокий бортик, мы его специально подняли, чтобы исключить возможность несанкционированного выпрыгивания младенца, так что Мася сам вылезть наружу не мог. А в отношении своей собственной персоны легкая тень сомнения у меня все же была.

Прежде чем бессонница окончательно меня одолела, я еще пыталась с ней бороться и некоторое время провела в зыбком полусне. Минут десять-пятнадцать, не больше, но этого срока вполне могло хватить, чтобы выйти на балкон и прирезать спящего там Диму. Я живо представила, как это могло быть: вот я, типичный сбрендивший лунатик, выползаю на балкон и замахиваюсь большим кухонным ножом… Дальше этой пугающей картины дело не пошло: я так и не смогла придумать мотивацию преступления.

С некоторой натяжкой, но себя я оправдала, однако остальные пять человек – Колян, Саша с Надей и Андрей с Галей – остались в моем списке потенциальных убийц, и это меня очень огорчало. К сожалению, хотя я и бодрствовала приблизительно с двух до четырех часов ночи, но провела это время в туалете за чтением детектива и поэтому не могла засвидетельствовать алиби присутствовавших. Пока я следила за вымышленными приключениями героини книжки, Колян, Саша, Надя, Андрей и Галя поодиночке или группой свободно могли ухлопать практически неограниченное количество народа!

Более того, в это время в квартиру вполне мог проникнуть кто-нибудь извне! Входная дверь запирается всего на один замок, о ненадежности которого Лазарчук неоднократно предупреждал меня, говоря, что он «открывается плевком, пинком и волшебным словом». Таким образом, к списку подозреваемых приплюсовывался некто с отмычкой. Ну, и с колющим или режущим орудием убийства. Кстати говоря, у меня сложилось впечатление, что сыщики ничего однозначно подходящего в нашем доме не нашли, хотя и уволокли с собой с дюжину относительно острых инструментов: штопор, ножницы, металлическую расческу с длинной тонкой ручкой, отвертки…

Впрочем, я сама отпирала дверь прибывшим по тревоге Потапову со товарищи и помню, что замок был закрыт. Маловероятно, что некто с отмычкой, проникнув в квартиру, снова запер бы дверь изнутри, правда?

Поскольку менять замок и укреплять дверь мне очень не хотелось, версию с проникновением в квартиру постороннего убийцы я отвергла. А так как мне было ужасно неуютно считать убийцей кого-то из близких и знакомых, я отложила «на крайний случай» и эту версию. Было бы гораздо приятнее обнаружить, что Диму убил кто-то чужой, причем снаружи, без вторжения в наше жилое помещение, ограничив сцену кровавого действа сугубо балконом!

Уяснив задачу, мое воображение попыталось объединить имеющиеся факты, наиболее сомнительными из коих являлись следующие: во-первых, мы живем на втором этаже трехэтажного сталинского дома. Потолки у нас высокие, три метра с хвостиком, цокольный этаж здания почти полутораметровый, так что от нашего балкона до земли без малого пять метров. До крыши – почти семь. В принципе, какой-нибудь специально тренированный ловкач мог бы спуститься с крыши на балкон третьего этажа, а уже оттуда перелезть к нам, но тогда на крыше остались бы какие-нибудь следы. А я совершенно случайно подслушала, как «Первый-из-ларца», сбегав на разведку на чердак, доложил капитану Панде, что «на крыше все чисто».

Перепрыгнуть на наш балкон с соседнего было невозможно: до балконов слева и справа по шесть метров. Правда, напротив дома растет дерево с довольно удобными для лазанья ветвями, но ни одна из них не приближается к нашему балкону ближе чем на четыре метра. Виноградник, плети которого поднимаются до второго этажа вблизи соседского балкона, не выдержал бы никого крупнее бурундука: только на прошлой неделе с него со свистом рухнул дворовый кот, в амурном настроении взбиравшийся к британской кошке наших соседей.

По всему выходило, что убийца Димы должен быть либо летучим, либо прыгучим, и мое воображение, честно выполняя поставленную перед ним задачу, выдало новый список подозреваемых. В нем фигурировали Бэтмен, Человек-Паук, черепашки ниндзя и кровожадный кенгуру с кинжалом в набрюшной сумке. Убийцу на дельтаплане и Винни Пуха на воздушном шаре я исключила: дельтаплану вблизи дома негде было развернуться, а о медведях после общения с товарищем Пандой просто не хотелось думать.

Впрочем, оставался еще один вариант: к спящему на балконе Диме могли подобраться снизу. Прямо по стене, как это делают скалолазы, или на гигантских ходулях.

Скалолазов я, подумав, забраковала, потому что стены нашего дома очень ровные, гладкие, совсем недавно оштукатуренные. А вот идея с ходулями мне приглянулась! Картинка вырисовывалась четкая, ясная, без белых пятен: прибрел кто-то на длиннющих деревянных ногах, походя всадил в жертву острый нож и семимильными шагами удалился, не оставив после себя никаких следов. Разве что на мягкой земле клумбы под балконом остался один-другой отпечаток… Сыщики вполне могли его не заметить!

Преисполнившись решимости самолично отыскать ходульный след, я выскочила во двор, обогнула дом и деловито зашелестела лопухами на клумбе под балконом.

Но, поскольку я не знала, как должен выглядеть типичный ходульный след, отыскать его мне не удалось. Нашлась на мягкой земле пара подозрительных вмятин, но они вполне могли быть дырками от колышков, с помощью которых соседка с первого этажа размечала будущие клумбы, и следы сыщиков. Зато я подобрала в зеленых зарослях пару прищепок и малышовый носок, слетевший с веревки для сушки белья. Все ж не зря бегала!

Мужичков, засевших под сенью раскидистых ветвей цветущего куста, я заметила не сразу и поначалу не обратила на них особого внимания. Ну, уединилась парочка выпивох, чтобы поправить больные с утра похмельные головушки, и бог с ними… Сами пьяницы раскосыми очами тоже не вдруг зафиксировали мое присутствие, так что я успела еще услышать часть их беседы. Речь шла о каких-то деньгах, которых собутыльники лишились по вине одного из них.

– Вот че ты сделал? Че стольник выбросил? – нудно причитал один из мужиков. – Че на тебя нашло?

– А че? – столь же нудно откликался его товарищ. – Че я, своим деньгам не хозяин? Че ты имеешь против?

Судя по убитым интонациям, вялотекущий спор продолжался уже давно.

– О! – радостно воскликнула я, обнаружив среди желтеньких одуванчиков маскирующийся под цветочек второй детский носок.

Это меня выдало: мужики заметили мое присутствие и заговорили громче.

– Да че нам в этом стольнике? – драматически повышая голос, провозгласил один из выпивох. – Ты только подумай: эта бабуська целый день стоит с протянутой рукой, а тут ей разом – бах! – стольник! Она же теперь может до вечера отдыхать! Она же стала счастливой!

Монолог щедрого дарителя стольников быстро обретал философскую глубину и полнился подлинным пафосом. Теперь я узнала говорящего: это был наш сосед снизу Пашка Лутонин по прозвищу Пава. Полагаю, кличку свою Пава получил за неистребимую манеру выпендриваться при каждом удобном случае. Чисто павлин! Пока публики нет, бродит себе такая невзрачная птичка, но стоит появиться зрителю, и пава распускает хвост веером.

– Она счастлива! Ты понимаешь? Счастлива! – продолжал драматизировать ситуацию Пава. – И это значит, что все в мире хорошо! И мы с тобой очень хорошие люди, если сделали счастливым хотя бы одного человека, пусть даже всего лишь какую-то паршивую бабку! Мы, простые русские парни!

– Слышь, простой русский парень, – для приличия пару раз хлопнув в ладоши, позвала я. – Пава! Тебя опять жена домой не пустила?

– Она дура! Ты понимаешь? Дура! – Пава пошел по второму кругу. – Она не пустила в дом хороших людей только потому, что они немножко выпили! Нас, простых русских парней!

– А че мне бабка? – сильно отставая от Павы, бубнил его партнер. – Мне для бабки бабок не жалко! Я на баб больше бабок трачу!

Пава толкнул приятеля локтем в бок.

– А че нам дом? – сменил пластинку тот. – Нам и на травке неплохо! Цветочки-лепесточки, водка-селедка, все дела!

– Давно тут сидите? – поинтересовалась я.

У меня возникла надежда обрести в лицах выпивох пару свидетелей нашего ночного убийства.

– Всю ночь! – заламывая руки, вскричал Пава.

С одноразовой пластиковой вилки, которую он держал в руке, в траву свалилась безголовая килька в томате.

– Ничего такого особенного не видели? – я подошла поближе. – Не появлялись тут какие-нибудь подозрительные личности?

– Еще как появлялись! – Пава с сожалением посмотрел на пустую вилку и слизнул с нее каплю соуса.

– Расскажи, – попросила я, приготовившись выслушать продолжительный эмоциональный монолог.

Из прочувствованной речи Павы выяснилось, что на рассвете, когда все порядочные люди мирно спали, а простые русские парни отдыхали со стаканами в руках, на клумбу прискакали неразговорчивые хмурые мужики, не пожелавшие включиться в дискуссию о сторублевых благотворительных пожертвованиях. Угрюмые типы безжалостно потоптали ногами цветочки и потрясли за шиворот простых русских парней, выясняя, кто они такие и что тут делают. Личности Павы и его бубнящего приятеля, по совместительству – шурина, своевременно засвидетельствовала Павина жена Наташка, очень кстати высунувшаяся из окна. Что до третьей персоны, каковая изначально имелась на клумбе в комплекте с Павой и шурином, то об этом мужике никто ничего сказать не мог, так как это был случайный прохожий, приглашенный на пикник под кустом, чтобы сообразить, как положено, «на троих». На свою беду этот третий попытался вовлечь в гулянку и вновь прибывших суровых дядечек, с каковой целью довольно музыкально напел наиболее хмурому из них популярную в прошлом веке песню: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка, то, что ты уходишь от меня!» После этого мужик, которого назвали Мишкой, окончательно посуровел и забрал певца с собой в машину типа «бобик».

Если я правильно поняла, последняя соломинка сломила спину верблюда: капитан Панда расценил адресованное ему «Мишка, Мишка» как очередной бестактный намек на свою медвежью фамилию. Кроме того, убытию третьего с операми наверняка поспособствовало то, что пьяный певец сжимал в кулаке испачканный красным перочинный нож. Объяснить хмурым мужикам, что он только что открыл этим ножом консервную банку «Килька в томате» простой русский парень номер три не успел, о чем два его приятеля не уставали сокрушаться. Без третьего собутыльника они кое-как обходились, а вот режущего инструмента, без которого невозможно было добыть из консервных банок закусь, им очень не хватало.

– А кроме этих хмурых личностей, тут никого не было? Еще раньше, в потемках? – без особой надежды спросила я. – Вспомните, может, ходил тут еще кто-нибудь?

– Черный ангел приходил, грешники! – раздался у меня над головой громкий голос. – Покайтесь!

Я вскинула голову и увидела на балконе третьего этажа кряжистого старца топлесс. Грудь и живот деда прикрывала окладистая белая борода, благодаря чему он выглядел вполне пристойно.

– Петрович, давай к нам! – замахал рукой хмельной Пава, с великолепным хладнокровием проигнорировав информацию о приходе какого-то там ангела нехарактерного окраса.

Я вздохнула и подумала, что пора мне убираться прочь. Мало тут Павы было, так еще и Петрович на сцене появился!

Этот дед, очень похожий на Льва Толстого, каким его изображают на портретах, наш местный сумасшедший. Он абсолютно безвреден, так как помешан на идее перевоспитания грешников. Не знаю, каковы религиозные воззрения Петровича, но его основное занятие – проповедовать заблудшим истину, которая где-то рядом. Обычно в часы пик старик стоит на трамвайной остановке вблизи людного Нового рынка и, заглядывая в останавливающиеся вагоны, громко кричит: «Кто пользуется импортными товарами, покайтесь и больше так не делайте!» Или: «Кто производит сигареты, покайтесь и больше так не делайте!» И все, никаких тебе обещаний кары небесной, вполне невинные призывы! Вообще я только однажды слышала из уст витийствующего Петровича деструктивный, с государственной точки зрения, текст – когда старик призывал покаяться и больше так не делать тех, кто получает ИНН. Чем ему не угодил идентификационный номер налогоплательщика, даже не знаю.

– Кто натаскал на лестницу грязи? – строго спросил с балкона седобородый старец.

– Покайтесь и больше так не делайте! – машинально отозвалась я.

Пава с шурином весело заржали, а я зашагала к себе домой – за веником. Грязи в подъезд нанесли наши ночные сыщики, так что убирать за ними должна я, больше некому.

Едва я покончила с зачисткой прилегающих к квартире территорий, как позвонил Колян.

– Кыся, ты скоро? – накинулся на меня муж. – Приходи быстрее, у нас авария!

– Что случилось? – встревожилась я.

– Мы с Масяней покрасились!

– Что вы сделали? – не поняла я.

Мое неуемное воображение услужливо нарисовало двойной портрет мужа и сына с разноцветными панковскими прическами в стиле ирокез.

– Вы были в парикмахерской? – спросила я.

– Мы катались с горки! – обиженно сообщил Колян. – А ее, оказывается, покрасили! Ну, не саму горку, а ступеньки и поручни, так что у нас с малышом все лапы в краске! И передние, и задние!

– И руки, и обувь? – перевела я. – Вот молодцы! Значит, так: возьмитесь за руки, сядьте на лавочку и ждите меня, я сейчас прибегу к вам с растворителем!

Отыскав под ванной бутылочку с ацетоном, я схватила первую попавшуюся под руку тряпку и шустро порысила в парк – отмывать своих свежеокрашенных Колянов. Там выяснилось, что лавочка, на которую они по моему совету присели, тоже была окрашена, только не желтой эмалью, а зеленой, так что голубые джинсы Коляна и красный комбинезон малыша сзади сделались полосатыми. Кроме того, Масянька, желая непременно забраться папе на ручки, запятнал белую отцовскую рубашку желтыми ладошками. Колян же, пытаясь воспрепятствовать карабкающемуся на него ребенку, измазал краской Масин синий свитер.

– Клоуны! – сердито воскликнула я, изведя на папу и сына весь ацетон, но не добившись при этом особого результата. – Я же велела вам взяться за руки!

– Зачем? – не понял Колян.

– Чтобы руки у вас были заняты, ведь тогда вы ничего не смогли бы ими испачкать!

Руки, лица домочадцев и подошвы кроссовок отмыть удалось, но одежда самодеятельной химчистке не поддавалась. Пришлось сначала идти домой – домываться и переодеваться, а потом отправляться в магазин за новыми джинсами для Коляна.

– А из старых мы сделаем мне новые шорты! – с детской непосредственностью радовался оказии муж. – Ниже колен штанины отрежем, а те пятна, которые окажутся выше, будем считать декоративными! А с краю выпустим бахрому!

Я молчала. Нескучное восресенье измотало меня не хуже целой рабочей недели, и я только к вечеру нашла в себе силы обзвонить участников ночных посиделок с летальным исходом.

А звонила я им с целью прояснить личность нашего покойника. Дело в том, что я видела Диму первый раз в жизни, он же и последний! Откуда взялся этот парень, я вечером не вникла, мне было не до того: пришлось быстренько сообразить полупраздничный ужин на восемь персон, накрыть стол, потом следить за тем, чтобы тарелки гостей не пустовали, а веселая застольная беседа не прекращалась, и при этом внимательно пасти шустрого малыша, затем укладывать его спать, а после шикать на гостей, чтобы не повышали сверх меры голоса, потом укладывать их спать и пытаться уснуть самой… В общем, вчера я не удосужилась толком познакомиться с Димой, а сегодня было уже поздно. Сегодня я могла бы познакомиться лишь с его некрологом, вот только не знала, кто может таковой написать!

Пришел Дима вчера вместе с остальными гостями – Сашей, Надей, Андреем и Галей. Все пятеро появились одновременно, общались непринужденно, поэтому я решила, что Дима – старый знакомый кого-то из наших приятелей.

– Да не знаю я, как его фамилия, – отбивался от меня по телефону Саша, которому я позвонила в первую очередь. – И отчества не знаю, и домашнего адреса, и профессии! Я о нем вообще ничего не знаю, кроме имени: Дима.

– Послушай, как такое возможно? – рассердилась я. – Он же пришел вместе с вами, разве не так?

– Не вместе с нами, а одновременно! – поправил меня Саша.

Он юрист, поэтому уважает точные формулировки.

– Когда мы с Надюхой подошли к вашей двери, на лестничной площадке уже топталась эта троица – Андрюха, Галка и покойник. То есть он тогда еще был жив…

– Хочешь сказать, что с Андреем и Галиной вы встретились совершенно случайно? – не поверила я.

– Нет, не случайно, мы заранее созвонились и согласовали время, – признался Саша. – Но я лично этого Диму на свидание не звал. Спроси лучше у Андрюхи, где он выкопал этого мертвеца!

Я позвонила Андрею и обрушилась на него с упреком:

– Дуся! – это Андрюхино детское прозвище, известное узкому кругу лиц, друживших с ним в детсадовском возрасте. Андрюша тогда не выговаривал часть букв и гордо именовал себя «Андусей» или попросту «Дусей». – Где ты откопал Диму? Откуда покойник?

– С погоста, вестимо! – неуместно пошутил приятель. – Ладно, не сердись! Диму этого привел я, потому что пожалел бедолагу. Ему ночью некуда было идти.

– А у меня, по-твоему, приют для бездомных животных? – рассвирепела я. – Дуся, ты сдурел? Привел в мой дом совершенно постороннего человека! А вдруг он преступник? Или заразный больной? Или, не дай бог, налоговый инспектор? Да что ты вообще о нем знаешь?

– Честно говоря, почти ничего, – вынужденно согласился Андрюха.

Оказывается, он встретил этого парня вчера вечером, уже выйдя из офисного здания. На работе Андрюха подзадержался, а ему еще нужно было успеть забежать домой, чтобы уже оттуда вместе с женой ехать в гости к нам, поэтому по улице он почти бежал. С парнем, переминающимся с ноги на ногу у круглосуточного магазинчика, Дуся едва не столкнулся.

– Я извиняюсь, – буркнул Андрюха.

– Я тоже, – сказал незнакомец, преграждая ему путь. – Вы не одолжите мне десять рублей?

Андрюха остановился и оценивающе посмотрел на незнакомца. Тот был одет в хороший костюм, чисто выбрит, издавал слабый запах дорогого парфюма и на побирушку никак не смахивал.

– Он походил на мошенника, но сумма в десять рублей для афериста была маловата, – сказал Андрюха. – Мне стало интересно, зачем ему десятка. Я спросил, и он ответил, что по некоторым причинам вынужден заночевать в офисе и хочет купить себе на завтрак лапши. Наличность у парня кончилась, ближайший банкомат в пяти кварталах отсюда, а занять денег у знакомых он не мог, так как все его коллеги давно разошлись по домам. Я показался ему нормальным человеком, и он обратился с просьбой о займе ко мне.

– И вместо того, чтобы дать подозрительному типу десятку и пойти своим путем, ты приволок его к нам! – возмутилась я. – Ну можно ли после этого считать тебя нормальным?

– Ага. А что? Человек поел-попил и заночевал в квартире, а не в офисе! В конце-то концов мы должны совершать добрые дела! Особенно если нам это почти ничего не стоит!

– Знаешь, кто ты после этого? – прошипела я в трубку. – Ты простой русский парень! Который сделал кого-то счастливым! Пусть даже всего-навсего какого-то покойника!

– Не понял? – недоуменно переспросил Андрей, но я уже шмякнула трубку на рычаг.

Секунд через сорок аппарат требовательно звякнул. Все еще злясь, я сняла трубку.

– Леночка, не сердись на моего остолопа! – попросила Галя. – Что ты, мужиков не знаешь? Андрюха подумал, что Диму выгнала жена, и решил проявить мужскую солидарность!

– А у него есть жена? – заинтересовалась я. – Дуся ничего мне об этом не сказал!

Галя конспиративно понизила голос:

– По правде говоря, нас очень просили никому ничего не рассказывать, особенно тебе!

– Кто это вас об этом просил?!

– Сначала капитан Косолапов, потом твой друг Лазарчук.

Эта информация мне не понравилась. Обидно, почему это именно меня велено держать на скудном информационном пайке? Я усматривала в этом происки Сереги Лазарчука, который вечно старается наступить на горло моей песне. В смысле тормозит меня в погоне за истиной. Можно подумать, я у сыщиков хлеб отбираю! Без работы остаться боятся!

– Так что там с Диминой женой? – поторопила я с ответом мешкающую Галю.

– Об этом я ничего не знаю, – призналась она. – Зато мне известна Димина фамилия – смешная такая, куриная. Он Желтиков.

– Точно Желтиков, ты не путаешь? – переспросила я, вспомнив бесчисленные варианты медвежьей фамилии капитана Панды. – Не Курочкин, не Петухов, не Яичкин, не Белков-Желтков?

– Не Бройлеров и не Окорочков-Бушский, – подтвердила Галя. – Именно Желтиков, я точно запомнила, у меня был одноклассник с такой фамилией, мы с ним за одной партой сидели. И еще вот что: Андрюха сказал, что они с Димой работали в одном офисном здании.

– Это же девятиэтажка-лабиринт! – воскликнула я. – Там, наверное, тысяча комнат!

– Может, и больше, но два верхних этажа заняты редакцией «Партизанки», в которой работает твой Колян. Если он этого Диму раньше не видел, восьмой и девятый этажи можешь не считать. На шестом расположен художественный салон, там сотрудников раз-два и обчелся, сплошной выставочный зал плюс запасники. Если разобраться, найти контору, в которой работал Дмитрий Желтиков, вполне реально, – утешила меня Галя.

– Ну, и на том спасибо, – уныло поблагодарила я. – Спокойной ночи!

– И вам того же, на сей раз – без трупов, – пожелала Галя.

Я решила, что должна наведаться на работу к убиенному Желтикову и навести о покойнике справки. В конце концов имею я право знать, кого убили в моем доме? От любимой милиции в лице капитана Лазарчука и в морде капитана Панды объяснений не дождешься! На всякий случай откажу-ка я пока от дома и Саше с Надей, и Андрею с Галиной. Коляна, так и быть, оставлю в родных стенах, но буду за ним внимательно приглядывать.

Ложась спать последней, я приперла табуретом балконную дверь и перегородила рогатой железной вешалкой прихожую. Теперь Бэтмен, Человек-Паук, черепашки ниндзя и иже с ними не смогут проникнуть в нашу квартиру без шума.

Удав Каа полз по вертикальной стене, неся на себе дюжего голого парня с ножом в зубах. Медведь Балу взволнованно приплясывал под стеной, поблескивая капитанскими звездочками на погонах, нашитых прямо на мохнатые плечи.

– Мы с тобой одной крови, ты и я! – издевательски шепнул мне живой и невредимый Дима, уползая с балкона в комнату через открытую дверь.

Я не могла встать с надувного матраса, потому что была спеленута одеялом, как младенец. Кровожадный Маугли с ножом приближался, и предотвратить мое убийство могло только чудо.

– Бам-м-м! – очень вовремя грянул гром.

Желтый земляной червяк Каа с шипением рухнул вниз, и доблестный капитан Балу проворно окольцевал тело удава наручниками.

Я дернулась и, как была, в одеяле, упала на пол. Пугающее змеиное шипение не прекращалось, лишь прерывалось тихими стонами и прочувствованным матом.

– Маугли? – вопросила я, спросонья не сообразив, что ругаются не на хинди, а весьма по-русски.

– Какая зараза построила баррикаду перед сортиром? – плачущим голосом вопросил Колян.

Я проворно выпуталась из одеяла и поспешила в прихожую. В притушенном шторами лунном свете в коридорчике, на развилке между кухней и санузлом, сидел, укачивая правую ногу, мой муж. Едва не плача от боли, он рассматривал ушибленный большой палец и при этом громко шипел и тихо матерился.

– Куда это ты направлялся? – с подозрением спросила я.

– В туалет!

– Зачем это?

– Ничего себе вопрос! – возмутился супруг. – Подумай своей головой, что можно делать в сортире?

– Не знаю, не знаю, – пробормотала я. – Если на балконе можно убивать людей, то и туалет тоже вполне годится для совершения преступлений!

– Ага, для мокрых дел! – Колян с трудом поднялся на ноги, отпихнул меня с дороги и, прихрамывая, проследовал в туалет.

Я прислушалась, убедилась, что санузел задействован мужем строго по назначению, и немного успокоилась. Пожалуй, Колян Диму не убивал. Человек, который умудрился произвести такой переполох при рядовом посещении санузла, при попытке совершения убийства разбудил бы весь дом!

– Подумаешь, вешалка ему помешала! – ворчала я, забираясь обратно в постель.

Колян прихромал из клозета и рухнул рядом со мной, обиженно сопя. Дождавшись, пока он уснет, я сбегала в прихожую и восстановила заградительное сооружение.

Моя бессонница бесследно прошла, но на смену ей, похоже, явилась прогрессирующая паранойя.

Понедельник

– Опаздываешь, – заметил дежурный редактор Сима, шумно отхлебывая из фирменной чашки с логотипом нашей телекомпании и идиотским девизом «Снимаем и показываем для Вас».

Двусмысленный слоган сочинил кто-то из наших рекламщиков. Выпороть бы дурака! Ну, что значит «снимаем и показываем»? Снимаем с себя одежду и показываем обнажившееся? Такие чашки больше подошли бы группе стриптизерш.

– Приятного аппетита, – сказала я, оглядываясь. – Что, все наши уже разбежались?

– Остались только вы с Сержем, – кивнул Сима.

Это его так зовут: Сима, полностью – Серафим. Любящие родители постарались и придумали единственному сыночку звучное и неизбитое имя. Серафим Петрович Коновалов! Интересно, не работает ли кто-нибудь из Симиных предков в нашем рекламном отделе?

– Мы последние, получаем остатки? Стало быть, нам достанется что-нибудь особенно гадкое, – вздохнула я.

– Ну, почему же? – фальшиво улыбнулся Сима. – У вас прекрасное задание, выезд за город, почти пикник на природе! Нужно сделать сюжет об открытии купального сезона в реке Кубани.

– А разве он уже открылся? – удивилась я.

– Откуда я знаю? – Сима пожал плечами. – Если еще не открылся, придется быстренько открыть. Эта тема понравилась Москве, и от нас ждут репортажа к вечеру.

Наша телекомпания время от времени поставляет столичному телеканалу новостные сюжеты, за которые Москва платит нам денежки. Не очень много, но достаточно, чтобы оправдать в глазах нашего экономного директора необходимость существования собственной информационной службы.

Позади меня что-то грохнуло. Я обернулась и увидела оператора Сержа, который пытался войти в редакторскую, но не мог этого сделать, потому что заброшенный за спину штатив заклинило в дверном проеме.

– Стой там, я уже иду, – сказала я напарнику.

– Камеру взял, штатив взял, кассеты, микрофон, петличку взял. Что еще? – не слушая меня, озабоченно пробормотал Серж.

Он невидящим взглядом посмотрел на Симу и многозначительно изрек:

– О! – после чего повернулся и скрылся в коридоре.

– Наверное, запасные аккумуляторы забыл, – сказал заинтересовавшийся этим представлением Сима.

Мы немного подождали, и тяжело нагруженный Серж вновь притопал к нашей двери.

– Камеру, штатив, аккумуляторы взял, петличку, микрофон, кассеты тоже. Что еще? – повторил Серж.

– Накамерный свет? – предположил Сима.

Посмотрев на него недобрым взглядом, оператор снова ушел.

– Свет-то нам зачем? – спросила я. – Мы же будем на улице снимать, а там солнце светит вовсю!

– Ну, должен же я был что-то сказать, – пожал плечами Сима, – Серж явно ждал подсказки!

– Камера, штатив, кассеты, батареи, все для звука, свет! Что еще? – с отчетливым раздражением в голосе спросил вернувшийся оператор.

– Купальник, – подсказала я.

Серж развернулся, отошел на пару шагов и остановился.

– Какой купальник? – донеслось из коридора.

– Желательно на меху, – попросила я. – А еще лучше, если с термоподогревом.

– Зачем купальник? – Серж сунул голову в дверной проем и по привычке вопросительно глянул на Симу.

– Это не мне, – покачал головой тот. – Это Ленке! Она сейчас будет купаться в Кубани!

– А разве купальный сезон уже открылся? – простодушно удивился Серж.

– О том и речь! – засмеялся Сима.

– Шагай в машину, – велела я оператору, мрачно шмыгнув носом. – Мы уже уходим.

– Не заплывайте за буйки! – крикнул нам вслед веселящийся Сима.

За купальником пришлось заехать домой.

– Мама! – выбежал навстречу мне обрадованный малыш.

Следом поспешала няня с ложкой, вымазанной кашей.

– Ты уже обедаешь? – Я отдала няне пакет с купленной по пути курочкой-гриль и подхватила на руки задорно визжащего ребенка. – Колюша – хороший мальчик, умница!

– Верни умницу за стол, хороший мальчик еще сырок не съел, – попросила няня.

Я отнесла малыша на кухню и посадила на табурет.

– Колюша будет творожный сырок? – спросила няня.

– Но, – решительно отказался малыш.

– В шоколаде! – поспешила добавить няня.

Мася внимательно посмотрел на тарелку и повторил:

– Но!

– А жареную курочку? – спросила я.

– В шукала? – серьезно спросил ребенок.

– Курочка в шоколаде? Ну, ты гурман! – засмеялась я. – Или это украинские корни сказываются?

– Почему – украинские? – заинтересовалась няня.

– Потому что Колян – киевлянин. А одна маленькая украинская кондитерская фабрика, я читала об этом в Интернете, наладила производство оригинального лакомства «Сало в шоколаде», – объяснила я. – Говорят, очень вкусно. Вся продукция идет на экспорт, тоскующие по родине экс-украинцы расхватывают глазированное сало в момент.

Няня положила на тарелку перед Масей добрый кусок нежной куриной грудки, и ребенок тут же забыл о моем присутствии.

– Иди, пока он занят едой, – шепотом сказала мне няня.

Я быстренько отыскала в ящике с бельем купальник, прихватила полотенце и удалилась.

Открыть купальный сезон удалось без особых страданий. Сержу пришла в голову прекрасная мысль: снять мои приготовления к купанию на берегу Кубани, а само погружение в речные воды и последующий заплыв – в старой заводи, куда сливает горячую воду городская ТЭЦ. После монтажа картинки должны были сочетаться вполне органично, так что поставленную перед нами задачу мы с оператором выполнили, и при этом пневмония мне не грозила. Тем не менее в телекомпанию я вернулась с твердым намерением заявить протест против использования журналистов в качестве подопытных животных. Сегодня я купание в Кубани открываю, а завтра на мне лекарства испытывать начнут!

В коридоре было тихо, в редакторской пусто. Бросив сумку на стол, я пошла на поиски Симы, которому собиралась высказать все, что думаю о людях, которые вынуждают своих коллег рисковать личным здоровьем ради сомнительного финансового блага компании.

Сима, а с ним еще пара журналистов и целая группа техников нашлись в аппаратной видеомонтажа. Народ сгрудился напротив телеэкранов за спиной сидящего на стуле оператора Вадика. Вадик был надут и красен, как первомайский воздушный шар.

– Ленка, спаси меня! Сними с креста! – заламывая руки, умоляюще вскричал он при моем появлении.

На экране сменяли друг друга бесконечные незаконченные «проездки». Камера начинала снимать людей, двигающихся по пешеходному переходу, потом обнаруживала в толпе симпатичную девицу и принималась «вести» ее персонально – до тех пор, пока в кадр случайно не попадало новое смазливое личико, пышный бюст или круглая попка. С этого момента оператор неотступно следил за новым объектом. В результате камеру хаотично и безостановочно швыряло из стороны в сторону, как в бурном море утлый челн, и в роли оператора мне виделся какой-то пьяный и сексуально озабоченный матрос. Учитывая, что итогом работы съемочной группы должен был стать информационный сюжет о работе городских светофоров, можно понять недовольство нашей телевизионной общественности этим видеоматериалом. Ни единого светофора в кадре не было.

– Распинаете несчастного? – спросила я нашего режиссера Славу, кивнув на Вадика.

– Вадька опять съемку облажал, – объяснил тот. – Мы ему публичную экзекуцию устраиваем. Дабы впредь неповадно было!

И он скомандовал:

– Ату его!

– Куда камеру повел, басурман? – тут же закричали в толпе. – И затрясся, затрясся, как юродивый!

– Зело нетверда десница твоя, отрок! – сурово рек другой оператор, Женя, придавливая плечо Вадика тяжелой рукой. – Руки оторвать подлецу за поганую съемку!

– Сие есть произвол и беззаконие! Я невинная жертва еси! – заявил Вадька, весьма натуралистично изображая приступ эпилепсии.

– Цыц, злыдень! – прикрикнул на припадочного Сима. – Смотри на экран! Кто, ну, кто так снимает?

– У вас тут что, по совместительству – практикум старославянского языка? – поинтересовалась я у скорбно молчащей журналистки Наташи.

– Ну Вадька, ну ирод! – проигнорировав мой вопрос, со слезами в голосе воскликнула она. – Что ты снял, чудище поганое? Как я из этой срамотищи сюжет монтировать буду?

Наташа всхлипнула и залилась горючими слезами, как царевна Несмеяна.

– У-у, смерд! – зарычали в толпе. – Ты пошто боярыню обидел?!

– Так не корысти ради, а токмо волей пославшего мя редактора! – зайцем заверещал Вадька. – Это Симпсон велел мне побольше пригожих девиц наснимать!

– Ах, вот оно как? И шестикрылый Серафим на перепутье мне явился? – с чувством процитировал Слава, разворачиваясь к притихшему редактору. – Сима, так это ты сбил невинное дитя с пути праведного?

– Он, он, лукавый! – с жаром прокричал Вадик.

– Изыди, сатана! – не оборачиваясь, повелел режиссер.

Вадька спрыгнул со стула и вышмыгнул из аппаратной, а вослед ему понеслось азартное улюлюканье и пара бумажных самолетиков из листочков настенного календаря с душеспасительными текстами. Пожав плечами, я вышла из аппаратной, где мои коллеги безотлагательно принялись терзать новую жертву – Симу.

– Это ты? – опасливо спросил Вадик, выглядывая из-за шкафа с кассетами в редакторской.

– Расслабься, наша свора теперь ощипывает и потрошит Серафима, – успокоила его я.

– Пасочку будешь?

Обрадовавшийся Вадька полез в холодильник и вытащил оттуда большой расписной поднос с разновеликими куличами и разноцветными яйцами.

– Ага, вот откуда церковно-славянская тематика, – догадалась я. – Кто-то щедро поделился с нашим коллективом пасхальным угощением?

– Точно, – кивнул Вадик, запихивая в рот целое яичко, только без скорлупы. – Приходил батюшка Андрей на программу «Свет Рождества», принес нам съедобные дары.

– Каковые вызвали у наших сограждан горячий прилив христианской любви и острый приступ милосердия, – съязвила я, прислушиваясь.

Судя по доносящимся из аппаратной звукам, напитавшиеся пасхальными куличиками коллеги с новыми силами тузили оплошавшего Серафима.

Вот, кстати, у меня родилась еще одна версия убийства, совершенного под покровом ночи на нашем балконе: это вполне могло сделать какое-нибудь потустороннее существо типа серафима! Серафимы – они же вроде ангелы смерти? Или я что-то путаю? Помню, есть еще херувимы, но те похожи на упитанных младенцев с крылышками и по идее должны быть добродушными… Между прочим, ведь и придурковатый Петрович упоминал нынче утром какого-то черного ангела, который не то сошел, не то взошел… в общем, как-то так пошагово переместился в пространстве! Черный ангел… Вот интересно, почему черный? Негр, что ли?

– Или в шоколаде, – пробормотала я, вспомнив придуманное Масянькой экзотическое блюдо.

Минуточку, а ведь если этот черный ангел в шоколаде в момент совершения своей пешеходной прогулки оказался в поле зрения Петровича, значит, бродил он подозрительно близко от места преступления, ведь балкон бородатого деда как раз над моим!

– А вот кому на монтаж? – сбив меня с мысли громким выкриком, в редакторскую сунулся видеоинженер Митя.

– Иду!

Я поспешно дожевала надкусанную пасочку и пошла готовить к эфиру свой сюжет про открытие купального сезона.

Где-то в четвертом часу, благополучно закончив работу, я пришла к выводу, что сегодня уже достаточно потрудилась на благо родной телекомпании, и пошла искать дежурного редактора, чтобы поделиться с ним этой гениальной мыслью.

Сима нашелся в нашем общем кабинете – как порядочный сидел за рабочим столом, вдохновенно сочиняя шедевр редакторской мысли – программу передач на следующую неделю. Прямо от двери хорошо видна была Симина макушка, увенчанная аккуратной проплешинкой в окружении темных кудрей. Микролысина блестела, как начищенный пятак, потому что аккурат на нее падал яркий свет настольной лампы. Невольно я вспомнила любимую Симину присказку: «Работайте, негры, солнце еще высоко!»

На диване в углу комнаты сидели Слава и юная практикантка Сашенька, студентка журфака. Наш великий режиссер вещал, а барышня внимала ему, распахнув глаза, как форточки.

– Новостная программа в прямом эфире – это, не побоюсь такого слова, подлинная квинтэссенция телевизионного мастерства, – бархатным голосом говорил Слава.

По лицу практикантки было ясно видно, что она в отличие от Славы слова «квинтэссенция» немного побаивается. Почувствовав это, режиссер взял девушку за руку и успокоительно погладил тонкие пальчики.

– А что главное в ведении эфирной программы? – спросил Слава, неотрывно глядя в голубые очи Сашеньки.

Девушка нервно заерзала.

– Главное – это темпоритм! Не побоюсь этого слова, – облизнув губы, доверительно поведал ей режиссер.

– Бесстрашный ты наш, – мимоходом заметила я.

Сашенька посмотрела на меня с надеждой.

– Саша, хочешь посмотреть, как Митя монтирует сюжет? – сжалившись над девушкой, спросила я.

– Очень! – Сашенька попыталась приподняться с дивана, но неумолимый Слава цепко держал ее за руку.

– Темпоритм! – напомнил режиссер, маниакально блестя очками.

– А что такое темпоритм? – сдаваясь, спросила Сашенька.

– Темпоритм – это…

Слава замолчал, подбирая слова, которых он не побоялся бы.

Я подошла к Симе и, перефразируя его любимое присловье про чернокожих тружеников, спросила:

– Солнце клонится к закату. Негры могут быть свободны?

– Что с сюжетом?

– Все в порядке.

– Можешь топать восвояси!

Разговор получился таким живым и складным, словно мы с Симой заранее написали слова и хорошо отрепетировали диалог.

– Вот! – вскричал Слава, воздевая вверх указательный палец. – Вот что я называю словом «темпоритм»!

– Нужно разговаривать стихами? – удивилась Сашенька.

– Ах, деточка, тебя еще учить и учить! – сокрушенно вздохнул режиссер, вновь плотоядно облизнувшись.

Я с жалостью посмотрела на практикантку, которую наш режиссер явно беспардонно охмурял.

– Лена, можно мне вас кое о чем спросить? В приватном порядке? – в отчаянии выкрикнула девушка, видя, что я уже ухожу.

– Конечно! Проводишь меня?

Мушка вырвалась из паутины и полетела к выходу. Паук посмотрел на меня с укором и негромко произнес:

– Ленка! Ну как это называется?

– Это, не побоюсь такого слова, женская солидарность! – заявила я, пропуская вперед рвущуюся на волю Сашеньку.

Четверть часа на трамвайчике, два квартала пешим ходом – и я подошла к многоэтажной башне, в недрах которой, в неизвестном офисе неведомой фирмы, находилось рабочее место господина Желтикова. Во всяком случае Андрюха, который приволок в наш дом подкидыша Диму, уверял меня, что парень вышел именно из этой девятиэтажки и собирался в нее же вернуться.

Я запрокинула голову и без особой надежды оглядела монументальную башню из красного кирпича сверху вниз. Ладно, два последних этажа можно вычеркнуть: Колян сказал, что среди сотрудников «Партизанской правды» покойный Желтиков не значился. Стало быть, мне нужно обойти всего семь этажей. Площадь каждого, насколько я могу судить, стоя снаружи, около тысячи квадратных метров. На этаже – от одной до ста фирм, итого – от семи крупных до семисот мелких компаний. Если на каждую тратить минимум минут десять, процесс займет от часа с хвостиком до трех суток, это еще без учета времени на переход от конторы к конторе и переезды на лифте…

Мысленно я попросила о помощи своих ангелов-хранителей, неосознанным движением поправила сумку на плече и, чувствуя себя пилигримом, вошла в портал, увенчанный бесчисленными вывесками.

О, счастье! Какой-то ангел (возможно, тот самый, шоколадный) явно заинтересованно отслеживал происходящее. Против ожидания мои поиски увенчались успехом почти моментально: в просторном холле первого этажа, прямо напротив раздвижных стеклянных дверей, стоял небольшой металлический стенд типа «растопырочка». На нем была помещена увеличенная фотография покойного Димы, я его сразу узнала. Фотографию обвивала полупрозрачная черная лента, которую я рассмотрела с не меньшим вниманием, чем сам портрет, потому что тряпица подозрительно смахивала на черный капроновый чулок. Проверить, так ли это, я не смогла, потому что не увидела, заканчиваюся ли ленты «ногами»: края были тщательно заправлены под портрет.

Фотография Димы мне понравилась. Судя по всему, портрет представлял собой наспех увеличенный фрагмент любительского снимка, сделанного в разгар какой-то корпоративной вечеринки. Правая щека Димы имела на себе помадный отпечаток характерной формы, а левую затенял какой-то небольшой пупырчатый эллипс. Этот предмет находился не в фокусе, но я с большой степенью вероятности опознала в нем насаженный на вилку маринованный огурчик. Из-за Диминого плеча выглядывало белое картонное ухо карнавальной маски зайчика, а сам покойник широко и радостно улыбался.

Искрометную жизнерадостность портрета в праздничном интерьере не способна была погасить даже траурная рамочка, и скорбный текст под фотографией казался совершенно неуместным. Зато я узнала из него много интересного. Во-первых, возраст усопшего: двадцать три года. Во-вторых, место и характер его работы: фирма «Планида», специалист по социальной инженерии.

Отойдя от стенда, перед которым стояла стеклянная ваза с четырьмя скорбно поникшими красными гвоздиками, я внимательно изучила громадную разграфленную таблицу, очень похожую на расписание самолетных рейсов в аэропорту. В одной из клеточек левой колонки обнаружилось название «Планида». Мне снова повезло: фирма, в которой работал Дима Желтиков, располагалась в одном из офисных помещений второго этажа. Не пришлось даже ждать лифта!

Прежде чем подняться по лестнице, я достала из сумки мобильник и набрала номер своего рабочего телефона.

– Слушаю, – густым голосом произнес в трубку наш режиссер.

– Слава, ты-то мне и нужен, – обрадовалась я. – Ты у нас такой умный, скажи, пожалуйста, что такое «социальная инженерия»? Если, конечно, не побоишься таких слов!

– Не побоюсь, – согласился Слава. – Насколько я понимаю, социальная инженерия – это примерно то, чем занимаешься ты, когда трясешь как грушу господина Лобанчикова.

– Правда? Ну, что-то в этом роде я и предполагала, – и я выключила сотовый.

Господин Лобанчиков – это некий несостоявшийся депутат Законодательного собрания края. Пару месяцев назад одна моя приятельница привела этого типа ко мне, потому что Лобанчикову нужно было срочно сделать предвыборный информационно-агитационный сюжет. Платить по официальным расценкам телекомпании кандидат не мог, поэтому мы сделали ему работу в частном порядке: отсняли материал личной камерой Вадика и смонтировали на домашнем компьютере Мити. Благо наши парни постоянно подрабатывают съемкой и монтажом свадеб и достаточно хорошо оснащены для выполнения таких «шабашек». Разумеется, никаких счетов мы Лобанчикову не выставляли, работали «под честное слово», и этот нехороший человек с нами не расплатился. Как организатор проекта я была в ответе за того, кого мы приручили, то бишь выручили. В результате уже третий месяц мне приходилось успокаивать встревоженных коллег и упрашивать их потерпеть еще немножко, а параллельно гоняться за бессовестно скрывающимся от меня Лобанчиковым, чтобы вытрясти из него честно заработанные нами деньги. Значит, это и есть социальная инженерия…

На всякий случай я позвонила еще Коляну.

– Кыся, привет, быстро скажи мне, что такое «социальная инженерия»! – попросила я.

– Социальная инженерия? – повторил муж. – На конкретном примере? Ну, это когда ты звякаешь юзеру, называешься сисадмином и просишь пароль, якобы чтобы пропатчить его софт для защиты от нового виря, а сам просто хочешь слить инфу.

– Смысл я уловила, но повтори еще раз, – попросила я, запоминая сказанное как фразу на иностранном языке. – Ага, спасибо!

В общем, определенное представление о социальной инженерии у меня сложилось. Насколько я поняла, в наших широтах это нечто среднее между практической психологией и бытовым мошенничеством. Другими словами, если инженеры строительных специальностей строят здания, то специалисты по социальной инженерии «строят» других людей, мягко и ненавязчиво вынуждая их делать то, что нужно «строителю».

На разные лады повторяя про себя текст, озвученный супругом, я поднялась по лестнице на второй этаж и постучалась в дверь с табличкой «ООО «Планида»: юридические, бухгалтерские и прочие услуги. Посредничество широкого профиля». Гостеприимного приглашения войти не последовало, поэтому я обошлась без него.

Чопорная дама в строгом деловом костюме перевела неласковый взгляд с экрана компьютерного монитора на скрипнувшую дверь и вопросительно посмотрела на меня поверх очков.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, бочком вдвигаясь в дверной проем. – Извините, с кем я могу поговорить по кадровому вопросу?

– Со мной, – неохотно призналась дама, нещадно тряся компьютерную мышку.

Очевидно, виртуальное животное не подавало признаков жизни.

– Проблемы с компьютером? – сочувственно спросила я.

– Мышь сдохла, – пожаловалась дама.

Я подошла поближе, взглянула через ее плечо на экран, перехватила компьютерного грызуна и сказала:

– Возможно, это клиническая смерть.

Я подергала мышиный хвост, проверяя стыковку с системником, и курсор на экране ожил.

– Вот и все. У меня тоже такое бывает.

– Вы специалист по компьютерам? – Взгляд и голос дамы заметно потеплели.

– Боже избави! Я специалист по социальной инженерии, – сказала я. – Ищу работу. У вас в компании случайно нет подходящей вакансии?

– Случайно есть, – немного удивленно ответила женщина.

Я-то ее словам ничуть не удивилась, потому что заранее знала, что покойный Желтиков служил тут этим самым социальным инженером и с его смертью надобность в подобной работе, наверное, не отпала, а вакансия открылась.

– А что вы знаете о социальной инженерии? – спросила дама.

– Хотите конкретный пример? Ну, вот: если назваться админом и выманить у юзера пароль под предлогом патча его софта для защиты от червя, а на деле просто слить с компа инфу – это и будет социальная инженерия, – бойко отбарабанила я.

Пример с кандидатом Лобанчиковым я решила пока приберечь.

Как я и ожидала, хакерская терминология мою собеседницу впечатлила.

– Какое у вас образование? – спросила она, жестом приглашая меня присесть на мягкий стул.

– Университетское, – ответила я, принимая приглашение. – Я дипломированный филолог.

– Значит, вы и языками владеете? – обрадовалась дама.

– Во всяком случае, общий язык с людьми обычно нахожу, – уклончиво ответила я.

Не рассказывать же ей, что польский я кое-как понимаю, по-болгарски худо-бедно читаю, а на английском совершенно свободно объясняюсь с греками-киприотами, у которых такой же ограниченный словарный запас, как у меня, очень похожий акцент и великолепное пренебрежение к грамматике! Издержки университетского образования: знаешь всего понемножку и почти ничего досконально. Сознавая поверхностность полученных знаний, я могу утешаться только тем, что очень немногим людям в наше время известно, например, каков будет родительный падеж множественного числа слова «ухо» в старославянском языке. «Ушей»? «Ухов»? Нипочем не угадаете! «Ухь»! Однако не помню, чтобы это знание мне когда-либо пригодилось.

– Давайте-ка мы с вами заполним анкету, – предложила дама, вытаскивая из папочки на краю стола распечатанный бланк.

«Процесс пошел», – подумала я, мысленно показывая себе большой палец.

Примерно полчаса я самым добросовестным образом заполняла выданную мне анкету. Некоторые ее пункты меня искренне удивили. Например, сразу после стандартного блока, включающего информацию о паспортных данных, образовании и всяких-разных полезных умениях и навыках, следовал вопрос: «Не хотели ли вы когда-нибудь заняться сексом с членом своей семьи?» Я честно ответила: «Регулярно хочу заниматься сексом с членом своего мужа». Подумала и добавила: «И занимаюсь». Дама, потихоньку заглядывающая в заполняемый мной лист, негромко крякнула.

Пятью строками ниже обнаружилась новая каверза. «Придумайте несуществующее животное, напишите, где оно живет и чем питается», – просили составители анкеты. Не притормаживая, я недрогнувшей рукой написала: «Плоскобрюх длиннозубый! Живет в оконечном оборудовании сети абонентского доступа, питается кабельной изоляцией!» Дама крякнула дважды.

– Я вижу, с фантазией у вас все в порядке, – с уважением сказала она мне.

– Не жалуюсь, – кивнула я.

Честно говоря, художественный образ плоско-брюха длиннозубого я списала с обыкновенной мыши, которая долгое время жила в компьютерном центре редакции журнала «Резон». Зверек за обе щеки лопал обмотку компьютерных шнуров и с удивительной хитростью избегал мышеловок, клейких лент и прочих капканов, которыми программисты минировали свое помещение в таком количестве, что то и дело попадались в ловушки сами. Смерть умная мышь приняла неожиданную и нерядовую: это была гибель в стиле хай-тек, от дорогого современного компьютера «Макинтош», коим зверька попросту случайно придавили к стенке. На моей памяти это было самое оригинальное использование компьютерной техники! Программер, который расплющил мышку до состояния вышеупомянутого «плоскобрюха», собственноручно похоронил грызуна на клумбе, придавив мышиную могилку кафельной плиткой с надписью: «Невинной жертве технического прогресса».

– Достаточно, – сказала дама, забирая у меня лист, на полях которого я как раз собиралась несколькими штрихами вдохновенно набросать портрет легендарного плоскобрюха. – Думаю, мы возьмем вас на испытательный срок.

– А это долго? – я с сожалением проводила взглядом исчезающую в папочке бумагу, огорчившись тем, что меня прервали на самом интересном месте.

– Два месяца, – предупредила дама. – Впрочем, если вы хорошо справитесь с пробным заданием, этот срок может быть сокращен.

– Давайте ваше пробное, – легко согласилась я.

Походя расправившись с плоскобрюхом, я чувствовала себя в ударе.

– Ну, что бы вам поручить? – Дама задумалась. – Знаете, от нас совершенно неожиданно ушел один сотрудник, который занимался как раз социальной инженерией…

– С хорошей работы неожиданно не уходят! – заметила я, притворяясь, будто ничего не знаю о смерти Желтикова: мол, заглянула на огонек совершенно случайно.

– Ну, туда, куда ушел Дмитрий, рано или поздно уходят все, – философски заметила дама. – Печально, конечно, но смерть есть смерть, а жизнь есть жизнь. У Димы осталось одно незаконченное задание, он только-только принял его в разработку, но сделать ничего не успел. Однако заказ оформлен, аванс за него получен, и работу нужно выполнить…

– Я постараюсь оправдать возложенное на меня доверие! – поспешила заявить я.

– В таком случае я попрошу Верочку ввести вас в курс дела. – Дама приняла решение и покричала в сторону приоткрытой двери смежной комнаты: – Вера, покажись!

В комнате что-то негромко стукнуло, по линолеуму прошлепали быстрые шаги, и на пороге появилась девица, обладающая замечательным сходством с австралийским кенгуру: рослая, с крутым задом и мощными ногами, но с короткими ручками и маленькой головой на длинной шее. Прическа в виде двух задорных хвостиков убедительно имитировала пару больших вздернутых ушей, вдобавок на девице был клеенчатый передник с большим полукруглым карманом на животе. Карман оттопыривался, и мне жутко захотелось в него заглянуть, чтобы увидеть его содержимое: уж не кенгуренок ли там прячется?

– Димкин стол я освободила, все бумажное из ящиков вытряхнула в коробку, пыль протерла, – доложила Вера, в подтверждение своих слов показывая влажную тряпку. – Вы бумаги его пересмотрите или мне выбросить все, как есть?

– Я, я пересмотрю эти бумаги! – поспешно вызвалась я. – Я буду работать вместо Димы, мне нужно вникнуть в особенности его манеры и вообще…

Вера вопросительно посмотрела на свою начальницу.

– Проводи и покажи, что есть по новому заказу Кочерыжкиной, – разрешила та.

Подпрыгивая от нетерпения, я в сопровождении Веры переместилась в соседний кабинет и с разбегу зарылась в коробку с бумагами.

Вопреки моим ожиданиям коробка оказалась маленькой, обувной, и бумаг в ней было немного – в основном цветные буклеты и каталоги различных фирм, пресс-релизы с презентаций и пригласительные билеты на различные пром-акции. Судя по всему, покойный Дмитрий Желтиков исправно посещал все рекламно-развлекательные мероприятия, проводимые фирмами-соседями.

– Учитывая количество размещающихся в здании компаний, светская жизнь здесь должна быть весьма оживленной? – озвучила я свои мысли для Верочки, внимательно наблюдавшей за тем, как я с азартом кладоискателя роюсь в коробке.

– Угу, – кивнула девушка. – А у Димы было достаточно времени, чтобы гулять, где ему хотелось и сколько хотелось. У него был ненормированный рабочий день и свободный график посещений, Наталья Степановна с него только за результат спрашивала.

Верочка завистливо вздохнула, и я поняла, что с нее-то Наталья Степановна спрашивает за все.

– Выходит, я тоже могу работать в свободном режиме? – обрадовалась я.

Хм, глядишь, смогу без ущерба для основной трудовой деятельности подработать тут социальным инженером!

– А что такое «заказ Кочерыжкиной»? – вспомнила я. – Чем я должна заниматься, вы мне расскажете?

Оказалось, что заниматься мне придется довольно странным делом. Некая мадам Кочерыжкина Анна Леонидовна уже во второй раз обращается в фирму «Планида» с просьбой помочь ей разрешить щекотливую проблему личного характера. В прошлом году Дима Желтиков очень удачно «разрулил» историю с супругом Анны Леонидовны, Эдуардом Рудольфовичем. Будучи руководителем довольно крупного предприятия, тот с некоторых пор завел крайне неприятное обыкновение крутить любовь с секретаршами. Так банально! Глубокими чувствами служебные романы Эдуарда Рудольфовича не отличались и продолжались в среднем один квартал плюс-минус неделя. Ротация секретарш-любовниц производилась регулярно – очевидно, господину Кочерыжкину таким образом было легче вести статистический учет и контроль. Анна Леонидовна в принципе против наличия у мужа любовницы не возражала, но хотела видеть в этой роли какую-либо одну барышню, так как ей уже надоело ежеквартально собирать сведения об очередной пассии Эдуарда Рудольфовича – о ее характере, образе жизни, материальном положении и состоянии здоровья. Будучи женщиной трезвомыслящей, Анна Леонидовна не рассчитывала положить конец череде любовных похождений мужа и кормильца и не просила специалистов «Планиды» преградить доступ к телу Эдуарда Рудольфовича. Суть первого «заказа Кочерыжкиной» сводилась к необходимости продления дежурной интрижки неверного супруга на срок до года. При этом Анна Леонидовна оставляла за специалистами «Планиды» право выбора конкретного способа решения поставленной перед ними задачи.

– И Дима решал такие проблемы? – спросила я.

– Еще и не такие! – хихикнула Верочка. – И неверных мужей в семьи возвращал, и сбежавших жен с любовниками отыскивал, и с шантажистами договаривался! Рассказала бы я вам в лицах, какие ситуации он «разруливал», да не могу, информация конфиденциальная!

Теперь меня совсем не удивляло, что Дмитрий Желтиков во цвете лет погиб насильственной смертью. Похоже, что социальная инженерия, как ее понимают в «Планиде», – занятие весьма скользкое и совсем не безопасное!

Новое задание госпожи Кочерыжкиной вновь имело прямое отношение к ее благоверному. Анну Леонидовну сильно тревожили происходящие с ее мужем перемены: вот уже пару месяцев Эдуард Рудольфович проводил на работе гораздо больше времени, чем прежде, приходил совершенно измотанный и с несчастным выражением лица, а на ночь ежевечерне пил коньяк. При этом с женой и домашними он был необычайно кроток, грустно приветлив и совсем не ругался. Это-то и беспокоило Анну Леонидовну больше всего! Вот если бы глава семьи, вернувшись с работы, как прежде, первым делом раздавал бы всем сестрам по серьгам и беззастенчиво материл супругу за мотовство и транжирство, она чувствовала бы, что все нормально. Анне Леонидовне очень хотелось знать, что происходит с ее супругом. Таким образом, суть заказа сводилась к обстоятельной разведке ситуации в фирме Кочерыжкина. В идеале же мадам мечтала восстановить привычное положения вещей, при котором Эдуард Рудольфович вновь обрел бы статус-кво домашнего тирана.

Записав в блокнот все, что касалось унаследованного мной после Димы «заказа Кочерыжкиной», я попрощалась с Верочкой и Натальей Степановной, заверила начальницу в том, что буду рыть землю копытами не покладая рук и ног, и удалилась. Дошла до лестницы, оглянулась, убедилась, что за мной никто не следит, и юркнула в приоткрытую дверь под вывеской «Салон «Наина».

У меня возникла дельная, как мне показалось, мысль навести справки о конторе, сотрудницей которой я только что стала, у ближайших соседей «Планиды» по этажу.

Салон, в который я шмыгнула, был оформлен весьма претенциозно. В первый момент мне показалось, что я вдруг очутилась в лесу: сразу за порогом ламинат сменился мшисто-зеленым ковром, тут и там продырявленным древесными стволами. Покрытые морщинистой корой коричнево-серые колонны выходили из пола и врастали в потолок, затейливо раскрашенный под листву. С немногочисленных горизонтальных веток на уровне моего лица свисали плети лиан, вьющиеся зеленые побеги с цветами и цветочками, а в ориентированном точно на дверь дупле размером с почтовый ящик копошилась живая сова. Под еловой лапой, прикрывающей угол справа от входа, высилась простая деревянная скамья. Я присела на нее, с подозрением покосилась на стоящую в самом углу ивовую корзинку с грибами и неуверенно позвала:

– Ау! Есть тут кто-нибудь?

– Одну минутку! – отозвался приятный женский голос.

Минутка прошла, и из-за кисейной занавески, отделяющей дальний конец салона от лесополосы прихожей, ко мне вышла простоволосая дева в венке из васильков и длиннополом бязевом платье.

– Чего тебе надобно, девица? Зачем пожаловала? – хорошо поставленным голосом вопросила лесная колдунья.

Заметив, что цветочки в ее патриархальном головном уборе искусственные, а из-под неподрубленного подола платья предательски выглядывают тупые носки кроссовок, я стряхнула с себя наваждение и полезла в сумку за журналистским удостоверением.

– Заблудилась в вашем лесу, зашла погреться! – в тон колдунье сказала я. – Я с телевидения, собираю информацию для концерна «Русский дух». Это крупная косметическая компания, которая в самое ближайшее время выходит на отечественный рынок с уникальной парфюмерной продукцией. Для проведения ее презентации в нашем городе планируется привлечь местные фирмы, стиль и образ которых соответствует имиджу «Русского духа».

Безостановочно излагая эту чушь, я успела подумать, что, оказывается, вполне владею некоторыми приемами социальной инженерии! Я просто раньше не знала, что ненаказуемое мелкое жульничество, к которому иногда приходится прибегать с целью получения информации, может называться и социальной инженерией тоже!

– Для участников проекта, партнеров «Русского духа», выделены серьезные суммы на представительские расходы, а также многочисленные поощрительные призы. Кроме того, их товары и услуги получат неплохую рекламу, – вдохновенно врала я.

– А что нужно от нас? – деловито спросила дева, сдувая со лба мелированную прядь.

– От вас – только желание. Ну и, разумеется, заявка на участие.

– Чай или кофе? – спросила дева, подходя к глухой стене.

Я не успела ответить.

Лесная нимфа взялась за обрубленный сук выпирающего из стены древесного ствола, потянула его на себя, и за стилизованной под дерево панелью из гофрокартона открылась маленькая уютная комнатка с нормальным диваном и низким журнальным столиком, на котором стоял электрочайник.

– Чай или кофе? – повторила девушка, деловито хлопоча по хозяйству.

На столике появились фаянсовые чашки, коробочка с рафинадом и пакет пряников.

– Лучше чай, – попросила я, с удовольствием опускаясь на мягкий диван.

Гостеприимная хозяйка придвинула ко мне дымящуюся кружку и сказала:

– Сахар кладите по вкусу, один кубик соответствует половине чайной ложки.

– Я знаю, у нас в студии такая же коробка, – сказала я. – Давайте знакомиться: я Лена.

– А меня Ниной зовут, – представилась дева.

– Нина из салона «Наина»?

– Это не в честь жены Ельцина, – поторопилась объяснить Нина.

– Я догадалась, это в честь пушкинской Наины из «Руслана и Людмилы», – кивнула я. – Простите, а вы чем тут занимаетесь?

– Волхвуем помаленьку, – хихикнула девица. – Вы не возражаете, я форму сниму?

Не дожидаясь ответа, она развязала кушак на талии и стянула через голову просторное платье. Только сейчас я заметила, что пасторальный веночек Нина сняла еще раньше – сняла и повесила на специальный крючок на дверном косяке. Оставшись в джинсиках до колена и маечке с бахромой, девушка опустилась на диван рядом со мной и надкусила пряник.

– У наш тут шалон магишешких ушлуг, – пробормотала она, энергично работая челюстями. – Приворот, отворот, заговоры на то на се, обереги и разная прочая муть в том же духе.

– Головы людям дурите? – беззлобно поинтересовалась я.

– Ну, как сказать? – Нина почесала висок, примятый цветочным убором. – Кто в это верит, тому помогает. Марьяна, наша штатная ведьмочка, уверяет, что она не шарлатанка, потомственная колдунья и все такое прочее. Сама-то я только посетителей привечаю, на прием записываю, за очередью слежу, если Марьянка уже здесь и работает. Она у нас с недавних пор молодая мамаша, официально в декрете числится, поэтому работает с половинной нагрузкой, когда с дочкой бабка сидит. Вот через полчаса должна прибежать. Хотите, и вам поворожит? Бесплатно!

– Спасибо, не надо, я от таких вещей стараюсь держаться подальше, – призналась я. – На всякий случай.

– И правильно, – вздохнула Нина. – Знаете, какие истории бывают? Вот заказала одна девчонка освободить мужа от постылой жены – ну, отворожить просто, а жена эта возьми да и помри! Случайность, конечно, дикое совпадение, а девчонка теперь себя в ее смерти винит, казнится, плачет! К Марьянке прибегала, с кулаками накинулась: ты, говорит, меня неправильно поняла, я только хотела, чтобы мужик от жены ушел и со мной остался!

– Ужас, – согласилась я.

Мы немного поговорили о работе салона, а потом я еще раз, уже более подробно, рассказала доверчивой Нине свою легенду о несуществующей компании «Русский дух». Записала в блокнот телефончик хозяйки салона и аккуратно вывернула на интересующую меня тему, спросив, нет ли среди соседей «Наины» по этажу иных фирм, которые могут быть интересны организаторам мифического проекта.

– Тут недалеко от вас расположена какая-то «Планида», – «вспомнила» я. – Судя по названию, это тоже какой-то магический салон?

– «Планида»-то? Нет, что вы! – пренебрежительно махнула рукой Нина. – Это просто брачное агентство!

– Да неужели?

– Точно вам говорю! Мы же тут все рядом сидим, чай вместе пьем, за булочками бегаем, болтаем в перерыв. «Планида» – это брачное агентство и служба знакомств. Я сама к ним ходила посмотреть каталог потенциальных женихов!

– Ну, и как женихи?

– Честно говоря, плюнуть не на кого! – призналась Нина. – Я в «Планиде» только одного симпатичного парня видела, но не на фото в базе данных, а живьем. Есть там один такой Дима…

Девушка мечтательно закатила глаза.

С трудом удержавшись, чтобы не сказать ей, что симпатичного Димы уже нет ни в «Планиде», ни вообще в этом мире, я закончила нашу приятную беседу за чашкой чая и откланялась.

Было семнадцать с чем-то. Сменить няню, пасущую на протяжении трудового дня нашего Масяньку, я должна была в шесть. Прикинув, что вполне успею по дороге домой сделать еще один шаг в своем расследовании убийства Дмитрия Желтикова, я забежала на железнодорожный вокзал и сунулась в стеклянную каморку «Горсправки». Спасибо добросовестным составителям некролога, вывешенного на стенде в холле покинутого мной офисного здания, я владела полным набором сведений, необходимых для выяснения места жительства гражданина Желтикова. Раз уж мне не удалось толком расспросить о покойнике его бывших сослуживиц, неплохо было бы пообщаться с Димиными соседями, а также с его родными и близкими.

Нужную мне информацию я получила в считаные минуты, потому как вокзальное справочное бюро с недавних пор было оснащено современной компьютерной техникой. Таким образом, мне стало известно, что покойный Дмитрий Желтиков проживал в городе Екатеринодаре по адресу: Пионерский микрорайон, улица Школьная, восемь.

Судя по всему, «восемь» – это был номер дома по улице Школьной. Дом этот, видимо, был частным, иначе мне сообщили бы и номер квартиры. Частные дома в «спальном» Пионерском есть только во второй очереди микрорайона – в чистом поле за лесополосой и железнодорожной веткой. Я это знала наверняка, потому что сама пару лет жила в Пионерском-2 и частенько гощу там у моей лучшей подруги. Ирка с мужем Моржиком живут в большом доме с любовно ухоженным приусадебным участком, люди они очень гостеприимные, и мое семейство в полном составе регулярно зависает в Пионерском на уикенд. Колян с Моржиком жарят шашлыки и инспектируют состояние винного погреба, Масянька осваивает верховую езду на овчарке Томке, а нам с Иркой всегда есть о чем поговорить. Мы вместе пережили немало приключений, зачастую небезопасных, но всегда увлекательных.

Поэтому подруга ничуть не удивилась моему позднему звонку. Я как раз уложила спать сынишку, подала ужин припозднившемуся с работы супругу и могла немножко повисеть на телефоне.

– Привет! – бодро сказала я подруге. – Как жизнь, что у вас нового?

– У нас в саду новый ежик, – радостно поведала Ирка. – Красивый – глаз не оторвать!

Я немножко удивилась. Что такого особенно красивого может быть в еже?

– С позолоченными колючками, что ли? – спросила я.

– Нет, зелененький, как молодой кузнечик! На три тона светлее наших елочек! – сообщила Ирка.

В возрасте кузнечиков я не разбираюсь, но елочки, высаженные Иркой и Моржиком вблизи собственноручно организованной альпийской горки, я помнила достаточно хорошо, поэтому окрас хваленого зелененького ежика вполне могла себе представить. У меня другое не укладывалось в голове: за каким бесом они покрасили ежа?

– Зелененький, значит, – повторила я, не зная, что сказать. – Ир, а зачем он вам?

– Как это – зачем? – Судя по тону, подругу мой вопрос сильно шокировал. – Да сейчас у каждого уважающего себя домовладельца в саду есть что-нибудь подобное! У кого – ежик, у кого – дельфин или крокодил, а то и все вместе! Мода такая!

– Крокодила хотя бы красить не надо, он и так зеленый, – рассудила я. – А с дельфином, наверное, мороки много: краска-то нужна водостойкая, иначе смоется вся к чертовой бабушке…

– Какая краска?

Ирка немного помолчала, а потом закричала в трубку:

– Идиотка! Ты что, решила, что наш ежик живой?

– Вы что, покрасили дохлого ежика?! – ужаснулась я.

– Нет, это я сейчас сдохну! – пожаловалась подруга. – Ленка, ты меня уморишь! Наш зеленый ежик – это такая садовая скульптура! Ну, украшение для клумбы, мы его с Моржиком сами сделали из декоративных растений! Ты что, никогда не слышала про ландшафтный дизайн? Ты серость!

– Не всем же быть зелеными, как ваш еж, – сконфуженно огрызнулась я. – Ладно, закроем эту тему! У меня к тебе вопрос: улица Школьная в Пионерском-2 – это далеко от вас?

– Какой номер? – деловито уточнила подружка.

– Восемь.

– Школьная, восемь? Ближе некуда! Мы соседствуем огородами!

В переводе это означало, что участок, на котором построен дом подруги, граничит по дальней линии с тыльной частью домовладения покойного Желтикова.

– Вот это удача! – бурно обрадовалась я. – Иришка, а ты случайно не знаешь, кто там живет?

– Вроде баба какая-то, – неуверенно сказала подруга. – Точно не знаю, мы не общаемся.

– Ты уверена, что баба? По моим сведениям, должен жить молодой мужик! – нажала я. – Ирка, напряги память! Я помню расположение комнат в твоем особняке, соседи по задворкам должны хорошо просматриваться из окон библиотеки на втором этаже!

– А что мне делать в библиотеке? – обиделась подруга. – Я туда раз в неделю поднимаюсь, чтобы пыль смести! И в это время смотрю не в окна, а на книжные полки! В чужие дворы твой пес таращится, а не я! Весь в хозяйку, такой же любопытный!

Я оставила «наезд» без внимания. Том – отличная собака и прекрасный товарищ, а то, что он любопытен, его нисколько не портит, скорее наоборот, украшает. И вообще чем еще заниматься бедному песику, запертому на десяти сотках, если не наблюдать за происходящим снаружи? Хорошо еще, у самой земли глухой двухметровый забор превращается в крупноячеистую решетку, есть хоть куда заглянуть!

– Придется тебе, Ирусик, срочно познакомиться с соседями, – сказала я. – Мне очень важно знать, кто они такие.

– Конкретнее, – потребовала Ирка.

– Если конкретнее, то на Школьной, восемь, прописан некий Дмитрий Желтиков.

– Ты говоришь – прописан? А где живет?

– Ну, с недавних пор вообще нигде, – призналась я. – Его новый адрес уже на том свете! Этого парня минувшей ночью зарезали на нашем балконе, и я намерена срочно выяснить, кто это сделал, чтобы знать, не следует ли отказать от дома кое-кому из старых знакомых!

– А кто у вас был минувшей ночью, кроме покойника? – ревниво спросила Ирка. – Небось назвали полный дом всякой шушеры, а теперь удивляетесь, что кого-то убили!

– Ирусик, не сердись, мы никого не звали, гости пришли сами по себе, – сказала я. – Андрюха с Галиной и Сашка с Надей, да еще этого Диму с собой притащили. А он вообще посторонний человек, его никто даже не знал, Андрюха подобрал убогого, потому что тому ночевать негде было!

– Убогий – это калека, что ли? – спросила Ирка.

– Да нет, молодой симпатичный парень, руки-ноги у него целы были, да и все остальное, я думаю, тоже.

– Высокий? – зачем-то спросила подруга.

– За метр восемьдесят пять, я думаю.

– Тогда его Андрюха убил, точно! – убежденно сказала Ирка. – Он сам-то ростом с полярную березку и всех высоких мужиков тайно ненавидит, потому что завидует им!

– Тогда он первым должен был убить Коляна, – не согласилась я. – Колян выше Димы, в нем без пяти сантиметров два метра!

– Коляна, наверное, труднее было бы грохнуть, ты вокруг него держишь такую круговую оборону, что никто не подберется! – возразила подруга. – А этого вашего приемыша, насколько я понимаю, замочить было легче легкого.

– И не хочется, да жаль упускать такой случай? – процитировала я любимого О'Генри.

– Ага. Вот Андрюха и воспользовался оказией.

– Я над этим подумаю, – пообещала я. – А пока можно тебя попросить о помощи? Не сочти за труд, наведайся на Школьную, восемь, и разузнай, что сможешь, про этого Желтикова: что он был за человек, c кем дружил, а особенно – с кем ссорился…

– А что мне за это будет? – поинтересовалась подруженька.

– А что ты хочешь?

– Дашь мне в субботу Масяньку напрокат! Я поведу его в аквапарк! – потребовала Ирка.

У них с Моржиком пока нет своих потомков, и подруга при случае самозабвенно тетешкается с младенцами друзей. Нашего Масю тетя Ирка во всех смыслах таскает на руках, и ребенок ее просто обожает.

– Ой, сколько угодно! – обрадовалась я. – Я хоть немножко отдохну! Только в какой аквапарк ты собираешься, разве сезон работы водных аттракционов на открытом воздухе уже начался?

– По телевизору сегодня сказали, что в Кубани уже купаются!

– Ирка! Сколько раз тебе твердить: не верь всему, что говорят по телевидению! – укорила я наивную подружку. – В Кубани пока что купаются только моржи и идиоты!

– Но ты же, я видела, купалась?! – Ирка не упустила возможности воткнуть в меня булавку. – И кто ты после этого: морж или идиотка?

– В Кубани сейчас купаются только моржи, идиоты и я, – поправила я предыдущее заявление.

– Тогда мы пойдем в цирк, – постановила Ирка.

– Договорились, – кивнула я. – Пожалуйста, не откладывай с походом на Школьную, постарайся разведать все, что можно, прямо завтра. Созвонимся ближе к вечеру, хорошо? Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – эхом повторила Ирка.

Я всем сердцем надеялась, что нынешняя ночь действительно будет спокойнее предыдущей, и поэтому баррикады перед входной и балконной дверьми построила облегченные: просто расставила вдоль порожков Масянькин игрушечный транспорт, по пять машинок на каждом рубеже. Если кто-то попытается вторгнуться в квартиру, легким испугом не отделается: ничто так не способствует обзаведению синяками и шишками, как ходьба по коварно выскальзывающим из-под ног инерционным машинкам!

Вторник

Ночь прошла без эксцессов, и это меня очень порадовало: готовя завтрак, я весело напевала и бодро бренчала посудой. Тем временем малыш с неудовольствием обнаружил, что его машинки почему-то находятся не там, где обычно, и принялся их собирать. Перенося охапку автомобильчиков из прихожей в детскую, Масянька мимоходом уронил одну игрушку. Красная «Альфа Ромео» размером со спичечный коробок упала в Колянову туфлю и коварно затаилась в длинном носке.

– О боже! Что это?! – вскричал Колян получасом позже.

Истерические нотки в голосе отца и мужа вынудили нас с Масянькой прекратить процесс заправки постелей и выскочить в прихожую с подушками в охапках.

– Что, опять?! – вопросил Колян, вытряхивая из туфли жужжащий предмет.

Недоверчивое удивление, отчетливо прозвучавшее в голосе супруга, было мне понятно без объяснений. У нас много лет жил домашний любимец, кот Тоха, которому его чистопородная шиншиллистая персидскость нисколько не мешала при случае замечательно ловить мышей, крысят и тараканов. Делал он это из чисто бескорыстного интереса, потому как добычу не ел и даже не надкусывал, а в целости и сохранности складывал в тапки хозяина дома. Эта добровольная вассальная зависимость Коляну льстила, но ощущать под ногой хрустящий хитин тараканьего панциря или мокрую мягкую мышь было, я думаю, очень неприятно. Со временем у Коляна выработалась привычка предварять процесс обувания тщательной проверкой туфель и кроссовок на предмет посторонних вложений, и прошла эта фобия совсем недавно, примерно через год после смерти состарившегося кота. И вот, пожалуйста!

– Это просто машинка, – успокаивающе сказала я, увидев, что именно вывалилось на пол из мужней туфли.

Колян стоял, замахнувшись снятым башмаком, словно бейсбольной битой. Наверное, приготовился с размаху шарахнуть обувкой по предполагаемому таракану.

– Масын! – торжествующе вскричал малыш, утаскивая красную «Альфу Ромео» на парковку в детскую.

– Спокойствие, только спокойствие! – сам себе сказал Колян, слегка подрагивающими руками натягивая на ногу туфлю.

– Пустяки, дело-то житейское! – подхватила цитату я.

Колян посмотрел на меня мрачным взором, чмокнул надутыми губами воздух и удалился. Еще получасом позже, сдав вахту няне, убежала на работу и я сама.

– Привет! Сегодня я твой! – радостно объявил мне Вадик, дожидавшийся моего появления уже во дворе, у служебной машины.

– За что мне такое счастье? – спросила я, принимая из рук оператора листочек «путевки» с редакционным заданием.

– Ты имеешь в виду дежурную съемку или работу со мной? – уточнил Вадик.

– Задание мне нравится, «Смотр качества хлебобулочной продукции» – это звучит неплохо, – заметила я, усаживаясь в машину. – А что касается тебя, так ты, Вадька, очевидно, выдан мне в нагрузку? Чтобы мне жизнь малиной не казалась? Полагаю, Наташа после вчерашнего отказалась с тобой работать?

– Неблагодарная! – Вадик надулся и в сердцах громко хлопнул дверцей. – Сколько я для нее всего снимал, хорошего и разного! А теперь мне говорят: «Еще раз облажаешься, к камере не приближайся!»

– Еще раз стукнешь дверцей, пойдешь пешком! – предупредил водитель.

– Еще раз сегодня услышу от кого-нибудь «еще раз», совершу что-нибудь ужасное! – заявил Вадик.

– Только не сейчас, – попросила я. – Ужасов мне нынче и без тебя хватает.

Машина медленно катила по улице, забитой автомобилями, водитель тихо ругался.

– Слышь, Вадька? – позвала я, не оборачиваясь. – На всякий случай я тебя предупреждаю: я не Сима, мне красивые девчонки в кадре не нужны, так что можешь никакое бабье не снимать.

– Угу, – буркнул оператор.

Справедливости ради надо признать, что свою работу он на сей раз выполнил хорошо. Единственное, что удивило монтажера, с которым мы готовили сюжет к эфиру, так это то, что в кадре были только мужчины.

– Вот не думал, что технолог хлебобулочного производства – чисто мужская профессия! – удивлялся Митя.

Я не стала объяснять, что это Вадик понял мою просьбу не повторять свою вчерашнюю ошибку как тотальный запрет на съемки всех до единой особей женского пола.

– Лен, тебя у себя к телефону! – приоткрыв дверь монтажной, прокричал в щелочку кто-то из техников.

Я прошла в редакторскую, взяла лежащую на столе трубку и услышала нервно «аллекающую» Ирку.

– Алле, Ленка, ты меня слышишь?

– Слышу.

– Через пять минут выходи в кафешку, я подъеду! – прокричала она.

Судя по характерному интершуму, подруга звонила мне из машины.

– А что случилось? – насторожилась я.

– Это не телефонный разговор! – заявила подруга.

Встревоженная, я вышла из здания телекомпании, перебежала через дорогу и заняла столик в маленьком кафе, где в дни футбольных матчей собираются фанаты местной команды. Телевизор на стойке показывал что-то тематическое, какие-то дюжие дядьки в трусах и гольфах бегали по аккуратно подстриженному газону за пятнистым мячом. Травка была зелененькая, сочная, очень аппетитная. Как говорит моя коллега Оля: «Когда я вижу такую траву, то завидую коровам». Не без оснований, кстати говоря: я как-то делала сюжет про наш стадион и с тех пор знаю, что футбольное поле – это очень сложное агротехническое сооружение. За качеством зеленого покрытия следит целая бригада трудолюбивых теток, которые по всем правилам науки готовят газонную смесь из нескольких видов трав и без устали пропалывают сорняки и «штопают» проплешины. Косят траву на поле дважды в неделю, и из бункера газонокосилки в мусорные баки высыпается аппетитно пахнущая зеленая кашица, представляющая собой идеальный корм для жвачных. Владельцы козочек, кроликов и хомяков со всей округи приходят с пакетами к мусорным контейнерам стадиона за витаминной смесью для своих питомцев.

– О чем ты думаешь? – прервала мои пасторальные мысли о зеленых пастбищах подоспевшая Ирка.

– О кроликах и козах, – честно призналась я.

– О копытных, значит? Это правильно. Ты мне такую свинью подложила! – заявила подруга, устало обмахиваясь подхваченным со столика меню. – Фу-у, пить хочу!

– Закажи коктейль «Пенальти», – посоветовала я. – Фирменный напиток! Я сама не пробовала, но Вадик говорил, что эта штука пробивает человека насквозь!

– Мало тебе чужих трупов, хочешь и меня уморить? – посетовала Ирка.

Упоминание о трупах во множественном числе меня неприятно удивило.

– Кто-то еще помер, кроме Димы? – догадалась я.

– Ну! И я нашла труп!

Около девяти часов утра, проводив на работу мужа, Ирка перемыла оставшуюся от завтрака посуду, вытянула из морозилки брусок замерзшей до каменной твердости говядины, брякнула мясной кирпич в мойку и на сем временно закончила приготовления к обеду. Никаких особенных дел у нее нынче не было: уборку в доме она сделала вчера, а с дежурной стиркой дорогая стиральная машинка обещала справиться без участия хозяйки. Ирка вышла в сад, полюбовалась немного новой клумбой с самшитовым ежиком и вспомнила о моей просьбе заглянуть к соседям на Школьную, восемь.

Некоторое время она придумывала повод для визита, потом еще раз посмотрела на ежика, и ее осенила идея предложить обитателям соседнего дома семена цветов для открытого грунта и саженцы декоративных растений. Принадлежащая Ирке и Моржику фирма «Наше семя» с успехом занимается реализацией такого рода продукции на кубанском рынке. Мне лично название «Наше семя» кажется двусмысленным, но в коммерческом плане оно оказалось удачным, что подтверждает постоянный рост продаж. Наверное, что-то в этом нехитром словосочетании задевает патриотическую струнку потенциального покупателя.

Найденная мотивация Ирку приободрила: в свете поиска нового перспективного клиента поход к соседям мог принести вполне ощутимую пользу. Ирка сменила домашний халат на приличный костюм, взяла охапку каталогов и буклетов «Нашего cемени» и в обход квартала пошла к соседскому дому по огороду.

Забора перед домом на Школьной не было, только невысокая живая изгородь на западный манер. Ирка обошла этот зеленый барьерчик и по брусчатке узкой дорожки приблизилась к парадной двери, украшенной массивным кольцом-стучалкой.

– Руки у меня были заняты буклетами и проспектами, поэтому стучать и звонить было нечем, – сказала Ирка. – Я просто толкнула дверь задом, и она открылась. Думаю, это хорошо, потому что я не оставила там отпечатков своих пальцев.

Она на секунду замолчала, а потом опасливо спросила:

– Ты не знаешь, криминалисты снимают только следы рук?

– Ты хочешь знать, собирают ли они отпечатки задниц? – насмешливо хмыкнула я. – Думаю, нет. Хотя ментам, наверное, было бы интересно «откатывать» не пальчики, а попки, но на твою корму, извини, конечно, никакой штемпельной подушечки не хватит! К тому же ты была не голышом, стало быть, никаких идивидуальных следов типа папиллярных линий или целлюлитного рельефа не оставила. Вот если бы дверь была свежеокрашена, тогда стоило бы беспокоиться.

– Дверь была совершенно чистая и сухая, – подумав, сказала Ирка. – Зато сразу за ней было очень сыро!

Ковролин, покрывающий пол в холле, был насквозь мокрым и противно чавкал под ногами. Топчась по этому болоту, Ирка несколько раз громко позвала хозяев – в принципе, это следовало сделать, еще стоя на крыльце, но некультурно вопить во все горло вблизи цивильного особняка подруга постеснялась. Вопить внутри, по ее мнению, было не зазорно.

Никто не отзывался и не появлялся. Ирка внимательно всмотрелась в сумрак коридора, и ей показалось, что прямо за порожком тихо плещется вода. Это ее встревожило.

– Сама знаешь, центрального водоснабжения в нашем районе пока нет, и почти в каждом доме установлен свой бак, в который вода закачивается насосом из персональной артезианской скважины, – напомнила мне Ирка. – Относительно небольшой бак на три тысячи литров – это примерно десять стандартных ванн, наполненных до краев. Если вылить всю эту воду прямо в дом – такой, как этот, на Школьной, то стулья по комнатам плавать не будут, но ноги по щиколотку замочишь.

Подумав, что хозяева особняка скорее всего спокойно спят в не затронутых наводнением комнатах на втором этаже и знать не знают о ЧП, домовитая Ирка решила в одиночку бороться с паводком. Она резонно рассудила, что за оказанную услугу спасенные граждане будут ей благодарны и, стало быть, отнесутся к незваной гостье особенно внимательно. Не обращая внимания на то, что промочила и чулки, и туфли, подруга двинулась по коридору в поисках источника протечки.

В дальнем конце коридора темная вода была позолочена светом, сочащимся из-за неплотно прикрытой двери. Ирка просунула в щель руку с буклетами, распахнула дверь настежь, громко сказала:

– Тук, тук, тук! Кто не спрятался, я не виновата! – и, не дождавшись ответа, вошла в ванную комнату.

– И как вошла, так и вышла, потому что кое-кто там действительно спрятался – под водой, – сказала она, содрогнувшись. – Мне еще с порога было видно, что в ванне плавает труп, так что я даже не пыталась с ним разговаривать. Вернее, с ней: труп был женский.

– Ты это так сразу поняла? – не поверила я. – И то, что в ванне труп, и то, что он женский?

– Если из переполненной ванны подтопленной ивушкой торчит одинокая закостеневшая рука с дюймовыми накладными ногтями, что тут можно не понять? – огрызнулась Ирка. – Или, ты думаешь, мне нужно было подгрести поближе и пощупать пульс на запястье? Ну уж, дудки! По-моему, если баба вся, кроме одной-единственной руки, черт знает сколько времени спокойно лежит под водой, значит, она утонула!

– Значит, ты к ней не подошла? – уточнила я. – Так и вымелась из дома, никуда не заглянув?

– В ванну, правда, больше не заглядывала, – призналась Ирка. – А чего мне там было искать? Вода из крана уже не лилась, видно, бак опустел, так что пик наводнения прошел, и в спасателях здесь явно никто не нуждался. А в комнату, смежную с ванной, я все-таки зашла, но ничего интересного там не увидела.

Смежной с ванной комнатой оказалась спальня, красиво меблированная, с большим зеркалом во всю стену и встроенным платяным шкафом. На застеленной кровати лежало аккуратно расправленное платье, а туфли плавали в тихой заводи под гримировальным столиком.

– Платье было черное? – уточнила я.

– Точно! Как ты догадалась? – Подруга посмотрела на меня с некоторым испугом.

– Элементарно, Ватсон! – сказала я. – Ясно же, что эта утопленница была либо подругой, либо матерью или сестрой убитого Дмитрия Желтикова, а его как раз сегодня должны похоронить. Наверняка она собиралась на печальную церемонию, так что платье, разумеется, должно быть траурным.

– Мне казалось, что безутешные вдовы и матери обычно не наряжаются на похороны, как в оперу, – желчно заметила Ирка. – Видела бы ты это шелковое платье с декольте глубиной в Марианскую впадину! И туфли на двенадцатисантиметровой шпильке! А в ванну с ароматизированной пеной она за каким чертом полезла?!

– Ладно, давай не будем обсуждать незнакомого человека, – попросила я. – Тем более незнакомую покойницу!

Мы немного помолчали и сосредоточенно допили свои напитки: я – остывший кофе, а Ирка – выдохшуюся газировку.

– Ты на похороны Димы пойдешь? – спросила меня подруга.

– Вообще-то меня никто не звал, – задумчиво сказала я. – Наверное, пойти нужно, ведь этого парня убили в моем доме. Опять же на поминках можно было бы разузнать побольше о личности Желтикова, но как я объясню свое присутствие коллегам покойника? Они же не в курсе, что мы с усопшим были знакомы, я изображала в «Планиде» совершенно случайную тетку…

– О чем ты говоришь, я не понимаю, – досадливо сказала Ирка. – Какая «Планида»? Какие товарищи усопшего? Другие покойники, что ли?

– Типун тебе на язык!

Я вкратце пересказала Ирке события вчерашнего дня.

– Ну, и чего ты думаешь? В чем проблема-то? Ты же теперь член коллектива, в котором трудился покойный Желтиков! Более того, ты унаследовала его работу! Разве это не повод для того, чтобы проводить товарища в последний путь? – спросила подруга.

Я тут же с ней согласилась и, не вставая из-за столика, прозвонила с мобильника в телекомпанию, окна которой мне были прекрасно видны сквозь витринное стекло кафешки. Наташа, влекущая нынче тяжкую ношу обязанностей дежурного редактора, очень неохотно, но все же отпустила меня с работы пораньше. Каюсь, я соврала, будто у меня страшно разболелась голова и мне совершенно необходима прогулка на свежем воздухе.

– Это почти правда, – заметила Ирка, выходя со мной из кафешки на площадку, где стояла ее машина. – Городское кладбище находится под открытым небом, и свежего воздуха там навалом, дыши – не хочу!

Первой, кого я увидела в небольшой группе людей у открытой могилы, была давешняя дама из «Планиды», Наталья Степановна. В глухом черном платье она величественно стояла у самого гроба, принимая соболезнования.

– И вы здесь, милочка? – немного удивленно произнесла она, когда я подошла положить пару красных гвоздичек.

– А как же! – воскликнула я, тактично приглушив голос. – Я ведь теперь тоже член вашего дружного коллектива, и покойник приходился мне коллегой – как-никак тоже специалист по социальной инженерии. Искренне жалею, что уже не смогу у него поучиться, как нужно работать. Кажется, несмотря на свою молодость, Дмитрий был отличным специалистом!

– Да, у Димы многому можно было поучиться, – согласилась со мной начальница.

– Это был очень энергичный молодой человек с редкой способностью успешно трудиться под давлением времени и обстоятельств, изобретательный, артистичный и целеустремленный! В прошлом году он почти два месяца работал в вечернюю смену поваренком в китайском ресторане, где регулярно встречалась парочка, находящаяся у нас в разработке!

– Да, это подвиг, – убежденно кивнула я. – Я бы так не смогла! У меня вся эта азиатская кулинария вызывает стойкую неприязнь. Вы знаете, что утку по-пекински перед смертью бьют палкой, чтобы мясо стало мягче?

– В самом деле? – заинтересовалась Наталья Степановна. – А вы не знаете, с замороженным бройлером этот трюк не пройдет?

– С курицей? – Я задумалась. – Я лично ее палкой не бью, только молоточком для мяса и то уже после разделки, когда разрежу на куски ножом…

– Может быть, ты оставишь кровавые подробности на потом? – спросила меня в ухо Ирка.

– Поговорим об этом после, хорошо? – улыбнулась я начальнице. – Может быть, мне, как члену коллектива, надлежит принять какое-нибудь участие в организации процесса?

– Да-да, подойдите к Верочке, она даст вам повязку, – скороговоркой ответила Наталья Степановна, отворачиваясь от меня к очередному соболезнующему.

С Иркой на буксире я отплыла в сторонку, нашла неподалеку от группы мужиков с лопатами кенгуристую Верочку, получила траурную нарукавную повязку и спросила:

– А почему у гроба стоит наша начальница, а не родственники усопшего?

– Ой, это очень грустная история! – всплеснула руками Верочка, которой явно хотелось поговорить.

– Расскажите ее нам, – попросила я.

– Да-да, расскажите! – повторила Ирка, вытягивая ушки в трубочки.

В Верочкином изложении «очень грустная история» выглядела так. У Димы Желтикова на целом свете не было никаких родственников, кроме любящей мамы. Мать и взрослый сын жили вместе и очень трогательно заботились друг о друге: Димочка, если задерживался на работе, обязательно звонил мамочке и говорил, когда его ждать домой. Димина матушка не работала, имела приличный счет в солидном банке и решала все свои проблемы с помощью фирмы «Планида».

– Мы ведь и юридической деятельностью занимаемся, и сопровождением сделок, и услугами типа «разное», – Верочка выдала нам очень интересную информацию.

– Стало быть, похороны Димы организовала тоже «Планида»? – спросила Ирка.

– И похороны его матушки тоже проведем мы, – кивнула Верочка. – Вы знаете, что она умерла?

Мы с Иркой отрицательно замотали головами, всячески показывая, что ничего не знаем о смерти мадам Желтиковой.

– Она вовсе не Желтикова была, – поправила нас Верочка. – Эту фамилию носил Дима. А маму его звали по мужу – Аделаида Петровна Титоренко.

– И она умерла? – влезла нетерпеливая Ирка.

– Сегодня утром, в день похорон сына! Так трагично! – Верочка прижала руки к груди, помяв букет гвоздичек. – И обнаружил ее наш водитель! То есть водитель машины, которую «Планида» прислала за Аделаидой Петровной, чтобы везти ее на похороны сына.

– Как же она умерла? Неужто руки на себя наложила? – Ирка, затаив дыхание, ожидала ответа.

Мне не нужно было объяснять природу ее интереса.

– С ней случился сердечный приступ, – ответила Верочка. – Очень неудачно получилось, Аделаида Петровна как раз ванну принимала, ей стало плохо, и она захлебнулась…

– Ужас! – полным кровожадного удовлетворения голосом заявила Ирка.

Я поняла, что она радуется тому, что смерть Диминой матушки имела естественные причины.

– Ах, теперь у компании будет столько забот, – доверительно поведала мне болтушка Верочка. – Предстоит разбираться с волеизъявлением покойной, ведь завещание она оформляла тоже в нашей конторе. Впрочем, не знаю, кому усопшая отписала свое имущество. Если сыну, так он ведь уже умер! Придется поискать наследников.

– Это очень, очень интересно, – безразличным тоном припечатала Ирка, увлекая меня в сторону.

Я успела только мимоходом бросить комок земли в могилу, куда уже опустили заколоченный гроб, и кивнуть на прощание Наталье Степановне.

– Значит, у этой Аделаиды был инфаркт, и потом она утонула, – повторила Ирка, когда мы уже отъехали на порядочное расстояние от кладбища. – Это хорошо. Честно говоря, я очень боялась, что меня обвинят в ее смерти.

– Только потому, что ты первой нашла труп? Или у тебя были какие-нибудь причины для убийства этой тетки? Давай колись!

– Причин вроде не было, – неуверенно протянула подруга. – Но ты же знаешь ментов, они быстренько придумают мотив преступления, лишь бы кому-то его приписать!

– Точно! Возьмем, к примеру, Серегу Лазарчука! – Я с готовностью подхватила тему. – Наш дорогой капитан никогда не упустит возможности объявить меня асоциальной личностью, при более или менее деятельном участии которой совершается половина всех кровавых преступлений в городе!

Ирка посмотрела на меня с укором:

– Но ведь это в твоем доме вчера погиб человек!

– А рядом с твоим он погиб сегодня! – отбрила я.

– Один – один, – кивнула Ирка.

Я победно улыбнулась и всмотрелась в боковое окошко автомобиля. Мы как раз проезжали мимо парка, где в этот час должен был выгуливаться мой ребенок с няней.

– Останови возле «Чертова колеса», – попросила я подругу. – Кажется, я вижу на площадке с лошадками своего Масяньку. Точно, это он! В красной шапочке, рядом белый пони, смотри, он бьет…

– Копытом? – подсказала Ирка, притормаживая.

– Нет, лопаткой от набора для песочницы!

– Мася бьет лопаткой пони?! – ужаснулась Ирка. – Не может быть, он очень добрый мальчик!

– Мася бьет лопаткой по луже! И брызги летят во все стороны! – ответила я, выпрыгивая из машины и стартуя в направлении лошадиной стоянки.

Погода была прекрасная, и с вечерней прогулки мы с малышом вернулись домой уже в девятом часу. Мася погулял бы еще, на улице было пока светло, но я должна приготовить ужин к возвращению Коляна из спортивного зала. По вторникам он с приятелями-коллегами сразу после работы ходит играть в волейбол, мотивируя это необходимостью бороться за стройность фигуры, которой явно не на пользу сидячая работа за компьютером. Из спортзала муж приходит голодный, как тигр, и в один присест сметает такое количество еды, которого хватило бы на суточное пропитание населению небольшой вьетнамской деревушки. В этот момент необходимость борьбы за стройность фигуры отступает даже не на второй, а на третий план, потому что на втором оказывается потребность незамедлительно подкрепить подорванные силы здоровым сном.

В половине десятого Колян-большой и Колюшка-маленький завалились спать, оставив меня наедине с полной мойкой немытой посуды, скопившейся за целый день, начиная с завтрака. Я задумчиво смотрела на гору грязных тарелок, размышляя, помыть ли их прямо сейчас или подождать до завтра? Решила, что ничего страшного не случится, если я отложу процесс до утра, а сейчас тоже улягусь в кроватку. А то, может статься, малыш, уснувший раньше обычного, проснется с опережением графика, часиков в шесть…

В этот момент зазвенел телефон. Опасаясь, что звонок разбудит ребенка, я в два прыжка переместилась из кухни в прихожую, к висящему на стене телефонному аппарату, и сорвала с рычага трубку.

– Да! – вполголоса рявкнула я.

– Ленка! – рыдая, воскликнула Ирка. – Ленка, я ее убила!

– Кого убила? – Я понизила голос до шепота.

– Фаню!

Я немного помолчала, лихорадочно соображая, кто такая Фаня? Среди моих знакомых, кажется, нет никого с таким именем…

– Кто эта Фаня? – спросила я.

– Фаня-то? Да змея! – сердито сказала Ирка, шумно шмыгая носом.

– То есть она такая нехорошая, что заслужила, чтобы ее убили? – уточнила я, все еще ничего не понимая. – А лично тебе она чем помешала?

В голове моей одна за другой, как вагоны скорого поезда, проносились разные мысли. Может, Фаней звали тут бабу, которая жила на Школьной, восемь? Хотя нет, та была Аделаида. Или Фаня – это ее прозвище?

– Ничего себе, чем она мне помешала! – вскричала Ирка, явно недовольная тем, что не находит у меня сочувствия. – Да она выскочила прямо на меня, когда я ничего подобного не ожидала! Я испугалась просто до умопомрачения!

– Невменяемое состояние – это хорошо, на этом можно строить защиту, – заметила я.

– Хорошо еще у меня в руках была лопата! – продолжала Ирка, не слушая меня.

– Лопата – это уже хуже, – пробормотала я. – Вломиться в чужой дом с лопатой – это уже похоже на предумышленное…

– В какой дом? – не поняла подруга. – Это она ко мне вломилась! Шурхнула через малинник, прямо как стрела!

«Значит, все-таки речь идет о соседской покойнице, – подумала я. – Малинник у Ирки как раз на дальней стороне участка, на рубеже со Школьной, восемь»…

– Ты ее оглушила? – спросила я вслух. – Я имею в виду дала лопатой по голове?

Мысленно я уже построила ретроспективу событий. Значит, так: тетка-соседка за какой-то надобностью сунулась в Иркин двор, а гостеприимная хозяйка встретила незваную гостью во всеоружии – с шанцевым инструментом наперевес. С перепугу треснула чужую бабу лопатой по голове, потом оттащила огородами обратно на Школьную, восемь, а там уложила в ванну с водой – вроде баба сама утонула…

– Оглушила? – повторила Ирка. – Нет, я ее перерубила пополам!

Воображаемая картинка поплыла у меня перед глазами. Ничего себе, это же самая настоящая расчлененка получается! Интересно, как Ирка предполагала выдать подобные страсти-мордасти за несчастный случай? Типа, брила баба в ванне ноги опасной бритвой да и промахнулась, сделала себе харакири?!

– А теперь мне ее жалко, – призналась подруга. – Знаешь, какая она была красивая? Вся синяя и в золотых кольцах!

Я представила себе синий труп, щедро украшенный ювелирными украшениями, и у меня задрожали ноги. Ничего не говоря Ирке, я положила телефонную трубку на тумбочку и сходила в кухню за табуреткой. Села на нее, трясущейся рукой снова поднесла трубку к уху и поняла, что пропустила что-то важное.

– …похожа на декоративный шланг к поливальной установке, который Моржик привез из Голландии, – рассказывала Ирка. – Он тоже ярко-голубой с поперечными желтыми полосочками. Собственно, потому-то я и испугалась, когда ее увидела: подумала, что шланг ожил! Представляешь, какое сумасшествие? Мне поначалу и в голову не пришло, что это не шланг, а змея, я только потом, когда ее прикончила, сообразила, что к чему!

Наконец-то и я это сообразила!

– Ирка, так ты убила лопатой змею?! – обрадованно закричала я.

– Чего ты орешь? Я тебе об этом уже минут пять твержу! Разрубила лопатой на куски, потом поняла, что ухлопала какого-то очень редкого гада, и сразу позвонила Веньке. Ох, видела бы ты, как он над этой Фаней причитал – куда там наемным плакальщицам! Он мне пол-огорода слезами залил, можно дня два поливалку не включать!

Я слушала Иркину болтовню, идиотски улыбаясь. Венька – это наш общий приятель, биолог по образованию и дед Мазай по складу характера. Вот уже много лет он сердобольно подбирает всяческую бесхозную живность в диапазоне от хромого галчонка до молодой анаконды и всякой твари старается создать максимально комфортные условия проживания. В результате дом, в котором живет Венька со своим зверинцем, бесконечно достраивается и перестраивается и имеет явное сходство с перенаселенным сказочным теремком.

– Слушай, а откуда ты узнала, что ее Фаней звали? – спросила я. – Или это так змеиная порода называется?

– Не-а, порода у нее какая-то хитрая, я сейчас и не вспомню, – ответила Ирка. – Венька сказал что-то вроде: «Кто-то там где-то тамский».

– Плоскобрюх длиннозубый, – пробормотала я.

– Что? Да, зубы у нее были о-го-го, причем ядовитые! Венька сказал, что эта тварь входит в десятку самых ядовитых змей мира! – похвасталась подруга. – А Фаней это он ее назвал, полное имя – Епифания. Очень по-змеиному звучит, ты не находишь?

– Так это была Венькина змеюка? – искренне удивилась я. – Ничего себе! Совсем спятил, зверолюб! Заводит таких опасных гадов и не следит за ними, как подобает!

Мы еще немного поругали разгильдяя Веньку, я убедилась, что Ирка успокоилась, и под предлогом необходимости выспаться перед началом нового рабочего дня распрощалась с подругой. Спать, впрочем, не пошла, а позвонила Вениамину, чтобы расспросить его про покойницу Фаню.

– Это был прекрасный образчик микрурус фульвиус, он же аспид восточный или арлекиновый, – горестно поведал мне безутешный змеелюб. – По-английски – истен коралснейк, «восточная коралловая змея». Распространена в Северной Америке.

– И еще в Иркином малиннике, – напомнила я.

– Сам не знаю, как она туда попала! – искренне удивился Веня. – Фанечка сидела у меня в особом застекленном ящике вроде витрины под замком.

– В зале для посетителей? – уточнила я.

В Венькиных невероятных хоромах есть специальный зал, где гордый хозяин зверинца выставляет напоказ свою экзотическую живность. Получается что-то вроде частного зоопарка. Деятельность эта лицензирована по всем правилам, и деньги, которые платят за билеты посетители, Венька тратит на пополнение коллекции и расширение теремка.

– Ну да. Как витрина могла разбиться, не понимаю! По стеклу нужно было кирпичом шарахнуть! – продолжал удивляться Венька. – А вот разбилось же, и Фаня сбежала.

– И через весь город на брюхе приползла в Пионерский микрорайон? – усомнилась я.

Этот мой вопрос Веня счел подходящим поводом, чтобы прочитать мне целую лекцию об арлекиновом аспиде и его сородичах.

Оказывается, ничто не мешает змее быть отличной путешественницей! Несмотря на отсутствие ног, змеи замечательно приспособились с легкостью передвигаться по самой разной поверхности. Они хорошо плавают, лазают по деревьям. Кожный покров у змеи по всему телу состоит из огромного числа налегающих друг на друга чешуек и щитков. При движении змеи каждый брюшной щиток при помощи соответствующих мышц занимает положение под прямым углом к коже и становится мгновенной точкой опоры и отталкивания, служа гаду как бы сотней крохотных ног.

– Все, я поняла, твоя Фаня была на редкость ползучим гадом, – оборвала я разговорившегося приятеля. – Скажи мне лучше, эти аспиды, они и впрямь жутко ядовитые?

– Ядовитые? – переспросил Венька, набирая в грудь воздуха.

Слишком поздно я сообразила, что своим вопросом спровоцировала новую лекцию.

Вообще-то мне хватило бы и информации о том, что к аспидовым относятся все известные кобры, но Венька на этом не остановился. Он счел необходимым разъяснить мне природу отравляющего действия яда аспидовых. Без особой радости я узнала о том, что в их составе преобладают нейротоксические ферменты, которые парализуют нервную систему. Точнее, цитирую Веньку, «нарушают передачу возбуждения в нервно-мышечных синапсах и тем самым вызывают вялый паралич скелетной и дыхательной мускулатуры». Смерть отравленных животных и человека наступает, как правило, от остановки дыхания. В общем, не окажись Ирка с лопатой проворнее арлекинового аспида Фани, страшно представить, что могло бы случиться!

– Если бы твоя поперечно-полосатая гадюка цапнула мою Ирку, я бы тебя убила своими руками, даже без лопаты! – искренне заявила я Веньке.

– И не говори, страшно подумать, что Фанечка могла кого-то укусить, – согласился приятель. – Я-то думал, что она в бетономешалку попала! У меня на заднем дворе как раз бетономешалка работала, маленькая такая, портативная. Раствор нужен был, чтобы ступеньки сделать. Ну вот, когда бетон уже застыл, я в одном месте увидел такой подозрительный желтый проблеск. Поскреб ножичком – постороннее вкрапление, синее с желтым, очень похожее на Фаню…

– Небось конфетный фантик кто-то бросил, – заметила я. – У тебя там толпы детей бродят по выходным, могли накидать чего угодно.

Веня виновато отмалчивался, и я положила трубку.

История со змеей вызвала у меня в подсознании смутное шевеление, которое вполне могло оформиться в стройную мысль. Чтобы ее не спугнуть, я быстренько совершила вечернее омовение и бухнулась в постель. Как это говорила Василиса Прекрасная? «Утро вечера мудренее»!

Среда

Не помню, кто из великих изрек, что всякое событие в истории повторяется дважды – первый раз как трагедия, а второй – как фарс. Правду сказал!

Давешнее наводнение на Школьной, восемь, нынче спозаранку отозвалось сантехническим ЧП в моей собственной квартире. Поутру освеженный ночным отдыхом Масянька вихрем ворвался в туалет и так рванул рукоятку на смывном бачке унитаза, что вся механика в бачке развалилась на составные части, а какой-то фрагмент и вовсе улетел в неизвестном направлении. Это было тем более обидно, что не имело никакого отношения к процессу мочеиспускания: Мася заблаговременно надул в штанишки и терзал сантехнику сугубо для развлечения.

Теперь унитаз журчал безостановочно. Правда, потоп нам не грозил, потому как вода лилась в канализацию, без задержки минуя выведенный из строя бачок, но зато это могло привести к катастрофическому увеличению счета за холодное водоснабжение. Кроме того, непрекращающийся шум ниагарского водопада в клозете жутко действовал на нервы. За завтраком мы с Коляном пререкались, будучи не в силах прийти к общему мнению по вопросу ремонта бачка: я считала, что это неженское дело, а Колян уверял, что у него нет времени на встречу с сантехником. В разгар бесплодной дискуссии пришла няня, которая временно положила конец спору: она сняла крышку с бачка и завернула проволоку с поплавком таким образом, что вода вовсе перестала поступать в накопитель. По крайней мере прекратился нервирующий шум.

Рука об руку убегая из дома на работу, мы с мужем продолжали обсуждать сантехническую проблему, но уже в несколько более спокойном и даже философском ключе. Колян пытался обосновать свое нежелание заниматься починкой бачка на примере концепций даосизма.

– Неработающий унитаз с позиций Дао есть вещь, прекрасная в своей изначальной простоте! – вещал Колян, галопируя в сторону остановки маршруток. – И его естественную силу легко потерять, если от этой простоты отказаться. Если мы найдем в текущем состоянии сливного бачка достоинства, мы обретем счастье гармонии с…

– С неработающим унитазом? – подсказала я.

– Со всей Вселенной, – невозмутимо закончил Колян.

– «Текущее состояние бачка» – это очень точно подмечено, – съязвила я. – А какие достоинства есть у неработающего унитаза?

– Какие достоинства? – Колян поскреб щетинку на подбородке и помахал рукой приближающейся маршрутке. – Их как минимум три: мы никогда не слышим раздражающего журчания, экономим воду и совершаем полезные для здоровья физические упражнения с ведром.

– Кто, ты сказал, это придумал? – спросила я, открывая дверцу маршрутки.

– Лао-цзы, знаменитый китайский философ, – ответил муж, подсаживая меня на ступеньку.

– Да он садист! Небось тоже бил уток палками! – буркнула я.

Некоторая неприязнь к древним и современным китайцам, возникшая в результате этого разговора, неожиданно подкрепилась в ходе выполнения дежурного редакционного задания. Сегодня нам с Сержем было поручено сделать репортаж о проблемах китайского рынка. Правда, при ближайшем рассмотрении торгующие на нем «китайцы» оказались вьетнамцами, но это не имело особого значения, потому как проблем у них тоже было выше крыши, и репортаж обещал превратиться в сериал. Почти полдня мы с Сержем провели в полутемных пещерках, заваленных тюками и коробками, завешанных нанковыми курточками, дерюжными штанишками и прочим барахлом, а обедать нас позвали в общежитие университета, где проживала почти половина рыночных китайце-вьетнамцев. Между делом ребятки изучали русский язык на филологическом факультете. Парочка похожих, как близнецы, узкоглазых парнишек по имени Бинь и Хой пообещала угостить нас с Сержем национальным блюдом с непроизносимым названием вроде «няо-сяо». Как выяснилось позже, по-русски яство называлось бы просто: «Жареная селедка в сахаре». Такой вот азиатский вкусовой аналог украинского сала в шоколаде.

Процесс приготовления деликатеса Серж запечатлел на камеру, и это кулинарное шоу было вполне достойно того, чтобы его увековечить. Сначала Бинь (а может, Хой) запалил газ на плите и накрыл высокую синюю корону пламени глубокой чугунной сковородой. Уже на этой стадии приготовления экзотического блюда общую кухню начали спешно покидать все иноплеменные Биню (а также Хою) обитатели общежития. Затем к раскалившейся сковородке подошел отважный Хой (или Бинь) с пиалушкой, загодя наполненной растительным маслом. Он ловко выплеснул масло на сковороду и тут же присел на корточки, пропуская над своей головой кипящие брызги. Затем к замершему в полуприсяде Хою (Биню?) на полусогнутых шустро подобрался его товарищ с открытой двухкилограммовой банкой «Сельдь иваси». Каждый из парней ухватил за хвост по рыбине, после чего они синхронно прыгнули к плите и, как гранаты, метнули на сковороду своих ивасей. Масло страшно зашкворчало, и черный дым заволок объектив, мешая работе оператора. Процесс переворачивания подрумянившихся сельдей на другой бочок остался за кадром.

К моменту, когда розовато-коричневые рыбины были выловлены из кипящего масла, выложены на блюдо и щедро посыпаны сахарным песком, я почти дозвонилась по «01». Мне казалось, что приезд пожарного расчета в полной выкладке должен сопровождать приготовление «няо-сяо» в обязательном порядке. Я ошиблась, привычные ко всему обитатели общежития обошлись даже без противогазов.

А потом мы сидели за круглым столом в маленькой комнате с четырьмя кроватями и дегустировали экзотическое блюдо. Честно скажу, пробовать пряную сельдь в сахарной глазури мне лично совсем не хотелось, но Хой и Бинь уверяли, что «няо-сяо» удалось на славу. В свою очередь Серж, на тарелку которого я заботливо подкладывала лакомые кусочки из своей миски, уверял, что никогда в жизни не ел ничего подобного. Я ему верила на слово.

Поддерживая светскую беседу, мы с Сержем выразили восхищение умелыми и слаженными действиями Хоя и Биня в битве за «няо-сяо», на что ребятки отвечали в том духе, что, мол, справиться с дохлой рыбиной – дело нехитрое. В Азии каждый поваренок весьма ловко обращается даже с живыми рептилиями! Мы поговорили о том, что жители Азии отлично освоили змей как природное сырье и постоянно используют их в медицине и кулинарии. Кажется, уже в этот момент в моем мозгу забрезжила некая светлая мысль, но сосредоточиться на ней мне помешала необходимость насильно скормить сопротивляющемуся Сержу остатки своего «няо-сяо».

«Няо-сяо», достоинства которого я, по счастью, не смогла оценить, оказалось, помимо прочего, великолепным средством для улучшения работы кишечника. У Сержа эта функция после двойной порции чудо-еды активизировалась настолько, что он еще в общежитии побежал в мужской туалет и засел там минут на двадцать. Я уже начала волноваться, что мы со своим репортажем опоздаем к вечернему выпуску новостей! Однако мы все же успели, хотя для этого нам пришлось на полпути высадить из машины хворого оператора, которому вновь приспичило. Наш водитель Саша проводил страждущего до платного туалета и со словами: «Сдачи не надо!» вручил служительнице полтинник. Вообще-то посещение общественной уборной по прейскуранту оценивалось всего в три рубля, но мудрый Саша предвидел, что Сержу может понадобиться не разовый билет, а абонемент.

Часом позже готовый сюжет о жизни наших азиатских братьев пошел в эфир, а я проследовала в редакторскую, имея твердое намерение согнать с казенного дивана всех возможных оккупантов и улечься, вытянув гудящие ноги. Против ожидания диван оказался свободен, и я тут же заняла его собой.

Незамеченная мной практикантка Сашенька тихо кашлянула и спросила:

– Хочешь, я принесу плед?

– Буду тебе страшно благодарна, – сонным голосом ответила я.

С тех пор как родился Масянька, я хронически не высыпаюсь. Вот уже скоро два года, как я лелею две мечты: еженочно спать не менее восьми часов подряд и сделать в доме генеральную уборку. Ни на то, ни на другое постоянно не хватает времени.

Сашенька тихо выскользнула в коридор, где в огромном встроенном шкафу, размерами и ароматами напоминающем слоновье стойло, хранится всяческое барахло, не имеющее непосредственного отношения к процессу производства телевизионных программ: разные занавески, покрывала, композиции из сухих цветов, картинки в рамочках, разнокалиберная посуда и макулатура в ассортименте. Я прикрыла глаза и никак не прореагировала на повторный скрип двери. Через секунду на меня мягко опустилось просторное полотнище, и я почувствовала себя павшим солдатом, последний приют которого накрыли флагом родной страны. Шевелиться мне не хотелось, открывать глаза – тоже, и я сама не заметила, как задремала.

Отключилась я совсем ненадолго, минут на пятнадцать, не больше, но за это время успела увидеть очень интересный сон. Как будто Маугли рыхлил своим кинжалом oгородные грядки и случайно отрезал кончик хвоста приятелю-питону, причем Каа перенес это обрезание совершенно спокойно: внутри удав оказался полым, как трубочка для коктейля, и из него на грядки ручьем потекла мыльная вода.

– Проснись, Спящая красавица! Ленка, подъем! – ворвался в мой сон чей-то настойчивый зов.

Я с трудом разлепила ресницы, отыскала взглядом источник шума и сердито посмотрела на Вадика.

– Кофе в постель, – торжественно объявил оператор, протягивая мне дымящуюся чашку.

– Это меняет дело, – пробормотала я, садясь и принимая сосуд с ароматным горячим напитком. – У-м-м! Настоящий кофе! Откуда?

– Я научился варить кофе в микроволновке, – гордо поведал Вадик. – Это оказалось очень просто: нужно взять чашку, насыпать в нее молотый кофе и залить горячей водой из поилки.

– То есть из кулера, он же бойлер? – уточнила я. – Ерунда, там же не крутой кипяток, ничего не получится!

– Дослушай сначала! Потом чашку нужно поместить в микроволновку и включить печку на тридцать секунд. За это время кофе успевает свариться, подняться и вспениться.

– А если он поднимется слишком быстро? – спросила я, жестом приглашая войти Сашеньку, заглянувшую в редакторскую из коридора.

– Если он поднимается слишком быстро, нужно его немного охладить, – с удовольствием сказал Вадик. – Для этого я открываю дверцу. А если он поднимается слишком медленно, то его нужно еще немного подогреть.

– Извините, – прошептала покрасневшая Сашенька, поспешно ретируясь в коридор.

– Сашок, а ты разве не хочешь попробовать горяченького? – крикнул ей вслед Вадик. – Вернись, у меня на всех хватит!

Я захихикала, прикрываясь чашкой.

– Я что-то не то сказал? – Вадька растерянно посмотрел на меня.

Я не успела ему ответить. Дверь редакторской распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену. В кабинет с горящими любопытством глазами влетели Слава и Серж.

– Чем вы тут занимаетесь? – закричал Слава, переводя взгляд с меня на Вадика и обратно, что выглядело так, словно он следил за игрой в пинг-понг.

– Где, где секс? – вторил ему Серж, бледный после няо-сяо-терапии, но вполне живой.

– Спятили, да? – сухо спросила я, со стуком опуская на деревянный подлокотник дивана кофейную чашку.

– Какой секс? – Вадик тоже азартно заблестел глазами.

– Тебе лучше знать, – сказал ему Слава. – Это же у тебя то поднимается, то не поднимается, то остудить надо, то разогреть!

За спинами мужиков маячила фигурка Сашеньки.

– Дураки вы, это он про кофе говорил! – объяснила я, вставая с дивана. – Рассказывал, как варить молотый кофе в микроволновке.

– Правда? – Слава нашел взглядом смущенного Вадика.

Тот кивнул.

– Ну, это тоже интересно, – сказал режиссер, быстренько занимая освободившийся диван. – Поведай и нам тоже.

Я взяла с подлокотника чашку с недопитым кофе и пошла искать тихое место, свободное от шутников и идиотов.

Самым тихим и спокойным местом оказался балкон, выходящий на оживленный перекресток. Правда, там отчаянно звенели трамваи, рычали и гудели машины, топали пешеходы и лаяли собаки, но все это не шло ни в какое сравнение с нашим студийным бедламом. Я присела на продавленный плетеный стул, допила быстро остывающий кофе и проанализировала свой сон. Сотовый телефон был при мне, болтался на поясе, и, чтобы проверить свои выводы, я сразу же позвонила Венечке.

– Быстро говори, что тебе нужно, у меня ослица рожает! – скороговоркой отозвался Венька.

– Весело тебе, – сочувственно заметила я. – Тогда говорю быстро: мне нужно знать, как скоро наступает смерть от укуса арлекинового аспида. Вообще такая змея может убить человека?

– Спрашиваешь! – воскликнул Венька с такой гордостью, как будто убойная сила аспида была его личной заслугой. – Да самый известный из аспидов – гамадриад, или королевская кобра, – в топ-десятке наиболее ядовитых змей мира стоит аж двумя позициями ниже арлекинового аспида, хотя яд этой самой кобры за четыре часа убивает слона!

– Слона мне не надо, – пробормотала я, выключая трубку.

Сопоставление фактов вкупе с интуицией привели меня к мысли, что Димина мать умерла вовсе не от сердечного приступа. По моей версии, кто-то украл в Венькином зверинце ядовитого гада и науськал его на нежащуюся в ванне Аделаиду. Только как он это сделал? Проще и вернее всего было бы прямиком зашвырнуть змеюку в воду, но тогда убийца сильно рисковал оказаться следующей жертвой аспида Фани. В то, что кто-то выдрессировал и приручил гада, мне не верилось: известно же, что артисты, выступающие со смертоносными удавами, демонстрируют публике не осознанные действия, а, наоборот, бездействие рептилии. Добиться его не так уж сложно: прежде всего сытые змеи весьма пассивны, а наиболее простой способ понижения их активности – температурный. Предположим, убийца до отвала накормил змеюку и доставил ее в Аделаидины хоромы в переносном холодильничке, но уж после купания в горячей ванне Фаня должна была очень сильно взбодриться! На месте убийцы я бы постаралась в этот момент оказаться подальше от дома номер восемь по улице Школьной! А заодно и от соседних домов, ведь шустрая Фаня легко домчала до Иркиного малинника!

То есть змея должна была цапнуть Аделаиду в отсутствие убийцы… Тут у меня концы с концами никак не сходились. Побуксовав немного, я поняла, что ни до чего не додумаюсь, пока не увижу своими глазами место преступления. Ну-ка, вспомню-ка я, как выглядит дом на Школьной, восемь… На окнах первого этажа решетки, это точно, а вот насчет второго я не уверена!

Я снова отцепила с пояса мобильник и набрала номер Ирки.

– Ириш, у тебя есть длинная лестница? – спросила я.

– Четырехметровая стремянка. А тебе зачем?

– Да так, просто подумала: «А нет ли случайно у Ирки четырехметровой стремянки?» – Я уклонилась от ответа. – Ты никуда не собираешься? Побудь дома еще с полчасика, пожалуйста, я к тебе сейчас приеду!

Вернув трубку сотового на ее законное место, я покинула балкон, забрала с рабочего стола свою сумку, попрощалась с коллегами и поспешила на трамвайную остановку. Было начало пятого, и я полагала, что успею с помощью Иркиной стремянки забраться в дом на Школьной, быстренько там оглядеться и вернуться к себе еще до прихода с работы мужа. Няне, правда, пришлось бы на часок задержаться, но я готова была заплатить ей сверхурочные.

Однако уже в пути я сообразила, что не учла одно важное обстоятельство, а именно то, что в данное время года световой день заканчивается уже после двадцати часов. Стало быть, запланированное мной на сегодняшний вечер незаконное вторжение в дом покойной гражданки Титоренко придется перенести на более позднее время. Не полезу же я в чужой дом при свете дня! Не хочется, чтобы кто-нибудь из бдительных соседей принял меня за грабителя и вызвал милицию.

Поэтому я внесла в первоначальный план действий некоторые коррективы и сделала определенные приготовления.

– Держи, это тебе! – сказала я Ирке, протянув ей первый из тех свертков, которые принесла с собой.

– Это что такое? – удивилась подруга, развернув цветную бумагу.

Под шуршащей розовой фольгой обнаружился стеклянный сосуд, начиненный сиреневыми гранулами, в которых помещался крупный глянцевый желудь – проросший, с задорно торчащим красно-зеленым побегом.

– Это декоративная композиция, которую по моей просьбе наскоро соорудили флористы фирменного магазина «Любоцвет», – ответила я, забирая фужер у оторопевшей Ирки.

Пальцем я аккуратно умяла в рюмке влажные сиреневые бусины, которые немного растряслись, пока я несла композицию, поставила фаршированную одиноким желудем емкость на середину кухонного стола и отступила на шаг, любуясь оригинальным произведением флористов.

– А зачем мне этот проросток? – спросила Ирка.

– Это символ! – поправила ее я.

– Символ чего? Я не понимаю! – Подруга заметно напряглась. – Уж не намекаешь ли ты на то, что я дуб? То есть тупая, как пень?

– В философии даосизма это называется «неотесанное бревно», – сообщила я ей. – И ничего обидного в этом нет, потому что бревно – это вещь, прекрасная в своей первозданной простоте. Впрочем, это так, к слову пришлось. На самом деле я принесла этот дубовый шедевр, чтобы сегодня вечером украсить им наш праздничный стол.

– А какой у нас сегодня праздник?

– Три года с того дня, как мы окрестили вашу с Моржиком фирму!

– Разве? – Ирка сморщила лоб, припоминая.

Когда они с Моржиком решили открыть предприятие по торговле семенами, саженцами, декоративноцветущими горшечными растениями и прочей растительной бодягой, больше всего споров было из-за названия фирмы. Забраковав по моему настоянию неблагозвучное словосочетание «Рашен заден», что на англо-голландском означало всего-навсего «Русские семена», Ирка с супругом долго и мучительно выбирали между помпезно-хвастливым «Суперсемя» и патриотичным «Наше семя». Чашу весов в пользу второго варианта склонил Колян, ехидно заметивший, что для комплекта к аграрной фирме «Суперсемя» неплохо было бы со временем открыть молочно-товарную ферму «Гипервымя».

– Ты уверена, что это было ровно три года назад? – спросила меня подруга.

– Вовсе я ни в чем не уверена, просто мне срочно понадобился повод, чтобы нагрянуть к вам в гости всей семьей, – призналась я. – Вернее, мне нужно было что-нибудь в этом роде сказать Коляну, иначе он не согласился бы после работы тащиться в Пионерский, да еще везти с собой Масяню.

– Масяня приедет? – обрадовалась Ирка. – Отлично! Я немедленно начинаю делать котлеты!

– Не надо, у нас есть куры-гриль, сразу две птички, – я протянула ей другой сверток. – Еще горячие! А это маринованные грибочки, а здесь салатики по-корейски…

Тут я невольно поморщилась, вспомнив незабвенное «няо-сяо».

– У тебя голова болит? – Ирка заметила мою гримасу. – Слушай, я сегодня по телевизору видела, как китайцы спасаются от головной боли с помощью банок! Представляешь, лепят их прямо на лоб! Говорят, помогает. Хочешь, испытаем этот способ на тебе? У меня в аптечке есть банки…

– А я сегодня узнала, как вьетнамцы спасаются от запоров, – желчно сказала я. – Хочешь, испытаем этот способ на тебе? Если, конечно, у тебя в доме есть селедка.

В парадной прихожей, отделенной от кухни холлом и коридором, громко хлопнула дверь.

– Зайка, ты дома? – позвал супругу Моржик.

– Я в кухне! – прокричала в ответ шестипудовая «зайка».

Моржик шумно протопал по коридору и появился перед нами в маскировочном костюме и высоких сапогах. В одной руке у него был термос, в другой – проволочная сетка с рыбой.

– А вот и селедка! – заметила Ирка.

– Это не селедка, это судак, – авторитетно сказал Моржик, громко чмокнув в щеку жену и приветливо улыбнувшись мне. – У нас гости? Отлично! Будет кому съесть рыбу!

– Ты куда в сапогах притопал? Быстро снимай свои заброды! – прикрикнула на него Ирка.

Моржик поспешно ретировался.

– Ирка, выбирай: ты рыбу почистишь, а я пожарю, или я пожарю, а ты почистишь? – быстро спросила я.

– Я почищу, – согласилась подруга.

Дружно и весело мы приготовили ужин и накрыли праздничный стол как раз к появлению Коляна с Масянькой. Мы вкусно поели и немного выпили за дальнейшее процветание фирмы-именинницы, поболтали о всяком-разном, старательно обходя неприятные темы вроде недавнего убийства нашего гостя, и уже в десятом часу я уложила спать утомленного ребенка и позвала Ирку «подышать свежим воздухом перед сном». Мужики, уютно устроившиеся в гостиной с бутылочкой коньяка, потеряли бдительность и отпустили нас на ночную прогулку без нежелательных расспросов.

– Ну, где твоя стремянка? – сойдя с высокого крыльца, конспиративным шепотом спросила я подругу.

– В гараже, – так же шепотом ответила она. – Тащить?

– Тащи, – кивнула я.

– Только я одна не смогу, она здоровенная, – сказала Ирка.

– Давай вместе.

Некто в черном дважды обошел дом, внимательно всматриваясь в верхние окна. На первом этаже оконные проемы были забраны решетками, а на втором – нет. Заметив приоткрытую форточку, пришелец улыбнулся и радостно потер руки в странных перчатках, оставляющих открытыми пальцы. Подергиваясь от возбуждения, черная фигура приблизилась к стене под нужным окном, подпрыгнула, ухватилась за прутья решетки на первом этаже, встала на подоконник, по удобным чугунным завитушкам поднялась выше, а потом пауком поползла по голой стене, которая только издалека казалась гладкой. Множество мелких выступов, образованных облицовкой из дикого камня, давали опору цепким пальцам человека в черном и его ногам в спортивных ботинках с зубчатой подошвой.

Человек-паук подобрался к подоконнику, подтянулся, толкнул форточку, сунул в нее руку и, нащупав внутри шпингалет, приоткрыл окно. Через несколько секунд он уже был в доме, темном и тихом, как склеп. Как-то сразу чувствовалось, что в комнатах нет ни одной живой души. Впрочем, ночного гостя не интересовали ни души, живые или мертвые, ни комнаты, за исключением того помещения, в котором он рассчитывал найти домашний архив покойных обитателей особняка.

Ему повезло: он сразу попал в библиотеку и без труда обнаружил в массивном письменном столе выдвижной ящик, содержимое которого составляли аккуратно завязанные картонные папки. Подсвечивая себе фонариком, некто в черном быстро нашел именно то, что хотел, поместил аккуратно сложенную бумагу в заплечный мешок, задвинул ящик и уже двинулся к приоткрытому окну, когда вдруг по подоконнику проскрежетало какое-то тяжелое железо. Черная фигура испуганно сжалась, юркнула в темную пещеру под кабинетным столом и затаилась там, чутко насторожив уши.

Пыхтя, сопя и тихо ругаясь при столкновении с различными предметами, мы потихоньку вынесли лестницу сначала из гаража, а потом со двора и потащили ее кружным путем к дому на Школьной. Стремянка была длиннющая и довольно тяжелая, а путь хотя и недолог, но тернист и кремнист: если могучая Ирка довольно уверенно топала вперед, то меня с хвостовой частью лестницы то и дело заносило или в заросли репейника, или в кучи строительного мусора. Вдобавок со двора за нами увязался Томка, от которого не было никакой пользы, один вред: резвящийся пес норовил на ходу проскочить между клетками сложенной стремянки, через раз застревая в них и утяжеляя нашу и без того нелегкую ношу еще на сорок кило.

В самом конце пути подруга довольно ловко обогнула живую изгородь, а меня на фюзеляже растопырчатой стремянки проволокло прямо сквозь самшитовый куст.

– Ой! – тихо пискнула я.

– Что ой? – зыркнула на меня тяжело отдувающаяся Ирка. – Чувствую себя пожарной машиной: красная, запыхавшаяся и с лестницей на спине!

– Сильный образ, – признала я.

Мы немного помолчали, вглядываясь в темную громаду неосвещенного особняка.

– Ну, что, полезешь? – неуверенно предложила Ирка.

– Давай поставим лестницу во-он под то двойное окошко, – попросила я. – Мне кажется, оно неплотно закрыто, левая створка явно утоплена несколько глубже, чем правая.

– Можно и под двойное, – Ирка крякнула, вздергивая лестницу вертикально.

Я помогла ей, и вместе мы растопырили стремянку под нужным окном.

– Не убиться бы! – опасливо пробормотала я, начиная подъем.

Стремянка оказалась неожиданно удобной и вполне устойчивой, так что я подобралась к окну без проблем. Зрение меня не подвело и удача тоже: одна из створок окна и впрямь была приоткрытой. Я тихонько толкнула ее, крепко ухватилась руками за подоконник, подтянулась, села и перебросила ноги в комнату. Отдышалась, помахала Ирке, вытащила из-за пазухи пригревшийся на груди галогеновый фонарик, включила его и обозрела помещение, в котором очутилась.

Комната, в которую я попала, оказалась библиотекой, и это меня несколько затормозило в продвижении по дому, потому что я не удержалась, пошла рассматривать с фонариком книжные корешки на полках. Подбор литературы меня немного удивил: здесь совсем не было фантастики, никакой детской литературы, зато целую стену занимали полки с томиками женских романов в пошлом слюнтяйском стиле. Это, как я догадалась, было любимое чтиво хозяйки дома. А вот вдоль другой стены тянулись полки с детективами, и тут были широко представлены и классика жанра, и произведения современных авторов – как кровавые новорусские ужастики на литературном матерном языке, так и вполне добродушные иронические детективы. Странно, обычно люди, которым нравятся легкие жизнерадостные произведения, не читают кошмарно-мерзостные «маньячества»… Я задумчиво почесала переносицу. Может, это книги Желтикова? Так сказать, специальная и справочная литература? Если я правильно поняла характер Диминой работы в «Планиде», то детективы во всем их многообразии должны были стать покойному социальному инженеру неплохим подспорьем: из них можно черпать сюжеты для создания собственных «легенд» и заимствовать приемы психологической обработки граждан.

Подсвечивая себе фонариком, я вышла из библиотеки и по слегка поскрипывающей деревянной лестнице с точеными балясинами спустилась на первый этаж. Меня интересовало главным образом банно-прачечное помещение, то есть ванная.

Она оказалась просторной комнатой без окон, благодаря чему я смогла убрать фонарик и включить электричество, не боясь выдать свое присутствие в доме. Я зажгла всю иллюминацию – и верхний свет, и пару бра на стенах – и внимательно огляделась.

Сразу скажу, что именно здесь я надеялась найти ответ на вопрос, от чего и как умерла Аделаида Титоренко. То есть от чего – я уже догадалась: женщину укусила ядовитая змея; но почему Фаня цапнула несчастную Аделаиду именно в момент купания? Конечно, можно было предположить, что это произошло случайно, ведь если змея на беспривязном содержании ползала по дому, рано или поздно она непременно нашла бы свою жертву. Однако я предполагала, что убийство было хитро задумано и точно спланировано. Кем? Честно говоря, я подозревала в совершении этого преступления сына Аделаиды Титоренко – Диму Желтикова. Сейчас объясню, почему. Начнем с того, что в ночь с субботы на воскресенье наш социальный инженер без явной на то причины не вернулся домой, собирался ночевать в офисе и, наверное, так и сделал бы, если бы добросердечный олух Андрюха не притащил его в гости к нам. Вероятно, ядовитая змея уже была в доме на Школьной, сидела где-то в засаде, поджидая свою жертву, и Дима не хотел рисковать собственной жизнью. Мало ли, какая промашка могла получиться, будь у Фани возможность выбора! Кроме того, спонтанное гостевание у нас в эту ночь создавало Желтикову превосходное алиби. Правда, его смерть создала ему еще более прочное алиби на все последующие дни, но это наверняка в Димины планы не входило. Думаю, роковая встреча Аделаиды и Фани должна была произойти не во вторник, а еще в воскресенье утром. Может, Ада тоже не ночевала дома? И, кстати, на-до будет спросить у Веньки, когда у него пропала змеюка…

Но вернемся к Диме: он у меня попадал под подозрение еще по паре причин. Во-первых, директриса «Планиды» сказала, что Желтиков некоторое время работал на кухне в китайском ресторане, а ложные китайцы Хой и Бинь рассказали, что каждый азиатский поваренок умеет ловко обращаться со змеями. Во-вторых, всего пять минут назад в домашней библиотеке хозяев особняка я видела восьмитомное собрание сочинений Конан Дойла, а именно этот автор, как всем нам известно, в одном из рассказов о Шерлоке Холмсе придумал способ почти идеального убийства с помощью ядовитой змеи! Помнится, там гадина попадала в комнату жертвы через маленькую дырочку в стене и сползала прямо на кровать по шнурку звонка.

С моей точки зрения, логично было предположить, что и в случае с Аделаидой произошло нечто подобное: змея где-то пряталась, пока женщина не забралась в ванну, а потом тоже как-то попала в воду. Но как?

Я тщательно осмотрела все подступы к ванне и не нашла ничего подозрительного. Никаких дыр или трещин в гладком розовом кафеле не было. Единственное вентиляционное отверстие находилось в стене, противоположной той, вдоль которой была установлена ванна, но эта брешь оказалась забрана мелкой стальной решеткой. Я встала на цыпочки и дотянулась до нее рукой, потрясла: сетка была прикреплена намертво.

Если бы в ванной была газовая колонка, змея могла бы, наверное, до поры сидеть в трубе дымохода, но колонки не было, горячую воду производил электрический водонагреватель – плоская коробка размером с почтовый ящик. Я подергала и его – прибор надежно крепился к стене, не разваливался на составные части и не имел каких-либо окошек и выходов, не считая металлических трубочек диаметром в сантиметр и гибкого шланга, заканчивающегося душем. Дырочки в рассеивателе воды были такие крошечные, что через них не проскочила бы не только крупная змея, но и мелкий яблочный червячок.

Ниши между днищем ванны и полом не имелось, так как ванна с боков была обложена кирпичом, а потом еще облицована все тем же розовым кафелем. На всякий случай я самым добросовестным образом простучала стены, но полостей за облицовкой не обнаружила. Плитки держались крепко, не открывались, не проворачивались, тайников я не нашла. Так где же пряталась змея?!

Смахнув пот со лба, я еще раз обозрела помещение. Ничто здесь не напоминало о произошедшей трагедии. Белоснежная ванна была чистой и сухой, раковина перламутрово сверкала, сияли начищенные краны и цепочки, приделанные к пробкам. Пробок, кстати, было аж три: одна в раковине, вторая в сливном отверстии в днище ванны и третья – на боковой розеточке, в которую выплескиваются излишки воды, если ванна переполнена. Я где-то слышала, что такие пробки возят с собой путешествующие англичане, которые настолько привыкли экономить воду, что редко купаются под душем, предпочитая полоскаться в ванне, и даже посуду моют в раковине, оснащенной пробкой. Может, у Аделаиды были английские корни? Миледи Титоренко? Нет, вряд ли…

Я прищурилась: на розовом кафеле дробился в радугу свет хрустальной люстры. О, может, змея сидела там – в одном из трех рожков или прямо на витом бронзовом каркасе? Я встала ногами на крышку унитаза, дотянулась до люстры и пощупала лампу в рожке: она была горячей. Да, если Фаня пряталась здесь, то через полминуты после включения верхнего света ее начало припекать, как сосиску на гриле. Хладнокровная рептилия, разумеется, поползла бы прочь, но стала бы она прыгать из огня да в полымя? С горящей лампы в горячую воду? Сомневаюсь… К тому же люстра висит не над ванной, а в центре просторной комнаты. Чтобы попасть в объятия Аделаиды, Фане надо было пролететь вправо метра два, не меньше. Надо бы спросить Венечку, умеют ли аспиды прыгать и планировать в воздухе…

Во всяком случае, более подходящего ответа на занимавший меня вопрос я здесь не нашла, и с этим мне пришлось удалиться. Выключив свет в ванной и врубив взамен фонарик, я проделала весь путь в обратном направлении, к окну в библиотеке.

– Стой, кто идет! Бить буду! – заорала снизу Ирка, едва я высунулась из окна.

От неожиданности я едва не сверзилась с подоконника. Направив на подругу луч фонарика, я увидела, что она стоит в позе бейсболиста, ожидающего подачи: ноги на ширине плеч, спина колесом, в руках наотмашь кусок доски приблизительно метровой длины.

– Руки вверх! – жмурясь и уводя физиономию из потока света, еще громче закричала Ирка.

Собственные руки с зажатым в них обломком кораблекрушения она тоже воздела повыше, увеличивая размах.

– Ты соображаешь, что говоришь? Если я подниму руки вверх, то упаду вниз! – прокричала я, удивляясь поведению подруги. Спятила она, что ли? – Хочешь, чтобы я свалилась тебе на голову? – добавила я чуть более спокойно.

– Ты была бы не первой, – буркнула Ирка, опуская свою дубину.

Я спустилась по лестнице с проворством, которому могла бы позавидовать цирковая мартышка, опасливо приблизилась к подруге, усевшейся на свою многофункциональную деревяшку, и полюбопытствовала:

– Что это тебе вздумалось изображать из себя девушку с веслом? Почему ты хотела меня побить?

– Вовсе не тебя, – проворчала Ирка, ощупывая свою голову так, как это делают с арбузами придирчивые покупатели.

Характерный арбузный треск мне, вероятно, почудился, но цвет Иркиного лица действительно наводил на мысль об изумрудно-полосатых плодах.

– У тебя физиономия зеленая и в грязных разводах! – заметила я. – С чего бы это?

– Зеленая, говоришь? – повторила Ирка. – Наверное, это потому, что меня тошнит. Должно быть, имеется небольшое сотрясение мозга. А грязные разводы – это след от ботинка.

– Ничего не понимаю, – призналась я. – О каком ботинке ты говоришь?

– По-моему, это был «Камелот», во всяком случае, что-то на рифленой подошве, – слабым голосом сказала подруга.

Она снова потрогала голову и жалобно ойкнула.

Оказывается, пока меня не было, в палисаднике под окном произошло драматическое столкновение Ирки с неизвестным типом в туристических ботинках. Кроме обуви, на нем было черное трико, на спине – рюкзачок, на морде – косынка, повязанная так, как это делали грабители поездов на Диком Западе. Ковбой в ботинках совершенно неожиданно для Ирки, мирно сидевшей под стеночкой в ожидании моего возвращения, спустился по нашей лестнице!

На фоне темно-синего вечернего неба Ирка увидела черные ноги, но в потемках не заметила, что они облачены не в джинсы, а затянуты в черный эластик. Думая, что это возвращаюсь я, подруга поспешно вскочила и заботливо придержала покачивающуюся стремянку. Ее появление для типа в ботинках было неожиданностью, так как до тех пор медитирующую в лопухах Ирку было не видно и не слышно.

Тихо ойкнув, тип промахнулся ногой мимо ступеньки и угодил подошвой прямо в запрокинутое лицо Ирки. Удар оказался неслабым, у бедной Ирки зазвенело в ушах и потемнело в глазах, она выпустила стремянку и схватилась за голову. Воспользовавшись ее растерянностью, негодяй в ботинках спрыгнул в лопухи и скрылся в неизвестном направлении.

– Это был мужик? – спросила я, сочувственно погладив подругу по лбу, украшенному впечатляющей шишкой.

– Может, мужик. Может, баба. Может, вообще дрессированный медведь! – рассердилась Ирка. – Откуда мне знать? Одет он был в стиле унисекс, такие спортивные костюмы носят и мужчины, и женщины. Ботинки размера сорокового или чуть больше – опять же не поймешь, на какую ногу. У меня у самой сорок первый!

Я тут же представила, как Ирка, хитро извернувшись, бьет сама себя по голове ногой в ботинке сорок первого номера, и автоматически посмотрела на ее ступни.

– Не делай из меня идиотку, – слабым голосом попросила подруга.

– А как же голос? – Я с трудом оторвала взгляд от Иркиных кроссовок и перевела его на ее помятое лицо. – Ты же сказала, что он ойкнул? Или она ойкнула?

– Или оно ойкнуло! – сердито ответила подруга. – Это самое «ой» было тихое, испуганное, визгливое. Так мог пискнуть кто угодно, хоть карликовый пинчер!

– Кстати, о пинчерах! С тобой же оставался Томка! Почему он тебя не защитил?

– Да уж, защитник! Умчался прочь, в ночь, как только на соседней улице призывно залаяла какая-то псина! – Ирка со вздохом поднялась на ноги и попыталась сдвинуть лестницу.

– Сиди, инвалидка! – прикрикнула я на нее.

– Ты одна ее не опустишь, – уперлась подруга.

– Я просто свалю стремянку в сторону, а потом мы ее подберем с земли, – сказала я. – Поберегись!

Лестница, которуя я с силой толкнула, с треском упала. Очень удачно, прямо на пружинящую зеленую изгородь! Старательно сопя, я вытащила стремянку на дорогу, развернула в сторону нашего дома и остановилась, стирая пот со лба.

– Отлично, – съязвила подруга. – Кажется, ты собиралась залезть в чужой дом потихоньку? Только залезть или и вылезти тоже? Теперь эти кусты выглядят так, словно по ним прокатился танк! Можно подумать, что дом штурмовала дивизия СС «Мертвая голова»!

– Да ладно тебе! – отмахнулась я. – Может, в кустах ворочалась заблудившаяся корова, кто поймет? Эти кусты очень живучие, они быстро вернут форму, забудь о них. Скажи лучше, ты сможешь нести стремянку, или я потащу ее волоком? Кстати, тогда ты могла бы сесть на нее сверху, как раненый боец на сани-волокуши!

– Еще чего! – заворчала Ирка, хватая враз окрепшими руками острый «нос» лестницы. – Совсем новая стремянка, она будет служить еще долгие годы, если ты не сделаешь из нее одноразовую волокушу!

Мы повлеклись по проселку со скоростью катафалка.

– Узнала что-нибудь? – спросила Ирка.

Выскочивший из темноты Томка тянул меня за штанину: собаке надоело гулять в одиночестве и хотелось порезвиться в компании.

– Том, отцепись, – попросила я. – У нас сейчас все силы уходят на транспортировку лестницы, мы с тобой потом поиграем.

– Ну, рассказывай! – попросила подруга.

– Не останавливайся, я буду на ходу рассказывать, – пообещала я. – Давай налегай на хомут, пойдем скорее домой, пока Колян с Моржиком нас не хватились.

– А кстати, я хотела спросить: почему ты не хочешь, чтобы Колян узнал о нашем расследовании? – Ирка, желающая видеть мое лицо, все-таки остановилась.

Мысленно я отметила это множественное число: о «нашем» расследовании! Похоже, я опять втянула подругу в историю! Хотя она и сама всегда рада во что-нибудь такое втянуться.

– К сожалению, Колян у меня тоже под подозрением, – призналась я. – Из числа тех, кто ночевал в нашем доме в ту роковую ночь, когда был убит Желтиков, надежное алиби только у нас с Масянькой: малыш не смог бы выбраться из кроватки без посторонней помощи, а о себе я точно помню, что никого не убивала. Ну, чего стоим, кого ждем? Бери лестницу!

– Раз, два, взяли!

Ирка вздернула свой конец стремянки, я – свой, и мы потащились дальше. Внесли лестницу во двор, обогнули дом – и тут передовой отряд в лице Ирки едва не столкнулся с рыщущим по двору Коляном.

– Куда вы пропали? – набросился на нас мой муж. – Мы вас ищем, ищем!

С крыльца, освещенного электрической лампой над входом, к нам спустился Моржик.

– Мы гуляли с собакой, – сделав невинное лицо, сказала я.

– И с лестницей? – заметил Колян.

– Лестница-то вам зачем понадобилась? – спросил Моржик. – Вы куда-то залезали?

– На дерево, – брякнула Ирка.

– На какое дерево? – удивился Моржик. – Кажется, сезон сбора урожая еще очень не скоро?

Вот незадача-то, что же нам понадобилось на дереве? Груши-яблоки будут только осенью… Я посмотрела в сад. На персиковых и абрикосовых деревьях уже появилась завязь, но вишня была еще в цвету.

– Мы залезали на вишню, – вдохновенно соврала я. – Смотрели на вишневый цвет! Правда, Ирка?

Чтобы не отвечать, подруга поспешно кинула в рот подушечку жвачки и демонстративно зачавкала.

– А зачем смотреть на вишневый цвет? – недоуменно нахмурился Колян.

– И этот человек рассказывает мне о философии дао! – в притворном негодовании вскричала я. – Да что ты вообще знаешь о культуре народов Азии? Ведь японцы ходят смотреть на сакуру, как мы раньше на первомайскую демонстрацию, – семьями, группами и целыми трудовыми коллективами! А сакура, чтоб ты знал, это и есть цветущая вишня!

– А японцы тоже ходят с лестницами? – заинтересовался Моржик.

– Ну, что вы привязались к этой лестнице?! – рассердилась я. – Та сакура, на которую мы ходили смотреть, очень высокая, с земли в потемках цветов почти не видно, потому-то мы и взяли с собой стремянку!

– И фонарик, – зачем-то добавила Ирка, выплюнувшая свой «Орбит».

– Ничего не понимаю, – честно признался Моржик. – А не проще было посмотреть на цветущую вишню в нашем саду? И ходить далеко не надо, и стремянка не нужна, деревцу всего четыре года!

Я посмотрела на подругу и развела руками. Все, моя фантазия иссякла!

– Нет, наше дерево не годится, – приняла эстафету Ирка. – Я с него еще хочу вишен поесть! Мы ходили к бесхозному дереву на пустующем участке, потому что не только смотрели на вишневый цвет, но и собирали его.

– Зачем?! – воскликнул Колян, и я с трудом удержалась, чтобы не спросить то же самое.

– А вот это наша маленькая женская тайна, – с достоинством сообщила Ирка.

За спинами вытаращившихся на нее мужиков я показала подруге большой палец. Все, считай, отмазались!

– Тогда скажи, где же то, что вы собрали? – не в меру любопытный Колян зашел с другого фланга. – Где ваш вишневый цвет?

– Вот привязался! – рявкнула на него Ирка. – Ну, сожрали мы его! И не спрашивай, зачем, я тебе ничего не скажу! Если тебе это так интересно, спрашивай у своей жены!

– Зараза ты, Ирка! – зло прошептала я.

Теперь Колян от меня не отвяжется, лучше сразу придумать какую-нибудь отговорку.

– Дело в том, что свежий вишневый цвет, если съесть его прямо с дерева, прекрасно успокаивает нервную систему, – сочинила я. – Думаете, почему японцы такие улыбчивые и приветливые? Они в сезон вишневого цветения до отвала наедаются сакуры в собственном соку и потом целый год ходят спокойные, как танки!

– Танки – это, кажется, такие японские стихи? – некстати вспомнил Моржик. – Что-то вроде: «Ползет улитка по склону горы. Вниз, вниз… Шмяк!»

– «Тихо, тихо ползи, улитка, по склону Фудзи. Вверх, до самых высот!» – поправил его начитанный Колян.

– Почти то же самое, – пожал плечами Моржик.

– Давайте продолжим разговор о поэзии в помещении? – зябко поежившись, предложила Ирка.

Мужики быстренько отволокли стремянку в сарай, и мы вошли в дом. Ирка предложила заварить чай, но я предпочла ретироваться в свою комнату, так как не хотела продолжать разговор о ночных прогулках со стремянкой и фонариком. Сославшись на то, что завтра мне рано вставать, я удалилась, и Колян последовал за мной. Мы улеглись в постель, но сон от меня бежал.

Мысли мои крутились вокруг убийства, совершенного кем-то на нашем балконе. Я сердилась сама на себя: зачем я трачу время на выяснение обстоятельств гибели Аделаиды, когда мне нужно знать, кто убил ее сына? Ведь Аделаида сама по себе меня не интересовала, я надеялась от нее узнать что-нибудь о Диме, но по вполне понятным причинам никогда уже не узнаю. Значит, нужно попытаться зайти с другой стороны. Займусь-ка я, пожалуй, делом, унаследованным мной от Желтикова через «Планиду». Как его там? «Заказ Кочерыжкиной»! Может, Дима именно на этом фронте что-нибудь такое откопал, за что его убили.

– Ты еще долго будешь ворочаться? – спросил Колян, которого я в очередной раз задела локтем.

– Что-то мне опять не спится, – пожаловалась я.

– Ладно, погоди, я сейчас!

Любящий муж слез с кровати, сунул ноги в тапки и куда-то ушлепал. Его не было несколько минут, и за это время я успела задремать, но была безжалостно разбужена.

– На, пожуй! – сказал заботливый супруг, запихивая мне в рот пригоршню крупных белых чешуек, которые я поначалу приняла за клочки надушенной папиросной бумаги. – Успокаивай свою нервную систему и давай будем спать!

Я безропотно пожевала горьковатые лепестки, оборванные Коляном с цветущей вишни, и незаметно сплюнула кашицу в ладонь.

Ну, и что хорошего в этой хваленой сакуре? На вкус – типичное «няо-сяо»!

Четверг

– Ты помнишь, что в субботу мы с Маськой идем в цирк? – спросила Ирка, поплотнее запахивая полу теплого халата.

Было раннее утро, восемь часов с минутами. Мы уже проснулись, позавтракали и собрались к выходу – все, кроме Ирки, которая никуда не спешила, потому что оставалась дома. Впрочем, подруга встала даже раньше других, чтобы приготовить мужу и гостям питательный завтрак.

– Колюша, не лезь в цветочки! – крикнула я малышу, который только утром увидел на клумбе декоративно-растительного ежа.

Понравился ему этот зеленый зверь или нет, я пока не поняла: ребенок уже в третий раз швырял в ежовое изваяние резиновый мяч, но было ли это действие по смыслу равнозначно броску помидором в плохого артиста или малыш просто хотел поиграть с новым четвероногим другом, осталось неясным. Раз за разом мячик перехватывал старый друг – Томка. Третий бросок оказался удачным, мячик опустился точно на спину ежа, и сунувшийся было в колючую зелень пес не смог его сцапать.

– Ябол! – обращаясь ко мне, произнес Мася.

Пальчиком ребенок указывал на красный мячик, красиво контрастирующий с сочной зеленью самшита.

– Он говорит: «Яблоко»! – перевела я специально для Ирки.

– Яблоко? – Подруга подошла поближе и внимательно посмотрела на ежа. – Слушай, это гениально! Я все думала, чего моему ежику не хватает для пущей натуралистичности, а Масянька сразу понял! Яблоко на спине – это то, что нужно! Мася, ты гений!

Украдкой от меня она сунула ребенку сладкий пирожок с вареньем.

– Ти моя ум-м-м, – согласился малыш, немедленно надкусывая пирог.

– Да, ты моя умница, – подтвердила я.

– Женщины и дети, экипаж подан! – прокричал Колян, высунувшись из-за угла дома.

С улицы до нас уже доносился звук бодро работающего мотора. Очевидно, Моржик выгнал машину из гаража и теперь ждал полного сбора пассажиров. Масяньку нужно было доставить домой под юрисдикцию приходящей няни, а нас с Коляном развести по рабочим местам. Я подхватила сынишку на руки и понесла к выходу.

– Завтра уже пятница, – сказала Ирка, провожая нас до калитки. – Приезжайте к нам на выходные!

– Созвонимся, – пообещала я, усаживаясь на заднее сиденье.

Ирка за ошейник выволокла из машины Томку, который не хотел с нами расставаться, и захлопнула дверцу.

– Ми кака! На масы! – в полном восторге завопил малыш.

– Да, мы катаемся на машине, – подтвердила я. – Не бей ножками, порвешь маме колготки.

– У тебя на работе разве нет запасных? – зевая, спросил Колян.

Мы уже катили по проселку в сторону города.

– Есть, – согласилась я. – Но я попаду в офис только к обеду. Моржик, ты можешь отвезти меня прямо к экспоцентру? У нас с Вадиком с утра пораньше съемка на выставке.

– Это какая выставка? «Кубанский стол – 2004»? – спросил Моржик. – Продовольственная, да? Пожалуй, я и сам туда загляну.

Я кивнула. Традиционная специализированная выставка предприятий пищевой и перерабатывающей промышленности «Кубанский стол» пользуется у горожан огромной популярностью. Это объясняется не столько интересом к новинкам и достижениям пищевой промышленности, сколько сопровождающей экспозицию дегустацией продукции.

– «Кубанский стол» – это действительно звучит заманчиво, – заметил Колян. – Вот на выставку «Кубанский стул» я бы, пожалуй, не пошел!

– Ну, где стол, там и стул! – хохотнул Моржик.

Шутя и посмеиваясь, мы докатили до нашего дома, где я с рук на руки передала няне свое перемазанное вареньем сокровище. Коляна десятью минутами позже выбросили возле башни, один вид которой напомнил мне о «Планиде», а меня Моржик подвез прямо к воротам экспоцентра.

Оператор с оборудованием должен был ждать меня у входа в первый павильон, но его там не было. Обнаружить Вадика удалось только с помощью телефонного звонка с одного мобильника на другой.

– Ты там? Я щас, – невнятно произнес друг и товарищ.

Через минуту он нарисовался за спинами дюжих парней из охраны и приветственно помахал мне пластмассовой одноразовой вилкой. Показав служебное удостоверение, я прошла кордон, с подозрением посмотрела на оператора и спросила:

– А камера где?

– Все в пресс-центре, побежали скорее, – Вадик схватил меня за руку и поволок сквозь толпу.

До официального открытия выставки оставалось еще больше часа, но в павильоне уже было не протолкнуться. У отдельных стендов стояли целые очереди.

– Куда мы бежим? – спросила я Вадика. – У нас съемка в девять тридцать, это только через двадцать минут!

– Всего через двадцать минут! – поправил меня Вадик. – Шевелись, а то мы ничего не успеем!

Я сдалась, перестала задавать вопросы и потрусила за оператором след в след. Вадька, как выяснилось, знал, что делать и куда бежать: за оставшиеся до назначенного срока двадцать минут мы успели продегустировать в разных местах четыре вида пельменей и два – вареников, а к ним майонез, сметану, горчицу и два разных кетчупа. Кусок прекрасно прожаренного мяса с луком и сыром от производителей жарочных шкафов Вадька добыл с боем и всего один на двоих, зато количество съеденных чебуреков на душу посетителя производителями замороженных полуфабрикатов не ограничивалось. Маринованный виноград мы запили горячим какао, пряники с вареньем заели красной икрой, а дармового мягкого мороженого из импортного автомата слопали по три порции, после чего единодушно решили, что наш пломбир гораздо лучше, и попросили у иностранцев добавки.

– Ну, поели – теперь можно и поработать, – ласково погладив себя по животу, сказал Вадик.

Тяжело отдуваясь и стараясь не обращать внимания на аппетитные мясные нарезки и фруктовые соки в ассортименте, мы проследовали к стенду итальянской компании, предлагающей поставку, монтаж и обслуживание оборудования для пиццерий. Это и был клиент, заказавший нам съемку.

Двухминутный сюжет в импровизированной кухне мы снимали почти два часа, и это было весело. Мне очень понравился повар, специально привезенный из Италии, чтобы показать на выставке, как нужно готовить классическую североитальянскую пиццу в режиме кулинарного шоу. Парень громко и очень эмоционально орал:

– О-ла! О-ла-ла! – и при этом подбрасывал тонко раскатанное тесто столь высоко, что одна лепешка так и повисла на балке, поддерживающей крышу павильона.

За другими лепешками он гонялся по всей кухне, сшибая с ног посетителей, толпящихся у кофе-машины, заразительно хохоча и успевая на бегу интересоваться у симпатичных синьор, парле они итальяно или не парле.

– По-итальянски? Легко! – с апломбом сказал повару Вадик, которого вообще-то никто ни о чем не спрашивал, так как мой оператор никак не тянул на симпатичную синьору.

– Пицца, паста, чинзано, коза ностра! – на одном дыхании произнес Вадик, почти полностью исчерпав таким образом свое знание итальянского. Потом немного подумал и выдал немного опешившему итальянцу «довесок»:

– Чиччолина!

– О, Чиччолина! – Итальянец показал большой палец и одобрительно похлопал Вадика по плечу.

Мы отработали свою программу и еще немного задержались, чтобы посмотреть представление, происходившее у стенда компании «Цыпа-Лапа». Здоровенная Курочка Ряба в богатом оперении из золотой парчи и с ногами, очень похожими на настоящие куриные – в четыре пальца, – исполнила зажигательный танец, потом легко села на шпагат, стряхнула с себя парчовый балахон с приделанной к нему птичьей головой и превратилась в огромное серебристое яйцо на курьих ножках. «Скорлупа» яичка была полупрозрачной, потому как представляла собой что-то вроде парашютного шелка, натянутого на проволочный каркас, и внутри смутно угадывалась фигура человека. Яйцо покувыркалось на все лады, а потом лопнуло, и из него выпорхнула девушка в гимнастическом трико, подчеркивающем достоинства гибкой стройной фигурки. Артистка ловко сбросила с ног бутафорские куриные лапы, в один момент взлетела под потолок по свисающему со стропил канату и под восхищенно-испуганные ахи и охи публики легко пробежалась по узкой горизонтальной балке. Народ восторженно завопил, и в общем хоре голосов громче других звучало уже знакомое нам «О-ла! О-ла-ла!». Черноглазый повар еще горланил что-то по-итальянски, но его, разумеется, никто не понял.

– Наверное, кричал девчонке, чтобы она сняла с балки его лепешку, – предположил Вадик, возомнивший себя знатоком итальянского.

В общем, время на выставке «Кубанский стол» мы провели весело и с пользой. Единственным неприятным моментом стало случайное столкновение Вадика с двухметровой Мышью, которая жонглировала сырными шариками у стенда молкомбината. Увлеченный процессом грызун ненароком толкнул Вадика в спину, и оператор с камерой на штативе повалился на дегустационный столик. Впрочем, ни с Вадиком, ни с камерой ничего не случилось. Только наши парни посчитали Вадьку сумасшедшим, когда он начал объяснять коллегам в телекомпании, что штатив замаслился потому, что его сбила с ног мышь!

– Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось! – издевательски процитировал Слава.

Вадька принялся объяснять, что мышь была не рядовая, особо крупная, даже супергигантская, и призвал в свидетели меня, но я была занята другим и рассеянно сказала только:

– Нет, яичко не разбилось.

В этот момент я думала о Курочке Рябе, которая превратилась сначала в яйцо, а потом в девушку-циркачку, и вдруг поняла, что знаю, как могли убить Диму!

Не обращая внимания на Вадиковы призывы о помощи, я цапнула со стола кассету с отснятым в экспоцентре материалом и помчалась на монтаж. Чем скорее сделаю сюжет, тем раньше смогу убежать с работы!

Мне не терпелось вернуться домой, чтобы проверить свою версию.

Удрать с «рудников» мне удалось только после двух часов, зато на завтрашний день я взяла отгул за какое-то воскресенье, которое в прошлом месяце убила на съемку. Внутренний голос подсказывал мне, что наступает момент, когда совмещать дилетант-ское расследование преступления с работой на телевидении стало невозможно.

Почему-то у меня всегда так получается: начинаю «копать» какую-нибудь запутанную историю скуки ради и между делом, а потом эти «раскопки» на какое-то время становятся моим самым главным занятием, поглощающим все мое время, а иногда даже грозящим «поглотить» меня саму!

Домой я приехала точно вовремя: наша соседка из квартиры справа, кроткая старушка Нина Тимофеевна Суслова, как раз вышла на свой балкон, чтобы развесить постиранное белье. Технология этого процесса у Нины Тимофеевны более современная, чем у других жильцов нашего дома. На всех прочих балконах имеются длинные штанги с натянутыми на них веревками, а у Сусловых их нет и в помине. То есть когда-то такие веревки были и у нее, но однажды с верхнего балкона, из квартиры, которую хозяева неосмотрительно сдали каким-то разудалым запойным личностям, на сусловскую сушилку упал пьяный в зюзю гражданин. Алкаш не разбился и даже не покалечился, и заменявшие собой веревки крепкие провода в резиновой изоляции не порвались, но зато металлические штанги балкона Нины Тимофеевны согнулись, как ландышевые стебли. Плача от огорчения, кроткая старушка громко сокрушалась, что забыла на ночь притянуть провода к балкону, потому как тогда ее любимые штанги уцелели бы. То, что в этом случае не уцелел бы десантировавшийся с третьего этажа без парашюта алкаш, бабулю нисколько не волновало!

После этого случая мастеровитый взрослый сын Нины Тимофеевны снял с балкона поруганные штанги вместе с веревками и соорудил взамен демонтированной конструкции некое устройство из двух блоков и прочного нержавеющего троса. Одно колесико – с ручкой для вращения – крепилось на балконе Сусловых, а второе было приварено к металлическому каркасу нашего балкона.

– Леночка, здравствуй! – приветливо крикнула старушка, разглядев меня под кустом.

– Добрый день, Нина Тимофеевна! – отозвалась я. – Как поживаете?

– Вот, белье развешиваю, – сообщила бабуля, словно без комментария я могла не понять, чем она занимается. – Три дня к корыту не подходила, стирки накопилось – ужас!

– Болели? – спросила я, чтобы поддержать разговор.

– Не-а, не болела. В воскресенье Сашка тросик снимал, потому как он чегой-то провис, так мне негде было белье сушить, вот я и не стирала!

Ага, значит, в воскресенье тросика не было на месте, вот почему я сразу не сообразила, каким образом убийца мог подобраться к нашему балкону! Опять же, понятно, отчего трос провис: по нему ходил убийца, а на такие нагрузки конструкция не была рассчитана.

Cмотреть, как бабуля Суслова развешивает белье, было просто приятно: все происходило так легко, красиво, изящно! Прицепила Нина Тимофеевна прищепочками к тросику мокрую наволочку, провернула чуток рукоятку – и наволочка уплыла на полметра в сторону, можно, не сходя с места, вешать следующую тряпочку. И ни противного скрипа тебе, ни акробатических этюдов с палкой для притягивания или отталкивания от балкона тяжелых веревок, ни риска вывалиться за борт, высунувшись слишком далеко за перила!

Я стояла на клумбе под кустом, еще хранящим следы ночного бивака Павы с приятелями, смотрела на бабушку Суслову, легко накручивающую ручку бесшумно работающего механизма, и перед моим мысленным взором разворачивалась другая картина.

Вот в ночной тиши некто ловко взбирается на балкон Сусловых по удобной горизонтальной ветви. Злоумышленник облачен в темное – для лучшей маскировки на местности и пущего соответствия своего имиджа характеру задуманного черного дела.

Покрутив хорошо смазанную ручную лебедку бельесушильной установки Нины Тимофеевны, некто убеждается в том, что крепкий трос надежно закреплен. Стальной канатик протянут на четырехметровой высоте между двумя балконами, удаленными один от другого на шесть метров. Некто кровожадно потирает руки и проверяет сохранность предмета, который он держит за пазухой. Вопреки пословице это не камень, а острый нож, лезвие которого зловеще сверкает в свете полной луны.

Некто в черном осторожно ступает на пружинящий под ногами трос и, с целью балансировки размахивая руками, как курица на насесте крыльями, постепенно подбирается к нашему балкону.

В это время полупомешанный Петрович зачем-то выглядывает в свое окно и видит неотвратимое поступательное движение темной фигуры, принятой им за Черного Ангела.

А я в этот момент сижу в туалете, увлеченно читая роман о вымышленном преступлении, которое по изощренности не идет ни в какое сравнение с тем, что реально назревает на моем собственном балконе.

А в нашей квартире мирно спят Коля, Масянька, Саша, Надя, Андрей и Галя. Капитан Лазарчук тоже сладко спит, но в своем собственном доме. На балконе спит Дима – спокойным сном, обещающим в самом скором времени перейти в вечный.

В этот час простые русские парни под кустом на клумбе увлеченно соображают «на троих», периодически энергично работая консервным ножом и не видя, как некто над их головами достает из-за пазухи орудие убийства.

Все это я представила так отчетливо, что при появлении на сцене сверкающего ножа невольно зажмурилась и отпрянула под сень кущ.

Эх, напрасно я закрыла глаза! Не увидела, как именно Некто в черном убил несчастного Желтикова!

Рассердившись на себя, я заставила свое воображение сначала притормозить, а потом и вовсе немного прокрутиться в обратном направлении.

Слегка покачиваясь на тросе, убийца левой рукой взялся за поручни нашего балкона. В правой у него был нож. Преступник легко перемахнул невысокое балконное ограждение и…

…и приземлился прямо на колени спящего Димы! Тот испуганно заорал, брыкнул ногами и катапультировал Человека в черном с балкона – прямо на головы выпивохам!

Стоп, сюжет вывернул куда-то не туда! Я помотала головой, выбрасывая из нее неправильные паззлы, и попыталась собрать мозаику заново.

Итак, преступник осторожно перелез через невысокое балконное ограждение, постаравшись попасть в уголок, свободный от конечностей спящего. Он нащупал под ногой опору, отпустил оградку… и тут сложенные пирамидой старые кастрюли под башмаком злоумышленника покачнулись и посыпались на мирно спящего Диму! Тот испуганно заорал, брыкнул ногами и катапультировал кастрюли с балкона – прямо на головы выпивохам!

Стоп, стоп еще раз! Что за беда такая, никак не получается у бедолаги в черном ухлопать спящего Желтикова без шума и с гарантией! Честно говоря, я неудачливому убийце посочувствовала, а некстати брыкающийся Дима стал вызывать у меня сильное раздражение. Сама бы его убила!

Я отказалась от мысли восстановить картину преступления с помощью воображения и попыталась сделать это силой разума. Буду рассуждать логически: стала бы я на месте преступника хвататься рукой за перила балкона и таким образом оставлять на них следы, которые потом наверняка найдут сыщики? Не стала бы, даже в том случае, если на мне были перчатки: ведь даже если сыщики не получили бы отпечатков моих ладоней, но зато нашли бы следы моих перчаток. Это тоже улика! Значит, непосредственных контактов с балконом лучше избежать, нечего туда лезть ни руками, ни ногами…

О, знаю! Я убила бы Желтикова метательным ножом! А почему нет? В ярком лунном свете фигура спящего должна быть хорошо видна, и на расстоянии полутора метров до мишени убийца мог метнуть нож в сердце жертвы с большой точностью. При наличии соответствующего навыка, конечно. Вот японцы, например, замечательно метают такие зубчатые ножи, похожие на шестеренки!

Минуточку, а куда же после этого девался нож? Ведь сыщики его не нашли!

Мое воображение сделало попытку реабилитироваться и наскоро нарисовало картинку маслом: вот умирающий Желтиков собственноручно выдергивает из левого сердечного желудочка окровавленное лезвие и размашисто бросает его… Куда? Ну, например, в убийцу. Или, если он был человек не мстительный, просто так, за борт балкона. А что? Какой-нибудь герой индийского кино в аналогичной ситуации – пронзенный насквозь кривым ножом недруга – успел бы еще спеть прощальную песнь минуты на три и исполнить весьма энергичную предсмертную пляску с лихой подтанцовкой на дюжину персон!

Впрочем, я опять забыла: сыщики не нашли орудия убийства на клумбе. Значит, либо Человек в черном благодарно поймал брошенный ему обратно жертвой нож, либо Дима вообще ничего никуда не кидал. Кстати, в пользу этой версии говорит и тот факт, что покойник, когда мы его обнаружили, лежал в позе, характерной для человека, мирно спящего на спине.

Ах, что бы такого придумать? Я почесала макушку, на которую с отцветающего куста насыпались белые лепестки, похожие на конфетти.

Ну, кое-что мне в голову приходит. Во-первых, убийца мог быть вооружен не простым ножом, а таким специальным устройством на телескопической ручке, каким Моржик в своем саду что-то пилит и режет на высоких плодовых деревьях. Во-вторых, это мог быть обычный нож, но с продырявленной рукояткой, в которую был продет шнурок или леска. Убил жертву, дернул за веревочку – нож и вернулся! Очень удобно и экономично, при желании можно одним и тем же ножом зарезать неограниченное количество жертв! В-третьих, в снаряжении убийцы мог находиться мощный магнит, чтобы вытянуть нож из тела после убийства. В-четвертых, это мог быть вообще не нож, а бумеранг, который возвращается сам. В-пятых, в-шестых, в-седьмых…

Хватит! Я почувствовала начинающееся голово-кружение. Ни одну из версий при всей их идиотичности я не могла опровергнуть, но и подтвердить тоже не могла. Слишком мало у меня фактов! Ведь что мне известно об убийце? Он ловко лазает по деревьям, умеет ходить по канату и обращаться с необычным колющим-режущим оружием. Таким образом, Бэтмен из моего списка подозреваемых, пожалуй, может быть исключен, а вот черепашки-ниндзя выходят на первую позицию… И потом, он должен был следить за Димой, иначе как бы узнал, что он в гостях у нас, да еще ночует на балконе…

Стряхнув с головы запутавшиеся в волосах белые цветочки, я вылезла из клумбы и пошла домой. В квартире было пусто и тихо: очевидно, ребенок уже пробудился после дневного сна и убыл с няней на прогулку. Радуясь редкой возможности поваляться и побездельничать, я рухнула на диван и распласталась на нем, как камбала.

В косом луче света, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, весело плясали маленькие золотые пылинки. Тем глазом, который не уткнулся в подушку, я любовалась их танцем, пока не уснула.

– Кыся! Ты дрыхнешь?! – возмущенный рев Коляна ворвался в мой сон, как распаленный носорог в прохладную реку: спокойная дремота моментально испарилась. – Ты, значит, спишь, а ужин не готов?!

– Какой ужин? – зевнув, я села на диване.

– Такой ужин! Как у всех нормальных людей, вечерний!

– А разве уже вечер? – сонно помаргивая, я посмотрела на часы.

Действительно, почти половина седьмого… Ой! А в шесть нужно было забрать у няни Масяньку!

Я слетела с дивана и запрыгала на одной ножке, натягивая на другую туфлю. Так, где наша прогулочная торба? Я сдернула с вешалки красный рюкзачок со снаряжением, необходимым для обстоятельного выгула ребенка: запасные штанишки и носки, пара носовых платков, влажные салфетки, набор цветных мелков, две машинки, книжка, яблоко, пачка печенья и в отдельном пакете – ведерко, лопатка, грабли и формочки для песка. Рюкзак – на спину, сотовый телефон – на ремень, ключи от квартиры – в левый задний карман джинсов, деньги на карусельки – в правый…

– Я с тобой, – сказал Колян, укоризненно чавкая.

Муж успел залезть в хлебницу и вытянуть из нее половинку батона, край которого уже был надкусан: похоже, днем этот же батон в ожидании обеда успел погрызть Масянька. Наследственность – великая сила.

Мы вылетели из дома и с топотом поскакали в направлении дворика, в котором обычно пасет малыша наша няня. Размышлять над какими-то там убийствами мне было теперь некогда, и я уже на бегу щелкнула тем тумблером в моем мозгу, который переключает мысли с временно неактуального на злободневное.

В парке ближе к вечеру стало шумно и людно. Все лавочки были заняты обнимающимися парочками, и мне стоило больших усилий удерживать Масяньку, который норовил залезть на каждую встречную скамейку и усесться рядом с девушкой. Юношей он игнорировал, а барышням кокетливо улыбался и сообщал, что его зовут «Кля», он тут «сиди на ля» и «бота но» – то есть сидит на лавочке и болтает ножками. Если девушку эта речь не впечатляла, малыш слезал со скамейки и шустро топал к следующей.

– Должно быть, Мася хочет отсмотреть весь ассортимент парковых девиц, – предположил Колян. – Он еще не определился, какие девушки ему нравятся.

– Может, Масе понравится покопаться в песочнице? – спросила я, желая сделать нашу прогулку более спокойной.

– Лопат! – потребовал ребенок. И, поскольку я промедлила с выполнением команды, уточнил: – Тум!

– Чего он хочет? – спросил Колян.

– Он хочет, чтобы я дала ему лопатку, которая лежит у меня в сумке.

– Тум-фум! – сказал малыш.

Он еще не выговаривает звук «с», произносит вместо него либо «т», либо «ф». Какой вариант лучше, Мася не определил, поэтому слово «сумка» у него существует разом в двух вариантах: «тум» и «фум».

Я перебросила рюкзак со спины на живот и полезла за лопаткой, но малыш уже нашел себе новое развлечение: по аллее навстречу нам топала огромная кукла – Альф, герой комиксов и популярного телесериала, инопланетянин с наружностью гигантского двуногого фокстерьера и характером Карлсона.

– Табак! – в полном восторге завопил ребенок.

– Ты с ума сошел, какой табак? – ужаснулся Колян. – Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья!

– Он говорит: «собака»! – успокоила мужа я.

– Табак-фабак, – подтвердил Мася.

Двухметровый Альф приблизился к нам, оценил ажиотаж, который его появление вызвало у ребенка, и неожиданно исполнил несколько танцевальных па. Масяня залился смехом и потянулся к густой лохматой шерсти инопланетного пса.

– Ой, только не надо выщипывать мех! – жалобно попросил Альф. – Из-за вас, малышат, у меня коленки лысеют!

На тумбообразных ногах куклы и в самом деле заметны были отчетливые проплешины.

– Колени – это ерунда! Хорошо, что маленькие детки повыше не дотягиваются, – «успокоил» куклу ухмыляющийся Колян. – Представляете, ведь тогда они могли бы оголить вам зад!

– Уже оголили, – Альф печально кивнул лохматой башкой. – Думаете, почему я в подштанниках?

Ярко-красные семейные трусы из плотной клеенчатой ткани прикрывали тело куклы от пояса и почти до колен.

– А на коленки можно заплатки нашить, – предложила я. – Из какой-нибудь старой шубы или шапки, нужно только по цвету подобрать.

– Цыпа! – закричал Масянька, показывая пальчиком на пересечение парковых аллей.

Из-за поворота величественно, как флотилия парусников, выплыла компания мультяшных утят, племянников Дональда Дака.

– У вас тут какой-то кукольный шабаш? – вежливо поинтересовался Колян у Альфа.

Инопланетянин извлек откуда-то щетку для волос и старательно начесывал шерсть на оголившееся колено.

– Нет, у нас тут сегодня работа, – грустно ответил прихорашивающийся Альф. – Мы артисты театра гигантских кукол «Карабасник», через полчаса на площадке перед колесом обозрения состоится наше представление. Вход бесплатный, приглашаются все желающие, особенно дети. Вы не отойдете с ребенком в стороночку? Я хочу заодно и морду причесать, придется снять голову, а малыш может испугаться.

– Коля, сходите с Маськой посмотреть на утяток, – попросила я мужа. – Я вас догоню.

Колян с малышом побежали ощупывать и ощипывать семейство Даков, а я задержалась, чтобы задать пару вопросов Альфу. Он снял шерстистую собачью башку, и под ней обнаружилась взлохмаченная голова лопоухого юноши лет семнадцати. Молодой человек был красен, и на висках у него выступила испарина.

– Вижу, жарко вам в этом снаряжении, – посочувствовала я.

– Не только жарко, но и тяжело, – кивнул парень. – Одна эта башка почти четыре кило весит!

Он заботливо причесал Альфову морду щеткой, спрятал парикмахерский инструмент за пазуху и пристроил бутафорскую голову под мышкой, сделавшись похожим на космонавта в скафандре и со шлемом в руках.

– Вчера на открытии выставки в экспоцентре я видела такую же здоровенную Курочку Рябу. Она сплясала канкан, превратилась в яйцо и в таком виде покувыркалась, а потом из яйца вылупилась девушка, которая исполняла цирковые номера. Скажите, это не ваш персонаж? Я имею в виду, это тоже артистка вашего театра или нет?

– Она была черная или черно-белая? – спросил юноша.

– В смысле негритянка или мулатка? – не поняла я. – Да нет, вроде совсем белая.

– Курица белая?

– Почему – курица? Девушка была белая. А курица вроде пестрая. – Я нахмурилась, припоминая. – Наверняка пестрая, иначе я не стала бы называть ее Курочкой Рябой!

– Тогда это кто-то из наших, – кивнул парень. – Вообще-то ростовая кукла курицы есть еще в Торговом доме «ТТ», у них там собственная труппа для обслуживания своих мероприятий. Куклы неплохие, даже хорошие, но артисты у них непрофессиональные, ничего особенного не умеют. Ну, поплясать на презентации, хоровод вокруг елочки поводить, сфотографироваться с публикой – и все! А у нас знаете какой народ работает? Есть драматические актеры, даже один выпускник ВГИКа, есть циркачи, есть профессиональный хореограф, а одна девчонка из оперетты так поет, что заслушаешься! А у меня, между прочим, первый юношеский разряд по спортивной акробатике, я верхним в тройке работал. Держите!

Я уже испугалась, что подержать в отсутствие двух нижних из тройки мне предложено самого акробата, но парень сунул в мои руки только голову Альфа, а сам ловко встал на свои руки, таким манером прошел к ближайшей лавочке и сделал сальто через скамейку, с треском вломившись в кусты. Я было подумала, что на этом акробатический этюд закончился, но тут из зарослей вновь выступило безголовое меховое чудище с запутавшимися в шерсти колючками и листочками. Перевернувшись вверх ногами, артист звонко шлепнул одной гигантской задней лапой о другую, на руках поднялся на спинку скамейки и, стоя на одной правой, сделал горизонтальную стойку.

Я зааплодировала. С перекрестка парковых аллей донесся восторженный детский визг и быстро приближающийся топот. Я обернулась и увидела бегущего Масяньку, на воодушевленной мордочке которого ясно читалось горячее желание задушить в объятиях дрессированную инопланетную собаку. Она же «табака», «фабака» и кукла Альф.

– Вы не дадите мне координаты вашего театра? – попросила я акробата, загораживая его спиной от приближающегося ребенка и одновременно нахлобучивая на меховые плечи кукольную голову.

– Садовая, пятнадцать, офис тридцать семь, – на одном дыхание выпалил Альф, проворно отпрыгивая в поломанный зеленый куст от Масяньки, тянущего к нему жадные ручки.

Плети ветвей сомкнулись, в чаще послышался треск и невнятное ворчанье – Альф нас покинул. Масянька недовольно насупился и распустил губы шлепанцами, готовясь зареветь.

– Колюша, не плачь! Собачка спряталась, она с нами играет! – поспешно сказала я. – Пойдем догонять собачку!

Увлекая за собой раздумавшего рыдать малыша, я по следам Альфа полезла в многострадальный куст. За нами с шумом ломился Колян, завершая истребление зеленого насаждения. Изрядно поплутав в зарослях со специальным расчетом на то, что шустрый малый в костюме Альфа успеет от нас убежать, я вывела свою компанию прямиком к аттракциону «Автодром». Смышленый Колян мигом смотался за билетами, и мы с Масей покатались на машинках, чтобы новые яркие впечатления стерли воспоминания о сбежавшей от нас «собачке».

Домой мы вернулись поздно, уже в девятом часу. Быстренько переодев малыша и вымыв ему ручки с мылом, я побежала на кухню – готовить поздний ужин. Я молола мясорубкой фарш для котлет, а за моей спиной в кухню то и дело шмыгали голодные Коляны, поочередно или оба разом. Они гремели хлебницей, стучали дверцей холодильника и шуршали пакетами, а потом громко чавкали в комнате у телевизора. Сначала я терпела эти налеты и смолчала, когда у меня из-под руки уволокли приготовленное для котлет молоко, решив заменить его водой. Скрепя сердце пережила похищение размоченной горбушки, предназначавшейся для фарша, и пучка зелени, но исчезновение пакета с сухими макаронными изделиями типа «рожки» вынудило меня вооружиться кухонным полотенцем с целью нахлестать им по вороватым лапам, чтобы впредь неповадно было.

Угрожающе размахивая полотенцем, я вошла в комнату и застала своих короедов за развивающей игрой, смысл которой уловила не сразу. Колян и Мася вдохновенно возводили некое сооружение, основой для которого послужила широкая пластмассовая миска. В нее аккуратной горкой были насыпаны сухие «рожки», а на вершине макаронной пирамиды стоял стакан с молоком, окруженный веночком из укропа и петрушки.

– Вы будете это есть? – удивилась я. – А зачем же я жарю котлеты?

– Кокле! – оживился малыш.

– Котлеты – пища материальная, а это нечто совсем другое, – Колян с гордостью творца указал на свое рукоделие. – Это пища духовная!

– Ландшафтный дизайн, что ли? – догадалась я. – Это вы у Ирки на зеленых ежиков насмотрелись?

– Зеленые ежики тут совершенно ни при чем, – сказал Колян, оттаскивая от макаронно-укропной башни малыша, тянущегося к съедобной зелени. – Это мандала!

– Это что?! – выкрикнула я, поспешно срываясь с места: совсем забыла, что на сковородке жарятся котлеты. – Фу-у, успела, не пригорели! Так как, ты сказал, называется это ваше макаронное творчество?

– Мандала, – важно сказал Колян. – Это такая конструкция, которая обладает необъяснимой способностью потенциировать духовный рост личности, привлекать энергию космоса и открывать человеку путь к гармонии внешнего и внутреннего миров.

– Я лично скорее обрела бы внутреннюю гармонию, съев пару котлеток, приготовленных как положено, с молочком и зеленью, а также с гарниром, – заметила я, накрывая на стол. – И где только ты набираешься таких глупостей? То значение неисправного унитаза в концепции даосизма, то мандала макаронных изделий!

– Ой, совсем забыл!

Колян убежал в прихожую, пошуршал там сво-ей сумкой и принес тонкую пластиковую папочку. Сквозь полупрозрачную розовую обложку был виден бумажный лист с текстом в четверть странички и маленькими схематичными рисунками.

– Вот изучи на досуге! – вручив мне папку, Колян пробрался на свое законное место во главе стола, взял вилку и решительно придвинул к себе тарелку с котлетами.

– Кокле, кокле! – закричал ребенок, возбужденно колотя ручками по столу.

Я подсадила его на высокий стульчик, дала ложку и мисочку с едой, потом взяла отложенную было папку и без особого интереса посмотрела сквозь розовый целлофан:

– Это еще что такое?

– Это распечатка с сайта «сантехник-собака-фронт-ру», – прочавкал Колян, загрузив в рот целую котлетку. – Тут техническое описание унитазной механики и конструктивных особенностей санитарной техники вообще. Будет время, почитай и впредь не говори, что я ничего в доме не делаю!

Это нелепое заявление не заслуживало даже опровержения, поэтому я только фыркнула и тоже принялась за еду.

Впрочем, почитать популярную сантехническую литературу я не отказалась, только в этот вечер у меня руки до нее не дошли. Уложив спать насытившегося малыша, с сонно прищуренными глазенками, лоснящимися толстыми щечками и округлившимся животиком, здорово похожего на маленького Будду, я наскоро привела в относительный порядок кухню и тоже бухнулась в постель.

Нужно было как следует отдохнуть: на завтрашний день у меня были наполеоновские планы.

Пятница

Ночью Масянька разнылся, и я переложила его к себе под бочок, поэтому с утра пораньше малыш получил неограниченный доступ ко всем интересующим его объектам. Первым делом он затолкал в видик забытую отцом кассету с записью научно-популярного фильма о роли NASA в освоении ближнего космоса, так что пробудилась я под бодрый дикторский текст на английском языке.

На экране телевизора величаво уплывал в темные глубины американский космический аппарат, а диктор за кадром говорил что-то о первых шагах человечества по Марсу. Отзвуки этих исторических шагов были слышны и мне: совсем рядом кто-то размеренно топал. Интершумом шел громкий хруст, который я спросонья приняла за протестующий треск ино-планетного гравия под суставчатой металлической ногой марсохода.

– У нас гости? – шепотом спросил меня пробудившийся Колян. – Я проспал и не услышал, кто к нам пришел?

– Понятия не имею, – тоже шепотом призналась я, прислушиваясь к топоту с хрустом с нарастающим беспокойством. – Я лично никому дверь не открывала!

Я с сожалением вспомнила, что с вечера не поставила у входа в дом никаких противотанковых ежей, а зря! Стоило чуток ослабить меры безопасности, как произошло вторжение!

Тут меня осенило, что ночью я положила на большую кровать Масяньку, а теперь ребенка в комнате нет.

– Колюша, ты где? Мама тебя потеряла! – громко позвала я.

Из кухни на зов вышел малыш. Личико его было перепачкано сахарной пудрой, в одной руке – надорванный цветной пакет, в другой – пригоршня сладких кукурузных палочек. Мася затолкал лакомство в рот, с хрустом пожевал и сообщил:

– Я шага!

В подтверждение сказанного он сделал несколько шагов, и мне стало ясно, кто топотал. На ногах у малыша были мамины туфли, по длине вдвое превышающие размер детской стопы. Масины лапки плотно засели в носках туфель, а оставшиеся далеко позади плоские каблуки звонко хлопали по паркету. При этом передвигался малыш забавными мелкими шажками, почти не отрывая ног от земли.

– Масянька, ты похож на японку в национальной обуви! – развеселился Колян. – Типичная гейша!

– Умоляю, не надо начинать утро ни с чего японского и китайского! – попросила я, вставая с постели.

– Как жаль, а я хотел попросить на завтрак зеленый чай! – огорчился муж.

– Это пожалуйста, чай у нас индийский, – согласилась я.

– А против Индии ты пока ничего не имеешь? – уточнил Колян. – Это хорошо. Кыся, а что будет на завтрак?

– Тати! – включился в обсуждение меню ребенок. – Тати-фафи!

– Сосиски, – подтвердила я. – На завтрак будут сосиски. Есть возражения?

Я обвела взглядом своих мужчин. Против сосисок никто не возражал, меню приняли единогласно. Завтрак был приготовлен быстро и прошел в теплой дружественной атмосфере, после чего Колян убежал на работу, а Масянька, зажав в каждом кулачке по цветному мелку, пошел во двор заниматься настенной и напольной живописью в стиле примитивизма под присмотром няни.

Я навела порядок в квартире, оделась, сложила в сумку все нужное барахло и отправилась на поиски компании «Атлант», руководимой Эдуардом Рудольфовичем Кочерыжкиным.

Не скрою, мне было любопытно увидеть человека, которого супруга предпочитает видеть раздражительным и несдержанным на язык. Неужели употребление крепких выражений по адресу родных и близких придает этому мужчине какую-то особую прелесть? А тихий и благонравный он начисто лишен обаяния?

Впрочем, в «Атлант» я отправилась не затем, чтобы познакомиться с Эдуардом Рудольфовичем. Мне просто необходимо было сделать что-нибудь такое, с чем я могла бы со спокойной душой появиться на глаза директрисе «Планиды». Она же обязательно спросит меня при встрече, как продвигается выполнение «заказа Кочерыжкиной»! А в «Планиду» зайти мне нужно было обязательно, потому что я хотела что-нибудь узнать о покойной Аделаиде Титоренко, которая была клиенткой фирмы.

Итак, первый пункт программы – фирма «Атлант»! Здание этой компании на одной из центральных улиц города я нашла без труда, потому что нарисованные по обе стороны входной двери мускулистые мужики в неприлично узких набедренных повязках видны были за версту. Ярко-розовые, как целлулоидные пупсы, атланты держали на плечах большие плетеные корзины, из которых свешивались гирлянды сосисок, торчали колбасы, рыбьи хвосты и французские батоны. «Торговый дом «Атлант»: продукты и деликатесы», – было написано на вывеске.

Я толкнула тяжелую деревянную дверь, вошла в здание и оказалась в длинном узком коридорчике, в котором витал слабый, но отчетливый запах копченостей. В коридор выходило с полдюжины дверей – все, кроме первой, ближайшей к входу, были закрыты, поэтому я не выбирала, куда мне сунуться.

– Доброе утро, – в меру приветливо сказала я мужчине, который телосложением и цветом костюма был очень похож на кузнечика-богомола.

Сухощавый дядечка с узким длинным лицом, прорезанным скорбными вертикальными складками, поднял на меня большие печальные глаза бездомного спаниеля, сморгнул невидимую слезу, встал из-за стола, на котором помещался компьютер. Дядечка работал за ним: сложив пальцы «пистолетами», оттопыренными указательными наносил редкие удары по кнопкам клавиатуры. Неожиданно глубоким голосом он звучно возвестил:

– Привет вам!

Я и в самом деле почувствовала себя несколько «с приветом». Интересно, тут всех так оригинально встречают? На всякий случай, чтобы соответствовать ему по тону и стилю, я тоже выпрямилась во весь рост и красивым меццо-сопрано напевно произнесла:

– Приветствую вас, уважаемый! Могу ли я просить оказать мне содействие?

Вселенская скорбь на лице человека-кузнечика уступила место сдержанной радости.

– Не откажу в помощи ближнему своему, – возвестил дядечка.

Я прищурилась, всматриваясь в беленький прямоугольничек бейджа на кармане его пиджака: «Михаил». Михаил – и все!

– Могу ли я просить вас, уважаемый Михаил, сопроводить меня в отдел кадров или же указать мне туда путь? – спросила я, невольно начиная изъясняться в витиеватом и нарочито прочувствованном стиле, ствойственном моему собеседнику.

– Един наш путь, сестра моя! – воскликнул Михаил, уже откровенно ликуя.

Я лично не видела никакого повода для неуемной радости, но тоже изобразила солнечную улыбку. И уже совершенно автоматически, просто потому, что это слово само собой просилось в качестве точки в столь странном диалоге, я воскликнула:

– Аллилуйя!

– Пойдем же, сестра! – с подъемом вскричал Михаил, тепло пожимая мою руку.

– Имя, сестра, имя! – машинально пробормотала я.

Не желая озвучивать свое настоящее имя, я решила сочинить себе псевдоним. И тут же придумала его, посмотрев на компьютерную клавиатуру:

– Клава! Меня Клавдией зовут.

– Я тебя, Клава, в отдел кадров веду, – по-свойски сообщил мне человек-кузнечик. – Вообще-то набор персонала курирует лично директор, но к нему тебе соваться не стоит. Слышишь крики?

Я прислушалась: в коридоре раздавались приглушенные дверью вопли. Мужской голос на все корки распекал некоего Ефима, называя его гадом, сволочью, мразью и еще парой совершенно нецензурных слов. Незнакомый мне Ефим должен был обладать неземной кротостью, чтобы безропотно сносить такие оскорбления. Я удивленно приподняла брови и затормозилась перед дверью, надеясь услышать что-нибудь, что позволило бы мне понять, кто, собственно, ругается – неужто господин Кочерыжкин?

– У вас один директор? – спросила я у Михаила.

– Генеральный один, Эдуард Рудольфович, – человек-кузнечик энергично кивнул головой, рискуя пробить острым подбородком грудную клетку. – Он неплохой человек, но еще не нашел путь. Однако ты не бойся, с тобой поговорит Виктория.

– Виктория так Виктория, – согласилась я.

Упомянутая дама оказалась хрупкой девушкой с красивыми глазами цвета расплавленного шоколада. Сурово сведенные брови и пламенный взгляд Виктории вызвали у меня желание прикрыться слоем асбеста или какого-нибудь иного негорючего материала, но по причине отсутствия всякого противопожарного снаряжения пришлось просто отступить в сторону. Спрятавшись за узкую спину Михаила, я огляделась в поисках огнетушителя.

– Виктория, это Клавдия. Она ищет работу, – сообщил мой провожатый девушке с горяче-шоколадными глазами.

Вообще-то я ничего подобного не говорила, искала отдел кадров, но поправлять Михаила не стала. Наверное, он лучше знает, как нужно разговаривать с местным руководством.

– У нас нет вакансий, – сказала огненноокая Виктория.

– Она спросила путь, – понизив голос, сказал Михаил.

Я насторожила уши. Действительно, я спрашивала путь – в отдел кадров, не более того, но, похоже, меня поняли превратно. Обо мне Михаил сказал, что я искала путь, о директоре – что он еще не нашел путь… Ба, да уж не пароль ли это?!

– Вы откуда? – Виктория отстранила с дороги Михаила и шагнула ко мне.

– Из центра, – сказала я.

Пусть думает, что хочет! Может, я из центра развития предпринимательства и малого бизнеса, или из центра города, или из разведывательного центра! Всяких разных центров у нас нынче как собак нерезаных, глядишь, что-нибудь и подойдет!

Это сработало: Виктория задумчиво кивнула и вернулась к своему рабочему столу.

– Я дам вам анкету, заполните ее. – Девушка полезла в стол за нужной бумагой.

Я молча пожала плечами: анкета так анкета, мне не привыкать!

– Ну, не буду мешать, – сказал Михаил, выходя из кабинета.

Я откопала в сумке шариковую ручку и уткнулась в анкету.

Ну, что тут у нас? На сей раз – ничего интересного. Ни тебе вопросов про сексуальную жизнь, ни оригинальных тестов. Итак, как же меня зовут? Клавдия, а как дальше?

Я пошарила глазами по стенам кабинета и увидела яркий рекламный плакат компании «Цыпа-Лапа» – фотографический натюрморт с образцами продукции птицефабрики и мясокомбината. Там были корзина с яйцами, множество лоточков с кусочками расчлененных куриц и целая тушка бройлера. Жирненькая голенькая курочка лежала на спине, непристойно задрав вверх раздвинутые ножки. Подпись под куриной порнографией гласила: «Возьми свою птицу счастья!» Пупырчато-розовая клуша всем своим видом выражала готовность отдаться без сопротивления, и я использовала ее по-своему.

– Клавдия Клушина, – произнесла я, пробуя псевдоним «на слух».

Потом нарочито медленно заполнила «шапку» анкеты и украдкой посмотрела на Викторию.

Она тоже работала с документами. Точнее, с одной-единственной бумагой, которую хозяйка кабинета внимательно читала, периодически черкая ручкой. Я присмотрелась, и у меня сложилось впечатление, что Виктория правит текст: уж очень характерные движения совершала ее правая рука со стилом. Вот она подчеркнула букву снизу: каждый корректор или редактор знает, что это означает требование изменить строчную букву на прописную. Вот обвела какое-то слово и пририсовала к овалу длинный мышиный хвостик, уходящий на поля: значит, это слово нужно выбросить из текста. Вот зачеркнула сразу несколько слов и написала сверху что-то другое…

Мне стало интересно: какой документ требует грамотной литературной правки? Ассортиментный перечень, штатное расписание, ведомость на зарплату?

Тут в кабинет сунул голову Михаил, исполняющий, как я поняла, функции привратника.

– Виктория, бумагу привезли, – сказал он, по-приятельски подмигнув мне. – Куда заносить?

– Сюда, ко мне. – Девушка оставила свой текст и следом за Михаилом вышла в коридор.

Я вскочила со стула, перегнулась через стол и впилась взглядом в оставленный на столе лист, но успела прочесть только заголовок: «Светлый путь». И строчкой ниже: «Тебе, блуждающий во тьме!»

– Уже уходите? – войдя в кабинет с пачкой белой бумаги для принтера, поинтересовалась Виктория.

Смекнув, что это объясняет, почему я вскочила со стула, я согласно кивнула:

– Ухожу. Вы позволите мне забрать анкету с собой? Для пущей точности ответов я хотела бы заполнить ее дома.

– Пожалуйста, – кивнула девушка.

Лицо у нее было озабоченное, и я поняла, что ей сейчас не до меня.

– До свидания, – вежливо попрощалась я, выходя из кабинета.

По коридору навстречу мне шел Михаил, лица которого я не видела за целой башней бумажных пачек, но признала по зеленому костюму. Человек-кузнечик пропыхтел мимо, так что я была избавлена от необходимости с кем-либо прощаться. Зато напоследок поздоровалась с каким-то типом, ввалившимся в дверь как раз тогда, когда я в нее выходила. Этот мужик так на меня уставился, что я должна была как-то на это отреагировать, хотя бы приветствием. Впрочем, дальше обмена кивками дело не пошло, потому что мужик был незнакомый и знакомиться с ним у меня желания не возникло. Мне никогда не нравились толстые лысые мужчины с ротовым отверстием, похожим на прорезь копилки, и таким выражением лица, словно в эту щелочку только что заполз крупный хрустящий таракан.

Разминувшись с несимпатичным толстяком, я вышла на улицу и направилась в сторону трамвайной остановки.

– Что она здесь делала? – едва войдя в офис, накинулся толстяк на Михаила, который первым попался ему под руку.

– Кто? О ком вы спрашиваете, Герман? – Человек-кузнечик проследил направление его взгляда. – А, Клавдия? Она анкету у Виктории заполняла.

– Какая, на фиг, Клавдия?! – взревел толстяк по имени Герман.

– Клавдия Клушина, – громко произнесла Виктория, выглянувшая из своего кабинета.

– Какая, на фиг, Клавдия Клушина?! – повторил толстый Герман, гневливо краснея и потея лысиной. – Офигели вы тут все, что ли?!

– Герман! – воскликнул явно шокированный Михаил.

– Герман Трофимович, успокойтесь, – попросила Виктория.

Толстяк выпучил глаза и шумно засосал внутрь своего шарообразного тела большую порцию ароматизированного копченостями воздуха. В этот момент на шум из-за двери, украшенной табличкой с надписью «Генеральный директор Эдуард Рудольфович Кочерыжкин», выглянул благообразный мужчина средних лет. Глаза его сияли надеждой.

– Ругаетесь? – непонятно чему обрадовался Кочерыжкин.

Толстяк шумно выдохнул весь затянутый им воздух и стал похож на спущенный дирижабль. Тряся набрюшными складками, он пронесся мимо директорской двери, втолкнул в кабинет торчащую из дверного проема Викторию и захлопнул за собой дверь.

Эдуард Рудольфович Кочерыжкин вопросительно посмотрел на Михаила, тот молча развел руками и скрылся за своей загородкой. Оставшись один в коридоре, Кочерыжкин подкрался к отделу кадров и приложил ухо к двери, но ничего не услышал. Он разочарованно вздохнул, опустил плечи и остался стоять под стеночкой с печально обвисшими руками, как безработный атлант.

За закрытой дверью отдела кадров буззвучно, но выразительно ярился Герман: сжимал кулаки, потрясал ими в воздухе, бодал лысиной невидимого противника, приседал, словно ему хотелось в туалет по малой нужде, тянул к испуганной Виктории жадно скрюченные пальцы и совершал иные угрожающие телодвижения. Поскольку при этом взбешенный толстяк не издавал ни единого звука, все вместе было похоже на трагическую сцену в немом кино.

– Ради бога, Герман Трофимович, что случилось?! – отступив к окну, взмолилась огненноглазая дева.

– Это не Клавдия Клушина, – шепотом, похожим на змеиное шипение, ответил толстяк, тыча сосискообразным пальцем в закрытую дверь. – Это Елена Логунова! Вы что, телевизор никогда не смотрите? Это журналистка с телевидения! Я вас спрашиваю, что она здесь делала?!

– Пришла наниматься на работу, – задумчиво хмурясь, ответила кадровичка. – Взяла анкету и пошла ее заполнять, обещала скоро вернуться.

– А вот этого, пожалуйста, не надо! – дергая галстук, попросил Герман. Он ошалело покрутил головой. – Только этого еще не хватало, журналистка в моей фирме!

– Пока что это фирма Кочерыжкина, – напомнила Виктория.

– Именно, что «пока», – толстяк криво ухмыльнулся узким ротиком, словно конфигурируя щель копилки под помятую монетку. – Она с ним общалась? Нет?

– Она упомянула путь и сказала, что направлена из центра, – сказала Виктория. – Я думала, это вы ее прислали!

– У, как все запущено! – Герман нахмурился пуще прежнего. – Совсем плохи дела!

– Что мне делать, если она вернется? – спросила Виктория. – Анкету принимать?

– Прими и пообещай дать ответ в течение месяца. Я сам с этим делом разберусь!

Гневливый толстяк распахнул дверь и вылетел в коридор, едва не сбив с ног застопорившегося посреди дороги Кочерыжкина. При виде генерального директора Герман мгновенно изменил выражение лица, резко вздернув вверх уголки уныло опущенных губ, и подарил встрепенувшемуся Эдуарду Рудольфовичу ослепительную улыбку. Кочерыжкин отчего-то сразу погрустнел, а багровый от подавленной злости Герман поплыл к выходу, как первомайский воздушный шар. Михаилу, который в отличие от Кочерыжкина видел Германа в фас, толстяк больше напомнил грозную шаровую молнию.

Уже через полчаса я была в «Планиде», где меня ожидал сюрприз. Верочка, в отсутствие начальницы занимающая ее стол в первом кабинете, при моем появлении достала из ящика белый конверт.

– Наталья Степановна велела выдать вам аванс, – сказала она, положив конверт на край стола.

– Аванс? Но я еще почти ничего не сделала, только предварительно разведала обстановку. – Я замахала руками, отказываясь от денег. – Мне пока не за что платить!

– А это, строго говоря, и не плата вовсе. – Верочка пожала плечами. – Это деньги на расходы. Когда закончите работу, вы за них отчитаетесь по всей форме.

– Я не знаю формы, – призналась я, все еще медля взять конверт.

– Пустяки, – Верочка махнула рукой куда-то мне за спину. – Там на полке стоит такая амбарная книга в зеленом переплете, это подшивка Диминых авансовых отчетов. Возьмите за образец.

– Возьму сейчас же! – обрадованно воскликнула я, коршуном бросаясь на зеленую амбарную книгу.

Надо же, как повезло! Я ломаю голову, как бы мне побольше узнать о делах господина Желтикова, сокрушаюсь, что покойный не оставил никаких записей, а тут, оказывается, есть какие-то отчеты! Что ж, если эти документы незашифрованные, я постараюсь разобраться в них досконально.

Устроившись за пустым столом, служившим ранее Диме Желтикову, я развернула зеленый талмуд и углубилась в изучение собранных в нем документов. Все они были однотипными, каждый отчет представлял собой одинарный лист, в заголовок которого было вынесено название дела, а ниже в столбик были перечислены расходные статьи с указанием потраченных сумм. Честно говоря, понять логику Диминых действий по этим отчетам оказалось невозможно, зато я убедилась в том, что с фантазией у моего предшественника на поприще социальной инженерии все было в порядке. Интересно бы почитать его анкету: какого несуществующего зверя записал в ней Дима?

Даже сухие авансовые отчеты позволяли догадаться, что к решению задач, которые ставили перед ним клиенты, Желтиков подходил в высшей степени творчески. Меня страшно интриговали строки типа: «Прокат дрессированного медведя, 1 час», «Прогон передвижной бетономешалки, 40 км» и особенно – «Внос и вынос тела с последующей его доставкой на такси». Никогда не могла пожаловаться на свое воображение, но тут оно позорно пасовало: по отдельным ярким фрагментам мне никак не удавалось восстановить сюжеты, которые придумывал мой покойный коллега. Теперь я поняла, почему «Планида» устроила Желтикову пышные похороны: в его лице контора потеряла весьма ценного сотрудника, ловкого и изобретательного.

Пролистав подшивку Диминых отчетов, я закрыла папку и внимательно оглядела шкафы. На открытых полках не нашлось ничего интересного для меня, поэтому я потихоньку, стараясь не скрипеть и не стучать, стала распахивать дверцы в поисках какой-нибудь любопытой документации. И кое-что нашла, правда, уже не на полке, а в ящике с замочком, в котором кто-то неосмотрительно оставил ключик.

Там аккуратной стопочкой лежали толстые общие тетради в клеенчатых переплетах с наклейками на корешках. На бумажных полосках были написаны фамилии: «Петровы», «Дачниковы», «Кольцов», «Титоренко»… Титоренко!

Я выдернула тетрадь из середины стопки так резко, что все, что лежало сверху, посыпалось из ящика на пол. Клеенчатые переплеты шлепались на линолеум с таким звуком, словно по кабинету весело скакала жаба. В испуге я замерла на одной ноге, таким образом дополнив картину: где жаба, там и цапля! Прислушалась: Верочка в соседней комнате по-прежнему размеренно тюкала по компьютерной клавиатуре.

Успокоившись, я поспешно собрала рассыпанные тетради и затолкала их обратно в ящик – все, кроме одной: тетрадку с фамилией Диминой маменьки я сунула в свою сумку. Совесть меня не мучила, так как Аделаиде, по моему разумению, уже не могли понадобиться услуги фирмы «Планида» из разряда «Разное». Я еще не слыхала, чтобы покойники вызывали к своему последнему приюту сантехников или заказывали к кладбищенскому подъезду машину с водителем!

Спрятав тетрадку с намерением перелистать ее в более спокойной обстановке, я вдруг вспомнила, что Верочка как-то между прочим обмолвилась, что в «Планиде» хранятся запасные ключи от многих жилищ, хозяева которых регулярно и комплексно пользуются услугами под грифом «Разное». Как я поняла, это делается на тот случай, если понадобится экстренно починить какую-нибудь протекшую трубу, покормить в отсутствие хозяев рыбок в аквариуме, полить цветочки и т. п. Примерно так оставляют ключики приходящей прислуге, каковую, в общем-то, «Планида» и представляет. Стало быть, где-то тут должны иметься и ключи от дома Димы и Аделаиды!

От данного рассуждения был всего один шаг до следующего вывода: я непременно должна заполучить эти ключи! Покойникам они уже не понадобятся (смотри предыдущий логический пассаж), а я не прочь наведаться в особняк на Школьной еще разок-другой и осмотреться там толком, без суеты, спешки и необходимости тягать за собой приставную лестницу.

Не теряя времени зря, я снова принялась потрошить ящики. Извозилась в пыли, едва не порвала чулок о торчащий из боковой поверхности стола недокрученный болт, но довела поиски до победного конца. Ключики увесистой связкой висели на гвоздике, вбитом в обратную сторону дверцы, закрывающей тумбу стола. Бирочек с фамилиями и адресами на них не было, только круглые пластмассовые блямбочки с номерами, как в гардеробе. Озадаченно почесав в затылке, я полезла в свою сумку и поспешно перелистала припрятанную тетрадку с фамилией Аделаиды. На задней стороне обложки обнаружилась нанесенная по трафарету цифра «3».

– Бог троицу любит! – обрадовалась я, пытаясь отделить ключик с «троечкой».

Как бы не так!

Колючая вязанка смахивала на ожерелье рокера-металлиста: белые и желтые металлические ключики висели на стальной цепочке, застегнутой аккуратным висячим замочком размером со спичечный коробок. Подходящего ключика к нему я нигде не увидела. Да-а, вот незадача! Я-то уже придумала, что сниму с симпатичного брелочка-ракушки свой собственный ключик от квартиры, присобачу к нему казенный номерок с «троечкой» и милым образом повешу на гвоздик в тумбе – на полчасика, чтобы замаскировать пропажу, пока я сбегаю на Новый рынок сделать дубликат. Но не поволоку же я с собой всю эту якорную цепь? Тяжеловато будет, да и положить мне ее решительно некуда, такую «цепочку с брелочками» в декольте не спрячешь. Во всяком случае, в мое декольте, у Ирки-то с ее изрядно выдающимися данными по части бюста этот трюк мог бы и получиться…

Затолкав поглубже в сумку похищенную тетрадку, я вытащила взамен трубку мобильника и, уже выходя из кабинета, набрала номер. Труженица клавиатуры и мышки Верочка послала мне поверх монитора вопросительный взгляд.

– Скоро вернусь, – пообещала я. – Только за булочками сбегаю!

Выйдя из кабинета, я поднесла к уху трубку и эротично зашептала в нее:

– Сереженька, привет, мне нужна твоя помощь!

– Опять труп? – хладнокровно поинтересовался капитан Лазарчук.

– Боже упаси! Мне нужна грамотная консультация по одному вопросу. Скажи, как делают слепки ключей? Мне понадобится пластилин?

– А зачем это тебе? – враз насторожился капитан.

– Уверяю тебя, ничего криминального! – воскликнула я, соображая, что бы ему соврать, и одновременно скрещивая пальцы. – Просто Масянька все время лезет к компьютеру, и Колян запер машину на ключ. Такой распространенный способ защиты от детей. Но ключик у нас только один, Колян его повесил на свой брелок и таскает в кармане, так что компьютер недоступен не только для малыша, но и для меня. Поэтому я хочу сделать дубликат.

– Так возьми у Коляна ключ и иди к слесарю, – посоветовал приятель. – Слепок-то тебе зачем?

Я почувствовала себя капитаном команды КВН, который стоит на сцене, доказывая залу свою находчивость. Только меня, в отличие от кавээнщика, это ничуть не веселило.

– Я не могу взять у него ключ! – сердясь, ответила я. – Колян мне его не даст. Он считает, что я слишком много времени провожу за компьютером, и пытается меня лимитировать. Поэтому я потихоньку сделаю слепок и потом пойду к слесарю. А тебя я прошу сказать, во что мне этот ключ пихать? Пластилин подойдет? Или лучше купить оконную замазку?

– Лучше специальный состав, которым пользуются зубные техники, – авторитетно сказал сыщик. – Ладно, слушай сюда…

Я внимательно выслушала инструктаж и подытожила сказанное:

– Значит, так. Нужно взять немного зуботехнической массы, натолкать ее в два спичечных коробка и извалять там ключ с двух сторон, правильно? А наливать в формочку расплавленный свинец или что-нибудь в том же духе можно уже не самой, это слесарь и без меня сделает, так?

– Молодец, – похвалил меня Лазарчук. – Вырастешь – медвежатником будешь!

– Значит, первым делом нужно добыть зуботехническую замазку, – сказала я самой себе.

И выключила телефон, даже не попрощавшись с Серегой. В задумчивости я спустилась по лестнице, вышла из здания на тротуар, но тут же поспешила вернуться на закрытое навесом крыльцо. Хмурое небо, с утра грозившее разразиться ливнем, сдержало обещание. Очевидно, дождь шел уже давно, я просто не заметила этого, сидя в кабинете с окнами, закрытыми жалюзи. Впрочем, лужи вздувались крупными пузырями, что, если верить знаниям, полученным мною на уроках природоведения в школе, предвещало скорое окончание дождя. Утешив себя этим, я оглядела окрестности из-под ладони, приставленной ко лбу козырьком. Не видать ли где поблизости стоматологической клиники?

В поле зрения попала только клиника косметологическая. Не совсем тот профиль, зато рядом, только улицу перейти… Я испытующе посмотрела на безрукую Венеру, украшающую фасад здания: небось не одно ведро гипсоцементной смеси ушло на сооружение этой монументальной красотки! Может, осталось еще немножко на слепок с ключа?

Не сводя глаз со скульптурной красотки, я шагнула на проезжую часть, и тут же рядом протестующе заревел клаксон. Я поспешно отскочила назад, но машина не промчалась мимо, остановилась в луже у тротуара прямо передо мной. Я еще немного попятилась и, напустив на себя независимый вид, отвернулась. Терпеть не могу уличных приставал, особенно тех, которые думают, что наличие собственного авто придает им дивный шарм и полную неотразимость!

Приготовясь окатить назойливого водителя «шестерки» ледяной волной безразличия, я оцепенела, как небольшой айсберг, севший на мель. Краем глаза отметила, что стекло в окошке рядом с передним пассажирским сиденьем поехало вниз. Немного повернула голову и увидела, что в проем высунулась улыбающаяся собачья морда.

– Ленка, ты оглохла, что ли? – донесся из машины сердитый голос Ирки. – Я тебе сигналю, сигналю, а ты – ноль внимания! Живо садись в машину, мы мешаем движению!

За «шестеркой» уже образовалась очередь из недовольно ревущих автомобилей. Я поспешно забралась на заднее сиденье и оживленно пояснила:

– Извини, я думала, это какой-то кобель на колесах!

– Кобель тут тоже имеется, – кивнула подруга, выруливая на среднюю полосу.

Пристегнутый ремнем, Томка сделал тщетную попытку развернуться ко мне и огорченно заскулил.

– Вы что, катались по магазинам? Я вижу, ты приодела Томку? – спросила я, вытягивая шею, чтобы разглядеть собачий наряд.

На Томке было какое-то клеенчатое одеяние, ярко-красное и шуршащее. Присмотревшись, я узнала большой полиэтиленовый пакет, рекламирующий сигареты, с каковой целью изготовители сделали его копией сигаретной пачки – ярко-красной с золотыми львиными изображениями. Стилизованные львы стояли на задних лапах, и Томка, сражаясь с инерционным ремнем, попытался принять аналогичную позу. Алые крылья затейливо раскроенного полотнища громко шелестели.

– Ты катаешь пса в машине для моциона? – поинтересовалась я, почесав лохматую собачью башку. – Или таким образом борешься со скукой и одиночеством, а Томка служит тебе эскортом?

– Я выполняю хозяйские обязанности, – ворчливо ответила Ирка. – Собаке пора было сделать прививку, и мы ездили в ветеринарную клинику. А плащик я соорудила на скорую руку из первого попавшегося кулька, потому что доктор запретил Томке мочить место укола.

– Кстати, о клиниках! – я вспомнила о своей цели. – Ты не знаешь, нет ли где-нибудь поблизости зуботехнической лаборатории?

– Тебе нужна вставная челюсть? – сострила подруга.

– Нет, мне нужен раствор, который используют для зубных слепков. Подвернулся удобный случай разжиться ключом от особняка твоих покойных соседей, и не хочу его упустить. – Я озадаченно посмотрела в окошко. – Слушай, а куда это мы едем?

– Куда заказывали: на Пушкина, там есть учебная зубопротезная лаборатория мединститута. Подойдет?

– Вполне! – Я откинулась на подушки и предоставила умнице Ирке самой разбираться с маршрутом.

Толстый Герман сидел в припаркованной у тротуара черной «десятке», ощущая себя очень неуютно. Во-первых, в салоне отечественного авто ему было тесновато. Во-вторых, непрекращающийся дождь с боковым ветром не позволял опустить пониже стекло в окошке, так что Герман чувствовал приближение приступа клаустрофобии.

– Может, пробежимся? – сочувственно предложил водитель, кивая в сторону недалекого кафе. – Сядем за столик и поговорим спокойно.

За рулем «десятки» находился владелец автомобиля, тощий жилистый парень Виктор Душин. Впрочем, по имени его Герман звал крайне редко, потому что с первого класса привык пользоваться кличкой Душка. В ответ Витя называл школьного приятеля не Германом, а Герасимом или Гераклом, так как при сокращении все эти имена образовывали единое Гера. Но такую вольность Душка позволял себе только тогда, когда оставался с Германом тет-а-тет, так как в настоящее время являлся подчиненным Геры-Герасима-Геракла и начальника своего нарочито уважал.

Герман Трофимович Дудликов обладал завидным талантом делать деньги из воздуха, раздувая административные бюджеты. Он создавал мифические общественные организации и объединения и получал гранты на их развитие. Основывал благотворительные фонды и набивал их закрома спонсорскими вложениями. Одаривал своим присутствием и скромными подарками детские дома, собрания ветеранов и инвалидов и получал в результате доброе имя мецената, после чего начинал сбор пожертвований и вымогательство субсидий на новую организацию. В настоящий момент Герман Трофимович «раскручивал» некое общество «Светлый путь», официально зарегистрированное как творческое объединение, а по сути представляющее собой нечто среднее между религиозной сектой и товариществом на паях. Смесь вышла дикая, но симпатичная. Те, кого привлекали идеи духовного обновления общества, получали в «Светлом пути» массу положительных эмоций от общения с себе подобными в режиме, который строго регламентировал Свод правил – гибрид Кодекса молодого коммуниста и Десяти заповедей. Членам общества запрещалось, в частности, употреблять крепкое спиртное, пользоваться импортными продуктами, читать «желтую» прессу, ругаться и проявлять неуважение к товарищам. Волонтеров, следующих светлым путем под этим знаменем, Дудликов неофициально называл «Странный легион».

Несколько обособленно стояла горстка лиц, умело направляющая и эксплуатирующая энтузиазм бойцов «Странного легиона»: сам Дудликов, пара его партнеров по предприятию и топ-менеджер-за-все Виктор Душин. Стараниями своего руководства ТО «Светлый путь» меньше чем за год прибрало к рукам три небольшие, но прибыльные фирмы. Каждый раз действовали по одному сценарию: внедряли в компанию на ключевой пост кадровика своего человека, и он постепенно, в полном соответствии с идеологией «Светлого пути», заменял выбывающих сотрудников своими единоверцами. Каждый из них, в свою очередь, желал видеть рядом с собой побольше «путейцев» и старался всячески изживать «неверных», так что в какой-то момент из оккупированной фирмы начиналось массовое бегство сотрудников. Образовавшиеся бреши с готовностью закрывали собой легионеры «Светлого пути», хозяева захваченной фирмы теряли над ней контроль, и Дудликову со товарищи оставалось только по дешевке перекупить неуправляемый бизнес у очередного растерянного дельца. При этом иметь сотрудниками своих «путейцев» им было очень выгодно, так как каждый из легионеров исправно выплачивал из своих заработков «десятину» обществу.

– Живи сам и давай жить другим! – приговаривал хитроумный Дудликов, выстраивая свою империю.

Компания «Атлант» должна была окончательно и бесповоротно стать на светлый путь после капитуляции ее генерального директора Кочерыжкина. По расчетам Германа, это должно было случиться в самом скором времени: Эдуард Рудольфович уже демонстрировал все признаки подавленности и растерянности. Коварный Дудликов с большим удовольствием слушал, как осажденный со всех сторон Кочерыжкин истерически орет на подчиненных, надеясь пробить брешь в рядах безукоризненно вежливых, приветливых и спокойных «путейцев».

– Надеюсь, ты понимаешь, как неуместно сейчас появление этой журналистки, – сварливо сказал Герман Трофимович Виктору, ослабляя узел галстука. – Если она начнет копать, может сорвать нам всю игру.

– А ты не преувеличиваешь, Геракл? – легкомысленно спросил Душка. – Ну что нам одна девица-журналистка?

– Помнишь, три года назад я выбил разрешение на строительство заправки на территории старинного войскового кладбища? – Герман ответил вопросом. – Место было идеальное, в самом центре города!

– А журналистка при чем? – напомнил Виктор.

– А при том! Она первой сунула нос в котлован, увидела там кости и подняла такой хай, что уже через неделю весь город только и говорил, что о вандалах, которые закапывают бензиновые резервуары в старые могилы! Лицензию у меня отозвали, АЗС пришлось ставить в промзоне, а уж сколько денег я потратил, чтобы отмыть свое доброе имя, – страшно вспомнить!

– Понял, – кивнул Душка. – Девка вредоносная. Слышь, Герасим? А давай ее того? Ну, как Му-Му?

– Ну, Му-Му – это в самом крайнем случае, – поежился Дудликов. – Для начала выясни, чего она вообще появилась на нашем горизонте, и отшей ее. Припугни как-нибудь! Что я, учить тебя буду?!

– Ученого учить – только портить, – кивнул довольный комплиментом Душин, у которого помимо милого прозвища Душка было еще одно, куда менее приятное: Душман.

Будущие зубные техники гнездились в одноэтажном здании, которое венчало собой невысокий пригорок в парке бывшего Института благородных девиц, ныне – машиностроительного техникума. Стены этого здания, сложенные из ноздреватого серого известняка, удерживали от падения в заросли могучей крапивы массивные кирпичные подпорки в форме прямоугольных треугольников. Высоко расположенные узкие окошки закрывали чугунные решетки незатейливого плетения «в клетку», по выщербленным стенам на замшелую черепичную крышу карабкался плющ, и все сооружение в целом имело вид малобюджетного средневекового замка, неоднократно подвергавшегося продолжительной и успешной осаде.

Наверное, поэтому Ирка, выйдя из машины, отстегнула Томку и крепко взяла в руку поводок. Крупный пес в красиво развевающейся алой с золотом накидке сильно походил на рыцарскую лошадь в праздничной попоне. Самой Ирке в серебристой нейлоновой куртке с капюшоном не хватало только боевого копья в свободной руке, чтобы сойти за немного располневшего Айвенго в стальных доспехах.

Ведя в поводу верного четвероногого товарища, подруга тяжелым шагом взошла по травянистому склону к стертым ступеням крыльца, ступила на резиновый коврик у порога и размашисто стукнула в массивную деревянную дверь.

Эффект превзошел все ожидания! Одна из створок, оказавшаяся открытой, слетела с петель и с грохотом рухнула внутрь здания. Том возбужденно гавкнул и залился лаем, в котором угадывались оскорбительные собачьи ругательства в адрес защитников замка. Вторая створка сама собой медленно распахнулась, произведя длинный скрипучий стон, исполненный тоски и муки. Чутко уловив общее настроение, с карниза мимо нас со зловещим карканьем спикировала крупная ворона. Я увернулась от нее, а она – от звонко клацнувшего зубами Томки, и тут же с потревоженной крыши обрушился кусок черепицы, угодив прямо в ржавое ведро под водостоком. В ведре шумно булькнуло, жестяная емкость перевернулась, вода вылилась Ирке под ноги, а само ведро с громыхающей в нем черепичиной весело поскакало вниз по склону и шумно врубилось в колесо нашей «шестерки». Заревела автомобильная сирена, Ирка выругалась и полезла в карман за ключами на брелоке, управляющем сигнализацией. Томка погнался за проворным ведром, а я сжалась в ожидании появления толпы разгневанных зубных техников, вооруженных специальным сверлильно-ковыряльным инструментом. Шум, который мы произвели, легко мог разом разбудить всех летаргических обитателей сказочного замка Спящей красавицы!

Против ожидания в проломленную дверь не высыпали дюжие молодцы в боевом зуботехническом обмундировании, а в зарешеченных окошках не показались бледные девицы с заплаканными глазами и ведрами с кипятком. Дождавшись, пока все отзвенит, отгремит и затихнет, я осторожно протиснулась мимо Ирки в дверной проем, вопросительно кашлянула и спросила, повысив голос, чтобы перекричать гулкое астматическое эхо:

– Простите, можно войти?

– Глухие они, что ли? – сердито проворчала Ирка, бесцеремонно отпихивая меня с дороги.

Она протопала по длинному коридору, нашла приоткрытую дверь и сунула в нее голову. Томка, увязавшийся следом, толкнул Ирку под колени, и они вломились в кабинет, как захватчики, получившие замок на разграбление. Сквозняком в коридор выдуло какой-то мелкий мусор. Я смела с плеча непонятное крошево и тоже вошла, встав по левую руку от подруги. По правую нервно приплясывал Том.

Четверо молодых людей в несвежих белых халатах, подняв головы от рабочих столов, смотрели на нас с искренним и доброжелательным интересом. Я успела заметить разбросанные там и сям гипсовые челюсти белого и голубого цвета и преисполнилась надежды разжиться нужным материалом.

– Здравствуйте! Извините нас за вторжение, – сказала я, улыбнувшись так, что мои челюсти можно было разглядеть столь же хорошо, как гипсовые. – Нельзя ли у вас тут приобрести немного смеси для слепков?

– Замазки для зубов, – видя, что парни не реагируют на мою речь, Ирка предложила синоним.

– Гипсоцемента, или как он там у вас называется, – уточнила я.

– Вот такой синюшной глины, – Ирка показала пальцем.

Лицо ближайшего к нам юноши, симпатичного синеглазого брюнета, прояснилось. Он поднял стоящую перед ним пластмассовую плошечку с синей гадостью и вопросительно посемафорил бровями.

– Вот-вот, отковырните нам куда-нибудь половину этой порции! – обрадованно попросила Ирка.

Лица отроков вновь затуманились непониманием.

В моей голове шевельнулась догадка.

– Погоди-ка, – сказала я Ирке, выбегая в коридор.

На стенде, мимо которого мы проскочили, не задержавшись, были развешаны всяческие бумажки, одна из которых привлекла мое внимание. «На зуботехническом отделении стоматологического факультета мединститута обучаются инвалиды по слуху», – прочитала я. Так, мне все ясно!

Деловитой рысцой я вернулась в кабинет и ободряюще улыбнулась инвалидам в белых халатах.

– Я спрашиваю, кто у них старший, а они молчат! – пожаловалась мне раскрасневшаяся Ирка.

– Они немые, – сказала я.

– Так пусть пальцем покажут!

– Они глухонемые, – уточнила я. – Они не слышат твоих вопросов и не могут на них ответить. А насчет того, чтобы показать пальцем… Это идея!

Я потыкала в лоханочку с синей глиной и сделала вид, что перекладываю немного содержимого в сложенную ковшиком ладошку. Смышленый брюнетистый юноша тут же вытащил из ящика разновидность плоской лопатки и ловко зачерпнул ею густой замазки. Я открыла рот, чтобы его поблагодарить, и едва не укусила комок синей гадости. Любезный юноша успокаивающе замычал и сделал еще одну попытку накормить меня замазкой. Тут же я почувствовала, что меня ласково, но крепко взяли под локотки и опустили на табурет. Ирка тупо хлопала глазами, не понимая, что происходит, а я не могла позвать на помощь, опасаясь раскрыть рот, в который жаждущие практики зубные техники совали лопатку с гипсом. Мое протестующее мычание было расценено как шутка и встречено смехом.

Кусать зуботехническую замазку мне вовсе не хотелось. Однажды я уже делала это и надолго запомнила неприятное ощущение, возникшее у меня, когда доктор разрешил разжать стиснутые челюсти: сами по себе они не разжимались, лопатку пришлось тянуть с силой, и мне казалось, что тягучий хваткий раствор сохранит в себе не отпечаток челюстей, а сами мои зубы.

– Постойте, отпустите ее, ей это не нужно! – закричала Ирка, у которой сработало позднее зажигание.

Смекнув, что распоясавшиеся зуботехники ее не слышат, она раскидала их в стороны как котят, подхватила меня с табурета и загородила своим телом. Пара юношей в белом, до сих пор не принимавшая участия в общем веселье, поднялась с табуретов, закатывая халатные рукава.

– Ирка, сейчас они возьмутся за тебя! – сообразила я.

– Стоп! – крикнула Ирка, одновременно запретительным жестом выбрасывая вперед руку.

Другой рукой она вырвала у растерявшегося брюнета лопатку с гипсом, подняла ее высоко над головой, сделавшись похожей на статую Свободы с воздетым ввысь факелом, и произнесла по слогам:

– Э-то не нам! Э-то е-му!

С этими словами Ирка широким жестом поднесла замазку под нос Томке, после чего остолбенели все, включая меня. Остолбеневший меньше других, пес понюхал лопатку и звонко чихнул.

– Быстро возьми эту гадость и бегом в машину! – сунувшись мимо Иркиных коленок, шепнула я в шерстистое собачье ухо.

Том покосился на меня карим глазом и выполнил только вторую половину команды – убежал из кабинета. Я выдернула из крепко сжатых пальчиков подруги лопатку с глиной и тоже побежала, крикнув на ходу:

– Задержи их, я заведу машину!

Вылетела из замка. Оскальзываясь на сырой траве с риском покатиться кубарем, слетела с зеленого пригорка и забралась в «шестерку» – сначала на место водителя, а потом, вспомнив, что ключи от машины остались у Ирки, на переднее пассажирское сиденье. Томка запрыгнул в открытую заднюю дверь. Почти тотчас же появилась запыхавшаяся Ирка. Она немного пометалась перед капотом, соображая, куда ей садиться, и плюхнулась в шоферское кресло. Завела машину, откатила ее с узкой дорожки в просторный больничный двор и только там заговорила:

– Погоня была?

– Не знаю, я не заметила, – призналась я.

– Фу-у, – облегченно вздохнула Ирка.

Через пару минут, когда она перестала сопеть, как еж-марафонец, а «шестерка» шустро побежала по городской улице, подруга спросила меня голосом удивленным и немного пристыженным:

– А чего мы так испугались?

– Как это – чего испугались?! – возмутилась я. – А насильственное протезирование зубов – это, по-твоему, не страшно?

– Ужас! – содрогнулась Ирка.

– То-то и оно!

Я посмотрела в окошко и велела:

– Двигай к той офисной башне, возле которой ты меня подобрала. Мне еще нужно слепок с ключа сделать, пока замазка не засохла. За новой порцией я к этим агрессивным зуботехникам не сунусь!

Любопытная подруга, желающая принимать самое активное участие в моих приключениях, не просто высадила меня у нужной девятиэтажки, а припарковала машину на стоянке по соседству и с Томкой на поводке проводила меня до крыльца.

– Стоп, – скомандовала я сама себе. – Совсем забыла про булки!

– Какие булки? – заинтересовалась Ирка.

– Какие угодно, – ответила я, сворачивая к киоску с хот-догами. – Это мое прикрытие: «Пошла за булками».

– И мне сосисочку возьми, – попросила проголодавшаяся подружка.

Томка залаял, дергая поводок.

– И тебе тоже сосиску? – поняла я. – Хорошо.

Толстая распаренная тетка, вся словно составленная из горячих сосисок, проворно соорудила нам три хот-дога. Томке – без горчицы и корейской морковки, мне без горчицы и лука, а Ирке – полноценный, да еще с бонусом: Томкиной морковью, моим луком и нашей общей горчицей.

– И еще, пожалуйста, дайте нам один салатик и две пустые мисочки, – попросила я.

– И три вилочки? – спросила тетка, ничуть не удивившись: студенты расположенного поблизости технологического университета, очевидно, частенько делят стандартные порции на неограниченное число едоков.

– Томка разве будет есть «Оливье»? – удивилась Ирка. – Да еще вилкой?!

– «Оливье» будешь есть только ты, вилка нужна одна.

– А зачем тебе еще две пустые плошки?

Я приняла из рук продавщицы запрошенную тару, расплатилась, отошла в сторонку и только тогда ответила на Иркин вопрос:

– В две пустые плошки я переложу зуботехническую замазку. Лазарчук рекомендовал использовать для этого спичечные коробки, но он думал, что я буду делать слепки с маленького ключика от системного блока компьютера. А ключ от дома Аделаиды раза в два больше, он в коробок не поместится, зато вот эти пластмассовые контейнеры будут в самый раз, – сказала я, поровну раскладывая голубую замазку с похищенной у зуботехников лопатки по прозрачным пластиковым плошкам. – Особенно удачно, что контейнеры с крышечками – это очень удобно для транспортировки!

Плотно закупорив контейнеры с замазкой, я поставила их один на другой, сверху водрузила бутерброд с сосиской и осталась очень довольна. Выглядела вся конструкция совершенно невинно.

– Да, вот еще что! – вспомнила я. – Пока будешь меня дожидаться, сделай, пожалуйста, доброе дело, заполни эту анкету. Сэкономим немного времени.

С этими словами я одной свободной рукой пошарила в свисающей с плеча сумке и на удивление быстро нашла бумажки, вынесенные из «Атланта».

– Как заполнять? – спросила Ирка. – От твоего имени или от своего?

– От имени Клавдии Клушиной, то есть «от фонаря»!

Пообещав Ирке скоро вернуться, я вошла в здание, поднялась на второй этаж и толкнула дверь «Планиды».

Верочка, сидевшая за компьютером, куда-то исчезла, на ее месте за столом сидела сама Наталья Степановна.

– Добрый день! – оживленно поздоровалась я с начальницей. – А я вот за обедом бегала. Не хотите ли горячую сосисочку?

– Спасибо, но я на диете, – произнесла Наталья Степановна, с тоской во взоре покосившись на мои судочки.

Я не стала ее уговаривать продегустировать принесенное мной «блюдо» и прошла в соседний кабинет. Верочки, к счастью, не было и там. Очевидно, девушка в отличие от начальственной дамы не сидит на диете и пошла куда-то перекусить. Очень хорошо, мне никто не помешает!

В три приема расправившись с остывшей сосиской, я сняла крышечку с верхнего контейнера, открыла тумбу с вязанкой ключей, нашла «номер три» и аккуратно вдавила длинный ключ в замазку. Получилось очень хорошо, Лазарчук меня не обманул, слепочек вышел – просто загляденье!

Вдохновленная первым успехом, я закрыла контейнер с отпечатком правой стороны ключа и положила его в свою сумку, после чего откупорила вторую плошку и снова сунулась в тумбу. Отпечатала на замазке левую сторону ключа и не успела полюбоваться делом своих рук, как услышала голос Натальи Степановы:

– Леночка, где вы?

Я испуганно подскочила, стукнувшись макушкой о крышку стола, и спешно прикрыла дверцу тумбы-ключницы. В просвет между нижним краем стола и полом мне были видны приближающиеся ноги в лодочках сорокового размера. Туфли замерли так близко от моего лица, что я могла рассмотреть царапины на обтянутых кожей каблуках, а потом ноги двинулись в обход стола. Я поспешно развернулась, чтобы встретить Наталью Степановну лицом к лицу.

– Что вы там делаете? – с недоумением спросила начальница, заглядывая в мое убежище.

Я сидела на корточках, держа в одной руке прозрачную плошку с замазкой, а в другой – пластиковую крышечку.

– Что я тут делаю? – повторила я, лихорадочно ища объяснения своим странным действиям. – Я тут ем!

В доказательство я потрясла перед начальственным лицом контейнером с зуботехнической начинкой.

– Но почему под столом? – с огромным изумлением спросила Наталья Степановна.

– Понимаете, я исповедую индуизм, – призналась я, закрывая плошку. – А у нас, индуистов, процесс приема пищи считается интимным, поэтому кушать на виду у других людей не принято. Вот я и спряталась.

С этими словами я выползла из-под стола, повесила на плечо свою сумку и прощально помахала начальнице рукой с зажатым в ней контейнером.

– Индуизм, – оторопело повторила Наталья Степановна.

– Ну, я пошла, – сообщила я, отступая к двери.

– Минутку, Лена! – Начальница шагнула вслед за мной.

Пришлось остановиться и обернуться.

– А что это вы кушали? – застенчиво поинтересовалась Наталья Степановна, подслеповато щурясь на мою плошку. – Что это такое?

– Это зубо… «Зубы дракона, размолотые в порошок и смешанные с молоком священной синей буйволицы»! – В приливе вдохновения я придумала новое блюдо восточной кухни. – Такая специальная индуистская еда, ритуальное кушанье.

– И это вкусно? – начальница с большим сомнением смотрела на неаппетитную синюшную массу в прозрачном пластике.

Я припомнила свои ощущения от дегустации зуботехнической замазки и поморщилась.

– Честно говоря, не очень. Зато страшно полезно для фигуры: во-первых, такой пищи много не съешь, во-вторых, есть выраженный слабительный эффект… Ой! Извините, мне нужно в туалет!

Радуясь тому, как ловко и изящно мне удалось выкрутиться из сложной ситуации, я выскочила из кабинета и понеслась вниз по лестнице, от полноты чувств перепрыгивая через две ступеньки.

Снова пошел дождь, поэтому я нашла Ирку уже в фойе офисного здания. Не обращая никакого внимания на подозрительные взгляды дежурного сторожа за конторкой, подруга меланхолично ковырялась вилочкой в пластмассовой плошке с «Оливье», время от времени отвлекаясь от этого занятия, чтобы приветственно помахать Томке, понуро сидящему по другую сторону стекла, на верхней площадке каменного крыльца. Капли дождя под широкий навес не попадали, поэтому пес не мок, и грусть его объяснялась только необходимостью пребывать в гордом и отвратительном одиночестве.

Взмахом руки с зажатым в ней контейнером я пригласила Ирку следовать за мной, вышла за двери, свистнула собаку и заторопилась на автостоянку, торопясь укрыться от непогоды в теплом и сухом салоне «шестерки».

– Получилось? – догнав меня, спросила Ирка.

– Сделала все в лучшем виде, – похвалилась я. – Оттиски – просто загляденье, ювелирная работа!

– Я тоже сделала то, что ты просила, – похвасталась Ирка. – Заполнила Клавину анкету в лучшем виде!

– Отлично, – сказала я. – Сегодня же завезем ее в «Атлант», пусть рассматривают Клавину кандидатуру, на следующей неделе я еще разок появлюсь там. Авось встречусь с Кочерыжкиным.

– А кто они такие, эти Клушина и Кочерыжкин? – поинтересовалась Ирка.

– Потом расскажу, – пообещала я.

Томка, дезориентированный сходством моего контейнера с тем, из которого Ирка демонстративно поедала «Оливье», попытался выхватить у меня емкость с зуботехнической замазкой.

– Убери морду! – прикрикнула я на четвероногого нахала, открывая автомобильную дверцу и бочком погружаясь внутрь. – Это тебе не еда! Этим могут питаться разве что убежденные индуисты!

– Серьезно? – удивилась Ирка, до половины засунувшаяся в салон.

Ногами она отпихивала рвущегося следом пса, а руками разворачивала на переднем пассажирском сиденье клеенку, которая должна была защитить автомобильные чехлы от грязных собачьих лап.

– Шучу, – коротко сказала я.

Ирка вынырнула из машины, обежала «шестерку», проследила за посадкой Томки и пристегнула собаку ремнем.

– Где у нас ближайшая мастерская по изготовлению ключей? – дождавшись, пока подруга вернется за руль, спросила я ее.

– Надо купить автомобиль с бортовым компьютером и загрузить в него подробнейшую карту города, – вместо ответа вздохнула Ирка. – Ты все время спрашиваешь меня, где то, где се! Кажется, такая мастерская есть на Новом рынке.

– Поехали на Новый рынок, – согласилась я.

– Там парковаться негде, – напомнила подруга.

– Припаркуешься, где сможешь, а я сбегаю в мастерскую. Кажется, ливень заканчивается.

Дождь прекратился, но ветер только усилился, поэтому вывеску мастерской по изготовлению ключей, ремонту замков и вскрытию стальных дверей и сейфов я обошла по крутой дуге: полуметровый ключ, вырезанный из железного листа автогеном и покрашенный серебрянкой, опасно раскачивался на стальном кронштейне и угрожающе скрипел.

Нервирующий металлический визг доносился и из будки, разделенной на две половины барьером. В «приемной» стояли допотопный журнальный столик с облупившимся лаком и хромоногое продавленное кресло, из самой середины которого задорно торчала металлическая спираль. За барьером имелись какие-то механизмы, один из них как раз и издавал противный скрежет. Не сам по себе издавал, а с помощью бородатого мужика в брезентовом фартуке и очках, похожих на плавательные.

– Тук-тук, к вам можно? – заорала я, перекрикивая истошно визжащий агрегат.

Шум прекратился, мужик в фартуке поднял на лоб свои окуляры и выжидательно посмотрел на меня.

– Вот, – торжественно произнесла я, выкладывая на барьер свой контейнер.

Крышечку я сняла, а емкость с голубой массой, хранящей отпечатки ключа, подвинула к мастеру. Мужик внимательно посмотрел сначала на контейнер, потом на меня.

– Мне нужно сделать такой ключ, – пояснила я.

– А где сам ключ? – спросил мужик, не спеша прикасаться к плошке с замазкой.

Понимая, что легенда про компьютерный ключик уже не прокатит, я придумала новую версию:

– Сам ключ у мужа моей подруги, он его при себе держит, от жены прячет. Изменяет ей, гад такой, с молодой любовницей, специально для интимных встреч квартиру снял, а подруга об этом узнала и хочет сделать дубликат ключа, чтобы накрыть парочку прямо в любовном гнездышке! Вот прислала меня к вам с оттисками, а сама сидит дома, караулит благоверного, чтобы не пропустить, когда он к своей крале намылится!

Мастер хмыкнул, и суровое чело его разгладилось. Мужская психология – загадочная вещь! Вы замечали, что мужчины очень любят рассказывать анекдоты из серии «Возвращается муж из командировки, а жена дома с любовником»? При этом, что удивительно, они так потешаются над бедным рогатым супругом, словно сами не являются чьими-то мужьями! Отождествляют себя исключительно с героями-любовниками! Однако если другого мужика «застукают» в момент морального падения, неудачливый «ходок» вызывает у них не сочувствие, а скорее злорадство: одним конкурентом меньше!

– Я так понял, дело срочное? – поинтересовался мастер, крутя в заскорузлых черных пальцах пластмассовую емкость с зуботехнической начинкой.

– Свиданка у них нынче вечером будет, – с готовностью подтвердила я. – Моя подруга пылает жаждой мести и хочет ощипать нежных голубков как можно скорее!

– Забегай через час, – велел мужик, мельком глянув на древний круглый будильник с проржавевшим циферблатом. – С тебя две сотни.

– Задаток! – обрадованно сказала я, положив на барьер сторублевую купюру.

Бородатый мастер придавил ее моим контейнером с голубой глиной, опустил очки и снова завел визгливо вопящий агрегат. Зажав уши, я спиной выдавила дверь, выскочила из мастерской и, вновь боязливо покосившись на раскачивающийся над входом ключище, порысила к машине.

– Ну, куда теперь? – спросила Ирка, выслушав мой отчет о походе в слесарную мастерскую.

– Может, ко мне? – неуверенно предложила я. – Ключ будет готов только через час, успеем чайку попить. Ты с Масянькой поиграешь, я соберу вещички, а потом заскочим в мастерскую, заберем ключик и поедем к вам в Пионерский. Все равно ты завтра хочешь с малышом в цирк идти, так забирай его уже сегодня.

– А заодно и вас с Коляном, да? Ладно, так и сделаем. Вот только…

– Что?

– Куда мы Томку денем, пока будем у тебя чаи гонять? В машине я его одного на целых полчаса не оставлю, – Ирка покосилась на грязные собачьи лапы, переминающиеся на клеенке. – В квартиру его тащить тоже нельзя, вдвоем с Масей они разнесут мебель по досочке. Выгнать под дождь? Жалко…

– Подожди, подумаю, – пообещала я, морща лоб.

– Думай быстрее, сейчас загорится зеленый, я должна знать, сворачивать мне в сторону или ехать прямо, – поторопила меня подруга, неотрывно глядя на светофор.

– Сворачивай! – велела я. – За Масянькой заедем через час, а пока забросим в «Атлант» клавоклушинскую анкету и скоротаем время в другом месте.

– Где это, интересно? – На лобовое стекло обрушился водопад, и Ирка включила дворники. – Куда нас пустят с собакой?

– Есть одно такое место, – ответила я, очень довольная своей находчивостью. – Там мы с тобой можем рассчитывать на чашку чая, и Томка тоже найдет кров и стол в компании братьев наших меньших. Поехали к Веньке! Заодно расспросим его про аспида Фаню.

Сделав небольшой крюк, мы подкатили к «Атланту», где, как выяснилось, никого уже не было. Слишком поздно я сообразила, что в этой конторе, наверное, по пятницам в полном соответствии с КЗОТом короткий рабочий день. Я сунула анкету в ящик для писем, вернулась в машину, и мы поехали к Веньке.

Не знаю, проявил ли Веня таким образом госте-приимство и врожденное сострадание ко всему живому или же приятеля мучили угрызения совести в связи с тем, что один из его питомцев – арлекин аспид Фаня – совсем недавно угрожал жизни Ирки, но мы с подружкой получили-таки вожделенный чай, да еще с тортом. Томка, временно размещенный в крытом вольере прихворнувшей и переведенной в звериный лазарет лисицы, несколько неуверенно грыз растопырчатые куриные лапы из рациона рыжей хищницы, периодически рассматривая незнакомый ему фрагмент бройлера с интересом естествоиспытателя.

– Девочки, пойдемте, я покажу вам Соню! – нетерпеливо ерзавший на стуле хозяин зверинца вскочил на ноги, как только я поставила на блюдечко опустевшую чайную чашку.

Мы сидели на веранде с видом на рукотворное озерцо и уже успели всласть насмотреться на водоплавающих пернатых. Ирка, не успевшая дожевать второй кусок вкусного торта, посмотрела на Веню с неудовольствием и с набитым ртом прошамкала:

– Шнащала шкажы, хто эта Шоня!

– Если она змея, то мы на нее смотреть не пойдем! – поддержала я подругу.

Обиженный Венька взмахнул руками и косолапо пробежался по веранде, сделавшись похожим на утку, выскочившую из прудика за его спиной. Кряква была какая-то особенная, здоровенная, голенастая, причудливо окрашенная и горластая. Голосовые данные утки мы могли оценить, когда она подскочила к Ирке и рявкнула так, что подруга выронила недоеденный кусок торта. Птица цапнула его и удрала под сень плакучей ивушки.

– Маша, – любовно сказал Венечка, с отеческой гордостью поглядев вслед разбойной крякве. – Это особая порода декоративных уток, называется…

– Я не хочу знать, как она называется, – решительно оборвала приятеля Ирка, вставая с плетеного диванчика. – После того как эта Маша свистнула у меня тортик, я не желаю с ней знаться! Разве что она будет жареной.

Чувствительный Венечка содрогнулся.

– Ладно, пошли знакомиться с твоей Соней, – сказала я, спеша разрядить обстановку.

– Только ты ступай впереди, – пробурчала Ирка, не забывшая свою встречу с Фаней.

Гуськом, как караван аравийских верблюдов, мы протрусили через первый этаж здания, занятый обитателями вод. В подсвеченных лампочками гигантских аквариумах плавали разнообразные рыбы, включая таких, о которых я точно знала, что они вполне съедобны. Плотоядно облизнувшись на двухметрового осетра, Ирка спросила:

– Вень, а у тебя только змеи пропадают или рыбы тоже?

Акустика в помещении, большую часть которого занимал открытый бассейн с шумно плещущейся в нем черноморской афалиной, была невероятная, Иркино сопрано распалось на дюжину эхом булькающих подголосков и гулко разбилось о бетонный свод.

Веня, которому всякое упоминание о мученически погибшей змее причиняло явное страдание, поморщился и ничего не ответил.

– Шумно у тебя тут, однако! – заметила я, понизив голос, чтобы не дать разгуляться эху.

– Это разве шумно? – Венечка обрадовался возможности сменить тему. – Слышали бы вы, что тут было во время презентации!

– У тебя была презентация, и ты нас не позвал?! – накинулась на приятеля Ирка, пребывающая после безвременной утраты тортика в стервозном настроении.

– Это была не моя презентация, – Веня помотал головой так энергично, что едва не приложился виском о край тавровой балки, торчащий из бетонной стены, к которой нам приходилось прижиматься при подъеме по узкой лестнице на второй этаж.

Частный зверинец пребывал в состоянии перманентного недостроя, так как рос быстрее, чем доходы Веньки, финансирующего процесс исключительно из собственного кармана. Энтузиаст еще пару лет назад предложил властям объявить «первый в России частный зоопарк-океанариум» муниципальной собственностью, но отцы города не спешили брать на содержание ораву активно размножающихся меньших братьев. Чтобы прокормить своих усатых-полосатых, копытных, пернатых и жаберных, Веня периодически тряс копеечки из бизнесменов и политиков, желающих иметь имидж защитников природы.

– Промакцию проводил мой генеральный спонсор, фирма «Чистая земля», – продолжал между тем Венечка.

– От кого зачищает землю генеральный спонсор? – добродушно поинтересовалась я, минуя опасный участок лестницы с торчащей из стены железкой.

– От пыли и грязи, – ответил Венечка, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться.

Я в свою очередь протянула свободную руку Ирке, и мы вступили на второй этаж, как разорванный хоровод.

– Они торгуют всяческими пылесосами: промышленными, домашними, автомобильными, водяными и воздушными, ручными…

– И дикими, – съязвила злобная Ирка.

– И ножными, – предположила я. – С педальным приводом!

– Очень может быть, – согласился Венечка. – Я, честно говоря, и не подозревал за пылесосами такого разнообразия конструкций и дизайна! Некоторые из них очень большие, а другие совсем маленькие, одни с хоботами, а другие с такими вытягивающимися носиками, круглые и квадратные, на колесиках и на полозьях, есть даже совсем непохожие на пылесосы, вроде чемоданчиков с длинными ручками. Пылесосы – они как…

– Как животные? – понимающе закончила я, уловив в этом пространном и эмоциональном монологе о бесконечном разнообразии видов пылесосов большое сходство с той лекцией о пресмыкающихся, которую Венечка прочел мне по телефону.

– Точно! – Веня благодарно кивнул.

– Ну, и кто тут Соня? – не давая приятелю продолжать лекцию по пылесосоведению, громко спросила Ирка.

В отдаленном углу раздалось звонкое металлическое бренчание, послышались невнятные взволнованные выкрики, и неожиданно под ноги нам выкатилась пустая жестянка из-под монпасье. Ирка вопросительно посмотрела на Веню.

– Это Соня хулиганит, – сказал тот. – Она очень любит швыряться мелкими предметами. Я ей не запрещаю, пусть разрабатывает лапы!

– У Сони есть лапы, это радует, – пробормотала Ирка, носком туфли пнув жестянку, как шайбу. – Значит, она не змея.

– Между прочим, чтобы ты знала, удавов еще называют ложноногими, – доверительно сказал Ирке Венька, беря ее под локоток и увлекая в угол, где продолжала встревоженно лопотать невидимая Соня. – У них на нижней части тела сохранились рудиментные конечности.

– Что у них сохранилось? – Ирка уперлась, не желая продвигаться дальше.

Я подтолкнула ее в спину, и мы благополучно вырулили к решетчатой загородке, за которой под настоящей пальмой в деревянной кадке на коврике сидела, почесываясь, симпатичная обезьянка.

– Задние лапы у них сохранились, только уже недействующие и абсолютно ненужные. Как у нас аппендикс, – пояснила я подруге, продолжая разговор о ложноногих удавах.

Венечка открыл рот, собираясь поделиться с нами еще какой-то ценной информацией, но Ирка решительно оборвала его, заявив:

– Стоп! Ничего больше не хочу слышать о змеях!

– А я хочу, – шепнула я на ушко Венечке. – Я хочу знать, когда у тебя сбежала Фаня?

– Думаешь, я помню? – Венечка почесал в затылке точно так же, как это делала Соня.

Востроглазая Ирка ехидно хихикнула. Венька не понял, что ее развеселило, но тоже просветлел лицом:

– А, вспомнил! Как раз в тот день была презентация пылесосов!

– И много народу на ней было? – спросила я, поворачиваясь к обезьянке спиной.

– Фуршет накрывали на сто персон! – гордо ответил Венька.

– А зверюг твоих считали или они фуршетились отдельно? – съязвила неугомонная Ирка.

Я толкнула ее локтем в бок, призывая уняться. Афишировать наш интерес к обстоятельствам исчезновения арлекинового аспида не стоило: если я права и Аделаида действительно умерла от того, что ее укусила Фаня, компетентные органы в лице капитана Панды вполне могут добраться до Венькиного самодеятельного серпентария. Частным детективам, если они не хотят столкновений с сыщиками в законе, лучше держаться от официального расследования подальше. Тезисно прошипев Ирке на ухо эту мысль, я убедила подругу, что пришла пора заканчивать светский визит. После чего мы с Иркой удалились, тепло попрощавшись с Венькой, Соней и высунувшимся из воды дельфинчиком. Утке Маше Ирка за спиной хозяина с намеком погрозила кулаком.

Про себя я подумала, что должна непременно посетить фирму «Чистая земля» и выяснить подробности состоявшейся презентации пылесосов. В том, что Фаню под шумок свистнул кто-то из ее участников или гостей, я не сомневалась.

По пути от Веньки ко мне домой мы заскочили за ключом, посчитав, что оговоренный срок почти истек. Бородатый мастер попросил меня подождать еще пять минут, пока он закончит колдовать над дубликатом ключа. Поскольку колдовство сопровождалось различными немелодичными звуками, я вышла из мастерской на улицу. Тут было значительно тише, несмотря на близкое соседство с трамвайной линией. В ожидании завершения слесарных работ я позвонила с мобильника домой, попросила няню собрать Масяньке вещички для двухдневного гостевания и пообещала подъехать через полчаса.

Зря я это сказала! Приехала домой – а там меня дожидается Галя, жена Андрея.

– Она с утра названивала по телефону, непременно хотела тебя застать, – виноватым шепотом сообщила мне няня. – В последний раз позвонила сразу после тебя, вот я и сказала ей, что ты обещала подъехать через полчаса. Я думала, она опять перезвонит, а она взяла и приехала!

– Ничего, я ее быстро выпровожу, – пообещала я. – Меня во дворе машина ждет, мы с Масей уезжаем на уикенд.

И, повысив голос, я вопросила:

– А кто у нас хочет покататься на машинке?

– Масын! – обрадовался ребенок, прекращая возить зеленым маркером по бежевой диванной подушке.

– Сейчас Коля с няней пойдут во двор, Коля сядет в машинку и поедет в гости к тете Ире!

Широким жестом отбросив маркер, ребенок помчался в прихожую. Ловко увернувшись от летящей рисовальной принадлежности, няня с сумкой поспешила за малышом.

– Извини, не могу уделить тебе много времени, – я повернулась к гостье, понуро сидящей на табурете в кухне. – Мы должны ехать, у подъезда в машине ждет Ирка.

– Я здесь, – перебила меня подруга, заходя в квартиру. – В машине ждет только Томка.

Снизу сквозь оставленную открытой дверь донесся восторженный детский визг.

– Ждал, – поправила я. – Похоже, он уже дождался. Мася собачку увидел, и теперь им обоим будет весело.

– Привет, Галя! Извини, не сможем уделить тебе много времени, – сказала Ирка, повторив мой текст.

– Много не надо, – хмурая Галка поднялась с табурета. – Я только хотела посоветоваться, что делать, если муж ушел к другой бабе?

– А почему ты пришла советоваться со мной? – удивилась я. – У меня нет такого опыта!

– Но ты же журналистка! Ты ведешь всякие-разные журналистские расследования! – с претензией воскликнула Галя, возмущенно хлопнув себя по бокам, обтянутым ярко-зеленым трикотажным платьем так туго, что легко можно было пересчитать все Галкины набрюшные складочки. – Дай мне воды, пожалуйста!

Я поспешно наполнила стакан холодной кипяченой водой из чайника, и задыхающаяся от негодования Галина жадно припала к воде.

– Она похожа на жирную гусеницу, – жмурясь от удовольствия, шепнула мне Ирка, весившая ровно шесть пудов. – На жирную волосатую гусеницу!

– Наверное, от горя забыла побриться, – шепнула я в ответ. – Сама подумай, до пилинга ли женщине, которую неожиданно бросил муж!

– Что же мне делать? – с тоской вопросила Галка, дохлебав воду.

Мы с Иркой переглянулись. Подруга с намеком потрясла перед моим носом свеженьким ключиком. Я кивнула, показывая, что поняла ее мысль, и мы хором воскликнули:

– Проследить и застукать на месте преступления!

– И набить морду, – добавила еще Ирка.

– Тогда уж сразу две морды, – поправила ее я.

– Это само собой, – кивнула Галка. – А как проследить, если он сбежал без предупреждения? Поужинал, сволочь, у жены, а ночевать смотался к любовнице! Я даже не знаю, где он сейчас!

– Тогда почему ты решила, что он ушел к другой женщине? – рассудительно спросила я. – Может, его сбила машина и он в бессознательном состоянии лежит в больнице!

– Или в морге, – добавила бестактная Ирка.

– Если бы! – даже не вздрогнув, заявила Галка, которой такое развитие событий казалось более приятным. – Нет, он себе бабу завел, это точно! На днях заявился домой около полуночи, усталый до одури и без трусов!

– Голый? – оживилась Ирка.

– Почему сразу – голый? Просто без трусов! В джинсах на голое тело.

– Ну и что? – вмешалась я. – Подумаешь, человек пришел домой без трусов! Да этому можно найти дюжину вполне невинных объяснений!

– Например? – Галка уставилась на меня с тайной надеждой.

– Ну… Например… Э-э-э, – я тянула с ответом, потому что с ходу не могла придумать ничего правдоподобного. Ладно, начну говорить хоть что-нибудь, авось кривая вывезет! – Например, так! День был очень жаркий, и Андрей снял трусы, чтобы…

– Чтобы обмахиваться ими, как веером! – предложила Ирка.

– Нет, чтобы… Чтобы надеть их на голову! – воскликнула я. И продолжала, вдохновенно ускоряя темп: – Ведь панамы у него не было, а трусы были! Вот он и надел их себе на голову, чтобы спастись от перегрева, а потом дунул ветер, и его головной убор улетел!

– Отличный головной убор, с двумя дырками для ног! – с сарказмом сказала Галя.

– Для рогов! – подсказала Ирка.

– Не для ног-рог, а для вентиляции! – поправила я. – Впрочем, если тебе не нравится эта версия, я могу предложить другую. Значит, так. День был очень жаркий…

– Это мы уже слышали, – отмахнулась Галя. – Придумай-ка что-нибудь получше.

– Погоди, мне интересно, – остановила ее Ирка.

– День был жаркий, и Андрей решил сходить в бассейн, – гнула я свою линию. – Как раз рядом с его работой есть открытый бассейн спортобщества «Динамо», вот Андрюха туда и пошел. Плавок у него с собой не было, поэтому пришлось купаться в трусах, а потом он натянул штаны прямо на голое тело. Не мог же он идти домой в мокром белье!

– Гм… Убедительно, – рассудила Ирка.

Она вопросительно посмотрела на Галю.

– Убедительно? – повторила та, хмурясь пуще прежнего. – А задницу ему располосовали тоже в бассейне, да? Кто, акула?

Стоя за Галкиной спиной, Ирка развела руками и вздохнула.

– Э-э… Может, он сел голым задом на гвоздь? – сделала я еще одну попытку спасти рушащуюся версию.

– На три гвоздя разом! – рявкнула Галка.

Ирка сгребла в охапку незримого партнера и прошлась ногтями по воображаемой заднице невидимки. Я поняла, что подруга изобразила мимический этюд «Бурная страсть», и устало кивнула:

– Ладно, я не могу этого объяснить. Почему бы тебе не спросить самого Андрюху, где и с кем он пропадает?

– На работе его нет, мобильник не отвечает, – хмуро ответила Галка, топая в прихожую. На пороге она остановилась и добавила еще: – Кстати, вчера вечером он звонил с мобильника какой-то бабе. Я подслушала часть разговора, они как раз договаривались о свидании. Ладно, извините за беспокойство, я пойду. Если что-нибудь узнаете о моем старом козле и его новой телке, сообщите!

Ссутулив плечи, она вышла на лестничную площадку и двинулась вниз.

– Козел и телка – это хорошо сказано, – оценила Ирка.

Она на пару секунд задумалась, потом встрепенулась и неожиданно накинулась на меня:

– Ну, чего мы ждем?

– Поехали.

Я проверила, все ли в доме в надлежащем порядке, закрыла дверь, и мы спустились к машине. Галка еще топталась во дворе, грустно воркуя с Масянькой, и сердобольная Ирка предложила ее подвезти. Мы попрощались до понедельника с няней, погрузились в «шестерку» и покатили за Коляном, чтобы прямо с работы увлечь его в гости.

– Исход евреев из Египта, с чадами и домочадцами! – прокомментировал Колян картинку, которая открылась ему, когда он распахнул дверцу машины.

Галка вылезла из «шестерки» пятью минутами раньше у этого самого здания, и в машине стало чуть больше места, однако она все равно производила впечатление перегруженной. За рулем сидела упитанная Ирка, на переднем пассажирском сиденье трепыхался пристегнутый Томка в красном с золотом плаще, на заднем сидели мы с Масей. Добрую треть дивана занимала сумка, собранная запасливой няней.

– По какому поводу мигрируем с насиженных мест? – поинтересовался Колян, втискиваясь к нам.

– У нас дома не работает унитаз, – напомнила я.

Это объяснение я придумала заранее, прекрасно зная, что одно упоминание о нуждающейся в починке сантехнике заставит супруга бежать подальше от родных стен. Впрочем, я не забыла прихватить с собой листочки с чертежами внутренностей унитаза и ванны в разрезе. Погляжу на досуге, если он у меня будет.

– Поедем к Ирке, чтобы провести выходные в комфортных условиях, – сказала я Коляну.

– Отлично! – обрадовался муж. – Сейчас купим пива, нажарим сосисок на гриле и проведем прекрасный вечер!

– Чудесно отдохнем! – подтвердила гостеприимная Ирка.

«Как бы не так! – подумала я, сунув свободную от Масяньки руку в карман и нащупав там ключ от чужого дома. – Лично у меня на сегодняшний вечер совсем другие планы!»

Впрочем, насладиться ужином в садочке с видом на самшитового ежика это мне нисколько не помешало.

Первым на боковую отправился Масянька. Уложив отчаянно зевающего ребенка в кровать, к которой специально для него Моржик приспособил небольшое съемное заграждение из широкой доски, я хитростью и обещанием плотских утех заманила в спальню мужа, надеясь, что после игрищ он быстро уснет и будет спать долго и крепко. С аналогичной целью Ирка увлекла на супружеское ложе Моржика. Мы с ней условились встретиться в холле, когда наши мужики захрапят.

Справедливости ради надо отметить, что сама я уснула раньше, чем Колян, который был полон готовности веселиться подобным образом хоть до утра. Однако я показательно засопела, и мужу оставалось только последовать моему примеру.

Крик в ночи разбудил нас обоих.

– Кыся, что это?! – Колян хлопал по прикроватной тумбочке в поисках лампы, но в темноте промахивался и попадал по другим предметам. С шуршанием спорхнула на пол газета, звякнули наручные часы на металлическом браслете, протестующе пискнул мобильник. – Мне чудится или в самом деле кто-то поет?

Я села в постели, переместилась повыше, подняла руку и дернула за шнурок бра, включая освещение. Вытаращила глазки плошками, присматриваясь, и сделала ушки топориком, прислушиваясь.

– Бо-оже, царя-а храни! – выводил в отдалении мужской голос.

Мы с Коляном переглянулись, не сговариваясь, слезли с кровати и босиком пошлепали на звук. Первая строка монархического гимна прозвучала малоэмоционально и немного фальшиво, но пение быстро исполнилось энтузиазма, и к мужскому басу присоединилось приятное женское сопрано.

– Ца-арствуй на славу нам, на страх вра-гам! – слаженным дуэтом допели Моржик и Ирка.

Убедившись, что концертный номер успешно закончен, мы с Коляном поаплодировали и постучались в дверь чужой спальни.

– Кто там? – нервно воскликнула Ирка.

– Это я, почтальон Печкин! Принес заметку про вашего мальчика! – приблизив губы к замочной скважине, громко прошептала я.

В комнате послышалась какая-то возня, шорохи, скрип матраса. Потом с другой стороны двери, тоже из замочной скважины, донесся голос Ирки:

– Чего нужно?

– Спишите слова! – отодвинув меня в сторону, сказал в дырочку для ключа Колян. – Мы могли бы петь вчетвером! У Кыси второе сопрано, у меня баритон, получится чудесный квартет.

За стеной демонически захохотал Моржик.

– Я сказал что-то смешное? – Колян с недоумением посмотрел на меня.

Я пожала плечами.

– Идите спать, – скороговоркой попросила Ирка. – Мы сегодня больше не будем петь.

– Ну почему же? – игриво спросил Моржик. – Я могу еще немного поконцертировать!

Ирка смущенно захихикала.

– Пойдем-ка мы отсюда, – сказала я мужу, сообразив, что мы мешаем каким-то интимным процессам.

– Идите-идите, после поговорим, – торопливо шепнула Ирка.

За руку я уволокла упирающегося Коляна в нашу комнату и, чтобы отбить у него вновь возникшее желание поконцертировать, демонстративно извлекла из сумки листки с сантехническими чертежами и улеглась их изучать. Колян благоразумно закрыл глаза, отвернулся и уже через десять минут начал похрапывать.

Я выключила бра над изголовьем кровати, тихонько выскользнула из постели и побежала в холл, на встречу с Иркой. Они с Моржиком, видно, основательно спелись, потому что мне пришлось подождать минут двадцать. За это время я вдумчиво изучила сантехническую документацию – сначала читала от нечего делать, а потом с неподдельным интересом. К тому моменту, когда в холл на цыпочках вышла разрумянившаяся Ирка, я пропеллером крутила на пальце новенький ключик и уже готова была бежать сквозь тьму к дому Титоренко-Желтикова в одиночку.

– Сколько можно тебя ждать?! – накинулась я на подругу, которая на ходу застегивала халат, промахиваясь дрожащими пальцами мимо пуговок. – Что это вам вздумалось среди ночи упражняться в хоровом пении?

Ирка густо покраснела:

– Пошли, я тебе по дороге расскажу.

Мы выскользнули из дома, стараясь не шуметь и искренне радуясь тому, что на этот раз не нужно тащить с собой лестницу. Томку мы тоже с собой не взяли, хотя он очень просился.

– Так что там с пением? – напомнила я подруге уже за воротами.

Быстрым шагом, как киношные американские вояки на марше, мы плечом к плечу, в ногу топали по грунтовой дороге. Убывающая луна слабо освещала наш кремнистый путь, но даже при таком освещении я увидела, что обращенная ко мне Иркина щека побагровела, как свекла.

– Я расскажу, но ты пообещай, что не будешь смеяться, – попросила подруга.

Я на бегу приложила руку к сердцу, заодно проверив, ровно ли оно бьется:

– Обещаю и торжественно клянусь!

– Ладно, слушай.

Ирка смущенно покашляла и поведала мне, что с ее любимым мужем некоторое время назад приключилась неприятность. Ну, повредил он себе что-то по мужской части.

– Напоролся на гвоздь? – не выдержав, съязвила я. – Или его акула в бассейне укусила?

– Будешь издеваться – ничего не скажу! – рассердилась Ирка, останавливаясь.

– Не стой, как копна, – попросила я ее. – Мало ли, кто посмотрит в окошко на дорогу! Задумается, что это за пара призраков выясняет тут отношения.

– Сама ты призрак, – обругала меня подруга. – Во мне сто кило живого веса, какое из меня привидение!

– Нелетучее, наземное, – отмахнулась я. – Не отвлекайся, давай рассказывай про пение! Говори, при чем тут Моржикова мужская травма?

– А при том, что я теперь все время опасаюсь, что он в пылу любовной битвы снова получит боевое ранение! – напыщенно ответила Ирка.

В общем, подружка строго-настрого запретила мужу охать и стенать, чтобы не перепутать сладкие стоны с болезненными. Моржик в угаре страсти об этом, ясное дело, напрочь позабыл и вспомнил только тогда, когда издал громкое финальное: «О-о-о-о!» Он тут же трансформировал его в многозначительное восклицание: «О-о бо-оже!», но Ирку и это не успокоило, и тогда изобретательный Моржик завел монархический гимн.

За интересным разговором мы сами не заметили, как пришли к дому на Школьной, восемь. Обогнули особняк, подобрались к черному ходу. На выкрашенной в темно-серый цвет двери белела узкая бумажная полоска с печатью.

– Ага? – вопросительно выдохнула Ирка, пальцем указав мне на нее.

Надо полагать, произнесенное самым многозначительным тоном междометие означало что-то вроде: смотри, дверь опечатана! К чему бы это?

– Угу, – ответила я в том же лаконичном стиле: мол, вижу, что опечатана, понимаю, что смертью хозяев заинтересовалась милиция, но не собираюсь отступать.

– Эх, – согласно вздохнула Ирка, давая понять, что понимает мое любопытство, и даже помогла подковырнуть бумажечку ногтем.

– Вместе пойдем или ты останешься караулить? – спросила я подругу, осторожно вставляя в замочную скважину новый ключ.

– Нет уж, одна я тут не останусь! – поежившись, Ирка с тоской посмотрела на собственный дом, второй этаж и крыша которого были прекрасно видны с высокого крыльца.

Бородатый слесарь не подвел, ключ провернулся легко, и дверь открылась без затруднений.

– Молодец мастер, – похвалила слесаря Ирка, мыслящая со мной в унисон.

– А я разве не молодец? Кто сделал превосходные оттиски в зуботехнической бяке? – напрашиваясь на комплимент, я пошире открыла дверь, чтобы пропустить вперед подругу.

Ирка вошла в прихожую, я шагнула следом и плотно прикрыла за нами дверь.

– Зажигай фонарик, – велела я ей.

Острый желтый луч уперся в платяной шкаф, косо поехал вправо и очертил дверной проем, за которым угадывалась просторная кухня.

– Нам туда? – спросила Ирка.

– А разве есть иные варианты? – Я подтолкнула ее в спину. – Ты же видишь, что других дверей нет, разве что в шкафу. Топай вперед!

Гуськом мы вошли в кухню и транзитом проследовали в холл, где варианты наконец появились: можно было пойти по темному коридору в глубь первого этажа или же подняться по лестнице на второй.

– Туда я не пойду, – заявила Ирка, высветив фонариком двери, выходящие в коридор. – Там ванная, в которой лежал труп Аделаиды. Это я уже видела, спасибо, больше не хочется.

– Но ванную без трупа ты еще не видела, так что шагай вперед, – велела я. – Или отдай мне фонарик, я сама пойду.

Подруга без возражений вручила мне осветительный прибор, и я прошла в банно-прачечное помещение, которое со времени моего предыдущего посещения нисколько не изменилось. Здесь по-прежнему было чисто, сухо, зеркально блестел розовый кафель, сияли начищенные до блеска металлические детали сантехнического оборудования. С невольной завистью покосившись на унитаз, с виду вполне исправный, я прошла к ванне.

– Интересно, зачем столько пробок? – спросила Ирка, вопреки собственным словам последовавшая за мной. – В раковине пробка, а в ванне сразу две – на дне и сбоку!

– Зришь в корень, – похвалила я подругу, потянувшись к пробке, закрывающей дополнительное сливное отверстие на боку ванны.

Сверкающая пробка выдергиваться не желала, так как оказалась навинчивающейся. Я покрутила ее, сняла и посветила фонариком в темное отверстие.

– Ничего не видно, – сокрушенно вздохнула Ирка, с интересом заглядывая в черную дыру.

– Разумеется, не видно, – с чувством превосходства заявила я. – Там очень крутой изгиб трубы. Она уходит вниз вертикально и соединяется с основной сливной трубой уже перед самым подключением к канализации.

– Откуда знаешь? – с уважением спросила Ирка.

– Читала специальную литературу, – уклончиво ответила я. – У тебя случайно нет при себе вязальной спицы или чего-нибудь в этом роде?

– Случайно – нет, – ответила подруга, глядя на меня как на ненормальную. – А ты собралась заниматься рукоделием? Прямо сейчас, здесь?

– Нет, я хотела проверить, не занимался ли тут рукоделием кто-то другой, – ответила я, оглядываясь в поисках какой-нибудь металлической проволочки.

Унитазный ершик на длинной тонкой ручке показался мне подходящим предметом. Не обращая внимания на округлившиеся глаза подруги, я наступила на ершик ногой, отломила ручку и попробовала ее на изгиб, как фехтовальщик свое оружие. Пластмассовая шпага гнулась, но не ломалась. Я удовлетворенно кивнула, отодвинула с дороги застывшую Ирку и сунула самодельную рапиру в боковое сливное отверстие ванны, затолкав ее как можно глубже. Поворочала из стороны в сторону, потыкала в невидимое, но ощутимое препятствие и снова кивнула.

– Что ты там ищешь? – опасливо полюбопытствовала Ирка.

– Гнездовье аспида Фани, – коротко ответила я, вынимая красную шпагу из трубы и отбрасывая ее за ненадобностью в сторону.

Ирка отпрыгнула за порог с грацией слоненка, играющего в классики. Пол и стены дрогнули, люстра на потолке ванной комнаты качнулась.

– Не дергайся, – хладнокровно попросила я, открывая кран над раковиной, чтобы помыть руки.

Стряхнула с пальцев капли воды и обернулась к подружке, трусливо удравшей в коридор:

– Самой-то Фани здесь уже нет. Ее вообще уже нет в живых, и ты знаешь об этом лучше, чем кто-либо! Ты же самолично зарубила ее лопатой!

– О чем нисколько не жалею, хотя я свободно могла бы обойтись без этого приключения, – проворчала Ирка, опасливо косясь на сливное отверстие. – Не рассказывай мне про Фаню сейчас, я послушаю об этом завтра, при свете дня.

И тут же вопреки сделанному заявлению спросила:

– Так, говоришь, змея вылезла оттуда? Ничего себе! Теперь я никогда больше не стану принимать ванну!

– Как Изабелла Испанская? – съязвила я, выключая в помещении свет и выходя в коридор, где сразу стало очень темно.

– Эта Изабелла, она тоже боялась змей? – спросила Ирка, зажигая фонарик.

– Нет, просто она не мылась, пока испанцы не взяли Гранаду.

– У них в Испании не было мыла?

– У них не было Гранады! – Я забрала себе фонарик и побрела в сторону лестницы. – Королева Изабелла Кастильская и ее супруг Филипп Испанский долгие годы вели осаду Гранады, желая во что бы то ни стало оттяпать ее у мавров. Чтобы заручиться божьей помощью, Изабелла поклялась не мыться до победного конца. Почему это должно было расположить высшие силы в ее пользу, я не знаю, но осада Гранады увенчалась успехом.

– А Филипп? – спросила любознательная Ирка, которой этот экскурс в историю не казался несвоевременным.

– Что – Филипп? – Я уже поднималась по лестнице.

– А Филипп какую жертву принес ради победы?

– М-м-м… Не помню, – призналась я. – Кажется, не менял рубашку, хотя я не уверена. Возможно, без смены белья обходилась все та же Изабелла.

– Нет, наверняка Филипп, – уверенно заявила Ирка. – Ты что, мужиков не знаешь? Им если с утра пораньше не сунешь под нос чистые трусы, носки и рубашку, они так и будут таскаться в грязном!

Слово «трусы» напомнило мне о Галке, разыскивающей пропавшего Андрюху.

– Послушай, я вот о чем подумала! – Я круто развернулась на лестнице, едва не столкнув вниз топающую за мной Ирку. – А что, если Андрюха не к бабе сбежал? Что, если его арестовали?

– За убийство Димы? – Подруга враз смекнула, куда я клоню.

– Это нужно проверить! – Я уселась прямо на ступеньку, сняла с пояса мобильник и набрала номер Сереги Лазарчука.

– Лазарчук, – бодро, но неприветливо ответил приятель-сыщик.

– Добрый вечер, Лазарчук! – сказала я.

– Лучше бы ты пожелала мне доброй ночи, – вздохнул Серега.

– Может, тебе еще и одеяльце подоткнуть? – громко спросила Ирка, норовящая прижаться к моему лбу своим, чтобы слышать голос в трубке.

– Девочки веселятся? – поинтересовался Лазарчук, давая понять, что услышал Ирку.

– Не скучаем, – уклончиво ответила я. – А ты почему не спишь? Может, кого-нибудь допрашиваешь?

– Кого, например?

– Например, Андрюху?

– Почему Андрюху? – По тону чувствовалось, что капитан удивился.

– А почему нет? Разве вы его не арестовали? – нажимала я.

– За что?!

– За убийство Димы! – воскликнули мы с Иркой дружным дуэтом.

– Минутку, девочки, давайте замедлим темп, – попросил капитан. – Похоже, вы знаете что-то такое, чего не знаю я? Ленка, ты опять взялась за старое, открыла самодеятельное следствие? Значит, так: сиди дома, я сейчас приеду, и ты мне все расскажешь!

– Ой! – Я поспешно вырубила трубку и посмотрела на подругу, которая тоже выглядела испуганной. – Ирка, мы себя выдали!

– И еще сдали Андрюху, – мрачно кивнула подруга. – Теперь, даже если менты его еще не повязали, у них может возникнуть желание это сделать.

– Пойдем, – я вскочила на ноги и потянула подругу за рукав. – У нас мало времени. Через полчаса Серега будет стучаться в мою дверь, никто ему не откроет, и тогда наш друг-сыщик вспомнит, что слышал в трубке и твой голос. Он сообразит, что я с семейством снова гощу у тебя, и примчится сюда. Надеюсь, впрочем, что это случится только утром.

Ирка посмотрела на часы и довольно неуверенно повторила:

– Надеюсь.

И мы пошли в библиотеку, где я надеялась найти что-нибудь такое, что помогло бы нам задним числом получше узнать усопших Аделаиду и Диму: фотографии, документы.

– Думаешь, документы здесь? – покачала головой недоверчивая Ирка. – Их могли забрать менты.

– Только в том случае, если они знают, что смерть Аделаиды имела не естественную причину, – не согласилась я. – В противном случае зачем им вообще интересоваться покойницей?

– А я знаю, что паспорт умершего надлежит сдать, – уперлась Ирка. – И другие документы, возможно, тоже.

– Но не все же? – При свете фонарика, который держала Ирка, я просматривала содержимое ящиков кабинетного стола.

Последний поход в «Планиду» обогатил мой опыт по этой части, я потрошила ящики ловко, быстро и результативно. Все книжицы и корочки, мало-мальски похожие на документы, я без разбору бросала в черный полиэтиленовый пакет для мусора, специально с этой целью прихваченный мной с Иркиной кухни. Рассмотреть и изучить добычу мы с подругой решили в более подходящей обстановке и при нормальном освещении, для чего трофеи следовало переместить в соседний дом.

Я так насобачилась выхватывать взглядом разно-цветные корочки, что не обратила никакого внимания на скромную картонную папочку с тряпичными завязками, и только бдительная Ирка ткнула меня носом в многообещающую надпись: «Ксерокопии». Понукаемая подругой, я развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежала стопка бумажных листов с копиями самых разных документов, включая паспорта Аделаиды и Димы.

– Если бы не я, ты бы проворонила самое ценное! – пыжась от гордости, вещала Ирка. – А теперь благодаря мне мы сможем составить максимально полную картину жизни и деятельности фигурантов!

– Только не проболтайся об этом Лазарчуку, когда он примчится нас «раскалывать», – попросила я, пакуя добычу в мусорный мешок.

Ирка сразу увяла, перестала радостно бубнить, и мы скоренько покинули чужой дом, не забыв закрыть за собой дверь на ключ. Переполовиненная луна застенчиво спряталась за тучи, подсвеченные зелененьким стрелки на Иркиных часах показывали четверть первого.

Приставучий Лазарчук, появления которого я подсознательно ждала всю ночь до утра, так и не появился. Зря только мне сон испортил!

Суббота

Прокрадываясь ночью в дом, мы с Иркой забыли запереть входную дверь, и наша забывчивость имела печальные последствия. Поутру Томка, которому надоело сидеть в вольере, умудрился вскарабкаться на собственную конуру, с нее перемахнул через полутораметровое ограждение и вырвался на оперативный простор двора. Приоткрытая дверь черного хода неизбежно привлекла внимание энергичного и предприимчивого пса, и он без раздумий вторгся в дом. В результате курица, с вечера размораживавшаяся в мойке, попала не в кастрюлю, а в желудок вечно голодной собаки. В кастрюлю, ожидавшую своего часа, сунулся сам Томка. Не найдя там ничего интересного, разочарованный пес свалил с плиты и эту кастрюлю, и крышку от нее, и чайник с водой. Посуда упала на пол с грохотом и колокольным звоном, отчего в доме мигом пробудились все, кто доселе спал. Поднятые по тревоге, мы устроили облаву на собаку и порезвились на славу.

– Ну все, борща на обед не будет! – сокрушенно объявила Ирка уже после того, как четвероногий пожиратель куриц был с позором изгнан во двор.

– Куры кончились? – с пониманием спросил Моржик, с аппетитом уплетая вчерашний окорочок. – Я сейчас же съезжу на рынок!

– Зачем на рынок? – удивился Колян. – Вчера на проселке я видел группу прелестных пеструшек, они бродили с таким потерянным видом, совершенно бесхозные куры! Что нам стоит по-тихому отловить одну птичку?

– Сиди спокойно, последователь гусокрада Паниковского, – сказала я мужу, которого перспектива охоты на пернатых заметно воодушевила. – И ты, Моржик, тоже не спеши бежать на рынок: я вчера заглядывала в морозилку, там куриные тушки лежат вповалку.

– Да, но они все мерзлые, – возразила Ирка, вручая холодную котлету подпрыгивающему от нетерпения Масяньке. – Разморозить новую птицу и сварить борщ я уже не успею, мы с Масей идем на двенадцатичасовое представление в цирк!

– Вот и идите спокойно, – кивнула я. – Какие проблемы? Курицу я сама разморожу и борщ к вашему возвращению вполне успею сварить.

– Часам к двум, да? – уточнил Колян, явно не намеренный пропустить время обеда.

– Тогда мы с Колей тоже прокатимся в город, – оживился Моржик. – Я хочу купить новый спиннинг, Колян поможет мне выбрать.

Сразу после завтрака начались сборы: Ирка облачила Масю в нарядный свитер и парадный джинсовый комбинезон с вышитой на груди гигантской божьей коровкой, я упаковала в рюкзачок для ребенка печенье, сок и запасные штанишки. Мужики снарядились самостоятельно, и в начале двенадцатого великолепная четверка погрузилась в машину и отбыла в город. Я помахала им на прощание платочком, вымыла посуду, выдернула из морозильной камеры дежурного бройлера, положила его на подоконник, на солнышко, чтобы быстрее оттаял, и задумалась: чем бы заняться? Больше всего мне хотелось бухнуться на диван с приятной книжкой, уложив рядышком пяток яблочек и пару шоколадных батончиков.

Так я и сделала и некоторое время провела в блаженной неге, но где-то в промежутке между третьим яблоком и второй шоколадкой ощутила легкий дискомфорт. Со двора доносился тоскливый собачий скулеж, заглушавший пение птичек и шелест листвы. Я встала с дивана, перегнулась через широкий подоконник и увидела распластавшегося на газоне Томку. Пес лежал на брюхе, положив на передние лапы голову и горестно созерцая неподвижного самшитового ежика. Рядом с Томом валялись прокушенный резиновый мячик и одноногий целлулоидный пупс самого потрепанного вида. Судя по всему, собачка изнывала от скуки.

– Книжку бы почитал! – досадливо сказала я, с неудовольствием сознавая, что развлечь затосковавшего зверя – мой прямой хозяйский долг.

Услышав мой голос, Томка вскочил и примчался под окно, на ходу вращая хвостом, как пропеллером.

– Гулять пойдешь? – спросила я собаку.

Всем своим видом пес выразил полную готовность к прогулке.

Я пощупала ледяную курицу, прикинула, что она будет отмерзать еще час, не меньше, и пошла гулять с собакой. Мы вышли со двора, не забыв запереть за собой калитку, и направились к небольшому озерцу, вокруг которого очень удобно совершать спортивные пробежки. В свое время я проверяла по шагомеру, один круг – это один километр, очень легко считать.

Томка то и дело пропадал из виду, и его перемещения я отслеживала по качающимся верхушкам камышей, через заросли которых с треском ломилась собака, время от времени выпрыгивая из камышовых джунглей, чтобы коварно ударить меня башкой под коленки. Если я после этого падала в траву, пес очень радовался и норовил рухнуть сверху, чтобы в этой удобной позе облизать мою физиономию своим шершавым языком.

Таким веселым образом мы гуляли минут сорок и на улицу, прямиком ведущую к Иркиному дому, вывернули около часу дня, оба запыхавшиеся и извалявшиеся в пыли.

Белый листочек на выкрашенном в черный цвет заборе привлек мое внимание просто потому, что до сих пор никаких бумажных объявлений в этом районе я не видела. Пионерский-2 – это новый, еще недостроенный район частных домов, плотность населения здесь – человек десять на квадратный километр. Какой смысл расклеивать объявления там, где их некому читать?

Я приблизилась к забору, ожидая увидеть бумажку с предложением купить или продать земельный участок, но обнаружила, что это вовсе никакое не объявление. Скорее записка, адресованная неизвестно кому. «Не суй свой длинный нос в чужие дела, дура!» – корявыми печатными буквами было начертано на бумажке.

Неприятно удивленная, я призадумалась. Не хотелось признавать себя дурой, но было очень похоже, что послание адресовано мне! Или не мне, а Ирке? Ведь дом-то ее и забор, на который налеплена гадкая бумажка, – тоже ее, так не подруженьку ли мою автор послания называет ругательным словом «дура»? Вот только нос у Ирки совсем не длинный, пуговкой, у меня длиннее… И упоминание о чужих делах, в которые длинноносой дуре не велено соваться, наводит на мысль о моем расследовании убийств Димы и его маменьки. Так что же получается, это я дура, что ли?!

Ужасно сердитая, я сдернула бумажку с забора и измазала руки свежим клеем. Очевидно, записку прилепили совсем недавно, пока мы с Томкой резвились в камышах.

– Эй, Том, ко мне! – позвала я, вспомнив о собаке. – Иди сюда, мой хороший! Нюхай!

Я присела на корточки и протянула Томке сорванную с забора бумажку. Запах клея ему явно не понравился, но лицевую сторону листочка пес обнюхал с интересом и неожиданно вдохновился.

– Гав! – выдохнул Том.

– Ищи! – велела я. – Взять его! Кусать за пятки! Рвать штаны! Бить морду!

Выкрикивала я свои кровожадные команды уже вслед собаке, которая легко перемахнула через меня и помчалась в поле, шурша высокой сочной травой. С трудом разогнув колени, я выпрямилась в полный рост, приложила руку козырьком ко лбу, но ничего особенного не увидела. Разрезая зеленые волны могучей грудью, в море травы плыл Томка, черно-рыжие уши которого я могла разглядеть еще минуты две, после чего пес полностью скрылся из виду.

Побежать за ним? Я прыгнула в заросли дикой мяты, проскакала несколько метров, угодила ногой в кротовью нору, оступилась и медленно вернулась на дорогу. В беге по сильнопересеченной местности мне с Томом не состязаться, нипочем я его не догоню, только ноги себе переломаю! Жаль, конечно, что не удастся самолично увидеть расправу, которую мой верный пес учинит над расклейщиком гадких бумажек, но делать нечего.

– Как – нечего? – тут же вспомнила я. – А борщ варить?!

Я взглянула на часы: начало второго, скоро вернутся из города голодные чада и домочадцы! Отодвинув на второй план мысли о том, кому это не нравится мое вмешательство в чужие дела, я побежала готовить обед и высматривать в окошко Томку.

Очевидно, карательная операция прошла успешно, потому что пес вернулся домой с трофеем: приволок в зубах изрядно потрепанную тряпочку, положил ее к моим ногам и уселся на хвост с самым гордым и торжественным видом.

– Молодец! – похвалила я пса. – Награждаешься званием отличника боевой подготовки и сырыми куриными потрошками!

Пес в один момент проглотил угощение и потрусил на газон, где устало прилег, привалившись боком к зеленому ежику. Я подняла с земли собачий трофей и повертела тряпочку в руках, внимательно ее разглядывая. Лоскут мягкой трикотажной ткани синего цвета наводил на мысль о нижнем белье. На ту же мысль наводил и фрагмент аккуратного продольного шва, из которого торчал маленький беленький ярлычок с четко отпечатанной буквой «М». Я сбегала в дом, залезла в комод с бельем, бесцеремонно порылась в стопках мужских трусов и нашла очень похожее на имеющийся у меня фрагмент целое мануфактурное изделие. Разница была только в цвете, да еще в буковке на ярлычке: «L», а не «М». Вывод был очевиден: мой пес настиг в полях какого-то мужика и вырвал зубами клок из его трусов. Причем Томкина жертва была мелковата, всего лишь размера «М».

Не испытывая ни малейшей жалости к незнакомцу, пострадавшему от нападения собаки, я аккуратно свернула синюю тряпицу, положила ее в чистый целлофановый кулечек и затолкала в свою сумку – на всякий случай. Если вдруг на моем пути появится какой-нибудь подозрительный тип в драных трусах размера «М», я смогу сопоставить добытый Томкой обрывок с прорехой. Какая-никакая, а улика!

К приезду Коляна с Моржиком и Ирки с Масянькой я не только приготовила обещанный борщ, но даже успела накрыть к обеду стол на веранде. Правда, количество приборов в последний момент пришлось увеличить: очень некстати перед самым началом общей трапезы прибыл Серега Лазарчук. К счастью, другу-сыщику хватило соображения сделать вид, будто он нагрянул совершенно случайно. Просто, мол, в гости заглянул. Тем не менее мы с Иркой весь обед очень нервничали, опасаясь, что Серый вот-вот громогласно спросит что-нибудь вроде: «Ну, девчонки, рассказывайте, как продвигается ваше частное расследование убийств граждан Желтикова и Титоренко?» С перепугу я как-то забыла, что Серега не может знать наверняка, что мы ведем это самое расследование, может только подозревать.

Лазарчук помалкивал, ел борщ с курицей и заговорил о деле только тогда, когда Колян и Моржик, извинившись, разбрелись по комнатам, чтобы предаться послеобеденному отдыху. Ирка быстренько уложила спать Масяньку и сразу вернулась на кухню, где я несколько нервно мыла посуду под пристальным взглядом молчаливого капитана.

– Ну, что ты молчишь?! – не выдержала Ирка. – Говори, зачем пришел!

Капитан с готовностью заговорил, и недомытая пластиковая мисочка из-под салата выпала у меня из рук, шумно булькнув в мыльную воду.

– Семин погиб, – сказал капитан, сверля меня пронзительным, как буравчик, взглядом.

«Семин— это Андрюха!» – сообразила я.

– Как погиб?! – ахнула Ирка, потрясенно опускаясь на табурет.

– Скверно погиб, – вздохнул Лазарчук. – Убили его.

– Как – убили?! – снова ахнула Ирка.

Я молчала, не в силах что-нибудь произнести. Гипнотический взгляд капитана меня парализовал и лишил дара речи.

– Зарезали, – буднично сказал Лазарчук. – Прямо в сердце.

Оказалось, что прошедшей ночью, сразу после телефонного разговора со мной, капитан позвонил домой нашему Андрюхе, чтобы выяснить, что это за разговоры идут о каком-то его аресте, о допросах. Трубку сняла безостановочно рыдающая Галина, которая ничего не могла ответить на капитановы вопросы, потому что в паузах между всхлипами бессмысленно материлась. Профессиональным чутьем уловив, что случилось что-то неладное, Лазарчук не поленился в полночный час поехать к Семиным. Дверь ему открыла Галка, пьяная и зареванная. Уперев руки в крупно гофрированные бока, она без-апелляционно объявила сыщику, что все мужики – козлы, кобели и гады, после чего с пьяной логикой доказала принадлежность к миру животных и Лазарчука тоже. Мудрый капитан не стал оспаривать свою животную сущность и не пытался реабилитировать всю мужскую половину рода человеческого в раскосых глазах сильно нетрезвой женщины. Он молча провел даму в ванную, вылил ей на голову ведро холодной воды, после чего Галка обрела способность разговаривать по-человечески, без мата и истерических выкриков типа: «Пшел вон отсюда, гад ползучий!»

Уяснив суть проблемы, капитан уложил выдохшуюся скандалистку спать, заботливо укрыл ее одеяльцем и сел за телефон, чтобы поискать пропавшего Андрея Семина по своим каналам. Быстро выяснилось, что никто его не арестовывал, в больницу мужчина с соответствующими приметами не поступал, и капитан уже готов был принять Галкину версию о сбежавшем муже, когда Андрей нашелся.

– В морге, – со вздохом сказал Лазарчук. – Документов при нем не было, но приметы совпадали, поэтому я поехал туда и посмотрел сам.

Установив личность покойного, капитан, пользуясь служебным положением, быстро и без затруднений выяснил все известные на данный момент следствию обстоятельства смерти Андрея. Убит он был в четверг вечером или в ночь на пятницу, а обнаружили тело спустя сутки на территории военно-спортивного городка в Центральном парке. Труп лежал в подземном отрезке системы окопов, и снаружи его нельзя было увидеть, даже стоя к яме вплотную. Свидетелей убийства следственной группе обнаружить не удалось, хотя вечером в четверг в парке было немало гуляющих, работали аттракционы и кафе, орало караоке, плясали под баян пенсионеры и так далее.

– Наш парк не зря называют излюбленным местом отдыха горожан, – мрачно кивнула я. – В неосвещенных закоулках, укромных уголках и на темных аллеях действительно то и дело кто-то кого-то активно любит, и на уединяющиеся парочки никто не обращает особого внимания. В таких условиях все легко: и любить, и убить…

– А за что же его убили? – спросила Ирка, часто хлопая ресницами и глядя на Лазарчука большими испуганными глазами.

Маленькие немигающие глазки самого капитана продолжали упорно сверлить меня.

– Думаю, за то, что он совал свой длинный нос в чужие дела! – сказал, как припечатал, Лазарчук.

Миска, которую я успела выловить из воды, снова вывалилась у меня из рук. Невыносимый Лазарчук почти слово в слово повторил то, что было написано на заборной бумажке!

Капитан демонстративно отвернулся и встал из-за стола.

– Ты уже уходишь? – захлопотала Ирка, с опозданием вспомнив о необходимости проявлять гостеприимство. – А чашечку чая не выпьешь? Или кофе? С сахаром или со сливками?

– Со стрихнином, – прошептала я, с недобрым чувством глядя на широкую спину капитана.

Неужели это Лазарчук прилепил на наш забор записку, адресованную длинноносой любопытной дуре, каковой он считает меня?! Неужто хотел таким образом заставить бросить мое расследование? Как же! Я по-прежнему подозреваю в совершении убийства Димы любимого мужа, Сашу с Надей и Галку. Только Андрюху готова из списка подозреваемых исключить, просто потому, что его и самого грохнули.

Брови мои поползли вверх, а взгляд – вниз. Уставившись на капитанову задницу, я криво усмехнулась и моментально придумала план дальнейших действий.

– Серега, ты не запишешь мне свой рабочий телефон? – самым жалобным голосом попросила я.

– Ты вроде его знаешь? – обернулся ко мне капитан.

– Забыла, – вздохнула я. – Запиши, пожалуйста. Вдруг я случайно припомню что-то важное, имеющее отношение к какому-нибудь убийству, я бы тогда сразу тебе позвонила!

Лицо Лазарчука просветлело, а Ирка, напротив, нахмурилась. В отличие от капитана подруга явно не поверила в мою готовность оказывать бескорыстную помощь следствию.

Я взяла лежащий на холодильнике блокнот, отклеила от дверцы авторучку на магнитной присоске, перевернула страничку с записанным на ней рецептом слоеного теста для пирожков и подала принадлежности для письма капитану.

– Только ты печатными буквами пиши, пожалуйста, – словно между прочим, попросила я.

– Зачем печатными? Я же телефонный номер пишу, а это одни цифры! – удивился Серега.

– Одни цифры не надо, напиши еще «Лазарчук», а то я забуду, чей это номер! – ловко вывернулась я.

Серега пожал крутыми плечами и послушно начертал свою фамилию и номер служебного телефона. Дождавшись, пока он закончит рисовать последнюю цифру, я вырвала у него блокнот и вперила взгляд в короткие строчки. Увы, печатные буквы получаются похожими у людей с самыми разными почерками, и я не могла с полной уверенностью утверждать, что оскорбительная записка на заборе и запись в блокноте начертаны одной и той же рукой!

– Пей кофе! – велела я капитану, решительно придвигая к нему чашку с напитком, который успела приготовить гостеприимная Ирка.

Самого Лазарчука я чувствительно толкнула, вынуждая опуститься на табурет, а Ирку дернула за руку, увлекая прочь из кухни.

– У тебя есть какая-нибудь коллекция? – напряженно кося глазами в сторону неплотно прикрытой кухонной двери, прошептала я.

– Зачем тебе? – удивилась Ирка.

– Потом объясню, но это очень важно! Мне нужно, чтобы ты как-нибудь отвлекла внимание Сереги, пока я буду расстегивать ему штаны!

– Что ты будешь делать?! – изумилась Ирка.

– Расстегивать ему штаны, – повторила я. – Хотя нет, лучше это сделаешь ты! Расстегнешь пуговку и молнию, сдернешь джинсы вниз, а я в это время подкрадусь с тыла и посмотрю на его задницу!

Подруга выглядела шокированной.

– Ну, что ты на меня так смотришь? – яростно зашипела я. – Говорю тебе, мне совершенно необходимо увидеть, какие на Сереге трусы! Просто поверь мне на слово, так надо!! Признавайся, есть у тебя в доме какая-нибудь редкая диковинка, фамильная коллекция бриллиантов или стоптанной обуви, или еще что-нибудь в этом роде?

– В баре неплохая подборка бутылок, – неуверенно предложила подруга. – Слегка стоптанных, в смысле початых.

– Гениально! – обрадовавшись, я так сильно хлопнула подружку по спине, что она закашлялась.

– Будь здорова, – пожелал Лазарчук, выглянувший из кухни на шум.

– Допил кофе? Отлично! А теперь будем пить более крепкие напитки. – Я бесцеремонно поволокла капитана в гостиную. – Не хочешь взглянуть на хозяйскую коллекцию вин и коньяков?

– Вообще-то нет, я же за рулем, – напомнил Серега.

Я не желала слушать никаких возражений.

– Ирка, ты слышала? – Я повысила голос, чтобы активизировать замершую в нерешительности подругу. – Серега хочет посмотреть вашу коллекцию вин! Сейчас же!

Ирка походкой Железного Дровосека с проржавевшими коленными суставами проследовала к бару и распахнула дверцу.

– Смотри же, смотри! – Я толкнула сыщика в спину, и он невольно приблизился к оцепеневшей Ирке.

– Музыку! – воодушевленно воскликнула я, осененная новой идеей. – Давайте танцевать! Сережа, тебе какая музыка нравится?

– Лирическая, – пожав плечами, отозвался капитан.

Я ринулась к музыкальному центру, поставила первый попавшийся диск, и комнату заполнили шум взрывов, нарастающий вой, каменный грохот и железный лязг. Впечатление было такое, словно в мусорный бак из поднебесья неприцельно сыпались обломки железобетонных конструкций, взрываемых тут же, поблизости, с применением большого количества тротила. Я поспешно приглушила звук.

– Очень лирично! – издевательски похвалил мой выбор капитан Лазарчук.

– Танцуют все! – объявила я, принимаясь прыгать вокруг Сереги и Ирки, как обезумевшая макака.

Мимоходом подскочила к подруге и рявкнула ей в самое ухо:

– Отомри! Живо обними Серегу за талию и потихоньку начинай раздевать!

Дерганым движением неисправного робота, что очень соответствовало индустриальной музыке, подруга возложила свои верхние конечности на талию Лазарчука. Капитан немного удивился, но послушно обнял Ирку и даже притопнул ногой, что уже немного смахивало на танец.

– Ля-ля, бум-бум! Дзинь! Хрясь! – идиотски оживленная, я подпевала кошмарной музыке, выжидая, когда напряженный Лазарчук немного расслабится, и жестами призывая Ирку танцевать активнее.

Повинуясь моему немому призыву, подруга собралась с силами и закружила капитана в вихре вальса, забыв о необходимости обходить стороной свисающую с потолка массивную люстру.

Эта монументальная конструкция из бронзы и богемского хрусталя изначально была рассчитана на помещение с существенно более высокими потолками и идеально подошла бы для театрального зала мест на двести. Тщеславная Ирка заставила Моржика повесить помпезное творение чешских стеклодувов в гостиной с четырехметровым потолком и общей площадью в тридцать квадратов. В результате люстра заняла всю центральную часть комнаты и безраздельно царит в ней, вынуждая всех, чей рост превышает полтора метра, обживать окраины помещения.

Поскольку Серега Лазарчук лишь на полголовы ниже моего мужа, а Колян всего пять сантиметров не дотянул до двухметровой отметки, капитан примерно на треть метра превысил пропускную способность подлюстрового пространства. Приблизительно тридцать пять сантиметров верхней части Лазарчука с разбегу въехали в чащобу хрустальных подвесок, имитирующих своей формой дубовые листья и не уступающих мореному дубу в твердости. Грохот и лязг, доносящиеся из динамиков музыкального центра, дополнились нежным стеклянным перезвоном и болезненным вскриком капитана. Вальсирующая Ирка поспешно выдернула партнера из хрустальных кущ и остановилась. Тихо постанывая, Лазарчук двумя руками ощупывал свою голову, и глаза его при этом были крепко зажмурены.

– Давай! – скомандовала я Ирке.

Она потеряла еще пару секунд, соображая, что именно нужно давать и кому, но потом вспомнила свою задачу и сильно дернула пояс капитановых штанов. Ремня на них, к счастью, не было – я заранее учла это обстоятельство при составлении плана действий. Зато я никак не могла принять во внимание неизвестного мне дефекта фурнитуры, а он проявился незамедлительно! Оторвавшаяся металлическая пуговица просвистела мимо моего плеча через всю гостиную и уже на излете стукнулась в музыкальный центр. Немелодичный грохот мгновенно стих, и из динамиков полилась довольно напевная музычка, сопровождающая дрожащий девичий голосок:

Послушай… о, о!

Мне надо… а, а!

Судя по тексту, несчастная девочка просилась в туалет по-большому, но не находила у окружающих понимания. Мне некогда было посочувствовать бедняжке, потому что в этот момент Ирка уже тянула вниз Лазарчуковы обеспуговленные джинсы. Я поспешно приблизилась к раздеваемому Сереге и, забежав с тыла, приготовилась рассмотреть его трусы. В руке у меня была заблаговременно приготовленная синяя тряпочка – та самая, которую приволок Томка, и я собиралась сопоставить ее с предполагаемой прорехой в белье Лазарчука.

– Какого черта? – с невероятным изумлением произнес Серега, открывая глаза, чтобы увидеть, что такое происходит с его штанами.

Крак! Торопясь закончить начатое, Ирка с силой дернула непокорные джинсы вниз, и они неожиданно легко соскользнули аж до круглых капитановых коленок, поросших редкими волосами. Соскользнули вместе с трусами, которые я мечтала рассмотреть!

– О! – потрясенно воскликнул Лазарчук.

Его срамную наготу прикрывала только длиннополая майка, которая ранее была заправлена в джинсы.

– Ой! – заливаясь краской, пискнула Ирка.

– Мне надо ы, ы-ы-ы-ы! – с явным облегчением выдохнула поющая девица, завершая свою жалобную песню, и в наступившей тишине, заполненной только тяжелым дыханием таращащихся друг на друга Ирки и Сереги, от двери послышался голос:

– Что здесь происходит?! – от слога к слогу добавляя в голос возмущения, спросил Иркин супруг.

Я обернулась: Моржик стоял на пороге, переводя взгляд с Ирки, чьи руки по-прежнему крепко фиксировали пояс штанов Лазарчука на уровне его коленок, на самого капитана, стыдливо тянущего вниз подол своей футболки.

– О боже! – вскричал несчастный Серега, делая тщетную попытку превратить майку в платье-миди.

– Царя храни? – подсказал из-за Моржикова плеча некстати подоспевший Колян.

Гневливо-малиновый Моржик сделался пепельно-серым, и я испугалась. Обычно спокойный и добродушный, в припадке ревности Моржик способен передушить всех Дездемон в радиусе километра. Увидев, что супруг стиснул кулаки и наклонил голову, точно собираясь бодаться, Ирка трусливо ахнула, отцепилась от Лазарчука и отпрыгнула в сторону, угодив все в ту же люстру. Я, напротив, подскочила к Лазарчуку и одним ловким движением натянула на него трусы, оказавшиеся, кстати, абсолютно целыми.

– Мы танцуем! – радостно сообщила я взбешенному Моржику и заинтригованному Коляну и в подтверждение сказанного, как платочком, помахала в воздухе обрывком синих трусов, после чего поплыла по комнате, мелко перебирая ногами и фальшиво напевая: – Во поле березонька стоя-ала! Во поле кудрявая стоя-ала!

– Люли, люли, стояла! – плачущим голосом подхватила Ирка, выбираясь из-под бронзовой ветки с хрустальными листьями и пристраиваясь ко мне в хоровод. – Люли, люли, стояла!

– Обалдеть! – не скрывая восхищения, воскликнул Колян.

– Некому березку заломати! – укоризненно покосившись на веселящегося супруга, завела я второй куплет.

– Некому кудряву заломати! – сокрушенно вторила Ирка.

– Ну, почему же некому? – излишне громко произнес Колян, с намеком покосившись на Моржика.

Я прекратила петь и остановилась рядом с люстрой, понимая, что пришло время объяснений. Ирка тоже перестала голосить, но продолжала перебирать ногами, готовая в любую секунду сорваться с места.

– Ирка, не вибрируй, – попросила я. – Моржик, перестань скрипеть зубами. Колян, прекрати ухмыляться, как голодная гиена! Я сейчас все объясню.

– Интересно будет послушать, – сквозь зубы прошипел Моржик, злобно зыркнув на Лазарчука, который с вызывающим скрежетом резко застегнул молнию на джинсах.

– После обеда мы выпили по чашечке кофе и перешли как порядочные люди в гостиную, – начала я.

– Где напились спиртного и устроили порядочную оргию? – предположил Колян.

– Цыц! – скомандовала я. – Ничего мы не пили! Мы включили приятную музыку…

Иллюстрируя мои слова, Ирка придавила кнопочку на панели музыкального центра, и тот с готовностью загрохотал и залязгал.

– А я-то думал, это где-то поблизости камнедробилка работает! – признался Колян.

– Действительно, приятная музыка! – язвительно заметил Моржик.

– Кому что нравится! – отмахнулась я, не позволяя сбить себя с курса. – Итак, мы включили музыку и стали танцевать. Ирка и Серега вальсировали и случайно врезались в люстру, причем Серега угодил мордой прямо в хрусталь.

Я повела рукой, и сообразительный капитан выступил вперед, демонстрируя физиономию, украшенную свежими царапинами. Очевидные повреждения передней части его головы придали моему рассказу некоторую убедительность.

– Вытаскивая Серегу из люстры, Ира слишком сильно дернула его за пояс штанов, и пуговица с него отлетела! – Я вплотную подошла к наиболее сомнительной части сюжета.

Ирка молча подняла с пола пуговку, безвременно покинувшую Лазарчуковы джинсы, подняла ее на уровень лица и покрутила в пальцах, показывая всем желающим.

– Штаны с Сереги свалились, и это, как вы понимаете, повергло нас всех в небольшой шок, – закончила я.

– Мы понимаем, – с готовностью кивнул Колян. – Чего же тут не понять? А что, шок у Сереги и впрямь такой небольшой?

Он с жалостью посмотрел на Лазарчука.

Я с беспокойством поглядела на угрюмо молчащего Моржика. Он принял мое объяснение с большой долей скепсиса и посматривал на сконфуженного Лазарчука с нескрываемой неприязнью. Капитан поспешил откланяться, и никто не стал его удерживать.

– Нет худа без добра, – шепнула я на ушко расстроенной Ирке, чтобы хоть чем-то ее утешить. – Думаю, теперь мы не скоро вновь увидим нашего бравого капитана!

– Во всяком случае, не раньше, чем он купит новые джинсы! – заметил подкравшийся к нам Колян.

– С крепкой пуговицей на ширинке, – кивнула я.

– А еще лучше – с сейфовым замком! – закончила мою мысль Ирка, невольно улыбнувшись.

Вечерком – уже смеркалось – Колян с Моржиком отправились на озерцо проверять, как функционирует новый спиннинг. Кого уж они там собирались на этот спиннинг ловить, не знаю, но Колян тащил с собой большое эмалированное ведро.

– Вот как принесут наши кормильцы с рыбалки полпуда свежевыловленных жабаков! – вздохнула я. – Что мы тогда будем делать?

– Будем есть лягушачьи лапки, – ответила Ирка, старательно удерживая на лице долгоиграющую улыбку, потому что Моржик, встревоженный незабываемой сценой с голозадым Лазарчуком, по пути то и дело оглядывался на супругу с немым вопросом во взоре. Рукояткой нового рыболовного снаряжения он время от времени, словно случайно, делал резкие неожиданные выпады в придорожные кусты.

– Проверяет, не прячется ли в орешнике твой хахаль! – засмеялась я.

– Молчи уж, если бы не твоя затея с мужским стриптизом, Моржик и не думал бы о моих хахалях! – огрызнулась Ирка.

К этому времени я уже успела объяснить ей, с какой целью мы обнажали капитана. Ирка признала повод уважительным, но была огорчена тем, что лоскут с буквой «М» нам фактически не пригодился, разве что как платочек для фольклорной пляски. Как будто было бы лучше, если бы автором мерзкой записки и впрямь оказался наш приятель-сыщик!

– Ха, хахаль! – продолжала ворчать оскорбленная Ирка.

– Ха-ха-ха! – с удовольствием повторил Масянька.

Ирка разулыбалась и помахала ребенку ручкой.

Мы с подружкой сидели на высоком крыльце, хрустя вредными, но вкусными чипсами и наблюдая за играми Маси и Томки. Насмотревшись в цирке на дрессированных собачек, ребенок пытался побудить Тома научиться кататься на велосипеде. Пес в принципе не возражал, даже старался, но получалось у него плохо. Овчарке кое-как удалось взгромоздиться на трехколесный велосипед – мимоходом ему подсобил Колян, но удерживать лапы на вращающихся педалях собаке не удавалось, пока тот же Колян не примотал к ним Томкины задние конечности скотчем. Передние лапы тем же скотчем прикрепили к рулю, однако передвигаться самостоятельно Том не мог. В качестве движущей силы выступал Масянька, который старательно толкал велосипед сзади.

– Пойду помогу им развернуться, – сказала Ирка, заметив, что экипаж докатился до конца асфальтированной дорожки и въехал передним колесом в малинник.

Я осталась одна на крыльце – и чуть не свалилась с него, когда поверх забора неожиданно высунулась голова, украшенная синей бейсболкой с надписью «Ленский тракторостроительный завод». Длинный козырек затенял незабываемую физиономию капитана Потапова.

– Здравствуйте! – на мой взгляд, неоправданно громко произнес он, приветственно помахав мне сразу двумя руками, и тут же пропал из виду.

Я сообразила, что капитан стоял на бетонном фундаменте ограды и держался руками за верхний край высокого забора, и с сочувствием вспомнила, какая густая и кусачая крапива растет на меже. Сочувствие относилось к крапиве, не к Панде же! Заявился незваным в чужой дом, да еще попирает своими милицейскими сапогами реликтовое растение!

– Заходите в калитку, я сейчас ее открою! – с трудом заставив себя быть вежливой, крикнула я.

Быстро спустилась на дорожку, дошла до калитки и отодвинула засов.

Очевидно, поруганная крапива отомстила за себя: с той стороны забора, где ворочался в зарослях капитан Потапов-Панда, доносилось громкое болезненное шипение. Ирка, возвращающаяся на крыльцо ко мне и к чипсам, услышала его, побледнела и, явно вспомнив свою встречу с аспидом Фаней, схватилась за лопату, оставленную Моржиком вблизи клубничных грядок. Она ринулась к забору, где выжидательно замерла, угрожающе занеся свое орудие. Острое лезвие инструмента, зафиксированного на манер гильотины, устрашающе блеснуло.

Доносящееся из-за забора шипение сделалось тише, и одновременно источник звука стал быстро перемещаться вдоль ограды в сторону калитки. Вооруженная лопатой Ирка кралась параллельно, напряженно прислушиваясь к шуршанию травы за оградой.

Капитан Потапов кашлянул и толкнул калитку. Увидев, что металлическая дверь сама собой открывается, Ирка изумленно округлила глаза и занесла лопату выше, явно предполагая встретить чрезвычайно крупное пресмыкающееся – вроде того ложноногого удава, о котором нам рассказывал Венечка.

– Ирка, не надо! Не бей его! – взмолилась я, мысленно уже видя Потапова с раскроенной головой.

В щель приоткрытой калитки вдвинулся остроносый черный башмак, и смертоносная лопата дрогнула.

– Это же Панда! – заорала я, пытаясь предотвратить членовредительство. Выставила вперед руки и мимо Ирки нырнула в расширяющийся проем.

Потапов, в живот которого въехали мои крепко сжатые кулаки, ойкнул, сложился пополам и вывалился за калитку. Я тоже упала, больно ударившись о случайный камень коленкой. Лезвие лопаты, в последнюю минуту отведенное чуть в сторону, свистнуло в воздухе и косо вонзилось в дерн, срубив под корень садовую ромашку.

– Где панда?! – воскликнула Ирка, разгибая спину.

– У вас еще и панда? – по-своему переиначил вопрос капитан Потапов. – Наверное, вы завели ее вместо пропавшего бегемота?

Он поднялся на ноги и протянул руку помощи мне.

– Какой еще бегемот? – спросила Ирка.

– Да нет у нас никакого бегемота, – с досадой ответила я, отряхивая пыль с колен. – И панды нет! У нас вообще нет никаких редких животных!

– А это? – капитан Потапов привстал на цыпочки, из-за Иркиного плеча созерцая Томку на велосипеде.

Масяньку, толкающего собачий транспорт сзади, за сидящим псом не было видно, и казалось, что Томка катит к нам без всякой посторонней помощи.

– А это просто Томочка! – отмахнулась я.

– Томочка? Но, по-моему, это кобель! – удивленно произнес Потапов.

– Ну да, – подтвердила Ирка, до которой дошло, что ложноногого питона она уже сегодня не дождется. – Кобель Томочка!

– И Масяня, – представила я своего вспотевшего от усилий потомка, который как раз вынырнул из-за собачьей спины.

– Мальчик Масяня, я помню, – слабеющим голосом произнес гость.

Ирка вздохнула и предложила:

– Давайте пройдем в дом.

– Чаю попьем, – кивнула я.

– А можно водички? – попросил капитан.

– Можно и водички, – легко согласилась Ирка. – Вы ступайте вперед, а я Томку от велосипеда отклею и догоню вас.

Товарищ Панда посмотрел, как она освобождает от пут липкой ленты недовольно взвизгивающего пса, сглотнул, приложил руку ко лбу, с которого съехала на затылок фирменная бейсболка тракториста, и покорно повлекся за мной на веранду.

Чаепитие мы провели в быстром темпе, торопясь выдворить незваного гостя восвояси. Ирка нервничала, опасаясь, что если Моржик вернется и застанет в доме какого-то незнакомого мужика, то в свете происшествия с капитаном Лазарчуком это может быть неправильно понято.

– Вы на машине? – спросила я, придвигая к Панде дымящуюся чашку. – Я не слышала, как вы подъехали.

– Машина стоит у дома напротив, – кивнул капитан Потапов.

Не рискуя хлебать кипяток, он зачерпнул чай ложечкой и шумно подул на нее. Мы с Иркой переглянулись, явно подумав об одном и том же: припаркованная рядом с домом машина должна быть видна издалека. Пожалуй, ее можно углядеть даже с озера, если высунуться из камышей! Риск неожиданного возвращения ревнивого мужа возрос.

– Дам-ка я вам холодной минералки! – Ирка решительно увела из-под носа гостя кружку с чаем, оставив Панду с недоумением смотреть на ложечку. – Вот, пейте!

Отложив в сторону ненужную уже чайную ложку, Панда послушно принял запотевший стакан с ледяной минералкой и сделал маленький глоточек.

– Попить! – потребовал Масянька, восседающий на высоком детском стульчике в окружении мисочек с едой.

Я подала ему бутылочку с соком и извиняющимся тоном сказала гостю:

– Мы сегодня очень заняты, так много дел! Вот-вот вернутся с рыбалки наши мужья, надо будет чистить карасей…

– И они могут без восторга отнестись к вашему здесь присутствию! – брякнула нервничающая Ирка.

– Не караси, конечно, а мужья, – уточнила я. – Карасям-то как раз без разницы, что за мужик здесь сидит и лакает минералку.

Панда поперхнулся водичкой. Откашлявшись, он сказал:

– Но я же не просто мужик, я представитель правоохранительных органов!

– Вот об этом лучше вообще помолчать, – предупредила я. – Иркин супруг с некоторых пор относится к представителям ваших органов с большим подозрением.

– Ну, хорошо! – Капитан истребил минералку одним большим глотком, и я невольно усовестилась: теперь у бедняги будет ангина! – Перейду сразу к делу. Лена, я хотел бы взглянуть на ваш сотовый телефон.

– На мой сотовый? – удивилась я. – А зачем? У меня древнейший «Алкатель», главные достоинства которого – возможность питаться от пальчиковых батареек, амортизирующая резина на корпусе и полная водонепроницаемость. Масянька уже сто раз швырял его на пол и в воду, а мобильнику хоть бы хны!

– Меня не интересует аппарат как таковой, – покачал головой капитан. – Я хочу взглянуть на список исходящих звонков.

– Да пожалуйста! – не понимая, в чем дело, я послушно отстегнула с пояса мобильник и протянула его гостю.

– 23.37, Лазарчук – дом, – произнес капитан Потапов, найдя нужную запись.

– Что это значит? – непонимающе сморщила лоб Ирка.

– Это значит, что в половине двенадцатого ночи я звонила на домашний аппарат Сереги Лазарчука, – перевела я.

– А зачем? – живо спросил Панда.

– Зачем? Да чтобы спросить, не знает ли Серега случайно, куда пропал наш общий приятель, Андрей Семин. Его жена Галина вчера днем прибегала ко мне жаловаться, что муж ее бросил, ушел к другой бабе.

– Угу, – кивнул Панда.

– А почему вы спрашиваете? – полюбопытствовала Ирка.

– Проверяю показания задержанного, – легко ответил капитан Потапов, поднимаясь с кухонного табурета.

Полученную информацию мы переваривали несколько секунд, и за это время Панда успел раскланяться и выйти из дома.

– Стойте! – заорала я, выхватывая из стульчика ребенка и бросаясь вдогонку за гостем. – А кто задержанный-то?

Панда уже притворял калитку. Ирка, подоспевшая чуть раньше, чем я, решительно просунула в щель закрывающейся двери ногу в шлепанце, рискуя получить перелом стопы.

– Том, держи его! – опасаясь, что мы не справимся своими силами, я призвала на помощь собаку.

Одна нога капитана Потапова стояла совсем близко к калитке, и пес с готовностью вцепился в доступный ему фрагмент. Укрывающие нижнюю часть капитана белые летние штаны, уже немного измазанные зелеными разводами раздавленной крапивы, украсились дырочками от собачьих зубов.

– Черт, уберите пса! – вскричал Панда, дергая ногой.

Томка, висящий на штанине, затрясся, но челюстей не разжал.

– Сначала скажите, показания какого задержанного вы тут проверяли! – железным голосом сказала я.

– Да Лазарчука же! – воскликнул капитан Потапов.

– Подробнее! – потребовала Ирка, совместно с Томкой втягивая вырывающегося Панду обратно во двор.

Подробнее история выглядела так: нынче утром Татьяна Перова, сестра Галины Семиной, ждала ее на остановке дачного автобуса, чтобы вместе поехать на родительскую фазенду сажать капусту. Мероприятие было запланировано заранее, и срыв его грозил скандалом со стороны маменьки Галины и Татьяны. Автобусы уходили один за другим строго по расписанию, а Галина все не появлялась. Подозревая, что сестра-лентяйка решила саботировать субботник, разгневанная Татьяна примчалась на квартиру к Семиным и открыла дверь своим ключом. Галину она нашла в спальне, та лежала в постели, с головой укрывшись одеялом. Негодующая Татьяна резким движением бесцеремонно сдернула со спящей все покровы и стала трясти сестрицу, но это ни к чему не привело, так как Галина была мертва. Когда этот факт дошел до сознания Татьяны, она заорала и хлопнулась в обморок. Примчавшиеся на крик соседи вызвали «Скорую» и милицию. Эксперты с большой точностью определили время смерти Галины – с половины первого до часу ночи, а также причину гибели женщины: спящей Галине кто-то ловко вколол в вену пару «кубиков» воздуха, что вызвало прекращение сердечной деятельности. Опрошенные соседи показали, что около полуночи слышали отзвуки скандала с участием Галины и какого-то мужчины. Личность последнего установили быстро, так как ругавшийся с Галиной мужик, покидая квартиру, прошел мимо парочки, целовавшейся на лестничной площадке этажом ниже. Юноша, который в отличие от своей подруги целовался с открытыми глазами, дал настолько точное описание ночного гостя, что очнувшаяся от обморока Татьяна без колебаний опознала в нем Сергея Лазарчука. К тому же в квартире и на двери было найдено немало свеженьких отпечатков капитанских пальчиков.

– Да Серега просто уложил пьяную Галку в постель и ушел, захлопнув дверь, – сказала я Панде. – Лазарчук не такой человек, чтобы кого-то убивать! Кроме преступников, конечно, но и тогда он воспользовался бы не шприцем, а табельным оружием! Наверняка уже после его ухода в квартиру проник настоящий убийца!

– Капитан Лазарчук до поступления в институт МВД закончил два курса медицинского училища, – скучным голосом сказал Панда. – А на дверном замке квартиры Семиных нет никаких следов взлома, его открывали только «родными» заводскими ключами.

Онемев от изумления – даже Томка разинул пасть, выпустив штанину капитана Потапова, – мы позволили Панде ретироваться. Калитка захлопнулась сама собой, через несколько секунд из-за ограды послышался шум отъезжающей машины.

– Масын! – запрыгал у меня на руках Масянька – большой любитель автомобильных катаний.

– Сиди тихо! – удержала я ребенка. – Не мешай маме думать.

– О чем мама думает? – поинтересовалась Ирка, забирая у меня ребенка.

Я потерла переносицу и провела по носу вниз таким жестом, словно опустила на лицо забрало шлема.

– Внутренний голос подсказывает мне, что Диму, Аду, Андрюху и Галку ухлопал один и тот же убийца, – задумчиво ответила я.

– А внутренний голос не подсказывает тебе, кто этот убийца? – спросила Ирка.

– Нет, – призналась я. – Но он советует мне действовать быстрее, пока убийца не грохнул кого-нибудь еще.

– Кого? – с острым любопытством спросила подруга.

– Да мало ли? – уклончиво ответила я. – Этот убийца на редкость непредсказуемый тип!

– Ну, тогда вы друг друга стоите, – подбодрила меня верная подруга.

Я благодарно кивнула и задумчиво посмотрела в сторону безмолвного и темного дома покойной мадам Титоренко. Я не я буду, если не найду поганца, из-за которого уже четыре человека отправились на тот свет и еще один – Серега Лазарчук – вполне может отправиться на нары! Потом я подумала, что, возможно, несправедливо обвинять во всех черных делах разом одного-единственного преступника, но ничего: если что, я после извинюсь перед ним. Или перед ними.

После отбоя, ознаменовавшегося по традиции хоровым пением «Боже, царя храни!», мы с Иркой сидели в кухне, изучая документы, добытые прошлой ночью в соседском доме. Строго говоря, по-человечески сидела только я, Ирка же взгромоздилась коленками на табурет, а локтями на стол, на котором были разложены аккуратно рассортированные бумаги. Слева от демаркационной линии, пунктирно обозначенной чайными приборами, помещались бумаги Аделаиды Титоренко, справа – Дмитрия Желтикова. Сразу было видно, что у сына различных «второстепенных» документов было гораздо больше, чем у маменьки. Правая половина стола пестрела разноцветными корочками, а левая ничем не радовала глаз, потому что там лежали только скучные серые ксерокопии.

Судя по всему, Ада и Дима были очень предусмотрительны, они заготовили дубликаты документов буквально на все случаи жизни. Мы нашли даже копию свидетельства о рождении Димы, хотя, для чего она могла понадобиться двадцатитрехлетнему парню, трудно было придумать. Впрочем, по себе знаю, в нашей стране, в какое чиновничье заведение ни сунься, всюду требуют от человека кучу самых разных бумажек, хоть заводи дома собственный ксерокс. Так что Титоренко и Желтиков были, безусловно, мудры. Не знаю, правда, куда подевались оригиналы серьезных документов. Может, они хранились в другом месте или же их кто-то забрал – официальные лица, менты, представители «Планиды», кто-то еще? Но хозяева дома бережно сохранили голубую книжицу, подтверждающую Димино семилетнее музыкальное образование по классу фортепьяно, синюю корочку спортсмена второго разряда по шахматам, зеленый читательский билет Пушкинской библиотеки, красное удостоверение помощника депутата Законодательного собрания края и подборку похвальных грамот за успехи в изучении различных школьных дисциплин.

– Почему же у Ады нет ничего такого? – вслух задумалась Ирка, всплеснув рукой, как крылом, над левой половиной стола.

При этом подруга потеряла равновесие и чуть не грохнулась на пол. Я поспешно поддержала ее – не столько из человеколюбия, сколько опасаясь, что падение Ирки произведет шум, который разбудит наших мужиков.

– Какого такого? – переспросила я.

– Ну, такого! – не рискуя больше размахивать руками, Ирка показала на Димины разноцветные корочки двумя подбородками.

– Наверное, она не играла в шахматы и не училась музыке, – равнодушно пожала плечами я.

– К черту музыку, – огрызнулась Ирка, хватая со стола одну из бумажек. – Вот тебе копия гражданского паспорта Аделаиды. Ты читать умеешь? А считать? Ну, так почитай и посчитай: гражданке Титоренко было тридцать восемь, чуть больше, чем нам с тобой. Ты успела побыть в комсомоле?

– Конечно, – кивнула я. – Вышла из него сразу после окончания университета, когда начала трудовую деятельность. Честно говоря, просто стало жалко платить с честно заработанных копеек членские взносы.

– Вот! – торжествующе вскричала Ирка. – И я тоже была комсомолкой и в студенческий профсоюз вступала! Красная книжица комсомольского билета и бордовая – профсоюзного сохранились у меня до сих пор!

– И еще членский билет общества ГТО, – кивнула я. – Ну и что из того?

– А то, голова твоя дырявая, что Аделаида тоже успела пожить при развитом социализме и должна была иметь весь этот обязательный набор дурацких корочек! – рявкнула Ирка, покрутив у виска сцапанной из пустой чашки ложечкой и свалившись-таки с табурета.

Впрочем, бухнулась она, на удивление, мягко, как большой рулон поролона. Звякнула только ложечка, упавшая на стол.

– Гм… Твоя правда, – согласилась я, подбирая ложечку и машинально залезая ею в баночку с кофе. – Тебе с сахаром или без?

– И с конфетами, – немного сердито ответила Ирка. – Говорят, шоколад способствует улучшению работы мозга.

С этими словами подруга открыла кухонный шкафчик и достала из него большой набор шоколадных конфет «Ассорти».

– Которые с белой начинкой? – спросила я, обозревая стройные ряды круглых и овальных конфеток. – А, ладно, не говори, я сама найду!

Я набила рот шоколадом и выразительно потрясла перед Иркой чашкой с маленьким курганчиком растворимого кофе, безмолвно требуя наполнить ее горячей водой. Получила порцию кипятка, размешала порошковое пойло, но не успела сделать глоток, как подавилась конфетами и закашлялась.

– Когда я ем, я глух и нем! – назидательно сказала Ирка, занося над моими лопатками свою могучую руку с явным намерением огреть меня ладонью по спине.

Я увернулась, поставила на стол горячую чашку, с усилием проглотила клейкую шоколадную массу и сказала подруге:

– Ирка, мы с тобой две идиотки!

– Ну уж нет, мы с тобой одна идиотка и я, – не согласилась Ирка.

Не дождавшись возражений, она полюбопытствовала:

– А почему ты идиотка?

– Потому что примеры на вычитание учат решать еще в первом классе, – непонятно ответила я.

– Ладно, ты права, мы две идиотки, – немного подумав, сказала Ирка. – Не понимаю, при чем здесь примеры на вычитание?

– Сколько, по-твоему, будет тридцать восемь минус двадцать три?

Ирка подняла глаза к потолку, немного пошевелила губами и несколько неуверенно сказала:

– По-моему, пятнадцать. А как по-твоему?

– По-моему, также. – Я запила шоколад горячим кофе и с намеком постучала по ксерокопии свидетельства о рождении Димы. – Получается, что Ада родила сына в пятнадцать лет!

– Ага, вот почему у нее нет комсомольского билета! – обрадовалась Ирка. – Ее просто не приняли в ряды ВЛКСМ! Моральный облик девицы, которая забеременела в четырнадцать лет, никак не соответствовал идеалу коммунистического воспитания!

– Похоже, у Аделаиды было довольно бурное прошлое, – согласилась я. – Может, именно в нем нужно искать разгадку насильственной смерти Ады и Димы?

Ирка, у которой явно случился приступ сообразительности, поспешно выхватила из кучи бумаг на столе ксерокопию Аделаидиного аттестата о среднем образовании.

– Смотри на штамп: она окончила новопетровскую среднюю школу номер десять, – воскликнула подруга. – Давай смотаемся туда, расспросим школьных учителей и выясним, что представляла собой наша мадам Титоренко в юные годы.

– С тех пор прошло больше двадцати лет, – напомнила я.

– Ничего, у бывших педагогов отличная память на проделки и проступки учеников, главное – найти подходящих пенсионеров-долгожителей. – Ирка под столом азартно перебирала ногами, словно собираясь бежать на поиски школьных аксакалов прямо сейчас. – Ты случайно не знаешь, где этот Новопетровск?

– Новопетровский, – поправила я. – Это небольшой приморский поселок в ста двадцати километрах отсюда.

– Всего полтора часа езды! – с энтузиазмом воскликнула Ирка, срываясь с места.

Она добежала до середины просторной кухни, мимоходом глянула в окно и остановилась. Между двумя крыльями тюлевой занавески в темном небе висела кривая улыбка убывающей луны.

– Вот именно, – веско сказала я, проследив направление ее взгляда. – Мы же не отправимся в путь прямо сейчас, среди ночи? Давай дождемся утра. Во-первых, нужно сочинить предлог, под которым мы сможем сбежать на поиски приключений. Во-вторых, надо предупредить Коляна и Моржика, что они остаются за нянек и на хозяйстве. Да и пенсионеры, как правило, по ночам спят, так что разговорчивую старушку-учительницу проще будет найти при свете дня!

На том мы и порешили, после чего допили кофе и разошлись по спальням.

Воскресенье

– Я вызвала сантехника, – громогласно объявила я за завтраком, кое-как прикончив один из сооруженных Иркой гигантских сандвичей.

Подружка умудрилась затолкать в каждую бутербродную булку здоровенный ломоть ветчины, кусок сыра толщиной со спичечный коробок, пригоршню всяческой зелени, по ложке кетчупа и майонеза, после чего разрезанная вдоль булочка решительно не желала закрываться и походила на книжку, между страницами которой в качестве закладки сунули что-то совершенно неподходящее для этой цели. Например, консервную банку.

Есть было вкусно, но очень неудобно. Кусая супербутерброд с одного конца, приходилось бдительно следить за тем, чтобы начинка и соусы не вылезли в этот момент из булочного нутра в каком-нибудь другом месте. Я потерла глаза, которые заболели оттого, что приходилось напряженно скашивать их на затейливо поедаемый сандвич, и повторила:

– Сегодня к нам придет сантехник. Он должен починить унитаз и поставить новые смесители в ванной и на кухне.

Это была почти правда: практикующего частным образом сантехника по объявлению в газете с утра пораньше вызвонила Ирка. Мастер клятвенно пообещал прибыть по указанному адресу к десяти часам. К этому моменту должны были подъехать и мы с Иркой. Я предполагала оставить сантехнику ключи от квартиры и некоторую сумму на покупку всего необходимого оборудования, чтобы мастер успел завершить ремонт к нашему с Иркой возвращению из Новопетровского. Я была уверена, что сумею уговорить кого-нибудь из добрых соседей присмотреть за сантехником. Не сомневалась я и в том, что Колян предпочтет отсидеться в благоустроенном особняке наших друзей с Масянькой, лишь бы не принимать никакого участия в сантехнических трудах.

Так и вышло. Колян сам вызвался нянчить малыша на просторах Пионерского микрорайона, предоставив все общение с мастером канализационных дел мне. Потихоньку потирая руки, мы с Иркой с видом заговорщиков сбежали в машину и укатили в город. В условленное время встретили сантехника, обрисовали ему фронт работ, оставили подотчетную сумму на расходы и для присмотра за ходом ремонта зазвали посидеть в нашей квартире соседа-студента, который тут же с огромным удовольствием припал к компьютеру, подключенному к Интернету. После чего с чистой совестью рванули к морю.

Уже в полдень мы были у цели. Доехали быстро, потому что я знала дорогу, кроме того, промахнуться и миновать Новопетровский было невозможно: этот населенный пункт по большей части вытянулся вдоль трассы, ведущей в Сочи, да еще с десяток его улочек короткими ответвлениями убегали прямо к морю. Поселок с пятитысячным населением в ожидании начала курортного сезона усердно прихорашивался, и мы угодили на воскресник. Какие-то граждане старательно белили деревья и бордюры клумб, а на просторном газоне вблизи автовокзала женщины с короткими лопатками высаживали по намеченному контуру яркие цветочки, постепенно заполняя ими большие буквы призыва: «Одыхайте вместе с нами!» Судя по раскрасневшимся под полуденным солнцем лицам тружениц, правильнее было бы написать «Отдыхайте вместо нас!».

– Извините, пожалуйста, не подскажете ли, где тут школа? – притормозив рядом с уличным кафе, прокричала я тетке, которая вдохновенно мыла разноцветные зонты.

Стирала она их в расправленном состоянии, намыливая губкой и поливая водой из шланга, так что с зонтов на тротуар, а с высокого тротуара на проезжую часть красивыми каскадами лилась радужно переливающаяся пенистая водица. Это зрелище очень украшало пейзаж, но выйти из машины и подобраться к собеседнице поближе я не могла: очень не хотелось замочить ноги.

– Какая школа? – не прекращая работать, проорала в ответ трудолюбивая мойщица зонтов.

– Средняя!

– Средняя пятая или средняя десятая?

– Оказывается, у них тут аж две школы, – обернувшись к Ирке, несколько растерянно сообщила я. – Пятая и десятая.

– Ада училась в десятой, – припомнила подруга.

– Средняя десятая! – прокричала я работнице шланга и мочалки.

– Сейчас поверните направо, а потом езжайте все прямо и прямо, пока не увидите динозавров!

– Первый поворот направо и прямо, – пересказала я Ирке, не решившись упомянуть про динозавров.

Может, работящая зонтомойка – местная сумасшедшая? Какие могут быть динозавры – в наше-то время?!

Мы свернули в кривой проулок, ширина которого не позволила бы разъехаться двум автомобилям, а дорожное покрытие безоговорочно устроило бы только танк, и медленно поволоклись по этой канаве, надеясь, что не встретим никакого транспорта, кроме разве что средних размеров ослика, да и то без тележки. Ослик нам не попался, зато обещанные динозавры открылись во всей красе за последним поворотам виляющего, как собачий хвостик, проулка: две здоровенные фигуры ярко-зеленого цвета отчетливо вырисовывались на фоне голубеющего в отдалении моря.

– Это еще что такое?! – вскричала Ирка, от неожиданности слишком резко нажав на тормоз.

– Я не спец в палеонтологии, но, по-моему, справа от нас диплодок, а слева – тиранозавр, – ответила я, удержавшись от того, чтобы упрекнуть подругу за резкое торможение.

Приветливо скалящиеся пятиметровые рептилии дегенеративными передними лапами указывали на ворота, украшенные сразу двумя вывесками: «Частный музей художника Васюка» и «Новопетровская СШ № 10».

– К Васюку не пойдем, – постановила Ирка, выйдя из машины и с содроганием рассмотрев очень натуралистично исполненного тиранозавра.

Очевидно, зверюгу совсем недавно подремонтировали, зеленая туша еще пахла краской, и блестящие алые капли, стекавшие с огромных зубов чудовища на его чешуйчатую грудь, выглядели устрашающе.

– Пойдем в школу, – согласилась я.

Оставив машину под присмотром динозавров, мы по растрескавшимся плитам двора прошли к двухэтажному зданию стандартной архитектуры и постучали в окошко рядом с закрытой входной дверью. Помня свое фиаско с зуботехнической крепостью, Ирка деликатно поскребла оконную раму ноготком и, лишь когда поняла, что это действие не имеет результата, бухнула кулаком в тяжелую дверь. На шум примчался полутораметрового роста старичок с белой головой одуванчика и выправкой настоящего полковника. Бравый вид сторожа портили только огромные очки с толстыми фиолетовыми стеклами. При одном взгляде на них у меня возникли серьезные сомнения в том, что дедушка способен уследить за происходящим на вверенном ему объекте. Впрочем, нас дедуся с некоторым трудом разглядел – во всяком случае, крупногабаритную Ирку он увидел совершенно точно, потому что именно ее строго спросил, распахнув скрипучую дверь:

– Кого надо?

– Объединенная комиссия краевого отдела народного образования и управления соцзащиты населения! – немного обиженная тем, что меня проигнорировали, высокомерно сообщила я поверх головы-одуванчика. – Проверяем выполнение приказа номер четыре-восемь-двадцать-дробь-шесть об организации шефства над ветеранами учительского труда!

– А директора нету, – огорчился сторож.

– А директора нам и не надо, – утешила его Ирка. – Мы хотим побеседовать с кем-нибудь из бывших работников школы.

– С учителем, который работал здесь не менее двадцати лет назад, – поспешила уточнить я. – Только нам нужен педагог, который имел авторитет, может быть, даже занимал руководящий пост – например, был завучем.

– И сейчас пребывает в здравом уме и твердой памяти, – закончила Ирка.

– Так вам к Анне Семеновне надо, – обрадовался сторож.

Он бочком пролез в щель приоткрытой двери, поднял на лоб свои устрашающие окуляры и всмотрелся в кипень летней зелени левее диплодока.

– Видите, красная черепичная крыша? Ну, с петушком на флюгере? В этом доме Анна Семеновна и живет, – сказал божий одуванчик. – Ступайте к ней, она хоть и древняя старуха, но до маразма еще не дожила.

– Благодарим вас, – через плечо важно бросила Ирка, величаво отплывая от двери.

– Эй, погодьте! А директору-то что передать? – запоздало всполошился сторож.

– Наши наилучшие пожелания, – улыбнувшись, как тиранозавр, сказала я.

Говоря, что Анна Семеновна живет «во-он в том доме под красной крышей», школьный сторож всего лишь указывал нам направление. В упомянутом доме пока что никто не жил, там вовсю шел ремонт, вернее, чистовая отделка внутренних помещений. Работы вели, как мне показалось, представители одной дружной семьи, потому что все члены бригады как на подбор были рыжеволосы, конопаты и чрезвычайно улыбчивы. Стоило нам с Иркой нерешительно шагнуть в широко раскрытые ворота, как из окна второго этажа нового дома высунулось симпатичное девичье личико и звонкий голос весело прокричал:

– Заходите, не стесняйтесь! Мы гостей любим!

– Здравствуйте, нам бы Анну Семеновну! – улыбнулась я в ответ.

– Идите прямо по дорожке! – отозвались сразу несколько голосов.

Мы прошли по аккуратной брусчатке, обогнули огромный куст цветущей сирени и сразу нашли жилище Анны Семеновны – маленький кирпичный домик самой умилительной архитектуры, явно старинный, но любовно ухоженный. Резные деревянные ставни блестели свежей краской, на порожке лежал пестрый вязаный коврик, два окошка затеняли накрахмаленные белые занавески с вышитыми крестиком маками и васильками. Под окнами стояла новая дачная мебель – мягкий диван-качели, на сиденье которого с большим удобством расположилась старуха, похожая на переодетого бабушкой Иоанна Грозного. У бабули были пронзительные черные очи, слегка крючковатый нос и твердо сжатые губы. На высоком челе Анны Семеновны Грозной покоилась не шапка Мономаха, а синяя беретка спецназовца, что придавало старушке еще более суровый вид. Я бы не удивилась, будь старуха облачена в камуфляжную форму и тяжелые армейские ботинки, но на ней был всего лишь новенький красно-белый спортивный костюм и уютные глубокие тапки из натуральной овчины. Случайно я знаю, сколько стоит такая непритязательная обувка производства знаменитой немецкой фирмы, так что сразу поняла: Анну Семеновну потомки любят, ценят, на экипировке старушки не экономят.

– Вы ко мне? – строго спросила нас бабушка.

Немного робея, мы с Иркой синхронно кивнули. Я открыла было рот, но Анна Семеновна остановила меня величественным жестом и воззвала к пробегающему мимо юноше с упаковкой обойных рулонов на спине:

– Александр, поди сюда!

Молодой человек мгновенно свалил свою ношу под сиреневый куст, распрямил спину и молодцевато гаркнул:

– Да, моя бабуля!

Это прозвучало в точности, как «Да, мой генерал!»

– Предложи девочкам кoмпоту, – повелела Анна Семеновна.

– Компоту, девочки? – медноволосый Александр обернул к нам лукавое конопатое лицо. – Есть малиновый, есть вишневый!

– Только не вишневый! – содрогнулась я, вспомнив поедание сакуры в собственном соку.

– Мне все равно! – смущенно зарделась Ирка, которую давно никто не называл девочкой.

– Александр, малину! – постановила старуха.

– Слушаюсь, моя бабуля! – вторично гаркнул юноша, исчезая в дебрях сирени.

– Вы можете присесть, – милостиво разрешила нам Анна Семеновна.

Оглядевшись, мы с Иркой опустились на простую деревянную скамью, установленную под прямым углом к бабкиной монаршей качели с видом на строящийся дом. Очевидно, старушка была признанной главой семьи и в этом качестве внимательно следила за происходящим в ее королевстве.

– Малина, девочки! – голосом искусителя проворковал мне в ухо незаметно возникший Александр.

Мы послушно взяли с подносика стеклянные стаканы с названным напитком. Александр с полупоклоном подал бабушке кружку с удобной ручкой, оставил на скамейке подносик, подхватил свои обои и убежал, попутно подмигнув нам. Ирка, от смущения и полуденной духоты сама сделавшаяся малиновой, выдула свое питье одним махом, после чего уставилась на старуху с искренним восхищением.

– Если я доживу до ста лет, непременно потребую от потомков таких же королевских почестей, – сказала она мне на ухо.

– Мне всего восемьдесят пять, – сообщила старуха, обладающая, по всей видимости, поразительно острым для своего возраста слухом.

Ирка покраснела еще больше, сделавшись похожей на перезрелый помидор. Опасаясь, что она лопнет, я поспешно сунула в руку подруге свой стакан с холодным компотом и льстиво сказала бабке:

– Вы прекрасно выглядите!

– Я и чувствую себя совсем неплохо, – неожиданно хихикнула Анна Семеновна. – Если бы эти идиоты из отдела народного образования пять лет назад не выперли меня на пенсию, я бы и сейчас продолжала учить детей. В наших школах катастрофически не хватает опытных педагогов со стажем.

Ирка, уже не решаясь в присутствии чуткой бабки озвучивать свои мысли, с намеком посемафорила мне бровями. Я это поняла так, что она призывает меня не использовать вторично легенду о комиссии наробраза, раз уж Анна Семеновна столь невысокого мнения об учительском начальстве.

– Вы ко мне по делу? – спросила бабка.

– Да, – я откашлялась. – Мы представляем екатеринодарскую фирму «Планида», оказывающую юридическую, бухгалтерскую и иную помощь. Одна наша клиентка, Аделаида Титоренко, скоропостижно скончалась, не оставив после себя ни завещания, ни прямых наследников: ее единственный сын Дмитрий Желтиков также трагически скончался. Мы пытаемся найти родственников госпожи Титоренко, которые могли бы претендовать на наследство. В противном случае, если наследники не объявятся в течение года, имущество отойдет государству.

Я приготовилась долго и многословно излагать суть нашего дела, но продолжительной речи не получилось.

– А много ли имущества нажила Аделька? – перебила меня внимательно слушающая бабка.

Ирка ткнула меня локтем в бок. Востроглазая старуха заметила это движение и истолковала его совершенно правильно:

– Да-да, я знала вашу госпожу Аделаиду Титоренко, в девичестве Желтикову, еще девочкой, тогда ее все звали Аделькой.

– Кто все? – быстро спросила я.

Антрацитовые очи уставились на меня с явной иронией.

– Не терпится найти Аделькиных родственников? – спросила понятливая бабуся. – Это легко.

Она махнула рукой в сторону ворот и сказала еще:

– Поселковое кладбище там, под горкой.

– Вы хотите сказать, что все родственники Аделаиды умерли? – огорчилась Ирка.

– Да у нее и была-то только одна бабка, моих лет старуха, померла еще в прошлом веке, – сказала Анна Семеновна, явно довольная тем, что сама благополучно дожила до двадцать первого столетия. – Зоя Петровна ее звали, тоже в школе нашей работала, даже когда уже на пенсии была, все Адельку непутевую тянула, чтобы та хоть десятилетку окончила. Родителей-то девчонка еще лет в пять лишилась, в машине они разбились.

– Извините, Анна Семеновна, можно спросить? – Я подняла руку, как школьница.

– Спрашивай, девочка, – милостиво кивнула мне старуха.

– Скажите, а почему вы назвали Аделаиду непутевой?

Бабка задумчиво пожевала губами. Ирка от внимательности приоткрыла рот, рискуя проглотить пчелу. Впрочем, деловито жужжащих насекомых цветущие деревья привлекали больше, чем запах «Орбита без сахара», перебивающий даже аромат малинового компота. Полосатые любительницы сакуры облетали Иркину раззявленную пасть стороной.

– Ладно, думаю, теперь уже эта информация никому не повредит, – бабка пожала плечами, которым толстая спортивная куртка придала внушительный рельеф. – Аделька лет с тринадцати погуливать начала. Девка она была красивая, видная: ноги от шеи, глаза блюдцами.

Ирка вздохнула, явно представив себе пучеглазую головоногую девушку. Впрочем, может быть, это был вздох зависти: сама Ирка с детских лет имела внешность гладкого щекастого пупса, который с годами увеличивался в размерах, почти не меняя формы.

– Поселок у нас курортный, летом полно приезжих, народ отдыхает, кому как нравится: кто в море купается, кто вино пьет. Любовь, конечно, крутят, как шарманку! – продолжала Анна Семеновна, щурясь с оттенком мечтательности. – Адельке тоже красивой легкой жизни хотелось, вот и начала она путаться с отдыхающими мужиками. Потом сезон кончился, залетные кавалеры разъехались, а Аделька разогналась, как скорый поезд, где уж было бедной Зое Петровне ее удержать! Задружилась наша красотка с Толиком Саниным, задурила парню голову да и забеременела от него – это в четырнадцать лет, срам-то какой! А Толик был хороший парень, он уже в десятом учился, готовился в военное училище поступать. Родители у него были обеспеченные, отец директор пионерского лагеря, мама – главный бухгалтер в лесничестве. Думаю, Аделька хотела в приличное семейство затесаться, только не получилось у нее.

– Почему же? – влезла Ирка. – Разве она не родила Саниным внука?

– Родила, как не родить, – кивнула бабка. – Зоя Петровна не разрешила малолетке избавиться от ребенка, хотя родители строго-настрого запретили Толику жениться на этой шалаве. Пришлось Адельке рожать, и получился у нее не один ребенок, а сразу два: близнецы, мальчик и девочка.

Мы с Иркой аж подпрыгнули на лавочке, причем более тяжелая подруга, опустившись на скамью, едва не подбросила меня в воздух.

– Как близнецы?! – переспросила я, вцепившись двумя руками в трясущуюся лавочку, чтобы не упасть. – У Аделаиды был только сын Дима! А куда же делась девочка?

Анна Семеновна, глядя на наши с Иркой прыжки, очевидно, почувствовала, что засиделась. Она тихонько оттолкнулась овечьими чувяками от земли, и диван-качели, мелодично скрипнув, поплыл над тюльпанами узкой клумбы.

– Говорю вам, Санины были порядочные люди. Они хоть и возражали против брака своего сына с непутевой девкой, но детям в метриках записали Толика отцом, а близнецов поделили: Зоя Петровна взяла на воспитание мальчика, а Санины – девочку. Альбиной ее назвали, по бабушке.

– Значит, Альбина Анатольевна Санина, – подытожила я.

– Вот насчет фамилии не знаю, врать не буду, – отрицательно покачала головой старуха. – Может, и не Санина. Толик с Аделькой не расписывался, так что фамилия у девчонки могла быть и мамашина: Желтикова.

Мы с Иркой тихо хлопали глазами, усваивая полученную информацию. Старуха, очевидно, заподозрила в нашем молчании немой упрек.

– Я бы, конечно, и насчет девочки Альбины все знала, если бы она в нашей школе училась, – развела руками бабка. – Но Санины уехали из поселка, едва их сын окончил школу. Отцу Толика очень кстати предложили руководящий пост в крайкоме партии.

– В крайкоме? Значит, Санины уехали из Новопетровского в краевой центр, то есть Екатеринодар? – сообразила я.

Старуха снова пожала плечами и вдруг оживилась:

– Вот про Толика я вам могу рассказать! В восемьдесят пятом к нам в школу пришло официальное письмо от военного начальства, в нем благодарили учительский коллектив за воспитание воина-интернационалиста Анатолия Санина, Героя Советского Союза. Правда, звезду парень получил уже посмертно. Думаю, старики Санины не раз еще порадовались, что удочерили Аделькину девочку, хоть внучка у них осталась, все ж родная кровиночка.

– Еще компоту? – прокричал с дорожки пробегающий мимо рыжеволосый Александр.

На сей раз он волок ведерко с краской. Анна Семеновна, неожиданно расчувствовавшаяся при упоминании о внуках, посмотрела на юношу с горделивой нежностью.

– Нет, спасибо, мы уже уходим, – поблагодарила я.

– Надеюсь, я вам помогла, – величественно изрекла Анна Семеновна.

Ирка встала, одернула на себе платье, шаркнула ножкой и торжественно произнесла:

– Огромное вам спасибо, уважаемая Анна Семеновна! Вы оказали фирме «Планета» неоценимую помощь!

– «Планида», а не «Планета», идиотка! – шепотом рыкнула я на подругу, уже рыся по дорожке к воротам.

– Да какая разница? – весьма довольная результатом беседы с доисторической старухой, Ирка улыбалась так широко, что можно было разглядеть гланды.

Приветливые потомки Анны Семеновны, снующие внутри нового дома и вокруг него, одаривали нас вслед такими же радостными улыбками.

В поселковый ЗАГС мы заглянули на всякий случай, не особенно надеясь застать там кого-нибудь в выходной день, но нам неожиданно повезло. Спасибо воскреснику, милая тетушка, осуществляющая по будням записи актов гражданского состояния, копалась в палисаднике перед конторой, безжалостно удаляя с клумбы сорняки. Я даже позавидовала женихам и невестам, которые придут сюда на следующей неделе регистрировать брак: на фоне белого домика ЗАГСа, все подступы к которому покрывает яркий цветочный ковер, у них получатся чудесные свадебные фотографии!

– О, это же антверпенские пятнистопупырчатые фрезии! – тыча пальцем куда-то в середину клумбы, радостно воскликнула Ирка, прекрасно разбирающаяся в цветах и овощах благодаря существованию их общей с Моржиком фирмы «Наше семя».

Антверпенские пятнистопупырчатые фрезии неприятно напомнили мне арлекинистого аспида Фаню. Или арлекинового? Надо же, уже забыла! Я даже не стала пытаться разглядеть упомянутые фрезии, заранее зная, что вряд ли буду ими восхищена. Уже не раз замечала, что наиболее звучные названия даются не самым приятным растениям и животным.

– Совершенно верно! – отозвалась миловидная дама.

За секунду до этого она один за другим выбрасывала из клумбы удаленные с корнем кустики бурьяна и амброзии, делая это так энергично и быстро, словно была не женщиной, а специальным сорнякоуборочным механизмом высокой производительности.

Женщина распрямила спину и внимательно посмотрела на Ирку из-под ладони, козырьком приставленной ко лбу: мы стояли против света.

– А эти ростки в торфяных горшочках вы, наверное, полуфабрикатом брали, луковицы плюс наполнитель? – профессионально спросила Ирка, указывая на новый объект.

– Что еще за полуфабрикат? – невольно заинтересовалась я.

– Мышиный горошек, – ответила Ирка, улыбаясь даме, осторожно выбирающейся из клумбы к нам.

– От мышей или для мышей? – поинтересовалась я.

– Вместо мышей, – пренебрежительно отмахнулась от меня подруга.

Она уже нашарила в сумочке визитку «Нашего семени» и встретила даму в садовых перчатках с протянутой рукой.

Цветоводихи познакомились – чужая тетка представилась Ириной Ивановной, и минут пятнадцать я, теряя терпение, слушала совершенно неинтересный мне разговор о луковичных, декоративных кустарниках и сухоцветах. Утешало меня только то, что, по мере того как собеседницы все больше углублялись в обсуждение достоинств готовых цветочных композиций, глаза Ирины Ивановны лучились все большей симпатией к тезке и сестре по разуму. С трудом дождавшись паузы в беседе двух увлеченных теток, я встала перед ними, помахивая, как веером, сложенной вдвое ксерокопией cвидетельства о рождении Дмитрия Желтикова.

– Ах, Ирочка, простите, ради бога, но мы к вам по делу, – спохватилась Ирка. – Хотя, конечно, какие дела в воскресенье…

Она жалобно посмотрела на собеседницу, и та, разумеется, сказала именно то, чего от нее ждали:

– Ничего страшного! Если я могу вам чем-то помочь, только скажите!

– Нам хотелось бы найти запись о рождении ребенка, сделанную двадцать три года назад, – получив разрешение говорить, выпалила я. – Это девочка, назвали ее Альбиной, запись о ее регистрации должна находиться рядом с этой.

Я подала Ирине Ивановне развернутое cвидетельство, при взгляде на которое милая дама переменилась в лице.

– Опять? – непонятно спросила она, сужая улыбку вдвое.

– Душенька, Ириночка Ивановночка, давайте быстренько покончим с этим делом, а потом мы с вами просмотрим новый каталог голландских луковичных! – затарахтела Ирка, спасая ситуацию.

Перспектива посмотреть на луковицы чудесным образом вернула даме хорошее настроение. Оставив нас глазеть на пышную клумбу, она сбегала в белый домик и буквально через пять минут вернулась с новой бумажкой. Это была заверенная печатью копия стародавней записи в Книге актов гражданского состояния. Рождение Альбины Анатольевны Желтиковой было запротоколировано по всем правилам.

– Удивительно, как быстро вы нашли нужную запись! – совершенно искренне похвалила я любезную Ирину Ивановну. – Признаться, я думала, что отыскать запись более чем двадцатилетней давности окажется очень сложно!

– Ну, в первый раз так и было, – согласилась милая дама, принимая из рук Ирки обещанный иллюстрированный журнал.

Мы с подругой переглянулись.

– Вы хотите сказать, что мы не первые, кто обратился к вам с такой просьбой? – спросила Ирка, придерживая каталог.

– По правде говоря, вы даже не вторые, – засмеялась дама.

И она вкратце, явно торопясь припасть к каталогу, поведала нам, что первой с аналогичной просьбой в Новопетровский ЗАГС еще в прошлом году, по осени, обратилась некая приятная дама, а вторым – совсем недавно, на этой неделе, не менее приятный молодой человек. Оба они получили такую же справку, как и мы.

– Думаю, это были сама Аделаида и ее сын Дима, – предположила Ирка, когда мы уже сели в свою машину и укатили от милой Ирины Ивановны, которая махала нам вслед подаренным ей иллюстрированным каталогом. – Похоже, сынишка вовсе не от маменьки узнал о том, что у него есть сестрица.

– Все может быть, – задумчиво сказала я. – Слушай, а почему Аделаида Титоренко, а Дима – Желтиков, как черт знает кто?

– Почему черт? Я знаю, – самодовольно ухмыльнулась Ирка. – Ты невнимательно изучала дубликаты Адиных бумаг. Там есть копия свидетельства о браке с гражданином Титоренко, имени-отчества его я не помню.

– А копия о расторжении брака есть?

– Кажется, нет.

– Значит, либо этот гражданин Титоренко умер, либо их с Адой брак действителен до сих пор! А что это означает?

– Это означает, что ты ненормальная, – убежденно кивнула подруга. – Сама-то Аделаида уже покойница, как ее брак с кем-нибудь может быть действительным? Мертвая жена, слыханное ли дело!

– Я просто неправильно выразилась, – отмахнулась я. – Хотела сказать, что Ада до самой своей смерти формально была супругой этого Титоренко. А что это означает?

– Это означает, что она ненормальная, – заявила Ирка. – Если уж ты не живешь с мужиком, почему не оформить развод?

– Сама ты ненормальная! – рассердилась я. – Отвяжись от нас с покойницей, мы не дурнее тебя! Я прошу не оценивать наши умственные данные, а сделать совершенно очевидный вывод: если Титоренко не были разведены, муженек и есть Адин наследник!

– Оп-ля! – озадаченно воскликнула Ирка. – Где наследник, там, вполне возможно, и убийца!

– Вот именно, – удовлетворенно констатировала я, откидываясь на подушки с твердым намерением поспать по пути домой.

– Шоколадку будешь? – спросила Ирка.

– Давай! – не открывая глаз, я протянула руку.

– Сейчас.

Слышно было, как Ирка шуршит и гремит содержимым своей сумки. Надо полагать, делала она это одной рукой, так как не переставала рулить, поэтому процесс немного затянулся. Я почти задремала, когда снова услышала голос подруги:

– Держи! – «Сникерс» потыкался в мою ладонь, как мышка, собирающая крошки.

– Спасибо, – поблагодарила я, не глядя сдирая с «мышки» шуршащую «шкурку» обертки.

– А это еще что такое?

Удивление в голосе подруги побудило меня открыть один глаз. Ирка держала в правой руке свернутый вдвое бумажный лист, косясь одним глазом на него, а другим – на дорогу.

– Дай-ка, – я отложила шоколадку и развернула бумагу. – Ирка, это последний лист «атлантовской» анкеты!

– Какой анкеты? – нахмурилась подруга.

– Той самой, которую ты заполняла вместо меня. Должно быть, выскользнул из-под скрепки.

– Кстати, я и адрес там свой указала, – вспомнила Ирка.

Я с интересом просмотрела страничку с вопросами, на которые Ирка отвечала в лаконичном телеграфном стиле, так что получился довольно живой диалог.

– Умеете ли вы работать в команде? – интересовались составители вопросника.

– Запросто, – отвечала Ирка.

– Под давлением времени?

– Легко!

– Соблюдать субординацию?

– А надо?

– Можете ли быть лидером?

– В принципе, да.

– Ваши симпатии?

– Муж, подруга, крестник!

– Антипатии?

– Змеи!

– Критерии успешности дела?

– Целостность шкуры!

Мне особенно понравился последний ответ.

– «Целостность шкуры» – это превосходно! – одобрила я. – Чеканная формулировка!

– Я имела в виду, что наши с тобой дела всегда почему-то такие опасные, что остаться к моменту их завершения целыми и невредимыми – это уже успех, – словно оправдываясь, объяснила Ирка.

– Я поняла твою мысль, – кивнула я, откладывая в сторону бумагу и с аппетитом принимаясь за шоколад. – Правда, мои наниматели могут подумать, что моим предыдущим местом работы была скорняжная мастерская!

– Ну, извини! – обиделась Ирка.

– А, пустяки, какая разница, что там написано! – легкомысленно отмахнулась я объедком батончика. – Я же не собираюсь на самом деле трудиться у этих «Атлантов»!

– Тогда зачем ты вообще туда лезешь?

Я вздохнула.

– Понимаешь, это дело повесили на меня в той конторе, где работал Дима, и я должна хотя бы изображать бурную деятельность, потому что это превосходный предлог время от времени бывать в «Планиде». Не могу отделаться от ощущения, что разгадка Диминых тайн где-то там!

Я помолчала и неохотно призналась:

– Кроме того, мне уже заплатили аванс.

– Большой?

– Маленький, но я его уже потратила. – Я поерзала на сиденье, сползая пониже. – Когда будем в городе, давай проедем мимо «Атланта», я заброшу им в ящик и эту бумажку. Наверняка предыдущие два листа тоже все еще лежат там, кто бы стал вынимать почту в выходны-ы-ы-е-э…

Я закончила фразу широким зевком и закрыла глаза.

Послеобеденный сон – это редкое для меня удовольствие. Ирка великодушно не стала меня тормошить, и за полтора часа я неплохо отдохнула. Правда, уже на подъезде к родному дому мне приснилась какая-то ерунда про активно действующих покойников. Сон явно был навеян последним разговором с Иркой.

Мне привидилась усопшая Аделаида Титоренко, мертвая, в белых тапочках и таком же белом подвенечном платье. Не сгибая в коленях одеревеневших ног, она чеканным шагом кремлевского гвардейца вышла из домика Новопетровского ЗАГСа рука об руку с господином Титоренко. Наружность этого человека осталась для меня загадкой даже во сне, но он тоже был стопроцентно мертв, так как представлял собой щелкающий костями скелет с галстуком-бабочкой и белой розочкой между голыми ребрами. Колоритная парочка остановилась попозировать фотографу на фоне пестрой клумбы, и тут к новобрачным присоединился взрослый Адин отпрыск, в груди которого зияла сквозная дыра, абсолютно несовместимая с жизнью. В одном синем кулаке Дима сжимал копию свидетельства о своей смерти, а в другом букет из дохлых мышей – мохнатых, с длинными голыми хвостиками, серых в горошек.

– Приехали! – вскричала Ирка, разогнав своим воплем привидевшихся мне жмуриков. – Ну, что, пойдем принимать работу?

Тут только я вспомнила, что в моей квартире ведутся широкомасштабные сантехнические работы, за которые еще предстоит расплачиваться. На ходу нашаривая в сумке бумажник, я поднялась на второй этаж и прислушалась под дверью. Изнутри не доносилось никаких звуков, свидетельствующих о протечках, равно как и об устранении таковых.

– Смелее! – сказала Ирка, толкая дверь.

– Вы уже вернулись? – с откровенным сожалением спросил соседский юноша, чья костлявая попа за шесть часов должна была срастись с табуретом у компьютерного стола.

– А где мастер? – спросила я, заглянув сначала на кухню, а потом в ванную.

Всюду блестели новые краны, а из крышки унитазного бачка торжествующе торчала сверкающая ручка.

– Он уже ушел, – сообщил компьютерный маньяк, не отрывая взгляда от монитора. – Я заплатил ему триста рублей за работу, и он написал расписку в получении. Кроме того, ваш мастер принес из магазина товарный чек на приобретенное водопроводное и сантехническое оборудование, все бумаги лежат в кухне на столе.

– Огромное тебе спасибо! – с чувством сказала я, с трудом удержавшись, чтобы по-матерински не чмокнуть лопоухого студиозуса в вихрастую макушку. – Вот тебе твои триста рублей и еще сто – премиальных.

– Не надо премиальных, – отмахнулся паренек. – Я, пока у вас сидел, нашел себе в сети курсовик, скачал и даже успел его распечатать. Бумагу я свою принес, но немножко разорил вас на Интернете, ничего?

– Пустяки, – великодушно сказала я. – Интернета у нас в доме валом, а вот хозяйского глаза не хватает. Сегодня ты заполнил собой эту вакансию, и я тебе за это очень благодарна!

– Всегда пожалуйста! – сказал милый юноша, с трудом отклеиваясь от табурета. – Ну, я пойду?

– До свидания, – кивнула я.

– До свидания, – сказал паренек, как мне показалось – компьютеру.

Во всяком случае, смотрел он в этот момент по-прежнему в прощально помаргивающий монитор.

В шестом часу вечера, мечтая об ужине, мы вернулись в Пионерский и застали наших мужчин за поглощением свежеприготовленного шашлыка. На лужайке был расстелен просторный, четыре на пять метров, красивый ковер, вытащенный из гостиной. Места хватило всем: Колян, Масянька и Моржик восседали на одном конце ковра, Томка вольготно раскинулся на другом. Округлившееся пузо придавало кобелю сходство с собакой женского пола на последней стадии беременности. В центре ковра помещался эмалированный таз с дымящимся шашлыком, Моржик держал в руках закопченный шампур, Колян – бутылку пива, а совершенно счастливый чумазый Масянька сжимал в каждом кулачке по куску мяса.

– Ура! Наши мамы вернулись! – обрадованно вскричал при нашем появлении мой захмелевший супруг, причислив к числу Масиных родительниц и Ирку.

Та, впрочем, не протестовала. Возражения у нее вызвали несанкционированное перемещение парадного ковра из гостиной на газон, а также использование его в качестве собачьей подстилки, в целом же идею организации пикника Ирка одобрила. Думаю, этому способствовал дикий аппетит, который мы с подругой нагуляли в странствиях.

Истребив шашлык и подчистив подливку в тазу хлебными корочками, мы с Иркой пошли в дом – готовить чай. Подруга кстати вспомнила, что в морозилке имеются готовые блинчики с вареной сгущенкой, мы поджарили полуфабрикат на сковородке до образования румяной корочки и подали к чаю. Блинчики очень понравились ребенку, только сгущенку он есть не хотел: как только добирался до начинки, передавал объеденный блинчик папе. Коляна такая расстановка сил вполне устроила, а информация о том, что великая сантехническая революция в нашей квартире завершилась победой цивилизации, порадовала его несказанно.

– Разум творит чудеса! – заявил мой супруг, шумно слизнув с ладони потек горячей сгущенки. – Главное в таких делах – грамотно организовать процесс! Стоило мне сориентировать твои, Кыся, мысли и действия в нужном направлении, как больной сантехнический вопрос разрешился малой кровью!

– Мне кажется, Коля, ты сильно преувеличиваешь свое участие в процессе, – справедливо заметила Ирка. – Как я понимаю, оно выразилось в предоставлении Ленке одной-единственной схемы унитазных внутренностей?

– Зато какой схемы! – вскричал обиженный Колян.

– Кстати, о малой крови, – с тяжелым вздохом сказала я, вспомнив, что мы с Иркой не удосужились рассказать нашим мужикам о гибели Андрея и Галины. – Совсем забыла вам сказать: Семиных убили.

– Как убили?! – Колян подпрыгнул на стуле.

– Не кричи, – одернула его я, оглядевшись в поисках Масяньки, который слез со стула и устроился под столом, чтобы без помех поиграть с пустой пластиковой бутылкой. – Андрея убили ножом в спину, а Галке вкололи в вену воздух.

– Когда это случилось? – Колян никак не мог успокоиться.

– С Андрюхой – в четверг вечером или ночью, с Галиной тоже ночью, но уже с пятницы на субботу. Кстати, во втором убийстве подозревают Серегу Лазарчука.

– Так ему и надо, – злорадно сказал Моржик.

– Я же видел Галку в пятницу вечером, – продолжал волноваться Колян. – Она была жива-здорова!

– Так она же не от болезни умерла! – заметила я.

И тут смысл сказанного мужем дошел до меня в полном объеме:

– Когда это ты видел Галку? В пятницу вечером мы забрали тебя прямо с работы и сразу увезли сюда!

– Правильно, но Галка поднялась к нам в офис как раз тогда, когда я собирался уходить, – кивнул Колян.

– Мы же ее и подвезли! – вспомнила Ирка.

– Ага, – подтвердил Колян. – В общем, влетела она к нам в РИЦ, вопя: «Где эта сволочь?» – таким неузнаваемо-стервозным голосом, что все наши мужики попрятались. А я столкнулся с ней в дверях. Пришлось поздороваться и отдать ей Андрюхин мобильник. Он умудрился забыть его на работе.

– Но Андрюха к этому моменту уже был мертв! – напомнила я.

– Так и мобильник уже был мертв, – хмыкнул Колян. – Разрядился полностью, должно быть, Андрей его еще в четверг оставил.

– Минуточку, – медленно проговорила я. – Галка говорила, что в четверг после работы Андрей пришел домой поужинать, созвонился по телефону с какой-то бабой, договорился о встрече и смотался. Больше он домой не возвращался, а ночью его убили. Выходит, он еще раз заходил на работу? А зачем?

– Да переодеться, наверное, хотел, – легко ответил Колян. – Небось вылетел из дома под Галкины вопли в чем был, в непрезентабельном виде. А на работе у нас у каждого есть шкафчик, я в своем спортивную форму держу, чтобы на тренировки ходить. А у Андрюхи, помимо физкультурной одежды, был целый гардероб, даже пиджачная пара и сорочки на вешалочках.

– Это очень интересно, – задумчиво произнесла я.

В связи с полученными от Коляна сведениями у меня зародилась некая мысль, которую нужно было обстоятельно и неторопливо додумать до кондиции. Понимая, что это удастся сделать только после отбоя, я поблагодарила присутствующих за ужин и компанию, вытащила из-под стола Масяньку и вместе с ним пошла в сто первый раз смотреть «Ну, погоди!».

Герман Трофимович Дудликов и его верный помощник Виктор Душин гуляли по маленькому скверику, расположенному на пересечении двух оживленных городских улиц. Тенистый оазис с красивым фонтаном, украшенным скульптурой индийского слона, и детской игровой площадкой в народе был известен как «Голубятня». Это название было обязано своим появлением постыдному факту существования в городе определенного количества представителей известного сексуального меньшинства, каковые якобы избрали своей штаб-квартирой слоновий сквер.

Об этом широкая общественность впервые узнала в середине девяностых, когда одна из городских газет отважно поместила на своих страницах разоблачительную статью под названием «Гомосексуализму – бой!». Впрочем, злые языки утверждали, что и сами «голубые» только благодаря этой статье узнали, что они должны собираться в сквере со скульптурным хоботным. Так или иначе, но с тех пор неизвестные лица, отстаивая права угнетенных секс-меньшинств в режиме бесконтактного протеста, регулярно малевали лазоревой краской на сером цементном заду монументального слона название исторической газетной статьи, переиначенное с откровенным намеком: «Гомосексуализму – boy!». Срамную надпись закрашивали, но она появлялась вновь, и, когда неровный слой краски над слоновьим хвостиком стал напоминать целлюлитный бугор, в сквере организовали своеобразный пост: некая спортивная фирма, понукаемая властями, соорудила обочь слона баскетбольную площадку. Здоровенные парни, похожие одновременно на жирафов и на бизонов, сбрасывали собственное сексуальное напряжение энергичной групповухой с баскетбольным мячом и заодно поглядывали, не появится ли в сквере один-другой «голубчик». С подозрительными типами проводилась воспитательная работа типа «мордобой».

Три богатыря в спортивных трусах и насквозь пропотевших майках, дыша, как пережившие корриду быки, поглядывали на Германа и Душку с нехорошим интересом. Виктор слегка прихрамывал, и поэтому Герман вынужден был поддерживать его под локоток.

– Может, все-таки присядем? – нервничая, уже не в первый раз предложил Герман своему помощнику.

Душка поморщился и вновь упрямо проковылял мимо лавочки.

– В чем дело? – рассердился Герман. – Сколько мы будем ходить по дорожкам, как сладкая парочка? У тебя что, фурункул на заднице?

– Хочешь посмотреть на мою задницу? – огрызнулся обычно вежливый Душка, тоже останавливаясь и хватаясь за поясной ремень. – Могу показать!

– О боже, нет! – простонал Герман, заметив, что жирафобизоны на баскетбольной площадке начинают закатывать несуществующие рукава спортивных маек.

Он ухватил помощника за локоть и потащил к летнему кафе, где, помимо столиков под зонтами, имелась и барная стойка. Облокотившись на нее, Виктор Душин утомленно вздохнул, утер пот со лба большим клетчатым платком и попросил минералки.

– Так что с журналисткой? Ты уже что-нибудь предпринял? – нетерпеливо поинтересовался Герман, дождавшись, пока его помощник утолит жажду.

– Увы, да, – угрюмо ответил Душка, покосившись через плечо на собственные ягодицы, обтянутые новыми летними штанами.

Приличные брюки пришлось прикупить срочно, потратив на это деньги, предназначавшиеся для других целей. Любимые Душкины лавсановые штаны с карманами порвала незнакомая овчарка, за что Виктор почему-то сердился не на собаку, а на журналистку, о которой его спрашивал начальник.

– Посмотрел я журналисткину анкету, запомнил адрес, написал угрожающую записку и приклеил ее прямо на забор, – хмурясь, поведал он Герману.

– И что? – оживился начальник.

– И то! Прилепил бумажку на ворота и пошел себе к машине – я ее припарковал через квартал, чтобы не светиться. – Душка помолчал, с неудовольствием припоминая подробности. – Открыл дверцу, сунулся в салон, перегнулся, чтобы положить назад флакон с клеем, и тут откуда ни возьмись – она!

– Журналистка? – ахнул Герман.

– Сука! – злобно выругался Душка. – Представь: я наполовину в машине, наружу одна пятая точка торчит, а она даже лаять на меня не стала, молча цапнула за задницу! Зубами рванула – и только я ее и видел!

Ошеломленный Герман щедро плеснул в раскрытый рот минералки, рукой утер мокрый подбородок и покрутил головой:

– Знал, что все бабы – дуры, но меня еще ни одна не кусала! Правда, жена облаивает постоянно.

– Я туда больше не сунусь. Думаю, она меня запомнила, – проворчал Виктор. – Да еще лоскут из подштанников на память унесла, как сувенир!

– Фетишистка! – слишком громко воскликнул Герман.

Немногочисленные посетители кафе стали озираться по сторонам.

– С-с-собака! – выдохнул Виктор.

– В общем, угрожающая записка на нее не подействовала? – подвел итог Герман.

– Не-а, не подействовала, – с сожалением признал его помощник. – Я, когда сюда ехал, заглянул по пути в «Атлант», сунулся в почтовый ящик, а там еще одна бумажонка от этой красотули лежит.

– Значит, надо пугать лучше!

– Не боись, Герасим, напугаю! – пообещал Душка.

Он уже немного сожалел, что вызвался самолично решить вопрос с любопытной журналисткой, но ему все еще не казалось, что это будет очень трудно. Вот пригласить для решения такой пустяковой задачки человека со стороны было бы гораздо сложнее – не нанимать же сразу киллера! А мелочовкой профи не занимаются…

– Отогнать бабу от фирмы, как козу с капустной грядки, – кивнул своим мыслям Душка.

– Знать бы, чего она боится! – невольно включился в процесс Герман.

Виктор внимательно посмотрел на него, сказал: «О!» – и вытянул из кармана сложенную вчетверо бумажку. Это был последний лист анкеты, которую настырная баба бросила в ящик «вдогонку» за первыми двумя страницами. Душка еще не успел внимательно изучить данный документ и сделал это прямо у барной стойки.

– Ну вот! Она боится змей! – обрадованно вскричал он, добравшись до нужной строчки.

– Я тоже их боюсь, – признался Герман.

– Эх, Гера, Гера! А вот тезка твой, Геракл, еще в колыбели задушил пару ядовитых гадов! – радостно поведал начальнику Виктор, настроение которого резко улучшилось. – Ну как, ты готов профинансировать новую акцию устрашения?

– Всегда готов, – угрюмо согласился Герман, доставая бумажник. – Сотни тебе хватит?

– Лучше две! Сначала я пойду в зоомагазин, а потом – в «Тысячу мелочей», – мечтательно произнес Душка, сгребая со стойки купюры.

У него уже сложился план дальнейших действий.

Понедельник

Поутру Ирка развезла нас, гостей, кому куда было нужно: Масю – домой, под крылышко к няне, Коляна и меня – на работу.

Весна, как обычно бывает в наших краях, мгновенно превратилась в лето: сегодня в девять утра термометр показал плюс двадцать восемь! Я радовалась тому, что, отправляясь в гости к Ирке, оделась многослойно, как капуста, и теперь могла раздеться почти до кочерыжки. В джинсах и тонкой майке было не так жарко.

Не успела я войти в кабинет, как получила приказ немедленно, бегом-прыжками мчаться на открытие какого-то завода. Вадик в полной операторской сбруе уже перебирал ногами, машина ждала у подъезда, и мы помчались в промзону, гадая, какую продукцию выпускает новый завод.

– Йогурты! – облизываясь и мечтательно возводя глаза к потолку автомобильного салона, говорил Вадик. – Жирненькие сливочные йогурты и сладкие творожные сырки. В шоколаде!

– Ты не позавтракал? – спросила я.

– Позавтракал, но не пил чай, потому что с утра в доме не было ничего к чаю. В смысле сладкого не было, – объяснил Вадик. – А мне очень хочется.

– Хочется – перехочется! – хмыкнул немногословный водитель Саша.

Он оказался совершенно прав: сладкоежкам на открытии нового завода ничего не обломилось. Предприятие производило оборудование для связистов, отвечающее всем современным требованиям, очень нужное, но абсолютно несъедобное. Заранее настроившись на шоколадные сырки и йогурты, мы с Вадиком невольно огорчились и к моменту завершения съемок почувствовали себя особенно голодными.

– Притормози у фургончика, я колбаски куплю! – попросила я Сашу, когда мы проезжали мимо рынка.

Купила колечко польской полукопченой и сразу спрятала его в сумку, чтобы обжора Вадька не начал вымогать гуманитарную продовольственную помощь еще в машине.

– Что снимали? – поинтересовался режиссер Слава, когда мы с оператором протиснулись в дверь редакторской.

– Герметизированные муфты многопарного кабеля типа «Тэ Пэ»! – бойко ответила я, заглянув в пресс-релиз, выданный мне на открытии.

Слава посмотрел на меня с уважением, поправил очки и открыл блокнот.

– Продиктовать по слогам? – спросила я, предположив, что режиссер хочет записать внушительную фразу.

– Лучше послушай, – покачал головой коллега. – С утра тебе звонили сюда четыре человека, в следующем порядке: муж, подруга Ирина, друг Моржик и снова муж.

– А почему они звонили на рабочий? – я отцепила с пояса мобильник и увидела, что он разрядился. – А, понятно.

– И не четыре человека ей звонили, а только три, – подал голос Вадик, успевший сбросить туфли и по-домашнему растянуться на диване. – Ты одного мужа посчитал за двоих.

– Тогда вообще всего два человека, муж и подруга, – включилась в беседу Наташа, выглянув из-за компьютера. – Моржик – это же не человек?

– Моржик – муж подруги Ирины, – веско сказала я, накручивая диск рабочего телефона.

– Видать, она оригиналка! – заметил Вадик, шумно переворачиваясь на живот. – Вот у меня есть один приятель, так он мечтает найти себе жену статную, неторопливую, немногословную, спокойную, с большой грудью и красивыми глазами. А я ему говорю – женись на корове!

– Хватит ржать, ничего не слышно, – попросила я, плотнее прижимая трубку к уху. – Алло, Колюша? Ты мне звонил?

– Кыся, мы уже все тебе звонили, и я, и Ирка, и даже Моржик, – скороговоркой ответил муж. – Все в курсе, все здесь, ты одна не знаешь: сегодня у нас внизу будет прощание с Андрюхой. В двенадцать часов. Ты придешь?

– А разве Андрея еще не похоронили? – удивилась я. – Почему так долго? Он же еще в четверг погиб!

– Так нашли-то его не сразу, а потом еще Галка умерла, теперь их вместе хоронят! Наверное, родственникам так удобнее…

Я посмотрела на часы, увидела, что стрелки приближаются к полудню, и сказала:

– Уже еду! – Брякнула трубку на рычаг, крикнула коллегам: – Я на обед! – и побежала.

– Какой обед? – недовольно спросил меня вдогонку Слава, явно намекая на то, что для перерыва рановато.

– Поминальный! – крикнула я уже из коридора.

И только на трамвайной остановке заметила, что забыла в кабинете свою сумку! Торба, а в ней бумажник с деньгами, остались на моем рабочем столе. К счастью, в начале апреля я впервые купила себе проездной билет на два вида городского электротранспорта, а он лежал в кармане, так что отсутствие денег не помешало мне добраться до места назначения.

Колян ждал меня на крыльце.

– Не опоздала? – спросила я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать мужа в щечку.

– Процесс обещает затянуться, – загадочно ответил супруг. – Пойдем, я проведу тебя с другой стороны!

Мы сошли с крыльца, нырнули под арку, пересекли залитый полуденным солнцем внутренний двор и вошли в неприметную дверь без опознавательных знаков, оказавшись в полутемном помещении. Щурясь, я пригляделась и охнула: мы стояли в изголовье гроба.

– Вот так сразу, да? – пробормотала я.

Чуть левее, из-за складчатого крыла красной ткани, высунулась голова, и приглушенный голос Ирки произнес:

– Ленка, иди сюда!

Мы прокрались в обход домовины, на которую я малодушно старалась даже не смотреть, и влились в группу товарищей, приходившихся покойному друзьями-приятелями и коллегами по работе. Покивав знакомым, я встала в шеренгу и осмотрелась.

Прощание с покойным было организовано в маленьком зальчике типа просторной ниши: помещение примыкало к коридору, который начинался в фойе, пересекал основание башни и выводил к заднему выходу. Из тупичка можно было выйти во двор через узкую дверцу, но сейчас подступы к ней перегораживал гроб с телом. Прощающиеся вереницей двигались по коридору, от парадного входа к черному, слегка притормаживая напротив ниши, усилиями декораторов сделавшейся похожей на склеп.

Количество желающих поклониться праху Андрюхи Семина меня искренне удивило: вот уж не думала, что рядовой верстальщик газеты «Партизанская правда» мог быть так популярен!

– Это все к Андрюхе? – не выдержав, шепотом спросила я у Коляна.

– Это еще не все, – непонятно сказал он. – Я же тебе говорил, что процесс может затянуться!

– Но почему? – Я удивленно крутила головой, разглядывая прощающихся.

Их лица имели общее выражение, нехарактерное для мероприятий подобного рода: смесь испуга, разочарования и не вполне угасшей надежды. Я заметила, что некоторые из тех, кто шел по маршруту мимо гроба, поднимались на цыпочки и всматривались в дальний конец коридора.

– Что они там выглядывают? – снова спросила я у мужа.

– Презентацию, – прерывающимся шепотом ответил он.

Я внимательно посмотрела на супруга, проверяя, не сошел ли он с ума, и по выражению лица благоверного поняла, что он с трудом сдерживает смех. Я повернулась к нему в профиль, с намеком подставляя вытянувшееся ухо, и Колян нашептал мне историю под девизом «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Комендант офисной девятиэтажки дал разрешение на проведение печальной церемонии неохотно. Многочисленные торговые фирмы и фирмочки, арендующие помещения в башне, беспокоились, что это безрадостное мероприятие отпугнет их посетителей. Поэтому комендант поставил условие: по возможности не афишировать траурное действо. В общем холле – ни портрета в траурной окантовке, ни похоронных венков, вместо реквиема – умеренно-печальная музыка неопределенной тематики, перед дверью – маленький плакатик в нейтральной черно-белой гамме: «Прощание с А.Р. Семиным» – и указующая стрелка.

Пожелания коменданта были выполнены в точности. Мероприятие анонсировалось исключительно в режиме «из уст в уста» и обещало пройти тихо, незаметно. К сожалению, именно это отсутствие информации не позволило внести коррективы в свои планы руководству компании «Линия жизни», чей офис занимал половину первого этажа. В «Линии жизни» на полдень понедельника была заявлена презентация новой серии лечебной косметики «Ибн-Сина». Маленький плакатик в нейтральной черно-белой гамме «Знакомство с «Ибн-Синой» оказался в метре от объявления «Прощание с А.Р. Семиным».

– Тебе понятно? – давился тихим смехом Колян. – Стрелочки на плакатах указывают в одном направлении, но наша дверь ближе, поэтому желающие знакомиться с «Ибн-Синой» вынуждены прощаться с А. Семиным!

– А пойти и переставить плакат никому не приходит в голову? – спросила я.

– Бумажки приклеены!

С тихим щелчком включился какой-то музыкальный прибор, и из него полилась приятная мелодия, немного грустная, но довольно оптимистичная. Узнав незабываемые «Подмосковные вечера», я с огромным удивлением воззрилась на мужа. Это и есть «умеренно-печальная музыка неопределенной тематики»?! Поймав мой взгляд, Колян сдавленно хрюкнул и прикрыл лицо ладонями. Моржик побагровел, скроил неописуемую рожу, закрыл глаза, и из-под его зажмуренных век на вздрагивающие щеки выкатилась слезинка. Я повернулась к Ирке – она сморкалась в платочек, издавая всхлипы, подозрительно похожие на придушенный смех.

Не слышны в саду даже шорохи!

Все здесь замерло до утра! —

с чувством выводил певец. – До утра судного дня? – немного громче, чем следовало, предположила я.

Колян взвыл и ринулся в склеп, словно намереваясь в рыданиях рухнуть на гроб, но в последний момент обогнул домовину и выскочил во двор, откуда сквозь не сразу закрывшуюся дверь донесся взрыв истерического хохота. Моржик уткнулся лицом в складки драпировки и забился в конвульсиях. Ирка шумно высморкалась и сказала, вручную стягивая расползающийся в улыбке рот, что сильно портило ее дикцию:

– Хуже всего, что мы выбиваемся из графика! Галину везут от их с Андрюхой дома, с ней родные и близкие прощались там. Катафалк подойдет сюда, чтобы тем же рейсом подхватить Андрюху, и уже потом – прямиком на кладбище.

Тихий скрип двери заставил меня обернуться. Против ожидания из-за гроба выступил не отсмеявшийся Колян, а невысокая фигура в черном. Она приблизилась, и я узнала сестру Галины, Татьяну.

– Ой, девочки, это ужасно, это просто ужасно! – истерическим шепотом зачастила она.

– Ужасно, умерли оба, один за другим! – согнав с лица неподобающую моменту улыбку, кивнула Ирка.

– Такие молодые! – горестно воздела очи я.

– Да нет же! – осатаневшая от неразрешимых проблем Татьяна почти не соображала, что говорит. – Ужасно другое! Наш катафалк не пропустили по главной улице, пришлось объезжать по параллельной, парковаться негде, а Андрей еще не готов!

– И где сейчас катафалк? – спросила я.

– На стоянке у торгового центра «Город»! Администрация магазина в ужасе, народ шугается, а парковка открытая, солнце печет, в автобусе жарко, как в печке! Ой, что же делать! – Татьяна в отчаянии заломила руки.

Смотрелось это, надо признать, весьма уместно и особого внимания не привлекло.

– Действительно, что же делать? – повторил Моржик, задумчиво почесав в затылке.

– А ну, еще раз! – велела я ему. – Что ты на меня смотришь? Говорю, давай чешись!

Моржик неуверенно почухал себя за ухом, словно вытряхивая из волос мелкий мусор.

– Энергичнее, – потребовала я, выталкивая Моржика вперед, и сама стала рядом.

Моржик поскреб подбородок, а я запустила ногти себе в волосы и заработала кистью руки, как взбивалкой для крема. Через десять секунд моя прическа пришла в ужасное состояние, но это возымело должный результат: граждане, следующие по тропе мимо гроба, стали на меня засматриваться.

– Зудит – сил нет! – доверительно сообщила я первой же притормозившей даме.

Она отодвинулась и посмотрела на меня с некоторым испугом.

– У вас спирту не найдется? – спросила я.

– Ты че, девка? Поминки только после похорон! – с видом знатока произнесла какая-то старушка.

– Мне для дезинфекции. – Я покачала растрепанной головой и поскребла ногтями по обтянутым джинсами бедру. – Боюсь, заразилась от покойника!

В веренице прощающихся образовался разрыв.

– Он ведь от инфекции помер, – продолжала я, закрепляя успех. – От этой… Как ее?

С этим вопросом я обернулась к Моржику.

– От язвы! – с готовностью подсказал он, чешась, как шелудивая дворняга. – Сибирской!

– Восточносибирской! – зачем-то уточнила сомнительный диагноз Ирка, тоже начиная яростно скрести ногтями по бокам.

Народ дрогнул и через несколько секунд обратился вспять. Те, кто уже успел попрощаться со скончавшимся от мифической восточносибирской заразы Андрюхой, вымелись во двор, остальные водоворотом крутились в фойе, больше не заплывая в наш коридор.

– А что случилось? – изумился Колян, возвращения которого мы не заметили. – Где все?

И он оглянулся на лежащего в гробу Андрюху, как будто тот был организатором неудавшейся вечеринки. Андрюха, ясное дело, ничего не ответил, и Ирка с Моржиком— тоже. Войдя во вкус, они в четыре руки перекрестно чесали друг друга, как две безобразно завшивевшие обезьяны.

– Не обращай на них внимания, бежим к «Городу»! – Я потянула мужа к выходу – загробному, то есть расположенному за гробом.

– И я с вами! – спохватилась всхлипывающая Татьяна.

Втроем, оставив Ирку и Моржика самозабвенно чухать друг друга, а остальных участников печального мероприятия – изумленно созерцать эту, прямо скажем, нерядовую сцену, мы дворами напрямик перебежали к супермаркету, где нам открылось еще более любопытное зрелище.

На стоянке супермаркета криво, как-то боком, очень неловко, стоял спецтранспорт муниципальной службы ритуальных услуг. К его желтым с широкой черной полосой бортам жались смущенные и растерянные люди в трауре и полутрауре. С полдюжины разномастных легковушек, явно входящих в траурный кортеж, были бессистемно припаркованы поблизости, и из их окошек выглядывали мужские и женские лица, на которых с покрасневшими заплаканными глазами диссонировали приоткрытые в детском изумлении рты. Машины, эскортирующие катафалк, мешали прочим транспортным средствам подъехать к супермаркету, равно как и отъехать от него. Видимо, поэтому по площадке от одной легковушки к другой бегала, спотыкаясь на высоких каблуках, растрепанная дама в деловом костюме и с табличкой «Старший менеджер» на затянутой в твид высокой груди. Покупатели с полными тележками жались у дверей магазина. Они нерешительно переминались, оттаптывая друг другу ноги, и выглядели испуганными, хотя шокирующий вид на укомплектованный катафалк им закрывал армейский грузовик с откинутым тентом. В кузове его восседали музыканты похоронного оркестра, притворявшиеся, будто они тут вовсе ни при чем. Избражая безмятежное спокойствие, они конспиративно наяривали польку-бабочку, но то и дело сбивались в глубокий минор и заканчивали каждую музыкальную фразу тоскливым сдвоенным ударом барабана и литавр.

Особую пикантность ситуации придавал огромный, два на четыре метра, цветной плакат, наклеенный на бетонное ограждение паркинга. «Возьми с собой в дорогу друга!» – призывали организаторы рекламной акции сигарет, обещая победителям конкурса коллективную путевку в теплые страны. Тупая морда похоронного автобуса, уткнувшаяся в забор аккурат под плакатом, заставляла задуматься: а не повелся ли усопший на рекламу и не закатился ли в людное местечко специально, с коварным намерением прихватить с собой в последний путь побольше друзей?

– Сможешь объяснить водителю, как проехать во двор вашей башни? – спросила я Коляна, оценив ситуацию.

– Ага, – лаконично ответил он.

– Боже, что за похороны! – вздохнула шокированная Татьяна. – Если бы Андрей и Галина все это видели, они бы в гробу перевернулись!

– Лучше не надо, – пробурчала я, представив, как отреагируют оставшиеся в траурном зале на кульбиты покойника. – Боюсь, еще кто-нибудь помрет с перепугу!

Минут через пять ситуация благополучно утряслась: похоронная процессия, ведомая одиноким пешим Коляном, организованно покинула стоянку супермаркета и переместилась во внутренний двор девятиэтажки. Андрюху погрузили в автобус, немного потеснив Галину, и кортеж отправился на кладбище, но еще до этого я успела поинтересоваться у Татьяны, не знает ли она, где сейчас сотовые телефоны усопших супругов.

– Галкин – у следователя, а Андрюхин – у меня, – ответила Таня, которой явно полегчало. – Я обзванивала всех его знакомых по номерам в телефонной «записной книжке».

– И многих пришлось обзвонить? – спросила я.

– Человек двадцать, а что?

Я мысленно возликовала. Андрюха только на прошлой неделе купил новый аппарат с расширенной памятью на телефонные звонки: тридцать входящих, тридцать исходящих и еще столько же неотвеченных. В то роковое воскресенье, когда Семины, а также Саша с Надей и покойный Дима гостили у нас, Андрюха как раз хвастался своим приобретением. Галя же в пятницу обмолвилась, что ее супруг перед уходом из дома договорился о встрече с какой-то бабой. По своему мобильнику договорился! А потом забыл этот мобильник на работе и больше по нему уже не разговаривал, так как ночью был убит. Следовательно, в электронном склерознике сотового должен остаться номер, по которому звонил Андрюха. Даже если парой дней позже Татьяна с этого же мобильника обзвонила с печальной вестью два десятка Андрюхиных знакомых, тот самый номер должен был сохраниться: память-то на тридцать номеров!

– Ты не дашь мне на пару дней Андрюшин мобильник? – попросила я Татьяну.

– Зачем тебе?

– Там должен быть телефон, который знал только Андрюха, и он мне нужен, – сказала я чистую правду.

– Держи, – пожав плечами, Татьяна достала из сумки серебристую трубку в пижонском чехле из змеиной кожи – далеко не такой красивой, как полосатая шкурка покойного аспида.

Я поспешно сунула его в карман, под предлогом необходимости вернуться на работу попрощалась с живыми и мертвыми тут же, во дворе офисной девятиэтажки, и зашагала на трамвайную остановку, с трудом удерживаясь, чтобы не подпрыгивать от радости. Это мое чувство при данных обстоятельствах было совершенно неуместным, но я ничего не могла с собой поделать: перспектива вытянуть из электронных мозгов Андрюхиного мобильника кончик ниточки, ведущей к убийце, преисполнила меня ликованием.

В студию я спешила потому, что на половину третьего были назначены съемки рекламного ролика, который мне предстояло озвучить: заказчику понравился именно мой голос, и теперь я должна была эротично намурлыкать фирменный слоган. Я бы запросто сделала это уже на монтаже, но наш режиссер, имеющий обыкновение ваять нетленку соответственно сумме оплаты, получил свою часть гонорара авансом и теперь рыл землю копытом. Несмотря на то, что я не была непосредственно занята в съемках, мне он велел присутствовать в студии, дабы «проникнуться».

«Проникаться» пришлось добрых два часа, съемка оказалась не из легких. Надо было сделать рекламу зефиру в шоколаде «Лямур», что звучало довольно заманчиво, особенно в сочетании с большой картонной коробкой, в которой аккуратно лежали двенадцать маленьких цветных коробочек с изображением аппетитной зефирины. Коробку собственноручно приволок в студию Слава, вытрясший стратегический запас зефира из рекламодателя под предлогом необходимости использования сластей в процессе съемок.

Слава оказался прав: другого столь расходного материала, как этот зефир, в нашей студии еще не бывало! Во-первых, шесть коробочек были разъедены съемочной группой и примкнувшими к ней товарищами еще до начала работ – для вдохновения. Во-вторых, уже в процессе съемки выяснилось, что шоколадный зефир – аксессуар одноразовый. Единожды упав на пол, он уже не может быть использован повторно – во всяком случае, в кадре, так как товарный вид упавшей зефирины заметно портится. Правда, на вкусовые качества ее падение, как правило, не влияет, поэтому ни один кусок зефира на ковровом покрытии студии не залежался.

По сценарию ролик нужно было снять двумя длинными планами. Сначала в кадре появлялись «Ухоженные мужские руки» с коробкой зефира в шоколаде «Лямур». «Ухоженные мужские руки» ловко открывали коробку – в этот момент звучал коварный басовитый смешок, а затем нежная дамская ручка под томное закадровое «Ах!» неуверенно изымала из бумажного гнездышка глянцевую зефирину. Потом камера показывала очаровательную даму в платье с корсетом и шляпке с цветами. Демонстрируя зрителям аккуратно надкушенную зефирину, дама моим голосом произносила: «Лямур! Искушение, перед которым не устоишь!», после чего обессиленно падала на подоспевшие «Ухоженные мужские руки».

В роли неустойчивой сладкоежки выступала практикантка Сашенька, соответственно наряженная и загримированная. И без того хорошенькая, девушка усилиями костюмера и визажиста сделалась настоящей красавицей, изящной куколкой с фарфоровым личиком и нежно-розовыми губами. Чтобы сохранить цвет губ, Сашеньке не велено было ничего пить и есть до окончания съемок. Это оказалось нелегко: уже через полчаса после начала съемок под софитами стало очень жарко.

В роли «Ухоженных мужских рук» дебютировал сантехник Вова, явившийся в телекомпанию с дежурной проверкой водопровода на предмет протечек и случайно угодивший на кастинг. По мнению проводившего отбор актеров Славы, именно у Вовы оказались самые красивые длинные пальцы. «Нервные руки пианиста», – сказал о них наш режиссер.

– Тогда уж органиста! – съязвил Вадик. – Тот тоже имеет дело с трубами!

Вова шуточек не слышал, потому что был немедленно отправлен в соседний парикмахерский салон на SPA-маникюр. Повели его под конвоем, так как смущенный сантехник выражал желание сбежать куда подальше от наших телевизионных дел.

Вадика, чтобы не вякал, Слава назначил главным надкусывателем. Его задача состояла в том, чтобы по мере необходимости поставлять необходимый для съемок ущербный зефир. Режиссер самолично изготовил идеальной формы шаблон, по которому перочинным ножичком вырезал краешек образцовой зефирины. Стремясь к идеалу, Вадик должен был делать примерно то же самое, но без подручных средств вроде шаблона и ножа, собственными зубами. Заказчик особенно настаивал на том, чтобы на экране было видно, что рекламная зефирина переполовинена человеческими челюстями, что, по его мнению, без слов говорило о съедобности продукта.

Отманикюренному Вове был выдан сценический костюм «Ухоженных мужских рук»: крахмальные манжеты с золотыми запонками и нарукавники из добротного черного сукна, прикрывшие нервные руки пианиста-сантехника до середины предплечий. Предполагалось, что этого будет достаточно, прочие части тела Вовы в кадр не попадали, а потому остались «в своем» – борцовской майке, спортивных штанах и шлепанцах на босу ногу. В сочетании с маникюром и манжетами это выглядело очень необычно.

Первую часть ролика с зефирной коробкой, которую мужские руки подают, а женские потрошат, отсняли быстро. С игровой частью материала пришлось попотеть.

– Полная готовность! – взволнованно блестя очками, вскричал Слава, расставив всех по своим местам. – Мотор! Камера!

– Феллини, – буркнул оператор Серега, включая запись.

– «Лямур! Искушение, перед которым не устоишь!» – закатывая глазки, проворковала Сашенька и покрутила у виска зефирным огрызком.

– Падай! – рявкнул режиссер.

Сашенька послушно рухнула.

– Однако! – не по сценарию прохрипел Вова, явно не ожидавший, что нежная барышня окажется тяжелее, чем фановая канализационная труба.

Он покачнулся, икнул и уронил обмякшую Сашеньку на ковер.

– Стоп, мотор! – скомандовал Слава. – Переснимем!

В студии сделалось душно и уже явственно чувствовался запах спиртного, исходящий от «Ухоженных мужских рук».

– Вова, что вы пили? – морща породистый нос, спросил режиссер.

– Как обычно, водку, – с достоинством ответил Вова, делая попытку утереть нос крахмальной манжетой.

Бдительная костюмерша схватила его за нарукавник, поправила перекосившиеся запонки и захлопотала над Сашенькой, слегка помявшейся при падении. Зефирина, оказавшаяся в момент Сашенькиного приземления под барышней, превратилась в некрасивый блинчик, напоминающий небольшую коровью лепешку.

– Зефир! – потребовал Слава.

– Есть зефир! – бодро отозвался Вадик, щелкая зубами, как компостером.

– Поправь прикус! – покачал головой режиссер, взглянув на новый аксессуар.

Вадик послушно надкусил другую зефирину.

– Ленка, встань позади Вовы и обними его за талию, – велел мне Слава. – Будешь придерживать его, чтобы не падал.

– Дедка за репку, бабка за дедку! – объявила я, подмигнув смущенному Вове.

– Все по местам! – скомандовал режиссер. – Дубль два!

– «Лямур! Искушение, перед которым не устоишь!» – возвестила Сашенька, показав зрителям зефирину, похожую на убывающую луну.

– Падай! Падай же! – заволновался Слава.

Сашенька накренилась, как подрубленная сосна, опасливо скосила глаза, проверяя, на месте ли мы с Вовой, и медленно завалилась на бок.

– Стоп! – гневно завопил режиссер.

Он пару раз дернул себя за волосы и пробежался по студии, раздавив вторую зефирину.

– Ты что, никогда не видела, как падают в обморок нервные барышни? – устрашающе ласково спросил он у Сашеньки, остановившись на оборке ее длинного платья. – Они падают вот так!

Слава завел глаза, обмяк и артистично грохнулся на пол. Эффектному падению невольно поспособствовала костюмерша, попытавшаяся именно в этот момент выдернуть из-под ног режиссера подол Сашенькиной юбки.

– Воды! Дайте воды! – закричала я, увидев, что Слава не подает признаков жизни.

Поддатый сантехник, не расслышав, вытащил из кармана штанов плоскую початую бутылку и ловко влил в рот бездыханного режиссера порцию водки.

Слава закашлялся и ожил.

– Ну что, снова мотор или по домам и водку пить? – спросил оператор, держащийся в стороне от общей суеты. – У меня рабочий день заканчивается!

– Зефир! – попросил Слава, тыча подрагивающим пальцем в сторону переполовиненной коробки.

Вадик звонко клацнул челюстями.

– Мне зефир! – простонал Слава. – Закусить! А потом все по местам, снимаем снова!

Третий дубль, наконец, удался. Усталые актеры пошли переодеваться и разгримировываться: Вова потребовал избавить его не только от буржуйских манжет с запонками, но и от компрометирующего маникюра, а Сашенька мечтала вылезти из корсета и вздохнуть полной грудью. Измученный режиссер с холодным компрессом на лбу улегся под кондиционером в темном и пустом холле, оператор остался наводить порядок в студии, а мы с Вадиком побрели в редакторскую.

– У меня живот болит, – пожаловался Вадик. Он замер на одной ноге и прислушался: – И урчит.

– Как холодильник, – подтвердила я.

– Как пустой холодильник! – с нажимом поправил Вадик.

– Съешь чего-нибудь, – посоветовала я. – Вон, еще зефир остался.

Вадик скривился:

– Только не зефир! Меня от него уже тошнит, я же еще до съемок полкоробки слопал, так мне с утра сладкого хотелось…

– Теперь не хочется?

– Теперь не хочется, – согласился приятель. – Уже хочется соленого огурчика и сала с чесночком.

– Могу предложить колбасу, – вспомнила я о своей утренней покупке. – У меня в сумке лежит кольцо польской полукопченой.

– А где сумка? – ожил Вадик.

– В редакторской, на моем столе, – ответила я, пошарив в карманах в поисках затерявшейся в них мелочи, но денег, разумеется, не нашла, только свой проездной и чужой мобильник. – Пять рублей дашь? Я сбегаю в ларек за хлебом.

– Держи, – Вадик вручил мне монету. – Можно я уже приступлю к колбасе? Я могу и без хлеба!

– Доставай и ешь, – разрешила я, минуя дверь в редакторскую.

Повеселевший Вадик шмыгнул туда, а я пошла к лестнице, но не успела далеко уйти. Позади раздался такой жуткий вопль, что я развернулась кругом на месте и побежала в обратную сторону.

Вопили в редакторской. Я с разбегу толкнула закрытую дверь и ворвалась в кабинет, а за мной туда же с топотом вломились еще какие-то люди – кто именно, я не видела, потому что не оглядывалась. Смотрела я только на Вадика, который как раз перестал издавать пугающий вопль, потому что тот уже превратился в визг и ушел за пределы слышимости.

Кажется, Вадик даже не понял, что привлек внимание группы товарищей. Дождавшись, пока сбежится побольше народу, он, не извиняясь и не объясняя своего поведения, плашмя, как лист фанеры, рухнул на пол и выбил облачко пыли из паласа.

– Вот как должна падать настоящая нервная барышня! – не удержался от комментария Слава.

– Ой, что это с ним?! – испуганно пискнула Сашенька.

– Может, он зефира переел? – предположил Серега. – «Лямура», от которого не устоишь?

– Не, ребята, вам без водки нельзя! – укоризненно произнес Вова, выдвигаясь к павшему со своей бутылкой. – Вам сорокаградусную нужно в аптечке держать, вместо нашатыря!

Падая, Вадик не подобрал отвисшую челюсть, и сантехник-реаниматор беспрепятственно плеснул в открытый рот нового пациента волшебный напиток. Вадик закашлялся и пришел в сознание.

– Вадюшенька, ты как себя чувствуешь? Что с тобой случилось? – склонилась над ним Сашенька.

Девушка прибежала на крик, не успев полностью одеться. Появление в поле его зрения крепкой высокой груди в кружевном бюстгальтере побудило Вадика придать расфокусированному взгляду ясность и осмысленность. Заметив, куда он уставился, Сашенька охнула, закрылась руками и убежала.

Вадик сел, поморгал и задал оставшимся потрясающий вопрос:

– А в чем дело?

– Это мы у тебя хотели бы спросить! – возмутилась я.

– Нет, это я у тебя хочу спросить. – Вадик не дал мне договорить и совершил еще один странный поступок: ерзая на заднице, он быстро отполз в дальний угол и уже оттуда вопросил голосом, срывающимся на крик: – Вот ЭТО ты называешь польской полукопченой?!

Я посмотрела в ту точку на полу, куда указывал Вадиков палец, и увидела на ковре прозрачный полиэтиленовый кулечек, а рядом с ним – вывалившуюся на палас колбасу. Кольцо немного развернулось и выглядело очень странно: все в ярких цветных пятнах – красных, зеленых, синих.

– Это что, плесень?

Удивленная тем, что купленная поутру колбаса так быстро и жутко испортилась, я подошла поближе, присела на корточки и… из положения «упор-присев» прыгнула в угол к Вадику.

– Спятили вы, что ли? – не выдержал Серега.

– Спятишь тут, – тихо сказал Слава, в полном соответствии со сказанным начиная медленное отступление в коридор. – Не орите! Не пугайте ее!

– Кого – Ленку? – переспросил тугодум Серега. – Куда ж ее еще больше пугать, и так уже сидит на четвереньках под столом, как курица в клетке!

– Курица была бы не на четвереньках! – обиженно возразила я.

– Цыц, курица! – опасно прищурившись, прошептал Вова. – Я понял, это не колбаса, это змея! Щас я ее того!

Отважный сантехник-водопроводчик, успевший обменять сценический реквизит на собственный специнструмент, выдернул из видавшего виды бесформенного портфеля здоровенный гаечный ключ, широко шагнул к ужасной разноцветной змее и стальными «рожками» ключа прижал голову рептилии к полу.

– Я видел, как работают змееловы в Каракумах, – похвастался Вова. – В таком положении змея ничего не может сделать.

– По-моему, змея и не хочет ничего делать, – сказал Серега, так и не тронувшийся с места. – Может, она тоже в обмороке? Вадька так орал, что тварь свободно могла окочуриться от страха!

– Или от разрыва барабанных перепонок, – подсказал из-за Серегиной спины Слава.

Немного пристыженные, мы с Вадиком выползли из укрытия и подошли к Вове, который с ребяческим интересом рассматривал свою добычу.

– Кто это? – спросил Вадик свежезамороженным голосом светской львицы, обнаружившей на своем приеме уличную девку.

– Пока могу сказать тебе только одно: это не польская полукопченая, совершенно точно, – ответила я, в обход скульптурной группы «Сантехник со змеей» пробираясь к телефону на столе. – Конкретнее надеюсь узнать у одного специалиста по разным гадам… Алло! Венька, ты сейчас где, у себя в зверинце? Отлично! От тебя до нашей конторы пять минут пешим ходом, пробегись, а? Только быстренько, мы не знаем, сдохла эта гадина или всего лишь в обморок упала!

– Гадина – это кто? – насторожился приятель.

– Надеюсь, это ты мне скажешь, кто! – ответила я. – Какая-то невообразимая змеюка, цветастая, как цыганская шаль!

– Ярко окрашенная?

– Ярко окрашенная – это слабо сказано! Да по сравнению с этой гадиной твой пропавший арлекиновый аспид просто бледная ливерная колбаса! – прокричала я.

– Я сейчас! – пообещал Веня, и в трубке тут же пошли гудки.

– Минуты через две прибежит, – сообщила я народу, ожидающему результатов моих переговоров с обещанным специалистом по гадам.

– Кстати, о колбасе, – сказал вдруг Вадик. – Хотелось бы знать, куда же подевалась полукопченая польская?

– Может, она ее съела? – предположил Вова.

Мужики критически осмотрели змею, прикинули на глазок ее длину и диаметр и пришли к выводу, что небольшое колечко колбаски в ней вполне могло поместиться.

– То колбасное кольцо, которое ты покупала, оно было небольшим? – обернулся ко мне Вадик.

Я молча кивнула.

– Возможно, колбаса внутри, – постановил Вадик.

– Может, разрежем? – предложил Вова. И ребром свободной от удержания гада левой руки рубанул воздух.

– Не… на… до… резать! – выдохнул от двери подоспевший Веня. – Уф-ф-ф… Как я бежал!

– Как олень, – польстила ему я. – Венечка, посмотри, кто это тут у нас?

Мужики расступились, пропуская специалиста по гадам к телу пресмыкающегося. Венечка присел на корточки и так витиевато выругался, что сантехник Вова посмотрел на него с уважением. Я даже бровью не повела и слова не сказала, дожидаясь, пока расстроенный биолог начнет разговаривать человеческим голосом. И дождалась:

– Зачем вы ее покрасили? – спросил Веня.

– Веня, клянусь тебе, мы эту змею и пальцем не трогали, правда, мальчики?

– Боже упаси! – открестился Вадик.

– Пальцем не трогали, только гаечным ключом, – подтвердил Вова.

– Мы сию гадюку получили в этом самом виде, – добавила я. – Вадька, где ты ее взял?

– В твоей сумке. Лежала там, в кулечке, маскируясь под колбасу!

– Это была не змея и тем более не гадюка, – покачал головой Венька, ласково погладив рептилию по спине. – Это была ящерица веретеница, совершенно безобидное существо.

– Мне нравится слово «была», – пробормотал Вадик.

– Рассказывай, ящерица! – не поверил Вова. – А ноги у нее где?

– Это безногая ящерица, – сказал Венька. – Она только с виду похожа на змею. На самом деле веретеницу очень легко отличить, потому что у нее есть веки, а у змеи нет. Надо просто посмотреть ей в глаза: если моргает – значит, это веретеница!

– А почему она такая пятнистая? – Вова убрал с шеи несчастной веретеницы гаечный ключ, в голосе его звучало сочувствие. – Болела чем-то?

– Краснухой, например, или бубонной чумой? – предположил Вадик.

– Восточносибирской язвой, – прошептала я.

Венька смотрел на рептилию подозрительно блестящими глазами:

– Она не болела, ее какой-то мерзавец с головы до хвоста выкрасил разноцветной нитроэмалью, и бедняга элементарно задохнулась!

– Какая ужасная смерть! – всхлипнула в коридоре чувствительная Сашенька.

– Так, мне все ясно. Веня, могу я попросить тебя заняться погребением многострадальной веретеницы? – попросила я. – Я сегодня уже пережила одни торжественные похороны, боюсь, на вторые меня не хватит!

Приятель молча кивнул, явно глубоко скорбя.

– Тогда я с вами прощаюсь! – сказала я, имея в виду, что с коллегами расстаюсь до завтра, а с дохлой веретеницей – навсегда.

Схватив со стола свою сумку, я быстро вышла из редакторской. Никто меня не остановил: коллеги молчали, уважительно чтя память погибшей ящерицы.

– К фаню! К тьаню! – затопал ногами Масянька, завидев меня.

Произнести слово «слон» человечку, который не выговаривает букву «эс», весьма непросто, но я поняла желание малыша:

– Хорошо, идем в сквер со слоном.

Мы двинулись в сторону парка со скоростью трехногой черепахи, делая продолжительные остановки у каждого интересного объекта – канавы, непросохшей лужицы, россыпи гравия, оборванной водосточной трубы и так далее. Вооружившись пластмассовой лопаткой, немного помогли устало пыхтящему экскаватору, который рыл траншею под трубы канализации, и, не потеряв интереса к землеройным работам, в «слоновьем» сквере направились прямиком к песочнице.

Забравшись на кучу песка, ребенок, как вождь мирового пролетариата, простер вперед правую руку и произнес пламенную речь:

– Лопат! Исе лопат! Фовок! Глямля! Сиить! И фом для фигуй!

Какая-то бабуля, степенно выгуливающая тихую девочку в бантах и рюшах, посмотрела на меня с укором. Давая ей понять, что мой ребенок не ругается, а говорит на младенческом русском языке, я озвучила программное заявление малыша, как синхронный переводчик:

– Лопатку, еще лопатку, совок, грабли, ситечко и формочки для фигурок!

Мася энергично кивнул и пошевелил пальчиками протянутой руки, торопя меня выдать ему затребованный набор инструментов. Я вытряхнула в песочницу содержимое погромыхивающего пакета и с чистой совестью отошла к ближайшей лавочке: ребенок нейтрализован минут на пятнадцать, теперь я могу немного отдохнуть.

Бездумно посидеть не получилось. Глядя на роющего песок малыша, я подумала, что занимаюсь примерно тем же самым, когда пытаюсь частным образом выяснить причину и обстоятельства смерти Димы. Кто его убил, зачем и, главное, почему именно на моем балконе?! Действую я бессистемно, потягивая за случайно подворачивающиеся ниточки, большинство из которых выдергиваются с неинформативным свистом, как резинка из штанов, что приводит, как и в случае с резинкой, к новым драматическим событиям. Из пяти человек, гостевавших у меня в то роковое воскресенье, трое уже мертвы, а что делаю я? Я тупо копаю, словно ищу клад, точное местоположение которого неизвестно! Копну в одном месте – пусто, отойду на пару шагов, копну еще – опять пусто, снова отойду, снова копну – ага, что-то звякнуло! Вытаскиваю из земли одинокую шестеренку и начинаю вертеть ее так и сяк, пытаясь приладить к другим нарытым железякам. Как будто собираю головоломку, части которой приходится предварительно добывать с лопатой в руках!

Совершенно машинально, думая о раскопках, я вытянула из кармана предмет, форма которого на ощупь отдаленно напоминала детский совочек – им оказался мобильный телефон Андрюхи Семина.

Я выпросила его у Татьяны в надежде выяснить, кому звонил Андрюха, договариваясь о встрече, с которой он уже не вернулся. Посмотрела на песочницу – Масянька копался там с энтузиазмом кротенка. Ну, копну и я…

Я просмотрела список исходящих звонков и поняла, что мне понадобятся ручка и бумага. Вытащила из сумки блокнот и стило, переписала номера с мобильника, отложила его в сторону и внимательно посмотрела на два столбика по пятнадцать строк в каждом. Есть знакомые номера? Да полно, вот, например, номер Коляна, а это телефончик стоматолога, к которому меня пристроила Андрюхина жена Галка, а это Галкин сотовый… Стоп, что-то я не то делаю!

Я снова взяла трубку, открыла список исходящих и двинулась по нему крайне медленно, нажимая после каждого номера опцию «Выбор: время звонка». В топ-двадцатку вошли звонки, сделанные не Андрюхой, а Татьяной – уже после гибели владельца телефона. Меня интересовали только те звонки, которые мог сделать сам Андрей – еще вечером в четверг.

Рассуждала я так. Галка говорила, что с подозрительной дамочкой ее супруг договаривался о свидании после ужина. Ужинать дома он мог только по окончании рабочего дня, то есть уже после восемнадцати часов. Убили Андрюху не то поздним вечером, не то ночью, и телефона к тому моменту при нем не было, забытый хозяином аппарат уже лежал на столе в офисе, куда Андрей заходил после ужина, но перед уходом на встречу и далее – на тот свет. Таня взяла в руки сотовый только в воскресенье, и между ее и Андрюхиными звонками должна быть долгая пауза.

Разрыв обнаружился после отметки «двадцать семь». Двадцать восьмым, двадцать девятым и тридцатым в списке числились «четверговые» звонки, сделанные соответственно в 19.51.44, в 18.43.16 и в 17.12.40, причем в семнадцать часов с минутами Андрей звонил на собственный домашний телефон. Наверное, хотел узнать, приготовила ли Галка ужин. Оставалось проверить два номера.

Я настучала шесть цифр последнего по времени исходящего звонка.

– Служба такси «Гепард», – без промедления отозвался приятный женский голос.

– Девушка, я забыла в вашем такси сумку с документами! – захныкала я. – Скажите, можно ли ее вернуть?

– Когда ехали, какой машиной? – деловито уточнила женщина.

– В четверг, около восьми часов вечера, заказала машину по телефону в девятнадцать пятьдесят одну!

– Не важные, наверное, документы, если вы спохватились только через четыре дня! – не удержалась от реплики моя собеседница.

Я промолчала, чтобы ей не мешать: из трубки интершумом доносилось приглушенное клацанье клавиатуры. Диспетчер явно искала в компьютере «мой» заказ.

– В Центральный парк ехали?

– Точно, в него! – обрадовалась я. – Можно мне получить координаты водителя, я бы с ним поговорила о своих документах?

– Я бы и сама с ним поговорила о ваших документах, забытые пассажирами вещи положено сдавать, – проворчала женщина. – Вы с Паниным катались, он сегодня не работает. Пишите пейджер.

Я записала ненужный мне номер пейджера водителя Панина, поблагодарила диспетчершу и отключилась. Итак, последним звонком Андрюха вызвал такси, чтобы ехать в парк. Вероятно, свидание с мадам Икс было назначено на восемь часов вечера, и Андрей не успевал добраться на место встречи общественным транспортом.

Немного волнуясь – как-никак возможному убийце звоню! – я набрала последний номер. Зря волновалась: в трубке тянулись гудки, а потом бесстрастный голос электронной автоответчицы сообщил мне, что абонент не отвечает. Я решила повторить попытку через несколько минут, а пока, чтобы не зря держать в руках телефонную трубку, позвонила Ирке.

– Привет еще раз! – сказала я подруге. – Как закончились похороны?

– Закончились нормально, традиционно для похорон, – отрапортовала Ирка. – Покойников погребли, поминальный обед съели, так что финал был совершенно стандартный в отличие от начала. Первый акт печального действа был, конечно, сногсшибательным! Андрюха с Галкой были бы довольны.

– Почему?

– Ты разве не помнишь, как они любили отличаться от других? Свадьбу свою играли не в ресторане, а в парке, на колесе обозрения!

Свадьбу на колесе обозрения я помнила. Такое шоу трудно было забыть! Восемьдесят человек гостей рассадили по кабинкам, по четыре человека в каждой и катали безостановочно до полного одурения. Круглый руль каждой кабинки был укомплектован фанерным кружком и превращен в столик, на который на подносе подавалось угощение: напитки, бутерброды, пирожные, фрукты. Колесо вращалось, замена пустых подносов на полные производилась в момент кратковременного пребывания кабинки вблизи земли. Для обслуживания гостей пригласили тренированных официантов из «Макдоналдса», и парни работали, как механики на гонках «Формулы-1». Захмелевшие гости, на лету производя алкогольный бартер, перебрасывались бутылками из кабинки в кабинку, и шум падения стеклотары только усиливал общее веселье.

– А в позапрошлом году Андрюхин юбилей отмечали на крыше пятнадцатиэтажного дома! – напомнила Ирка. – Тогда еще спасатели в полной амуниции дежурили у ограждения по периметру крыши и еду подавали через чердачное окно!

– Да, весело было, – улыбнулась я. – Помнишь, какой-то пьяный гость желал произнести поздравительную речь, непременно стоя на возвышении, и с этой целью полез на мачту телевизионной антенны! И жильцы двух подъездов, лишившиеся телевещания, материли нас, задрав к небу высунутые в окошки головы!

– А под конец шоу лифт с юбиляром застрял между этажами, и застоявшимся спасателям нашлась-таки работа! – включилась в воспоминания Ирка. – Эх, жалко Андрюху с Галкой, занятной они были парой, пока не начали друг с другом собачиться…

– Интересно, отчего это Андрея все время на высоту тянуло? – вслух задумалась я. – То на колесо обозрения, то на крышу?

– Так он же скалолазанием в молодости занимался, ты разве не знала? Ах да, ты же не была знакома с ним в то время, это мы вместе в политехе учились, – ответила Ирка. – Андрюха даже в соревнованиях участвовал, специально ездил в Красноярск, карабкался там наперегонки с другими такими же психами по каким-то местным столбам.

– Что ты говоришь? – заинтересовалась я. – Какая любопытная информация, мне ее надо обдумать… Я тебе потом перезвоню, ладно?

Я выключила мобильник и затолкала обе трубки – и свою, и Андрюхину – поглубже в сумку.

– На коляб, на коляб! – кричал Масянька, выбираясь из песочницы, к которой он уже утратил интерес.

– Пошли на кораблик, – согласилась я.

Мы собрали в пакет разбросанный шанцевый инструмент и потрусили к аттракциону «Юнга», который недавно был закрыт на ремонт и не работал, но моего ребенка это не останавливало. По дороге к карусели он на своем птичьем языке поведал мне, что запросто пролезет через дырку в заборе и прекрасным образом покатается даже в кораблике, стоящем на приколе. Для этого в ту же заборную дырку должна была пролезть я, чтобы вручную поштормить карусельное судно с забравшимся в него юнгой Масяней. Я не роптала: развлекать ребенка – мой родительский долг.

Позже, уже дома, эстафетную палочку массовика-затейника принял из моих рук Колян. Плотно поужинав, муж и сын шумно веселились в комнате, а я беседовала по телефону с Иркой. Подруга позвонила, не дождавшись моего обещанного звонка.

– Ты хотела мне что-то сказать, – напомнила она. – Что?

– Что? Дай-ка вспомнить, – задумалась я. – А, я хотела тебе сказать, что мне сегодня подложили змею!

– Свинью? – недослышала Ирка.

– Свинью я бы взяла, она съедобная, – заметила я. – Нет, мне подложили не свинью, а змею!

Я вкратце рассказала подруге о приключении с дохлой веретеницей, загримированной под ядовитого гада.

– А кто это сделал, ты выяснила? – спросила Ирка.

– Честно говоря, даже не пыталась, – призналась я. – Убегая на похороны Семиных, я оставила сумку на столе, и она торчала там без хозяйского присмотра часа три. За это время в редакторской, как обычно, побывало множество людей, и своих, и чужих. Ты же знаешь, у нас настоящий проходной двор! Честно говоря, я так боялась, как бы сумку или бумажник из нее кто-нибудь не спер, потому тот факт, что мне, напротив, змею подложили, меня почти обрадовал!

– Черт с ним, с исполнителем! – отмахнулась Ирка. – Важна личность не того, кто подбросил тебе гада, а того, кто его заказал!

– Гада заказал? В смысле, убил? Ирка, я тебя умоляю! Я начинала разбираться всего с одним убийством – Диминым, потом к нему сами собой пристегнулись еще три – Ады, Андрея и Галки, а теперь ты хочешь повесить на меня вдобавок расследование смерти совершенно посторонней веретеницы?!

– Не ори! – прикрикнула на меня подруга. – Я говорю, что нам нужен тот, кто заказал подбросить тебе змею!

– Кстати, о змеях, – немного успокоившись, добавила я. – К числу погибших насильственной смертью я еще не причислила убитую тобой Фаню!

– В баню Фаню! – воскликнула Ирка. – Ее смерть на моей совести, и забудем об этом! Хотя…

Подруга ненадолго замолчала и вдруг совсем другим, очень довольным голосом сказала:

– Вторая змея – тоже моя!

– Прекрати говорить стихами и загадками, – попросила я.

– Я говорю, что змею скорее всего подбросили не тебе, а мне! – объяснила Ирка. – Помнишь, мы вчера закинули в ящик «Атланта» последний лист твоей анкеты? Заполняла-то ее я! И честно написала, что боюсь змей!

– Точно! – Я шлепнула себя по кoленке. – Как же я сама не догадалась? Ир, а ты в этой анкете, случайно, не свой адрес вместо моего указала?

– Вполне возможно, я уже не помню. А что?

– А то, что давешнюю записку с требованием не совать нос в чужие дела прилепили на твой забор! Подозреваю, что это сделали те же люди, которые подбросили мне дохлую ящерицу!

– А зачем? – немного помолчав, осторожно спросила Ирка.

– Ну, русским же языком написали на заборе: чтобы не лезла в чужие дела! Интересно, какие там у них дела, в которых мой длинный нос будет лишним? Пожалуй, наведаюсь я еще в ту контору, – задумчиво сказала я.

В этот момент в комнате что-то пугающе грохнуло.

– Погоди-ка! – Я положила трубку на обувную тумбочку и сунула голову в дверной проем.

– Это не я, это Мася! – быстро сказал Колян, поймав мой вопросительный взгляд. – Он бросил зонтик в открытую дверцу шкафа, и дверца захлопнулась. Немножко шумно получилось, но все цело.

– Что у вас там случилось? – Иркиным голосом прокричала с тумбочки забытая телефонная трубка.

– Мася метнул зонтик в дверцу шкафа, – объяснила я. – Дверца была открыта, а зонтик, наоборот, закрыт, и грохнуло здорово. Не знаю, что это Масяне вздумалось.

– Да он в цирке видел нечто подобное, – засмеялась подруга. – Там клоун бросал зонтик, как копье, в мишень с кругами. Ну, если у вас все в порядке, я пойду. Спокойной ночи!

– Пока! – Я положила трубку и вошла в комнату.

– Я могу! Я могу! – громко кричал ребенок, размахивая короткой дубинкой зонтика.

– Ты можешь разбить, например, телевизор, – согласился Колян, закрывающий своим телом стойку с аппаратурой. – Или видик, или даже, не приведи бог, компьютер!

– Если вам обязательно нужно что-нибудь расколотить, добейте стекло в балконной двери, – предложила я. – Может, тогда мы его наконец заменим на новое.

– А чем тебе старое не нравится? – надулся Колян, собственноручно заклеивший пробоину, оставленную перелетным бегемотом, куском плексигласа. – Очень аккуратная латка, за занавесками ее совсем не видно!

– Я могу! Летать! – заорал малыш, раздосадованный тем, что на него не обращают внимания.

– Только не сквозь стекла, ладно? – попросил Колян.

До меня с опозданием дошло, что ребенок цитирует стишок из мультфильма, который часто смотрит, – про клоуна, который в ответ на бестактный вопрос: «Клоун, клоун, что ты можешь?» – хвастает: «Я могу скакать, как лошадь! Я могу летать, как птичка! Я могу снести яичко!» – и так далее. Сообразив, что малыш требует показать ему любимый мультик, я взяла с полки кассету и сунула ее в видик. При первых же звуках знакомой песенки «Карусель, карусель…» ребенок успокоился и уселся на ковер, с интересом глядя на экран. Волей-неволей я тоже смотрела мультфильм, и, когда комический персонаж заявил, что может, помимо прочего, функционировать как несушка, в моей голове что-то щелкнуло. Цирковой клоун-копьеметатель, о котором рассказала Ирка, и яйценоская курица, бегавшая по стальной балке под крышей выставочного центра, слились в моем сознании воедино, превратившись в темную фигуру пугающих очертаний. Фигура кралась по бельесушильному тросику, удерживая равновесие при помощи прихваченного на манер шеста длинного зонта, чтобы затем метнуть этот самый зонт в спящего на балконе Диму – острием прямо в сердце. Похоже, я поняла, как был убит Дмитрий Желтиков! Оставалось узнать, кто это сделал, а для этого нужно было пойти в цирк и сорвать маску с клоуна, столь необычно использующего зонт.

Вторник

– Что такое? Какой медведь в лесу сдох? Ты пришла на работу раньше всех! – заметил Сима, когда я ворвалась в редакторскую, размахивая сумкой.

– Насчет медведей ничего не знаю, я в последнее время все больше по рептилиям специализируюсь, – ответила я, по параболе отправляя сумку на диван и устремляясь к столу дежурного редактора. – Симочка, будь другом, дай мне сегодня какую-нибудь простенькую работенку, мне очень нужно поскорее освободиться!

– Именно поэтому ты прибежала первой? – Сима уткнулся носом в расписание съемок.

– Пока коллеги не расхватали самое лучшее, – кивнула я. – А то нам с Вадиком вечно какие-то неудобоваримые остатки достаются!

– Кто упоминал имя Вадиково всуе? – нарочито сурово вопросил от двери глубокий бас, тут же перешедший в натужный кашель и превратившийся в знакомый баритон оператора. – Кхе, кхе… Нет ли у нас чего-нибудь, чем можно горло промочить? Например, кофе с булочкой?

– Особенно хорошо промочить горло булочкой! – съязвила Наташа, появившаяся следом за Вадиком.

Она протолкнула оператора в помещение, и он тут же бухнулся на диван.

– В холодильнике есть колбаса, – не поднимая головы, сообщил Сима. – Можешь попробовать промочить горло ею.

Вадик спрыгнул с дивана и, потирая ладони, подошел к морозильному агрегату.

– Правда, колбаска не очень свежая: уборщица утром нашла ее в углу за шкафом, – закончил фразу Сима.

– Не иначе моя полукопченая польская нашлась! – обрадовалась я.

Вадик отошел от холодильника.

– Что-то мне не хочется польской, – опасливо сказал он. – Кажется, у меня на нее аллергия.

– Только на колбасу или вообще на все польское? – спросил Сима. – А то я хотел отправить вас с Леной на съемку в мэрию. Там через полчаса ждут делегацию польских аграриев, нужно сделать минутный сюжетик в новости.

Вадик вопросительно посмотрел на меня и, увидев, что я киваю, согласился:

– Ладно, аграриев я как-нибудь переварю.

Польские аграрии оказались холеными мужиками в дорогих костюмах и ботинках из кожи антилопы. Я тщетно пыталась представить их за штурвалом комбайна или у доильного агрегата, пока не выяснилось, что Сима немного напутал: на самом деле поляки прислали к нам своих представителей пищевой и перерабатывающей промышленности. У каждого из этих «пшекающих» мордастых дядечек было по паре-тройке заводов и плюс к тому желание обзавестись собственным производством в наших широтах, поближе к дешевому сырью и рабочей силе. Уяснив суть происходящего, я стала строить глазки Вадику, взглядом указывая ему на дверь. Оператор заметил мои офтальмологические упражнения не сразу, а лишь после того, как ко мне подкралась девица из числа мэрских служащих, ответственная за охрану здоровья присутствующих. Взволнованным шепотом поинтересовавшись, не плохо ли мне, барышня предложила вывести меня на свежий воздух. Я сказала, что именно к этому и стремлюсь, и мы рука об руку покинули зал.

На ступенях крыльца подпитывались никотином утомленные затянувшейся вcтречей с зарубежными коллегами местные аграрии среднего звена. Дожидаясь Вадика, я увидела среди курильщиков знакомое лицо и помахала рукой даме в костюме из голубого льна:

– Надя, привет!

– Ленка! – Женщина бросила сигарету в мусорку и подошла ко мне. – Где бы мы еще встретились!

– В последний раз мы встречались у нас дома. Были вы с Сашей, Андрей с Галиной и Дима, – вспомнила я, невольно мрачнея. – Ты в курсе последних печальных событий?

– Я знаю, что Семины погибли, – кивнула Надя. – Нам звонила какая-то Галкина родственница, но мы не могли прийти на похороны. Только вчера вечером вернулись из Лодзи. Ты же знаешь, что мы с Саней оба устроились на работу в «Чистую землю»? Ну вот, а у компании есть общие дела с поляками.

– Ты работаешь в «Чистой земле»? – обрадовалась я. – Надюха, это просто замечательно! У тебя есть пара минут? Мне нужно кое-что узнать о презентации, которая проводилась в зверинце у Веньки Смирнова.

– Спрашивай, я с удовольствием расскажу, – кивнула Надя. – Тем более что Венькин зоопарк как место проведения презентации предложила именно я. А времени у меня – вагон, наших польских друзей будут мариновать в мэрии еще час, не меньше. И я не могу до завершения встречи вернуться в зал, потому что там придется сидеть.

Надя показала на свою юбку, и я поняла этот жест без объяснений: лен кошмарно мнется, красивый голубой костюм потеряет вид после первого же приседания.

– Просто расскажи мне, как все это было! Я имею в виду презентацию, – попросила я.

Надя рассказала, и я пожалела, что наше телевидение не пригласили освещать это мероприятие. Похоже, там было весело! Вместо банальной и скучной лекции под видеопроектор было организовано веселое представление с клоунами и ростовыми фигурами, которые и представляли разнообразные пылесосы. Часть наиболее безобидного Венькиного зверья специально оставили на беспривязном содержании, чтобы было за кем убирать. Животные очень старались: ослик растащил по всему залу сено, енот как заведенный делал лужицы, белка набросала ореховой скорлупы, лисица перевернула миску с собачьим кормом и пыталась ловить попугаев, а те в испуге теряли перья и гадили с высоты на гостей, которые роняли бутерброды и били рюмки. А вооруженные чудо-пылесосами актеры в костюмах сказочных героев все безобразие с пола, столов, а также с плеч и голов присутствующих ловко убирали.

– Начальство осталось презентацией очень довольно, нашему маркетинговому отделу даже премию дали! – похвасталась Надя. – Правда, из нее пришлось вычесть стоимость пропавшего «Зефира», так что получили мы сущие копейки, но это не так уж важно.

– Я не поняла: стоимость угощения вычли из кармана сотрудников? – удивилась я.

– Нет, «Зефир» – это не еда, – засмеялась Надя. – Это пылесос, названный в честь теплого южного ветерка. Он маленький, но очень мощный, а похож на аккуратный чемоданчик. Потому-то никто и не заметил, как его украли.

– Найти не пытались?

– Начальство запретило поднимать шум, чтобы не портить гостям впечатление от праздника. Начальству-то что? Фирма внакладе не осталась, стоимость пылесоса вычли из премии сотрудников. Впредь будем лучше следить за своей техникой.

– Кстати, о технике, – это мой оператор, Вадим, – спохватилась я, заметив, что тот уже некоторое время топчется рядом с нами и Надя кокетливо оглаживает себя по льняным бедрам.

– Оператор телевидения, а не машинного доения, – пояснил Вадик.

Я бесцеремонно отпихнула его в сторону и прощально улыбнулась приятельнице:

– Спасибо, Надюша, мы побежали, нам пора!

– Весьма аппетитная особа, – оглянувшись на ходу, облизнулся Вадик. – Она свободна?

– Только для деловых контактов, – ответила я, торопясь к машине. – У нее есть законный супруг, очень ревнивый мужчина спортивного телосложения.

Вадик сердито фыркнул:

– А я, значит, не спортивного?

– А ты, значит, не муж!

Загружая аппаратуру в багажник служебной «семерки», оператор продолжал бубнить что-то нелицеприятное про мужа, который объелся груш, в то время как несчастный телеоператор с утра вообще ничего не ел, даже кофе с булочкой, даже тухлой польской…

– Польская! – воскликнула я, осененная потрясающей идеей.

И оглянулась, проверяя, не ушла ли еще с крыльца Надежда. Она как раз поднималась по ступенькам, и я со всей возможной скоростью побежала обратно, чтобы задать приятельнице еще один вопрос:

– Надюха, ты сказала, что этот «Зефир» был очень мощный. Настолько ли мощный, чтобы засосать, скажем, полкило полукопченой колбасы?

– Оригинальная единица измерения мощности, – заметила Надя, остановленная у самой двери. – А колбаса какая? Нарезанная, кружочками?

– Нет, одним кружочком, то есть колечком! – я с нетерпением ждала ответа.

– Ну, не знаю… Пожалуй, смог бы, если только диаметр колбасы не превышает диаметра трубки, – подумав, сказала Надя. – Впрочем, если тебе нужно знать это совершенно точно, можешь зайти ко мне на работу со своей колбасой и мы поставим эксперимент. Еще один «Зефир» у нас остался.

– Спасибо! – крикнула я, отпуская приятельницу, рвущуюся в зал.

«Семерка» с недоумевающими Вадиком и водителем настойчиво призывала меня занять свое место в салоне, и я поспешила вернуться к машине.

С поляками я расправилась, как легендарный Иван Сусанин: безжалостно бросила их в темных дебрях монтажа.

– Беги, куда тебе нужно, – великодушно разрешил монтажер Митя. – Я твоих ляхов тут сам добью.

– Уж добей, голубчик, сделай милость! – попросила я. – С меня пиво.

– С полосатиком! – воздел палец Митя.

Я убежала, а кто такой этот полосатик, уточнять не стала, потом выясню. И вообще мне уже надоело открывать для себя новые виды живности: то тебе арлекиновый аспид, то ящерица-веретеница, то Венькины питомцы – экзотические утки и обезьянки! Надоело мне зверье, видеть его не желаю!

Однако посмотреть на братьев меньших мне все же пришлось – на цирковой афише, где я искала в пестрой толпе четвероногих и двуногих артистов изображение клоуна с метательным зонтом. Нашла: неопределенного пола персонаж в мешковатых одеждах, огненном парике и кроссовках пятьдесят четвертого размера балансировал на проволоке над ареной, где теснились облизывающиеся и улыбающиеся в предвкушении случайного перекуса тигры, львы и медведи. Морда у клоуна была белая, как у гейши, нос красный, как запрещающий сигнал светофора, а распространение по физиономии улыбки ограничили только уши. Понять по картинке, какого пола и возраста это прелестное создание, было решительно невозможно. Зато я узнала его имя, так как над апельсиновыми кудрями комика аккуратным нимбом реяла надпись: «Клоун Барабулька».

Барабуля – это мелкая черноморская рыбка, жирная и вкусная, очень хороша с пивом. Что имя взято не случайно, я поняла сразу же, как только увидела клоуна Барабулю. Им оказался жилистый мужичок лет сорока, с лицом, испещренным красными прожилками, и носом, настолько похожим на баклажан, что я поначалу подумала, что этот фиолетовый румпель – накладной. Неправдоподобно ярко окрашенный носяра нависал над пивной кружкой, почти касаясь бугристым кончиком шапки пены.

– Я думала, что циркачи, как спортсмены – непьющие, – призналась я тетке-буфетчице, которая указала мне на Барабульку.

Баба в белом передничке гимназистки и кружевной наколке насмешливо хмыкнула:

– Кто не пьет, а кто очень даже уважает это дело! Вот у нас недавно слон на гастролях был, так тому перед выступлением водку наливали – полведра и без закуски!

– Зачем? – удивилась я.

– Стресс снять, чтобы не пугался, когда на нем тигр кататься будет!

Отогнав возникшую в мыслях картину поддатого веселого слона, катающего на загривке трезвого и злого тигра под наигрываемое собственным хоботом «Шумел камыш, деревья гнулись!», я вернулась к разговору о Барабульке.

– Значит, клоун ваш выпивает?

– Выпивает? – буфетчица шевельнула плечами, поправляя сползающую лямку фартучка. – Да он пьет как лошадь!

Я с трудом удержалась, чтобы не спросить, наливают ли перед выступлением и лошадям тоже.

– Санек запойный у нас, три месяца держится – потом две недели пьет. Давно бы его выгнали, да талантливый, гад, отличные номера придумывает, публика довольна. Вы видели его номер с зонтиком?

– Не видела, – ответила я, невольно вздрогнув.

– Прекрасный номер, Санек с ним полстраны объехал, даже авторские права оформил, чтобы конкуренты идею не слизали.

Я с большим сомнением смотрела на хмельного Санька-Барабульку, прикидывая, мог ли он быть ночным убийцей.

– Авторские права – это хорошо, – автоматически отреагировала я на слова своей собеседницы.

– Еще бы! – воскликнула тетка, удобно укладывая на высокий прилавок пышную грудь и обнимающие ее круглые руки. – Теперь Санек может пить спокойно, дублеры его без хлеба с маслом не оставят.

– Дублеры? – заинтересовалась я. – Что, у клоуна Барабульки есть сменщики?

– Рассказываю, – произнесла общительная тетка.

Александр Калачов, он же любимец публики – клоун Барабулька, время от времени удаляется в глубокий запой, и тогда администрация цирка оказывается перед выбором: снять ли с программы популярный номер или же заменить Барабульку дублером. Сценический образ клоуна позволяет без труда подогнать под образец едва ли не любую личность, обладающую соответствующими навыками: дублер должен уметь кувыркаться на трапеции, ходить по проволоке и бросать в цель особый зонтик с заостренным концом. Последнее не так трудно, как может показаться: мишень достаточно велика, размером со стенку сарая. Она специально сделана такой большой, чтобы в нее без промаха попадал Санек, рука которого по понятным причинам не всегда тверда.

«Барабулькозаменителями» за последний год успели поработать три человека: клоун Васятка, акробат-вольтижер Паша Жучкин (на афишах – Паоло Джуччини) и даже одна девица из народной цирковой студии, самодеятельные артисты которой вечно околачиваются вблизи большой арены. Васятку и Жучкина-Джуччини назначил на должность «и.о. Барабульки» директор, и они отрабатывали повинность без души, исключительно за гонорар. А вот Серенький – клоун из самодеятельности – подошел к делу серьезно. Не пропускал репетиции, а когда прижимистый Санек потребовал от дублера заплатить ему за использование его костюма и сценического инвентаря, парень просто заказал в мастерской при цирке собственное снаряжение.

– Ох, как тут наш Санек всполошился! – засмеялась буфетчица. – Решил, что мальчик хочет оттереть его от кормушки! Побежал, оформил авторское право на номер, беднягу Серенького прогнал взашей, а сам почти три месяца спиртного в рот не брал, все работал. А только горбатого могила исправит, в первых числах апреля снова запил, вот только первый день, как на работу вышел, еще толком не очухался.

– Может, он не пил вовсе, просто прогуливал? – предположила я.

– И-и, как не пил! Санек живет у нас во дворе, в вагончике, – тетка мотнула головой в кружевной наколке, указывая на объект, невидимый глазу по причине расположения его где-то за глухой стеной. – Тут ничего не скроешь, все видели: глушил Санек водку, как тот слон, ведрами!

Я посмотрела на клоуна, медитирующего над пивной кружкой, с необоснованной неприязнью: тот факт, что он последние две недели беспробудно пьянствовал, снимал с него подозрения в убийстве Димы. Пьяный в дым человек не сможет пройти по тонкому тросику, это вам любой гаишник скажет.

Значит, в обновленном списке подозреваемых в убийстве гражданина Желтикова – три человека: коллега Барабульки по амплуа – Васятка, акробат Жучкин и клоун Серенький.

– Можно мне кофе и пирожное? – попросила я буфетчицу, чтобы не задерживать человека понапрасну.

Тетка мигом подала горячее пойло в пластмассовом стаканчике и «краковское» пирожное – твердое, хоть об дорогу бей. Расплатившись за заказ, я не прикоснулась к пище. На самом деле мне нужна была информация.

– А второй ваш клоун непьющий? Я имею в виду Василия.

– Васятка, – поправила меня всезнающая буфетчица. – Это его псевдоним, звали-то парня Жорой. Этот действительно водку в рот не брал, работать не ленился, а только не любила его публика – вот хоть ты тресни! Жора и так и сяк, и костюм новый пошьет, и номер смешной сделает, а все равно – ни аплодисментов тебе, ни цветов, ни кассы! Ушел от нас Жора в тренажерный зал инструктором, теперь с толстяков жир сгоняет, доходягам мускулы наращивает. Приличную зарплату получает, очень доволен. Он за полгода на велосипед дорогущий скопил, горный какой-то.

Мысленно я вычеркнула из своего списка экс-клоуна Жору, который уже с полгода не имел доступа к смертоубийственному реквизиту Барабульки, и перешла к следующему кандидату на роль ночного убийцы.

– Хорошая зарплата – это очень важно, – глубокомысленно заметила я, и буфетчица согласно вздохнула. – Кстати, а почему Жучков не захотел быть клоуном Барабулькой? Клоуны разве получают меньше, чем акробаты?

– Жучкин, – поправила меня тетка. – Пашка вольтижер, он на трапеции чудеса вытворяет, а с проволоки на втором представлении свалился, ногу в двух местах поломал, до сих пор на бюллетене сидит!

Сломанная нога представлялась мне неплохим алиби. Недолго думая я отвела подозрения от инвалида-вольтижера, и на первую позицию скользящим шагом выдвинулся клоун Серенький.

– Я вообще-то Серенького ищу, – сообщила я разговорчивой тетке, которой явно было все равно, кто я такая и зачем задаю всякие-разные вопросы. – Не подскажете, как его найти?

– За кулисы ступай, поищи там Ванечку Трошкина, он с Сереньким твоим в одной студии занимался, да талантом не вышел, в капельдинерах у нас числится. Когда на билетах постоит, когда на арене рабочим побегает, на уборке, опять же… Хороший мальчик.

Прихватив со стойки остывший до приемлемой температуры стаканчик с нетронутым кофе и твердокаменное пирожное, я пошла искать в подсобных помещениях Ванечку Трошкина.

Хороший мальчик нашелся в мастерской, дверь которой была распахнута настежь для лучшей вентиляции. Просунув между зубами кончик розового языка, Ванечка сосредоточенно и вдохновенно зашкуривал куском наждачной бумаги фрагмент загадочной деревянной конструкции, похожей на четвертованного Буратино.

Руки у меня были заняты продовольственным набором, постучаться я не могла, поэтому просто громко сказала:

– Тук, тук! Можно?

Ванечка Трошкин, тощенький паренек с шапкой легких белокурых кудрей, которым позавидовала бы ухоженная болонка, устремил на меня затуманенный взор и пробормотал:

– А? Чего?

Этот бессмысленный вопрос и рассеянный взгляд подсказали мне правильную тактику дальнейших действий. Точь-в-точь такое лицо бывает у моего супруга, когда он глубоко задумывается о чем-то своем, интересном только программистам. Например, о проблемах жизнедеятельности кэширующего прокси-сервера – сама я не знаю, что это такое, но звучит пугающе, как магическое заклинание. В этот момент перед Коляном можно стоять на голове, хлопать в ладоши, кричать петухом, трубить в дудки и потрясать знаменами – он этого даже не заметит. И нипочем не узнает того весельчака, который стоял на голове, хлопал и дудел.

– Привет, давненько мы не виделись! – весело сказала я симпатяге Ванечке, входя в захламленное помещение и протягивая юноше кофе с пирожным. – Вот, это тебе.

Хороший мальчик машинально принял мои дары и заглянул в кофейный стаканчик с таким удивленным видом, словно созерцал нечто подобное впервые в жизни.

– Ты телефончик Серенького случайно не помнишь? – спросила я, доставая из кармана мобильник. – У меня аппарат сглючил, все номера из памяти стерлись, приходится заново набивать. Посмотри у себя в мобильнике, может, найдешь Серенького?

Замороченный Ванечка послушно отцепил с поясного ремня трубку сотового, подавил на кнопочки и озвучил результат поисков:

– Серенького нет, есть Белочка, его подруга.

– Давай подругу, – согласилась я.

С трудом удерживаясь, чтобы не потереть ладони, я забила названный номер в память своего мобильника, обозначив его буквосочетанием «Бел-Сер», а потом помахала хорошему мальчику ручкой и удалилась.

Вышла на улицу, села на лавочку в тихом скверике, попыталась позвонить клоунессе, но не преуспела: сотовый аппарат абонента находился вне действия сети. Скорее всего это означало, что он просто выключен. Не успела я убрать телефон в карман, как раздался требовательный звонок.

– Да! – бодро воскликнула я.

– Ты где? – не здороваясь, спросила трубка незабываемым голосом Сереги Лазарчука.

– В скверике на лавочке, а что?

– А где скверик?

– На улице Жукова, за цирком.

– А где лавочка? – не отставал приятель-сыщик.

– Прямо под бюстом, – легко ответила я, оглянувшись на нависающий надо мной памятник маршалу.

Пауза.

– Так ты что, лежишь на ней? – неуверенно поинтересовался Серега, поставив меня этим вопросом в тупик.

Через несколько секунд до меня дошло, что приятель пытался воссоздать трехмерную проекцию лавочки под бюстом, я хихикнула и помотала головой, забыв, что Лазарчук меня не видит:

– Бюст вовсе не мой, он бронзовый!

– А я думал, их только из силикона делают, – неуверенно произнес Серега. – Бронза, надо же!

Он немного помолчал и застенчиво спросил:

– И как, не тяжело?

– Очень тяжело! – ответила я, хохоча. – Тяжело мне с тобой разговаривать, Лазарчук! Можно подумать, что ты капитан не милиции, а дальнего плавания, такие у тебя дикие эротические фантазии! С чего бы это?

– Так ведь трое суток в ИВР, сугубо мужское общество и никакой личной жизни, – пожаловался Серега.

– Ой, я и забыла, что тебя арестовывали! – воскликнула я. – Извини. Так ты звонишь в надежде наладить личную жизнь? Небось не можешь забыть, как Ирка с тебя штаны спустила?

Я снова засмеялась.

– Штаны спустить надо с тебя и твоей Ирки, – разозлился капитан. – И выпороть как следует, чтобы не устраивали дурацких представлений!

– Это было вовсе не дурацкое представление, а следственный эксперимент, – не согласилась я. – Мы хотели проверить, не ты ли пытался запретить мне совать нос в чужие дела. К счастью, эксперимент доказал твою невиновность, это был не ты.

– Не я, но с удовольствием присоединяюсь к тем, кто стремится ограничить твою разведдеятельность, – проворчал Лазарчук. – Хотя сейчас я заинтересован в том, чтобы ты поделилась со мной информацией, потому что очень хочу найти настоящего убийцу. Значит, так. Сиди на этой своей лавочке и жди, я сейчас приеду, и ты мне расскажешь все, что тебе известно о смерти Галки, в убийстве которой подозревают меня. Уверен, что ты, несмотря на все запреты, роешь землю копытом, как боевой конь при звуках трубы!

– Ах, как поэтично! – съязвила я. – Можешь не приезжать, потому что о смерти Галки мне как раз ничего не известно! Вот если бы ты спросил меня об убийстве Желтикова или Титоренко, я бы, так и быть, могла поделиться с тобой информацией. Да, еще могу про гибель Фани рассказать.

– А кто все эти люди? – изумился приятель. – Я что-то пропустил, в мое отсутствие грохнули кого-то еще?

– Ты склеротик! – возмутилась я. – Дима Желтиков – это тот парень, которого ухлопали самым первым, на моем балконе, ты же приезжал к нам той ночью и видел труп!

– Видел, но не был ему представлен, – пробормотал капитан.

– А Аделаида Титоренко – это мать того трупа, тоже покойница. А Фаня – вообще не человек, она арлекиновый аспид и непосредственная исполнительница убийства Ады. Тебе ясно?

– Не стал бы этого утверждать.

– Слушай, Лазарчук, если ты хочешь помочь мне в расследовании, лучше узнай по своим каналам, кто такой Вадим Сергеевич Титоренко, пятьдесят третьего года рождения! – рассердилась я. – Он у меня один из главных подозреваемых, а я о нем ничего не знаю.

– А кто еще числится в главных подозреваемых? – поинтересовался капитан. – Надеюсь, меня там нет?

– Тебя нет, – согласилась я. – Ты бы не мог убить Диму, где уж тебе!

– Почему это? – обиделся Лазарчук.

– Потому что ты косолапый! – мстительно объявила я.

Выключила трубку и ухмыльнулась: мысль о том, что Серега с его походкой нетрезвого медведя мог пройти по канату, была мне смешна.

Ждать на лавочке прибытия капитана я, разумеется, не стала. Во-первых, уже надоело сидеть без дела, а во-вторых, чуть наискосок от сквера располагалось здание фирмы «Атлант». С лавочки мне виден был изгиб крутого бедра одного из гипсовых гигантов и его жилистый локоть. Как было не воспользоваться случаем заглянуть в эту контору? Я встала со скамеечки, решительно одернула на себе кофточку и зашагала через сквер, твердо вознамерившись встретиться с господином Кочерыжкиным и прямо расспросить директора «Атланта» о сути его проблем. Глядишь, заодно разберусь, кто противится моему вмешательству в дела его фирмы.

Пройдя между сгибающимися под тяжестью продовольственных корзин атлантами, я оказалась в коридоре и сразу заглянула в кабинет, где в прошлый раз сидел приветливый человек-кузнечик. Сегодня его там не было, за столом горбился над кроссвордом несимпатичный тип с широченными плечами, напоминающими спортивный снаряд бревно, с той разницей, что посередине этого бревна имелся небольшой пригорок, поросший короткой густой щетиной. Предположив, что это голова незнакомца, я сказала, глядя прямо в тускло блеснувшие камушки глаз:

– Здравствуйте! Я на прошлой неделе заполняла в отделе кадров анкету о приеме на работу и хотела бы знать результат.

– Как зовут? – спросил бритоголовый, поднимаясь из-за стола.

Ноги у него были непропорционально короткие, а руки – слишком длинные, что отнюдь не добавляло парню красоты.

– Кого – меня? – глупо переспросила я, с ужасом осознав, что напрочь позабыла, каким именем назвалась в прошлый раз. Кажется, фамилия была какая-то куриная? – Меня зовут… э-э… Глафира Несушкина!

– Несушкина – это хорошо, – ухмыльнулся бритоголовый. – Не ссы, Несушкина! Щас спрошу про тебя.

Не люблю хамовитых мужиков и пошлых каламбуров! Я поморщилась, но осталась стоять в коридоре, глядя вслед топающему по ковровой дорожке охраннику. Вперевалочку он дошел до знакомой двери отдела кадров и скрылся за ней.

Сотовый, в котором Дудликов только вчера установил модный «звучок» – мычание вместо звонка, подал голос, когда Герман Трофимович мирно ел вареники с сыром на открытой веранде кафе итальяно-кубанской кухни «Пицца-хатка». Обедающий вместе с шефом Виктор Душин при звуке тошного коровьего рева расплескал пиво и недоверчиво посмотрел на свой бифштекс.

– Герман Трофимович, она снова здесь! – испуганным голосом зачастила в трубку кадровичка Виктория.

– Кто? – не понял начальник.

– Клава Клушина! Только сегодня она назвалась другим именем – Глафира Несушкина! Герман Трофимович, что мне делать? Она ждет под дверью.

Дудликов, не жуя, проглотил крупный вареник, как лягушку, и злобно зыркнул на выжидательно замершего Душку.

– Журналистка опять рвется в отдел кадров. Ты же говорил, что принял меры и ее даже на порог не пустят?

– Ну, да! Я там такого мордоворота на входе посадил, что наша святая братия с порога крестное знамение творит! – кивнул Виктор. – Лелик – чисто горилла! Как бабенка мимо него прорвалась? Я ж ему строго-настрого наказал: придет Клавдия Клушина – в разговоры не вступать, выставить за порог, дверь запереть!

– Она назвалась другим именем, – желчно пояснил Дудликов и спросил в трубку у взволнованно сопящей кадровички: – Сможешь выставить ее по-тихому?

Виктория приоткрыла дверь, выглянула в щелку, оценила решительное выражение лица гражданки Клушиной-Несушкиной и зашептала в трубку:

– Вряд ли, у этой женщины такое лицо, словно она красный комиссар, пришедший нас раскулачивать!

Герман Трофимович побарабанил пальцами по пластмассовой столешнице и решил:

– Тогда не поднимай шума, дай ей снова анкету, пусть опять заполняет, раз назвалась другим именем. Я сейчас буду.

Оставив на столике недоеденный обед, шеф и его помощник торопливо зашагали к «Атланту», но с полдороги Душин отлучился, без объяснений нырнув в подвальчик «Зоомира». Герман Трофимович побежал дальше, у входа в контору конспиративно прильнул к бедру гипсового мужика, позвонил в отдел кадров и спросил поднявшую трубку Викторию:

– Ну, что там у вас?

– Одну минутку, – пообещала девушка, из чего сообразительный Герман сделал вывод, что проныра-журналистка сидит в кабинете кадровички.

– Я вышла в коридор, – зашептала Виктория. – Она заканчивает с анкетой и уже попросила организовать ей встречу с Эдуардом Рудольфовичем.

– Ни в коем случае! – всплеснул свободной рукой Дудликов. – Не позволяй им встретиться!

– Сейчас без пяти час, – напомнила кадровичка. – Эдуард Рудольфович вот-вот выйдет из своего кабинета, чтобы отправиться на обед, и, как всегда, заглянет ко мне спросить, не купить ли мне булочку. Это у него шуточка такая, знает ведь, что я на диете сижу…

– Прогони ее! – потребовал Дудликов.

– Как? – растерялась Виктория.

– Давай в обход здания, сейчас я ее выкурю, – пообещал встревоженному шефу подоспевший Душка. В руке у него болталась малюсенькая клетка, в которой металась испуганная белая мышь. – Все женщины боятся мышей.

– Ты говорил, она и змей боится! – топая по узкому проходу на задний двор, напомнил Герман, немного успокоенный деловитостью своего помощника. – Или та твоя гадина была совсем нестрашная?

– Конечно, нестрашная! – обиделся Виктор. – Да я, пока ее раскрасил, сам пару раз чуть не описался, так она жутко извивалась! Однажды даже на кисточку намоталась, я уж думал, на руку мне заползет!

Дудликов и Душин выбрались на открытую площадку между скрипучими детскими качелями, пустой по причине дневной жары лавочкой и сушилкой для белья. С четвертой стороны дворик запирала стена дома, за приоткрытым окном как раз располагался кабинет Виктории.

– Сейчас она вылетит оттуда, как пробка из бутылки! – имея в виду незваную гостью, пообещал Виктор и за хвост вытянул из клетки пищащую мышь.

Он немного толкнул оконную раму, просунул в увеличившийся просвет руку и выпустил на подоконник трепыхающегося грызуна.

– Считаем до трех, – сказал Душка. – Раз, два…

На счет «три» раздался громкий женский визг, от которого закладывало уши.

Герман, спеша увидеть, как унесется прочь слабонервная журналистка, в обход дома побежал в контору, но против ожидания не встретил бегущую женщину. Он вломился в дверь, промчался по коридору и заскочил в отдел кадров.

Закрывая лицо руками, бормашиной зудела Виктория, журналистка же сидела на стульчике у края стола, подманивая мышку подушечкой «Стиморола» и умильно приговаривая:

– Цып-цып, моя хорошая! Мышка, мышенька, иди сюда, маленькая!

– Вы тут что, с ума посходили? – громко вопросил Эдуард Рудольфович, выйдя на шум из своего кабинета.

Он попытался заглянуть в отдел кадров поверх плеча Германа, и тот растопырился толстым телом, как упитанная морская звезда, закрывая от глаз директора сидящую журналистку.

Услышав вопрос, заданный Кочерыжкиным, Душка понял, что надо срочно спасать ситуацию. Предприимчивый помощник выдернул из светлых льняных штанов сливочного цвета рубаху свободного покроя без пуговиц, сдернул с веревки сушившуюся там белую панаму и помчался за угол, на ходу отрывая от полотняного чепца широкие поля с завязками.

– С ума сошли? – неизобретательно повторил Эдуард Рудольфович, с брезгливым удивлением глядя на безостановочно визжащую кадровичку.

– Психиатричку вызывали? – крикнул Душка, залетая в коридор.

Нижнюю половину лица он замотал оторванным фрагментом панамы, а остальное колпаком нахлобучил на голову. Светлые штаны с рубахой навыпуск в полутьме коридора вполне могли сойти за медицинскую форму.

Кочерыжкин отпрянул, пропуская самозваного санитара. Виктор ворвался в кабинет и остановился, увидев, что верещит вовсе не журналистка. Виктория же при виде исполненного решимости мужика в белом оборвала визг и вполне членораздельно прокричала:

– Никто не сошел с ума, просто у нас в кабинете мышь!

– Санэпидстанция! – находчиво гаркнул Душка, моментально перестроившись. – По причине нашествия грызунов объявляется всеобщая эвакуация!

С этими словами он сгреб в охапку журналистку и поволок ее к выходу.

– Я за подмогой! – крикнул ошеломленному Кочерыжкину Герман, устремляясь следом. – Эдуард Рудольфович, забаррикадируйтесь в кабинете и никуда не выходите! Лелик, пристрели ее!

– Бабу? – немного удивленный громила развернулся к Виктории.

Та снова завизжала.

– Мышь! – прокричал из коридора Герман.

– У меня ж, блин, пукалка! – развел длинномерными руками охранник. – Че ее, газовый возьмет?

– Тогда бери живьем! – прокричал уже от самой двери убегающий Дудликов. – Уф-ф!

Выскочив на улицу, он шумно вздохнул и огляделся. Душка, набрав скорость, с разбегу проскочил через дорогу и уже был почти на середине скверика. Журналистка в его медвежьих объятиях визжала, как минуту назад кадровичка, и безостановочно лягала Виктора ногами. Тот охал, отклячивал зад, взбрыкивал конечностями, но пленницу не выпускал.

– Молодец, Душка! – с признательностью в голосе прошептал Герман, торопливо пересекая улицу.

И тут с лавочки под памятником Жукову поднялся коренастый загорелый парень с плечами такими же бронзовыми и крепкими, как у монументального маршала.

– Не лезь не в свое де…

Не договорив начатую фразу, Виктор Душин пискнул, как мышка, и упал на колени, выпустив из рук свою беспокойную ношу.

– Слышь, подруга, кто этот придурок? – профессионально заламывая Душке руки, поинтересовался спаситель у журналистки, мстительно пинающей Виктора по голеням острыми носками туфель.

– Лазарчук, я так рада тебя видеть! – не прекращая тиранить несчастного Душина, воскликнула журналистка.

Дудликов, едва дошедший до середины улицы, проворно попятился назад, вызвав этим негодование у водителей автомобилей, которые протестующе заревели клаксонами и заскрежетали тормозами.

Серега проверил документы придурка, который неожиданно и бесцеремонно уволок меня из торгово-закупочной компании. Ненормальный, маскирующийся под санитара, имел при себе служебный пропуск в фирму «Атлант» и удостоверение помощника-референта президента общественного благотворительного фонда «Светлый путь» на имя Виктора Степановича Душина.

– Ничего себе благотворительность! – не сдержалась я. – Напал на беззащитную женщину, скрутил и потащил!

– Хотел как лучше, – угрюмо буркнул санитар-референт.

– Чего ты, приятель, хотел, я еще выясню, – пообещал ему Лазарчук. И посмотрел на меня: – Отпустить его или задержать? Могу вызвать ребят, запрут шутника на пару суток.

– Не надо запирать, – попросил Душин.

– Тогда ты сам не запирайся, давай колись: записка и дохлая веретеница – уж не твоих ли рук дело? – строго спросила я, связав бессмысленное похищение меня из «Атланта» с предыдущими идиотскими акциями устрашения.

– Записку я писал, а кто такая веретеница, не знаю, – неохотно признался Душин.

– Как это – не знаешь? – вскинулась я. – Размалеванная безногая ящерица, подброшенная в мою сумку, вот кто такая веретеница!

– Ящерица? – удивился Виктор. – Ну, поганка продавщица! Я же просил неядовитую змею вроде ужа, только не такую приметную, чтобы по морде не понять, что это за гадина!

Лазарчук с видимым интересом слушал этот разговор. Когда я отпустила Душина, взяв с него клятву впредь не совать в МОИ дела свой длинный нос, а в мою сумку – всякую дрянь, капитан заметил:

– Интересно живешь! Не хочешь рассказать мне о своих приключениях и поделиться умозаключениями?

Я немного подумала и кивнула.

– Ладно. Похоже, дальше мне одной не продвинуться, нужна помощь компетентного человека с соответствующими связями. Гражданина Титоренко я найти не могу, Альбины Анатольевны Саниной-Желтиковой в Горсправке нет, а телефоны не отвечают… Минуточку!

Я торопливо полезла в сумку, достала из нее мобильник Андрея Семина, отцепила с пояса собственную трубку и синхронно, двумя руками, подавила на кнопочки. Получилось ловко, не зря я семь лет обучалась игре на фортепьяно в музыкальной школе.

– Слушай, это же один и тот же номер! – воскликнула я, обращаясь к Сереге.

– С удовольствием послушаю, только давай перебазируемся в другое место и пригласим для прослушивания еще одного специалиста, – сказал он, за локоток приподнимая меня с лавочки.

Я невольно посочувствовала Виктору Душину – хватка у капитана была железная. Или бронзовая, если учесть цвет кожи загорелого Лазарчука.

– Серега, а где ты так загорел? – заинтересовалась я. – Такое ощущение, что ты трое суток не в изоляторе провел, а в солярии!

Лазарчук неожиданно покраснел.

– Это не настоящий загар, это меня одна знакомая сегодня утром автобронзантом заполировала, пока я отсыпался после изолятора, – смущенно признался сыщик. – Она решила, что я слишком бледен, прямо как смерть, вот и поправила колер.

– Одна знакомая, да? – хитро прищурилась я. – Ой, Серега, что-то в твоей личной жизни происходит! Расскажешь?

– Сначала ты, – уперся Лазарчук.

И мне пришлось рассказать обо всем, что случилось с того рокового воскресенья, когда в нашем доме погиб незваный гость. Слушателей у меня было два: Серега, как обещал, вызвонил еще одного специалиста. Им оказался капитан Потапов, которого родители окрестили уютным именем Василий, а я то и дело по привычке обзывала Пандой. Капитан не обижался и даже не делал мне замечаний, чтобы не сбивать с мысли.

Честно говоря, рассказ получился путаным и бессвязным, но мои благодарные слушатели, очевидно, кое-какой информацией владели и сами, потому что ловили суть на лету и время от времени многозначительно переглядывались.

– Подытожим? – предложил Василий, когда я замолчала.

В наступившей тишине было слышно, как деловито жужжит крупная муха, кружащая над тарелками, оставленными кем-то на соседнем столике. Разомлевшая от жары официантка не спешила убирать грязную посуду, предпочитала полулежать в шезлонге и прыскать на свои распаренные плечи и красное лицо минералкой из бутылки с распылителем. Кроме нас, других посетителей в этот сонный послеобеденный час в кафе не было.

– Подытожим, – согласилась я, с нетерпением ожидая продолжения.

– Итак, мы имеем четыре трупа и одного подозреваемого в убийствах, – объявил Потапов, слегка понизив голос, чтобы не шокировать официантку. – Чего мы не имеем, так это доказательств его вины.

– Как это? – я подпрыгнула на теплом пластмассовом стульчике, качнув стол.

Муха, налопавшаяся вареников и прилетевшая к нам в надежде запить съеденное диетической пепси, недовольно зажужжала и взлетела, как тяжелый грузовой вертолет.

– Брысь, – сказал назойливому насекомому Панда. – Вот так!

– Давай по порядку, – попросила я. – Что с уликами в каждом случае? Возьмем первый труп…

– Я бы лучше взял еще пива! – встрепенулся капитан Лазарчук.

При слове «пиво» павшая официантка восстала и прибрела к нам с запотевшей бутылкой. Капитан с одобрением глянул на этикетку и кивнул. Дождавшись, пока труженица прилавка удалится в свой шезлонг, я повторила:

– Первым убили Желтикова.

– Следов нет, орудия преступления нет, – отрапортовал Потапов. – То есть мы не нашли его на месте преступления.

– А утащили у меня из дома целую кучу полезных предметов! – припомнила я. – Зачем, интересно? Прикладывали их к смертельной ране, подыскивая что-нибудь подходящее?

Панда крякнул.

– Подходящего, значит, не нашли, а мое имущество до сих пор не вернули! А я была так привязана к своей старой пилочке для ногтей!

– Пилочка, не жужжи! – попросил меня Лазарчук. – Не мешай изложению.

– Второе убийство – Аделаида Титоренко, – продолжил Панда.

– Следов нет, орудие преступления – ядовитая змея – не найдено.

– Ага, значит, вы все-таки выяснили, что ее ужалила ядовитая змея! – заметила я.

– Конечно, выяснили, за кого ты нас принимаешь? За дилетантов? – высокомерно вздернул брови Панда. – У нас есть квалифицированные эксперты.

Дилетант в моем лице независимо шмыгнул носом.

– Кстати, неправильно говорить «змея ужалила», потому что она не жалит, а кусает, – не преминул утереть мне нос противный Лазарчук. – Раздвоенное на конце «жало» змеи – это ее язык. А кусают змеи ядовитыми зубами, которые оставляют характерные следы.

– Подумаешь, знаток ядовитых гадов! – съязвила я. – А куда подевалась Фаня, небось и не догадывались, пока я вам не рассказала!

– Это верно, – неожиданно миролюбиво согласился Панда.

Он прищурился, глядя куда-то вдаль, и сказал еще:

– Твоя подруга – невероятная женщина! Как представлю себе эту картину: Ирка с лопатой и прущая на нее змея, так прямо мороз по коже! – и капитан показательно содрогнулся.

– Змей боишься? – уточнил Лазарчук.

– Нет, боюсь могучих баб с лопатами!

– А-а, я понимаю, – протянул Серега. – Ты только при Иркином муже не говори, что она невероятная женщина. Моржик в последнее время вообще нас, ментов, недолюбливает.

Я хихикнула, но тут же подавила смешок и строго спросила:

– А что у нас с убийством Андрея Семина?

– Вообще тухлый номер, – развел руками Потапов. – Свидетелей нет, орудия убийства нет, следы смыл ночной дождик. Единственное – убит ваш приятель точно так же, как парень с балкона.

– Зато Галку убили совершенно иначе, – напомнила я. – Тихо, как-то камерно, без показухи и эффектных трюков вроде беготни по проволоке.

– Следов полно, большинство принадлежат вот ему, – Панда некультурно потыкал пальцем в насупившегося Лазарчука. – Остальные – целой толпе родных и близких. Судя по всему, убийца действовал в перчатках, колол женщину, которая спала пьяным сном, так что ни борьбы, ни шума не было. Шприц унес с собой.

– Замечательно! – саркастически воскликнула я. – Получается, что этого ловкого убийцу невозможно привлечь к ответственности?

– Почему же, – как-то неуверенно сказал Панда. – Алиби у убийцы нет, а у нас есть некоторые косвенные улики, логические умозаключения, даже мотив…

– А доказательств нет, – повторила я, вернувшись к тому, с чего мы начали.

Капитан Лазарчук допил свое пиво и со стуком поставил пустую стеклотару на стол. В бутылочное горлышко сразу же рухнула муха, похоже, только и дожидавшаяся такой возможности.

– Я не верю, что ничего нельзя предпринять, – заявила я.

– Правильно не веришь, – легко согласился со мной Потапов.

– Ага? – воодушевилась я.

– Угу! Есть такая опасная, но очень интересная игра, называется «Ловля на живца», – вкрадчиво сообщил мне Панда, перегибаясь через стол и остро поблескивая глазами в темных кругах.

– Колян меня убьет! – простонал Лазарчук, пряча бронзовое лицо в ладонях.

Я вопросительно моргнула, продолжения не дождалась и уставилась на муху, ошалело мечущуюся в бутылке. Внутренний голос подсказывал мне, что «живцом» выбрали меня.

Чтобы не слишком нервничать, я велела внутреннему голосу заткнуться, вернулась в телекомпанию и остаток трудового дня посвятила подготовке и проведению «гостевой» программы с участием доктора-отоларинголога. Передача была проплачена, и начальство категорически настаивало, чтобы я обращалась с дорогим гостем бережно, ни в коем случае не травмируя его нежную психику каверзными вопросами и ехидными репликами. Соблюсти это требование мне было нелегко, потому что все время хотелось заменить внушительного «отоларинголога» синонимичным ему простецким «ухогорлоносом», чего мне делать опять же не велели. Чтобы не зависнуть посреди невыговариваемого слова, я мысленно превратила его в некий франко-германский гибрид и произносила его как имя собственное, с финским акцентом: «Отто ля Ринголог!»

Вечер в семейном кругу прошел спокойно. Я не стала посвящать Коляна в наши с капитанами Потаповым и Лазарчуком планы на завтрашний день, потому что любящий муж мог разнервничаться и запретить мне выходить из дома. Я и сама старалась не думать о том, что будет завтра, и, чтобы отвлечься, переключилась на другую тему.

Покопавшись в записной книжке, я нашла телефончик однокурсника, пристроившегося на теплое местечко в администрации края. Антон Маркушин работал в комитете по делам молодежи и по роду службы знал, чем занимается та или иная общественная организация.

– Антошка, расскажи мне, что ты знаешь про «Светлый путь», – попросила я старого знакомого.

– Что тебя интересует – кино или колхоз? – засмеялся Маркушин.

– Одноименный общественный благотворительный фонд.

– А, «путейцы»! Так это, почитай, и не фонд вовсе, это такая помесь забора с макаронами или бегемота с мотоциклом! Те еще гуси!

– Антоша, для функционера у тебя поразительно образная речь! – заметила я. – Пожалуйста, скажи мне все простым русским языком, дипломированными знатоками которого мы с тобой оба являемся!

– «Светлый путь» – это нечто среднее между сектой, партией и товариществом на паях!

Довольный возможностью похвастаться своей эрудицией, Маркушин рассказал мне о деятельности «Светлого пути» достаточно, чтобы я могла отчитаться в «Планиде» о выполнении задания мадам Кочерыжкиной. Сопоставив сведения, полученные от Антона, с собственными наблюдениями, я поняла, что именно происходит в фирме Эдуарда Рудольфовича: судя по всему, «путейцы» проверенным способом пытаются захватить «Атлант». Я даже придумала, каким образом можно остановить эту экспансию: просто лицензировать для «Атланта» такие виды деятельности, от которых «путейцы» по морально-этическим соображениям обязаны держаться подальше. Например, начать торговать импортными продуктами, водкой, сигаретами и эротическими журналами! Впрочем, этими своими соображениями я решила поделиться с заказчицей только в том случае, если меня спросят особо. В конце концов, за работу над заказом Кочерыжкиной я пока получила только небольшой аванс, а мы, социальные инженеры, относимся к категории высокооплачиваемых специалистов!

Среда

Погода снова изменилась: с утра накрапывал дождик. На работу я не пошла, объявив начальству по телефону, что меня в качестве свидетеля преступления вызвал для дачи показаний следователь. Потапов обещал снабдить меня соответствующей официальной бумагой.

Тот же Потапов принес вырванный из школьной тетрадки в клеточку листок, на котором крупным разборчивым почерком были выведены цифры телефонного номера. Поскольку с личностью предполагаемого убийцы мы определились, выяснить его домашний адрес и телефон сыщикам не составило труда, дело было за малым: следовало добыть доказательства его вины.

– Нас устроит признание убийцы в содеянном, подкрепленное наличием у него орудия преступления, – «скромно» сказал Потапов. – Диктофон у тебя есть плюс поблизости будут живые «уши». Давай звони!

Мы сидели в кабинете Панды: я, сам Потапов, Лазарчук и еще пара парней спортивного телесложения. Окруженная сильными мужчинами, я смело протянула руку к телефону, покрутила диск и замерла в ожидании ответа.

– Алло, – прорезался в трубке тихий голос.

– Клоун, клоун, что ты можешь? – громко, с артистическим завыванием продекламировала я, краем глаза отслеживая реакцию мужиков, у которых при таком отступлении от заранее согласованного текста вытянулись морды. – Я могу скакать, как лошадь! Я могу зарезать зонтом пару-тройку человек!

И уже совершенно нормальным голосом закончила:

– Вам это интересно?

– Кто это? – прошелестело в трубке.

– Это человек, который хочет получить крупную сумму денег за недонесение об убийстве, – ответила я. – Точнее, об убийствах. Их ведь у нас, вернее у вас, на сегодняшний день четыре? Не считая насильственной смерти змеи, которая заслуженно поплатилась за соучастие.

– Какой бред! – прошептал излишне эмоциональный Лазарчук, хватаясь за голову.

Панда приложил палец к губам, призывая коллегу молчать.

– Вы бредите, – произнес тихий голос в трубке, словно услышав Серегину подсказку. – Или ошиблись номером.

– Я хочу десять тысяч долларов! – нахально объявила я.

Голос превратился в тихий вздох и исчез, а вместо него бодро загудел сигнал обрыва связи.

– И что теперь? – огорчилась я.

– Положи трубку, подождем, – велел Потапов.

Я послушно опустила трубку на рычаг и пригорюнилась.

– Кому кофе с птичкой? – заполняя паузу, спросил гостеприимный хозяин кабинета.

– А что именно от птички будет в чашке? – опасливо поинтересовался Лазарчук.

Мужики, сгруппировавшиеся в районе подоконника, дружно захохотали.

– Это Василь так шутит, – отсмеявшись, пояснил один из них. – Птичка – это орел на пакетике. Вообще-то это просто растворимый кофе со сливками и сахаром.

– Василек любит таким образом над продавщицами в магазине прикалываться, – присоединился к товарищу второй парень. – Или вот еще в пиццерии объявляет: «Мне один кусок с шампиньонами, а второй – с грибами». Раздача приостанавливается минуты на полторы, пока народ врубится, что это шутка.

Я посмотрела на Панду. Надо же, он Василек! Да еще и шутник! Капитан бледно улыбнулся, и я поняла, что он тоже нервничает и пытается это скрыть.

– Давайте вашу птичку, – кивнула я.

И тут зазвонил телефон. Я вопросительно посмотрела на хозяина кабинета – он кивнул и жестом велел мне снять трубку.

– Я знаю ваш телефон, – безрадостно похвастался тусклый голос.

– Приятно сознавать, что вы достаточно состоятельный человек, чтобы оснастить свой телефон определителем номера, – похвалила я невидимку.

Аппарат в кабинете Панды был на время каким-то хитрым образом закоммутирован с ближайшим таксофоном. Определив номер автомата и позвонив на него, предполагаемый убийца никак не мог раньше времени выяснить мою личность. Тем не менее сыщики обещали до вечера взять меня под охрану.

– Так как насчет десяти штук баксов? – напомнила я. – Мне они нужны срочно, лучше всего – немедленно!

– Встретимся в девятнадцать часов в Центральном парке, – прошелестел голос. – Сидите на лавочке возле фонтана.

– Деньги наличными, купюрами по сто баксов! – поторопилась сказать я, как будто меня действительно это заботило.

– Как я вас узнаю?

– У меня будет вид шантажистки, с нетерпением ожидающей получения денег! – ответила я. – Я буду держать в руках большой кошелек!

В трубке снова загудело. Какая невежливая манера, обрывать разговор на полуслове и без прощания!

– Ну как я? – точно актер, напрашивающийся на похвалу, спросила я у своих зрителей.

Лазарчук необычно ласково погладил меня по голове.

– Ты меня еще в лоб поцелуй, – ворчливо сказала я.

– Типун тебе на язык! – в один голос рявкнули с подоконника.

Последовавший за этим дружный смех немного разрядил напряженную атмосферу.

– До семи я могу быть свободна? – спросила я.

– Оставайся лучше с нами, – попросил Панда. – Посидите с Сергеем тут, в кабинетике, я вам кофе с птичкой налью и пиццу закажу – хоть с грибами, хоть с шампиньонами.

– Если ты считаешь необходимым меня охранять, то это необязательно делать здесь. Я предпочла бы побыть дома, – попросила я. – Серега может пойти со мной и лечь, как верный страж, на коврике у двери. И я тоже лягу.

– На коврике с Серегой? – нездорово оживились на подоконнике.

– На диване. Выпью валерианки и буду дрыхнуть целый день, – мрачно сказала я. – Хотя нет, домой идти нельзя, сейчас Масяня с прогулки вернется. Сереж, отвези меня к Ирке? Там высокий забор, крепкие замки, собака, Ирка – ничего со мной не случится.

Лазарчук поморщился:

– Только я в дом заходить не буду! Отвезу тебя и сразу уеду, а часов в шесть приеду забрать.

Заглянуть к Ирке был особый повод: мне нужно покопаться в ее гардеробе, чтобы подобрать себе для вечернего выхода в парк какое-нибудь просторное одеяние, способное замаскировать надетый под него пуленепробиваемый жилет. Пока мы с Лазарчуком пили на дорожку кофе с птичкой, капитан Потапов смотался куда-то и приволок из своих милицейских закромов симпатичный кевларовый жилетик.

– На всякий случай, – сказал он, протягивая мне эту спецодежду. – Вдруг убийца окажется проворнее, чем мы думаем? Мы, конечно, будем за тобой присматривать, но подстраховаться не мешает.

Волоча за собой бронежилет, я вошла в Иркины хоромы и прямо с порога рассказала подруге о наших с капитанами совместных планах на вечер.

– Хорошо хоть погода сегодня подходящая: дождик накрапывает, прохладно! – заметила Ирка, вытаскивая из шкафа охапку свитеров и кофт. – Хороша бы ты была в этом бронеприкиде вчера, в летнюю жару!

Я со вздохом упаковалась в пуленепробиваемое белье, перемерила кучу Иркиных одежек и остановила свой выбор на просторной белой ветровке.

– А джинсы я свои оставлю, – покрутившись перед зеркалом, сообщила я подруге.

Ирка оглядела меня, задумчиво потерла переносицу, а потом совершенно неожиданно ткнула меня пальцем в грудь, ойкнула и кивнула:

– Так я и думала! Твердое, как доска!

– Да ладно, прямо уж как доска! – обиделась я. – У меня, конечно, не четвертый номер бюста, как у некоторых из нас, но что-то мягкое на ребрах все-таки есть!

– Я про жилет говорю, – не обращая внимания на мой тон, спокойно ответила Ирка. – Он твердый!

– Естественно, – все еще обиженно проворчала я. – Про бронежилеты на гагачьем пуху мне пока не доводилось слышать!

– Это плохо, – заявила подруга. – Представь, что будет, если убийца все-таки ткнет в тебя своим холодным оружием?

– Надеюсь, ничего страшного, – поежившись, сказала я. – Меня заверили, что это оружие не пробьет жилетку.

– Вот именно! – воздела палец Ирка. – И убийца обязательно почувствует, что ударил вовсе не в живую плоть! Хорошо, если твоя группа поддержки успеет скрутить подлеца, а если у него будет время для второй попытки? Возьмет и ткнет тебя своим железом прямо в глаз или в открытое горло!

– Немедленно прекрати меня пугать! – потребовала я.

– Я тебя не пугаю, я думаю, что делать, – ответила подруга, поворачиваясь ко мне спиной.

– Ты куда? – спросила я, видя, что она выходит из комнаты.

– Пойду загляну в холодильник, – ответила подруга.

– Отлично! – горько воскликнула я. – Самое время перекусить перед смертью!

Не дождавшись ответной реакции, я сняла ветровку и бронежилет и бухнулась на диван. Свернулась калачиком, накрыла голову подушкой и, на удивление, быстро уснула.

В 19.00 я сидела на лавочке с видом на фонтан, нервно крутя в руках большую пустую косметичку. Из дюжины парковых скамеек, окружающих бассейн с водометом, для меня была выбрана та единственная, к которой никак нельзя было подобраться незаметно. Еще утром с тылу к «моей» лавочке подбирались густые заросли кустов и дикой мяты, но сразу после обеда молодой орешник был безжалостно вырублен, трава частично скошена, частично вырвана с корнем, и сейчас в трех метрах за моей спиной деловито возился озеленитель, квадратно-гнездовым способом рассаживающий цветочки.

Другой садовник разъезжал поблизости на моторизированной газонокосилке с прицепом, выписывая затейливую кривую между деревьями и стараясь держаться в радиусе десяти метров от моей лавочки. Я надеялась, что он не станет подъезжать ко мне слишком близко, потому что к скамейке снизу был прикреплен чувствительный диктофон.

Еще с полчаса назад в парке было весело и шумно, но потом солнышко вновь скрылось за тучами, опять пошел дождик, мелкий и противный. Правда, стойкие пенсионеры на открытой танцевальной площадке слева от фонтана упрямо вальсировали, и ростовые куклы под крышей летнего театра призывно махали руками, лапами, крыльями и плавниками, зазывая народ на свое вечернее представление. Гуляющие в основном засели под навесами и зонтами многочисленных кафешек, хотя кое-кто продолжал бродить по аллеям и дорожкам. На этих любителей пеших прогулок я посматривала с беспокойством: их разноцветные зонтики внушали мне вполне понятный страх.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем у меня появился собеседник.

– Закурить не найдется? – спросил длинноногий юноша, пугающим прыжком заскочивший под зеленый навес дубовых ветвей, прикрывающих мою лавочку сверху.

Над головой парень держал раскрытую промокшую газету, зонта у него не было, и только поэтому я не завопила от ужаса, но на вопрос ответила все же излишне нервно:

– Нет!

– Жаль, – сказал молодой человек. – Можно я тут рядом с вами посижу? Пока дождь не кончится.

– Нет! – снова взвизгнула я. – Я жду одного человека!

Юноша посмотрел на меня с упреком и молча вышел под дождь. Мне стало стыдно, я вздохнула и обернулась к садовнику, ползающему по грядкам в дождевике с капюшоном. Капюшон размашисто кивнул, я еще раз вздохнула и заглянула в пустую косметичку. Интересно, поместятся ли в ней десять тысяч долларов?

– Вы тут собачку не видели? – спросила, приближаясь, женщина в шелестящем спортивном костюме.

Зонта у нее не было, от дождя голову ее прикрывал капюшон болоньевой куртки, низко надвинутый на лоб и затянутый тесемкой. Лицо женщины было мокрым, с непромокаемого костюма капало – должно быть, она уже давно бродила под дождем в поисках своей собаки.

– А какая собачка? – спросила я, искренне сочувствуя хозяйке пропавшего песика. Сколько раз я сама вот так бегала по пересеченной местности, пытаясь найти и отловить своего Томку!

– Пекинес, – вздохнула собачья хозяйка. – Молодой еще, глупый: сорвался с поводка и удрал. Промокнет теперь, в грязи изваляется, опять мне придется его купать и вычесывать.

Женщина приблизилась к лавочке, потрясла головой, потопала ногами, и островок светлого сухого асфальта превратился в атолл с небольшой лагуной. Я заметила, что собачница прихрамывает на правую ногу – при ходьбе не сгибает колено. Наверное, это последствия травмы, у одной моей приятельницы был сложный перелом ноги, так она тоже так ходила много месяцев.

– Присядьте, отдохните, – предложила я. – Найдется ваш пекинес. Есть захочет, сам прибежит домой.

Женщина неловко, боком, присела на скамью, вытянув больную ногу. Я обернулась и покачала головой, успокаивая насторожившегося садовника.

– Я все время попадаю в истории, – пожаловалась моя собеседница. – То у меня собака убежит, то шантажистка объявится.

– Что? – тупо переспросила я.

– За что ты хочешь десять тысяч долларов? – не меняя тона, абсолютно спокойно и доброжелательно спросила собачья хозяйка.

Только тут я посмотрела ей прямо в лицо, на котором блестели непросохшие капли.

– Капюшон снять или уже узнала? – с иронией спросила женщина, вернее, молодая девушка.

– Вы очень похожи, – пробормотала я, левой рукой незаметно нашаривая под лавочкой кнопку диктофона.

– На братца или на маменьку?

– Я никогда не видела Аделаиду, – призналась я. – Но с Димой вы просто одно лицо!

– Предыдущий шантажист тоже так говорил, – кивнула девушка.

– Андрей требовал у вас денег? – догадалась я. – Понимаю. Должно быть, он увидел вас в окно кухни, когда вы шли по тросику с балкона уже после убийства Димы. Уличный фонарь светил вам в лицо, и Андрюха не мог не заметить вашего сходства с братом. Он выяснил, кто вы, тоже пришел на встречу в парке, и вы его убили.

– Вы пересказываете мне новый детективный сериал? – хмыкнула девушка.

– Послушайте, Альбина… Или мне называть вас Белочкой? Я понимаю, почему вы убили Семиных: Андрей вас шантажировал, а Галина, вероятно, обнаружила в мобильнике мужа ваш телефончик и предположила, что вы можете иметь отношение к смерти ее супруга. Таким образом, Галку вы убили, чтобы она не поделилась своими подозрениями и информацией о телефончике с кем-то еще. А зачем вы убили брата и мать?

– У меня нет матери, – Альбина злобно скривилась.

– Конечно, нет! Вы запустили ей в ванну арлекинового аспида, и Аделаида умерла от укуса ядовитого гада.

– Определенно, меньше знаешь – дольше живешь! – философски заметила девушка. – Вы настаиваете на сумме в десять тысяч долларов?

Я никак не ожидала, что мы вернемся к обсуждению размеров отступного, и не нашлась что сказать.

– Хорошо, – сказала Альбина, не дождавшись моего ответа. – Посидите еще немного, я принесу деньги.

Она поднялась со скамейки, сделала шаг вперед, сунула руку в карман штанов и неожиданно вытянула… зонтик! Я поняла, что ее хромота и неподвижность ноги были вызваны именно тем, что в брючине помещалась длинная трость зонта, но не успела обрадоваться своей сообразительности. Я вообще ничего не успела, даже позвать на помощь!

Альбина ловким движением фехтовальщика сделала резкий выпад зонтом, острие которого легко пронзило тонкую ткань ветровки и с еле слышным хрустом вошло в плоть. Даже не охнув, я наклонила голову, увидела расплывающееся на белой ткани кровавое пятно, и мир перед моими глазами закрутился в цветную спираль, которая быстро ввинтилась в черную дыру, и стало темно.

Четверг

– Лен, все забываю спросить: как ты узнала, что Альбина и Белочка – одно лицо? – поинтересовалась Ирка, выставляя на стол вазочку с шоколадными конфетами, на обертках которых был нарисован рыжий грызун с орехом в передних лапках.

– Догадалась, – ответила я, протягивая руку к вазочке. – Помнишь, у Веньки в зверинце мы видели белоснежного кролика с красными глазами? Таких называют альбиносами.

Ирка молча кивнула: рот у нее уже был набит шоколадом.

– «Альба» – значит «белый», – пояснила я. – Простой перевод с итальянского. Альбина – белая – Белочка!

– Ты знаешь итальянский? – уважительно спросил капитан Потапов, доедающий третью порцию печенки в сметане.

– Пицца, спагетти, чинзано, Чиччолина, – ответила я, использовав наш общий с оператором Вадиком запас итальянских слов.

Коллеги Панды, привычно оккупировавшие подоконник, одобрительно засмеялись. Парни дымили в форточку, не желая выходить во двор, чтобы не пропустить десерт. Вся честная компания сыщиков вместе со мной прибыла к Ирке на торжественный обед, посвященный завершению детективной истории под кодовым названием «Сало в шоколаде». Название, пообещав позже его расшифровать, предложила я, и я же пригласила мужиков на обед, притащив их с собой прямиком из следственного управления. С утра пораньше мне пришлось появиться там, чтобы еще раз, но уже совершенно официально рассказать компетентным лицам примерно то же самое, что я давеча поведала Панде и Сереге за столиком открытого кафе. Бумагу, «отмазывающую» меня от работы, мне выписали сразу на два дня, так что в телекомпании я сегодня даже не появлялась.

– Сережа, хочешь еще печеночки? – проглотив конфету, спросила Ирка у Лазарчука, вытирающего с тарелки хлебной корочкой остатки подливки. – Та самая!

Капитан подавился и оттолкнул Иркину руку с раздаточной ложкой. Потапов со товарищи понятливо заржали.

Вчера вечером Лазарчук первым примчался к лавочке, на которой обморочно поникла я, и при виде кровавого пятна на моей груди сам едва не лишился чувств. Бригада «Скорой», которую сгоряча и не разобравшись вызвал Потапов, отпаивала валерианкой не меня, а бедного Серегу. Я очнулась сама, чему немало поспособствовала Ирка, энергично нахлопавшая меня по щеками руками в испачканных землей садовых перчатках.

– Ну, хватит, убери от меня свои грязные лапы! – попросила я, уклонившись от очередной подружкиной оплеухи, а затем даже поднялась на ноги.

Лазарчук, которого едва успели реанимировать, при виде восставшего трупа снова схватился за сердце. Ирка, не обращая на умирающего капитана никакого внимания, расстегнула на мне куртку и принялась аккуратно отдирать липучки, удерживавшие на моей груди два полиэтиленовых пакета с большими кусками сырой говяжьей печенки.

– Ну, бутафоры! Ну, декораторы! – восхищенно-укоризненно приговаривал, помогая ей, капитан Потапов.

Сбрызнутый нашатырем Лазарчук слабо трепыхался в руках медиков и с ненавистью смотрел на субпродукт.

Вчера, пока я спала на диванчике, Ирка вынула из холодильника сырую печенку, разморозила ее, раскроила пополам, горячим утюгом герметично запаяла каждый кусок в пленку и с помощью скотча сделала печеночную аппликацию на кевларовый жилет. К сожалению, мы не успели рассказать об этом Сереге, а в целом, по-моему, очень хорошо получилось! Во всяком случае, когда из продырявленного пакета с требухой на ветровку просочилась кровь, у меня было полное ощущение, будто это мой, а не говяжий жизненно важный орган пронзили насквозь! А жилет и в самом деле остался совершенно неповрежденным, только коровьей кровью запачкался. Пришлось Ирке застирывать пятна на кевларе «Тайдом», а потом сушить спецобмундирование на веревочке в садочке.

– Мальчики, чай, кофе! – призывно помахала хозяйка дома курильщикам, как раз затушившим окурки. – Вернитесь за стол, я хочу услышать всю историю от начала до конца без купюр и пробелов!

– Я в третий раз рассказывать не стану, – заявила я. – Тем более что всей истории я даже не знаю. Вон пусть Потапов повествует, он печенки налопался, теперь у него хватит сил на былинный сказ!

Панда виновато отставил в сторону пустую тарелку.

– Скажи же нам, о Василий, почему девушка Альбина решила убить своих родственников? – не отстала я.

– Дайте хоть чаю сначала, – попросил капитан. – Буду горло промачивать.

Ирка поспешно придвинула к нему полную чашку и зазвенела ложечкой, предупредительно размешивая сахар.

– Тише, – попросил Потапов, настраиваясь на долгий рассказ.

Собравшиеся поспешно затихли и услышали следующее.

Альбину в отсутствие отказавшейся от нее мамаши и погибшего отца растили дедушка и бабушка. Дед Алечки, узнав о смерти сына-героя, скончался от инсульта. Судьба большая шутница: Алечка точно так же, как в свое время ее мать, осталась на белом свете вдвоем с бабушкой. Старушка надеялась, что девочка пошла в отца: она хорошо училась, отличалась примерным поведением и спокойным характером. А еще у Алечки были стальные нервы, крепкое здоровье, упорство, артистизм и обаяние – этот набор качеств позволил девочке, к семнадцати годам оставшейся круглой сиротой, не пропасть во взрослой жизни. Алечка устроилась работать санитаркой в больницу, но при этом не бросила занятий в самодеятельной цирковой студии, и через некоторое время хобби стало приносить ей заработок – небольшой, но вполне достаточный для того, чтобы прекратить беготню по больничным палатам с горшками и шваброй. К этому моменту Аля успела сходить замуж за Сергея Петрова – циркача Серенького и начала новую жизнь. «Веселый клоун подарит радость взрослым и малышам» – примерно такое объявление Алечка размещала в газетах и время от времени получала заказы на обслуживание праздников и вечеринок. Также девушка отнесла свое резюме и фотографии – в гриме и без него – в агентства, устраивающие увеселительные мероприятия.

Одним из аспектов многогранной деятельности фирмы «Планида» как раз и была организация разнообразных торжеств. В архиве компании хранились адреса и телефоны видеооператоров и монтажеров, всегда готовых осуществить съемку и сделать «свадебный» фильм, там можно было найти тамаду, музыкантов, Деда Мороза со Снегуркой, клоунов – кого угодно, хоть распорядителя похорон!

– Эта часть моего рассказа представляет собой реконструкцию событий «задним числом», – предупредил Панда. И хмыкнул: – Вероятно, Дмитрий Желтиков просматривал архивы «Планиды», решая одну из тех проблем, которые находились в его компетенции как социального инженера. Искал фигуру, необходимую для реализации какого-то плана, а нашел фотографию сестры.

Что перед ним его кровная родственница, Желтиков должен был понять сразу: будучи близнецами, Аля и Дима были, как говорится, на одно лицо. Дима, до сих пор считавший себя единственным ребенком своей матушки, заставил Аделаиду рассказать ему ту часть семейной истории, которую женщина скрывала не только от сына, но и от мужа – Вадима Сергеевича Титоренко.

– Кстати, этот самый Титоренко погиб в автокатастрофе через несколько лет после своей женитьбы на Аделаиде Желтиковой, Дима тогда еще мальчиком был, – обернулся Потапов ко мне. – Титоренко очень успешно занимался коммерцией, и после его смерти Аделаида стала весьма состоятельной вдовой. А к новейшей истории с убийствами Димин отчим никакого отношения не имеет.

– Я уже поняла, – кивнула я. – Всех убила милая девушка Альбина.

– Не всех, – заявил капитан, удивив нас с Иркой. Прочие слушатели, очевидно, были в курсе всех деталей. – Первым в череде насильственных смертей было вовсе не то убийство, которое произошло на твоем балконе!

– Но как же…

– Не перебивай, пусть рассказывает по порядку, а то я запутаюсь! – оборвала меня на полуслове Ирка.

Рассказанная по порядку, история выглядела так. Социальный инженер Дмитрий Желтиков придумал хитрую комбинацию, которая должна была обогатить предприимчивого юношу. В «Планиду», выполняющую, помимо прочего, функции брачного агентства, то и дело обращались граждане, озабоченные поисками пары или просто партнеров для интимных отношений. Дима встретился с сестричкой и предложил ей «по-братски» устроить ее судьбу. Альбина, у которой не было никаких сердечных привязанностей, но имелось горячее желание обрести достаток и благополучие, с радостью приняла предложение новоявленного братца выдать ее замуж за богатого любителя красивых актрисулек. Кандидата в супруги подобрал Дима, он же организовал «случайное» знакомство пятидесятилетнего банкира Гутеева с юной клоунессой. Вдохновленная перспективой стать состоятельной замужней дамой, Альбиночка старалась изо всех сил и быстро покорила клиента. Единственным препятствием на пути к венцу была уже имевшаяся законная жена Максима Владимировича Гутеева – Вера Сергеевна. Алечке помог счастливый случай: Вера Гутеева скоропостижно скончалась, отведав маринованных грибочков из банки, стоявшей в кладовке. Ложные опята под маринадом быстро отправили супругу банкира на тот свет. Откуда в доме взялась банка с ядовитыми грибами, вдовец вспомнить не смог, в кладовой стеклотара с разносолами стояла шеренгами, домовитая Вера Сергеевна сама готовила соленья и маринады.

Итак, Вера Гутеева скончалась, и Максим Владимирович остался один как перст: детишек они с супругой не нажили. Погоревав для приличия пару месяцев, банкир женился на Альбине, но, вероятно, слишком рьяно выполнял свои супружеские обязанности, потому что в одну прекрасную ночь скончался от сердечного приступа прямо в постели. У Гутеева оказалось слабое сердце, физические нагрузки были ему противопоказаны.

– Небось это Альбина его убила! – пожала плечами Ирка. – Ублажала пятидесятилетнего мужика так энергично, что он ноги протянул!

Панда сдержанно усмехнулся:

– Возможно и такое, хотя гражданка Гутеева утверждает, что ее супруга убил Дмитрий Желтиков.

– Она же вроде умерла? Гутеева? – удивилась я.

Сердитый капитан Лазарчук покрутил пальцем у виска:

– Соображать же надо! Гражданка Гутеева – это Альбина Анатольевна, которая в девичестве звалась Желтиковой!

– Ага, вот почему Альбины Желтиковой не было в данных Горсправки, – смекнула я. – Она вышла замуж и сменила фамилию!

– А зачем Диме было убивать сестричкиного мужа? – спросила Ирка, буквально поедая рассказчика блестящими от волнения глазами.

Панда даже чуток порозовел.

– Очевидно, смерть банкира входила в его планы, хотя мы определенно не можем утверждать, что Желтиков убил Гутеева или даже планировал его убить. Кстати, я не знаю, как, собственно, он мог это сделать? Не исключено, что Дима просто знал о нездоровье Максима Владимировича и справедливо предполагал, что энергичная интимная жизнь с полной сил клоунессой быстро сведет того в могилу.

Альбина Гутеева осталась молодой богатой вдовой и некоторое время жила в свое удовольствие, но приблизительно через месяц после смерти мужа Алечка почувствовала неладное. С ней стали происходить разные неприятные случаи. Сама собой среди ночи повернулась ручка на плите, и квартира стала наполняться газом, что Альбина обнаружила совершенно случайно, проснувшись среди ночи от диких криков под окном мартовских котов. Сломался электрический выключатель, и Альбину едва не убило током. А в бутылочке минералки, которую Аля после занятий в тренажерном зале обычно выпивала залпом, оказался уксус! Не будучи ни склеротичкой, ни идиоткой, она предположила, что ее пытаются убить, тайно обратилась в охранное агентство, специалисты которого установили в квартире Альбины скрытые камеры, и в результате получила превосходные снимки милого братца Димы, заправлявшего снотворным порошком любимое Алей с детства нехитрое лакомство – кукурузные палочки в сахарной пудре.

– Я поняла! – вскричала Ирка. – Дима сделал сестру богатой только для того, чтобы убить ее, а потом заявить свои права на наследство!

– Молодец, – похвалил Ирку Потапов.

Дмитрий Желтиков заранее позаботился о том, чтобы собрать бумаги, подтверждающие его кровное родство с Альбиной Гутеевой. Еще в прошлом году по настоянию сына Аделаида Титоренко съездила в приморский поселок Новопетровский, где в местном ЗАГСе получила копию свидетельства о рождении дочери. Впрочем, она не испытывала по отношению к девушке материнских чувств, Альбина была для нее чужим человеком.

Однако кровь – не водица, и Аля с Димой были удивительно похожи не только внешне. Близнецы и мыслили похоже: когда Альбина поняла, что Дмитрий хочет ее убить, ей не составило труда понять мотив его действий. Более того, девица, столь же хитроумная, как ее брат, придумала план, представляющий собой зеркальное отражение Диминого преступного замысла.

– Она решила убить брата и мать, чтобы унаследовать состояние Титоренко! – воскликнула я. – Теперь мне все понятно!

– Так уж и все? – усомнилась Ирка, по лицу которой было видно, что у нее еще много вопросов к рассказчику.

– Все, – кивнула я. – Хочешь, я сама расскажу, что было дальше? Альбина скорее всего съехала со своей квартиры, чтобы исчезнуть из поля зрения Димы, а сама стала за ним следить, выжидая удобный случай, чтобы убить братца.

– Случай представился, когда Желтиков пришел в гости к вам и неосмотрительно улегся спать на открытом балконе, – подхватила Ирка. – Наверное, она следила за квартирой, куда направился ее брат.

– Где жили Гутеевы? – спросила я Панду.

– В квартале от Центрального парка.

Я кивнула:

– Совсем рядом с нами! Оценив ситуацию, Алечка могла быстренько сбегать домой за метательным зонтиком, оставшимся у нее со времени выступлений в цирке, влезть по дереву на балкон наших соседей Сусловых, пробежаться по тросу, заколоть братишку и спокойно удалиться, потратив на все про все не больше часа!

Ирка вопросительно посмотрела на Потапова и, не встретив возражений, спросила:

– Я упустила из виду, как она убила Аделаиду. Как Венечкина Фаня попала к Аде в ванну?

– Стихотворица ты наша! – воскликнула я. – Это же очень просто! Альбина в костюме клоунессы Белочки участвовала в той пылесосной презентации, которую фирма «Чистая земля» проводила в Венькином зверинце. Увидев Фанину стеклянную конуру, которую просветитель темных масс Венька опрометчиво снабдил листовкой с хвастливым текстом об убийственных достоинствах арлекинового аспида, предприимчивая девица придумала красивый план убийства маменьки. Альбина разбила стекло и засосала Фаню компактным, но мощным пылесосом «Зефир». Надя, которая как раз работает в «Чистой земле», рассказала мне, что один такой «Зефир» у них с презентации утащили, и я думаю, это как раз и был тот самый пылесос со змеиной начинкой. Внешне он похож на небольшой чемоданчик. Альбина прямо в нем принесла Фаню в дом Аделаиды и спрятала змею в ванной.

– Как же ей это удалось? Неужели Аделаида не только пустила постороннего человека в дом, но и позволила ему шелудить в ванной комнате? – недоверчиво поинтересовалась Ирка.

– Вот! Мне и самой это было непонятно, пока я не заглянула в тетрадочку, которую утащила из «Планиды». То есть, я хотела сказать, совершенно случайно унесла, чисто по рассеянности. – Я покосилась на Потапова. – Это был журнал поручений, поступавших от клиентки «Планиды» – мадам Титоренко. Вызовы электрика, шофера с машиной, заказы для прачечной – ничего особенного, но одна запись показалась мне очень интересной. В тот самый день, когда у Венечки проходила презентация пылесосов, Аделаида вызвала сантехника для проверки состояния систем водоснабжения и канализации. Госпожа Титоренко собиралась на пару недель съездить за границу и хотела быть уверенной, что оставляет дом в нормальном состоянии. Аделаида была на редкость предусмотрительной женщиной! Сантехник от «Планиды» приехал только на другой день, но не смог попасть в дом даже с ключом, потому что дверь была закрыта изнутри, на задвижку. Звонка у входа нет, только кольцо-стучалка, и, вероятно, стука сантехника хозяйка не услышала. Она его просто не ждала! Знаете, почему? – Я обвела слушателей торжествующим взглядом. – Потому что мастер уже приходил накануне!

– Ты же сказала, что не приходил! – нахмурилась Ирка.

– Под видом мастера канализационных дел в доме побывала Альбина! – объяснила я. – Думаю, ей повезло, сначала девица наверняка хотела просто подбросить Фаню в дом, но Ада сама дала ей прекрасную возможность обтяпать дело с гарантией. Хозяйка приняла особу с чемоданчиком за ожидаемого сантехника и оставила ее одну в ванной. Тут-то Альбина и развернулась! Не знаю, принесла ли она флакон с герметиком с собой или удачно обнаружила его уже в доме, но именно это средство было использовано для того, чтобы превратить запасную водоотводную трубу на боку ванны в глухой аппендикс. В тупичок, из которого остался один выход, непосредственно в ванну, под напором обратной струи воздуха из пылесоса была загнана Фаня, после чего Альбина крепко завинтила крышечку бокового сливного отверстия.

– И змея, тихо зверея, сидела там до тех пор, пока Ада не надумала принять ванну! – подхватила Ирка, уловив суть. – Женщина набрала полную ванну воды и, чтобы она не переливалась через край, открыла резервный сток!

– Откуда выскочила страшно раздраженная Фаня с ядовитыми зубами наружу, – кивнула я. – Одного не понимаю: почему Аделаида не узнала дочурку, ведь Альбина и Дима были близнецами?

– Ты даже не представляешь, как меняют внешность женщины кепка с длинным козырьком, солнечные очки, накладные усы и бакенбарды, – вздохнул Потапов. – Альбина перед визитом к маменьке старательно загримировалась, соответствующий навык у клоунессы был.

– И уколы она делать умела, даже внутривенные, – напомнила я, – насмотрелась, должно быть, в больнице на работу процедурных сестер, а может, и самой доводилось иногда приложить руку к процессу – например, по просьбе больного иглу опустевшей капельницы из вены вытащить. Так что Галину она убила вполне умело.

– Ты снова торопишься и забегаешь вперед, – упрекнула меня Ирка. – Мы пропустили убийство Андрюхи.

– С Андреем все ясно, – подал голос Серега Лазарчук. – Он проснулся ночью, увидел в окне в свете яркой луны убийцу, подивился ее сходству с Димой, а утром, узнав, что тот убит, сообразил, что девица должна приходиться убитому близкой родственницей. Милиции он ничего не сказал, решив, очевидно, нагреть на этом руки, шантажируя убийцу.

Андрею не составило труда выяснить, где работал Желтиков, в «Планиде» он узнал его домашний адрес, ночной порой пробрался в дом на Школьной и нашел копию Диминого свидетельства о рождении. Потом поехал в Новопетровский и в местном ЗАГСе получил копию свидетельства о рождении Диминой сестры. В общем, Андрей действовал так же, как ты, только быстрее, – с сожалением сказал капитан мне.

– Хочешь сказать, что я тупее, чем покойный Андрюха? – обиделась я. Даже конфеты есть перестала! – Между прочим, я и без тебя догадалась, что за справкой в Новопетровский ЗАГС вторым после Ады обращался вовсе не Дима! Дима-то к этому времени уже был мертв!

– Так, значит, это Дуся бил меня по морде ботинком?! – взревела Ирка с интонациями фрекен Бок, вопящей: «Так, значит, это вы таскали мои плюшки?!»

– Он, наверное, не успел понять, что это ты, – успокоила я подругу. – Там же темно было, никакого уличного освещения. Андрюха должен был жутко перепугаться, когда ты выскочила на него из-под лестницы!

– Милые сыщицы, а вы не хотите спросить, каким образом ваш смышленый приятель узнал телефончик Альбины Анатольевны? – поинтересовался Лазарчук, переводя насмешливый взгляд с Ирки на меня и обратно. – Ведь он звонил ей, чтобы шантажом и угрозами выжать крупную сумму денег!

– Вот интересно, он больше попросил, чем Ленка, или меньше? – быстро спросила Ирка.

Сердито глянув на подругу, задающую совершенно не важные вопросы, я повторила с подсказки Лазарчука:

– Так каким же образом Андрюха узнал телефон Альбины?

– Элементарно, Ватсон! – усмехнулся Серега. – От болтливой девицы Верочки он узнал, что начальница «Планиды» не дружит с компьютером, и любезно предложил Наталье Степановне свою помощь в установке новой программы. Туповатая директриса позволила добровольному помощнику пошарить в машине, и ушлый Андрюха запустил по внутренней сети компании поиск на имя «Альбина Анатольевна Желтикова» – на всякий случай, в надежде, что Дима держал где-то в компьютере информацию о сестричке. Одна Альбина Анатольевна там и впрямь нашлась – правда, не Желтикова, а Гутеева: это была юная клоунесса, без грима удивительно похожая на Диму. Телефончик актрисули прилагался к резюме.

– Ладно, с убийством Андрея в самом деле все понятно, – буркнула я. – Альбина убила его так же, как пыталась убить меня. А как ей удалось так ловко устроить смерть Галины, что под подозрение попал наш друг Лазарчук?

Серега крякнул и взъерошил волосы на затылке.

– Наш друг Лазарчук, силой уведя в квартиру скандалящую бабу, не сообразил закрыть дверь на ключ, и Альбина, которая как раз приехала к дому Семиных, чтобы встретиться с позвонившей ей Галиной, просто-напросто потихоньку вошла в квартиру, сняла с гвоздика ключик и удалилась на лестничную площадку верхнего этажа. Серега в этот момент был в ванной, макал в холодную воду пьяную хозяйку квартиры, и оба они за шумом воды и руганью Альбининых шагов не слышали. Уложив Галину спать, наш мудрый друг Лазарчук вышел из квартиры Семиных и захлопнул за собой дверь, а Альбина через пару минут спокойно вошла в дом, воспользовавшись хозяйским ключом. Дальше, я думаю, все понятно.

Мы с Иркой молчали, переваривая услышанное.

– Я знаю, это прозвучит ужасно, – извиняющимся тоном пробормотала Ирка. – Но я в бешеном восторге от этой барышни! Не могу поверить, что можно было провернуть подобные мероприятия: заколоть человека зонтиком, пробежавшись по проволоке! Утащить змею пылесосом и засунуть ее в сифон ванны – или как там называется этот аппендикс трубы? Звучит совершенно невероятно!

– Очень театрально, – кивнула я. – Каждое преступление как цирковое представление, только в цирке шоу тщательно готовится и репетируется, а тут – по большей части экспромт…

– Экспромт, но с использованием «домашних заготовок», – заметила Ирка.

– Большое артистическое дарование плюс везение плюс способность моментально ориентироваться в сложных ситуациях плюс удивительное хладнокровие, даже бесшабашность, – заметно вздрогнув, перечислил незаурядные способности Альбины капитан Лазарчук. – Меня, признаться, особенно впечатляет история со змеей.

– А уж как она впечатлила меня! – пробурчала Ирка, враз посуровев.

– Эта Альбина – поразительно талантливая преступница, – не без уважения сказал один из товарищей Потапова.

– Работала с выдумкой, с огоньком, – согласился Панда. – Весьма артистично. А какая сложная натура! С виду – прелестная молодая особа, кроткая сиротка, неленивая, умненькая…

– Спортсменка, комсомолка, наконец, просто красавица! – с преувеличенным кавказским акцентом процитировал Лазарчук.

– Ага, только все свои незаурядные способности и крепкие мозги девица употребила на совершение преступлений, – договорил Панда.

– Ее покойный братец был таким же, – заметила я. – Тоже сало в шоколаде.

– Это что, какой-то фрейдистский термин? – озадачилась Ирка.

– Это мой собственный термин, – ответила я. – Впредь я буду обозначать им предметы и явления, отличающиеся разительным несходством внешнего и внутреннего.

– Если вопросов больше нет, разрешите откланяться, – сказал капитан Лазарчук, вставая из-за стола. – Мы и так уже слишком задержались, а день-то рабочий!

Серега с намеком посмотрел на капитана Потапова, который сыто жмурился, круговыми движениями по часовой стрелке поглаживая свой живот. Василий блаженно улыбался и был в этот момент похож не на Панду, а на Чеширского кота.

– Извините, что на два часа оголили фронт борьбы с преступностью, переключив энергию лучших сыщиков современности на истребление съестного, – съехидничала я.

– Давно я так вкусно и сытно не обедал! – признался Потапов.

– Считай это наградой за доблестный труд, – ответила Ирка, очень довольная похвалой своему поварскому таланту.

– Ну, можете нас не провожать, – сказал Лазарчук, вынуждая товарищей покинуть насиженные табуретки.

– Я проявлю пленку, напечатаю фотографии и обязательно сделаю по экземпляру для вас, – пообещала Ирка выходящим из кухни коллегам Потапова.

Вчера вечером подруженька была вооружена не только садовой лопаткой, но и фотоаппаратом. Она надеялась зафиксировать момент покушения на меня, но не успела, Альбина управлялась со своим зонтом ловчее, чем Ирка с «мыльницей». Зато подруга вдохновенно фотографировала заключительную часть шоу, когда задержанную Альбину в наручниках везли к выходу из парка в прицепе газонокосилки под конвоем трех гигантских диснеевских утят, под пушистыми и клювастыми личинами коих скрывались три товарища Панды.

Машина – собственный «Москвич» капитана Потапова – ждала хозяина и пассажиров за воротами. Мужчины пошли садиться в автомобиль, а мы с Иркой, быстро переставив грязную посуду со стола в мойку, поспешили за ними, чтобы прощально помахать гостям платочками. Ирка прихватила для этой цели кухонное полотенце, у меня же никакой тряпицы при себе не было, поэтому я мимоходом сняла с ограды собачьего загона один из сушившихся там лоскутов – тряпочку броской расцветки «божья коровка».

– Ирка, что это за тряпочка? – спросила я подругу, машинально повертев лоскут в руках.

На изнаночной стороне яркой тряпицы обнаружился бельевой шов, из которого крошечным флажком торчал белый матерчатый язычок с отпечатанной на нем латинской буквой «L».

– Понятия не имею, – пожала плечами Ирка. – Вчера утром я сделала генеральную уборку в Томкиных апартаментах и среди прочего хлама нашла в конуре и эту тряпку. Я ею пыль вытирала.

Я сдернула с ограды вольера вторую тряпочку – серенькую, очень похожей конфигурации и тоже со швом и ярлычком с буковкой!

– Вот теперь я действительно знаю все! – ликующе объявила я подруге.

– Кроме итальянского языка, – съязвила Ирка.

– К черту итальянский! Помнишь, Галина жаловалась нам, что Андрюха на прошлой неделе пришел домой поздно ночью без трусов? Так вот, теперь я знаю, что с ними случилось!

– С трусами? – заинтересовалась подруга.

– С трусами и с самим Андреем! Помнишь, той ночью, когда мы якобы собирали сакуру, неопознанная нами в тот момент личность, оказавшаяся впоследствии Андреем Семиным, ударила тебя ботинком по голове?

– Хотела бы забыть, но не могу, и это омрачает мою светлую память о покойном, – насупилась подруга.

– Можешь успокоиться, с Андрюхой за тебя той же ночью поквитался Томка! Он не просто сбежал по своим собачьим делам, он догнал твоего обидчика и тяпнул его за задницу точно так же, как позднее тяпнул автора назаборной записки. И это не просто тряпка. – Я потрясла лоскутом. – Это кусок Андрюхиных трусов! Я видела такие на нем в ту ночь, когда убили Диму. Думаю, наш покойный приятель Семин перед тем, как забраться в дом, переоделся в спортивную форму, а обычную одежду где-то припрятал. Томка настиг его как раз в момент обратного переодевания, еще без штанов, так что от собачьих зубов пострадало только белье. Пришлось Дусе шагать домой в джинсах на голое тело.

Ирка завертела головой, отыскивая виноватым взглядом овчарку:

– А я-то думала, что Томка удрал от меня на свидание к какой-то псине!

– А серенькая тряпочка – это, вероятно, лоскут, выдранный Томкой из исподнего автора назаборной «пугательной» записки, – рассудила я. – Надо рассказать об этом нашим сыщикам, – решила я.

Звонкий хлопок закрываемой автомобильной дверцы заставил меня заторопиться.

– Потапов, стой! – Я повысила голос, надеясь, что меня услышат за воротами. – Не уезжай, погоди!

– Задержи его! – крикнула Ирка.

Позже она уверяла, что отдала это распоряжение мне, так как я находилась к выходу со двора ближе, чем она, и потому могла выскочить за ворота быстрее. Однако Томка принял сказанное на свой счет. Введенный в заблуждение нашим волнением, пес отреагировал на команду мгновенно: с разбегу прыгнул на крышу собственной будки и уже с нее с пугающим рычанием перемахнул за забор.

За оградой послышался испуганный вскрик, превратившийся в многоголосую матерную ругань. Я распахнула калитку и пролетела сквозь нее аж до середины улицы: сзади меня, как поршень, толкала Ирка.

– Что случилось?! – оказавшись за воротами, в один голос закричали мы с подругой.

Ответом нам была затейливая ругань Потапова, с которой странно контрастировал радостный хохот Лазарчука.

– Что слу… – начала было снова Ирка, но я ее остановила.

Мимо моих коленок в калитку шмыгнул Томка, в зубах которого трепетал какой-то флажок. Я проводила взглядом овчарку и посмотрела на Потапова, который в данный момент очень походил на Томкиного собрата, так крутился на месте волчком, глядя через плечо назад, словно собака, пытающаяся поймать собственный хвост. Только собаки при этом обычно не ругаются.

Раскрасневшийся от смеха Лазарчук высунул в окошко сияющую физиономию, подмигнул мне и спросил, указывая на вращающегося как веретено Потапова:

– Ты случайно не сохранила тот лоскут, который хотела примерить к воображаемой прорехе в моих подштанниках? Он бы, наверное, идеально подошел Васильку на заплатку!

С заднего сиденья, где в тесноте, да не в обиде разместились подчиненные Панды, послышались приглушенные смешки.

– Возьми вот это, – предложила я, протягивая ругающемуся Потапову красный в черный горох лоскут трикотажного полотна. – Думаю, это подойдет как нельзя лучше. А если расцветка не нравится, могу дать такую же заплатку, только серенькую.

Василий ответил на мое предложение отказом, сформулированным исключительно непечатно. Прикрывая ладонью оголенный зад, он плюхнулся в машину, и «Москвич» рванул с места, как гоночный болид.

– Придется еще раз накормить Панду вкусным и сытным обедом, – вздохнула Ирка.

– И купить ему новые трусы, – поддакнула я.

По моим коленкам прошлось что-то меховое. Я посмотрела вниз и увидела у своих ног Томку, лежащего в классической позе сфинкса. Между передними лапами пса лежала новая тряпочка знакомых очертаний.

– С ума сойти! – захохотала Ирка, присмотревшись к лоскуту. – Ты только погляди, какова расцветочка! Ну, никогда бы не подумала! Такой крутой мужик, суровый мент, сыщик, а носит трусы с телепузиками!

– Вот, это именно то, о чем я говорила, – усмехнувшись, заявила я. – Разительное несоответствие внешнего и внутреннего.

– По типу сала в шоколаде, – закончила мою мысль понятливая подруга.

Мы переглянулись, засмеялись и рука об руку пошли в дом – доедать шоколадные конфеты с абсолютно традиционной начинкой.

Content

Елена Логунова
Напиток мексиканских богов

Напиток мексиканских богов

Звезда курятника