Джунгли. Том 2

Глава 1

Тогда…

У ручья, шедшего от самых гор, проходящего через нашу стоянку и впадающего в солёное море, во всю кипела жизнь. Девочки из волейбольного клуба, высокие, загорелые, в потрёпанной современной одежде, носились вокруг «яслей», зверо-детишек из разных племён. Высокая Катька, которую боги одарили милым личиком, ангельским характером, голубыми глазами и длинными светлыми волосами, прижимала к плоской груди разрыдавшуюся малышку из рода пантер, которую бойкий петух клюнул в темечко. Сегодня малыши из слегка отсталых племён охотников проходили тему животноводства. Они должны были учиться ухаживать, кормить, разводить курочек, павлинов и другую птицу, но вместо этого…

— Я сожру тебя, с перьями сожру! — С рук высокой Кати, чувствуя, что в безопасности, шипела на бойкого, яркого и гордого своим поступком петушка малышка. Размерами они примерно одинаковые, но вот боевитости в птице пока побольше будет. Невольно взгляд мой падает на соглядатую, одну из взрослых пантер, что приглядывала за яслями, сестрами Агтулх (моими соотечественницами) и, конечно же, за рабами. Женщина в теле, смолянистые волосы средней длины выглядят как колючки. Очень рельефные руки, подтянутая, почти мужская грудь с выступающими двумя черными сосками, и, конечно же, пресс с парой-тройкой мелких шрамов. Эта пантера — одна из старейшин своей семьи. То что, в отличие от других молодых самок, она не стригла свой лобок, пытаясь мне угодить, это подчеркивало. Заметив мой взгляд, нацеленный на её промежность, хищница оскалилась, её хвост, павший на листья, тотчас завился из стороны в сторону, а после и вовсе поднялся, обвив сильные, смуглые икры. Ей плевать на детскую, незначительную травму, плевать на то, что ещё множество мелких спиногрызов из племен Кетти, Чав-Чав и Медоедов могут также подвергнуться атаке боевого петуха. Сейчас, как и в первый день нашего появления в этом мире, самка хищница думала лишь об одном…

— Агтулх!.. — Прикрикнула она, собирая внимание окружающих. — Ты это, заходи если что… — Повернувшись бочком, хлопнула себя по подтянутой заднице, а после таки решилась двинуться на встречу плаксе пантерке-младшей. Кто-то, не живший в этом мире, наверняка бы подумал, что сейчас эта бойкая баба закатит скандал, отчитает воспитательницу-иноземку, а нет. Порке, при чём даже более болезненной чем удар клювом, дубцом, оторванным от случайного куста, подверглось именно дитя. Джунгли не любят плаксивых, робких, честных и заботливых. Здесь всем правят хищники, сила. Я, Катя и ещё много наших попаданцев стали гостями этого зеленого мира. В первый мой день знакомства с Кетти, когда самолёт рухнул, и спокойная, цивилизованная жизнь превратилась в черти что, нам ещё казалось, вот-вот и всё наладится.

— А теперь перестань скулить, как иноземка! Стисни зубы, дочь моя, или откажусь!.. — Глаза в глаза глядит взрослая женщина несмышленому ребенку. Шутит? Нет, не шутит. В первые дни на этом острове, в первую встречу с Кетти, меня изнасиловали, слава богу, женщины (мужчин в этом мире очень мало), а мою спутницу Оксану, к которой я после первой встречи испытывал легкую неприязнь, чуть не зарубили. За что? За то, что за самца постоять не могла, и тоже, как это несмышленое дитя, только и могла пускать слюни, упрашивая её пощадить. Образованность и физическая слабость столкнулись с физической силой и полным отсутствием ума. При нашем первом контакте грубая сила победила.

Жестом подаю команду своим кошкам, тем, кто уже благодаря моим «стараниям» обзавёлся животиком и сроком от трёх до четырёх месяцев. Воительницы и «Дарующие жизнь» — беременные, обычно прибывают в разных поселениях. Почему так, я ещё не понял, хотя ранее узнал, старейшина Олай Дав-вай, вождь Кетти, имеющая редкую мутацию и два хвоста, просто боится моего влияния. Женщины этого мира суровы, злы и жестоки. Сломить их физически сложно. Вряд ли есть какое-то оружие, коим я бы смог воздействовать на медоеда так же эффективно, как воздействую при помощи простых слов, ласки, нежности, от которой девочки в прямом смысле этого слова сходят с ума. Особенно в ночь двух лун — белой и красной, Агохлу и Онохо. В это время небо окрашивается красным, при чём непонятно, это атмосферное явление, магическое, или же в теле человека происходят какие-то изменения. Восход двух лун, раз в семь дней, сродни принятию мощнейшего афродизиака, способного повредить психику, а с ним и тело. Мир Джунглей, как и их боги, очень похотлив, для выживания большинству женщин приходится заниматься «самосохранением», путем ублажения себя и близких. Другие же, из ряда счастливиц, оказываются с самцами, единственными, кто способен обнулить эффект двух лун.

Но магия и Кровавая ночь, сводящая женщин с ума, не самое безумное в этом мире, хотя казалось, куда уж безумнее.

— Я получила уровень! — Распугав вокруг себя куриц и привлекая внимание боевого стража загона, крикнула малышка из племени Кетти, что была ещё меньше пантерки, но при этом гораздо мясистей.

Пернатый защитник, петух, выступаясь за своих пернатых дам, кидается в атаку, в очередной раз желая защитить тех, кого топчет. Он уверен в себе, но в этот раз всё по-другому. Схватив одной рукой птицу за горло, второй, открытой ладошкой, со всего размаха, малышка сильно бьёт петуха по голове. Со стороны кажется, что дитя точно пострадает, что злобный петух её покалечит, но это не так. Эта девочка хоть и меньше других, но старше, ещё и уровень подняла, да и руки успела в миг покрыть шерстью и выпустить когти. При желании этот ребёнок мог бы с удара оторвать птице голову, и тут спасением для несчастного петушка стали ясли — то, чему в них учили наши девушки. Малышка дубасила и старалась не убить питуха, при этом причитая:

— Ну-ну-ну, дядя питух!

Удар за ударом, бедное животное прыгает всё реже, крылья его уже не трепыхаются, а сама птица вот-вот отойдёт в свой птичий рай…

— Нельзя бить слабых! — Продолжает кошечка, — нельзя, — шмяк, — нельзя, — шмяк, — Плохой! — Ещё один бах, и птица перестаёт подавать признаки сопротивления, вывалив язык.

— Милая, мне кажется, птичка всё поняла, отпусти её! — Вступилась за несчастное создание Катя. Поимка самца в джунглях далась крайне сложно. Как и любых других самцов, их в этом мире крайне мало, хотя наш, тот, который до конца дрался, явно был особенным, как и все пришельцы мужского пола, населявшие этот лагерь, он был бойким. Кстати о мужиках-пришельцах, я тут был один, потому и… эх… не важно.

Уровни; бродя по лагерю, разговаривая с самим собой, а также с вымышленным другом с мужским именем Уилсон, вспоминаю свои личные победы, повышения и титулы, приходящие с новыми уровнями. Хотя чего там вспоминать!.. Все мои победы исключительно постельные. Уровень я поднимаю медленнее, чем кто-либо из людей моего мира, а титулы: «Уравнитель ур. 2» и « Истребитель Ереси ур. 1» — ни один из них до сих пор себя не проявил. Из плюсов, подтвержденных, только факт того, что, переспав со мной, на некоторое время женщины и девушки обретают силу — некий скрытый по времени баф на силу, ловкость, ну и точно не на интеллект. Я сам этого ничего не видел, но мне рассказывали, как одна из кошек едва не самоубилась об кого-то очень сильно, что в конечном итоге поставило точку в одном очень значимом сражении. Сражении с кем, ты спросишь меня, Уилсон? Да с теми, с кем сражаются все индейцы — с захватчиками! Есть некая торговая республика, что соснула в своей прошлой войне по самые гланды, и вот теперь, дабы не исчезнуть и как-то платить обидчикам дань, они повадились грабить всех, до кого только дотянется их флот.

Очень и очень странная страна и жители её такие же странные. Несколько раз в прошлом они отхватывали в местных джунглях от аборигенов, и сейчас, когда у них там на материке проблемы, кидать все силы на нас как-то тупо… тупо, да не очень. Их враг, те, кто разгромил их, привнёс в армию новые технологии и порох. В первой высадке порох хорошо себя показал. Племя Кетти, что тройку месяцев назад служило Чав-Чав, по приказу старейшин выступило единым фронтом против появившихся на горизонте захватчиков. Выступили и сокрушительно проиграли. Не помогли им стрелы, не помог численный перевес, и даже бешеная ярость, невероятная регенерация медоедов — не помогли. Пушки и аркебузы, с ними пистоли или пещали… хз что именно, я в этом слаб, в отличие от Бати. Потому, тебе, друг Уилсон, скажу честно: вьебали нас, раскатав по пляжу, а после, используя раненых, стали информацию выведывать, да тех, кто отчаялся и в Чав-Чав разочаровался, на свою сторону перетягивать. Сначала то были единичные случаи, но после, как наш батя, то есть Добрыня, второй самец из пришлых, старый дед, но по факту бывший разведчик и ветеран Чечни, взялся за дело, единичные случаи превратились в массовые. Нет, Батя никого не бил (почти), никого не убивал (почти), и даже не шантажировал (почти). Батя просто подождал, когда враг рассредоточится, разделится, занявшись изучением острова. В засаде старая летучая мышь добыл одежду, оружие, порох, затем принялся кошмарить пришлых и даже угнал корабль, вынудив республику броситься за ним в погоню. Старый, толстый, сильный, хитрый и безжалостный, Добрыня (то есть батя) выждал идеальный момент разделения врага на два лагеря, а после в дождь разнёс первый вражеский форт. Сказать, что Кетти, да и я сам ахуел от этой новости, ничего не сказать. Старый диверсант, с числом значительно меньшим, чем у защитников, взял вражескую крепость, захватил порох, пушки, а с ними важнейший узел снабжения, без которого дальнейшие силы республики, продвигавшиеся в глубь полуострова, оказались отрезанными от снабжения. И теперь, уже не мы, а враг должен был догонять, действовать и атаковать.

Батя крут, настоящий сумрачный гений, старый герой. Я бы вполне мог назвать его главным героем истории, если бы не два пункта. Первый — возраст, второй — его личная сила, благодаря которой он поднимает уровни. Только представь пенсионера, солдата, отдавшего всю юность на служение родине, чьи подлые, забравшиеся в карманы страны лже-генералы потом его судили. Сердце бати полнилось ненавистью, возможно, именно это и даровало ему силу. Убивая других, батя становился сильнее, а с этим — крепче физически и даже чутка моложе. Способность невероятная. По идее, я должен был радоваться, плясать от счастья и боготворить деда. Вот только есть одно «но»: для повышения каждого уровня требуется всё больше и больше определённых очков опыта. В случае со стариком — больше смертей и убийств. Молодость, как известно, явление временное, а вот жизнь — у каждого одна. Более всего на свете я опасался, что батя свихнётся, и в то же время я также опасался того, что смерть настигнет его в бою. Он не был мне родным отцом, скорее человеком по духу, сопоставимым с ним. Потому, как и любой другой сын, видевший в нём пример, старавшийся подражать и учиться у него лучшему, мне очень хотелось видеть в нём героя, а не того, кто способен разрушить мир.

Ой, кажется, я отвлёкся, так вот, Уилсон, когда батя разбил лагерь республики… эм… не помню, как её звали.

— Республики Рагозия. — Произнесла некто из списка работниц, проходивших мимо.

— О, точно, Рагозия, спаси… что? Я что, говорю вслух? — Мои уши покраснели, и причиной тому явно не солнце, и та тень, в которой я ошивался.

— Наверное, начальник, я ничего не слышала, просто мимо проходила. — Замялась, понимая, что выдала лишнее, женщина в красных рваных штанах и такой же красной рваной сорочке, прикрывавшей средних размеров грудь. Это была рабыня, одна из республиканок, захваченных Добрыней. Мы их использовали для создания укреплений на берегу, для расчистки территорий под будущие посевы, а также держали на случай, если враг внезапно захочет устроить переговоры или обмен пленными. В прошлом мне пришлось постараться, чтобы кровожадная староста Олай не пустила их под нож, используя казнь как метод устрашения. В последующем именно тот факт, что пленниц у нас стало слишком много, и стал причиной объединения поселения беременных и основного лагеря. Пленных стало слишком много, а смотреть за ними некому. Потому на совете старейшин и было принято решение о создании главного лагеря — города-крепости, что станет основным лагерем государства, названного Федерацией племён. В выборе названия страны, кстати, я тоже принимал участие. Споры ходили долгие, в горячке, пару раз чуть рубилова не началось. Слава богу, идея, предложенная моими девочками, после озвученная мной, сразу понравилась хищницам, стала нашим общим новым названием. Интересно, с чего бы? Может, я уже начинаю понимать, чего они хотят? Хотя это вряд ли, ведь вопросы по названию всё же были: одни — «что такое федерация?» Ну не суть, главное, всем понравилось!

— Как у вас с кормёжкой? Всего хватает? — Оторвавшись от воспоминаний, спросил я у рабыни, чем застопорил работу. Их по одной не пускали, только группами. Вслед за первой встало ещё пятеро, а с ними и «часовая» надзирательница. Несмотря на свой статус полубога или даже бога, я работал вместе со всеми, хотя и занимался работами, которые выполнял на отдалении. Пока рабы участвовали в лесоповале, я подыскивал подходящую, не каменистую почву для будущих грядок. Пока бабы возводили временное жильё, бараки, рыли каналы, чтобы перенаправить ручей поближе к поселению, я… я ебал мозг знахаркам Кетти, вытягивая из них информацию о съедобном, полезном, что можно растить на грядках, и том, как это должно расти. Общение с пленницами, управление ими давалось гораздо проще, ведь они не могли с меня ничего требовать. А вот с местными… У большей части кошек, не задействованных в армии, главной мечтой являлась именно беременность и следовавший за ней временной отпуск, отдых, где к «Дарующей жизнь» относились как к… к беременной мамочке, холили и лелеяли. Никто из кошек не хотел работать, при этом все знали о приказе Олай, строго запрещавшем склонять меня к интимной близости. Почему? Потому что я отличился особой меткостью… почти за раз обрюхатив и выбив из строя лучшего воина, а с ней — дочь старосты. И если беременности доченьки Олай была рада, то вот с первой возникли проблемки.

Потому-то и приходилось мне лизоблюдствовать, не в плане отлизывать, а именно комплиментами обхаживать целительниц Кетти, чтобы выудить хоть какие-то сведения и тем более семена. Я из кожи вон лез, чтобы пленницы, те, кто совершенно не походил на хищников, чувствовали себя в плену людьми, а не скотом или расходным мясом. Я очень старался, и они видели это…

— Агтулх… — с придыханием, выронив из рук инструмент, проговорила девушка с золотыми глазами, а также парой торчащих в небо белых рожек, растущих из лба. Белые кудрявые волосы, худые руки, ноги, почти что детское лицо и почти что идеальная кожа, лишенная шрамов. Подросток передо мной из числа насильно мобилизованных Республикой Рагозия. Таких в армии Глатческо, вражеского генерала, совсем не много. Роль «скота», убирающего за наёмниками дерьмо, готовящими еду, драющими палубу, они выполняли хорошо, а вот в бою…

— Что-то случилось? — Когда девушка сделала ко мне шаг, навстречу ей вышла моя личная телохранительница, и я придержал последнюю. Кошка, взглянув на «овцу», на голову меньше её, показала зубы, едва звучно шикнула. Вот сучка! Не позволю шипеть на своих рабо… рабочих, я хотел сказать — рабочих!

— Говори без утайки! Если моя Кетти посмела нарушить приказ и ударила кого-то не за что, я накажу её, другим в назидание.

Кошка рядом со мной сверкнула обидчивыми зелеными глазами. Её нижняя губа дернулась. Хоть она ничего скорее всего и не делала, виновато опустила голову и ушла мне за спину.

— Боже правый, нет! — Взволнованно повысила голос «невинная овечка». — Ваши Кетти самые честные, самые справедливые, самые-самые… — От волнения говорунья тяжело задышала, а вот та, кто ещё минуту назад на неё шипела, расплылась в улыбке, распушившимся хвостом завиляла и ещё с барского плеча выдала:

— Отдышись пленница, говори спокойнее, тебя не торопят…

Кетти очень любят лесть.

— Да… — выдала овечка. — Спасибо, благородный воин, и вам, Богоподобный Агтулх. От имени себя и сестёр прошу позволить нам остаться!

— А? — Глаз кошки нервно дернулся.

— Чего? — Не расслышав, переспросил я. — Позвольте узнать, зачем? Дома вас ждут семьи, теплая перина, горячий ужин, уютные дома…

— И тринадцать лет повинности. — Внезапно, взявшись из ниоткуда, проговорила тётушка Вера, наш шеф-повар. — Они «Седьмые дети», семьи. В республике Рагозия каждый седьмой ребёнок принадлежит армии. По возвращению на родину их ждет суд, возвращение в армию, а после — очередная война.

— Война? — Переспросил я. — Тётя Вера, вы с каких пор стали военным экспертом?

— С тех самых, когда стала отвечать за кухню. — Уперевшись руками в пухлые бока, сказала тётка. — Да и не секрет это, тебя просто специально держат как можно дальше от политики, Добрыня приказал.

— Батя… — прорычал я. Всё моё мужское украсть решил!

— А ты на старого нерычи. — Шмякнула меня по плечу полотенцем тётка. — Он ради нас всех старается, и этих, кстати, тоже… Говорят… — Кошка, телохранительница, резким взглядом велела тётушке Вере умолкнуть, но та даже не заметила угрожающего взгляда. — Говорят, у берегов опять черные паруса видели.

— Галеры Рагозии? — Тут же спросил я.

— Нет, — с тяжестью в голосе протянула тётушка. — Это были точно не галеры и точно не Рагозия…

Глава 2

На следующий день.

Новый враг, далёкий, в то же время с известным флагом. Красный круг с красным крестом по центру. С одной стороны, каждому современнику понятный знак, знак миролюбивой организации. С другой стороны, мир то не тот, и современники не те. Красный крест в кругу более не ассоциировался с миром, теперь этот символ означал войну. Данный опознавательный знак, герб, знамя — хз, как его правильно назвать, присудила себе самая могучая, тоталитарная, милитаристическая, жадная до денег и побед империя. Они семимильными шагами двигались по суше. Их инженеры, учёные, алхимики, военноначальники вынудили весь разрозненный цивилизованный свет впервые за тысячи лет объединиться, создавая антиимперский альянс, что сильно угрожает их статусности и личным владениям. Именно это объединение множества стран остановило расширение империи на материке, по ту сторону просторных степей и раскинувшейся за ними непроходимой горной гряды. На суше Красные кресты добились высочайших побед, а вот в море…

Из рассказов пленниц с империей мало кто решался противостоять открыто. Из смельчаков нашлось пара-тройка островных стран, а ещё они… Черные паруса, спонсируемые десятком стран, что, пользуясь поддержкой и флагами отдельных государств, не стеснялись в методах ведения дел. Если говорить понятным языком, все, кто не мог отомстить империи, шли в пираты: били имперцев, топили их и грабили, пользуясь единственным оставшимся преимуществом — морем. Любая страна, любой флот, любая плохая или хорошая «душа», могли поднять черные паруса с гербом империи вблизи берегов континента. И в то же время ни один капитан не осмелился бы выйти под их гербом в открытое море. Кто-то сбился с пути, прибился к берегу, увидев сушу, решил прикрыться теми, кого точно побоятся атаковать на суше. Они шли, думая, что их встретят свои. Увы, шли они совсем не к тем берегам.

Что будет с огромным деревянным кораблём, сопровождаемым парочкой поменьше, мы узнаем уже очень скоро. Либо от послов, либо от пленных, либо от спрятанных у береговой линии пушек. Их немного, но я думаю, бате придется применить их максимально эффективно и болезненно для того, кого он посчитает врагом. А пока…

— Леш, — нашла меня у грядок с тяпкой в руках Оксана, — там пленницы с амбаром закончили. Ну… то есть с их бараком, который ты потом собирался использовать как амбар, а сейчас он… ну, барак и…

— Пусть делают теперь кровати, — перебив девчушку, говорю я. — Подушки из трав или ещё чего…

— Так всё, — говорит Оксана.

— А?

— Готовы к заселению, говорят, всё есть, — ответила курносая, светленькая, чуть отпустившая волосы девчушка. При первой встрече, стрижка её была короткой, ещё пару сантиметров, с лёгкостью спутал бы с парнем. Сейчас же, двадцатиоднолетняя малая всего за три-четыре месяца умудрилась немножко поднабрать в весе, и даже её грудь, плоская, слегка округлилась. Хотя, может, я ошибаюсь, надумываю, всё же…

— Козёл! — скрестив руки на груди и отвернувшись, обиженно выплюнула Оки. — Если интересно, мог бы хоть раз за месяц позвать, динамо херов… В общем с работой всё, тебя ждут!

Если бы в поле была хоть одна тяжёлая дверь, ей бы непременно громко хлопнули.

Мы здесь, в этом мире, уже давно, а девчата, что возрастом минимум на год меня старше, до сих пор плохо понимают, каких трудов мне стоит пригласить к себе кого-то определённого.

Динамо я? В плане — недавалка? Да я ебусь со всеми подряд, как таксист на механике в пробке за МКАД. Я б с радостью всем себя отдал, да только вас, моих «якобы сестёр», за такую «почесть», тут же бы разорвали Кетти, а после, во имя «Агтулух», приготовили и съели кое-какие другие племена, тоже почитающие меня. Пусть я немного ультрирую с готовкой и убийствами. Но то, что озверевшие, обозлившиеся внеочередным приходом «сестры» звероженщины их подрали бы, а кого-то и вовсе убили — это стопроцентная инфа. Кетти и их союзники сейчас, во время войны, злые, голодные, бойкие, а ещё очень и очень страшные. Посттравматический синдром — диагноз довольно молодой, ему, наверное, века два или три, но эффекты его известны уже давно. Грохот пушек зацепил всех, даже тех, кто просто наблюдал за битвой со стороны. Не дай бог гроза разразится, то пиздец, пиши пропало! В лагере начинается черти что. Грохот цепляющий как Кетти, так и пленниц, которые до сих пор не привыкли к столь ужасающему звуку, создавал панику. В республиках порох и винтовки появились относительно недавно, потому многие, даже среди новобранцев, застали лишь момент, когда империя своими пушками размазывает их друзей и родственников по земле. Плохие воспоминания — дело страшное, в особенности когда утешить и опереться в минуту отчаяния не на кого. Я жалел пленниц, не так сильно как Кетти, гибнущих за свою независимость, и гораздо меньше чем ебнутых на всю голову медоедов, продолжавших устраивать в посёлке проблему за проблемой.

Без руки, пальца, глаза, не долечившись, они рвались в бой, обещая несбыточное. Так происходило каждый раз, когда моя скромная персона наведывалась в госпиталь, желая проведать раненых друзей, не медоедов. Собственно, по этой причине мне в лазарете строго-настрого запретили появляться. Бабы начинали вести себя странно, кичиться отвагой, скрывать боли, когда многие из них находились всего в двух шагах от смерти. Мария, стюардесса с самой прекрасной и благородной из всех способностей, хоть и питала ко мне чувства весьма открытые. С должностью «главного лекаря» и собственной совестью поступиться не могла. Выгнала меня на хер из больницы, и на соблазны, на жесты внимания, оказываемые мной, поддаваться отказывалась. Ухаживать за ней единственной мне разрешила Олай. Как на зло, после последней битвы именно этой женщине было не до меня.

Вспоминая нежности, а также отведённые мне считанные часы со святой-извращенкой, подхожу к баракам, у которых вижу странное. Одна из республиканок, рогатая, та самая молодая, что вчера просила присягнуть на верность мне и моему роду, «бодается» с кетти-охранницей.

— Я, Таран Абба, лучшая ученица мастера Бадания, освоившая тысячу и один бараний удар, непременно одолею тебя! — Топая ногой, словно разъярённый бык, готовящийся к атаке на матадора, кричала республиканка.

Через массивную, плечистую толпу женщин, я не сразу распознал её соперницу.

— С нетерпением жду! — ответила знакомым голосом Кетти. Одна из тех, кто была беременна, и не просто от кого-то, а от меня!

О боже… Словно мамочка, испугавшаяся за своего непутёвого сына, ввязавшегося в драку, я тут же кинулся в толпу, намереваясь как можно скорее завершить конфликт! А что если эта Таран Абба и вправду сильна? Что если она окажется быстрее и ударит в живот!

— Остановитесь! — кричу я, прорываясь через нестройные ряды, и вижу… что всё уже закончилось.

Моя Кетти, отряхивая руки с ехидной улыбкой, поставив победоносно ногу на спину валявшейся в пыли республиканки, довольная собой, скалилась во все свои клыкастые зубы. Слава богу, пронесло.

— О, а вот и будущий папочка! — заметив меня, крикнула воительница. — Ну, видел? Она ещё не родилась, а уже одержала победу, пусть и в моей утробе. Гордись!

Тупорылое ты создание, я горжусь… — Кляня «заботливую мамочку», без лишних слов отворачиваюсь и возвращаюсь к грядкам.

Незнание в рот ебет всезнание. Барания, или Бадания, как там тебя, ты плохо тренировала свою ученицу, и за это тебе спасибо. Мало знать крутые приёмы, их ещё нужно уметь правильно использовать, особенно когда твой враг выше, тяжелее и сильнее. Кошки Добрыни больше других выделялись своим «незнанием». Они не знали тысячи сильнейших названий техник и стилей, и вместо произношения крутых слов оттачивали простые, до боли эффективные приёмы. Как говорил Брюс: «Не бойтесь человека, который знает 1000 приёмов. Бойтесь того, кто тренировался 1 приёму 1000 раз». Дядька Ли наверняка бы гордился Кетти, ведь даже на тысячи повторений батя вряд ли оставил бы их в покое.

Хотя грубо во всех победах кошек хвалить только Добрыню. С батей они тренировались дольше других; безусловно, их индивидуальные и командные навыки возросли именно под его руководством. Однако боевая подготовка — это лишь часть пути. Нельзя недооценивать роль простых охотников, рыбаков, тех, кто занимался поиском провианта, а также тех, кто этот самый провиант сохранял и поставлял в войска. О, а ведь ещё немалую важность сыграли няньки в яслях, знахари, а также моя скромная персона, с трудом умудрившаяся оседлать диких женщин пантер. Именно благодаря тылам, наши бойцы жрали не рыбьи головы с потрохами всяких животных, а нормальную, сбалансированную пищу, приготовленную лучшим поваром джунглей, тётей Верой. Воинам деревни, независимо от нахождения, будь то тренировочный лагерь или поселение, полагалось минимум двухразовое питание — обед и ужин, включавшие в себя первое блюдо, второе, и, конечно же, по советской традиции, компот. Не было на острове существа или человека, что готовил бы вкуснее тётки. Она, наряду с лучшими из нас, набирала уровни, своей пайкой придавая сил другим, укрепляя их веру в себя, нас и наше правое дело. Сытый солдат, как и работник, трудится и сражается в разы дольше голодного или, не дай бог, отравившегося. А так как кухня была под полную ответственность преданному своему делу человеку, с санитарными нормами у нас всё оставалось на предельной высоте.

И тут, мой друг Уилсон, ты мог подумать, неужели тупые Кетти выкинули бы остатки еды в море? Раньше, конечно, нет, сожрали бы, попердели, помучились; может, кто-то бы помер от кишечной палочки или паразитов, сожравших их печень. А сейчас всю эту гадость, гниль действительно выкинули, не в море, а в пруд заботливого Добрыни. Не спрашивайте как, но этот человек умудрился найти и отловить несколько индивидов очень интересной пресной рыбной породы. Сомы… Контроль за их оборотом тоже пал на меня, того, кто ничего в этом не понимал. Тогда-то я впервые обратился к нашим, и о чудо! Гениальный повар тётя Вера знала об этой рыбе гораздо больше меня. Сомы не обитали в болотах, не могли жить в закрытых озёрах. Иными словами, инициатива Добрыни и старания кошек выращивать сомов стояли под угрозой… угрозой нашего незнания. Они подохнут — говорила Вера. Добрыня назвал тётю умной, а потом, добавив «но», обозвал дурой исключительно за то, что она не знала об особенностях местности. Выбранные батей водоёмы обладали подводным течением, иными словами, в определённых местах то, что кошки считали болотами и закрытыми озерами, становилось вполне пригодной для содержания и разведения сомов территорией. Оставалось только проверять и контролировать протоки, недопуская их засорение хотя бы внутри водоёмов. Кетти уже имели в оснащении наши ласты и подводные маски; старик вполне мог использовать их для достижения своих целей и просто не считал нужным оповещать нас о всех своих гениальных и не очень идеях. Всё же он тоже учился, пробовал, экспериментировал, в этом я точно не мог его обвинить.

Дела у тылов шли хорошо, хотя это не то слово. Они шли примерно как у коммунистов, завершающих пятилетку за четыре месяца. Социальное жильё, инструменты, грядки для колхоза (семьи), сети рыболовные, инструменты для быта, рубки леса, прополки, ну и, конечно же, кое-какие мастера-рабы… ой, извини, Уилсон, оговорился: зарубежные специалисты. Все, кто мог делать лодки, активно способствовали Федерации племен в становлении морской рыболовной державой, максимально ускоряя внедрение корабельных наук в ума местных племен. Опыт, в основном, передавался на словах, так как Кетти в редчайших случаях обладали знанием письменности. Их глупость и слабость стали очередной ступенью для возвышения нашего человечьего рода. Естественно, с использованием китайской народной мудрости: «Запиши, пойми, создай, используй и продай».

Наши девочки, да и я сам умели писать. Пусть и не очень грамотно, так же хреново-разборчиво, но мысль чужую друг до друга донести могли, а потому и местным мастерам, и детишкам Кетти, с Гончьими и другими племенами, опыт могли передать. Всё, что касалось животноводства, плетения сетей, строительства рыболовных лодок, немедленно передавалось детям. Кетти оказались жадными до знаний. На счастье, род людской оказался одним из немногих, кто мог эти знания сохранить, законспектировать, а после, неся свои ценности и науки, передать другим. Пройдёт год-другой, и множество мелких детишек, не знающих прелестей интернета, телефонов, синего трактора, овладеют базовыми знаниями, способными возвысить их в социальном статусе. Вместо навыков в «Доке» они будут знать анатомию и принципы создания животноводческих ферм. Вместо матерного культурного языка овладеют навыками держать язык за зубами и, конечно же, научатся использовать свои сильные стороны в реальной жизни: в производстве, торговле, ремесленничестве, а не в выборе лайна на пиксельной карте…

Ой, кажется, меня немного занесло. Соскучился, наверное, по виртуальной реальности.Короче, детишки находились под полной защитой, хорошо кушали и учились по лучшим из возможных образовательных программ этого мира.

Точно так же быстрыми темпами шло обучение, да и общие дела на медицинском фронте. Животные нравы, агрессивное, хищное поведение, ярость берсерка, свойственная медоедам, и, конечно же, война с захватчиками и предателями. Всё это сделало милую кареглазую стюардессу высшей по уровню из нас, а также способствовало развитию огромного штата медперсонала. К глубочайшему разочарованию моих глаз, эротичных белых юбок и халатов на всех служительниц медперсонала не хватило. Да и было таких всего лишь два, и то, чьи они, выжившие после крушения, не признались. Пусть костюмы и выглядели вульгарно, явно говоря, для каких именно процедур предназначены, один из них забрала Мария, другой исчез, будучи украденным кем-то неизвестным. В последующем ни один из них в использовании по назначению замечен не был, от чего мой зоркий глаз заподозрил кое-кого в измене. Хотя это было только до того момента, когда я увидел цель моей личной ревности. Кошка украла костюм для любимого. Для… Едва живой холестериновой бляшки — вот кем был тот, к кому я решил приревновать. Один из двух костюмов с треском разошёлся на этом существе. И во всей этой ситуации мне было больше жалко не бесполезную эротичную вещь, а ту, кто при всех стараниях, риске и воровстве так и не получила желаемое. Толстяк Кетти отверг женщину, она с мольбами и извинениями приползла ко мне, а я, поцеловав её в лоб, простил, успокоил, пригрел и едва не подвергся изнасилованию. У мужиков в этом мире с утишением есть кое-какие проблемы.

Короче, хер его знает, кому нужна помощь больше: тому старому самцу, с которого от пары шагов пот лился ручьём, или существу, посчитавшему пухленького бедолагу более подходящим для секса, чем я. Осуждать не буду — сколько людей, столько и мнений, но вот толстяка реально жалко: выглядел он будто вот-вот и помрёт. Хотя с появлением нашим, а также нашей чудотворной подруги, даже смерть становилась чем-то, что можно победить!

Как и у Добрыни, у Марии был врождённый навык — талант к врачеванию и исцелению. Сначала пассивный, лишь едва способный хоть как-то повлиять на рану, затем, с опытом, стараниями и трудом, она пробудила в себе навык активный, исходящий напрямую от магической силы. Свет, окружавший её ладони во время ухода за ранеными, благоприятно влиял на повреждённые ткани. Способствовал удалению гнили, снятию отёчности, местами даже очищал кровь от заражений, а ещё стимулировал заживление повреждённых тканей кожи. Вот что значит действительно полезный навык, в нём можно было отчетливо проследить эффект собственного развития. Она была великолепна, в то время как я только и думал о загадке Уравнителя.

— Кого и в чём я могу уравнять? Может, ты мне скажешь? — Глядя на бедного, зашуганного петуха, которого вчера чуть не задушил ребенок, спросил я. Животное, забыв о важности своего «кукарику», с ужасом озирнулось на меня и замерло. Разумеется, он ничего не скажет, иначе вчера вместо своего питушиного писка во всю глотку верещал бы что-то типа: «Спасите!»

— Эй, Агтулх, — за спиной моей послышался голос Сильнейшей из медоедов, той, кого я в последнюю очередь рассчитывал услышать…

— А? Ра…

— Чья дочь станет старшей? — перебила меня самая безумная, безбашенная и неконтролируемая женщина из всех, кого я знал во всех из существующих мирах. Даже Харли молча курила в сторонке, ведь она не могла того же, что позволяла себе эта медоед. Рабнир, потеряв руку, могла продолжать бой не страшась потери крови, а после, спустя месяц-другой, как ни в чём не бывало, отрастила конечность. Медоед — сильнейший из всех в этих джунглях; её толерантность к боли наивысшая, а регенерация идёт в ногу с безумностью. Именно с ней предстояло общаться осторожней, чем с кем-либо другим.

Едва стоявшая рядом пантера заикнулась, я тут же, без споров, заявил:

— Конечно же твоя, Рабнир, ты ведь герой!

Рабнир и в правду была безумной в бою, а вот обидчивой, по-настоящему обидчивой, оказалась совершенно другая женщина. Честная, справедливая, та, кто был в бою и вместо себя на роль героини выдвинул другую.

Блин, из-за всего одной моей поспешной фразы сразу между тремя объединенными племенами возникла очень опасная, грозящая взрывом иска.

Глава 3

Под знаменем мира

Чёрные паруса с красным крестом, обведённым в круг, бросают якорь у одной, заинтересовавшей капитана, бухты. Высокие скалы пред ней, сродни вратам в ад, хотя и выглядят пустыми, поросшими пышным кустарником, источёнными птичьими норами. Две скалы грозно нависают над идеально подходящим для прохождения судов входом.

«За такими каменными „стенами“ короблю и команде нестрашны высокие волны и штормовые ветра. Отличное место для отдыха команды, пополнения запасов, да и издали проходящее мимо судно так сразу и не поймёт, есть ли внутри бухты кто или нет», — размышляла наёмный капитан Стелла Марис, женщина, чья пра-пра-бабка по детским историям деда имела смешанную с местными кровь. Главными условиями адмирала для отбора кандидатов в капитаны экспедиции были следующие пункты: зеленые глаза, чёрные волосы и мех у руководителя, а также желание и готовность в случае нужды драться на суше. Стелла Марис — чьё имя означало «морская звезда», не особо любила сухопутные стычки, однако подобный отбор пропустить не смогла, одним лишь своим появлением став кандидатом номер один на эту роль.

— Нахлынули воспоминания? — Зная, за какие-такие заслуги Стелла Марис оказалась на посту капитана столь крупного судна, не упустила возможности подколоть капитана старпом.

— Отставить шутки. — Вглядываясь в гнетущие скалы, отвечает капитан. Лишь часть команды знала и работала со Стеллой в прошлом. Большая половина офицеров и матросов — личности такие же, как и она, подобранные помощниками адмирала, а также придворной аристократией императора. Скорее всего, империя знала, с кем ей придётся вести дела. Высока вероятность того, что экспедиция проводилась не в первый раз. И именно, опираясь на опыт прошлых попыток, руководство флота решило сделать ставку не на огневую мощь и лучших кадрах, а на «сборную солянку», чья внешность в империи считалась слишком броской. Те же зеленые глаза и чёрные волосы, как у капитана, — черты для имперцев редкие, дикие. То же касалось трети матросов и старпома, чья раскраска чёрно-белых волос относила её к наследникам пустынных традиций, бедуинам.

«Пустынные бедуины в море — это какая-то шутка?» — Взяв из рук старпома подзорную трубу, капитан в двадцатый или в двадцать пятый раз оглядывает скалы.

— Видишь? — Указала рукой в сторону Стелла.

— А что я должна там увидеть? — Спросила старпом.

Тяжело вздохнув, капитан возвращает трубу помощнице, заставляет ту посмотреть на скалы ещё раз.

— Птиц нет. — Говорит Стелла Марис. — Норы есть, гнёзда тоже вижу, а вот птиц не вижу, и скорлупы в гнёздах тоже нет. Кто-то их напугал и очень давно.

— Может, горные коты?

— Может, коты, — говорит капитан и оборачивается, глядит на готовую к спуску команду. — А может, и не коты. Посылай разведку, пусть оценят дно, поныряют, покрутят своими тупыми головами у захода в бухту. Внутрь, туда за скалы входить пусть не торопятся. Оставят шлюпки у этих «каменных врат», а дальше тройку в плавь отправь.

— Капитан, так там в плавь до берега не каждая догребёт, — возразила старпом.

— А ты найди ту, что догребёт. — Показав хищные зубы, рыкнула капитан. Указав рукой на левый хребет, добавила: — Пусть плывёт вдоль скал слева, осмотрит пляж, заберётся на вон ту гору. Под ней вода довольно светлая, видно сразу — глубоко. Если что, пусть прыгает, а мы тем временем возьмём под прицел правую гору. Если там внезапно появится республика, я хочу, чтобы потери были минимальными, старпом.

Судно медленно доворачивает, якоря наконец-то находят за что зацепиться, и в тот момент, когда корабль почти что остановился, в проходе в бухту виднеется она…

— Галера республики! — Верещит матрос с мачты. От внезапного выкрика матросы, чья слаженность оставляла желать лучшего, роняют шлюпку на воду, все вокруг приходят в движение, команда срывается с мест, направляясь к своим боевым постам. Вырвав из рук старпома трубу, Стелла, забежав на нос, оглядывает потенциального врага. Без сомнений, это галера республики, но почему она затоплена лишь наполовину, почему нос так неестественно задран? Из положения капитана через ущелье ничего не разобрать. Вероятность того, что всё здесь одна большая ловушка, возрастает многократно. Капитан принимает решение отступить, развернуть корабль и причалить там, где угроза обстрела с холма, а также окружение её команды менее высоки. Более идеальное для стоянки место вряд ли подвернётся, но, глядя на команду, на её растерянность, неслаженность и то, как она мечется, пытаясь поднять с воды шлюпку, для капитана отступление является единственным верным решением.

«Вступим в бой — все погибнем», — рассуждала Стелла Марис.

За всем творящимся в море, из кустов, со скал, до рези в глазах вглядываясь и пересчитывая команду, наблюдала ударная рота Федерации племен. С трудом сдерживая своё недовольство, боевые кошки Добрыни наблюдали за тем, как их новые игрушки, трофеи, медленно разворачивают свой большой и красивый корабль. Кетти ждали Республику, а пришла Империя. Хотя что первые, что вторые сейчас, по приказу Добрыни, при входе в бухту считались врагами и законными трофеями. Именно бухта стала самым укреплённым, подготовленным для отражения вражеских высадок местом. Месяцами воительницы федерации возводили, спрятав за пышными кустами, частокол, рыли перед ним рвы, создавали ячейки для орудий и стрелков. Вся береговая линия превратилась в одну замаскированную в местной природе крепость, взять которую сейчас не смогли бы даже все объединённые силы республиканских захватчиков. Корабль, который увидели Кетти, был настолько большим, что даже пушки не вместились на его палубе. Лишь на мгновение верные воительницы народа Кетти и Чав-Чав вместе заметили, как из бортов корабля открылись окошки, показались угрожающие чёрные стволы, что уже спустя мгновение команда спрятала обратно. А ведь помимо их, на палубе также присутствовали желанные Федерацией орудия.

— Ты только представь, сколько там пушек и пороха, сестра! — дернув подругу за плечо, поправила форму республики воительница.

— Знаю… — ответила старшая, самая сдержанная.

— Так давай жахнем! Авось подорвём чего, мы ж в форме, не поймут кто! — требовала залпа с холма по удирающей цели младшая. Старшая кошка разделяла её рвение и рвение гончьих, но от приказа командира Добрыни отступать не собиралась. Повернувшись к сестре и положив ей руку на плечо, она произнесла слова, что некогда сказал сам солнцеликий воин Добрыня:

— Жахнем, сестра, обязательно жахнем, но потом. — Затем Кетти перевернулась на бок, обратилась к гончьим: — Боевые сестры, враг оказался не из числа тех, кого мы ждали, но мы продолжим придерживаться плана. «Лестные молнии» отправятся вдоль берега и продолжат наблюдение за гостями. В бой не вступаем, корабль в разы больше тех, что мы видели, значит и команда тоже более многочисленна. Держимся в тени растительности, ждём подхода ударной группы и помним слова Командира: «выживаемость в приоритете».

Старшие гончьи, сохраняя тишину, кивнули и стали отползать с хребта назад. Напоследок, как и наставлял Добрыня, старшая Кетти произнесла:

— Один за всех…

Глаза старшей гончьей блеснули, на лице всплыла хищная улыбка, и та ответила:

— И все за одного…

Бойцы федерации рассыпаются в вечно зелёных джунглях. Каждая хищница, как отдельный отлаженный механизм, делает и выполняет исключительно возложенную на неё роль. В кратчайшие сроки главнокомандующий Добрыня, занимавшийся тренировкой молодого пополнения в лагере, ставится в известность. Работы по строительству и реконструкции линии фортификационных укреплений тот час прекращаются. Группы пленных-рабочих отправляются в «новую столицу» — войско федерации на военные сборы. За отдельными отрядами и боевыми группами, которые наблюдали за республиканской крепостью, отправляются гонцы с приказом отступить к главному «укрепленному району». Армия готовится покинуть свой главный форт, и на то время, пока она будет в походе, на плечи отдельных разведывательных и диверсионных групп ляжет оборона «родных стен».

— Командир Добрыня! — в шатёр военноначальника, застывшего над картой, отнятой у республиканцев, вбегает молодая девочка-медоед, назначенная лентяйкой Рабнир своей заместительницей. Рабнир была единственной, кого Добрыня до конца не мог подчинить своей воле. Что бы он ни делал, это строптивое, своенравное, лишённое чести и гордости животное в бытовой и тренировочной деятельности, чихала на его правила и порядки. Если речь не шла о драке и важной, смертельной битве, единственными темами для её мыслей были еда, а также секс с Агтулх Лёхой. Сейчас, когда она вроде как забеременела после очередной самоволки и подкопа в покои малого, всё вообще кратно усложнилось. Добрыни в бою требовалась Рабнир, но по местным законам беременную строжайше запрещено противовольно заставлять идти в смертельный бой. Именно это правило превращало простую беременность в святой долг, ложившийся на племя по защите «Дарующей жизни» матери. Рабнир стала костью в горле у Добрыни. Она требовалась ему для поднятия духа всех медоедов, часть которых, прослышав о том, что сильнейшая и умнейшая (как её называли сами медоеды) не идёт в бой, тупо начинали бунтовать. Физические раны от разгромного поражения на пляже под командованием объединённых племен Чав-Чав затянулись, а вот духовные были свежи и кровоточили. «Не в бою, так рядом!» — требовали медоеды присутствия проблемной Рабнир.

Конечно же, Добрыни не составит труда обратиться к Олай и выдернуть из столицы Лёху, да только завтра ночь Агохлу и Оноха, а это, в свою очередь, создаёт новые сложности. Вместе с малым в сторону грядущего поля боя порядится ехать огромное число баб, включая вчерашних студенток. Скорее всего, сейчас старейшина Олай возьмёт в оборот именно «нянечек». Она уже давно старательно держит воительниц подальше от Алексея, опасаясь его плодовитости. Потому число моментов, когда Олай закрывала глаза на «игры» Лёхи с той же Катькой, нужной в поселении для контроля детей, за последний месяц по донесениям составило аж два раза. А вот с святой целительницей что-то не клеилось. На неё сейчас много работы скинули, Кетти поговаривали, что при личной встрече Мария даже старуху осматривала, подлечивала. Старая ведьма просто боялась, что лучшая целительница в поселении, с родами, может выбыть из строя, а после и вовсе потерять часть своих магических сил, что могут перейти её ребёнку по наследству.

«И о чём эти бабы только думают под час войны?» — копаясь в мыслях и размышлениях своих, забыл о прибывшем медоеде старый солдат.

— Командир Добрыня! — вновь окликнула его молодая медоед.

— А… точно, что ты там говорила? — Наконец-то отвлёкся от карт мужчина.

— Армия построена и к маршу готова! — отчиталась воительница.

— Хорошо, — дед глянул на часы. — В этот раз на две минуты и сорок секунд быстрее, чем в прошлый. Отличная работа!

— Служу Федерации племен! — во всё горло, с улыбкой рявкнула медоед. — Прикажете выступать?

— Выступаем к центральному поселению. — Ещё раз глянув на карту, говорит Добрыня, чем удивляет медоеда.

— Не к лагерю, находящемуся у пляжа? — обсуждать приказы тема медоедов, они, мягко говоря, слегка туповаты. Но вот силы в их руках и телах не занимать, потому подобные своевольности старик спускал им с рук. «Всё же, они ведь ещё совсем девочки…»

— Нет смысла. Если враг или его разведчики увидят всю нашу армию, то непременно испугаются и сбегут. Не забывай, у них есть большой корабль, а значит, они спокойно могут оставаться на нём днями и неделями. Целый месяц они изматывающе могут курсировать от одного пляжа к бухте, дальше и обратно. Нет смысла гонять за ними пехоту. Вместо этого займём положение в центре острова. Пусть солдаты повидают семьи, хорошо отдохнут, детишек своих побалуют, а после, когда станет понятно, где точно будет высадка, тогда туда и отправимся.

— Вы нечто, товарищ герой-силач Добрыня.

Старик недовольно глянул на медоеда.

— Ой, виновата, вы нечто, товарищ герой-силач, командир Добрыня!

«Мда… и всё же медоеды пригодны лишь для отправки самых простых приказов…» — рукой прикрыв разочарование на лице, старик кивнул, а после отдал приказ:

— Выступаем.

Тем временем в столице.

Схватив Рабнир за плечи, чувствуя, что она совсем не в моей весовой категории. Ноги скользят, меня тянет следом за ней, во весь голос требую:

— Рабнир, хватит! Вспомни, чему учил Добрыня: один за всех!..

— Вот я сейчас одна их всех и отмудохаю! — выпустив когти, напирает на Пантеру, Кетти, Гончью и другого медоеда, просто попавшую под раздачу Рабнир. Все эти четверо тяжело дышали, лица их украшали свежие синяки, ссадины и порезы — работа Рабнир. Пантере не понравилось, что я приуменьшил заслуги её подруг и, при этом, возвысил Рабнир; она сделала мне замечание, а моя медоед, приняв это на свой счёт, тут же полезла в бой. Так сказать, защищать «всё моё мужское». Самым страшным в этом являлся факт, что я никак не мог на них повлиять. Подставившись под удар, едва не отхватив по зубам, с трудом оттянул Рабнир, но взявшие передышку девочки, видя, как послушно медоедка отступает, решили ту подколоть. А дальше та вновь вспыхнула, словно факел. В общем, быть в поселении беде, если бы не пришедшая мне на ум идея:

— Десять сезонов без секса! — воскликнул я, и Рабнир вместе с Пантерой, Гончьей и другим медоедом застыли в форме статуй, поглядев на меня округляющимися от удивления глазами. Удивление спустя секунды сменилось ужасом; я увидел, как по неприкрытой спине Рабнир побежала гусиная кожа.

— Э… это за что и кому? — спросила та, кто вообще ни разу со мной не спала, соплеменница Рабнир.

— Тому, кто продолжит драку и оскорблять других, — рявкнул я.

— Да я вообще мимо проходила… — Лицо молодой медоедки стало жалостливым; под глазами той, чьё племя считалось лютыми и непобедимыми варварами, стали наворачиваться слёзы. — У… у меня… ещё вообще не было, а очередь в следующем сезоне. Агтулх Кацепт Каутль, сжальтесь… — Рухнула на колени молодая медоедка. От чего даже Рабнир поморщилась, прижав уши, убрав когти и выйдя из боевой трансформации, тихо произнесла:

— Не надо десяти сезонов, мы всё… — Поглядев на меня своими золотыми, почти что щенячьими глазками, Рабнир дернула ухом, услышав то, что не понравилось ей, внезапно оглянулась на Пантеру и Гончью, а затем вопросительно рявкнула:

— Да⁈

— Да, да, да… — Закивали Пантеры и Гончья, полуголосом, напуганно поддакивая Рабнир. Ну и пиздец, кто бы знал, что ты, мой верный Алексей младший, окажешься единственным моим оружием, доводом, способным разрешить возникший на пустом месте конфликт. Извиняясь перед Пантерой, обещая выслушать всё и после лично поблагодарить «настоящего героя» той серьёзной битвы, я прихватил Рабнир за хвост, а после, как местные мамаши тягают сварливых ребят, оттащил в сторонку. Высказав пару добрых слов, напомнив о статусе Рабнир, о важности всего того, что она так старательно игнорировала, получил лишь виноватый взгляд в пол, ехидную улыбку и внезапный контр-выпад с поцелуем в губы. Она понимала — я злюсь. Чувствовала недовольство и, как опытная, привыкшая за время нахождения со мной женщина, стала давить на слабости. А именно на:

— У нас будет двойня. Я чувствую силу сразу двух свирепых медоедов. — Ловко заскочив мне за спину, обнимая и прижимаясь ко мне своей грудью, шепчет на ухо Рабнир.

И у тебя двойня, же-е-е-есть… Сейчас, по имеющейся у меня информации, уже как минимум одиннадцать Алёшкиных подарков готовились к появлению в этом селении. По местным меркам, продуктивности в зачатии у племен Кетти, это число не просто рекордное, а рекордно-опасное! Если бы Олай вовремя меня не остановила, страшно даже представить, чем бы всё закончилось. Однако есть и ещё кое-что странное. Зверолюдки легко принимали моё семя, а вот наши девушки… Что-то, то ли влияние этого мира, то ли строение наших тел препятствовали зачатию, и, честно говоря, глядя на команду из другого мира, я был этому несказанно рад. Спал я с от силы пятью-шестью нашими, и подобное очень сильно влияло на них, считавших, что секс — это как оковы, цепи или наркотик. Дав мне, который они могут что-то от меня требовать. Увы, дела в племени обстояли по-другому, и это очень болезненно било по самооценке наших девочек. Единственной, кто со всем смирился и принял, была Катюша, наш высокий, сильный, смышленый и обделённый женской грудью божий одуванчик. Глядя на неё, я мог бы назвать её идеальной, самой красивой, лучшей из лучших, если бы не это треклятое, но…

Глава 4

Первый раз за последние две недели, а может быть, и три, Добрыня соизволил показаться в «столице». Они пришли с закатом, с армией зверолюдок и толпой ослабленных, едва волочащих ноги пленных. Глядя на тех, кого эксплуатировали на военной базе деда, наши пленницы впали в уныние. Они-то думали, везде так вкусно кормят, чуть ли не в жопу дуют, а нет. Там, на передке, нет гениального повара тёти Веры, нет гениального и заботливого целителя Марии, и меня, следящего за порядком и гармоничной атмосферой в рядах, тоже нет. По спинам пленниц, по виду их одежд, рук, ног, усталым осунувшимся лицам, мысленно представил, через что им пришлось пройти.

— Разбудите Марию, — у входа, глядя на то, как заходят связанные по рукам колонны пленников, отдал команду грубым голосом дед, — пусть осмотрит их. О, Лёха! — приметив меня, подзывает пухлый Командос. — Как сам, как поезд «Сапсан»?

Улыбнувшись от собственной шутки, он приобнял меня, подтянул к себе и шепнул.

— Надо поговорить. — А затем, глянув на моих телохранителей, в голос добавил: — Без лишних ушей.

Кошки из числа личной «гвардии Олай», подчинившись, шикнув что-то вроде «не долго», пошли встречать вернувшихся с лагеря подруг. Отведя меня в сторонку, старик начал свой длинный и очень, очень напрягающий диалог.

— Сразу к делу. У берегов на якорь встал Имперский фригат. Пушки в два ряда, на верхней и нижней палубах. Я такие только в детстве, в клубе юных моделистов, видел. Большой, длинный, красивый и до жути опасный. Когда в галере, на сторону приходится пушек от двух до пяти, этот фригат, покоритель морей, мать его, несёт минимум пятнадцать. Я не знаю, как при такой разнице в развитии кораблестроения Республика умудрялась сдерживать империю. Но факт остаётся фактом: трофейные галеры мы использовать не можем, всех потопят, народу потеряем, ещё и не факт, что победим. Подобраться к ним под флагом какого-либо государства тоже нет возможности, у нас их просто нет, а стали они, ну уж очень далеко от берега, чтобы добраться вплавь. Остаётся одно: прятать галеры в руслах и затонах, дожидаться, когда враг ступит на берег. Будь всё как с Республикой, я бы тебя и тревожить не стал, но в этот раз придётся. Имперский капитан оказалась намного осторожнее республиканок. Она медлительна, дотошна, безжалостна, готова пожертвовать 2–3 моряками ради сохранения шлюпки и целостности корабля. Нам достался дотошный, скрупулёзный противник, которого мы не смогли даже пощипать. Они стоят и наблюдают, высматривают, и рано или поздно заметят то, что их интересует. Когда поймут, что они имеют дело не с Республикой, а с аборигенами, тогда-то нам и придётся кое-что сделать, на что я так старательно хочу тебя завербовать.

Суть в чём: республиканцы влезли в дела племен и продолжают настраивать против нас местных. Подчинили себе пару семей Кетти и давай от их имени, используя их внешность, на нейтральные племена набеги устраивать, мол, это мы. А после туда же, к выжившим, своих подсылать, мол, поглядите, какие они плохие. Я предлагаю поступить зеркально с теми, кто причалил к нашим берегам. Раз уж Республика принялась бить по нам нашими же товарищами, так и мы ударим по их синьору ряжеными в их одежды солдатами, назвав тех дезертирами или теми, кто сейчас на службе у Республики. В общем, создадим неразбериху, где все против всех, и только мы одни — за мир, за торговлю и всё самое светлое.

Батя говорил долго, но я всё равно не понял:

— Круто, а я тут при чём?

— Притом, притом… Я ж вижу, по этим сытым рожам местных рабынь вижу, как ты им тут слюнки утираешь. Они ж когда сородичей увидели, все пообсирались, за спинами наших девак прятаться стали. Это то, что мне нужно!

Почесав затылок, говорю:

— Всё равно не понял.

— О, ты епта… — Топнув ногой, дед добавил. — Смотри, когда имперцы высадятся, мои бабы в одеждах республики их обстреляют. Так, с пистолетов, мушкетов, луков. Чутка повоюем, а после, показав панику, с криками о раненых, начнём отступать. Тут-то и покажутся наши основные силы с криками, песнями и плясками; мы прогоним ряженых, а после, празднуя победу над «неизвестным имперским врагом», начнём деловой разговор. Там мы расскажем о злой Республике, о том, как она распространяет свою ненависть ко всему имперскому, как жестоко терроризирует местных и доложим о нашей с ними войне.

— Бать, а почему ты думаешь, что Империя не решит объединиться с Республикой, чтобы нас прихлопнуть? — Спросил я.

— Потому что Республика как раз и пришла сюда, чтобы грабить нас и платить дань Империи, — деловито ответил дед. — Если Империя сама тут всё прекрасно будет добывать, насыщать свои рынки местной пушниной и фруктами, зачем им в три дорого покупать у Республики товары? Цены в миг обвалятся, и чтобы этого не произошло, республиканцы, скорее всего, начнут на нашем полуострове прокси-войну.

— «Прокси что?» — переспросил я.

— Боже, Лёша, какой же ты у меня необразованный. Прокси-война — это когда несколько больших государств на территории третьего государства спонсируют разные стороны конфликта, революционеров или правительство, не важно. Чужими руками они разоряют эту страну, вывозят из неё всё и при этом сами не вступают в прямое столкновение. Забыл что ли? Против Империи собралась целая коалиция малых стран. Если республиканцы первыми нападут на Империю, их за это вполне законно размажут, и союзники вряд ли вступятся. Но вот если Империя нападёт на Республику, тогда-то весь мир хлебнёт дерьма, и на огромной линии фронта вновь начнут гибнуть сотни тысяч человек, чего, судя по всему, не хочет ни одна из сторон. Именно поэтому Республика и Империя будут искать возможности натравливать нас друг на друга.

— Понял. То есть ты предлагаешь стать страной-прокси для Империи? — Спросил я.

— Нет, я предлагаю показать имперцам, что у нас достаточно сил дать по зубам и им, и республиканцам, при этом предложив Империи торговлю на условиях, которые в разы окажутся выгоднее плана войны с нами. Мы пригласим их делегацию, не в столицу, естественно, а в какой-нибудь лагерь, где они увидят любящих тебя рабынь, сытых кошек, а также пушки, мушкеты и муштру, с которой мои девочки готовят сопротивление. После начнётся диалог, в котором ты попытаешься соблазнить прибывшего капитана. Все бабы в этом мире на передок слабые, а ты уже местная легенда. Отдай имперцам пару своих сытых рабынь, предложи местные фрукты, специи, соль, которую мы выпариваем из моря. Пусть старая кашёлка угостит их своей лучшей стрепнёй, а после сделай капитану какой-нибудь мелкий подарок просто так, из наших современных вещей. Они все достаточно высокого качества, если поковыряться в разряженных телефонах, может, чего и золотого достанем. В общем, Лёха, нужен ты мне для саботажа и продолжения игры в этого… а-а-а-а… Ктулху.

— Агтул Кацепт Каутль, бать, — поправил я его.

— А, ха-ха, да-да, его самого, — хлопнул меня по плечу старик. — Ну так что, поможешь по старой дружбе?

— Конечно, помогу, бать, какие вопросы? — Ответил я. — Только дела с Старейшинами реши.

— Договорились, — встряхнув меня своей могучей рукой с искренней улыбкой на лице, ответил батя. — О, и ещё, Лёх, мы в деревне на пару дней задержимся. — Морда деда стала ещё более наглой и довольной, — а у меня там две бочки креплёного, едреного вина…

— И-и-и-и… — ухмыльнулся, покосившись на того я.

— И я так давно с нормальными мужиками не пил.

Мы оба, как два алкаша-дегенерата, поняв друг друга, захихикали.

— Нажраться в ночь Агохлу и Оноха в окружении горячих… — оборвал я нарочно фразу.

— Знойных и жадных до членов кошечек… — дополнил её старый изврат.

Дед вновь рассмеялся, и я, чувствуя, как от предвкушения сегодняшнего вечера у меня краснеют щеки, так же, по-дебильному, ехидно ржу. Вот оставалась она во мне, эта животная, грязная тварь, сходившая с ума от вида женских тел. Кто-то, в какой-то передаче говорил, что мужчины в Африке со временем привыкают к наготе окружавших их голых женщин. Они-то привыкали, но вряд ли от этого члены их перестали исполнять свои обязанности. Вот и тут старая песня о самом главном.

Некоторое время мы с ним ещё поговорили ни о чём, посмеялись с ничего. После, слово за слово, перешли к делам более важным. Тем, на которые я лично мог влиять, и в свободное от работы время уделял всего себя.

— Племя растёт очень быстро, и бараков вижу, вы тут понастроили. Твоя инициатива? — спросил батя.

— Бесплатное жильё, фонд социальной защиты, поддержки ветеранов, все дела… — пошутил я, и дед вновь расхохотался.

— В этом ты, конечно, молодец. Вижу и частокол ставить начали, только объясни, какого хрена огороды у тебя внутри, а не за пределами частокола? — спрашивает Добрыня.

— Посевы от диких животных защитить хотел, — ответил я.

— Уже понял, что нужно переделать? — Глядя на моё вновь слегка покрасневшее лицо, спросил дед. — Построить стену, помост вдоль неё, вынести вперёд башни, чтоб не возникло слепых зон. Всё это работа не из лёгких. Всё нужно просчитывать, оценивать, враг непременно будет искать слабости. И чем длиннее стена, тем легче их найти. Сам понимаешь, длинную стену во время осады и штурма защитить сложнее, чем короткую. Чем короче стена и выше на ней концентрация обороняющихся, тем сложнее нападающим её взять штурмом. Оставь пространство внутри стен для тех, кто действительно нуждается в защите, а огородам за стеной, заборчик сплести можно. Это всяко легче, чем обносить его высоченной стеной. — Спокойно, без лишней агрессии и пафоса, дед, нагой, разбивает кучку с песком, притаптывает, затем, подняв с земли прутик, начинает рисовать. Используя карту из головы, на песке он выводит и обрисовывает наш город. При этом высказывает свои предположения о том, где, что и как лучше сделать, уточняя, с каких сторон может наступать враг, затоптав посевы, с какой стороны возвышенность и где ограда помешает дозорным выполнять свою работу. Он предложил мне сразу несколько довольно крупных, хорошо просматриваемых с вышек участков. В конце я думал, он скажет застроить вспаханную, перекопанную и засаженную землю, но вместо этого батя тихо произнёс:

— Слишком большой и важный участок ты оттяпал… Как соберете урожай в этом году, в следующем вынесите огороды за пределы. Не хочется, чтобы такой труд пропадал за зря. И ещё, курятники с другой скотиной оставляйте внутри, можете даже у стен. Мясо — это вам не овощи, — растить долго, трудно, а потерять можно всё поголовье и в считанные минуты.

— Как скажешь, — со всем смерился и согласился я. Мне бы хотелось как-то поспорить, да смысла даже не видел. Старик говорил по делу, даже голоса не повышая. Явно учил меня и при этом не хотел оскорбить или задеть.

К счастью, дальше всё плохое для меня закончилось, и мы с Добрыней перешли к проверке «новостроек». Домики небольшие, с одноуровневыми, хорошо засланными листвой кроватями, кое-какими подушками, сделанными при помощи шкур, перьев, тряпок, ниток и листвы. Также у каждого такого домика рядышком стоял туалет, а напротив — умывальник из полого внутри куска дерева с затычкой, вытащив которую, начинала литься вода. В таких вот домиках без окон, но с дверями, жили пленницы. Они же пополняли запасы воды, они же после себя выносили дерьмо, если деревянный ящик, идеально подходивший для такой же деревянной тачки, вдруг заполнялся. В общем, усилиями моими и не только удавалось поддерживать минимальный уровень чистоты в рядах пленных. У жителей, селившихся в собственных шатрах, также всё шло своим ходом. Кто-то, поглядев на жильё пленников, также соизволил начать строить своё. Кто-то, не изменяя традициям, жил в шатрах, а кто-то, плюя в синий потолок, укрывшись пышным хвостом, продолжал ночевать под звёздным небом. В праве выбора, где жить, в Федерации все были свободны. При этом, нуждаясь в воительницах, что следят за пленниками, мало кого пришлось упрашивать переезжать в стены деревушки. Все сами знали, где безопаснее, где лучше смотрят за детьми, лучше кормят, да и на самом деле просто веселее. Каждый вечер кто-то пел, кто-то пытался создать какую-то музыку, а кто-то, подыгрывая, пританцовывал, подвывая на одну из лун. И всё это — под бормотание стариков, рассказывавших детям истории из своей молодости, ну и конечно же, под сценки «иномирских актрис», с радостью развлекавших себя и других при помощи театральной игры и постановок. Окультуривание, разграничение понятий добро и зло шло полным ходом. Порой, когда удавалось покинуть пределы стен или за ними пообщаться с кем-то из наших, казалось, я словно и вправду в отпуск попал, в желанный Тайланд. Только не в шумный город, на улицу, наполненную дешевыми морковками, а куда-то в деревню, отдалённо стоящую где-то в зелёных, вечно шумящих джунглях. Если бы не эта треклятая война, не Республика, не…

Артиллерийская канонада, залп, последовательный, из более чем десяти орудий раздался на противоположном от республиканской крепости берегу. «Помяни говно, вот и оно!» В поселении атмосфера тут же изменилась. Мирно отдыхавшие в своей компании отряды Добрыни тотчас повскакивали на ноги, а сам старик, велев присмотреть мне за его бочками с вином, тут же пошёл кого-то искать. Паники или криков не было. Всё строго организовано, из режущего звука — лишь подвывание пары испуганных малышей, которых мамочки в скором порядке забрали из вечерних «яслей».

Внутреннее чутьё подсказывало, что ночной оргии в окружении знойных, служивых и покорных хищниц можно не ждать. Подтверждением тому стало появление в городе гончьих. Одну из которых несли на руках. При виде их у деда изменилось выражение лица.

— Что у вас там, блять, произошло⁈ — тяжёлой поступью, спеша к своим раненым, злобно кричал он. — Я же велел не вступать в бой!

— Мы и не вступали, командир! — передавая пострадавшую в руки помощниц Марии, говорит Гончья. Вслед за ними в лагере показались ещё несколько раненых, в этот раз кто-то из Кетти.

— Тогда почему… по кому стреляли пушки? — спрашивает дед.

— По джунглям, командир, по джунглям! — говорит Кетти. — Они просто взяли и выстрелили из всех орудий по береговой линии. Их ядра с цепями разрывали деревья, кусты, щепки и камни летели во все стороны. Слава небесам, никто не погиб, но раненые… — Кошка поглядела на пострадавших, а после на своё предплечье, пробитое куском дерева.

Дед молча, кивком головы, указал кошке в сторону остальных раненых. Сам он, наматывая на палец отросшую бороду, о чём-то задумался.

— Либо им плевать на деньги, что они так ядрами разбрасываются, либо у них есть кто-то очень глазастый, — бормотал он. Хоть я и не был стратегом, гениальным тактиком, снабженцем и знатоком военного дела, но мне показалось, что враг поступил вполне логично, особенно если собирался высадиться и не видел куда.

— Артиллерийская подготовка перед наступлением, бать, — сказал я. Дед поглядел на меня как на идиота. Взгляд этот был недолгим; отрицание сменилось гневом, затем, прикусив ус, он словно торгуясь с самим собой, покачал головой, и потом, только тяжело вздохнув, ответил:

— Возможно. Хотя это ж не картечь, не шрапнель… Ах, чёрт, ладно, время пока… — Очередной залп десятка с лишним орудий грохотом прокатился по округе.

— Цха! — позвал Гончью Добрыня.

— Да, мой генерал⁈

— Там ещё были наши?

— Только наблюдательные посты!

— Ясно. — Батя ещё раз поглядел в сторону места, откуда в и без того темное небо поднимался едва заметный дым. О зажигательных снарядах в этом мире мы ещё не слышали; возможно, дело рук не только пушек, но и магов. А маги были последними, кто прибегнет к своей силе, если это не требуется.

Спустя час был третий, заключительный залп, после которого, у лагеря, где в строй собралась переодетая в республиканские одежды армия Добрыни, показалась очередная, раненая, опалённая пламенем, Кетти.

Держась за обгоревшую щёку, тяжело дыша, она проговорила:

— Высаживаются, мой генерал! Имперцы высаживаются на наш берег!

Глава 5

Когда Красные штаны (диверсионный отряд) Добрыни прибыли к берегу, потенциальный враг (она же Империя) успел на нём закрепиться. Две из четырёх шлюпок вытащили на берег, перевернули и кинули в качестве укреплений. Используя каждую секунду, как муравьи в обеспокоенном муравейнике, солдатики в синих мундирах старательно тянули к берегу все свеже скошенные снарядами деревья. Обстрел ядрами с цепями был не просто демонстрацией силы или простым артударом. Он нес в себе гораздо большее значение, очередное из которых синие мундиры показывали уже сейчас.

— Быстро укрепляются, — говорит помошница Добрыни.

— И это нам даже на руку, — отвечает дед. — Готовь красных, революция на носу…

Кетти не поняла скрытого смысла слов своего генерала, однако прекрасно поняла приказ о приготовлении к атаке. Для придания пикантности ситуации сейчас, к позициям отступающих вот-вот должны были доставить провинившихся. Тех, кто, позабыв о предупреждениях, плюнув на то, что их обрекает на смерть своим решением, испытали удачу, кинувшись на утёк. Сбежать из плена Кетти можно, но уйти от гончих, двигающихся следом за зорким племенем кошек, невозможно.

Все беглецы были пойманы, и даже те, кто при побеге ранил или даже убил своих надзирателей, были поставлены перед Добрыней под час атаки Красных штанов.

Где-то вдали защелкали пороховые аркебузы, раздались крики с командами, идентичными тем, с которыми республика бросалась в бой. За криками раздались залпы, по джунглям ожидаемо вдарили с моря. Вновь деревья разрывали каленые ядра, цепи резали кустарники, разбивались о камни. Подобная атака, особенно на врага, успевшего укрепиться и имевшего артподдержку, смертоносна. Добрыня знал это и не собирался выходить на пляж. Уже после первого залпа вражеских морских орудий для Красных штанов прозвучала команда «отступать». Именно с ней, когда вдали замерцали силуэты его отступающих воительниц, старик достал из-под рубашки игрушку, которую про себя прозвал «самопалом».

— За попытку побега, убийства конвоира ты приговариваешься к смерти, последние слова? — приставив к рогатой голове ствол, спросил дед.

— Славься, Республика!.. — Огонь вспыхнул, пуля прошила голову, оставив в воздухе дымное облако.

В истерике, ерзая с кляпами во рту, задергались другие. Те, кто тоже попытался бежать, но при этом никого не убил.

С огромным усилием, искренне, умоляя, в слезах и слюнях одна женщина прокричала Добрыне:

— Сжальтесь, пощадите, я всё… — горло её рассек огромный тесак, второй трофей из левой руки деда. Этих пленниц ловили не ради того, чтобы щадить.

— Подержи, — всучив пистоль и мачете одной из кошек, из рук второй, Добрыня вырывает мушкет, стреляет в грудь третьей пленницы, а после, когда та рухнула на землю, с приклада разносит ей череп.

Четвёртую пленницу он проткнул штыком, пятую ударом с кулака оглушил, а после пронзил очередным заимствованным клинком. Старик вершил самосуд, прикрываясь благими намерениями, в то же время упиваясь одной лишь прозвучавшей в голове фразой «Уровень повышен!». Тело старика ощутило лёгкую дрожь, приятные покалывания, чувство омоложения, чувство возвращающегося к тебе слуха, нюха, резкости и чёткости в глазах. Каждый новый уровень — как новое, более лучшее «я». Добрыня упивался этим чувством, наслаждался ощущениями от первой и до последней секунды, совершенно не обращая внимания на истекающие кровью трупы.

— Мой генерал, враг начал продвижение в глубь джунглей, — доложила помощница Добрыни.

Суставы пальцев рук и ног старика, отозвались приятным юношеским щелканием, то омоложенные, возвращались в положенное положение суставы и хрящи. Старик с облегчением выдохнул и с улыбкой на лице проговорил:

— Переходим ко второй фазе.

Красные штаны вновь лишь чудом отделались мелкими травмами, несмертельными ранениями. В их задачу не входило убийство. Стреляли они, как и велел Добрыня — по-сомалийски — из-за дерева, камня, укрытия, просто высовывали аркебузу, делали залп, другой, затем отступали вглубь. Задачи убить нет, как и задачи умереть. Для этих целей в жертву и во благо племен Кетти были принесены другие, что только сильнее способствовало укреплению доверия и веры в Добрыню у местных племён. Олай, совет старейшин, старейшины отдельных племён и семей Пантер, Чав-Чав, или других, стремительно теряли своё положение. Легенды о Агтулх становились явью, сила божественного семени оказалась реальной, а с ней, в противовес красоте, любви, заботе и процветанию шагал другой, неизвестный бог. Мир диких племён до последних дней не видел столь властных самцов, не знал и не мог знать, на что способны умы тех, кто от сотворения этого мира считался самым редким и слабым полом.

Перестрелка с Имперцами подходила к концу, их штурмовой отряд, «на плечах», слыша о множестве раненых у Красных штанов, прорывался вглубь, преследуя бегущих. Всё шло строго по плану, наступало время второй фазы.

— Освободите им руки, разложите тела, всучите трупам оружие. Быстрее… — накидывая грязи, добавляя трупам ран, разрисовывал место боя более яркими красками Добрыня. Когда за полсотни метров послышались чужие команды, имена, он поспешно ретировался, кинув на исполнения главных ролей свою вторую роту, прозванную ротой Освободителей.

Встреча произошла не в случайном месте, а на поляне. Где у поваленного дерева, со штыком, прикреплённым к аркебузе (для контраста), пронзив труп беглянки в красных штанах, застыла простая Кетти. Девушка в изодранных одеждах, сильная, спокойная, оценивающая врагов. Рядом с ней множество трупов республиканок, а над ними по округе всё те же Кетти и кто-то ещё, совершенно не похожий на них.

Встреча глазами, молниеносное признание опасности, синие мундиры вскидывают аркебузы и что-то похожее на них, Кетти, якобы убившая республиканку, прячется за дерево, но никто не стреляет. Кошкам Добрыни удалось проявить интерес у высадившейся команды, к тому же их сдержанность, а также смелый взгляд, выглядывающий из-за бревна воительницы, озадачил «синие пиджаки».

— Кто вы?

— А вы кто?

Перекрикиваясь из-за укрытия, кричали бабы. Вновь немая пауза, затем, продолжая из любопытства разговор, синий пиджачок кричит:

— Мы враги республики, тех кто в красных мундирах и штанах! — В ответ на это имперская барышня рассчитывала услышать что угодно: злость, крики, согласие, но не то, что прозвучало.

— Не стреляй, сестра, давай поговорим!

Синие мундиры переглянулись. Сестер в республике и империи быть не может, значит, кто-то из местных, в атакующих признал свою? Капитан перед высадкой рассказывала о важности ведения переговоров, при этом так и не уточнив с кем. Командующие отдельными отрядами увидели в этом обращении врага возможность. Кто-то неизвестный сам проявил инициативу, рисковал своей жизнью, при этом не прося ничего, кроме «не стрелять».

— Я тоже выйду, — сказала командующая отрядом морского десанта.

— Нет! — возразила её зам, — Пойду я, а вы всё запомните. И, в случае если погибну, расскажите моим детям. Их мать погибла, неся мир, а не как принято считать в империи… сея раздор.

Женщины обнялись. Расчувствовавшись, старшая в звании поцеловала подругу в лоб, тихо проговорив:

— Да прибудет с тобой сила, сестра.

Две воительницы, одна полуголая, вторая в военном мундире, штанах, с голубой повязкой на голове, выходят навстречу друг другу. Обе с оружием, с недоверием в глазах, с решимостью на лицах в случае чего использовать всё, что имеют, от огнестрела до собственных зубов.

Сперва следует обмен именами, приветствие, после — несколько слов друг о друге. Синий пиджачок рада, что «дикарша» настроена против Республики. Представительница «дикарей» рада тому, как собеседница верит каждому её слову. Обе негативно настроены в отношении республики, обе по своим причинам её ненавидят, и обе хотели бы встречи более высоких чинов. Однако «дикари» грудью становятся на пути синих мундиров. Слова-словами, но пустить захватчиков дальше, не зная, кто они и какие цели преследуют, по естественным причинам не могут. Вместо продвижения в их земли, за которыми последует непременно силовой ответ, они предлагают гостям занять пляж, их пляж, их землю. Пока старшие чины, враги врагов, сговорятся, а быть может, станут друзьями, сплотившимися против одной определённой силы.

Командующая отрядами морского десанта, действуя на пределе позволенных ей полномочий. Убеждённая в том, что впереди не враги, командует отрядам отойти к пляжу. Она жмёт Кетти руку, называет её сестрой и уходит сама, обещая прислать парламентариев. В ответ на столь добрый, честный и порядочный жест сопроводить её в лагерь берется несколько местных воинов. Их возвращение с делегацией должно было подтвердить добрые намерения прибывших, они были обязаны изучить обстановку в лагере пришельцев, сделать свои выводы и в дальнейшем вернуться в племя с данными.

Добрыня понимал, что отправка сил во вражеский лагерь, такая разведка, не имела особого смысла, и даже более, обрастала огромными рисками. Однако именно так он собирался пустить пыль в глаза нового врага, того, кто уже пару раз смог его неприятно удивить. Слишком осторожный капитан, слишком сговорчивая команда, ещё и внешность… такая, что даже Кетти с одной лишь встречи признали в них кого-то, пусть и враждебного, но не чужого. Наблюдая за всем издали, Добрыня пытался просчитать следующий ход врага, в то же время находясь в неком смятении, не до конца понимая, как дальше следует действовать самому. Враг, расположенный к миру больше, чем к войне, оставался для него той самой, до старости лет, маленькой тайной. Он был солдатом, солдаты всё решали силой, а те, кто силе предпочитали переговоры, были не просто солдатами, а дипломатами. В дипломатии, просчёте юридических и прочих тонкостей, старик был очень слаб.

Спустя несколько часов к берегу причалила очередная шлюпка, с женщиной, статной, в комбинезоне автомеханика, или же… Это был офицерский костюм, чей вид очень заинтриговал старого самца. Женщина, смуглая, высокая, плечистая, в синем пиджаке и штанах, напоминающих комбинезон. Она ступила на берег с флагом, красным крестом на черном фоне в левой руке и мечом в правой. Высадившись по колено в воде, прежде чем ступить на пляж, она поклонилась, то ли пескам, то ли джунглям, то ли зная, что за ней следят, тем, кто прятался в них. После чего вогнала сначала флаг в песок, а после туда же воткнула и свой меч. Её бело-чёрные волосы напоминали расцветку африканской зебры, а груди, загоревшие лишь частично, очень контрастно выделялись на фоне синей формы и другой смуглой кожи.

«Это не капитан» — опираясь на жесты своих кошек, что, будучи в центре поселения, спокойно предупреждали остальных с кем имеют дело, старик велит основным силам оттягиваться в глубь джунглей. Взаимопонимание достигнуто, план с последующей атакой Красных штанов и совместного их отражения двумя сторонами конфликта отменён. Пленных, ожидавших казни, можно было сохранить к следующему, непременно потребующему жертвоприношений, плану.

Основные силы оттягиваются. На встречу делегации империи выдвигается отряд Федерации. Объединившись, используя специально подготовленную тропу, что в дальнейшем будет удобно обставить ловушками и засадами, гостей ведут туда, куда они и должны явиться, а именно в специально подготовленный для их приёма лагерь.

Когда-то в нём жило какое-то дикое поселение. Сейчас же оно пустовало, и лишь на скорую руку было укреплено. Наверняка враг не поверит, что это место представляет из себя нечто важное, в то же время это особо и не требовалось. Более важным оставалось сохранить данные о главной деревне, а также достичь первых соглашений, и, если не заключить торговый союз, то как минимум достичь нейтралитета или же соглашения о дате последующих переговоров. Добрыня боялся вмешательства огромной империи в дела столь молодого, только начавшего свой путь федеративного государства. Его армия малочисленна и слаба. Ресурсов нет, нет средств защиты, как артиллерии и тех, кто мог бы эту проблему решить. Для войны нужно оружие, боеприпасы; это всё было в империи, и к тому же, помимо припасов, они обладали главным — людскими ресурсами. Оказавшись между молотом и наковальней, старик меньше всего хотел, чтобы слова Алексея оказались пророческими, и Республика с Империей внезапно объединились для их полного уничтожения. Вариантов и причин к этому могло найтись столько же или даже больше, чем причин пощадить их или сохранить нейтральный статус.

— Пусть бог смилостивится над нами… — говорит дед, видя, как делегация представителей Империи входит в поселение, в котором, внутри полуразваленной лачуги, уже ожидал он, великий и неповторимый Агтулх Кацепт Каутль. Дурачок, беззубый(по характеру), слабый, добрый, слишком трусливый, чтобы в одиночку изменить историю, и в то же время слишком спонтанный, чтобы просто позволить всему вокруг себя двигаться своим чередом. Действия Лёши, Добрыня мог просчитать примерно так же, как действия врага. Шанс возникновения конфуза, неприятной концовки, высок, и на этот случай у Добрыни был план Б и пара десятков пленниц в форме республиканок, головы которых можно вернуть к берегу вместе с телом беловолосой. С другой стороны, если они договорятся, эта победа, союз в глазах простых граждан, станет очередной победой мелкого шкетa. В очередной раз, уровняв мальчика на должности «Члена на ножках» с мужчиной Генералом. Главой всего и вся. Добрыню раздражала эта несправедливость, хотя в эту же секунду он понимал, что сегодня малый рисковал не чуть не меньше, чем любая из солдат, сражавшихся на поле боя, у моря или в джунглях. Сегодня его представят не просто как мужчину или самца, не просто как какого-то делегата или доверенного лица. Его прилюдно, перед врагом, назовут мишенью номер один, целью, убив или схватив которую, по факту враг должен взять контроль не просто над родом, а над целой страной, представленной одним простым и незащищённым мужчинкой. Самцом, названным богом, и посаженным на против человека в погонах, чинах и, скорее всего, полностью отстранённого от религиозных суждений.

Если всё пойдёт не по плану, если империя внезапно решится вместе с республикой задушить Федерацию, то первым делом объединённая армия возьмется не за него(Добрыню), а за того, кто возомнил себя или был назван местными богом. Лишь уничтожив или сломив символ их сопротивления, обе стороны начнут думать о других, о чинах, генералах и героях, стоящих за верховным. И пока дело дойдёт до него, часы не раз отобьют двенадцать, позволив хитрому старику несколько раз сменить цели, а с ним и намеченный маршрут. За собственными улыбками, благородными речами, обещаниями жертвовать во имя других, Добрыня всё реже думал о посторонних. Много лет он служил во имя чьих-то великих идей, во благо «великих» лидеров, что без стыда, с гордостью на лице уничтожали наследия великих предков. Старика раздражало, что кто-то, по случайности обладавший молодостью, обычной физиологической особенностью, позволявшей поло́вым органам привлекать женщин, мог стоять с ним, солдатом и командиром, на одной по значимости черте. Всё чаще старик задумывался о словах своей помочницы, всё чаще, за дурные мысли, за свой нарастающий внутри гнев, проклинал самого себя. Конфликт внутри великого человека, где сражались алчность и совесть, подходил к своей кульминации, итог которой никто не мог предсказать.

Глава 6

Шатёр, к которому привели Старпома, охранялся не хуже имперских шатров на праздничной охоте или выездном банкете. На земле стража, и она повсюду; а ещё есть деревья. Старпом не знала, какую такую магию задействовали дикари на деревьях, но разглядеть их ей не удавалось. Лишь благодаря своему звериному чутью, интуиции, на которую опытный помощник полагался всю свою жизнь, она могла с уверенностью сказать: стража на земле — ещё не всё, что есть у дикарей.

Перед входом в задрыпанный, рваный и перелатанный шатёр группу послов останавливает высокая, чернохвостая и смуглая воительница. Рядом с которой, удивляя своим имперским видом, стояла светлая девчушка без звериных ушей или хвоста. Голубые глаза, золотистые шелковистые волосы, сильное тело… «Не повезло, подруга, грудью-то тебя боженька обделил!» — взглянув на два печальных, плоских холма, про себя хмыкнула Старпом.

— Имя мне Екатерина, я представительница Его Величества, Бога Агтулха Кацепта Каутля. Сдайте оружие, — Катя, приставленная Добрыней для встречи переговорщиков, чувствовала себя очень неуместно. Все вокруг с оружием, шрамами, буквально рвали друг друга глазами, когда у неё, от волнения, уже спина взмокла, и единственное, что ей хотелось — поскорее отсюда сбежать.

«Екатерина?» — от одного лишь имени встречавшей Старпом напряглась. Откинула дурные мысли, выпрямила спину, встав по стойке смирно. «Имя дворянское и внешность… сто процентов дворянка! Она точно не из местных. Третья страна вмешалась? Агент империи? Это благодаря ей удалось так скоро выйти на контакт с местными племенами? Ахренеть… вот это номер, капитан, вы должны были быть здесь, а не я!»

Старпом вытаскивает своё оружие: припрятанные ножи, булавки, шпильки; снимает с пояса пороховые дымные бомбы и даже отдаёт магическое кольцо, способное ненадолго выдать пламя, чтобы при помощи пороха устроить взрыв. Всё, что бросалось в глаза, передано высокой, плечистой, смуглой кошке, лишь несколько игрушек, чтобы не оставаться полностью беззащитной, женщина решает оставить при себе. Кетти, охлопав грудастого старпома, ничего не находит; наступает момент, когда, по идее, Старпома должны пропустить, но тут в дело вступает голубоглазая.

— Не торопись, — взгляд её нацелен на ремень. Катя не обратила бы внимания, будь он как у других, простой либо с украшениями. Но этот выглядел совершенно иначе. Большая пряжка могла что-то прятать. К тому же такой штуки не было ни у одной из Кетти, что в лагере переодевались в форму Республики, и у самих, сопровождавших гостью синих мундиров, она подобного не видела.

— Хотите оставить меня без штанов? — женщина, чьи волосы напоминали раскраску зебры, напряглась, и Катя это заметила.

— Хочу уберечь нас всех от ненужных проблем, — деликатно парировала спортсменка.

Спустя ещё полминуты, удивляя Кетти и саму Катю, Старпом, впервые с момента отбытия с родины, полностью разоружается: отдаёт припрятанные в ремне и ботах ножи, а также выплёвывает на землю острейший кусочек железа. Старпом боялась тяжёлой и мучительной смерти на вертеле; смерть от зубов каннибалов являлась её ночным кошмаром. Поэтому до того, как её начнут жрать, она всеми силами намеревалась лишить себя сознания или жизни.

— Теперь-то я могу войти? — заметив, что таки смогла удивить Екатерину, спросила Старпом.

Немой кивок был ответом. Шторки входа в шатёр раздвинулись. Женщина шагнула туда, откуда вырывался приятный, тёплый и мягкий свет. Десятки ламп по периметру окружали покои. Приятный аромат, словно женщина попала на душистое, наполненное самыми прекрасными цветами поле, проник в самое её сердце. От одного лишь запаха казалось, она не в джунглях, а где-то далеко-далеко на лугах; а посреди этого луга сидел он… Загадочный темноволосый парень в белой рубашке и чёрном пиджаке. Волосы его были аккуратно уложены, создавая странную для цивилизованного мира причёску. Кожа незнакомца также привлекла внимание Старпома. Он был загорелым, но лишь в меру, поэтому она могла отчётливо видеть лёгкий румянец на щеках, возникший от…

— Прошу меня простить! — понимая, что от ощущений потеряла трезвость мысли и тупо пялилась на того, с кем предстояло вести переговоры, воскликнула Старпом, а после, припав на колено, склонила голову. — Имя мне Аукай Путьчитвай, я дитя племени Путьчитвай, а ныне верный воин Империи, старший помощник командира корабля, представляю интересы капитана Стеллы Марис. С вашего позволения, я буду говорить от её имени и имени нашей страны.

«Как и говорил Добрыня, гостья из империи, эта Стелла весьма осторожна и благоразумна. Сама рисковать не стала, прислала замену».

— Рад нашему знакомству. Имя мне Агтулх Кацепт Каутль. Я тот, кто был избран небесами и Федерацией племен для защиты и управления всеми здешними землями и теми, кто их населяет, — спокойно говорит Алексей. — А теперь, будьте любезны, встаньте с колена и поднимите голову. Прошу, присаживайтесь за стол. День был трудный для всех нас, потому обсудим всё за едой и выпивкой.

Тот, кто звал себя Агтулх Кацепт Каутль, дважды хлопнул в ладони. Как по команде, явно запланировав это заранее, внутрь входят несколько женщин, которые в руках, на сверкающей посуде вносят еду и напитки. Не успела Старпом отойти от бархатного голосочка парня, как тут же перед собой увидела закуски, исполненные в лучших традициях аристократических застолий. Тонко нарезанные кусочки высушенного мяса были скручены и выложены в форме бутонов цветов. Разного рода ягоды и фрукты застилали поднос, создавая некий приятный глазу узор. И горячее в виде каши и жареной птицы также выглядело невероятно аппетитно. Но самое главное то, что буквально сводило с ума Аукай — это запах. В имперских борделях или же других более-менее приличных портовых домах удовольствий столь сильные ароматизаторы воздуха использовались лишь с одной целью — скрыть зловоние, исходившее от работников и посетителей. Сев рядом, напротив того, кого местные назвали богом, она ожидала почувствовать что-то схожее. Обеими ноздрями, жадно втягивая воздух, она пыталась добраться до сути, найти тот изъян в собеседнике, сидящем напротив.

Умытое лицо, идеально сидящий костюм, статное тело, подстриженные ногти, отсутствие шрамов на лице и оголённых участках кожи, а ещё… запах у него просто отсутствовал! «Что здесь происходит, кто это существо…» — не сводя глаз с собеседника, чем очень сильно пугала Алексея, продолжала задаваться вопросом Аукай.

Закончив с горячим и взмокшими от волнения ладонями, Лёша берёт со стола полотенце, вытирает сначала рот, затем руки. После чего сам, лично подливает вина выпучившей глаза от удивления Аукай.

— Прошу простить мне мою грубость, позволите отпустить невинную шутку? — спросила Старпом, поднимая бокал.

— Не стесняйтесь, — обрадовавшись, что собеседник чуть расслабился, тут же ответил Лёша.

— Встреться мы при других обстоятельствах, я бы могла подумать, что вы за мной ухаживаете… — кокетливо улыбнувшись, пригубила старпом.

— Так и есть, — взглянув на вино в руках, само собой разумеющейся выдал Лёша. Женщина, поперхнувшись от внезапного прямого ответа, тут же закашлялась; рукой, стукнув по столу, вызвала молниеносную реакцию стражи Кетти. Кашляя, держась за горло, Аукай полностью забыла, где находится и кто рядом. Горло жгло; рядом вооружённые существа, её кто-то держит за плечо и весьма чувственно постукивает по спине. «Боже… да что этот ненормальный несёт⁈» — проклинала собеседника женщина. Прокашлявшись и отдышавшись, вновь вспомнив, где она, Аукай подняла взгляд, спеша извиниться, но Агтулха на своём месте не было.

— У нас всё хорошо, всё в порядке, гостья просто подавилась, идите-идите! — выпроваживал Кетти из шатра хозяин; при этом всё так же, одной рукой держась за плечо Аукай. От одного лишь соприкосновения с его пальцами женщине стало очень жарко, захотелось скинуть с себя тяжёлый синий пиджак, вздохнуть полной грудью и… Оказавшись очень близко возле Агтулха, Аукай вновь пытается ощутить его запах. Тяжёлый день сказался на них обоих; собеседник, как и она, слегка взмок. В воздухе, среди аромата сотен тысяч благоухающих цветков, возник солоноватый, едва чувствующийся на языке терпкий аромат мужского пота. Вслед за которым Аукай ощутила и другой запах, а также то, что между ног у неё стало слишком влажно и даже опасно мокро. «Проклятье, я на переговорах и потекла как какая-то дворняга! Позор!»

— Уважаемый Агтулх Кацепт Каутль, — показушно придавая лицу каменный вид, холодно проговорила старпом, — благодарю за помощь, но давайте перейдём к делу.

От столь резкого изменения в лице гостьи, Лёша тут же вновь разволновался; одернул от женского плеча руку. Внезапно взгляд его зацепился за декольте: огромный вырез и два молочно-шоколадных, взмокших от местной жары холма, вниз к которым под загаром виднелись светлые просветы. «Твою мать, я ж опозорюсь, если буду пялиться!» — отвернув лицо так резко, что аж шея хрустнула, подумал Лёша.

«Боже, он ведь пялился, пялился⁈ О да, сука, есть шанс!… Так, стоп, нет, боже, о чём я думаю, соберись! Кажется, с киской и мозг мой потёк; я не могу находиться с ним рядом.» — внутренне пребывала в полном смятении и растерянности старпом. Взрослая женщина, ветеран десятка морских и сухопутных компаний, всю свою жизнь провела в гордом одиночестве, и вот, спустя три десятка сезонов, в самое неподходящее время в её сердце вновь расцвела весна.

— Кхм-кхм… — прокашлявшись в кулак, старпом пододвигает стул поближе, чуть облокачивается и буквально кладёт свои груди на стол; всё так же, глядя на Алексея с каменным лицом, заявляет: — переходим к делу.

Первым высказать, кто они и что, берется Алексей. Заранее подготовленной речью он рассказывает о том, кто такие Кетти и Гончьи, что в целом из себя представляют и отстаивают эти племена. Вслед за этим идет рассказ о старых и давних врагах, к которым относились Республика, а теперь и часть племени Чав-Чав, что издавна враждовало с Кетти и теперь принципиально отказывалось встать под крыло образовавшейся Федерации. С Чав-Чав под знамя республики также стали стекаться все изгнанные, раздробленные или же застигнутые врасплох и насильственно подчинённые племена. Способ контроля над которыми у Республики был один — угон в рабство самцов и детей. Сначала с дня своего прибытия Республика намеревалась торговать и продавать местных как рабов. Затем, когда племена смогли дать им отпор, цели были резко пересмотрены, началась полноценная война с последующими постоянными стычками и обменом пленными. Также в связи с последними победами Федерации оставался великий риск, что Республика, прознав о приходе Империи, обратится к своим давним союзникам по коалиции, и те, под их знамёнами, также введут свой контингент на полуостров. Именно по этой причине Агтулх Кацепт Каутль и его совет решают обратиться к Империи за помощью. Федерация предлагает Империи торговое соглашение.

— Иными словами, вы окружены, и вам жизненно необходим хоть какой-то союзник, — говорит Аукай. — Не сочтите за грубость, но что мешает нам взять то, что вы предлагаете, силой и просто так?

— Потому что «просто так» взять не получится, — спокойно, ожидая этого вопроса, говорит Лёша. — Начав войну против нас, вы теряете не только торгового партнёра, но и потенциального военного союзника в будущем. Поймите правильно: там, в море, вы можете чувствовать себя относительно безопасно, да и то, пока не столкнётесь с флотом Коалиции под новосозданным флагом тех же предателей Чав-Чав. Здесь же, на суше, тем более в джунглях, вы полностью во власти Федерации племен. Ни один форт внутри этих зелёных лесов не сможет существовать без нашего разрешения и одобрения. Избрав войну вместо наших ресурсов — меха, диковинных птиц, трав, целебных растений, рабов из числа захваченных республиканцев, что мы будем продавать вам по самой выгодной цене — вы получите Тульский пряник.

— Тульский пряник? — переспросила старпом, не понимая, о чём идет речь.

Лёша тоже чуть замешкался. Знакомое с школьных уроков выражение как-то само собой пришло на ум, в момент когда речь зашла о войне. В коробках от тульских пряников на войну из Тулы шли мины, теперь же…

— Верно, Тульский пряник — это такой черствый и крепкий пряник, об который кто угодно обломает зубы, — придав голосу надменности и пафоса, гордый тем, что выкрутился, он наливает ещё по бокалу вина.

Очарованная таким к себе отношением со стороны мужчины, с благодарностью, едва скрывая улыбку и сохраняя невозмутимость на лице, старпом кивком благодарит хозяина, затем снимает с шеи то, чем хотела удивить собеседника. Бусы, простые и разноцветные стекляшки очень низкого качества, кладутся на стол.

— Это вам, подарок в честь нашего знакомства, — говорит женщина. — В дальнейшем хотелось бы использовать эти драгоценные камни в качестве разменной…

— Ну и дешево же вы цените наше гостеприимство. — ожидая именно чего-то подобного, откинувшись в кресле, обитом мехом, глядя в глаза собеседницы, скалится Лёша. — Мусорное стекло в обмен на шкуры, меха, дружбу… Перед тем как предложить ещё раз что-то настолько дешевое, дважды подумайте, уважаемая Аукай Путьчитвай.

Внезапно, в ответ на угрозы Лёши, женщина, не сумев сдержаться, расплылась в какой-то пугающей, пошлой улыбке.

— Прошу, не гневайтесь, я просто не могла не попытаться использовать этот козырь. С другими он так хорошо работал, даже в порту, эх, — совсем потеряв голову от любви, женщина вытаскивает из кармана какие-то пилюли, глотает одну, затем, покосившись на Лёшу, чутка подумав о чём-то своём, проглатывает ещё две, едва звучно произнеся: — Должно хватить.

— Если вам плохо, я могу позвать врача, — как всегда заботливо, не боясь прыгать с темы на тему, на выручку приходит виновник того, из-за чего Старпому приходится принимать успокоительные. Лучшие алхимики Империи создали эти таблетки, блокировавшие позывы к размножению в Двулунье. Все имперские моряки были обязаны их принимать. Обычно, чтобы успокоиться, когда рядом не было мужчин, хватало одной пилюли. Рядом с близким мужчиной, находясь в обществе, приходилось использовать две. эффект трёх мог навредить женскому здоровью, но сейчас чутьё подсказывало старпому, что она близка к тому, чтобы навредить не только себе, но и двум народам одновременно.

— Нет, теперь всё хорошо, — лицо более не слушалось Аукай, луны поднялись слишком высоко, переговоры затянулись. Предчувствуя это, именно её, самую рассудительную и сдержанную до мужской плоти, капитан отправила сюда. — Итак, пушнина, республиканские пленники, дерево, полагаю, это всё, что вы готовы предложить для торговли? А взамен стало быть, оружие и порох для войны?

— Ещё технологии по добыче и переработке железа, желательно пару мастеров или книг, — закинул удочку Лёша.

— Это будет стоить дорого, — тут же заявила Аукай.

— У нас есть чем платить, — наигранно придав голосу грозности, Алексей запускает руку в карман пиджака. — И в отличие от вас, мы отдадим вам самое ценное — наше наследие.

На стол перед старпомом кладётся кольцо. Да не простое, а золотое. С блестящими стразами и рисунком, отпечатанным по ободу. На фоне блеклых бус в свете ламп, в глазах Старпома оно выглядело чем-то божественным, дорогим настолько, что даже адмирал вряд ли смогла бы купить его своему мужу. Изделие уровня палат Императрицы! Это изделие, драгоценность, лишь показав такую мужчине в Империи, можно было сделать любого своим мужем.

С трудом сохраняя самообладание, Аукай спрашивает:

— Могу ли я взять его в руки?

Глядя на расширившиеся зрачки собеседницы, Алексей кивнул, вполголоса добавил:

— Только осторожно, оно очень хрупкое, а вашей жизни не хватит, чтобы оплатить и части его стоимости.

Женщина одобрительно кивнула. Вытащив из кармана платок, держась за украшение сквозь ткань, осторожно подняла легчайшее изделие.

— Это не золото? — прибывая в растерянности, переспросила она.

— Золото? — закатив глаза и на пафосе, Лёша хмыкнул. — Да кому нужна эта тяжеленная ерунда, это же прошлый век!

«Прошлый век?» — удивившись ещё сильнее, на мгновение позабыв об украшении, вновь таращится на Агтулха Кацепта Каутля старпом. «Если украшения из золота — это прошлый век, то что же я сейчас держу в руках? Да тут только алмазы…»

— Это, уважаемая Аукай Путьчитвай, не просто золото, вы держите в своих руках будущее всей ювелирной отрасли. Колец подобного этому не увидит мир ещё очень и очень долго, ведь сделано оно по забытой технологии древней цивилизации величайшим из когда-либо живших мастером. Это, Аукай Путьчитвай, не золото, это — ПЛАСТМАССА!

От той паузы, что выдержал собеседник, от той гордости в его глазах и голосе, руки старпома задрожали, на лбу выступили испарины, а сердце в испуге заколотилось. «Забытые технологии, древняя цивилизация, величайший мастер… Неужели тот, кто сейчас перед ней, не просто имперец или кто-то из стран третьего мира? Нет… Неужели легенды старых морских волков не лгали? Может ли быть, что трактирные рассказы о затонувшем континенте, поглощённом волнами и морскими богами, правда⁈ Может ли быть…»

Вернувшись в центр стола, украшение, угрожающее пламенем, состоящим из жадности и похоти, заблистало в глазах старпома.

— Аукай, — выдернул женщину из размышлений её собеседник. Выпрямив спину по струнке и спрятав мокрые руки под стол, женщина, столкнувшись с парнем напротив взглядами, в очередной раз оказалась в приступе паники. «Я всего лишь жалкий старпом, я… я… я…» — её заклинило. Она, разумеется, могла и должна была врать, глядя в глаза собеседника, обещая всё что угодно за такие товары. Однако Двулунье, а быть может, и сами боги сегодня выступили не на её стороне. Проглотив ещё две пилюли, не глядя на мужчину и лишь любуясь украшением со стороны, Аукай пытается отвлечься, задав уместный вопрос:

— Могу ли я узнать, как звали мастера, сотворившего сие чудо? Украшение и вправду безумно лёгкое, его ослепительный блеск потянет на огромную сумму. А если к тому же имя мастера окажется известным, то вполне возможно, стоимость возрастёт кратно. Думаю, на такие деньги вы сможете купить себе и технологии; может, даже и не вы, а мы будем продавать вам рабов… Только имя — мы должны знать того, кто его создал.

Лёха задумался. Лицо его помрачнело, и настрой передался собеседнице. Когда он смотрел на неё с такой злостью, недовольством и недоверием, старпому удалось взять себя под контроль. Она вспомнила, что перед ней не просто мужчина, а потенциальный враг. Она думала, что Агтулх попросту не хочет выдавать кого-то из своих, ещё живых мастеров, способных создать множество чудес. В то же время, Алексей думал о том, как бы выкрутиться из ситуации и навариться на чьём-то неизвестном имени. «Угадать кого-то живого точно не получится… Значит, создадим своего мастера!» — стукнув кулаком по ладони с задумчивым видом, Лёха деловито закачал головой. Потом, оглядев стены, жестом пальца подозвал к себе старпома. Некое таинство возникло между ними, и это ещё сильнее поразило Аукай. «Значит, есть то, о чём не знают даже местные? Но почему? Неужели он…» — полёт мыслей женщины прервался в тот же миг, как жаркое дыхание Агтулха коснулось её уха.

— Тем, кто создал это творение, этот шедевр, повторить который, сохранив баланс, вес и пропорции, не способен ни один из живущих мастеров, является гений Алиэспрессо, мастер разрушенной и забытой древней империи Маркетплейса!

Аукай нервно сглотнула. Собеседники сели на свои места. Дрожь охватила всё тело старпома; древние сказки, рассказы о мире, технологиях и империях, что населяли существа, похожие на них, внезапно ожили и предстали перед ней в мужчине с лицом бога и украшением, подобных которому не видел цивилизованный свет. Теперь она, солдат от своего рождения, была готова принять уверенность врага в своей силе, в том, что победа над теми, кто унаследовал тайны Мира, не станет лёгкой.

«Сколько ещё тайн, подобных тайне сотворения этого кольца, знает молодой мужчина напротив? И так ли он молод на самом деле, как выглядит? Легенды гласили, что древние могли жить и до тысячи лет, а он…» Пилюли не работали. Всё животное рвалось наружу. Аукай было необходимо как можно скорее закончить переговоры, вернуться в лагерь, а затем на судно. От одного лишь общения с этим существом её лихорадило, трясло, ноги подкашивались, и это был не яд в еде или напитках, а действие таблеток, передозировка, которая до предела ослабила тело, но так и не утолила голода до тела собеседника.

Поблагодарив Агтулха Кацепта Каутля, старпом встаёт из-за стола, осторожно оглядывая плотные штаны между ног. «На ляжках ещё не проступило, но вот у шва ткань темнеет!.. Я не могу опозориться!»

— Это кольцо — очень дорогой лот, — перед тем как уйти, оставив страну за спиной, из любовных порывов к собеседнику, женщина признаётся: — Сейчас и нашего корабля со всей командой не хватит, чтобы за него заплатить. Потому я буду говорить с капитаном, пусть она сама его оценит, потом оценит вас. Думаю, мы сможем договориться.

— Это кольцо не единственное сокровище… — пытаясь не отпустить гостью, продолжает торги Лёха.

— Тогда сегодня вам лучше помолчать, — из последних сил сдерживаясь, рыкнула женщина. — Иначе к вам придут уже не торговцы, а грабители. Спокойной ночи, Агтулх Кацепт Каутль, я была рада нашему знакомству.

Лёша встал из-за стола, слегка наклонив голову, проговорил:

— Я тоже рад. Благодарю за вечер. Надеюсь увидеться с вами вновь, в более неформальной обстановке.

Холод в глазах Старпома Аукай Путьчитвай слегка раззадорил парня. Редкая девушка так смело и с каменным лицом могла общаться с ним в повседневности. А сейчас, ночью Агохлу и Оноха, собеседница удивила его ещё сильнее. Стойкая, сексуальная, горячая, взрослая и адекватная. К тому же, она почти что не имела звериных черт; лишь длинноватые ушки изредка выглядывали из-за длинных черно-белых волос. Старпом стала для Алексея женщиной загадкой, той, кто привлекла его внимание и в какой-то степени вынуждала думать о ней с целью добиться, чтобы утянуть в постель.

«Мир, дружба, торговля, а после и ты… Надеюсь, у тебя нет мужа, загадочная Аукай, а пока…» — проводив взглядом имперскую делегацию и сопровождавших их Кетти, Алексей, желая утолить свои самые низменные инстинкты, затаскивает в шатёр показушно сопротивляющуюся Катьку.

Глава 7

В каюте капитана Имперцев.

— У меня чуть сердце через пизду не выпрыгнуло… я тебе клянусь. — Махая каким-то документом словно веером, пыталась остудить покрасневшее лицо Аукай.

— Не тебе, а вам. Попрошу соблюдать субординацию. — Выхватив бумажку из рук старшего помощника, вернула её в стопку капитан Стелла Марис. — Этот парень, он что, на столько хорош?

— Бог. — С придыханием отозвалась Аукай. — Хотя есть и шанс шаманского приворота, отравления, либо магией какой-то владеет. Капитан, там жеребец — просто пушка, воплощение мечтаний, а не мужчина. Молодой, красивый, с… одним словом, кровь с молоком!

— Не пухлый, не худой, личико смазливое, ещё и не воняет, пахнет словно поле, цветами устланное. — Прочитав описание, записанное на бумаге со слов помощницы, Стелла уточнила: — А где остальное: цвет глаз, рост, тембр голоса?

— Глаза божественные, ростом со мной, голосочек как у жаворонка, поющего о любви… — В конце тяжело вздохнув, обмякла на стуле старпом.

— Что, прям на столько хорош? Брешешь же…

— Мамой клянусь… — Терпеть оспаривание своих вкусов касающихся мужчин Аукай не стала. В жизни её кроме золота и мужчин вообще мало что волновало, потому и отстаивала свои предпочтения с особой рьяностью.

В отличие от помощницы, капитан происходила из другого сословия и семьи, и интересы на жизнь имела совершенно иные. Из-за внешности, от детских дней и до настоящего, ей приходилось доказывать, что цвет кожи, глаз, волос не важен в выборе и назначении на ответственные посты. Она была карьеристкой, от успеха дела которой зависело не только её будущее, но и будущее всех молодых народов, присоединённых к империи, лишённых возможности занимать высокие чины.

— Удобную позицию вы заняли, старпом, — подойдя к окну каюты, пробормотала с завистью Стелла. Она завидовала той свободе в принятии решений, которой владела её старпом. — Давать такие клятвы, когда ты сирота, когда нет ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестёр, очень просто…

Старпом тут же приметила больную тему для той, кого не долюбливала. После всего пережитого, когда Аукай, рискуя жизнью, едва не стала обедом для дикарей, вернулась, сообщила всё известное, предложила сделку, а после получила недоверие — нутро её воинственное также надулось. Она жизнью рисковала, а та, ради кого, просто не берёт во внимание её сведения и не верит. Старпом, вспомнив старые обиды, когда вместо неё на роль капитана поставили эту мелкую пигалицу, слегка разозлилась. Цепляя за больное, ядовито выдала:

— У меня то мамы нет, но если хотите, могу вашей мамой поклясться? —

— Ты… — Едва не сорвалась на мат, сдержанная и порядочная, кем считала себя представляющая из себя все угнетённые народы девушка. — Ладно, мужики мужиками, теперь давай поговорим о деле. Про кольцо я уже слышала, редкое оно сокровище или железяка, магией укреплённая, решат ювелиры, когда мы их сюда доставим. Вопрос стоит в другом: действительно ли нам стоит выступить в сенате с поддержкой Федерации, или же наоборот, лучше взять и задушить в зачатке зарождающуюся угрозу.

Некоторое время обе женщины молчали. Сейчас, решая с какой позиции подойти к дикарям, они ставили на кон тысячи жизней, а с ними возможное обогащение и процветание места, которое назвали домом. Империя ждала новых вестей.

— Сами решите. — Отмахнулась от попыток убеждения старпом. — Встретьтесь с этим… Агтулхом Кацептом… э, как там его… Каутль, кажется. Вот, встретьтесь с ним, поговорите по душам, на чай с кексом пригласите.

— Ага… — Сверля помощницу взглядом, злобно выдавила из себя капитан. — Я на берег, а они мне пулю в лоб и на вертель? Может, ты с ними сговорилась, чтоб место моё занять.

— Хо… Впервые вы так честно заговорили о наболевшей для вас теме, мой капитан. — Уткнувшись руками в ноги, рыкнула старпом. — Что ж, если не доверяете, тогда пошлите на берег кого-то ещё, пусть поговорят, а меня оставьте в лагере на берегу. Не сомневайтесь, я сделаю всё, чтобы найти с местными общий язык, может даже помогу им своими знаниями. И тогда, кто знает, может сенат оценит мои достижения в создании прочных связей, после чего меня и наместником в этих землях назначат… — Играя на амбициях той, кто больше других рвалась осесть в новых, кишащих дичью землях, говорила Аукай.

Стелла Марис постепенно закипала. Недовольство могло вылиться в личную неприязнь и предвзятое отношение к подчинённым, от чего так старательно пыталась отгородить себя капитан. Откинув предрассудки, личные обиды, вспомнив, почему именно старпом была послана на переговоры, молодой лидер с неохотой говорит:

— Хорошо, я сойду на берег, но переговоры пройдут в нашем лагере.

— Не пройдут. — Скрестив руки под грудью, словно после одной встречи стала экспертом по делам дикарей, тут же заявила Аукай.

— Почему? — Тут же спросила капитан.

— Очевидно ведь. Кто мы с тобой такие, чтобы требовать их бога снизойти к нам? Они возомнили себя царями суши, вьебали Респубилку с их аркебузами, пушками, тактиками и доктринами. Ещё и пленных там понабрали, предложив нам их продать. Агтулх — это не существо, которым можно помыкать и управлять с позиции силы, Агтулх — их символ сопротивления, столб веры, и, честно, мне кажется, опираясь на него, они скорее ебнут по нам из всего что есть, скинув наглых иноземцев в море, чем позволят даже пальцем прикоснуться к их Святая Святых. Тот парень слишком хорош, а ещё, как и писала в докладе, он может быть одним из древних существ, обитавших в…

— В подводной, сверхсильной и развитой империи⁈ Старпом, ты же взрослая женщина! — Воскликнула капитан. — Как можно верить в эти детские сказки? Какая к черту сверхразвитая империя, когда они даже от банального наводнения спастись не смогли! — Кричала на подчинённую капитан.

Старпом с обидой умолкла. Посидев, покривив лицом, всячески стараясь избежать совсем уж опасных грубостей, пришедших ей на ум, гневно произнесла:

— Вот тогда сама сходи и проверь, кто он такой!

По другую сторону баррикад.

— Что значит, ты не уверен⁈ — Возглас Добрыни отозвался вздыбившейся шерстью Кетти, Гончьих и даже Медоедов. От его недовольства вструхнули все, включая меня. — Лёха, ну что сложного в том, чтобы просто взять и соблазнить бабу⁈ Всё же предельно просто: поухаживай, отвесь пару комплиментов, пригласи на второе свидание, и похрен нам технологии, на хер не всрались нам сейчас эти мастера. — Добрыня, мотая головой, опустил взгляд в землю и взялся здоровенной рукой за наполовину облысевшую голову.

— Я же тебя просил просто поговорить о порохе, ружьях, если получится, поторговаться, но о пушках. На хер ты вообще это пластмассовое дерьмо высунул? Вдруг они знают, что это такое, вдруг именно поэтому она стала к тебе холодна⁈

Тут старик явно ошибался. Я хоть и не спец по человеческим эмоциям, но определить, где человек удивлён, а где играет и перебарщивает, вполне мог. Иначе вряд ли бы та женщина предупредила меня об опасности нашего с ней дальнейшего разговора. Она была именно заинтересована, а не расстроена. И плевать, что холодна ко мне барышня — зато стержень в ней есть, такой, что прям ух!

— Бать, не горячись, я считаю, всё прошло как надо. — Когда старик выговорился, уверенно ответил я. — Торговле быть, думаю, даже этот загадочный, неуловимый капитан, наконец-то сойдёт на сушу. Следующая встреча будет именно с ней, так что нужно готовиться.

Добрыня задумчиво кивнул, затем, упав на пенёк, подперев кулаком бороду, выругался и снизу вверх поглядел на меня, как… как на кого-то крайне подозрительного:

— Лёха, ты в этом уверен? Уверен, что в следующий раз они придут с миром, не престрелят кого-то из наших? Уверен, что тебя самого не попытаются взять за жабры, а после спиной протянуть под пузом своего судна, желая наказать за бред сивой кобылы, который ты тогда нес? Ты в этом всё уверен?

— Уверен, — ответил я. — Если не придут, сам пойду с ними говорить.

Старик хмыкнул.

— Кто ж тебя такого туда пустит? Зараза, пока останешься здесь, и точка. Ты меня разочаровал, Лёша, сильно. И это, что с Катей? Говорили, её с утра под руки уносили. — От вопроса старика уши и хвосты всех зверодевушек тут же навострились, стали торчком. Говорить о сексе приходилось осторожно, чтобы не слишком сильно шокировать местную публику. Ещё и это «ты меня разочаровал…». Бля, ну всё же хорошо прошло!

— Рабнир не нашли, Олай запретила подходить мне близко к другим воительницам, вот Катюша одна и приняла удар на себя, — ответил я.

— И что? — спросил дед.

— Сила Агтулх Кацепт Каутль слишком велика лишь для одной. Агохлу и Оноха поднялись слишком высоко, ещё и переговоры эти, нервы помотали знатно. С ней всё хорошо, думаю, даже лучше, чем с другими. В общем, пока луна не села, я…

— Достаточно. Главное, чтобы могла работать. В яслях дети с ума посходили, не найдя своей няньки. Старейшины тоже, внезапно, своими тупыми головами поняли, насколько она важна. Старые дуры накинули говна на вентилятор… — Гневная речь старика, нацеленная на Агтулх, в общих массах воительниц нашла порицание и недовольство. Многие кошки, инстинктивно чувствуя, что ко мне испытывают неприязнь, наползающей стеной, медленно сползались между мной и стариком. По лицу моему недовольному было видно, как тяжело даётся разговор с командиром. И, во всём этом деле, по какой-то причине, большая часть молодняка предпочла прикрыть меня от гнева своими телами, нежели просто всё оставить как есть.

— Чё, хвосты задрали, страх потеряли⁈ — рявкнул на кошек дед, но те даже не подумали отступить. — Я в первую очередь о нас всех волнуюсь! — Ответа не последовало. Понимая, что сейчас может начаться черти-что, сам выхожу из-за спин кошек, раздвигаю их руками и встаю напротив старика.

— Бать, всё ведь хорошо, пока, — успокаиваю его я. — Ничего не случилось. Давай немного подождём, хотя бы день. Потом уже будем кричать и что-то выдумывать.

Старик игнорировал мои слова. Глядел исключительно на кошек. Холодок пробежал между нами. Он злился, причём сильно. Вновь помолчав, подумав, он пошёл на попятную и, пытаясь сбавить накал, спросил:

— Тебе чего нужно, пока ждать ответа будем? Алкоголь, особая еда, травы? Может кого из наших пригласить, чтобы скуку развеять?

Предложения старика шли не от чистого сердца, а от скупой попытки сыграть на публику. Уж не знаю, что произошло между ним и молодыми кошками, но почему-то часть из них с большой опаской косилась на него, а не на меня. Что это, скрытая угроза, женская ревность, попытка выпендриться или нечто большее? Как бы то ни было, сейчас это лишь вредило всем нам, поэтому и я не стал пренебрегать попыткой деда всех успокоить.

— Дамы, пожалуйста, слушайтесь вашего командира, — расталкивая тех по сторонам, вновь глядя на деда, заявляю, — Я и главнокомандующий Добрыня работаем и трудимся исключительно на пользу нашего всеобщего блага. При этом конфликты мнений, противоречия неизбежны. Поэтому к каждой ссоре не стоит относиться как к «войне», это же всего лишь слова, простой спор, всё хорошо!

Пока я девушек в стороны разводил, дед и слова не сказал. Так же, стоя за его спиной, молчала и наблюдала с некой надменностью, ехидностью на кривой морде одна старая Кетти. На лице её виднелась одна простая фраза: «я же говорила, предупреждала тебя, Добрыня». Именно от её пристального, гнетущего, непонятного мне взгляда я впервые ощутил прямую угрозу своей жизни. На меня смотрели не как на самца, а как на обычную дичь.

Так всё — это просто предрассудки, забей, Лёха, ты слишком себя накручиваешь! Добрыня никогда бы не позволил причинить тебе вреда, да и кошки, псины, те же медоеды стали частью одной большой семьи. Конфликт между нами сейчас, тем более покушение на меня — бред. Я тупо себя накручиваю. Повздорил с стариком из-за собственной решимости доказать свою пользу, вот и пошло поехало…

— Бать, мне правда жаль, что не смог оправдать твоих ожиданий. Ты же знаешь, я от последствий не сбегу, останусь тут с вами, потому…

— Забудь, — махнул рукой старик и отвернулся от меня. Отвернулся так, как мастер поворачивается спиной к тому, кого более не собирался обучать. Только вот фразы: «Мне больше нечему тебя учить» не последовало. Вместо него — леденящее душу, холодное и протяжное молчание.

Часть кошек остаётся рядом со мной, в основном это поколение, что помоложе, по слабее. За дедом, толпой, одна за одной, стройными шеренгами уходят старые, опытные, жизнью наученные и побитые охотницы. Как бы это ни звучало странно, но, оглядывая тех, кто рядом, мне на ум приходит лишь одно: со мной гончьи, пантеры, медоеды, молодые кетти — одним словом, молодой народ; а за ним армия, ветераны, главы семей, возможно, и совет племён.

Конфликт поколений, либо же конфликт интересов. Без моей воли те, кто окружал меня, внезапно встали на сторону проигравшего, того, кого не должны были защищать ради собственного блага. Под давлением его взгляда, под разочаровывающие вздохи и слова, я ощутил тяжесть, сродни той, что сын испытывает в момент, когда отец разочаровывается им. Блять, я просто хотел как лучше, батя…

— Агтулх, с вами всё хорошо? — с утешением, блеском в глазах, словно вот-вот расплачется, полезла утирать мне сопли одна из кошек. Естественно, я остановил её, прихватив за руку, придержал на дистанции.

— Конечно, всё просто отлично, — ответил я. — Старое поколение крайне чувствительно к изменению ветров. То кости ломит, то знобит, то форточку просят прикрыть.

Моя шутка улыбками и хихиканьем отозвалась в рядах девочек, тех что заступились за меня. Улыбались и Медоеды, и Гончьи, в лицах и глазах их не чувствовалась та суровость и накопленная за годы жизни злость, что виднелась на лицах солдат Добрыни и его собственном. Я пытался разрядить обстановку, хотел просто пошутить, и уже спустя пару минут после своих слов сильно об этом пожалел. Дождавшись, когда вся толпа разойдётся, те, кто были приставлены ко мне для простой охраны и слежки, внезапно подошли с очень и очень настораживающими словами.

Сначала в шатёр без приказа вошли двое, потом ещё столько же. Поначалу мне показалось, что это внезапный визит, мол, вот-вот заявится загадочный капитан империи, но дело оказалось совсем не в ней, к сожалению.

— Агтулх Кацепт Каутль, — упали предо мной на колени все четверо и тут же ударились головами в землю, — ты можешь не поверить нашим словам, но, как бог, должен почувствовать, наши сердца говорят правду.

Заявочка так себе. Поглядев на распахнутые шторки входа, затем на стражниц, обязанных их защищать, понимаю, что позднего визита той сногсшибательной мулатке ждать не стоит.

— Говори, — с позиции царя на троне даю добро.

— Благодарю, солнцеликий, — пролепетала единственная из всей четвёрки, что смела говорить. — Я, Нандин, подруга Леи, дочь Лисандры, что сестра Шашаоши, погибшей при штурме…

Представление родственников шло долго, настолько, что я запомнил лишь её имя и то, что она подруга Леи, ведь все её родственники, включая мать, как позже выяснилось, погибли. Вот только погибли они не в простых конфликтах и расприях между племенами, а в полноценном, спланированном истреблении тех, кто метил в старейшины, а также смел хоть как-то перечить их решениям. Молодые кошки едва слышно шептали мне на ухо предупреждения, сердито и уверенно предостерегая: «Идти против совета старейшин опасно. Возражать Добрыне, что за пояс заткнул весь совет — ещё опасней».

— Будьте бдительны, Агтулх, рядом с семенами любви всегда есть другие семена, злобы, ревности, отравленные удобрением несвершённых деяний. — Склонив голову, последней покидает шатёр Нандин. Она зацепила меня, затронула больную тему, и, не сумев сдержаться, я спросил:

— Откуда ты это знаешь?

— От матери. Она рассказала мне об этом за день до того, как погибла от рук Чав-Чав.

Глава 8

Шли вторые сутки, как куда-то пропала мой личный «защитник», «любовник», а также Дамоклов меч — медоед по имени Рабнир. Исчезновение её сказалось на моём окружении. Потеряв страх, на меня косились все и каждый. При этом, пока прошла только одна ночь Агохлу и Оноха; они, запертые со мной в лагере, пока что себя сдерживали. В дальнейшем, отдыхая в этом заполненном горячими головами лагере, мы могли столкнуться с тем же, что и в Столице. Долгое нахождение рядом со мной «вредит» боеспособности подразделений, и даже приказы Олай со стариком не всегда могут остудить разгорячённый, молодой и влюблённый ум.

Вдали от главной деревни, от яслей, грядок и курятника, в котором мог и чувствовал себя полезным — здесь, в этом месте, с виду напоминавшем одну большую казарму, я был дорогим и совершенно бесполезным пленником. Лишь изредка, буквально на час-другой, старик давал добро, чтобы меня как собаку выгуляли, дали походить по лагерю, и под печальные вздохи служивых опять завели в шатёр. Так было вчера, так прошло моё сегодня, и наступило завтра. Красные кресты империи, с нашего позволения, продолжали укрепляться на берегу, при этом совсем не торопясь идти на переговоры. Это напрягало меня и очень нервировало Добрыню, перед коим я в груди бился, уверяя, что всё пройдёт как надо.

На третье утро, дыша свежим воздухом, наблюдая за утренними спарингами хвостатых красоток, ощутил привычное, гнетущее давление за спиной. Сегодня погулять дали даже меньше, чем вчера… Обернувшись, столкнулся с взрослой Кетти, на наши лет под тридцать пять, может, даже старше.

— Сколько можно его охранять, куда он вообще денется? — говорит она двум другим, раскинув руки, и пытается их обнять. Оперевшись на их плечи, в тот же миг получает толчок в груди.

— Проваливай, без тебя проблем хватает, — положив руку на трофейные ножны, прятавшие в себе опасную сталь, выдала одна из стражниц.

— Ой-ой, какие грозные! — игриво приподняла руки на уровне груди незнакомка, а затем, выпустив когти, спросила: — давай смахнемся раз на раз, без вот этих твоих, цацак.

— Маяро, не нарывайся!

— Кто… я? На что? С уходом Рабнир мне совсем нечем заняться… Ещё и Гончья-вожак куда-то вместе с ней запропастилась. Вы случайно не знаете, куда? — голос Маяро стал грубее, зеленые глаза приобрели угрожающий хищный прищур и блеск. Охрану такие подозрения оскорбили. Теперь уже обе дамы готовились схватиться с безоружной, явно нарывающейся зазнобой.

— Маяро! — послышался грубый, хрипловатый голос деда. — Опять нарываешься? — старик чуть ли не бежал к нам через весь плац. На лице его читалось легкое недоумение, а с ним неприязнь при встрече с этой женщиной.

— У меня приказ от старейшины, разыскать двух лидеров знатных семей, Гончью и Рабнир, — спокойно отвечает кошка. — В нашем поселении их нет, на разведку по твоему приказу они не выдвигались, и тут их тоже никто не видел.

Лицо деда аж перекосило в недовольстве:

— Как ты смеешь обвинять меня, боевого офицера, в расп…

— А я никого не обвиняла, — перебила старика Маяро. — Сам, понапридумывал себе всякого, — повернувшись к тому задом и дразняще пройдясь кончиком хвоста у носа деда, кошка поглядела на меня, улыбнулась и добавила: — Как и говорила, мне просто нечем заняться.

— Когда нечем заняться, собака яйца лижет… — гневно выдал дед, намекая, что гостья может сделать в свободное от работ время сама с собой.

— Ну, я не против, вот только не твои старые и вонючие, а молодые, рабочие и краси…

Договорить и окончательно вывести из себя Добрыню женщине не дали. С дозорной вышки послышался крик:

— Разведчики идут!

С возвращением группы, наблюдавшей за берегом, я наконец-то смог вздохнуть спокойно. Хотел было к бате обратиться, да тот, после визита этой Маяро, стал как грозовая туча. Он так долго ждал этого момента, не верил в меня, в мой дар убеждения, и вот, когда самое время извиниться или хотя бы похвалить, просто прошёл мимо меня. Будто мы теперь чужие или, чего хуже, враги.

— Да что с ним такое? — когда старый, прошагав мимо, отправился к своим бойцам, узнать, кто именно к нам должен заявиться, спросил я у охраны. Те промолчали. Но вот явившаяся женщина всё-таки поделилась информацией и очень сильно удивила.

— В руках Республики, с беглецами и трусами, предавшими нас, оказались трое небесных детей. Один из них — здоровенный самец, одна могучая и мощная ведьма, способная словом дурманить разум и делать тело прочным, как камень. О третьей мы ещё знаем очень мало, но именно её ядовитые слова стали причиной, по которой разбили один из отрядов Добрыни. Их появление стало неожиданностью, а действия с нашими врагами вызвали в совете серьезные споры. Сейчас к нам за помощью приходят со всех уголков джунглей десятки новых вождей, узнав, что есть и другие «рухнувшие с небес», старики пытаются понять, почему они служат нашему врагу. К твоему отцу всё больше вопросов: Агтулх Кацепт Каутль, и я не верю, что он твой отец, как и не верю что вы боги, сейчас просто так надо. Это положение… одно твоё появление слишком удобно, чтобы разрушить этот миф.

Вот это новости. Когда эти Кетти стали настолько умными или же они всегда были такими и лишь притворялись? Совет, помимо Олай, там есть много очень хитрых и мерзких существ.

— Мы просто хотим мира, — сказал за всех я. — Сдаться республике — ровно что самому себя в цепи заковать. С империей может произойти то же самое, поэтому сейчас я сделаю всё, чтобы мы смогли обзавестись не только оружием, но и союзником, способным одним своим вмешательством завершить войну на полуострове.

Кошка пристально глядела мне в глаза. Будто пытаясь понять, вру я или нет:

— Совету известно, что старик просил порох и оружие.

— И с этим я попросил ещё мастеров, технологии, а также налаживание торговли. Продавая лес, мех, птицу и мясо, мы получим деньги, золото, серебро, одним словом — монеты. А за монеты мы, как Федерация, сможем купить не только порох с оружием, но и живых людей, тех, кто придёт сюда воевать за наши деньги, за эти самые монеты, которые многие ценят выше собственных жизней. Понимаете, к чему я клоню? Когда торговля наладится, меньше наших с вами соплеменниц будет гибнуть на этой войне. С деньгами мы станем сильнее, в то время как враг с каждым новым днём и месяцем продолжит слабеть.

Моя пылкая речь, произнесённая с позиции учителя, объясняющего непутёвому ученику истину, произвела впечатление как на гостью, так и на стражу.

— Жизнь за какие-то монеты? Вздор. Что может быть ценнее жизни? — очухалась стражница.

— На монеты можно купить заморского самца, — говорю я.

— А ну так бы сразу и сказал! Тогда да, тогда монеты — это штука прям ух!.. — тут же дала заднюю стражница.

Некоторое время наша загадочная гостья, под спор моей охраны, размечтавшейся о том, что могли бы и за сколько продать Имперцам, тупо пялилась на меня. Я потихоньку вспоминал, пару раз видел её рядом со старейшинами, точно видел на раздаче еды. Только таких вот, с виду неприметных личностей, в разрастающейся Федерации будет несколько тысяч. И каждая может быть в чём-то важной, от чего-то прячущейся или за чем-то тайно для семьи присматривающей. Маяро — этакая тайная полиция или инспекция, следящая за действиями старика и, возможно, за мной лично. От её выводов, той информации, что она донесёт Олай и совету Федерации, зависело многое, в том числе и отношение местных к нашему Главнокомандующему. Сейчас, за исключением нескольких отдельных групп и племён, Добрыня контролировал всю нашу армию, и, разумеется, «Большие мамочки» хотели знать, куда и против кого её собираются использовать.

— Агтулх? — позвала меня Маяро.

— Хочешь меня? — отодвинула набедренную повязку, женщина ноготком коснулась выбритой промежности. На длинном чёрном когте от щелочки потянулась тоненькая паутинка. — Я-то тебя очень как хочу. Слухи оказались правдой.

Хоть мне такое и часто говорят, но реакцией дамы я был польщён.

— И какие же обо мне ходят слухи?

— Как и говорила, самые правдивые и настоящие. — Убрав ноготок, вновь прикрыв повязкой свой вареник, кошка недовольно поиграла губками. Толком ничего более не сказав и пребывая на своей волне, она решает уйти так же неожиданно, как и появилась. С визитом её, в голове моей возросло число вопросов, главный из которых: где Рабнир и Гончья? И что это за такие загадочные, очень мощные и сильные ребятки, появившиеся в лагере Республики? Всегда, когда дело доходило до обсуждения навыков и уровней, у нас начиналась полная неразбериха. Наравне с полезными навыками, очень редкими, такими как у Марии, шагали бесполезные, в виде моего, или же как у тёти Веры. Хотя, как по мне, её сила, способная сохранять продукты и делать еду вкуснее, гораздо полезнее моей. Я ведь по-прежнему в золотой клетке, мне нужно развиваться, подминая под себя девочек, но как это делать, когда мне запретили к ним даже прикоснуться?

Эврика!

Старик возвращается, на лице его всё та же нейтральная мина.

— Лёха, у нас получилось! Капитан собственной персоны с небольшим отрядом синих идёт прямо к нам в лагерь. Бегом в шатёр, переоденься, может, чего пооткровенней надень, и это… кольцо, про кольцо не забудь! Вперёд-вперёд, — подталкивая меня в спину, говорит он. — А вы чё встали⁈ На позиции! Они не враги, но и не друзья, защитите Агтух Кацепт Каутль и всю Федерацию! — кричал дед, замотивировав всех присутствующих. Взгляды женщин тотчас стали серьёзными, в действиях чувствовалась отработанность и слаженность. Последнее, что я вижу перед тем, как вернуться в осточертевший шатёр, — это как по насыпи поднимается добрая сотня стрелков. В руках у них луки, на спинах колчаны, настоящие индейцы. Вот только рядом с каждой такой, снизу, вооружённая холодным оружием пара с длинным свёртком, из которого торчит два-три дула. Батя время не терял, и наверняка на любой вражеский фокус сможет показать два-три своих.

Одеваться как проститутка по просьбе старика не стал. Я считаю вульгарности и наготы хватает у нашей голозадой армии. В этом всем хаосе и бардаке хоть кто-то должен быть в пиджаке, выглядеть солидным. Мы ведь на переговорах, а не в борделе. Из всех вольностей позволил себе лишь не застегивать пару пуговок, что сдавливали горло. За шатром послышались церемониальные приветствия. Старшие отрядов Кетти приветствовали Имперцев, те в свою очередь кидались в кошек льстительными словами, благодарив за возможность остаться на нашем берегу. Я также время зря не терял, навёл порядок на столе, ощупывая карманы, полные всякого дешёвого китайского дерьма, коим, благодаря посредничеству Кати, со мной поделились девочки. Поражаюсь я нашим бабам: пусть хоть конец света или крушение самолёта — не важно. Они всегда найдут и время, и силы, чтобы насобирать, а после в заполненных шкафах хранить кучу разного бесполезного мусора. Хотя, можно ли назвать бижутерию мусором, особенно сейчас, когда за кусок пластмассы из нашего мира можно было купить чуть ли не корабль с командой?

Шторка приоткрывается, глазам моим, наконец-то, предстаёт та, кто доставила нам столько неудобств и проблем.

Зелёные глаза, чёрные волосы, кошачий хвост. Сперва мне показалось, что это какая-то шутка. Розыгрыш переодетой в форму Империи девушки Кетти, но так лишь показалось. Хвосты местных и той, кто прибыл, совершенно отличались. Наши имели пышные, чёрные как смоль, длинные хвосты, а этот был слишком короткошерстным и слишком светлым. Почти такой же, как и у пантер.

— Капитан Стелла Марис! — стукнув пятками сапог друг о друга, с командирской осанкой и таким же голосом, представилась гостья.

— Агтулх Кацепт Каутль, вождь Федерации вольных племён. — Встал с места и слегка склонил голову я. — Рад столь долгожданной встрече, прошу, проходите, присаживайтесь.

Едва я проговорил это, шторки в шатёр задернулись, и мы с гостьей остались один на один. Гостья, оценивающим взглядом, обвела меня по контуру, вгляделась в моё лицо, затем, лишь на миг, глаза её скользнули в область паха.

— Благодарю. — Гостья села напротив, проверяя на прочность мои нервы, продолжает сверлить взглядом. — Моя помощница высоко оценила вашу с ней личную встречу, собственно, как и вас.

— Правда, и какую же я получил оценку? — В этот раз вино стояло на столе, я хотел повторить прошлый фокус, заставить капитана смутиться, но был переигран. Её рука коснулась бутыли раньше моей.

— Наивысшую! — улыбнулась капитан. Она думала, что перехватила ведущую роль в этой игре, как бы не так.

Я кладу свою руку поверх её длинных пальцев; она в замешательстве. В это же время я уже приподнялся и попросил:

— Долг хозяина заботиться о своих гостях. И раз уж вы у меня гость, позвольте мне за вами поухаживать. — Второй рукой беру бутылку. Женщина отступает, хватка её длинных пальцев ослабевает. Не спеша, она вновь занимает позу порядочного, старательного школьника на уроке. — Благодарю, — в ответ на покорность заполняю сосуды лишь на половину. — Признаться честно, лишь увидев вас, я был ошарашен столь дивной красотой…

На лоб капитана сваливается прядь длинных чёрных волос.

— Что? — глаза Стеллы округлились.

— Говорю, был удивлён тем, на сколько вы схожи с нашими Кетти и Пантерами, что у вас потрясающие чёрные волосы и отлично сложенная фигура.

— А-а-а-а… спасибо. — Бокал в руках капитана отрывается от стола, по напитку, ряби, видна лёгкая дрожь. Сделав быстрый глоток, гостья тут же ставит посуду, поправляет причёску, после прячет руки под столом. — Корни нашей династии произрастают из этих мест. Думаю, поэтому вы нашли мой мех красивым. — Говоря это, лицо женщины слегка перекосило. Она чувствовала себя неловко; мой первый комплимент зажал её в угол, сбил с толку.

— Империя сделала правильный выбор, отправляя вас сюда. Думаю, с кем-то, кто наших кровей и так похож на нас, мы точно найдём общий язык, а дальше… ха-ха-ха, кто знает. — От слов моих женщина также расплылась в улыбке, и лёгкий румянец появился под зелёными глазками. — Приступим к делу?

Переговоры со Стеллой Марис мало чем отличались от тех, что я вёл с её старпомом. Мы поговорили о рабстве и торговле пленными республиканцами, продаже Имперцам всех знатных, захваченных на острове аристократов и магов. Дальше была стандартная переброска тем, что нужно нам и чего бы хотели они; после — разговор о форте и крепости, которую Империя хотела бы построить на берегу для обеспечения безопасной торговли. И в конце мы наконец-то добрались до тех самых загадочных украшений. В этот раз кольцо я доставал не просто из кармана, а из коробочки, чьей-то косметички (на хер она тут кому-то нужна была?). Как и старпом, капитан берёт кольцо через платочек, внимательно рассматривает, после чего кладёт на место и также пристально берётся рассматривать косметичку. Женщина в восторге от всего: цвета, узоры, тонкая работа кузнецов и ремесленников, сделавших механизмы и так тщательно нанёсших краску. Капитан явно увидела то, что хотела.

Закончив осмотр, гостья вновь губами касается бокала; после, словно её осенило, отодвигает от себя прозрачную посуду и рассматривает её.

— С первого раза даже значения не придала этому, — говорит она. — Какая тонкая работа, какое чистое стекло. Вы сами изготавливаете такое? Сможете продать нам партию?

— Эта посуда для особых гостей и случаев, — отвечаю я. — К сожалению, технологии её производства канули в лету, как и те техники, которыми изготовлено кольцо.

Капитан задумчиво кивнула.

— Легендарный мастер-кузнец и ювелир Алиэкспрессо из древней, уничтоженной империи Маркетплейса… Признаться, до того как я увидела это драгоценное творение, я считала подобное бредом, нарочным введением в заблуждение моего помощника. Теперь же я отчетливо вижу гений великого Алиэкспрессо. Позволите мне рассказать о нём и империи Маркетплейса при дворе? У нас самая древняя и огромная библиотека, а также дворец Императрицы — это один огромный кладезь для реликвий всех времён и народов. Возможно, там нам удастся найти нечто подобное, создать хронологию, найти концы с последними его учениками, а быть может, с теми, кто передал вам эти сокровища!

Женщина говорила страстно и рьяно. Разумеется, она и без моего разрешения расскажет об этом… Али… боже, едва сдержавшись, чтобы не разразиться смехом, старательно маскирую своё веселье под одобрительную улыбку.

— Более того, я буду вам благодарен, если вы найдёте хоть что-то!..

— Обязательно найдём! — воодушевлённо произнесла женщина, и вновь с её лица спадает злополучная прядь. У меня было кое-что дешевое, кое-что, лишь малым отличавшееся от простой железки, украшенной парочкой самых дешёвых разноцветных стразов. Просто так отдавать её — величайшая растрата, с другой стороны, в отличие от прошлой гости, эту я точно ещё не завоевал — дилемма. Заметив, как я таращусь на эти чёрные волосы, что вновь частично перекрыли левый глаз, девушка спешно поправляет прическу и извиняется. В ответ на это я, встав с места, подхожу к сидящей на стуле и прицеливаюсь. У меня большая семья, много сестёр, я даже кое-какие прически делать могу, не говоря уже о том, как правильно разместить эту штучку, облегчив человеку жизнь.

— Что вы…

— Не шевелитесь. — Железки проходят сквозь пряди, собирают их; после раздаётся щелчок. — С делами мы уже всё равно закончили.

Сделав шаг назад, гляжу на эти зелёные, смущённые, мечущиеся из стороны в сторону глаза, потом на заколку, что так удачно пришлась к месту.

— Вам очень идёт, — отвешиваю очередной комплимент, и собеседница наконец-то начала таять. Мы уже обсудили, чем загрузим их судно для первой торговой сделки. Более того, капитан даже сделает первый авансовый платеж из своих личных запасов. Сейчас, по факту, более не осталось причин дальше о чём-то говорить, и мне требовалось активнее брать её в оборот, пока не убежала, как её зам.

— Благодарю, сколько я вам должна? — Отличный момент, нужно придать её вопросу значимость, хм… придумал!

— Стелла Марис, вы говорили, ваши предки происходили из здешних мест.

— Именно так. — Едва дело зашло о семье, она тут же навострила уши и стала серьёзней.

— Мне не известно, по какой причине ваши предки покинули родной дом. Но я очень надеюсь, нет!.. Я верю, что вы не падёте до той же низости, до которой опустилась Республика, что вы не станете грабить, убивать, загонять в рабство тех, кто некогда душа в душу жил с вашими уважаемыми предками. Когда вы только зашли, когда только я впервые увидел ваши глаза, я понял: вы наша надежда. Эта заколка досталась мне от матери, это всё, что у меня есть. Пусть в ней нет большого числа драгоценных камней, пусть она проста и без изысков, но она самое дорогое, что у меня есть, она моя надежда, и я вверяю её, вверяю будущее всех этих земель в ваши сильные руки, Стелла. Без помощи Империи, без вашей помощи, Стелла Марис, рано или поздно Рагозия и её коварные спонсоры-союзники захватят эти земли, и тогда… Тогда мне и другим мужчинам, детям, не останется ничего, кроме как умереть за нашу землю с оружием в руках.

Капитан, слушая мои слова и опустив голову, внезапно подрывается с места. На зелёных глазах её слёзы, нижняя губа трясётся.

— Продержитесь ещё немного, Агтулх Кацепт Каутль! — прихватив меня за плечо, с слезами, ручьём бегущими по щекам, говорит она. — Помощь непременно придёт, клянусь фамилией Марис, я вас не брошу. — Обернувшись, быстрым, уверенным шагом направилась к выходу капитан, и, лишь на миг задержавшись у выхода, звучно и уверенно крикнула:

— Империя вас не бросит!

Глава 9

Переговоры завершились на очень продуктивной и высокоморальной ноте. Торговое соглашение, пока что только на словах, заключено. Первые золотые, серебряные, медные монеты уже поблёскивали на горизонте. Их мы получим за продажу пленников, но не всех, а только полезных империи в её делах. В число «полезного живого товара» входили все, кто был на галере звания матроса-гребца и выше. Также с большой радостью имперцы согласились выкупить наёмников, которых в последующем в своих целях могла использовать континентальная сверхдержава. Конечно, мы могли предложить республиканским наёмникам переметнуться в наш лагерь и с грядущей продажи их же товарищей имперцам пытаться содержать их. Но мне подобное показалось слишком рисковой и опасной авантюрой; риск предательства и дезертирства со стороны республиканцев слишком высок. Я не забывал, что во вражеском главном лагере по-прежнему оставались их командиры, а также товарищи по оружию.

Обо всём, что рассказывал капитану Стелле, деду говорить не стал. Для него хватило и того, что мы наконец-то нашли, куда девать избыток военнопленных, при этом не убивая их. Всё же деревня обрастала ртами слишком быстро, и прокормить такую ораву взрослых сильных людей — задача со звездочкой. В столице я как-то справлялся, там и тётя Вера очень сильно помогала со своей питательной пайкой. Но вот за пределами, там где шла стройка Добрыни, дела обстояли просто ужасно. За последние три дня до переговоров и ещё сутки спустя до меня дошли крайне скверные слухи. Мол, всех, кто отказывался работать или просто выбивался из сил и не мог продолжать, ждала крайне незавидная участь. Судьёй и палачом там был один хороший человек. Человек которому я доверял и не мог просто взять и поверить в нечто настолько мерзкое, очерняющее все возможные достоинства. Пока не увижу сам — не поверю!

Через сутки после переговоров с капитаном прибыли первые официальные посланники, с ними — товарищ старпом. Именно она в отсутствие капитана станет представителем империи, правительницей форта и тех земель, на которых мы позволим закрепиться имперцам. Их корабль останется у берега на трое суток для пополнения запасов провианта и пресной воды. На это время Аукай просила выдать им в помощь несколько следопытов, а также подготовить пленных в количестве до пятидесяти штук. Также она просила предоставить товары-пробники меха, ягод, фруктов, пряностей и всего, что кетти использовали в повседневном быту. Взамен на пробники прямо сейчас с запасов корабля нам были готовы выделить порох и несколько десятков ружей, в зависимости от того, сколько припасов мы предоставим нашим дорогим партнёрам. Батя был в нестерпимом восторге, когда старпом вместе с его разведчицами, теми, что недавно обстреливали их (переодевшись в красные штаны), отбыла в свой лагерь. Более во мне здешний форт не нуждался. Теперь точно можно было сказать — переговоры состоялись!

В вечер того же дня я наконец-то услышал от деда следующее:

— Лёша, ты молодец. Извини, что тогда нагрубил, сам понимаешь…

— Да забей, бать! — У меня от его слов, аж слёзы гордости за себя навернулись. Вот за что я уважал Добрыню, за что ценил этого человека. Он ошибался, как и все, но при этом даже, став не в рот ебенным генералом армии кетти, мог позволить себе извиниться перед другим. — Главное, что мы получили желаемое, верно?

— Верно. — Приобняв меня своей здоровенной, волосатой рукой, с грустью усмехнулся дед. — Завтра можешь возвращаться в столицу, хватит моих солдат искушать.

— Есть, возвращаться в столицу! — Приложив руку к виску, дед усмехнулся ещё раз, сбив своей лапой мою руку, добавил:

— К пустой голове не прикладывают. Всё, дуй собирать шмотки, завтра с рассветом вы уходите.

Подобная спешка казалась неуместной. К чему бы она? Один лишь Добрыня и знает. Спорить не стал, как один из солдатиков в его войске, покорно смирился со своим долгожданным возвращением. Требовалось подготовиться, выбрать место получше… к чему или для чего, спросишь ты, мой дорогой Уилсон? Да к тому, что скоро к острову начнут стекаться имперские торговцы. Что-то подсказывало мне, что главным местом их базирования станет самый населённый город. Город, в котором напрочь отсутствовала торговая площадь, а с ней хоть какое-то мало-мальски подготовленное для встречи гостей жильё. Постоялый двор у главного рынка — что может быть прибыльнее в аренде и работе? Там и столовка, и ночлежка, и кабак для веселья, и, конечно же, заморские гости, на которых ограничения Олай не распространяются. За отдельную плату, выбирая из наших «гостей» избранных, я мог обеспечить себе и им незабываемый вечер. К тому же, за этот вечер будут платить, естественно, не я, а они. Иными словами, Агтулх Кацетп Каутль останется правителем, а я, в какой-нибудь маске, стану самой дорогой и высокооплачиваемой эскортницей в мире. Хе-хе, загадочный ебырь-террорист, качающий уровень в постели со знойными и красивыми девушками. Да, вот это я понимаю — поднятие уровня!

С постоялым двором, денег на расходы для Федерации и моих собственных подопечных (имеется в виду наших земных девочек) станет больше. Можно будет начать осваивать какие-нибудь технологии, внедрять девочек в ремесленный процесс. Это позволит им также обзавестись кое-какой своей личной наличностью и нанять охрану для собственной защиты. Наша община растёт слишком быстро, конфликты из-за цвета кожи и расы неизбежны, и когда это начнёт происходить, меня может не оказаться рядом. Потому они должны сами вырасти как личности, стать частью этого места, обзавестись настоящей независимостью и грозными защитницами.

Но это — всё потом.

Сейчас же я, счастливый, преисполненный гордостью за себя и свой длинный язык, готовился возвращаться домой!

На корабле капитана Стеллы Марис.

В своей каюте, через большие окна, зеленоглазая карьеристка Стелла глядела на темные, далёкие, полные опасностей джунгли. Визит в логово того, кого местные прозвали богом, оставил на ней неизгладимый эффект. Домыслы старпома не подтвердились: мужчина, напротив, не использовал какую-то магию контроля разума, иначе талисман в кармане её штанов тотчас обжог бы ногу, предупредив об опасности. К тому же просто глядя на собеседника, на то, как он нервничал, как старательно и вежливо обхаживал гостью, при этом не позволив себе вульгарные наряды или приставания, уже говорило о многом. «Если бы каждый любил так свой народ, как этот Агтулх…» — сняв заколку с волос, глядя на маленькие камушки, блиставшие поверх тонкого и мягкого металла в уменьшенной форме наконечника копья, улыбалась капитан.

— Долго ещё будете на неё пялиться? — с открытой ноткой ревности в голосе произнесла старпом.

Капитан так увлеклась собственными воспоминаниями о Агтулх, что даже не услышала, как отворилась скрипучая дверь.

— И… ничего я не пялюсь! — Тут же вернула украшение на голову Стелла, — и вообще, я требую соблюдения субординации. Почему не постучались⁈

— Я минут пять в двери колотила, — ответила Аукай, продолжая разглядывать треклятое украшение на голове капитана. В отличие от капитана, что была существенно младше, ей, старпому, мужчины никогда даже выпивку не покупали. Ни то что какие-то украшения дарили. «Это мы, сильный пол, должны дарить подарки, а не наоборот, позорище!» — ревниво думала про капитана старпом, при этом только и мечтая, чтобы в жизни хоть разочек произошло подобное с ней.

— Зачем пришла?

— Уточнить полномочия. — Разжимает руку и кладёт помятые (случайно) документы на стол старпом. Женщины пересеклись глазами, капитан, осознав, что ей завидуют, специально доворачивает голову так, чтобы заколка была прямо перед носом помощницы. У Аукай нервно задергался левый глаз. «Почему она, а не я!» — кричала в себе старпом, разглаживая ладонью мятые края бумаги. — Здесь несколько экстренных ситуаций: от нападения республики, неизвестных и тех, с кем мы собираемся торговать. Пропишите план действий на каждый из случаев, опишите действия с пленными, направленность переговоров и время…

— Время? — переспросила капитан.

— Да, время: дни, месяцы — сколько нам ждать вашего возвращения. Это важно, если форт возьмут в осаду, или враг ударит по нам с такой силой, что придётся бежать в джунгли и скрываться в них до вашего похода. Зная время, мы всегда сможем разжечь сигнальные костры. Путём передачи сигналов предупредить об опасности, болезни и… ну, вы поняли.

— Сделаю. — Читая дальше, капитан находит ещё один интересующий её пункт. — Что за «Политика ассимиляции»?

— Ну, это такая политика в отношении местных мужчин и…

— Я знаю, что такое «ассимиляция», старпом! — рявкнула капитан. — С кем ты собираешься её проводить?

— Да я-то в общем и не с кем, но вдруг там у наших девочек подвернётся возможность, или в них кто-то влюбится. А там и до детей недалеко, сами знаете, любовь…

— Короче, трахайтесь хоть с ежами, но чтобы даже не намёка на насилие или агрессию. Ясно⁈

— Так точно, капитан Стелла Марис. — Засияла улыбкой старпом.

— Мне не нравится твоя довольная рожа. — Женским сердцем чувствуя, что та что-то задумала, произносит капитан.

— А мне она очень нравится! Разрешите идти? — Специально дразня ту, кто вот-вот на месяцы отбудет и перестанет, наконец, ей мешать, спрашивает Аукай.

— Идите… — Тяжело вздохнув, вновь вернулась к работе капитан.

Лишь только Аукай покинула каюту, как её наигранная, состроенная специально, чтобы разозлить капитана, улыбка тут же сползла с лица. Мужчина перед ней, этот Агтулх Кацепт Каутль, был тем, кто позволил ей вновь влюбиться, испытать забытые чувства. И вновь, когда она вот-вот могла заняться улучшением своего положения, построением светлого будущего, о котором так мечтала, на пути встала эта зеленоглазая проблема. Сначала она украла у неё повышение и корабль, затем мужчину, мечту её жизни. Грусть, тоска, ревность и обида одолели старпома; уперевшись спиной в стену и обессилевая от отчаяния, она сползла по стене вниз. Задница её ударилась о пол, голова уперлась в колени, которые руками женщина и охватывает, застывая в позе, схожей с позой эмбриона.

— Капитан, я тебя ненавижу… — Тихо, едва слышно, проговорила старпом, мыслями погружаясь в мир собственных фантазий, в котором не существовало выскочки Стеллы Марис.

На другом конце полуострова. Форт Республики Рагозия. Палаты адмирала.

— Итак… Крысиния, твоя тактика и выбранный подход, наконец-то, принесли плоды. — Задрав высоко рог, хвалила свою помощницу адмирал Глатческо. В словах её была лишь доля искренности; остальное — фальшивое и нарочное, прилюдное восхваление. На успех авантюрной миссии с заходом в джунгли мало кто ставил, особенно когда в делах предложили использовать загадочных пленников. Однако стоило лишь показать одной из пленниц блеск золотых монет, а после свести с коварной крысой, как тут же дела приобрели феноменальный по местным меркам успех. Впервые с грандиозной победы на пляже республике таки удалось не просто одолеть врага на его же территории, но и устроить ему ловушку, западню. В результате которой часть врагов попала в плен, часть убита, а меньшая часть смогла удрать. За последние недели республика несла колоссальные потери: в одних лишь боях за подход к источнику пресной воды безвозвратно потеряно убитыми и искалеченными около семидесяти солдат. И это только ради установления контроля за источником воды. Если бы они не захватили доступ, не прорвались и не укрепились, вся экспедиция стояла бы на грани срыва.

— Благодарю, мой адмирал. Хотя считаю эту победу нашей с вами общей заслугой. — Приняв лесть как подобается, ответила Крысиния. — Теперь, обзаведясь пленниками, узнав маршруты вражеских патрулей и время, когда они ходят, побед станет ещё больше. Мы сможем просачиваться в их земли, минуя стражу, строить засады на путях патрулей, а также можем попытаться устроить набег на…

— На форт Кетти? Это безумие. — Говорит кто-то из капитанов. — У них там наши пушки, картечь, войско, которое по численности, уже наверняка, превосходит наше. Я смело могу сказать, что они гораздо дольше обдумывают то, как сжечь наш последний форт. И у них на это шансов в разы больше, чем у нас и армии пройти по их территории незамеченными.

— Думаю, капитан Гобра права. — Говорит адмирал. — Победа — это хорошо, но спешка сейчас неуместна и подобна смерти.

На слова адмирала Крысиния склоняет голову и садится на своё место. Она хотела ударить по форту не армией Рагозии, а теми, кто был у её личном подчинении. Несколько верных ей, подкупленных чав-чав, уже просочились в войско Кетти, исполняя роль шпионов, готовых открыть ворота. Естественно, Крысиния никому о них ничего не говорила, предпочитая оставить этот козырь на потом, когда все «самые умные потерпят неудачу», и вновь ей придётся тащить «груз победы» на себе.

Адмирал Глатческо поднимается со своего места:

— Сейчас первостепенной задачей для нас служит первый потерянный форт, а также освобождение из плена наших солдат. До республики дошли вести о наших неудачах. Палаты представителей в ужасе и истерике ищут спасения в сложившейся ситуации. Высока вероятность, что исправлять наши неудачи придёт кто-то ещё из числа стран Коалиции.

— Но адмирал, если Рагозия сообщит им маршрут через Мертвый пролив, мы потеряем единственную возможность нажиться на богатствах местных, придётся делиться!

— Верно, Республика должна послать ещё галеры и солдат! — воскликнула одна из капитанов.

— И она послала, — ответила адмирал. — Скоро прибудет основное войско. Думаю, мы соединимся с ним у Белых зубов, а после вместе попытаемся отвоевать форт. У нас будет в двадцать раз больше кораблей, в двадцать раз больше пушек, ядер, пороха и в разы больше солдат. Вместе мы уничтожим форт, восстановим честь Республики, построим новые укрепления, которые станут в разы выше, прочнее и опаснее для нашего врага! Мы сделаем это исключительно силами Республики, а после ворвёмся в джунгли и, как говорила Крысиния, разобьём врага на его же территории.

Все капитаны как один поддержали адмирала. Наконец-то кораблям и командам предстояло вернуться на свои суда, вновь погрузив побережье и всё вокруг себя в пороховой туман. В силе своих кораблей, пушек и их мощности никто из Республики не сомневался. Запасы вражеских боеприпасов известны, как и толщина их стен, места, с которых лучше производить десантирование и штурм. Ничто не могло стать для Республики сюрпризом, особенно сейчас, когда там в джунглях, в далёком, скрытом от посторонних глаз поселении, готовилась «революция», которая должна была посеять в объявившей себя Федерацией стране серьёзнейшие недовольства.

Когда капитаны покинули помещение и Крысиния осталась один на один с Глатческо, женщины приступили к обсуждению главного плана. Крысиния хорошо знала устройство и быт Кетти, знала, где охотятся их воины и как сильно берегутся те самки, что ждут потомства. Всегда, абсолютно всегда беременных держали в отдалении от всех, в условно безопасном и спокойном месте, которое ей раскрыли схваченные пленницы из отряда некоего Самца Добрыни. Прошло несколько недель с момента начала подготовки нападения; Крысинии пришлось постараться, чтобы пробудить максимум ненависти у племени чав-чав и оставшихся им верных Гончьих, чтобы те осмелились войти в «поселение-храм» и, именем Свободных Чав-Чав и Гончьих, на которых опирались в разведке Кетти, устроить бойню. Крысиния собиралась лишить будущего Кетти, перерезать их детей и матерей, отпустив лишь нескольких, что посеяли смуту в рядах Федерации. Таким образом, коварная крыса намеревалась отомстить за поражение в войне и смерть родных, а также навсегда поселить семя вражды в слишком сильно сплотившихся народах.

— Как продвигается подготовка к нашему с тобой плану? — спросила адмирал.

— Всё готово. Можем ударить ещё до высадки, — ответила Крысиния.

— Не стоит. Лучше сделаем всё одновременно для лучшего эффекта, — возразила адмирал. — Что-то по поводу загадочного Агтулха Кацепта Каутля удалось разузнать?

— Да, самую малость. Кажется, он дитя мира — существо, обладающее некой силой примерять других. В его подчинении самый сильный воин по имени Рабнир из семейства медоедов. Говорят, она одна стоит сотни сильных воинов и служит ему, как служит собака своему хозяину.

— Неприятная способность, и эта Рабнир… тоже проблема, — задумалась адмирал. — Есть возможность их отравить? Попробовать заслать в лагерь Кетти кого-то из твоих приспешников?

Крысиния задумалась. Такие уже были, но о существовании их предпочла пока что умолчать.

— Я предвидела, что вы это попросите, и уже работаю над этим.

— Продолжаешь меня приятно удивлять, — улыбнулась адмирал, а после, взяв два кубка, сама наполнила их, предложив помощнице выпить.

— Уже очень скоро Республика Рагозия уничтожит Федерацию изнутри, а после возьмёт под контроль весь полуостров. Разведчики с дома докладывают: Красные кресты ни слухом, ни духом о безопасных маршрутах в эти места. Потому думаю, мы успеем объявить эти земли своими колониями прежде, чем они очухаются. Но это лишь в том случае, если Федерация развалится изнутри! — Передав бокал подопечной, подняла свой за успех общего дела адмирала.

— За развал Федерации, а после и империи! — вторила ей, воодушевлённая, радостная столь благосклонным к ней отношением, Крысиния.

Обе коварные женщины пили, смеялись, радовались, даже не думая о том, чем может кончиться спланированная ими авантюра.

Глава 10

Ранний подъём и путь тропой, по которой прошла армия, были бы схожи с прогулкой по туристическому, чётко проложенному маршруту, если бы не каверзы природы. Простая тучка, проходившая над нами, разродилась таким сильным дождём, что казалось, кто-то сверху просто перевернул ведро с водой. И самое смешное в этом: лило минуты три-пять, а залило на хрен всё, и после вновь выглянуло ебаное, знойное солнце и начало палить. Весь путь до деревни у меня прела задница, мокрые ноги в постоянной влаге превратились в шкарлупу грецкого ореха. В ту же кучу натертый пах и шея, пострадавшая от ворота рубашки. В общем, не ходите, дети, в джунгли, одеваясь как офисный планктон. Выебнуться решил — вернуться в поселение не как батрак, а как переговорщик, как Агтулх и правитель. Короче, за понты свои поплатился тем, что полпути шёл широко раздвинув ноги, с кривой от недовольства и боли мордой. Ещё и вечерние насекомые, повыползавшие и проснувшиеся после дождя, подкинули говна на вентилятор, искусали всего.

В общем, прогулка выдалась максимально омерзительной: намучался я, ещё и пару размытых троп вынудили делать крюк, лезть по скалам. Короче, простой путь обернулся почти что двухдневным турне с кратким курсом по выживанию в тропических лесах Амазонки. И всё это из-за какого-то ублюдского коротковременного дождичка.

После возвращения, даже толком не помывшись, голодный и злой, я лицом упал на свою мягкую кровать. Носом зарылся в подушку и ворчал, как сильно ненавижу дождь. И так до того момента, пока не уснул. Боже, какие же прекрасные сны я видел! Там и птицы в синем небе, и знойные красотки с флагами империи и нашими спортсменками, обнаженными, играли в волейбол. Там и дома строились, слышался звонкий детский смех, и пара бабулек с рогами, хвостами, редкими зубами, присматривающих за внучатами на детской площадке, обсуждали большие успехи страны. Вслух, с гордостью хваля Агтулха и его старания в переговорах!

Несколько раз кто-то приходил в мой шатёр, тормошил меня, предлагая помыться или поесть, но сон и желание досмотреть его были слишком хороши и сильны, чтобы отвлечься.

— Потом… ещё пять минуточек… потом… — повторял раз за разом я, воротя нос от просящих. Переход выдался исключительно выматывающим и сложным, тело ныло, ломало, как при лёгкой простуде, и я бы, наверное, двое суток спал, если бы не заявившаяся в мои покои стюардесса.

— Эй, вонючка, вставай давай. Хоть в туалет сходи, а то кошки сейчас с ума от волнения сойдут.

— Мария, давай потом, всё болит. Я ещё чуть-чуть посплю и…

— Если болит, то показывай где. Или забыл, с кем говоришь? — стянула с меня тонкую простыню женщина, без намёков дав понять, что не даст мне дальше валяться без дела.

— Нет, всё, встаю. — Когда сон стал отступать, сам ощутил, как от меня несёт засохшим потом и землёй. Страшно подумать, что там на заднице или между ног. Там у меня сейчас лес густой, а это одна из первопричин появления зловония, всякой заразы и болячек. Интимная стрижка, хоть не под ноль, но под «пенёк» — то, что сейчас требовалось мне одновременно с ванной. — Давай я помоюсь, а потом ты меня подлатаешь.

— Значит сделаем всё одновременно. — Схватив меня за грязные штаны, принялась стягивать их Мария.

— Да подожди ты! — схватился за пояс я.

— Бабы, заноси воду! — послышался голос тёть Веры. Они что, уже все спланировали⁈

— Не сопротивляйся, Лёша, здоровье превыше всего!

— Да не тяни меня за штаны, Мария!

— Да не стесняйся ты, что я там не видела⁈

В шатёр зашли ещё трое девок, включая высокую, плечистую Лею и двуххвостую Кисунь, что обе уже имели округлившиеся животики. Сопротивляться стало бесполезно и бессмысленно, против четырёх не вытяну. Я не понимал, почему они обе здесь, как так получается, что их пустили ко мне и почему их животы настолько сильно выросли. Прошло всего ничего: у земных девочек, может, чуть-чуть бы и появилось что. Как бы срок-то до трёх месяцев. Но у них даже не третий, может, какой шестой или даже седьмой, хотя я понятия не имею, какие они по размерам и в какие сроки бывают у беременных.

Шаровали меня и мыли в большом круглом корыте. Девочки хихикали, рассказывали о своих ощущениях, а я молчал, опустив нос, глядел в воду, не зная, как смотреть двум любовницам в глаза. Некое чувство, полагаю, это стыд за измену, пожирало меня изнутри. Сейчас я впервые думал о том, что при всём своём «великолепии» и стараниях мне не удастся следить за всеми своими детьми одинаково, уделяя и им, и их матерям достаточно ласки и заботы. Всё же мне стало стыдно, ведь из-за меня в миру появится очень много «безотцовщин».

— Милый Агтулх, как же я счастлива, что ты сделал мне такой подарок. — Всё так же весело щебеча, прижималась ко мне со спины Кисунь.

— Да, великая честь и награда выпала на мою долю. До сих пор не верится, что стану матерью для твоих детей. — Уткнув мою левую стопу в свою грудь, омывала и массажировала мне икры Лея.

— Да-а-а-а, хорошо тебе сейчас? — Держа руки под водой, испуская зеленое свечение, помогала коже моей в паху затягиваться Мария.

— Физически хорошо, а по-другому стыдно. — Ответил я честно. Думал, мне сейчас разнос устроят, но Мария лишь улыбнулась, заботливо произнеся:

— Хорошо, что стыдно, значит, совесть ещё осталась. Теперь становись раком.

От столь неожиданного требования у меня аж дыхание перехватило.

— Зачем? — испуганно выдал я, и Мария расхохоталась.

— Явно не затем, о чём ты подумал. Ягодицы буду твои восстанавливать, наверняка ведь натёр.

Закончив с мыльно-рыльными процедурами, мне в шатёр заносят стол, пару стульев. Я думал, что мои дамы решили со мной отобедать. Но дело оказалось гораздо сложнее. Я проспал почти сутки, убедиться в моей сохранности пришли личности, что по влиятельности стояли даже выше Добрыни. И главная в их числе — Олай Даввай. Старая кошка-лиса, волоча за собой по земле хвосты, привела ещё с полдесятка старух — тех, чьё происхождение, вид и племя мне ещё не были известны. Причиной тому стало изменение порядков и устоев, требовавших кардинального изменения в принципах правления огромным племенем.

Ужин, как и главный разговор, начался с того, чего я боялся больше всего. Огромное количество разных видов и культур столкнулось с тем, что отдельные касты, до этого враждовавшие между собой, отказывались признавать власть неприятелей. Бригады рабочих, чистильщиков туалетов, даже охотников и тех, кто помогал на кухне, постоянно грызлись между собой из-за положения и тяжёлой работы, которую никто не хотел взваливать на свои плечи. Если главной была кетти, Чав-Чав столкнувшиеся с задачей сделать что-то, чего не хотят, тут же обвиняли её в «угнетении», бросали работу и устраивали нечто, напоминающее забастовку. То же касалось и кетти, когда они были недовольны пантерами, Чав-Чав и другими. Кетти думали, что с приходом Агтулх они станут чуть ли не богами на этом полуострове, а тут на тебе — херачь от рассвета до заката, и работам этим, от восхода до заката, конца и края не видно. Короче, совет старейшин, знавших о том и одобривших решение Добрыни назвать меня вождём Федерации, хочет свалить назначение всех задач и ролей на меня. Мол, не кто-то из племени выбрал начальника, а именно я волей своей небесной назначил его. Потому, если подчинённый не ослушается, то он якобы шел не против федерации и порядка, а против религиозного столпа, на котором держится всё это объединение. Иными словами, тех, кто устраивал путчи из-за вида, теперь будут наказывать не из-за безделия, а из-за бунта против веры и моей воли. Короче говоря, меня решили сделать козлом отпущения недовольства, и, естественно, мнения моего никто не спрашивал. Просто поставили перед фактом и сказали: «Теперь когда ты вернулся, в твоих интересах сделать так, чтобы все работали!» Позиция, конечно, заебись, а чё мне делать-то в этих условиях? А хер его знает!

Дальше был разговор о гостях, об Империи и том, о чём (наконец-то) думаю я. Первую тему и то, перед чем меня поставили, я даже оспаривать не стал. Там проблема тысячелетия, и перед тем, как переложить её на кого-то другого, требуется всё обмозговать. А по гостям там всё оказалось намного проще. Я рассказал о своих славных победах в переговорах, о том, как расположил к себе пришлых гостей. Лишив нас бремени кормить пленных и получив за это оружие с порохом, плюс обещания продолжить торговать и спонсировать нас «монетами», за которые имперцы сами станут за нас воевать. Старейшины, как услышали о том, что кто-то вместо их детей станет лить кровь за их земли, причём за золото, то, что им на хрен не нужно, аж в лице переменились. Сначала не верили, потом, после разговора о деньгах и о том, как за них жизни покупаются, расхохотались и задумались. Их очень волновала возможность купить для себя и детей самцов. Потому мне пришлось поставить их перед фактом: тут либо утехи плотские, либо тяжёлая и болезненная смерть на баррикадах. К моему удивлению и разочарованию мнения разделились.

Дальше был перерыв. Нам принесли трофейный бочонок с алкоголем. Мне рассказали, что местные уже пытаются воссоздать нечто подобное, используя дикие фрукты и овощи, которые, по словам наших девушек, тоже могут содержать необходимые для брожения компоненты. Здесь пришлось вносить ясность. Говорить о полях и садах, на которых, где-то в Империи, уже выращивается виноград, и так далее — и поехало… В конечном итоге всё свелось к тому, что старейшины знали об этой проблеме и просто хотели донести мне необходимость найти нужные и, самое главное, выгодные для обмена товары. Лёгкое недопонимание в начале развеялось в последующем обсуждении того, что я должен был выведать у имперских «друзей».

Тут, зная о важности «узнать врага и его недостатки», я вставил свои пять копеек. Говорю о рыночной площади и том, как построю у неё таверну. Далее всё максимально подробно, утаивая главную причину (ту, в которой я сам буду выбирать, кого шпилить).

— Иными словами, купцы из-за моря будут привозить сюда свои товары, а мы, не обязуясь их покупать, будем выбирать, что нам нужно? — непонимающе спросила одна из кареглазых старух, из светло-коричневых волос которой торчали перья.

— Именно так, — сказал я.

— Но что они будут делать с этими товарами, если мы их не купим? — спросила она.

— Полагаю, увезут обратно на родину. И в следующий раз привезут нечто другое, ища возможность и товары, которые действительно нам необходимы. Торговцы стремятся разбогатеть, они сами будут искать в Империи то, что нам надо. Их корабли отлично для этого подходят, могут везти огромное количество грузов — разных товаров, включая и солдат.

— Хм… — задумалась пернатая. — Звучит очень выгодно. Тогда может стоит построить сразу несколько таких домов?

Конкуренцию решила мне составить⁈ А вот хер с два!

— Нет, — категорично заявил я. — Именно недостаток для простых масс удобства, комфорта, чувства защищённости позволит кратно увеличить стоимость услуг постоялого двора. Поверьте мне и не сочтите за грубость, но я лучше любой из вас, уважаемые старейшины, знаю, как вести дела с торговцами. И благодаря тому, что самец, могу добиться от них того, чего никогда и ни при каких условиях не добьётся любая из вас.

Сначала старухи напряглись, но спустя пару минут ехидно заулыбались. Даже Олай, одобряюще закивала головой, произнесла:

— Да, Агтулх Кацепт Каутль, в этом вопросе ты и вправду незаменим. Хотя это твоё умение убеждать мы обсудим в другой день и при других обстоятельствах. Зная твою силу и как ты её развиваешь, мне без лишних слов понятен твой мотив. Мы поддержим его, думаю, это хороший дар за проделанную тобой работу.

Старухи из совета одобрительно закивали. Меня раскрыли!

— Теперь самое главное, — голос Олай стал холодным и серьёзным. — Трое из вашего племени, те, что сейчас служат Республике. Кто они и что вы можете о них рассказать?

Тут тоже пришлось оправдываться, без лукавства и лишних фантазий говорить о моей неосведомлённости. Мне казалось, именно самец в их компании должен привлечь главное внимание, именно он, по идее, может быть лидером. Когда я высказался по этому поводу, меня категорично заверили, что это не так. Тогда я спросил, уверены ли они, что это именно мужчина, а не какая-то перекаченная баба-бодибилдер (сказал я по-другому, и меня прекрасно поняли). Увы, это однозначно был самец, все выжившие очевидцы того происшествия подтвердили это. Ещё и из уст некоторых Чав-Чав, переметнувшихся на нашу сторону, позже удалось вытянуть сведения о каком-то загадочном самце и непонятно откуда взявшихся гостьях, некогда устроивших настоящий переполох в племени. Об этом знали все, включая вожаков Рабнир и Гончью, которые внезапно, когда тема эта всплыла и стала достоянием общественности, куда-то запропастились. Внутренне я чувствовал надвигающийся пиздец, понимал, куда эти две дуры могли ломануться и чем это могло для них закончиться. Один раз вот эти две особы уже попытались устроить вылазку, оказались трофеями Добрыни, и что-то мне подсказывало, сейчас опять они, откинув здравый смысл, прыгнули на те же грабли. Свои опасения я немедленно высказал старейшинам, одна из которых, понимая важность двух дур, тотчас покинула нас с обещанием выслать за ними Ищеек. Странно, как они сами до этого не додумались.

Когда тема стала скатываться исключительно к дилемме, как выручать Рабнир и Гончью, которые вполне могли пропасть на пару дней где-то на охоте либо просто наблюдать за «своим собственным косяком», я решил перевести разговор на то, что меня тоже серьёзно волновало — а именно беременных самочек. Сейчас, в столице, их становилось всё больше. Я знал о случаях, когда из поселения «мамочек» сюда массово возвращались не успевшие родить. Пару месяцев назад это объяснялось банальным любопытством, удобством, бунтом против старых правил. Сейчас, лишь недолго поговорив с Леей и Кисунь, я узнаю о полном переезде и сворачивании целого поселения. Узнать у своих «жонушек» всё досконально не успел, решил спросить у тех, кто точно всё знал.

Все мои предположения о прорыве республиканцев, лавинах снега, непогодах, пропаже дичи оказались домыслами. А причина, по которой поселение забросили, — дебильная и тупо религиозная.

— По ночам из проклятых старых склепов стали доноситься зловещие крики, — говорит Олай. — Старый могильник, где ещё моя прапрапрабабка хоронила свою, начал источать зловещую и гнетущую энергию. Беременные лучше других ощущали угрозу: холодное дуновение смерти стало пугать их, а призраки, голодные до новых, вступающих в этот мир жизней, стали мешать родам, по ночам будить и пугать новорождённых.

— Множество неупокоенных душ стало стекаться к могильнику, — говорит другая, неизвестная мне старуха, — неупокоенные, оставшиеся гнить в топях, на берегах и в джунглях души искали приюта, переполнили Последнее пристанище. Потому и пришлось нам помогать Кетти с переездом сюда, в эту вашу столицу. Признаться честно, мы все приятно удивились, насколько тут, рядом с Кетти, пантерами и Гончьими, легче жить. Спиногрызов можно отдать в ясли, тех, кто постарше, всегда можно отправить на работу, чтобы не слонялись без дела и проблем не добавляли. А нам, старейшинам, удобно и легко за всеми следить, поедая еду этой… не побоюсь слова, великой чудотворной самки Веры. Еда её не вызывает рези в животе, питательная, не отрыгается тухлятиной и выходит легко, без запора или жгучего поноса.

— Да, согласна, Вера отличная самка, даже Добрыня её недолюбливает, — согласилась с подругой пернатая. Видать, они все тут недолюбливали Добрыню, и если кто-то соглашался с тем, что он проблема, тотчас приписывали это существо себе в друзья, добавляя тысячу-пятьсот очков к уважению.

Тяжело вздохнув, оглядев всех собравшихся, я поднялся из-за стола, поблагодарил старух, а после, узнав, что все темы оговорены, пообещал заняться всеми делами завтра, а сегодня…

— Сегодня твоя работа ещё не окончена, — говорит та, что с перьями у ушей. — Олай обещала мне внуков, а у старшей с этим проблемы — ни о чём, кроме охоты и метания копий, говорить не хочет. Сегодня я пришлю её к тебе, сделай, что должен, Агтулх Кацепт Каутль, в твоих интересах чтобы она как можно скорее дала наследство, иначе будешь работать со всеми моими дочерьми, пока обещание Олай не сбудется.

Взглянув на Олай, вижу, как та, стоя с хмурым лицом, едва сдерживает улыбку. Эта птица, она и вправду думала, что обременяет меня? Ха, да я был готов благодарить её за столь интересный, новенький и ещё неопробованный в этом мире подарок.

— Как Агтулх Кацепт Каутль, призванный помогать и объединить народы Федерации, я выполню обещание, данное Олай, — высоко задрав нос, говорю я. — А теперь покиньте мой шатёр и приведите избранную!

Глава 11

Дама очень странной внешности, по приказу своей заботливой курочки-мамочки, прибыла ровно в срок. С темнотой, вместе с алкоголем и закусками. Вообще, традиция напиваться в полупраздничные и праздничные дни как-то совсем уж не вовремя прижилась у народов Федерации. Да, разумеется, так можно было избавиться от стресса, но с другой стороны, женский алкоголизм не излечим. Хотя вряд ли тут дойдет до алкоголизма, ночников-то круглосуточных с безлимитом по выпивке нет. Вся алкашка — драгоценный трофей, позволить который себе могут только старшие чины. И естественно, все они не хотят пить в одиночку, а тянут это пойло ко мне. Поэтому тем, кто первым сопьется, скорее всего, буду я.

— Агтулх Кацепт Каутль, имя мне Нортпух, прибыла по велению…

— Знаю-знаю, заходите, раздевайтесь. — Словно врач на приёме, велел я.

Прибывшая дама отдалённо напоминала Рабнир. Так же имела белый то ли мех, то ли пушок, а с ними рельефный пресс и подтянутую грудь. Даже золотистые глаза имели схожесть. Единственное что, у медоеда они как у зверя, как у кошки, а у этой — вполне себе человеческие. Усадив ту на свою кровать и выпив бокал вина, было дело собирался приступить к выполнению задачи, как меня внезапно прервали.

— Вы ведь видите меня впервые, вам не противно?

— Я делаю это для сохранения единства. Чтобы старейшины были довольны, не ссорились и не переживали из-за ерунды, сосредоточившись на более важных задачах.

Девица, повесив нос, тихо произнесла:

— Значит, противно. Давайте поступим так, сделаем вид, что всё прошло хорошо. Я доложу матери о своих чувствах, о ощущении жизни внутри. Не стану принуждать вас, использовать как другие. Я Нортпух, дочь тех, кого, как и ваш народ, некогда небеса лишили крыльев и выгнали с небес. Я выше этих низменных чувств и не стану принуждать столь «женственного»(типа сильного) самца, отказаваться от собственного счастья и…

Рукой ей прикрыл рот, толкнул на кровать, а после завалился верхом на неё.

— Если это единственное, что тебя волнует, то раздвигай свои красивые ножки. — Говорю я, губами коснувшись её шеи. — Ты мне не противна, ты величественна, грациозна, честна. — Следом за шеей, опустившись чуть ниже, зубами коснулся кончика соска. Пальцы мои шаловливые проникают в пещерку. С этой статной, гордой, сильной воительницей я был ласков и нежен. Осыпая комплементами, шалил внутри её, вызывая непристойные звуки, стоны, пробуждавшие внутри меня самого страсть. Эта пташка оказалась гордой, и от гордости её пострадал ум. Привыкшая вести себя со всеми сурово, в руках моих она растаяла, будто упавшая на горячую ладонь снежинка. Когда я зажал её руки над головой и целился, она выглядела растерянной, покорной, неопытной и стеснительной, словно это был её первый раз. Лишь на мгновение, перед тем как мой член проник в неё, я задумался: вдруг она и вправду девственница? Тугая и горячая, она зажмурилась, когда головка обо что-то уперлась. Снизу, из щелочки её, показалось пару капелек крови. На мгновение я запаниковал. Может быть, это именно я ей был противен как представитель другого вида? Заметив мою слабость, проявившую себя в удивлённом лице, Нортпух вырвала свои ручки из моего нежного захвата, обхватила меня за пояс и кувырком подмяла под себя.

— Ты уже понял, да? — Сидя сверху, с красными от смущения щеками и серьёзным взглядом, проговорила пташка, — Матери ни слова.

— Зачем ты её обманывала, говоря, что спишь с самцами?

— Затем что я выше низменных инстинктов. Я Нортпух — воин, стремящийся заслужить у богов право вернуться в небо! Я не животное, и соитие, дети, оседлая жизнь только задержат моё возвышение!

Вот как. Очередная прешибленная, верящая в какие-то надуманные идеалы и мечтающая летать как птица. Мне и вправду не стоило трогать её, теперь она всю жизнь будет винить меня в том, что я лишил её чести, а без неё боги никогда не дадут ей крылья. Ну или что-то в этом роде.

— Извини. У тебя великая цель, а я поступил бесчестно, завалив тебя на кровать. — Говорю я, глядя в золотые глаза.

Подавшись вперёд, свесив надо мной свои молочные холмы, Нортпух спрашивает:

— То, что ты сказал обо мне, о моей мечте, о теле, ты правда так думаешь? — Её лицо замерло всего в двадцати сантиметрах от моего. Грудью своей я чувствовал щекотливые касания её торчащих сосков. Ощущая её горячее тело, чувствуя сильные ноги поверх живота, сильные и в то же время мягкие кисти, вжавшие в кровать мои руки. Ещё и это сногсшибательное тело, фигура, голос.

— Правда. — Говорю я, и девушка тут же губами своими впивается в мои. Это не засос, это не поцелуй с языком, она просто касается моих губ, пытается сделать то, о чём, видимо, даже ничего не знает. Первым в её ротик вторгся я, сквозь зубки кончиком коснулся её язычка, та, вздрогнув всем телом на мне, тут же решила попытаться повторить. Неумелый, очень долгий, полный страсти и неудачных решений поцелуй затянулся на несколько минут. Он бы длился дольше, если бы в какой-то момент кто-то от страсти едва не забыл, что нужно дышать. Бедра её стали ерзать, искать член, и сама девушка, всё так же боясь оторваться от моих губ, начала кидать косые взгляды в сторону моего паха.

— Нортпух, — когда та явно решила вернуться к тому, на чём мы остановились, обратился к ней я. — Ты уверена? Я не хочу быть тем, кто заберет у тебя мечту обрести крылья.

Рука её шалила у меня в области паха, едва я сказал это, как девушка встрепянулась и громко произнесла:

— Крылья⁈ — В ту же секунду рука её наткнулась на мой член. Она сжала его, затем отпустила, потом опять сжала. Она думала, умела думать, и я точно не хотел обрести себе в её симпатичном личике врага. Правой, свободной рукой коснулся её ноги, и только открыл рот, как услышал… — В жопу крылья!

Рукой своей сильной она направляет мой член в свою киску, затем, резко, без особых прелюдий решает на него сесть. Ой зря…

Лицо её изменилось; я видел в нём боль и неготовность к этим ощущениям. В то же время, сам ощутил, как же там узко, и что член мой, если она продолжит в том же духе, может просто взять и сломать.

— Это не то чувство, что сначала… — Прикусив губу, закряхтела болезненно Нортпух, явно жалея о своих громких словах.

— Слезай…

— Нет, всё хорошо! — Испугалась девушка.

— Всё и вправду хорошо, только ты слишком резкая. Давай лучше я поведу.

— К-куда поведешь? — Продолжая тупить, спросила красотка.

— К наслаждению. — Прихватив её пальцами руки за сосок, потянул в сторону, и сделав немного больно, таки заставил с меня слезть. Кувырок! Мы вновь возвращаемся к той миссионерской позе, с которой начали, она снизу, я сверху.

— А… а что мне делать? Агтулх, я могу…

Я затыкаю её болтливый ротик своим, осторожно пристраиваюсь снизу, и после, начав двигаться деликатно и осторожно, проговорил:

— Расслабься и получай удовольствие.

Необходимые условия выполнены, Алексей получает 9 уровень. Поздравляем!

Запущен процесс эволюции. Бонусы будут начислены при получении 10-го уровня.

Алексей получает новый пассивный навык: «Небесный посланник»!

Улучшен пассивный навык: «Истребитель Ереси» уровень 2!

Получены божественные послания:

Послание 1: Бог плодородия поздравляет своего избранника!

Послание 2: Бог неба злится, вы украли у него последователя!

Послание 3: Бог неба взывает к другим богам.

Послание 4: Бог плодородия смеётся с Бога неба!

Послание 5: Бог смерти просыпается из-за гнева Бога неба!

На следующее утро. Рабнир и Гончья.

Измазав себя грязью, сухой листвой и травой, припав у пышного куста, из-под которого открывался отличный вид на лагерь предателей Пандца и подчинившихся им отщепенцев, Рабнир уже как сутки продолжала недовольно ворчать на Гончью:

— Агтулх будет злиться.

— Он тебя похвалит, — на протяжении суток стойко перенося зудение Медоеда, спокойно отвечала Гончья. В последнее время статус её сестёр в Федерации сильно понизился. Виной тому Чав-Чав и случившееся на маршруте патруля. Многие старейшины в открытую высказывали своё недоверие к Гончьим, не ровен час, в Джунглях нашлось бы столь же быстрое и обладающее острым нюхом племя, после чего Гончья думала, что от них избавятся. Именно желание доказать свою полезность и верность вынудило её обратиться к той, кого Агтулх точно никогда не заподозрит в измене, а именно Рабнир.

«С ней-то мы точно чего-нибудь вынюхаем!» — убеждала себя воительница.

— Он меня и так хвалит каждый день. Мне хватает…

— Значит, будет хвалить ещё больше.

— Ещё больше? Ну знаешь… Хотя, я ведь не всегда буду беременной. Вот разрожусь и скажу ему, чтобы не хвалил, а дальше… детей со мной делал. — Рабнир тяжело вздохнула… — а потом опять придется похвалу заслуживать и ходить без этого… кекса!

— Т-с-с-с. — Зашипела на подругу Гончья, когда та, забыв, где находится, повысила голос. — Тише будь. И не Кекса, а секса, так Агтулх называет сношение.

— Да не важно, как оно зовётся, главное, как там снизу чувствуется. — Многозначительно прошептала Рабнир. Внезапно пристальный взгляд её заметил нечто странное. — Ой, смотри, а кто это там с лысым, длинным хвостом и… какого хуя Они там делают? Это же Жураль с Ясом, а рядом Туту, Сирель, Шта-та. Это ведь наши.

Заметив сестёр по крови, четверо из которых происходили из рода Чав-Чав и одна из Кетти, Гончья сразу всё поняла. То, в чём подозревают Чав-Чав в Федерации, не пустой звук, и правды в их словах столько же, сколько и неправды. Предатели есть, и то, что они видели, тому лучшее доказательство.

— Это то, о чём я думаю? — Глаза Рабнир в гневе загорелись жёлтым огнём, когти впились в землю.

— Опусти голову в грязь, Рабнир. Жажда крови в твоих глазах сейчас ярче солнца. — Командует Гончья и подруга послушно опускает взгляд. — Да, ты всё правильно поняла. Скорее всего, они предатели или разведчики Добрыни. Хотя ни одной из них в списке командующего не числилось.

— Убьём их, как только покинут вражеский лагерь, — говорит Рабнир.

— Нет, поступим умнее, — говорит Гончья.

— Я не умею умнее. Я умею убивать, они враги, нет, хуже, они — предатели. Слишком опасно пускать в селение. — Требовала расправы Рабнир.

— Там четыре Чав-Чав и одна глазастая Кетти. Если нападём и не убьём разом, они разбегутся в разные стороны, а после расскажут, что их обнаружили этой лысохвостой… что это вообще за племя такое. Может, болеет?

— Крысиное племя, — говорит медоед. — Ещё тот, от кого я произошла, рассказывал, что его бабка в какой-то войне племён участвовала и была обманута лысохвостыми Крысами. Они натравили на медоедов всех соседей; все желали нам вреда, и что-то произошло. Наверняка крысы проиграли войну, вскрылась правда, и в джунглях началась новая охота, теперь на их. Думала, всех этих коварных тварей истребили.

— Всех да не всех, — пробормотала Гончья. — Смотри, как мы поступим. Пойдём за ними следом, если надо, пустим в деревню и сообщим Добрыне с Агтулх всё, что знаем. Там же расскажем о крысе, об этом месте и том, как к нему подобраться, а затем…

Внезапно одна из Чав-Чав как-то странно поглядела в сторону их куста. Шерсть на теле Гончьей стала дыбом, звериное, шестое чувство забило тревогу.

— Что затем? — перепросила Рабнир.

— Забудь. Оборачивайся в зверя и медленно, вместе со мной отползай назад. — Показала клыки Гончья. — По ходу нас заметили.

Одна из Чав-Чав вскинув руку, что-то крикнула! Крыса оглянулась, тут же накинув на голову плащ, прячет лицо, хвост и сразу же даёт деру в противоположную от набегающей толпы сторону. Яркие глаза, аура безумца… — раскрыли позиции медоеда, коего в джунглях мало с кем можно было спутать.

— Бежим! — воскликнула Гончья, вскочив на ноги, прихватывает за хвост и помогает встать на ноги подруге.

Стрелы и камни летели им в догонку, преследователи кричали, и с каждой новой пройденной сотней метров их голосов становилось всё больше и больше. Гончья бежала быстро: длинные ноги, сильные мышцы, худощавое тело и звание «лучшей в преследовании добычи» постоянно разделяли их с Рабнир. Гончья знала, она могла убежать, никто бы её не догнал, но в тот же момент, она осознавала, что именно из-за её прихоти верная ей, последняя, ещё и беременная подруга, погибнет по её глупости, из-за её гордыни и попытки доказать свою верность и преданность Агтулх.

Впереди была переправа, высокая, состоящая из огромного ствола поваленного дерева, по которому одновременно в ряд могло пройти до пяти существ. Сбавляя ход, держась рядом с Рабнир, Гончья искала выход, пыталась придумать план, в котором ей бы удалось сбросить это гигантское древо и спасти подругу.

Они бежали быстро, а враг ещё быстрее. Дистанция сокращалась, время таяло. Стрела, подлая и неожиданная, настигла голень Рабнир, и та, прямо у переправы, у естественного моста, споткнулась. Лицо медоеда ударилось о камни, кувыркнувшись через корень, она головой вперед летит прямо в ущелье. Туда, где о камни с двадцатиметровой высоты разбивалась водная масса. У Гончьей было два маршрута: длинный, по верху водопада, где им пришлось бы подниматься в гору, неприкрытую растительностью, и короткий — через этот древесный мост. Она выбрала второе, и теперь, повиснув у обрыва, схватив медоеда за лодыжку, с пеной у рта пыталась не дать той погибнуть глупой смертью. Резкий обрыв, внизу камни, огромная высота и сзади за ними гонится толпа.

— Рабнир, цепляйся за что-нибудь!

Медоед растеряна, её голова разбита. Секунда — она приходит в себя! Когти её ударяются о камни. Удар-второй, с искрами, она кое-как цепляется правой рукой, после замахивается левой и…

Две стрелы, одна за одной, пробивают Гончьей живот и правое плечо. Именно правой рукой она держалась за корень; единственными причинами, по которым они с Рабнир не упали, были треклятый корень и сильная хватка Гончьей. Стрела зацепила мышцы, несколько пальцев тут же обмякли, девушки вдвоём едва не свалились в пропасть.

— Рабнир, быстрее! — кричит Гончья в момент, когда подруга, перевернувшись в воздухе, по руке Гончьей, как по лестнице, поползла вверх. Хватаясь за руку, грудь, царапая плечо, спину, задницу, как паук, Медоед ползла к спасительному выступу, а подруга её, напрягая мышцы всего тела, подтягивала медоеда из всех сил, помогая выбраться из пропасти.

— Ползи, сука! — кричит Гончья, и лишь голова Рабнир выглянула из-за расщелины, лишь глаза её приподнялись выше уровня грунта, как медоед тут же столкнулась взглядами с разъярённой, готовой ударить её прямо в лицо Чав-Чав.

— Отпускай, — ахнув от встречи, реально испугавшись неожиданности, пискнула медоед, но Гончья не услышала. Удар копьём в голову, казалось бы, смертельный, медоед, вечно готовый к смерти, отражает своим собственным толстым лбом, пуская на косую остриё копья. Враг в шоке, медоед на адреналине! Вытянув руку и схватив за копьё, Рабнир дергает атаковавшую. Оружие и его хозяйка, с истерическим криком, летят в пропасть, Рабнир вскакивает на холм, выпускает когти, которыми в два взмаха разрубает копьё и лишает кистей следующую атаковавшую Чав-Чав. Враг верещит, он в ужасе и панике глядит на руки и на то, как пульсируя, сквозь артерии и вены, вытекает из неё кровь. Враг умирает и страдает, Рабнир рада, и лишь краем глаза, в последний момент замечает трёх республиканок, уже наведших на них аркебузы.

— Прячься за меня! — прихватив безрукую Чав-Чав, прикрыла себя и поднимавшуюся Гончью Рабнир.

Тройка точных выстрелов вонзилась в живой щит. Воительницы Федерации целы и невредимы, поднимаются на ноги, готовясь дать бой. До моста метров десять; его поспешно перекрывал отряд из десяти рогатых сук. Спереди столько же, слева так же, бежать некуда.

— Вот и пиздец вам пришёл, ёбаные шафки Федерации, — выходит вперёд та самая Кетти, которую приметила Гончья. С предательницей вперёд выходит отряд, состоящий из плечистых Беа, Пандца, Чав-Чав и ещё тройки племён, чьё положение на здешних землях считалось нейтральным.

Возглавлявшая предателей Кетти выглядела надменно, гордо. Она глядела именно на Рабнир, знала, кто она, и обратилась именно к ней.

— Агтулх будет наш…

— Вы его увидите, — рыкнула Рабнир, видя, как республиканки закончили перезарядку аркебуз и вскинули их. — Когда я подарю ему ожерелье из ваших глаз!

Глава 12

Утро после ночи с Нортпух отозвалось лютой ломкой в теле. Вчера всё было как обычно, всё шло как надо, куда надо и с частотой, которой надо. И только оповещения, пришедшие под утро — эти… «послания» под музыку немецкого «Рам-шта-н…» — выбили из-под ног моих землю.

Небесный посланник… — очередной бесполезный пассивный скилл. Поднявшись с утра, когда пташка рядом ещё спала, укрыл мою ночную «собеседницу» покрывалом. Поднявшись, я покинул свой шатёр ещё до того, как солнце полностью вынырнуло из-за моря, а джунгли пребывали в полумраке. Лёгкая прохлада стала щипать голое тело. Впервые с момента своего прибывания в этом мире я позволил себе выйти в «чём мать родила». Стража у шатра тот час оживилась, заспанные лица приобрели строгости, а глаза, проворонившие мой выход, резкости и дерзости.

— Нортпух, нужна помощь? — с надеждой спросила одна из Кетти.

— Нет, спит. Мне нужно умыться, — ответил я.

Со всех сторон доносится разочарованный вздох.

Спустя несколько минут, щеголяя голой задницей, свою голову, грозившуюся взорваться от внутреннего давления, погрузил в сосуд с ледяной, остывшей за ночь пресной водой. Бог неба и Бог смерти в движении, а причиной тому та, кто считалась моим покровителем, Богиня плодородия.

— Все беды от баб… — вновь сунув голову в тазик, ожидая услышать или ощутить «послание» богини, замер. Почти минуту мою расколенную голову остужала ледяная вода — ничего. Ни ответа, ни привета; боги, как и до сегодняшней ночи, оказались молчаливыми, скупыми на слова и эмоции.

Умывшись, одевшись и перекусив, встретив рассвет солнца, я из-за стола, который принесли шумные Кетти, наблюдал, как с улыбкой на лице сопит, довольная, улыбающаяся во все свои, сколько у неё есть зубов, Нортпух. Видать, у неё сегодня выходной.

Закончив с завтраком, велев не трогать мою «подопечную», отправляюсь на разведку. Давненько я не бродил по улицам с утра пораньше, не проверял, как местные следят за чистотой, порядком, за… за тем, за чем должны следить! Главное, чтоб чисто, тихо, без драк, обессиленных больных и…

— Агтулх Кацепт Каутль, хозяин! — чей-то звонкий, испуганный голос придал разуму нехватающего тонуса, «трезвости». До того как меня позвали, бродил спустя рукава, башкой об мух бился, а сейчас, ебать, ко мне возвали! — Агтулх, умоляю, спасите! — уткнувшись рогатой головой в копья заслонивших меня Кетти, кричала республикантка.

— От кого? — жительница Рагозии оглянулась; я думал, у неё возникли проблемы со своими или с теми, кто служил Добрыни, отбирая пленников для работ за пределами лагеря.

— От них! — указала пальцем в сторону синих пиджаков пленница. — Я плотник, умею делать мебель, знаю, как делать доски, как их сушить и обрабатывать! Я много чего знаю, прошу, не продавайте! — упав на колени, руками пытаясь оттолкнуть ноги моих стражниц и при этом заглянуть мне в глаза, умоляла пленница.

— Отойдите, не держите её. — Руками отодвигаю стражу в стороны, и девушка, на коленях, гуськом проскальзывает и падает у моих сапог.

— Агтулх, я простая подмастерье, цена мне в империи — грош. Но здесь я могу быть вам полезна, я могу то, что не могут ваши слуги; могу доказать, что я готова!

— Ты рогатое порождение зависти, ты не можешь быть готова к!… — стражница хотела ударить пленницу ногой, и я встал между ними.

— Помолчи, — прошу я Кетти, и та, вместе с другой стражницей, склоняет головы. — А ты, воительница из Республики, чего и кому хочешь доказать? Почему не хочешь уйти с имперцами? Они ведь могут помочь тебе вернуться домой.

— Я не хочу в республику! — лицом припав к моим порядком изодравшимся крассовкам, кричит рогатая, светловолосая девушка. — В империи, республике, меня не ждёт ничего, кроме тяжёлого труда за миску супа или смерти за… за ломанный медяк! Там мне не позволено использовать навыки плотника; ведь я продана своим учителем во служение страны. Мне не позволено жить и заниматься ремеслом, занимать землю, ведь я простолюдинка без титула и денег. У меня там нет ничего, кроме семьи, что продала меня в подмастерье, потому что не могла прокормить других детей. Прошу, позвольте остаться здесь, в вашей столице, под вашим крылом. Агтулх Кацепт Каутль, чистить дерьмо под вашим началом в тысячу раз приятнее и легче, чем жить под знаменем тех, кто называл меня дерьмом и продал за бесценок! Прошу, не отдавайте меня!

Крик её — истерический, слезный; то, как она целовала мои «ботинки», умоляя о милости, очень сильно задело моё самолюбие. Никто не должен унижаться так перед другими; у каждого есть право на самоопределение, каждый сам должен решать, где и как оборвётся его жизнь.

— Девушка из Рагозии, я готов тебя оставить в нашем поселении, готов приглядывать за тобой, относиться к тебе как к родной. Я стану для тебя Агтулхом, как стал для всех остальных. Но только при условии, что ты ответишь мне на один вопрос, и ответишь честно: готова ли ты стать женой мне, сестрой Кетти, женщиной, что под час угрозы грудью своей защитит меня от тех, кто придёт из империи или республики? Лично я за каждую из своих готов рискнуть жизнь. Что на это ответишь ты?

Глаза рогатой работницы налились слезами. Слева от неё уже подошли синие пиджаки, очень шустрые и быстрые посланцы Империи, прибывшие к нам для отбора пленников. Справа, рядом с рыдающей, стояли надзирательницы. Для обеих сторон мой вопрос оказался предельно прост: все его слышали. Если пленница уйдёт в империю — значит она рабыня. Останется здесь — так же рабыня, но моя, собственная, и жизнь её так же принадлежит мне. В ту же секунду, как республиканка откажется от имперских требований, те, ради мира, торговли, могут потребовать меня убить её, и тогда она, поклявшаяся сделать во благо «племени» всё, не сможет отказаться.

Жизнь её застыла на чаше весов, где рабская жизнь в нищите и смерть во имя всеобщего блага подрагивали, балансировали на очень смазанной черте.

— Агтулх Кацепт Каутль, — обратилась ко мне статная женщина в синем пиджаке, — для избежания лишних конфликтов спешу сообщить: капитан Стелла Марисс чётко дала понять, что отбирает всех обладающих профессиями пленниц и платит за них цену, положенную согласно договору. Вы ведь не хотите в первые три дня после сделки нарушить его? Особенно, когда корабль капитана вот-вот отправится в империю.

Говорившая явно происходила из аристократии, знатных особ, умевших вести себя на переговорах и даже в стане врага показывать борьбу за свою правоту. Она выбрала свою цель, а цель не хотела того, чтобы её выбирали. Произойди это без меня, всё бы быстро устаканилось, решилось; кто-то бы поплакал, кто-то заработал, а Алексей и дальше спал спокойно.

— Агтулх всегда со своим народом, — говорю я, встав между синим пиджаком и рогатой. Затем, оглянувшись на валяющуюся на земле, спрашиваю: — Что ты решила?

— Лучше убейте, но не продавайте меня империи… — уткнувшись лбом в грязь, взмолилась причина конфликта.

Ха, так то молодец, подруга!

— Эй, ты слышала⁈ — повысив голос, глядя в глаза имперке, спросил я. — Наши сородичи, верные Агтулху Кацепт Каутль самки, лучше умрут, чем позволят себя продать чужому племени. Рабов ещё много, бери с собой моих помощниц и ищи себе ещё. Думаю, взамен этой неумехи ты найдёшь себе одну, а может даже целых двух, более достойных рабов.

Синий пиджачок стоял напротив и сверлил меня недовольным взглядом. Сука, ей что, не доходит⁈ Вспоминая сегодняшний сон, то, как за мою же силу меня же и разозлили, а быть может и прокляли, слегка взбесился…

— Федерация своими не торгует, — рыкнул я. — Бери двух или проваливай с пустыми руками.

Прибывшая имперка в лице переменилась. В грозном взгляде, в том, как она глядела прямо мне в глаза, тут же промелькнула слабость. Она наклонила голову вперед, покорно кивнула, взглядом уткнулась мне в ноги, туда, где до сих пор лежала пленница, и произнесла:

— Прошу простить, думаю, я обозналась, выбирая лот для торговли… Прошу, не гневайтесь, Агтулх Кацепт Каутль, Империя видит в вас друга, и я…

— Я тоже вижу в вас друга, — высвободив вторую ногу из рук пленницы, подхожу ближе и приобнимаю первую из пиджачков, прибывшую к нам. — Поэтому предлагаю вам пройти со мной, из числа многочисленных пленников выбрать самые ценные и менее значимые, чем наша «проблема» товары. Уверен, один из «лотов» вы отдадите капитану как законный, а второй можете непременно назвать вашей личной наградой и моим подарком!

— Подарком, но за что? — поддаваясь моему давлению, двигаясь в сторону ангаров, спрашивала имперская женщина.

— Как за что? За очаровательные глаза, фигуру, строгость, стойкость и, конечно же, за будущий успех наших дальнейших торговых отношений, — говорю я, приобняв и притянув к себе воительницу. — Ваша строгость в голосе, а также умение сдерживаться, ух… буду честен, готовностью уступить мне эту пугливую дурочку, вы покорили моё нежное мужское сердце. Я был готов сдаться и дальше не спорить, но вы, явно чувствуя мою слабость, таки сделали мне приятно. Поэтому я предлагаю вам двойную плату. Берите тех, кто…

— Кто вас презирает и ненавидит? — Так же положив мне руку на плечо, проговорила имперская дама.

У кошек за её спиной от злости волосы как намагниченные дыбом повставали. Они были готовы порвать посланца и ту, кто шёл вслед за ней.

— Прошу, полегче, — попытался поднять я руку и, будто случайно, положил ту на грудь переговорщицы. Успокаивал я именно своих, а вот повлиять своими действиями пытался именно на синий пиджачок. — Ой, простите, это не то, что вы подумали…

— Всё хорошо, — не дав одернуть мне руку от груди, проговорила с румянцем на щеках женщина, — это всего лишь грудь, вы не сделали ничего плохого. И так, как я поняла, вы желаете оставить пленников, готовых служить в угоду Федерации? Верно?

От её наивности и простодушия я аж потёк. Боже, ну сама невинность! Взяв её руки в свои ладони, по детски, как настоящая монашка, воскликнул:

— Верно! Будь то республика или империя, все найдут здесь приют!

Собеседница моя улыбнулась, поглядела на свои кисти, заключенные в моих руках.

— Ваше сердце, Агтулх, оно слишком доброе. Вы поплатитесь за это, за доброту, готовность приютить и защитить врага, — говорит с печалью в голосе синий пиджак.

— Вряд ли, — отвечаю я, вызывая недоумение у собеседницы. — Ведь я верю в лучший мир. А в лучшем мире хороших людей больше, чем плохих, и значит, тех, кто сможет защитить меня, будет больше, чем тех, кто сможет меня убить.

Выдал я полную чушь. И говорил с таким лицом, словно с детского сада сбежал. И именно этот фейс вызвал на лице моей собеседницы сначала улыбку, затем смех, потом громкий, раздразнивший моих кошек хохот. С меня ржали, я звучал и вел себя как наивный идиот и дурак, при этом будучи вождём. Меня восприняли наивным слабаком! Ха, или не «ха», но, наверное, таким я и являлся. Хорошо, что враг и торговый партнёр не знали, кто на самом деле заправляет всем этим балом.

«Ты лишь облитая золотом шестерёнка, выглядящая в механизме дороже других» — успокаивал я себя, завершив торговые дела и передав своим «торговым партнёрам» самых проблемных и неприятных пленников, заточённых в ямах. Да, таких индивидуумов у нас тоже хватало.

К моменту, когда я закончил осыпать лестью синеньких и вернулся к работе с инфраструктурой и селением «Федералов», уже минул полдень. Молодая помощница тёти Веры со всей своей детской энергией била в железный, подвешенный в воздухе кусок фюзеляжа, созывая работяг на обед. Вдали, у постепенно растущего вокруг поселения частокола, слышались команды о сдаче поста, пересменке и том, кто после «селян» пойдёт обедать. Будь то стук топора, лопаты, кирки или же деревянных мечей, всё смолкало, когда звучала громкая и ясная команда «Обед»! Тётя Вера в дневное время могла бы законно звать себя богом и потеснить в значимости меня, вождей и даже Добрыню, если бы того требовал случай. Её стрепня покоряла сердца, придавала сил и сохраняла жизненные силы, не хуже, чем магия Марии, которую я сегодня совсем не видел.

Перекусив с детьми в яслях, рассказав им в очередной раз свою любимую сказку «Репка», я, наконец-то, начав забывать о проблемах «мира во всём мире», внезапно вижу прямой конфликт. Бардак и беспредел во всём своём великолепии!

Ударом лопаты, плоской её части прямо в голову, одна из Кетти опрокидывает девушку из племени Чав-Чав. Хоть «собачка» и заблокировала удар руками, но он был настолько силен, что её просто опрокинуло, заставив болезненно скулить о помощи. Побросав инструменты, со всех концов селения, видевшие этот беспредел Чав-Чав и Гончьи тут же кинулись на защиту своей. В противовес этому сбежались Кетти, стоявшие позади подруги, стали верещать и звать своих. Итог — стенка на стенку готовились сойтись в смертельной схватке больше чем три десятка (пока что) здоровых воительниц.

— Остановитесь! — как хуй-миротворец, очередной раз влез в чужое дело я. Уж не знаю, кто там виноват, но если они сейчас друг друга поубивают, хорошего точно ничего не будет.

— Агтулх, отступись! — требовали Кетти. — Она выступила против твоей воли, сказала, что не будет убирать дерьмо, что она выше твоей воли и этой работы!

— Да я третьи сутки выношу дерьмо! — кричит в ответ Чав-Чав. — Потому что вы, Кетти, назначены ответственными за очистку и только нас, своих бывших врагов, назначаете на эту вонючую работу!

Вот оно и произошло, то, о чём предупреждала пернатая старейшина. Да… хотелось бы мне сейчас, чтобы скандал был из-за тяжёлой работы или повышенной нормы у станка. Тогда бы я мог вскочить, как дедушка Ленин, схватить тяжёлый конец бревна и показать всем, что тут и к чему! А тут, бля, дерьмо, яма, лопата; героизмом и не пахнет.

Взглянув на Кетти, которых якобы я назначил на их работу, мысленно проклял этих сучек. После подошёл к недовольной, стоявшей в компании Чав-Чав, работнице.

— Мне жаль, что тебе пришлось работать за других, — говорю я Чав-Чав и с ненавистью, предчувствуя, какую работу придётся делать, гляжу на Кетти. — И это моя ошибка, что назначил недостойных личностей отвечать за столь важное для всего поселения дело. Ты трудилась два дня? Спасибо тебе. Сегодня можешь отдохнуть. Я выполню за тебя то, что приказали тебе сделать Кетти.

С лопатой, в своих «изысканных» по местным меркам одеждах, подхожу к той, кто замахнулась на подчинённую, на ту, кто даже свою лопату в ответ поднять на неё не смогла.

— Покажи, какую работу мы не сделали за прошлые два дня?

— А… ну… вы… Мы всё сделали, вы…

— Я сказал, показывай, — в ответ на её невнятное мычание, словно терминатор, требующий одежды у байкера, говорил я.

Фронтом работы стали восемь выгребных ям в стороне Пантер и Кетти. Как и говорилось старостами, возомнившие себя царями всего и вся кошки в край оборзели. И я, как тот, кто был тому причиной, пришёл исправлять их ошибки. Работы много, она вонючая, инструмент, как и материал, с которым предстоит работать — говно. Но я же Агтулх, а значит, мне всё по плечу!

Деревянная лопата раз за разом вгрызалась в говняную яму, делая её глубже и менее «говняной». Чувство мерзости, брезгливости и даже вонь, царившая там, никуда не исчезли даже на четвёртый час работы! (А ты как думал, Уилсон, пару часов посидел в говне и перестал его чувствовать? Да нихуя!) Я работал медленно, уверенно, запрещая кому-либо помогать в этом нелёгком и вонючем деле. Труд этот был действительно тяжёлым, и каждый видевший это, стоявший сбоку или проходивший мимо, задавался вопросом «Какого хуя говно чищу именно я?» На все перешептывания, держа рядом с собой ту самую говорунью, требовавшую от Чав-Чав третий день подряд грести говно, я требовал честного, моего ответа.

— Он чистит, потому что я, Кетти, нарушила порядок работ и заставила делать Чав-Чав то, что не хотела сама.

Ох, как же пугой, ремнями, палками по спине, плечам и заднице стегали её многочисленные кошечки-матери. Как же они её пиздили, каких только слов не кричали ей в спину, когда гордый я, отвергнув все предложения о помощи, лично, лопатой выгребал в тележку их дерьмо. Этот урок, старшая Кетти, которой годков-то сорок, если не больше, запомнит надолго. В принципе, как и я, запомню то, что сколько ты в говне не ройся, к запаху его никогда ты, бля, не привыкнешь!

Глава 13

Той же ночью.

Едва я отмылся, отделался от смрада «ароматических выгребных ванн», как уже к ночи ко мне с мольбами явилась помощница Марии. Думал, опять какая-то «дерьмовая» причина, конфликт! А нет, в этот раз всё оказалось куда страшнее. Там дамочка из недавних прибывших решила разродиться. И что-то пошло у них не так, не как положено у женщин. Чем и как я помогу, даже не знал, моё появление — просьба той, кто вот-вот могла отойти в свет иной вместе с нерождёнными детьми.

Высокая, плечистая, пухлая женщина с темно-каричневыми волосами и такими же глазами встретила мой визит тяжелыми, болезненными криками, от которых у меня аж зубы свело. Всё внутри меня сжалось, как гвоздём по стеклу, её крик резал мне сердце. Едва я пришёл, она, завидев меня, взмолилась, стала просить прощения, милости и помощи! Ей не могли помочь целители, включая Марию, и потому она решила обратиться к местным «святым». Её крики, её муки, усталые лица целителей, не видевших способа помочь бедной женщине… Теперь я был с ними в одной лодке и обязан разделить это бремя и возможные последствия.

«Что мне делать?» — выпучив глаза и с подрагивающими ногами, не сказал ни слова, но Мария поняла, выжимая полотенце, усталым голосом проговорила: — Придержи за плечи.

Рожаница, следя за мной, что-то бормотала, казалось, её лицо не может передать ничего, кроме боли… а она улыбнулась. И от улыбки этой, от силы и стойкости женской, в голове моей нечто щёлкнуло. Сейчас не я находился на этом «столе», а она, так почему же меня всего перекосило, а она улыбается⁈ Положив руки женщине на плечи, придерживаю их.

В моменты схваток даже сил и усилий четверых взрослых женщин едва хватало, чтобы сдержать беженку Беа. Мелкие помощницы всё крутились рядом, меняли воду, полотенца, шаманы что-то мычали на своём, Мария использовала исцеления, находясь на грани. Не знаю, сколько часов они боролись за жизнь этой роженицы, но с криками, слезами, мольбами, наконец-то мы услышали детский плач. Он был началом новой жизни и далеко не концом мучений Беа.

— Ещё один! — чуть ли не кричит Мария. И вторая жизнь так же приходит в этот мир, а за ней третья, четвертая и пятая! Я никогда такого не видел, не слышал, не знал и просто пребывал в шоке, про себя молясь всем богам, чтобы всё прошло хорошо. Под конец родов, с шестой жизнью, прозвучало невероятное по местным меркам:

— Самец, шестой оказался самцом, дар божий! — тряся над головой дитя с торчащей пуповиной, радовалась шаман. Видя и других, перепачканных в крови детишек, мне окончательно стало плохо. Настолько, что ноги подкосились, и под радостные восторженные крики и детский плач меня под руки волочили из шатра. Ебал я в рот такие приключения…

Кошки из моей стражи с благоговением хвалили за «помощь», за мою божественную силу и за нового самца, к которому я не имел никакого отношения. Они с улыбками и смехом пересказывали увиденное, в то время как меня на подходе к собственному дому вырвало. Много чего довелось увидеть на этом острове. Трупы, тяжелые раны, личности с потерянными конечностями — на каждого было тяжело глядеть. А здесь, скрючившись, закрывая глаза, я тотчас увидел повторение происходящего. Внезапно, как по чьему-то велению, всё на мгновение затихло. Мир вокруг, джунгли, стражницы и даже небо окрасилось в огненные тона. Две секунды в могильной тишине завершаются истошным криком и болью в моей голове. Нечто гнетущее, ужасающее повисло надо мной. Чувствовал, будто чья-то рука проникла в мою грудь, схватила и сжала сердце, заставляя меня кричать! И я бы кричал! Я хочу… но не могу даже пальцем пошевелить. Всё вокруг в крови, мои руки и ноги в крови, а я стою на коленях и гляжу на то, как, начиная с головы, гниют сопровождавшие меня стражницы. Как выпадают их волосы, глаза, как с одеждой кусками с тел сваливается кожа и мышцы. Крик в моей голове начал множиться. Появились новые, более низкие, зловещие и леденящие кровь голоса, с которыми я слышу следующее:

Получены божественные послания:

Послание 1: Бог смерти обратил на вас внимание!

Послание 2: Бог плодородия вступается за вас!

Едва голоса отзвенели в голове, как всё вокруг, мир, люди, небо приняли прежний, привычный им вид.

— Зовите целителя, целителя Агтулху срочно! — кричали испуганно стражницы. Живые, не те кости и ошметки, что я видел. А вполне себе мягкие, теплые, подвижные, ёбаный в рот! «Бог смерти обратил на меня внимание»? Это от его «внимания» я чуть коньки не отбросил? Что значит «бог смерти обратил внимание»? Что значит «богиня плодородия вступается за вас?» Куда она вступает, во что?

— Не нужно целителя. Пусть беременной занимаются. — Припав на два колена, глядя в землю, ощущаю, как сильно дрожит моё тело. Это страх, животный инстинкт, словно я жертва, а сверху за мной пристально наблюдает охотник. Пальцы рук трясутся, адреналин разогнал сердцебиение до немыслимой скорости. В мозгах каша, горло обожгло рвотой, от чего и дышать стало труднее. Всё, Лёха, тише, спокойнее, всё закончилось! Мне нужно успокоиться, остудить разгорячённую голову, разгрузить нервную систему. Хоть и не врач, из всех лекарств, известных мне, на ум приходит лишь одно — «успокоительное».

— Воды и алкоголя в шатёр, побольше и побыстрее, пожалуйста.

— Агтулх! — послышался голос Марии. Не дадут ей отдохнуть. — Что случилось⁈ — Подскочив, припала рядом на одно колено женщина.

— Фанаты жизни не дают… — вспоминая, чьё внимание смог привлечь, ответил я.

— Они⁈ — кинула гневный взгляд на охрану Мария.

— Если бы. — Пытаюсь встать на ноги.

— Тогда кто? — придерживая, помогает подняться Мария.

— Боги.

Ладонь Марии упирается в мой лоб.

— У тебя жар, возможно, бред или галлюцинации, Лёша, кх… Агтулх Кацепт Каутль, вам следует немедленно вернуться в постель.

— Это не галлюцинации, Мария, — упираюсь я. — Галлюцинации были прежде, чем боги заговорили со мной. Вот там были галлюцинации, а сейчас…

— Ладно, — не став спорить, соглашается доктор, — вы двое, его трясёт как лист на ветру. Помогите донести до шатра, сегодня я буду ночевать с Агтулх. Если есть проблемы, сообщите Олай, предупредите, что он болен и в бреду.

Крики кошек и Марии собрали множество зевак. Подоспели подкрепления из кошачьей гвардии. Две личные стражницы схватили меня и потянули в шатёр, одна отправилась к Олай, и три, окружающие целительницу, проводят её следом за мной. Что день, что ночь — одно говно!

Несколькими минутами ранее, где-то в джунглях.

В сером, глубоком, холодном и мрачном склепе, заваленном мумиями, скелетами, поросшем паутиной и пропахшем смертельной гнилью, рассевшись на самом красивом каменном постаменте, Рабнир доедала сырую змею.

— Будешь? — спросила медоед у Гончьи, когда вторая из палок, костей и старых шкур делала себе костыль. Падение с обрыва оказалось невероятно удачным. Обе выжили, течение отнесло их в неизвестные дали, сбило запах, спасло от преследования. И, к сожалению, нанесло несколько значительных увечий. Гончья сломала левую ногу, Рабнир правую руку и нос, а ведь были ещё старые травмы. С завистью взглянув на медоеда, на её идеальное лицо, руки, на которых от переломов и следа не осталось, Гончья говорит:

— Рабнир, второй раз говорю, это ядовитые змеи.

Медоед с хрустом раскусывает змеиный череп.

— Да знаю я, потому и предлагаю! От них такое необычное послевкусие, аж язык немеет. Как же вкусно.

Гончья обещает про себя, что если подруга отравится и сдохнет, то бросит её в этом вонючем месте. Ибо ни одно живое существо не должно иметь настолько чудовищную регенерацию. После, оглядев многострадальную ногу, проверяет правое плечо, меняет повязку на животе. Когда вчера они приползли к этому старому склепу, ей казалось, что история рода Гончьих здесь для неё и закончится. Помощи ждать неоткуда, где они — непонятно, а рядом — бестолковая, безмозглая…

— Эй, ты ведь сейчас о чём-то плохом думала, да⁈ — облизывая окровавленные руки, косилась на Гончью Медоед.

«Настоящее животное, с такими же животными инстинктами», — подумала женщина и, улыбнувшись, ответила:

— Конечно же нет. Наоборот, благодарю небеса, что именно ты рядом.

Медоед хмыкнула, она доверяла инстинктам и не поверила в льстивые слова подруги.

— Небеса тут ни при чём. Я слуга Агтулх Кацепт Каутль, эх… Теперь вот непонятно, когда вернёмся, и предатели теперь будут настороже. Ты чуть не погибла. Почему вы все такие слабые? В тебя всего дважды попали.

«Ну простите!» — глаз Гончьей нервно дернулся. С трудом промолчав, она села рядом с вырезом в скале, у двух, обнимающих друг друга скелетов. Их черные провалы глаз глядели друг на друга, а зубы… Языком пересчитав свои, почувствовав отличия в длине и числе, она предположила следующее:

— Кажется, это трупы Кетти. Зубы меньше и тоньше наших, ещё эти украшения странные.

— Как интересно… — крутя головой в поиске последней, третьей змеи, куда-то внезапно пропавшей, фыркнула Медоед.

— Да, и вправду, — не услышав сарказма в словах Рабнир, Гончья продолжает изучать мертвецов, место их погребения, а также фрезки и узоры внутри огромной пещеры. Над каменными ящиками, коих насчитывалось двенадцать, столько же и фигур существ, выцарапанных на скальной породе. Каждая из двенадцати имела свои уникальные отличия. Одеяние — главное из них. Кто-то был одет как собиратель, в левой руке держа кош, кто-то как воин, также держа в левой руке копьё. Каждый из двенадцати держал в левой руке нечто, олицетворявшее его суть. Правой же рукой все, как один, прикрывали глаза, частично заслоняя лицо. Лишь их рты были открыты Гончье. Двенадцать нависавших над ними силуэтов имели совершенно разные губы, зубы, улыбки и недовольные гримасы.

— Куда вы все смотрите… — разглядывая зловещие и в то же время величественные фрезки, бурчала под нос Гончья, — От чего или кого прячете свои глаза?

— Да не прячу я никого, это она от меня прячется! — думая, что подруга разговаривает с ней, рыкнула увлеченная Рабнир. Просунув руку под каменную плиту, она пыталась ухватить острозубую тварь, что уже в пятый или седьмой раз кусала её, обреченно шипя в дальнем углу. — Ай, сука, пизда тебе, сейчас я тебя кусать буду! — разъярённая очередным укусом, обернулась в свою боевую форму Рабнир, а после ударом могучего кулака расколола каменную плиту.

— Что ты делаешь? — отвлекшись от «великого, некогда забытого искусства», недовольная столь кощунственными деяниями, спрашивает Гончья.

— Еду добываю, не мешай! — схватив огромный кусок отколовшейся плиты двумя руками, с криком, Рабнир швыряет кусок, что был в раз шесть тяжелее неё, на метров десять в сторону, кроша одну из двенадцати гробниц.

— Остановись! — кричит на неё Гончья. — Это же святилище, это храм, не ломай их алтарь, у нас будут проблемы!

Внезапно её подруга, выпучив глаза и вправду замерла. Всего на секунд десять она на что-то смотрела с открытым ртом, а после, дернув правой рукой, завершила предначертанное — снесла своему ужину голову.

— Что ты там увидела?

— Камень.

— Дура, мы в пещере, тут повсюду камни!

— А этот красивый. — Медоед жестом подзывает и без того уже ковылявшую к ней Гончью.

Красный рубин, ограненный, размерами больше головы Рабнир, предстал перед глазами женщин. Огромный драгоценный камень покойница держала на животе. Казалось, именно его острая грань и стала причиной смерти той, кто был здесь захоронен.

— Какие странные одежды. Сколько она здесь лежит? А золото не потускнело, белая ткань не померкла, лишь плоть её стала прахом, в то время как кости поддерживают это сокровище, — говорит Гончья.

На мгновение обе замечают легкое сияние внутри рубина. И чем дольше женщины глядели на него, тем ярче оно становилось, постепенно превращаясь в дым, который, будто, искал выход из камня. Рабнир и Гончья переглянулись; с грозным лицом, наполненным решимости голосом, Гончья говорит:

— Мне не нравится этот камень.

Медоед, понимая (как ей кажется), о чём говорит подруга, отвечает, как некогда отвечал Агтулх.

— «А-аналгично»!

Камень вновь полыхнул красным светом, привлекая внимание обоих воительниц.

— Заберём его в деревню! — решительно выдает Гончья.

— Да, заберём, Агтулх точно знает, что это такое! — Соглашается Медоед.

Женщины закопошились. Рабнир вместе с руками покойницы вырывает камень. Гончья принимается ту раздевать, собирая золото и одеяния. Впервые кто-то на столько красиво одетый вот так бездарно лежал, и никто его не обчистил. Белоснежный шелк выглядел так, будто сама пыль и грязь боятся на него оседать, а драгоценности «Это то, за что меня точно похвалят!» — уверяли себя с улыбками на лицах Рабнир и Гончья. Кольца, ожерелья, серьги, даже золотые зубы, которые имела покойница, были отняты жадными до блестяшек «расхитительницами гробниц», сброшены в кучу. Они не знали в чём понесут, но были уверены, что тут ничего не оставят. Пока Рабнир через ладони просеивала прах, проверяя, нет ли в нём блестящего, Гончья, едва не забыв, что у неё нога сломана, принялась торжественно обыскивать других покойников, ища и связывая между собой старые ткани, шкуры, остатки чужой одежды.

— Может, я из костей корзинку сделаю? — глядя, как всё в руках Гончьей рвётся, спросила Медоед.

— Покойников не трожь. — ответила Гончья, подходя к тому месту, к саркофагу, который куском крышки разбила Медоед. Нечто странное выглядывало из темноты, скрученное, необычное по меркам женщин. Подозвав подругу, она велит Медоеду скинуть и эту крышку, под которой оказывается нечто, выходящее за рамки их понимания. Десятки рогатых черепов, странной формы, изогнутые мечи, наконечники для копий, а под ними мешки с всякого рода кругляшами разных цветов.

— Чего это, Гончья? — взяв в руку золотую монету, оглядывает её узор, какую-то птицу, Медоед.

— А, ерунда какая-то. Наверное, этот… чешуйчатый доспех был. Да веревки сгнили.

— О… Ничего себе, ты умная. А если это чешуйки, где дырки?

— Дырки? — Гончья взяла в руку несколько монет. Оглядела. — И вправду, наверное, сделать не успели и решили спрятать. Хотя блестит хорошо, наверное, золото.

— Представь только, Агтулх в золотых чешуйках! — воскликнула Медоед.

— Ерунда, представь Агтулха в этих белых одеяниях! Как ты через золото его за член держать будешь? Оно ж грубое, а ткань мягкая и приятная!

— Ты… — Медоед едва не заплакала от слов подруги, — Ты и вправду самая умная, Гончья!

Племенная охотница, задрав нос, деловито хмыкнула в ответ, скупо похвалив Рабнир:

— Ты тоже молодец. Давай, делай свою костяную корзинку и будем убираться отсюда. Нужно как можно скорее рассказать Кетти об этих сокровищах, пока сюда не добрался кто-нибудь другой.

В приподнятом настроении, распихав кольца по пять штук на палец, позапихав бусы и украшения даже туда, куда обычно никто и не подумает, с мешком и двумя костяными корзинами, женщины медленно выбирались на поверхность. Первой закинув мешки себе за плечо и неся перед собой огромный рубин, шла Рабнир. Позади, опираясь на золотой посох неизвестного жреца, с корзинкой на локте и хвостом-крюком, чтобы надетые на хвост бусы не потерять, выползала Гончья.

Несметные богатства прошлых перерождений богов, а также деньги и сокровища иноземцев, что веками приходили на эти земли с целью грабить и убивать, стали их трофеями. Переполненные трупами склепы прятали в себе тела убитых пиратов, сгнившие товары заморских торговцев, а также всех тех, кто терпел крушение у берегов, становясь при этом законной добычей истинных хозяев джунглей.

Глава 14

Новый рабочий день начался для меня почти как обычно, в полдень. Вчерашнее событие — рождение самца из беглого племени и ещё пяти появившихся на свет сильных и крепких Беа — потрясло всё селение. Сородичи беглянки Беа, ещё до восхода солнца, застелили выход у моего шатра цветами, приволокли несколько туш диких кабанов, что по местным меркам считались очень ценными за огромное количество мяса и сала. За мучения роженицы, за то что она жива, за появление самца благодарили не её, а меня. И, ещё до выхода на публику, я собирался попытаться объяснить это публике. Обсудил с Марией и был за это прозван дураком:

— Народ примет это как уменьшение значимости Агтулуха, Олай — как оскорбление и попытку ещё сильнее влюбить в себя её племя. А я — соглашусь с тобой и в то же время прилюдно опровергну твои попытки принизить собственную значимость. Ты же божественный Агтулх Кацепт Каутль, одно твоё появление повлияло на решимость и готовность Беа бороться до конца. Естественно, заслуги твои в успехе родов есть, пусть даже и не такие, как у самых малозначительных водоносов, но они есть, дурачок.

Эту ночь с кареглазой Марией я провёл в обнимку, рассказывая про богов, про тот ужас, который видел, и голосах, которые кричали о боли, адских мучениях и надвигающейся смерти. В разговорах с ней, ища не утешения, а понимания, я почему-то стал думать, что мы с ней лучшие друзья. Инь и янь — хотя хрен знает, что это значит. В общем, мне казалось, мы друг друга дополняем, однако, когда под утро она полезла ко мне целоваться и я просто сказал, что устал, выдуманное мной взаимопонимание растворилось. Я поздно вспомнил что наши женщины злопамятны, в отличие от местных, готовы за подобное мстить. И Мария, в отличие от меня, успевшая с утра пораньше заебаться, принялась делать это с особым рвением.

Первым делом, «во здоровье моё», в полдень меня насильно подорвали с постели: стали лечить от похмелья. Как? Вывернули тазик с ледяной водой на голову — «для закалки»!

На мой крик с законным вопросом: — «Вы чего, охренели?» — На меня вывернули второй тазик, раздели, и начали жестко обтирать полотенцами. До того момента, пока я не стал красным.

— Ну как, «голова не болит», Лёш, хорошо «отдохнул»? — с синяками под глазами от недосыпа спросила Мария.

— Да, чувствую себя прекрасно, — пытаясь сохранить самообладание, отвечаю я.

— Отлично, тогда мы будем повторять это каждый день, для сохранения твоего…

— Постой! — воскликнул я. — Это была ирония. Я, наверное, понял, за что ты обижаешься, давай начнём всё сначала, так сказать — жизнь с чистого…

Меня вновь перебивают.

— Жизнь — это как свет в конце туннеля. Сначала радуешься, что дошёл, а потом осознаёшь, что это просто поезд, который тебя собьёт!

Ха-ха, очень смешно, не нужно мне угрожать обязательными «целительными процедурами»! Ладно, я тоже не пальцем деланный.

— Я просто не мог вчера продолжать пить. А ты сейчас обижаешься из-за того, от чего почти весь мужской пол страдает! — рявкнул я. — Знаешь ли, самоирония и восприятие чёрного юмора — это как вода в Африке: есть не у каждого. И, видимо, вчера ты как раз выиграла в лотерее пустой стакан!

Мария сверлила меня недовольным взглядом. Окружающая нас стража также глядела на обоих, выпучив глаза, с тупыми рожами, пытаясь понять хоть что-то, не осмеливалась открыть даже рта. Так длилось около минуты, пока Мария не ухмыльнулась.

— Ладно, Лёш, за страдания всех мужиков прощаю тебе твою слабость. Счёт на табло один-один, мне зашла шутка про Африку и воду. Только, в следующий раз, когда решишь рассказывать мне всю ночь про богов в ответ на моё смиренное молчание и «понимание», будь добр, отблагодари хоть чем-то! Хотя бы выходным!

— Понял. — словно счёт не один-один, а разгромный, один — пять, кивнул я. Она весь день крутится, хрен знает сколько боролась за Беа, потом выслушивала меня, а в конце получила отворот-поворот и уже с рассветом, скорее всего, покинула мой шатёр, вновь отправившись спасать чужие жизни. Сильна, красивая, гордая, эх…

— Кетти, прикажите, чтобы Олай выслал дополнительных целителей и дал Марии отдохнуть. Её силы…

— Дебил! — воскликнула Мария. — Сука, ты же мужик, у тебя одна извилина, и то почему-то смотрит не в ту сторону!

— Госпожа Мария… — подскочила к ней одна из пленниц Рагозии, — вы же сами просили выхо…

— И ты туда же! — оттолкнув её, Мария с недовольством зыркнула на удивлённых баб из племени, потом на меня. — Чё с вами всеми не так⁈

Лучшая целительница покинула нас, устремившись к шатру с Беа или находившемуся у него лагерю с ранеными, покалеченными, больными, теми, кто проходил реабилитацию. В отличие от всех местных, меня, охотниц, собирательниц, воительниц, именно у Марии, в связи с последними происшествиями, работы было хоть отбавляй. Вчера ночью она тоже, пусть и скупо, но рассказала о своих тревогах. О аборигенах и чужеземках, лишившихся конечностей, и том, как хотела бы им помочь, дав возможность иметь хоть самый простой протез или костыль.

Став свидетелями нашей лёгкой ссоры, ко мне подходит Окки, она же Оксана — девочка с очень непростым характером, который, как мне казалось, я смог обуздать, затащив её в постель. Оксана, как и Катя, хорошо общалась с Марией, частенько дети и те, кто тренировался, вместе с наставниками, пропустившими удар, попадали к целительнице на приём. Они хорошо ладили, потому я и решил спросить:

— Слушай, Оксана, а если я помогу Марии с открытием цеха по созданию протезов, что помогут её пациентам, она ж меня простит?

Девка, что была чуть старше меня и при этом чуть ниже, смотрела на меня, как великан на лилипута. Как так-то? — я выше, а глядят на меня свысока!

— Лёш, ну ты и дебил, я в шоке. — тяжко выдохнув, рукой прикрыла лицо Оксана. — Просто извинись, угости чем вкусным, скажи, что был не прав, пригласи обсудить протезы, потом переспи с ней и всё… И не нужно строить никакие заводы для протезов!

— А? — Так это тот самый «недотрах», от которого женщины с ума сходят? Слегка задумавшись, растворившись в собственных мыслях и услышав лишь малую часть от произнесённого, я переспрашиваю: — Зачем обсуждать протезы, если мы не будем строить цех по производству? А по поводу секса, я ж всегда за, да только нельзя обещать помощь, давать людям надежду, а потом бесчестно обманывать, отнимая шанс на возможность компенсировать потерянную конечность чем-то!..

Оксана закатила глаза.

— Всё, в пизду, можешь не продолжать, честный Агтулх. Я увольняюсь из твоих советчиков. Ты просто безнадежен!

Блять, хоть я и проснулся, мозг ещё не разогнался, жестко туплю. Хоть ночь и прошла, в глазах по-прежнему мерещились выгребные ямы, потом ад, потом трупы… ай, бля, теперь ещё и эта девчонка, что лишь чуть старше меня, смеет насмехаться. И сука, что самое обидное, теперь, когда в Федерации ходит легенда, что они мои сестры, не каждая самка решится влезть в конфликт между нами. Всё, хрен с ней с Марией, с Окки, с Беа. Всё ведь хорошо закончилось? Хорошо! Значит, данный вопрос можно закрыть. Теперь стоит найти умельцев, рукастых и любящих изготавливать сложные штуки для самок, после подрядить их помогать Марии с протезами. Палка-нога, рука — крюк, как в фильмах про пиратов. Функционал небольшой, но всяко лучше, чем ничего. Мне не нужно их одобрения для оказания помощи. Точно так же, как и не нужно одобрения для снаряжения экспедиции по поиску двух дур. Рабнир и Гончья. Идиотки, возомнившие себя гениями, попавшие в самую примитивную ловушку, организованную Добрыней. От них слишком долго не было вестей. Все молчали, никто ничего не говорил. Ни мои союзницы и «ухажёрки» из армии, ни стажа от Олай.

К вечеру, ещё сильнее расположив к себе немногочисленных Беа, а также поспрашивав ещё несколько новоприбывших племен, узнаю о том, что всех и каждого, до меня, расспрашивали о пропавших. Две знатные фигуры просто исчезли, факт того, что их искали все, кому ни лень, ни кем не скрывался, и это очень сильно меня пугало. Рабнир безумна, и лишь инстинкт продолжения рода хоть как-то влияет на её разум. В то же время Гончья была как глупа, так и лишена последнего инстинкта, что неминуемо могло привести её, и глупую, идущую на поводу Рабнир, к печальному концу. Гончья искала силы и одобрения с моей стороны, в одиночку пыталась обелить множественные факты непослушания со стороны тех, кому раньше служила, Чав-Чав. Она очень сильная женщина, и по местным меркам, даже мозг её «грецкий», куда больше, чем у большинства. И от него, от большого ума Гончьей, Рабнир, носившая под сердцем моё дитя, могла пострадать. Я не герой, не великий вождь, у меня, блин, даже силы нормальной нет, не говоря об уровне. Но чувство… странное чувство угрозы не покидало мой разум. И потому, используя всю власть, дарованную мне, мобилизовав всех свободных, верных должников в ряду охотниц и следопытов, я, скорее всего даже не тайком (мою просьбу наверняка сольют старейшинам), отправляю верных мне на поиски Рабнир и Гончьи. Ведь я чувствую, жопой чую, они в беде!

Где-то в джунглях.

— Вы в дерьме! — наведя аркебузу на Рабнир, которая лицо своё и голову прикрывала огромным, драгоценным камнем, весело крикнула предательница Чав-Чав. — Тупорылые суки, ну и заставили же вы нас побегать. Думали даже, сбежите, поставив наш коварный план под угрозу!

— Коварный план? — переспросила Гончья.

— Именно, — подтвердила соплеменница. — Настолько коварный, хитрый, умный, что никто из вас, даже божественный Агтулх, не сможет его предсказать и предотвратить! — воскликнула радостно женщина Чав-Чав со шрамом на виске.

— И в чём же он заключается? — без задней мысли, словно будучи уверенной, что ей ответят, спрашивает Гончья.

— Ха-ха-ха, вождь Гончьих признаётся в своей тупости? Тогда я, Воинственная Гыр-рыг Ной, поведаю тебе его перед смертью!

Кетти, стоявшая рядом с Гыр-рыг Ной, поглядела на ту как на идиотку. Тут же поспешно это подметила:

— Ты что, дура? Они же служат Агтулху, а он — Бог! Если ты скажешь им и убьешь, то они, будучи душами, передадут ему твой план!

— Ой… — выпучив глаза, выдала Гыр-рыг Ной.

— Оу… — только додумавшись, что, наверное, так было можно, почти повторила эмоцию соплеменницы Гончья.

— Здохните, гнусные ничтожества! — крикнула Кетти, первой вскинув аркебузу, что выстрелом, точным, судьбоносным, тотчас поразила красный кристалл.

Едва камень раскололся, и грани его покрылись трещинами, как во все стороны, проникая сквозь землю, тело, кожу и саму душу, вырвался алый туман. Его языки, облизывая землю, проникали в умы насекомых, прятавшихся под слоем листвы и земли, рептилий, и поднимаясь всё выше, забирались в сердца, души, умы развитых существ.

Змеи, ощутив взгляд самого Бога смерти, сходили с ума, кусали себя. Жалили себя и скорпионы, дикие шершни, осы и даже комары. Услышав лишь один голос Владыки последнего дня, птичьи сердца переставали биться, мёртвыми сотнями они падали с деревьев, неба. Безумие охватило и живых. Крики демонов и мучеников, массово голоса призывали к самоубийству, ставя на колени мятежных Чав-Чав. Гончья и Рабнир, с удивлением глядели за происходящим. Вражеский отряд повержен, лишь одинокий стрелок Кетти остаётся один на один со своим непониманием и теми, в кого она целилась разряженным оружием.

Красный туман поднимался всё выше, ледянящий кровь и тело, холод поднимался вместе с ним.

— Что происходит, что с вами⁈ — кричит мятежная Кетти, глядя, как траву покрывает иней, как на ней корчатся её союзницы.

— Я думала, это ты⁈ — испугавшись магии, считая, что именно стрелявшая Кетти причина происходящему, прижимала к себе остатки камня Рабнир. Её раздирала жадность, печаль за прекрасный камень, который не смогла донести Агтулху. Медоед считала, именно это сокровище сделает её любимой, самой важной и загадочной самкой, принесшей столь же загадочный камень. Но Кетти перед ней разрушила эту мечту!

Убью сучку! — выпустив когти, видя, как в припадках и конвульсиях бьются подруги предательницы, делает шаг вперёд Рабнир.

— Подожди, подруга! — одёрнула ту за плечо Гончья. — Эта магия, происходящая сейчас, слишком опасна. — шепотом на ухо предупреждает Гончья. — Вдруг этот туман — магия той странной Кетти.

Медоед насторожилась. Она знала — Гончья гораздо умнее её, поэтому и прислушалась!

Внезапно предатели Чав-Чав и Пантцу, здоровячки Беа, перестают корчиться, начинают рвать друг друга! Вскрывать собственные тела, ранить себя и подруг, выпуская тем кишки. Они кричали, дергались, убивали себя и близких, оставляя ту, кто наслала этот туман (нет), на них!

— Гончья, ты нечто! — кричит Рабнир. — Представить только, если бы мы пошевелились, то, может, и сами попали бы под эти тупые чары. Ха-ха-ха-ха! — кричит и хохочет от всей души Рабнир. — Тупая дура, Кетти, хотела убить меня этими подлыми чарами⁈ Я умнейшая из Медоедов! Такой магией, столь слабой силой, меня и мою гениальную подругу не победить!

Кетти в ужасе, оглядываясь, смотрит на подруг, свои трясущиеся руки, на дуло аркебузы, направленное на Медоеда. Затем вновь на своих подруг, бьющихся в предсмертных судорогах, и на то, как медленно над их телами растворяется красный туман. «Какие нахрен чары, какая магия, что, блять, здесь вообще происходит⁈ Почему они внезапно стали друг друга убивать⁈»

— Подождите! — когда туман развеялся, а Рабнир, получив добро от Гончьей, обернулась в свой звериный, боевой костюм, взвопила Кетти. — Вам ведь нужен пленник, нужен тот, кто всё расскажет⁈ — понимая, что против этих двух безумных, свирепых и по-настоящему легендарных воительниц у неё нет шанса, кричит Кетти.

— Это всё ещё подлая магия⁈ — вскрикнула Рабнир, будучи готовой к рывку, что в мгновение оборвёт жизнь Кетти.

Гончья, от похвал Рабнир, уверовав в некие свои собственные, непознанные сверхсилы, с задумчивым голосом произнесла.

— Не думаю, сестра.

— Сестра? — переспросила Медоед. — По духу или по крови?

— По призванию служить Агтулху Кацепт Каутль. — Веря, что одно лишь произнесение его имени способно разрушить проклятие, проговорила Гончья. Голос её был уверенным, преисполненным верой и праведностью в служении богам. Этот голос вызвал на спине Рабнир мурашки. «Я тоже ощутила, что мы сестры по призванию!» — по-своему поняв это ощущение, довольная собой и подругой, теми приключениями что они пережили, Рабнир выдохнула. Гордо выпрямившись, подперев упругую грудь сильными руками, медоед показала свой грозный, победоносный оскал. Голову её посетила гениальная мысль, на фоне которой она решила проверить, и если ответ не понравится, уничтожить «злую колдунью».

— Сестра по духу Гончья, я хочу узнать ответ у этой предательницы. По какой такой причине она отвергла волю и заботу Агтулха Кацепта Каутля? Почему решила предать нас, убить, и что намеревалась после сделать с великим и прекрасным самцом? — среди трупов, где не выжили насекомые и птицы, Рабнир внезапно ощутила своё величие, уместность своего вопроса, и так же внезапно получила одобрение со стороны Гончьей.

— Думаю, твой вопрос уместен. Я ранена, у нас много сокровищ, а Кетти и их запах для Чав-Чав, как поводок, мишень. Если хотим уйти живыми, стоило бы убить её, но, раз она согласилась сама сдаться, то почему бы и нет? Действуй, сестра Рабнир! — распрощавшись с чувством повешенной над головой смерти, воскликнула Гончья, та, кто меньше других могла сделать хоть что-то и вообще, хоть как-то со своими ранами тягаться с здоровой Кетти.

«Какие они страшные!» — верещала в себе от страха Кетти. Прижав уши и хвост, руками охватив колени, глядя снизу вверх на поднявшую над её головой лапу медоеда, она видит… Внезапно мех Рабнир стал меняться, белый, словно снег, цвет окрасился в тёмно-серый. Сначала плечи, затем руки, ноги, торс — она стала увеличиваться в размерах. Тело её росло так быстро, что незаметно для своей обладательницы стало плечами раздвигать пальмы, в тени своей огромной пряча испуганного пленника. С лица Рабнир превращалось в самое настоящее чудовище. Из лба, как худые, голодные полумесяцы, в небо устремлялись рога. И чем выше и длиннее они становились, тем сильнее искажалась их форма под влиянием тёмных чар. Тех самых чар, что изменили тело Рабнир. Кетти, застывшая у ног чудовища, того, кто недавно ставил её перед вопросом, грозившим оборвать ей жизнь, ощутила полную слабость и неготовность даже смотреть на своего палача. От страха, так и не дождавшись вопроса, она теряет сознание, тёмное пятно расползается под ней. Увидев это, Рабнир, ещё не осознавшая, что произошло, голосом из преисподни начинает хохотать, а после, обернувшись, глядит на свою подругу и говорит:

— Видала⁈ Кажется, я всё — ты следующая!(Этими словами Рабнир хотела сказать, что не сможет вести допрос. Поэтому она и решила попросить подругу сделать это вместо неё.)

Слова Рабнир, лучшей подруги Гончьей, прозвучали словно сталь, резанувшая незащищённое горло. В ужасе от увиденного, от того, во что обратилась её подруга, Гончья посчитала, что и сама сейчас обратится в чудовище, что это — наказание за расхищение могил. Животный страх отключил её сознание, струйка горячая побежала по её ногам, и женщина, опиравшаяся на посох, внезапно обмякла, едва головой не ударившись о камень.

Огромная лапа Рабнир, в которой поместилось всё тело Гончьей, подхватила добрую подругу. Выдохнув, всё так же не замечая изменений в самой себе, напрягая голову до рези в глазах, медоед смотрит на собственную лапу, подругу и начинает плакать.

— Гончья, не уменьшайся! Просыпайся, подруга, очнись, ты уменьшаешься! Скоро совсем пропадёшь! — Тресла бессознательное тело, а после, испугавшись, что подруга умерла, голосом демона на всю округу закричала:

— Н-е-е-е-е-е-т!

Глава 15

Рев неизвестного существа оказался настолько громким, что все, от правого берега, захваченного Республикой Рагозией, и до левого, где обосновалась Империя, слышали его. А ближе других к нему находились именно Кетти со своим главным поселением. Экстренный сбор старейшин выявил направление — старый склеп, заброшенный, переполненный и проклятый могильник, который, по преданиям народов кошек, нес несчастье каждому, решившему в него спуститься. По местным легендам, первые из основателей всего и вся, боги, покоились там, и духи верных их слуг, первых стражей Кетти, защищали покой бессмертных. Об этом мне поведала Кисунь, которая вновь была взята матерью на совет старейшин. Двуххвостая ревнивица, собственница, мать не спроста держала её подальше от меня, нагружая работой, связанной с контролем других беременных самок из чужих племен, а также обеспечением их всем необходимым. Она держала дочку на дистанции, лучше других зная, что Кисунь сольет мне всю информацию, все тайны, планы, которые услышит от матери. Кисунь, своенравная двуххвостая. Она могла и подлянку матери устроить, и поспорить, и даже затеять конфликт, а всё потому что она была уверена — наши с ней дети продолжат вести Кетти, всю Федерацию к светлому будущему. И ради этого, веря в меня больше, чем в мать и кого бы то ещё, она делала для меня всё, что могла.

Когда нам наконец-то вновь довелось увидеться, когда её пустили ко мне, встреча оказалась, словно я вернулся из армии, а она была той, кто дождался. Выцеловала всё моё лицо, шею, целовала руки и раз сто повторила, как скучала. В ближайшее время, пока кошки плотно займутся делом пропажи Гончьей и Рабнир, а также тем существом, оравшим на весь лес, двухвостая должна была стать моим советником. С которым мы выберем место для торговой площади, а также начнём строительство первого борделя (пардон, оговорился)… первого трактира для приезжих — проходящих гостей!

Ранее, в племени, где все друг друга знают, в торговле особого смысла не было. Собиратель придёт к охотнику, даст ему ягоды-фрукты, охотник, в ответ, — шкуры или мясо. Далее охотник пойдёт с ягодами, остатком мяса и шкур к ремесленнику, и отдаст их тому, кто сделает ему новый лук, тетиву, наконечники для стрел, нож, посуду или создаст новый колчан для стрел. Кетти знали друг друга, кто что может, и через шатёр-костер всегда могли узнать, кто и чем в обмен на что готов помочь. Так было раньше… Сейчас мы имели пленниц Рагозии, охренительно работавших с деревом, умеющих делать лодки, весла, ткань, паруса и знавших, из чего эти самые паруса делаются. Их знания, умение сделать из говна и палок стол, деревянную тарелку и ложку, что во времена Тети Веры и её стрепни жизненно необходимы, создали спрос. Умелые рабыни, очарованные мной, или же просто востребованные по профессии, очень быстро интегрировались в наше общество. У кого-то стали появляться излишки, в то же время только прибывшие и прибившиеся к нам племена, видя роскошь, в которой купаются Кетти, молча завидовали и искали выходы на тех, о ком Кетти знали чуть ли не с рождения. Рыночная площадь стала тем, что жизненно необходимо для всех, будь то умелые ремесленники или простые собиратели.

Место для рынка выбрали на поле внутри частокола, то, что больше других засорено камнями и хуже остальных обработано. Мы сеяли там какие-то стручковые, и мне, тому, кто сам кряхтел над этой грядкой, было больнее остальных отдавать приказ на его «уничтожение».

Увидев грусть в моих глазах, на выручку пришла Кисунь. Вместо того чтобы «затаптывать» после, она по-хозяйски требовательно пару раз рявкнула на тех, кто рядом с ним обосновал шатры. Особенность культурного строительства местных жителей я вновь не учёл. Уже к концу этого же дня пять шатров собрали, переместили на полсотни метров в сторону, оставив вытаптанную, утрамбованную землю, а также сохранив в покое плоды моих трудов. Теперь места хватало не только для рынка, но и для огромной таверны, из которой, через частокол, как из крепости, можно будет отстреливать наших врагов. Такой вот культурный обмен-урок произошёл у меня с Кисунь в этот день.

На следующее утро по моей просьбе было инициировано собрание с главами семей. Я рассказал что знаю о их проблемах, о том, что многие новоприбывшие завидуют из-за трофейной одежды, оружия, инструмента и объяснил им главные правила и идеи рынка.

— Каждый желающий и имеющий может прийти на рынок, выложить на нём свой товар и за свою цену предложить другому его купить. Товар не должен быть украденным у своего, не должен быть отнят у своего насильственно. Только то, что отнято у республики, наших врагов, либо же добыто честным трудом на охоте, собирательстве и в ремесле, имеет право находиться на рынке, — говорил я, а после рассказал, чем за подобное можно платить. А платить могли другие либо такими же товарами, шкурками, инструментами, едой, выпивкой или украшениями. Сейчас золото, да и вообще драгоценные металлы в поселении использовались крайне редко, они были сконцентрированы у самцов, которые, мало понимали значимость и цену украшений. Само слово «цена» носило крайне условное значение, которое большинство местных особо не понимало. Цены формировались с потолка: «если ни у кого нет — могу просить что пожелаю» — такая опасная ценовая политика встречалась повсеместно.

И именно для того чтобы привить аборигенам чувство «ценности» добытых ими припасов, я решил зайти издалека. Мы с Кисунь отправились в ясли к Кате, Оксане, другим девочкам, где рассказали о плане. План был таков: с следующего дня в яслях начнутся уроки «экономики», где детям более настойчиво начнут навязывать знания в основах математики, объяснят, на сколько она важна и в то же время опасна. Не за горами прибытия в эти земли Империи и их торговцев, которые будут навязывать местным труженицам и их детям всякий мусор, за который будут требовать невообразимую плату. На фоне этого, используя именно эту пока «несуществующую враждебность», продолжим-усложним игры с «честными и нечестными» торговцами. Одни будут стремиться ограбить, обменяв «дерьмо» за золото, другие, наоборот, дать «золото» за какое-то дерьмо. Дети должны знать, чего на их острове полным-полно, что можно добыть самим, продать, а потом купить у торговца то, что понадобится всей их семье, при этом не разорив ту самую семью. К урокам этим я крайне настойчиво потребовал запрета на азартные игры. Требование это передал как Кисунь, так и наставницам. Ведь в игре в кости, карты, наперстки глупые племенные люди могли проиграть не только своё имущество, но и саму жизнь. А добровольно продавать моих девочек, пусть и обманутых по их же собственной глупости, мы не станем. Если в зародыши не задушить эту заразу, те, кто завтра смогут давать отпор Республики или той же Империи, «вагонами» до верха забитыми поплывут в Империю в качестве рабов. Никаких азартных игр и точка!

Сегодня-завтра подчинённые Добрыни вместе с моряками Империи закончат заполнение трюмов запасами пресной воды и продовольствия. Загрузят республиканских пленниц и отправятся во свояси. Через сколько они вернутся и с какими намерениями, сказать сложно. Но, думаю, мы будем готовы ко всему. И подготовку к началу торгов я начну уже завтра. Естественно не сам, естественно при помощи «старых друзей» Кисунь. Первый ларёк через подставные лица и «фирмы» организуем именно мы. Второй и третий, кстати, тоже. У рагозийских рабынь, тех, кого продать не удалось, скопилось немного деревянных ложек и вилок. После ноты протеста Добрыни о том, «что мы слишком хорошо кормим и относимся к пленникам», возник вопрос уменьшения пайков. Джунгли — Земля обетованная. Тут еда растёт повсюду, под землёй, на земле и на деревьях. Почти всё, что летает, ползает, бегает или просто сидит и квакает, можно есть. Не говоря уже о рыбалке и том, насколько велик улов местных рыбаков. Именно поэтому на ровне с нашими подставными лицами мы разместим на рынке представителя от рабов. Их продукция будет продаваться за еду, из которой им позже и сделают обед. Столовые приборы, как и ранее, сейчас у некоторых племен востребованы. И мы попытаемся через знакомых, подвязанных к моим пальцам и пальцам Кисунь, заполнить этот пробел. Если у рабов никто ничего не купит, мы исправим это и вновь через третьи лица, выкупив за еду изделия, продадим тем, кто брезгует брать у рабов. При этом всем мы в открытую об этом расскажем, заломим цену и назовём брезгующих идиотами, «жертвами» собственной гордыни.

Повторив пару раз эту нехитрую схему, мы привьём любовь ко всему «китайскому» у наших местных потребителей.

Идиот не поймёт, что он идиот, пока кто-то напрямую ему это не скажет. Пусть в первый раз он обидится, и во второй раз, и третий пройдёт мимо ушей. Но однажды непременно наступит день, и он увидит, как те, кто был некогда на его стороне, внезапно станут отдаляться, брать то, с чего некогда они все громко смеялись. Так было с китайскими автомобилями в моём мире. Сначала это было откровенное дерьмо, потом дерьмо без запаха, на некоторое время о нём все забыли — и вот, бац, внезапно из-под кучи навоза вылазит фруктовое дерево с золотыми плодами, что с виду даже лучше тех, оставшихся в прошлом оригиналов. Да, истинные ценители останутся верны производителю и вкусу, но те, кто ищет вариант, соответствующий цене и качеству, непременно обратят своё внимание, а там и до раскола мнений недалеко. Ведь не у всех в моём мире есть деньги, знания об авто и возможность самому его обслуживать; так и тут: не у каждого есть лук, стрелы, а также опыт, позволяющий выследить того же кабана или другую мясную дичь. В общем, думаю, рабы смогут прокормить себя, а нет — поступим так же, как у нас поступают в исправительных колониях. Организуем цеха по производству всякой нужной херни, и уже от своего имени, от имени государства Федерации племён, сами будем продавать товары нашим или имперцам, а на вырученную прибыль кормить рабов. Голодными я их точно не брошу.

Ещё через день, когда я ждал прибытия людей Империи в главное поселение, в столице появился отряд тех, кто якобы должен защищать захваченный форт на правом берегу. Не в полном числе, без раненых, с припасами, они прошли сквозь поселение. Перепутав рынок со складами, они обнесли прилавки с мясом, овощами, фруктами, списав на то, что за всё заплатят старейшины. Пришли они, как и ушли, очень быстро: когда прибыли наши «посредники», стало понятно, что ребятки приняли рынок за новый склад. И тогда я вместе с Кисунь пошёл к Олай. Ох и долгий был разговор, система оповещений у местных работала «на отъебись». Сначала старуха отнекивалась, её попытки сказать «ничего не знаю» разбились о мнение, влезшее в наш диалог, Кисунь, ведь малая знала, что старуха «знает». Короче, началась семейная ссора, зажавшая товары, старая карга отнекивалась, потом бранила дочь, меня, и в конце, с позиции «сука, меня сдали с потрахами», отдала положенное нам и даже больше. По требованию дочери она, не знающая о том, что торговцы — это «должницы» Кисунь, выплатила всё и по полной стоимости, высчитав провизию из запасов «армии». Вот тебе и рубрика — «и такое бывает».

— Агтулх, — когда мы выходили из шатра старосты, окликнула меня одна Беа.

— Чем могу помочь?

Женщина, в племени которой два метра роста — это норма, а пятый размер груди считается середнячком, скраснела. Спрятав руки за спиной, поджав пухлые губки, ведя себя словно школьница перед музыкантом-кумиром, говорит:

— Нам бы посуду.

Я поглядел на Кисунь, та пожала плечами, мол, «может какую-то особенную».

— На рынок ходили? — На мой вопрос Беа кивнула.

— Ходили, о прекрасный Агтулх Кацепт Каутль. Ложки маленькие, а тарелки — с них разве что детей кормить. Прошу, поговорите с Олай, быть может, староста сравнит наши размеры с Кетти, поймёт и поможет.

А… понял. Ещё раз оглядев даму, чья рука как рука Добрыни и даже больше, нахожу подходящие слова.

— Ваш заказ очень сложен, и вряд ли у Кетти найдётся такая посуда. — Беа печально опустила голову. — Но если обратитесь к тем, кто эту посуду делает, расскажете им, сколько, в каких пропорциях, то уверен, вам не откажут!

Беа слегка скривилась.

— Зачем Рагозским пленницам трудиться ради нас?

— Это их хлеб. И, скажу по секрету, — жестом подозвав, — если покупать продукцию у производителя, она будет дешевле. Иными словами, Рагозцы в любом случае выгоднее отдадут тебе желаемое, чем местные. У Рагозцев нет выбора, и, если ты это знаешь, всегда можно скинуть цену.

— Вы хотите, чтобы я обманывала рабов? — спросила Беа.

— Я хочу, чтобы ты покупала товары правильно, экономила свои силы и средства племени, при этом давая работу и возможность Рагозцам прокормить себя. Торговля — выгодное дело, и сейчас, в её расцвет, она выгодна абсолютно всем. — Подойдя ближе, глядя в глаза, говорю ей голосом «хуетворца». — Если ты подошла ко мне, значит, доверяешь, веришь, Агтулх. Я сказал тебе, как поступить, и почему же ты сомневаешься?

Хватанув ртом воздуха, в спешке собираясь что-то ответить, женщина замешкалась, задумалась и наспех ответила:

— Я не сомневаюсь! Так и сделаю, великий вождь.

Прямым ходом Беа направилась к рынку, к скучающей у шатра рогатой торговке.

— Хороший ответ, — послышался голос Кисунь за спиной, а с ним издевка. — Или мне тоже стоит называть вас вождём?

— Когда придёт время, назовёшь, куда денешься, — парировал я.

— Ты в этом уверен? — С ноткой недовольства, присущей ей гордости, гыркнула двуххвостая.

— Вождь по-имперски — это император, а жена его — императрица. Я думал, что стану императором, а ты моей императрицей, но если ты против… — Кисунь охнула, расплывшись в улыбке, спустя секундное раздумие громко воскликнула:

— Да как я могу быть против! Агтулх — император, Кисунь — императрица, это же великолепно!

Да-да, мне тоже подобный подход к твоему положению, твоей гордости и прочему отношению к мужчинам нравится. Будь ты хоть трижды императрицей, главное, повинуйся мне, и других девок не клюй (не задирай), тогда сживёмся, смиримся. Настроение двуххвостой в корне изменилось. Задрав хвосты, а с ними и нос, рядом со мной, скрестив руки под своей небольшой грудью, она весь день гордо вышагивала, повторяя и заучивая слова «император» и «императрица». Её влекла та сила и власть, стоявшая за Императрицей заморской империи, и, как каждому тирану, диктатору, что должен унаследовать полномочия от матери, ей хотелось не просто соответствовать статусу владычицы, но и превзойти всех соседей. Кисунь ещё не понимала, что в дальнейшем система правления с феодализма перейдёт к парламентской, где мать и её статус не будут стоить и гроша на фоне огромного числа таких же равных в правах племен. Она этого не знала, а я даже и не стремился ей об этом рассказывать. Рано ещё пугать ребенка тем, о чём даже старейшины толком не знают.

Скоро прибудут торговцы, они привезут сюда чужую религию, чуждые местным ценности и, скорее всего, несколько доступных мужчин. Едой, товарами, лестью, сексом и силой они станут продавливать нас, прощупывать грани, которые можно переступить, дабы урвать кусок по больше. Я учился в школе, и, по моему личному мнению, так было всегда и везде: Африка, Южная и Северная Америка, даже царская Россия. Империи грабили, угоняли в плен, а если где-то натыкались на достойное сопротивление, подкупали, после чего ставили марионеточное правительство, и всё повторялось вновь. Только с марионеткой всё приобретало совершенно иной смысл. Не можешь победить? Рассорь, раздели, заставь драться, а после проигрывающему протяни руку помощи, и он до конца жизни будет у тебя в долгу. И чтобы мы не «вляпались» в эти самые долги, я сделаю всё, от меня зависящее! Независимость стоит дорого, а безопасность тех, кем дорожишь, — ещё дороже. Я люблю свою жизнь, любил в том мире, и особенно люблю сейчас. Однако я готов ей рискнуть, лишь бы наконец-то закончить тот пиздец, творящийся на этом полуострове!

Глава 16

— Эй, ссыкуха, долго ещё там? — окликнула Рабнир Гончью, а та оглянулась вместе с пленной Кетти. Переглянувшись между собой, предательница опустила взгляд в землю, склонив голову. — Да тебе я, тебе Гончья! — хохоча с возвышенности, кричала медоед.

— Рабнир, — взревела уставшая от насмешек воительница, — хоть раз назовёшь меня так при Агтулух!..

— И что ты мне сделаешь⁈ — весело хохоча, крикнула в ответ медоед.

— Отрекусь от тебя как от сестры!

— Ой!.. Что? Ты обиделась? П-подожди… не надо! Мы с тобой одной крови! Всяко так Агтулх говорил… — сбегая вниз, решив-таки наконец-то помочь подруге и взять часть её ноши, растерянно заговорила Рабнир. — Чего сразу не сестра…

— А чего сразу Ссыкуха⁈ Ты себя в трансформации не видела! — крикнула Гончья. — Метров шесть ростом, в плечах метра три, не меньше, зубы как остриё копий, рога как железные ветки, ещё и кожа словно панцирь черепаший.

— Я пиздата! — представив себе непобедимого воина, говорит Рабнир.

— Ты чудовище, что не убить, не выебать! — кричит на неё Гончья, и Рабнир, опустив голову, с печалью признает:

— Да… если не выебать, это и вправду печально и страшно, Агтулх точно расстроится. — Рядом с Гончьей захныкала пленная предательница Кетти. Утирая сопли, она руками вытирала глаза, не осмеливаясь даже поглядеть на тех, кого собиралась предать.

— Ты чё скулишь? — рыкнула на неё самая агрессивная и недовольная произошедшим Гончья. — Убивать ж не станем, расскажешь, чего удумали старостам, и продадим тебя как раба, за море, а там живи как сможешь.

Кетти расплакалась ещё сильнее.

— Не хочу, чтобы меня продавали… я думала, мы его опоим снадобьем, он заснёт, потом выкрадем, и мне за это его обещали раз в месяц! Только мой Агтулх, где мы с ним и в соломе…

— Я запрещаю тебе об этом мечтать, сука-предательница! — кричит Рабнир. — Ещё слово о том, где вы с ним в фантазиях, и я вспорю тебе глотку, а после через неё вытяну кишки!

Кетти испуганно замолкла, вновь на полусогнутых припав к земле. Медоед неистовствовала; из-за этих предателей она не только просрала прекраснейший камень и сокровище, путь к сердцу Агтулха, но и вместе с ним свой звериный облик. Теперь всякий раз, когда она осознанно или во сне оборачивалась в зверя, размеры её могли разрушить и убить кого-то неосознанно. Тот же Агтулх Кацет Каутль, оказавшись под ней во время соития, мог быть просто раздавлен из-за её отвлечённости, оргазма и случайного перевоплощения, которые случались с ней периодически. Рабнир бесилась, ей хотелось неистовствовать и в одиночку, в новой форме кинуться на лагерь врага, однако больше побед ей хотелось узнать лишь одно… «Что же скажет любимый Агтулх в момент, когда она подарит этому миру новую жизнь». Рабнир представляла себе этот день как день её собственного второго рождения. Она мечтала о том, чтобы отец её ребёнка не был таким же, как её отец. Она мечтала о том, как Агтулх возьмёт девочку на руки, как прижмёт к себе, как пообещает, что хотя бы раз в сезон будет уделять её наследству утро, день или хотя бы ночь у кровати. Отец Рабнир назвал её неконтролируемой, опасной сукой, и уже в семь лет велел не подходить к нему. Когда Рабнир исполнилось десять, её отец умер, ещё через год в битве погибла мать и две старшие сестры. Потом, спустя пару лет, медоеды стали племенем Чав-Чав. Всё, что Рабнир помнила о своём детстве — это сражения, ярость, гнев, безумие, за которым появлялись горы трупов, пропадали подруги. Почти всю жизнь Рабнир была одна, до того дня, как в споре схлестнулась с Гончьей, проиграла ей, взбесилась, впав в ярость, а после… обнаружила Гончью живой и насмехающейся над собой. Гончья измотала её, заставив гнаться, бежать, ругаться, потом вместо того чтобы пронзить копьём или пилумом, назвала «самой достойной» и протянула руку дружбы. До этого момента Рабнир звали Клыкастой Стервой или Зубами смерти, и только Гончья назвала её «выносливой подругой». Рабнир считала, что только Гончья может её победить в схватке, когда обе теряют привычный лик, хотя по факту у последней не было и шанса, будь медоед хоть чуточку серьёзной.

— Хватит, Рабнир! — с одобрением, глядя на разгневавшуюся подругу, говорит Гончья, и медоед тут же берёт свои эмоции под контроль. После того обращения, появления внутри Рабнир чудовища невиданных размеров, контролировать агрессию медоеду стало ещё тяжелее. Её бесило буквально всё, кроме мыслей, в которых она пребывала с Агтулхом. Словно проклятая, околдованная чем-то, заставляющим искать смерти, она постоянно сама себя раздражала, хотела обернуться в форму демона, и… в то же время, понимая, как опечалит и испугает своим видом Агтулха, испуганная его надуманной реакцией, возвращала эмоции и тело под контроль. Первая причина жить — инстинкт самосохранения, второй — размножение и продолжение рода, что по факту являлось первым и самым важным для каждой женщины и самки. Пока Рабнир была беременна, пока ждала дитя, реакции Агтулха на неё и ребенка, она никак не могла позволить себе выглядеть чудовищем или уродиной. Слишком много сил женщина отдала на поиски столь милого, приятного, нежного, доброго и, даже ни разу не избившего её палкой самца. Он был воплощением её мечтаний, и даже если бы иногда бил, Рабнир лизала бы Агтулха пятки, лишь попроси он об этом. «А ведь он не просил… мой герой», — с придыханием, слезой и гордостью за самца, от которого носит плод, закинув на себя все тяжести — свои, Гончьей и даже пленницы, шла вперёд Рабнир.

Перевалы, ручьи, возвышенности, затем поваленные деревья и трясины с ядовитыми парами, исходящими от спор всякого рода грибо-мучителей (плотоядных видов растений и грибов). Отряд «разведки», нащупав тропу Кетти, по признакам, меткам и запаху, шёл точно в том направлении, где располагался ложный лагерь Кетти. Пусть не главное поселение, но форпост, от которого до столицы оставалось рукой подать. Тропа обнаружилась благодаря Гончьей, её нюху, глазу, а также кем-то оставленной неподалёку кучи дерьма, в которой благодаря острому нюху Гончья распознала многочисленные переработанные ингредиенты, что одновременно могла использовать только гениальный повар и лучшая из женщин (по мнению Гончьей) Тётушка Вера. Гончья, жившая в бесконечной «погоне за хвостом», в Тёте Вере, её старческой спокойности и здравомыслии, увидела ту, которой хотела быть сама. Без битв и убийств, быть той, на кого молятся, кого просят, иногда умоляют и при этом оставаться улыбчивой, спокойной, пусть и тяжело трудящейся, но той, в которой нуждаются. Больше всего на свете Гончья боялась умереть одна, как и требовало племя, в доли от всех, старой, немощной, никому не нужной и тянущей балластом за собой старухой. Ради этого Гончья всегда летела вперёд, следила за телом, фигурой, чтобы подольше быть молодой, нужной, а… оказалось, одно лишь умение заботиться о других, вкусно готовить, следить за чистотой, с лёгкостью способно перекрыть силу, молодость, красоту и охотничьи навыки, достигнутые путём самоубийственных тренировок.

Когда медоед завидовала Гончьей, Гончья завидовала Тёте Вере и медоеду. Одновременно в то время, двоим лучшим воинам завидовало ещё с полтысячи других, так же нашедших в себе огромное число минусов воительниц. Все и каждый находили прекрасное в другом, с болью и ненавистью пожирая себя, отказываясь принимать во внимание собственные преимущества. Лучшая ищейка завидовала поварихе Вере, когда сама повариха, завидовала своей молодой, только-только начавшей осваивать кулинарное дело десятилетней самочке из племени Кетти. «Эх… мне бы твои годы», — с умилением хваля и ругая за дело, с печалью на душе завидовала тётушка. Мир порочен; кто-то успешен, кто-то нет, и все и вся завидуют друг другу, понимают это и, тактично обманывая себя, умалчивают, делая себя несчастными. Гончья больше других думала о «философских мыслях»… или как там свои рассуждения называл Агтулх. Она считала это «мыслью ни о чём», при этом, полюбив данное дело, став называть своим истинным «хобби». Ведь Агтулх хвалил её за мысли, не связанные с охотой, дарующие душе спокойствие. Потому, видя, как в пути напуганно держится пленница, как только и ищет, чтобы сделать что-то, что приведёт её к неминуемой смерти (ведь рядом Рабнир), Гончья решает спросить:

— Ведьма, почему твоё заклятье по нам не ударило?

— Потому что я не ведьма! — испуганно ответила Кетти.

— Да не заливай. Мы ж видели туман, и если ты не ведьма, почему он на тебя не подействовал?

Пленница смолкла. Опустила голову. У неё не было доводов, чтобы логически опровергнуть заявление Гончьей, потому она ответила честно, как есть.

— Я не ведьма! Всё, чего я хотела, — счастье, быть любимой, вырастить жизнь и дать плод, что продолжит существование рода. Я верна себе, я люблю Агтулха и верна вере в него! Просто вы все появились из ниоткуда, отобрали его у нас, у Кетти, тех, чьё будущее он защищает!

— Пасть закрой, — на внезапный вскрик Кетти отозвалась Рабнир. — А то шершня дикого проглотишь. Не случайно… — рука Рабнир застыла у огромного гнезда, закрепившегося на дереве. Летающих, ядовитых, смертоносных шершней, укус каждого из которых мог вызвать летальный исход, в воздухе хватало, однако ни один из них, даже перед угрозой уничтожения гнезда, не осмелился подлететь к Рабнир. Настолько был велик их страх перед существом и той сущностью, что поселилась в ней.

Камень, разбитый случайным выстрелом, был ничем иным, как вместилищем убиенных душ, магическим предметом, который последний «бессмертный» возложил на могилу любимой с целью воскресить ту, и род, что истребив почти всё живое на континенте, однажды восстанет и вновь начнёт править всем и вся!

— Не рычи на неё, Рабнир, — внезапно вступается за пленницу Гончья. — Я-то её понимаю. Тоже ведь не любимица Агтулха. Малышке просто не повезло со статусом.

— А меня это не ебёт, она вор. — отвернувшись, продолжила путь по тропе Рабнир.

— Вот именно! — воскликнула Гончья. — Тебя ебет Агтулх! Причём чаще других, а нас нет. Вот от этого и порождается зависть, жажда к… к богу. Он ведь величественен, красив, добр, и при этом всём тянется к нам, а другие ему не дают.

Слова Гончьей поразили душу пленной Кетти.

— Именно так! — воскликнула она, заставив обоих конвоиров оглянуться. — Вы понимаете меня! Эти старосты, Олай… они ведь имеют детей, в роли той же Кисунь. Те, в свою очередь, имеют свою свиту, а те — своих детей, родных, близких, и в итоге… — кошка печально прошептала. — В итоге нам ничего не достаётся. Усталый, измученный, едва живой самец…

Рабнир полностью остановилась, повернулась к пленнице и спросила:

— Так а что бы для самца изменилось, если бы он попал в руки республики и твои собственные? Ты бы смогла изменить его статус?

Кошка, больше всего стараясь не думать об этом, обманывая себя фантазиями, открывает от удивления рот, затем, обретая осознание, думает о том, что действительно бы случилось с самцом и его будущим. Изнасилования, каждодневные укусы, посасывания, подергивания — его бы выдоила на сухо, до смерти.

— Я…

— Ага, ты… — перебила растерянную пленницу Рабнир. — Ты такая же, как и я, как сказал Агтулх, «наивная дура». Я сильнее тебя, могу перенести любую рану, могу в одиночку выйти против целого отряда таких как ты и победить, при этом самцы всегда меня боялись. Я убийца и зверь, считавшая себя таковой до встречи с Агтулхом. А ты, подруга? — спросила у Гончьей медоед.

— То же самое, — усмехнувшись и признав свою несостоятельность, кивнула она. — На моей памяти самцы выбирали самых обычных. Кто вкусно готовил, кто хорошо шил, делал инструменты, колол дрова, и при этом всегда был рядом. Им плевать, кто срубил дерево, каким трудом его доставили. Им плевать, как убили тот кусок мяса, что они едят, как его разделали, хранили, на чём жарили и готовили. Главной оставалась та, кто вложил этот кусок ему в рот. Самцы — те ещё твари, и если ты не готова конкурировать за их внимание, сдалась, значит ты, наконец-то, познала настоящую суть пути отшельницы.

— Отшельница? — переспросила пленница.

— Именно, — поддержала подругу Рабнир. — Отшельницы всегда одни, всегда в поиске, всегда в деле. Именно от отшельниц зависит ужин, тепло в доме, качество одежды и то, как она встретит завтрашний день.

— Отшельницы — самые сильные из самок, — заявляет Гончья. — И мы, сильнейшие, возвращаясь в племя, всегда можем претендовать на то, что положено сильнейшим. Мы даём слабым племенам мясо, травы, ягоды, головы их врагов, в замен на любовь. Это равноценный обмен.

— Но вам не кажется что этого мало? — почуяв в женщинах родную кровь, спросила пленница.

— Ха-ха… — усмехнулась Гончья. — Именно так. Наверное, именно из-за твоей любви к Агтулх Кацетпт Каутль ты и выжила в этом тумане. Вера защитила нас, любовь закрыла брешь в сердце, и, кстати, твою тоже. Я сразу это поняла, чуйка Гончьей. Хе-хе, только твоих проступков это не покроет.

Пленница удивленно покосилась на Рабнир.

— Вы тоже думаете, что я не убила себя из-за этого, что покланялась Агтулху Кацетпт Каутль?

Медоед с недовольством почесала голову.

— Наверное, хотя по мне лучше бы ты там сама себя заебашила. Меньше конкуренток.

Кетти приуныла.

— Расслабься, — положив руку ей на плечо, говорит Гончья. — Это она так радуется тому, что ты одной с нами веры. Думаю, тебя приставят на суд, там ты расскажешь всё и обо всех, потом Агтулх Кацетпт Каутль, тот кому ты покланяешься, выдаст свой вердикт и отправит тебя чистить туалеты.

— Мда, — фыркнула медоед. — На большее он точно не способен, только лишние пёзды вокруг себя собирает. Хотя у него есть моя!

Пленница, ощущая некое необычное влияние на свой разум и неестественное к пленницам отношение, переспрашивает:

— Меня пощадят? Я ведь хотела его сделать рабом, выдоить, высушить его змею… я ужасна…

Гончья рассмеялась в голос, и даже медоед позволила себе смеяться.

— Ну ты, подруга, даёшь… Думаешь, тут хоть одна из нас об этом не мечтала? — Гончья смеялась, заливным смехом, и даже припала на плечо пленницы. — Дурёха! Тут все самки о таком мечтают, и эта мысль, она как заклятье или проклятье, уравнивает нас всех. Агтулх Кацетпт Каутль — бог. Его семя божественно и плодородно, за без малого месяц он сумел десятерым воительницам подарков напихать. Более того, кое-какие главы из воительниц, вернув себе из плена детей, и вовсе от дел отошли. Мол, помолились, обрюхатились ещё разок и всё, в норы. Вон, эта ваша главная воительница, как её сука там звали?.. — взглянув на Рабнир, спросила Гончья.

— Я-то по чём знаю? Они все на одно лицо. Зеленые глаза, чёрный хвост, слабые… — ответила Рабнир.

Хотя пленница и поняла, о ком речь, но промолчала, понимающе закивав.

— А… так ты поняла? — переспросив Гончья, продолжила, — ну так вот, вот эта пизда, получив подарок, вернув детей, тупо свалила. Олай очень бесилась, злилась, в итоге, даже к делу Кисунь, которой не доверяла, вернула. Так сильно на всех повлияло поведение Агтулха.

— Но Кисунь ведь верна Агтулху⁉ — удивившись невозможному, зная, как староста относилась к дочери и «иноземцам», спросила пленница.

— Да, и Олай это знает, однако теперь у старой стервы нет больше той власти. Ведь в совете появился Добрыня, Беа, Панцу, Чав-Чав, Гончьи и ещё с десяток племен, что уже способны, если не сожрать, то довести Кетти до предсмертного состояния в случае мятежа и внутренней бойни, — деловито пересказывает слова целительницы Марии Гончья. — Сейчас всё зависит от одного. Не воительниц, не охотниц, не собирательниц и не старейшин. Всё зависит от того, кто уравнивает всех их в правах — Агтулх Кацетпт Каутль. На нём держится мир, и, кажется мне, более в мире нет той силы, что сможет этот его мир пошатнуть.

Глава 17

Аукай Путьчитвай, дитя племени Путьчитвай, старпом и наместница, оставленная Империей на нашем берегу. Она прибыла в нашу столицу с рассветом, под стражей кетти и медоедов, без сопровождающих собственных солдат — в гордом одиночестве. Будучи чуть выше ростом средней кошки, она обладала по-настоящему женской, песочной талией. Грудь больше, чем у медоедов и кетти, облегающие в области бедер штаны идеально подчёркивали складочку между попкой и ляжкой, а длинные черно-белые волосы…

— Кхм-кхм, Агтулх Кацепт Каутль, ваш пристальный взгляд меня пугает. — Прокашлявшись в кулак, сердито и, совсем по местным меркам, холодно поглядев на меня, заявила «ледяная королева». Верный Империи старпом — она была на острове единственной, кто мог позволить себе с подобным недовольством в глазах говорить со мной. И эта её черта… чёрт!

— Прошу простить. — Слегка наклонив голову, продолжаю изначально задуманное: — ваша внешность очень необычна для здешних краёв, залюбовался…

На смуглых щеках Аукай, на ее лице не дрогнула и мышца. Я ей только что отвесил комплимент, голову склонил! Да любая из их кошек уже бы запищала от этих слов, но не «ледяная королева».

— М-м-м, может, тогда посетим место, где мне придётся остановиться на пару дней? Пока изучаю вашу Федерацию, — всё так же спокойно отвечает женщина, — а там и любуйтесь столько, сколько хотите.

И снова мои влажные мечты об этой женщине разбиваются о ледяные, исключительно рабочие интересы. Разумеется, она заебалась от перехода по джунглям, естественно знает, что любое посягательство на меня, возможно даже постельное, может обернуться в смертельную опасность для неё и всей «экспедиции» на берегу. Это у меня всё в жизни просто — ешь, ебись да делай, что велят, и никто тебя пальцем не тронет. У Аукай всё гораздо тяжелее, страшнее, опаснее. Что ж, должен признать, эта женщина — очень достойная личность. Ведёт она себя достойнее даже самых достойных, того же капитана Стеллы. И потому я тоже возьму себя в руки, более не стану к ней приставать, покажу себя с лучшей стороны — видно же, я не в её вкусе. Признавать такое — очень обидно, особенно сейчас. Но я же всё-таки мужик, я должен заботиться о благополучии всех женщин на этом острове… ну или не всех, а хотя бы тех, кто не пытается меня убить или угнать в рабство.

Посетив с Аукай место, отданное под рынок, рассказав о будущем, об уменьшении полей в пределах частокола, расширении торговой зоны и идущей подготовке к строительству постоялого дома, получаю полное одобрение нашим планам. Более того, узнав о нашем желании увеличивать площади полей под засевы, быстро сделав выводы, она тотчас предлагает нам заказать у Империи железные плуги, тяговых быков, инструменты для обработки земли, а также их семена, которыми крестьяне Империи засеивают свои земли. В обмен имперцы могли бы забрать древесину, которой сейчас ощущается острая нехватка в строительстве торгового поста и порта, а также взять плату рабами, местными фруктами, овощами и, конечно же, золотом, жемчугом и другими «блестяшками». Цену плуга и то, сколько попросят торговцы за доставку на наш берег, ещё только предстояло обсудить. В этом вопросе я был обязан проконсультироваться со всеми — от Добрыни до Олай, потому сразу предупредил об этом гостью.

— Корабли всё равно прибудут не скоро, — подойдя к шатру и оглядев стражу, что была представлена к нему по периметру, старпом глядит на меня и сопровождающих. — Полагаю, это моё жилище?

— Временное, — говорю я, глядя в эти карие, вечно серьезные глаза. — Я приказал доставить всё необходимое: кровать, стол, стул, — полноценное место для работы с бумагами. Также есть ночной горшок под кроватью, пара слуг, что будут следить за вами днём и ночью, а ещё ванночка. Воду мы массово греем под вечер — тогда же можете обтереться, или даже обмыться, главное, заблаговременно предупредите о своих намерениях прислужников, — указал я рукой на двух Рагозских работниц.

— Рабыни? — тут же спросила женщина.

— Служанки-работницы, — ответил я, а после обратился к слугам: — покажите разрешения.

Две девушки тотчас вытащили из карманов кусочки листков блокнота, где указывалось их имя, то, как они выглядели, имя той, кто этот листок выдал, и когда. Всё было записано на русском, местные и пришлые не умели читать на этом языке. Иными словами, листки из бланка нашего мира — клетчатые, маленькие, исполняли роль паспорта, удостоверения, позволяющего передвигаться в стенах столицы без стражи. Также, чтобы отличить «рабов беглых» от тех, кто предпочёл остаться и работать на наше благо, их помечали и старались держать отдельно от других пленников.

— Аукай Путьчитвай, эти женщины поклялись в верности. Некоторые из них уже служат старейшинам племён, прислуживают и помогают нашей армии.

— А вам? — спросила Аукай. Да… она знала, где подковырнуть и колупнуть. — Вам они тоже на равных служат, как и другим?

— Агтулх Кацепт Каутль — бог племени Кетти, — послышался голос той, кто появляется сродни снегу в августе. Маяро, верная слуга Олай, та, кто всем своим видом олицетворяет внешность обычной кетти, незаметно для меня следовала рядом, и решила лично поговорить с гостьей.

Аукай оборачивается, оценивает незнакомку, глазами цепляясь за лёгкие «одежды», едва скрывавшие промежность и груди. При виде Маяро стража вытянулась по струнке, сонливость и рутинность дня исчезли с их лиц, сменившись напряжённостью и серьезностью. «Шпион» Олай оценивает собеседника, её одежды, внешность, проверяя, насколько далеко может пойти гостья в противостоянии с ней, рукой берёт прядь разноцветных волос в свои когтистые пальцы. Женщины пересекаются глазами, на лице Аукай я замечаю нотки искреннего недовольства.

Маяро, старательно этого не замечая, подносит волосы гостьи к лицу, принюхивается, затем повторяет:

— Агтулх Кацепт Каутль — бог племени Кетти. Служить ему — величайшая честь для каждой из нашего народа. За одну лишь возможность находиться рядом с ним перед ночью Агохлу и Онохо, в жестокой схватке сходятся лучшие воительницы Федерации. Причина тому, что Агтулху служат Медоеды и Кетти не только в том, что сейчас с Рагозией у нас война, но и в том, что среди них нет ни одной сильной или по-настоящему достойной ему служить. — На уверенной ноте завершает Маяро. — Кстати, а этот цвет, он настоящий? Краски я не ощущаю…

— Настоящий. Отличительная черта племени, — когда кетти наконец-то отпустила волосы Аукай, сохраняя привычный холодок в голосе, ответила старпом.

Ситуация, возникшая между этими двумя, щекотала нервишки. Пусть в открытую Кетти и Путьчитвай не показывали своей ненависти, я буквально ощутил, как между ними пробежала «чёрная кошка».

— У вас ещё есть вопросы касательно моих волос, или я могу ознакомиться со своим жилищем? — глядя в глаза Маяро, спрашивает Аукай.

— Да кто я такая, чтобы вас останавливать⁈ Конечно, идите-идите, — явно приуменьшая свою значимость, проводит взглядом гостью Маяро, а после пересекается взглядом со мной. По лицу её невозможно понять, о чём она сейчас думает. Вспоминая утро, делаю для себя кое-какие выводы. Аукай и вправду была единственной, к кому я не мог подобраться, и возможно, теперь, после визита этой сучки, пропасть меж нами возрастёт ещё больше. Та же Маяро, соизволь я лишь обратиться к Олай и приказать Маяро стать на четыре кости, наверняка бы сделала это и даже получила удовольствие. Но потом ничего бы не изменилось. Маяро верой и правдой служила Олай, скорее всего, даже ненавидела меня, считала всех иноземцев проблемой. Этакая женщина из КГБ, приставленная ко мне для защиты, наблюдения, чтобы внести ясность в вопросе о «равенстве племён», а также, дабы подчеркнуть мою «исключительную важность».

Прилюдно, громко, чтобы гостья слышала, Маяро извиняется и покидает нас, отправляясь куда-то подальше, туда, откуда мы её точно не заметим. Сейчас статус наместницы Аукай для стражи был обозначен как статус «старейшин». Она уже бывала у нас в гостях, пусть и не в столице, говорила со мной тет-на-тет, потому и в этот раз меня пустили к ней «без лишних глаз».

Внутри всё выглядело очень обыденно и неброско. Землю застилали зелёные, пышные листья, кровать закрывала простыня, украденная и вывезенная из форта. Была и подушка, набитая пером, тонкое одеяло, на случай если ночью станет прохладно. Кстати, одеяло также — «заморский трофей». Обычные жители столицы не могли позволить себе даже нормальной кровати, к Аукай, как и любой старейшине, отнеслись с почтением; лично проверив её жилище, я был этому очень рад.

— Оу, чернила? Тоже от Рагозцев достались? — увидев баночку на столе и рядом с ней перо, спросила гостья.

— Нет, результат труда наших доблестных рыбаков, — гордо заявил я.

— Хороший товар, думаю, имперские торговцы с радостью заберут их в любом объёме и количестве, — принявшись расстёгивать блузку, говорит Аукай. То, как пуговка за пуговкой, вниз, до пупка оголяется местами загорелая кожа, подействовало на меня как гипноз. Кожа в области её шеи, выреза на груди и до поддерживающих грудь тканевых чашечек очень необычного, некрасивого лифчика была сильно загорелой. И лишь когда чашечки спали, вместе с коричневыми сосками, я увидел светлую, лишь сверху загоревшую женскую грудь. При собственном весе они немного обвисли, но при этом в них не было той мускулистости и жёсткости, что у кетти.

Аукай Путьчитвай берёт свои большие сиськи в руки, приподнимает. Теперь, они казались ещё больше, чем раньше.

Держа сиськи в ладонях, в которые те не помещались, гостья спокойно произносит:

— Море, очень жестокое место для обладателей светлой кожи. Как вы можете видеть по моим грудям, изначально я не была столь темна, и могу заверить, сейчас на мне не грязь, я хорошо мылась. — Отпустив груди, женщина обернулась по кругу, от чего эти два шоколадно-молочных холма, ударившись один об другой, качнулись, задрожали. После женщина расстегнула ремень, стянула с себя брюки, показав трусики, которые, на удивление, были также очень похожи на стринги из нашего мира. Высвободившись из брюк, нагнувшись, так что грудь её свисла, и аж перекрыла вид на колени, она принялась стягивать трусы, и тут я, наконец-то опомнившись, отворачиваюсь! Блять, да что я делаю, разве сам недавно не говорил о «чести и достоинстве мужчины»? А она… она то что желает⁈ Может испугалась появления Маяро, может, думает, что ей оказана некая честь, за которую она должна отдаться⁈ Твою мать!

Глядя на эти длинные черно-белые волосы, на загорелые плечи, на сосочки, окруженные белым контуром поверх, словно одежда с коричневым загорелым вырезом. А ещё, встав, полностью выпрямившись, Аукай Путьчитвай впервые показала некую нерешительность; одной рукой, левой рукой, она держалась за правый локоть, поддерживая груди на весу, придавая им необычайно соблазнительную форму. Ниже грудей, в области боков и живота, был также круг с коричневой загорелой кожей, а ниже, вдоль ляжек, до лобка, покрытого черно-белыми волосами, вновь молочно-шоколадный оттенок кожи. С этой расцветкой, с этим неравномерным загаром, она и вправду была похожа на зебру.

— Грудь приходится прятать от солнца, чтобы не опалить, не получить болезнь груди, — внезапно, рассказывая о своём теле, вновь оборачивается на триста шестьдесят градусов наместница. — Она у меня довольно большая и тяжёлая; для её поддержки использую специальные одежды, к слову, такие я уже видела у некоторых из местных, причём выполненные из невероятно тянущегося и разноцветного материала. Его я тоже укажу в списке желаемых Империей товаров. — Ещё раз повернувшись, встав ко мне задом и раздвинув ноги, женщина показывает свою пещерку и черный вход.

— А… уважаемая Путьчитвай… прошу меня простить. — Слова не вылезали из рта, мысли путались, мозги ушли куда-то к яйцам на совещание. Что она, блять, делает, чего добивается? Я… а… — А что вы… зачем разделись?

— Ха… — нотка злобы промелькнула в её голосе. Минутная пауза. — Так вы же сами изъявили желание любоваться? Или думаете, я бы в здравом уме посмела предложить вождю целой Федерации, уважаемому Богу, своё недостойное божества, старое тело⁈ Прошу меня простить… я видимо…

ЁБАНЫЙ ТЫ В РОТ!

— Не извиняйтесь, — тут же подскочил к ней я, потянулся к одежде на земле. Женщина убирает руки, не вовремя решила повернуться, и грудью своей чуть обвисшей хлестанула меня по лицу. На мгновение носом я оказался в райской расщелине, по бокам от которой виднелись острые, темные верхушки райских гор, а ниже белеющие, молочные дали.

Отведя голову чуть назад, более спокойно, стараясь не дать собственному сердцу вырваться из груди, поднимаю женскую рубашку, подхожу к повесившему голову старпому со спины и набрасываю её на плечи. Впервые я был к ней так близок, от тела её пахло цветами, ароматом, неизвестным мне. Сама женщина, лишь слегка опустив голову, умолкла, наверняка ждала от меня пояснений.

— Ещё раз извините меня, уважаемая Аукай Путьчитвай. Двусмысленность моих слов заставила вас предстать передо мной в обнажённом виде. Это наверняка доставило вам неудобство. Возможно, вы даже подумали, что мои слуги в лице Маяро пытались вас запугать. Спешу вас уверить: это не так. Вы дорогой племени гость, очень важная для всех нас и меня в том числе личность. Потому, если вас что-то не устраивает, если вам что-то надо, говорите мне и не стесняйтесь. Для вас я сделаю всё, что угодно!

Осознав, что рубашка женщины не перекрывает голого зада, решаю пойти к простыне, но женщина не даёт мне убрать руки с её плеч.

— Всё, что угодно? — переспрашивает ледяная королева. Блять, неужели меня подловили на эмоциях? Так, вдох-выдох: если попросит чего-то из ряда вон выходящего, я не имею права жертвовать благами Федерации и, в то же время, имею полное право дать заднюю!

— Всё, что не навредит и не ущемит права моего народа.

— Думаю, это не навредит, — тут же ответила Аукай. — Скажите, что божественная сущность на самом деле думает о теле скромной Путьчитвай?

Просит оценки? Хочет сравнить с стандартами империи? Хм… сложно, особенно сейчас, когда член вот-вот вырвется из штанов и уткнется в эти прекрасные, наверняка очень мягкие ягодицы.

— Помнится, вы назвали себя недостойной и старой, — женщина дрогнула, носик её обидчиво опустился ещё чуть ниже. — Так вот, это не так.

Замерев, Аукай едва заметно дернула ушами, показав свою заинтересованность.

— У вас очаровательные волосы, грозный, властный взгляд и при этом милое, женственное лицо. Ваши плечи несут на себе огромный груз, а осанка ровная, это прекрасно. Да и сами груди, тот загар, что покрывает их, идеально сочетается с цветом ваших волос, подходит вам как представителю племени Путьчитвай. Могу сказать больше, идеальные пропорции силы, лёгкой худобы, мышц, а также ваших ягодиц могут очаровать любого самца или мужчину. Ваше тело — настоящее оружие.

— Оружие? — спокойным голосом переспрашивает Аукай. Блять, всё! Если она даже после всех этих комплиментов ко мне руки не тянет, значит, точно — мне тут нихуя не светит. Пора съебывать!

— Именно, — подойдя к кровати, стягиваю простынь, подхожу к женщине, накидываю на неё, в очередной раз удивив её. — Оружие, которое способно очень больно ранить мужское сердце. Ещё раз прошу меня простить, я слишком смущён случившимся, и если позволите, наш разговор мы продолжим в другой раз…

— Агтулх Кацепт Каутль, — когда я отвернулся, одернула меня за рукав гостья. Впервые в голосе её звучала легкая слабость, пересекающаяся с непонятными нотками робости и стыда. Сильная женщина дрогнула, неужели хочет, чтобы я…

Оборачиваюсь, выпрямившись, кладу свои руки на собственные бока, готовясь растянуть ремень.

— Моя одежда… — прячась под простыней, передаёт мне блузку Аукай. Зачем? Хочет, чтобы я её сам одел? Или сначала одел, а потом раздел? Бля, не понимаю! — Не могли бы вы попросить своих сестёр, чтобы они подготовили для меня комплект одежды в стиле и виде вашего племени? Чтобы не так сильно выделяться. Для размеров, возьмите мою одежду!

— А… вот как, да, конечно, одежда, я прикажу, чтобы вам принесли нашу одежду… — глядя на расплывшуюся в смущении гостью, едва скрывая слезливое недовольство и разочарование, отвечаю я.

Глава 18

Несколько дней спустя. Где-то неподалёку от столицы Федерации.

В окружении двух десятков воительниц кетти и чав-чав, весёлая медоед, вместе с ржущей от смеха Гончьей, радостно отмечали долгожданное воссоединение со своими, слушая юмористические истории о похождениях «Разноцветной» — так прозвали в Федерации Аукай Путьчитвай.

— Ну и короче, становится она к нему раком, ждет… А Агтулх ей: «Безхвостая, не родная, не местная, а значит — не интересная!» И простыню ей на зад накинул!

Рабнир с Гончьей начинают дико ржать, а рассказчица продолжает:

— Вы бы видели её глаза!

— Да как можно увидеть её глаза под простыней? Лжёшь же, сучка, чую ж брехню… — утирая из-под глаз слёзы, смеётся, зная, что Агтулх не был бы так груб, Гончья.

— Хвостом клянусь! — Я тогда дежурила, хоть и стыдно признавать, чуть подглядывала. Наш Агтулх этой знатной сучке не пара.

— А что она думала? — говорит одна из Чав-Чав, — что приплывёт сюда на большом деревянном корабле, расскажет, что может подарить, и всё? Агтулх настоящий самец, его добиваться надо, показать силу духа и мышц, показать преданность ему, семье, племени, и тогда… только тогда он обратит на тебя свой взор.

— Верно-верно, — гордая тем, что именно её Агтулх звал к себе чаще других, деловито махала головой Рабнир.

— И это, старейшина Рабнир, вы извините, что тогда… ну… я вам в спину копьё воткнула, — под шумок тихо влезла в разговор одна из стражниц, заставшая медоеда в демонической трансформации.

— А… да… и нас простите тоже! — склонилась лучница, стрелок с аркебузой, и Беа, с топором.

— Да ну, чё вы, не извиняйтесь, сестры! — удивив всех тем, что назвала представителей другого племени «сестрами», по-доброму заявляет счастливая медоед. Рабнир места себе не находила, днями и ночами страдала, мучая себя мыслями об Агтулх Кацепт Каутль и тех предателях, затевавших в их лагере недоброе. Услышав о том, что её самец не только жив, но и поднял на уши всё племя, разыскивая её, она с трудом сдерживала улыбку. Ведь счастью её, хорошему настроению, были причиной не тупые, странные шутки о какой-то неудачнице, приклеившейся к Агтулху, а именно то, что он думал и искал её.

— Вы лучше думайте, как объясните Добрыне сломанное оружие. Особенно ты, с топором! Я платить за него не буду.

Беа почесала макушку, печально пожала плечами. Она была той, кто спрыгнула на Рабнир со скалы и огромным, стальным тесаком попыталась снести демону голову. Лезвие топора раскололось на пять частей. Удар был настолько сильный, что сломалось даже древко, а руки воительницы до сих пор тряслись от боли и напряжения.

— Гончья, а ты тоже в демона обратилась, посетив тот склеп с сокровищами? — спросила подругу представительница Чав-Чав.

— Не, только Рабнир.

— Может, её безумие привлекло демона?

— Может, — скупо ответила Гончья. — Только она не демон, а наша дорогая сестра и подруга. Узнаю, что кто-то за спиной так её называет — на выгребных ямах згною. Ясно? — Чав-Чав тут же смолкли, от былого хорошего настроения не осталось и следа.

— Да пусть называют, — вступилась за тех медоед. — Ты представь, если враг узнает, что у нас в племени настоящий демон⁈

— Ты представь, если Агтулх Кацепт Каутль и совет узнают, что ты сама себя назвала демоном, — парировала Гончья, заставив медоеда опять напрячь своё скудное воображение.

Секунда-другая, та вспоминает своё отражение, оборачивается к отдыхавшим на привале, с глазами ледяными, жёлтыми, готовыми к убийству, предупреждает:

— Я вас всех запомнила. Пизданёте лишнего — убью.

Гончья усмехнулась, остальным стало совсем не до смеха.

— Ха-ха, ладно — ладно, а рассказывать то придётся. Забыла, как твоя форма меняется в зависимости от настроения?

— Тогда, Гончья, я сама всё расскажу, покажу и предупрежу! А вы, чтобы все молчали, ясно⁈

«Ясно, ясно, конечно-конечно, сестра, всё ради тебя и твоего счастья!» — затараторила разом вся патрульная группа.

Рабнир и Гончья наконец-то смогли сбросить с плеч золотой баласт. Отвязав от дерева «предательницу», на всякий пожарный связав ей руки, завязав глаза и сунув кляп в зубы, Беа закидывает ту на плечо и двигается вслед за остальными. Гончья и Рабнир возвращались домой. Живые, с подарками, трофеями, ценной информацией о планах врага и о том, кто за всем этим стоит. Старинное племя крыс, ублюдочных тварей, сеявших на полуострове раздор, по-прежнему существовало. Последние из них вернулись, желая отмщения, как и прежде, они несли на местные земли пламя войны и раздора.

«Во что бы то ни стало, я не позволю заклеймить всех нас, Чав-Чав предателями! Потом и кровью отмою нашу репутацию от этого позора!» — опираясь на трофейный жезл, решительно шагала вперед Гончья.

«Может, Агтулх позволит мне сегодня потереть ему спинку или начисто вылизать его снизу…» — пуская слюни, вспоминая любимого, в ускоренном темпе, забыв о других, торопилась домой Рабнир. Светлые и добрые мысли, воспоминания об одном лишь его лице разгоняли в теле медоеда кровь, а с ней то тёмное, поселившееся внутри неё чувство. Несколько постов встретили группу «возвращенцев», с облегчением махая руками и приветствуя старейшин. Рабнир никогда не считала себя старейшиной, то же и с Гончьей. Лучшая воительница и лучшая в погоне, таковыми они могли себя назвать, но только не старейшинами.

В беседах с отрядом Гончья узнаёт об ужасном, вынужденном разделении и раздроблении Чав-Чав на отдельные семьи. За время её отсутствия ситуация лишь усугубилась; от главнокомандующего Добрыни и его подопечных всё чаще к главам семей приходили тревожные весточки, на фоне которых было принято окончательное решение, отделить Гончих от простых, ничем не приметных Чав-Чав. Так появилось сразу несколько семей, наряду с которыми ей и Рабнир было принято решение присвоить звания старейшин. А в случае если не вернутся, передать это самое звание другим, ждавшим повышения самкам. Слишком долго этих двоих не было дома, слишком многое, включая налаживание контактов с имперцами, успело произойти.

До дома оставалось рукой подать. Сквозь пышные заросли, высокие деревья и пышущие зеленью кроны только-только начали обрисовываться силуэты частокола, а рядом с отрядом уже крутилось добрых пятьдесят-шестьдесят встречающих. Каждая стремилась сопроводить Рабнир и Гончью. Все восхищались ими, называли им свои имена, прося упомянуть, что тоже были частью тех, кто вернул их домой. И виной такому поведению опять был Агтулх. Еда, одежда и ночь с ним — цена, которую он выставил за помощь в возвращении домой двух пропавших без вести, оказалась настолько велика, что уже спустя несколько часов после его просьбы, об «розыске» знали все и вся в столице.

«Неужели для него так ценна сила Рабнир?» — задавалась вопросом хромая Гончья, видя, как у открытых врат частокола, обнимая самую торопливую, рвущуюся к нему Рабнир, стоял тот самый Агтулх Кацепт Каутль. Момент их встречи она видела лишь мгновение, до момента, как плотные ряды зевак их окружили. Агтулх встречал Рабнир, раскинув в стороны руки, объятиями, сильными и жаркими, такими, о каких тайком, в душе, мечтала каждая самка. «А как же я?» Гончьей стало стыдно перед богом от этих объятий, от одного мига их лицезрения сердце ревниво сжалось. «Что я натворила, как могла позвать носящую жизнь… И всё из-за того, что она точно бы мне не отказала!» Гончья хотела увидеть этот момент и боялась его одновременно. С одной стороны, она пыталась спасти честь тех, кто остался в племени, с другой — на кон чужих мнений и суждений ставила собственную жизнь и жизнь подруги. Сильно отбившись от группы, глядя за тем, как ликует толпа, как радостно встретили Рабнир, она впервые задумалась: а стоило ли оно того? Теперь Гончьей и Чав-Чав ничего не связывало; более того, информация, которую она получила, не опровергла, а подтвердила опасения старейшин. Итог её трудов и рисков стал не спасением, а приговором для остатков рода… «Мне не стоит возвращаться в племя, лучше уйти, я не смогу рассказать о том, что…» — попятившись, Гончья спиной уткнулась в грудь женщины Чав-Чав. Той, которая несла вместо неё золото, помогала дойти последние сотни метров до дома.

«А что если и она…» — Гончья пошатнулась.

— Ну что ты застыла, героиня Гончья, или остолбенела, увидев, кто идёт к тебе навстречу⁈ — подталкивала ту вперёд Чав-Чав.

«Кто?» — едва Гончья обернулась, как лицом к лицу столкнулась с Агтулхом Кацепт Каутль. Он так быстро приблизился к ней, в этом шуме и гомоне так внезапно атаковал, обнял, прижал, что силы покинули Гончью. Она должна была упасть, но самец оказался достаточно силён, чтобы удержать её и даже приподнять.

— Гончья, эй, не отключайся! Зовите врача, Марию, быстро! — его испуганное лицо, а также объятия, жаркие, сильные, прижимающие к собственному телу. «И ради этого я… собираюсь погубить весь род Чав-Чав?» Ослабевшее, изнеможённое тело и разум, державшийся исключительно на «обязанности» — вернуть Рабнир к Агтулх, отключились. Гончья проваливается в долгий глубокий сон, наполненный воспоминаниями о прошлом, битвах, том, как грубо и безцеремонно она обходилась с пленницами Кетти, и о том дне, когда встретилась с ведьмами и тем самцом-гигантом. Чужаки, куда бы они ни приходили, где бы ни появлялись, встреча с ними везде сулила радикальные перемены, изменения в обществе, смещающие чашу весов и баланса. Самцы — их всегда было мало, вся жизнь племени протекала вокруг них и цветения, способного дать новую жизнь. И вот, появление всего нескольких самцов, нескольких членов, что не принадлежали ни одной из сторон, буквально разрушило весь прежний мир. Полностью лишив Гончью понимания происходящего. Её внутренний мир был разрушен, она стала предательницей, затем той, кто рьянее других рвался выслужиться против вчерашних друзей. Противоречие внутри сжигало её изнутри, сердце болело, а разум требовал ответа: — «А стоило ли оно того? Длинная жизнь предателя, полная презрения со стороны, или короткая жизнь верного клятве?» Если брать исключительно её жизнь, Гончья согласилась бы на смерть, умереть лишь бы не позориться. Однако, когда её пленили, а после стали появляться другие пленницы племён Чав-Чав, её поставили перед фактом. Либо ты служишь нам и помогаешь, либо они все мертвы. Добрыня лично взялся её обрабатывать, он почуял в ней гордость за свой народ и слабость, что не позволит Гончье взять ответственность за других. Сначала она запятнала свою репутацию, сбив с пленниц пыл, потом сама сблизилась с Агтулхом, включилась, и, своими действиями, стала показывать пленным то, чего добивался Добрыня. Сама незаметно, Гончья создала вокруг Агтулха Кацепт Каутль для своего племени видимость идеала и божества. А когда спохватилась, было поздно. По примеру её предательства, по её следам ступили другие, ждавшие и верившие в неё. Так Гончья и взяла ответственность за тех, кто по сути должности её, сейчас уже не имел для неё значения.

— Как я буду смотреть в глаза детям Чав-Чав, если их родителей казнят за грехи сестёр… — ворочаясь в госпитале, с закрытыми глазами, во сне, видя кошмары, разговаривала со своими сновидениями Гончья. Свидетелей её словам было много: Рабнир, Агтулх, Мария и ещё с полдесятка пациенток, от которых после произнесённого её отселили в личные покои иномирской целительницы.

Рабнир всё(почти) рассказала Алексею: от начала, слов Гончьей, что позвала её в поход, и до конца. Всё, на что хватило памяти медоеда, было расписано в мельчайших подробностях, которые Алексей без проблем собрал в единый пазл. Лишь только одно, маленькая такая деталь, утаённая Рабнир, не давала ему покоя.

— Рабнир, ты сказала, при встрече, Беа прыгнула на тебя, а после ударив по шее, её топор раскололся?

— Да, именно так и было! — гордо воскликнула медоед, и тогда Агтулх положил ей руку на шею, вернее на позвоночник. Пальчики его показались медоеду настолько нежными, что она подумала, что сейчас будет поцелуй… но нет. Как серливую кошку, он схватил её за кожу, слегка и неприятно для медоеда, ногтями в неё впился.

— Больно? — спросил он, требуя от Рабнир правды, которую та так старательно утаивала.

— Неприятно. — С печалью в голосе, понимая, что придётся признаться, ответила она.

— Тогда как? Соврала мне, лгунишка? — тут же убрав руку, приобнял и прижал к себе Рабнир, Агтулх. — Я знаю, что ты сильная, но о таком лгать не стоит. Хотя бы мне…

— Агтулх, любимый — оттолкнув его, повесив голову, Рабнир требует его пойти за ней следом, и лишь когда они покинули шатёр, предупреждает: — Сейчас я покажу тебе свою новую боевую форму. Она страшная и уродливая, в ней я большая-прибольшая, но прошу, поверь, я — это я, ладно?

«Новая форма?» — подумал Алексей о эволюции личного навыка Рабнир, сделав шаг назад, веря словам Рабнир, отдал команду:

— Стража, отойдите подальше. Рабнир, приступай и не бойся, я всегда буду с тобой!

От его слов женщины-кошки ревниво вздыбились, послушно отошли, а медоед, задрав нос, начала трансформацию. Ощутя движение крови в своём теле, напрягая мышцы, разгоняя сердцебиение и восприятие, используя технику, которой её учили мать и сёстры с самого рождения, Рабнир выпускает когти и…

Глядя за тем, как кряхтит медоед, Алексей ждал чуда, ждал обещанного чудовища, но вместо этого лишь гримаса на лице Рабнир и испуганные взгляды тех, кто её привёл. Больше ничего. Минута, другая — ничего не меняется.

— Рабнир… — позвал ту Агтулх.

— Ща-ща-ща… ыы-ы-ы-ы-ы… — напряглась до красного лица медоед. Когти на руках и ногах её слушались, так же как клыки; она ощущала, как они становятся длиннее, но тело, оно не слушалось, а разум отказывался злиться, бунтовать!

— Милая, возможно, ты устала, давай сегодня отдохнёшь у меня, выспишься…

— Хватит говорить мне о том чего я хочу! — напрягаясь до предобморочного состояния, согнувшись, кричит Рабнир. Ничего не происходит, её сильнейшее оружие, даже старая боевая форма не проявляется. «Какого чёрта, я что, лишилась сил⁈» — в глазах её ужас и отчаяние. Кряхтит, стонет, кричит, но не выходит. Она даже разозлиться, как медоед, не может!

Алексей подходит к Рабнир, так же как и ранее, обняв, помня о том, что воительница носит в животе их ребёнка, успокаивающе просит:

— Давай ты завтра мне всё покажешь. Или попросим кошек, чтобы подтвердили твои слова. Уверен, если ты так серьёзно к этому подошла, значит, так и было.

Нижняя губа медоеда с обидой задёргалась. Она хотела показать, на сколько стала сильной, на сколько может быть полезной, и каким невероятным будет ребёнок, если переймёт эту её новую способность. А вместо этого, вместо гордости и трепета, которые ожидала увидеть в глазах любимого самца, видела лишь утешение… такое, словно по её вине, из-за того что она плохо старалась, у любимого самца не встал. Рабнир хотелось разрыдаться от позора, но Агтулх, жарко поцеловав в губы, всё исправил. Теперь, как бы ни позорилась Рабнир, все кошки, Чав-Чав, Гончьи и другие, видевшие это, завидовали ей чёрной завистью. Все они знали, на сколько сильна Рабнир, и ни одна не стала смеяться над неудачной трансформацией, зная, через что прошли вернувшиеся героини.

И лишь одна, чужеземка, под присмотром «надсмотрщиков», издали с ревностью и завистью глядела за беловолосой, той, о ком так часто говорил Агтулх. Аукай ещё никогда не видела медоедов в бою, в столице были лишь беременные и их дети, в то время, как все и каждая Медоед прибывали постоянно в боевых лагерях и местах, где их сила нужнее всего. Медоеды ценились Добрыней, о их живучести и силе слогались легенды, но Аукай не видела им прямого подтверждения. «Глупая лгунья, хамка, дикарка, волосы короткие, тело как камень, лишь грудь подтянутая…»

— Это и есть та самая Рабнир из племени медоедов? — спросила гостья у своей сопровождающей, Рагозской служанки-работницы.

— Именно так, госпожа, — согласилась служанка. — Это одна из любимых женщин бога Агтулха.

— Их много? — спросила Наместница.

— Много, — кивнула служанка. — Прошлой ночью, у шатра, вы видели госпожу Лею, из гордого племени вольных пантер, что сейчас также носит под грудью дитя Агтулха. Они здесь редкие гости, госпожа Лея, вместе с другими беременными подругами осваивают рыболовный промысел. Она приходила с Эрной Дис, в прошлом второй десятницей третьей штурмовой сотни, элиты разведки Рагозии, что также беременна. А рядом с ними была Хаста Тигрис из племени Тигриц, кажется… огненный маг-наёмник, или кто-то из них.

— Маг, её не продали с другими пленными? — удивилась Наместница.

— Видимо так, — пожала плечами служанка. — Она с отрядом была козырной картой адмирала Глатческо, к счастью или сожалению, той ночью мы с ними и попали в плен. Я очень рада, что выжила в той бойне, и сложно передать те чувства, которые я испытываю, пребывая в этом поселении.

— Хочешь сказать, она тоже осталась? Разве может быть магу лучше здесь, чем в Республике? — с ноткой недоверия спросила Аукай.

— Конечно, лучше, — не думая, ответила служанка. — Здесь чище, нет мышей и крыс — их тут очень вкусно готовят. Кстати, и кормят здесь вкуснее, за еду платить не нужно. Просто работай, делай, что велят, и будешь сыт, будешь спать хорошо и долго, может, даже одежду за хорошую работу дадут. Ну и, конечно же, мужчины… Здесь некому за ночь с ними платить. А попасть на «приём», как говорят местные, можно, отстояв в очереди. Я, к примеру, после того как сдалась, начала работать и наконец-то попала в слуги, стала три тысячи десятой. Но это условно, когда кто-то из более статусных беременеет, их вычеркивают, и очередь может сильно сократиться. Самцы Федерации очень старательны, Агтулх Кацепт Каутль, его тайные знания, умения и навыки очень сильно повлияли на плодовитость и старательность местных самцов.

— Вот как, — подметив опытность предела своих женских мечтаний, хмыкнула Аукай. — И с какой скоростью движется очередь?

— Каждую неделю по-разному, — ответила служанка. — Вот сейчас, с момента вашего прибытия, от знакомых кетти, я слышала, что самцы сильно активизировались. И за три дня очередь сократилась почти на двадцать единиц.

— Да ну… — Аукай быстро стала считать. — Так это получается, что каждые сто пятьдесят дней у вас есть право попасть к Агтулху?

Работница рассмеялась.

— Вовсе нет, — к Агтулху попадают лишь избранные. Те, кто сильнее других, рискуют собой, защищая племя, как та же Лея, сразившая наших лучших воинов в битве за форт. Как Рабнир, как… Двуххвостая Кисунь, много достойных…

— Ты сказала, в битве за форт? — переспросила Аукай. Голову её посетили дурные мысли.

— Верно, — ответила служанка.

— А в какой стороне он находится? Где разбили лагерь Рагозцы? — нехорошее предчувствие стало сильнее.

— Боюсь, это мне не известно. Я не умею читать карт, сюда нас привели с завязанными глазами, раздетыми, безоружными.

— Вот как… — вспоминая странный бой на берегу, старпом наконец-то позволила себе искренне улыбнуться. Давно ей не давал покоя тот необычный бой. Как так, заседавшие в засадах республиканки, имея превосходные позиции, союзников из Кетти, фактор внезапности, не смогли убить даже одной из них. Как легко сами были разбиты, попали в окружение, и, словно по волшебству, просочились сквозь пальцы местных аборигенов. «Отличные костюмы, отличная актёрская игра и свидетели-трупы, что не могли ничего рассказать. Хорошая вышла пьесса, Агтулх Кацепт Каутль, и…» — Аукай Путьчитвай задумалась. Вернувшись обратно в свой шатёр, с хитростью и свойственной ей серьезностью собирается бороться за то, что уже несколько дней сводит её женское нутро с ума.

«Ничего ведь плохого не случилось, раны затянутся, все живы, будут жить, и наличие Республики на берегу подтверждённый факт. Значит, и угроза нападения Республики никуда не делась. Прекрасный Агтулх — прекрасным движением своей прекрасной руки кинул нам в глаза пыль. Интересно, будет ли он заступаться за меня, если я признаюсь в том, что знаю и пообещаю помочь ему в этом „представлении“? Казнит ли он меня от страха, нарушив обещание помогать, или…»

Сердце Аукай болезненно защемило при воспоминании одного лишь поцелуя Агтулха и той беловолосой. Упав в кровать, представив себя на месте той дикой суки, старпом прикусывает указательный палец левой руки. Представляет себе его объятия, как рука Агтулха стягивает с неё штаны, как его член проникает в неё, заставляя стонать от наслаждения.

— В этот раз я не отступлю, Стелла Марис, — доставляя себе удовольствие умелыми руками, представляя, что капитан наблюдает, Аукай шепотом заявляет, — я оседлаю его раньше, чем ты успеешь наложить на него свои длинные ручонки.

Глава 19

Воссоединение с Рабнир, ночь с ней в обнимку, её истории, домогательства, байки о «демонической форме». Мне хотелось верить, что она и вправду стала сильнее, быстрее, «живучее». Всё же эта дурочка, хоть и больная на голову, но любит меня, верно служит. Она даже отказалась от притязаний на других самцов, лишь бы моя «нескромная персона» разрешила ей находиться рядом. В день её возвращения ни о каком интиме (хоть она и очень рвалась до моих трусов) и речи идти не могло. Животик медоеда был меньше, чем у других, при этом хорошо заметен, словно та, перепив пива, ждала отрыжку… кхм… в виде моего ребёнка.

За спокойной ночью, наполненной нежностями, поцелуями, наступило раннее утро, ранний подъём, посещение раненой Гончьей и разъяснительная беседа. «Ты ни в чём не виновата, ты — будущее двух племен, и мы поможем тебе защитить невинных». От моих слов Гончья слегка успокоилась. Она редко лила слёзы, и, честно говоря, я вообще не помнил, видел ли её когда-нибудь такой печальной. Поэтому, уверив в моей готовности помочь и назначив её главной судьёй «собственных» племен, оставил отдыхать на едине с собственными мыслями. Ну и так, на всякий случай, оставил рядом с её шатром пару наблюдателей. Затем, в компании ненаглядной, ласковой, рвущейся ко мне и жмущейся, словно котёнок, Рабнир, продолжил заниматься рутинными делами. Меня слегка смущало поведение обычно вспыльчивого медоеда, которая сейчас вела себя как послушный ласковый щеночек. Догадывался, она чего-то хочет, вот только чего? Поживём — узнаем, а пока…

За ночь умелицы Маяро, прислужницы Олай и те, кто работал на Добрыню, отловили почти всех, кого заметили во вражеском лагере Гончья и Рабнир. Список оказался велик, а тактика врага хитра. Один из отрядов, заставших наших девочек за слежкой, погнался за ними. Второй немедленно приступил к исполнению задуманного — моего убийства. Вчера Маяро находилась рядом со мной не просто так. Ещё два дня назад они поймали «отравительницу», прятавшую в заднем проходе колбу с заморским ядом. Даже представить не могу, как она с ней мучалась, двигаясь по поселению, но факт остаётся фактом: почти всех диверсантов переловили. Из известных осталось чуть больше десятка. Искать их без «геолокации» в разных фортах, селениях, тренировочных лагерях — задача сложная. Пусть и разослали гонцов во все стороны полуострова, всегда есть шанс, где гонец, так же предатель. Маяро, прибившись ко мне, оказалась до несвойственной ей искренности довольной возвращением Рабнир. Предупредив её с присущей ей хитростью, она облила Рабнир ведром лести, а следом вторым ведром обязанностей, из которых следовало: «Если я умру — это её вина». Теперь, грозный воин племени Медоедов Рабнир назначалась моим главным защитником, главной слугой, главной во всем… не касающимся принятия решений Агтулха Кацепта Каутля. Маяро эту глупышку чуть ли не к лику богинь причислила, и та… медоед просто потекла, преисполнилась, воодушевилась и принялась играть в ту, кем могла быть только в сатирической, лирической и стебной комедии. Рабнир принялась играть в моего личного телохранителя. И получалось у неё это весьма и весьма хорошо.

С её появления, досаждавшая своим вниманием Аукай Путьчитвай остыла. Наблюдая сбоку, думая, что я не вижу, следовала рядом, выжидала момента, когда Рабнир отлучится. Зря — Рабнир, после слов Маяро об угрожающей мне опасности, скорее под себя сходит или голодной останется, но от меня и шагу не ступит.

Так, в спокойствии, рутинных трудах, погоне за ведьмами, в которой отловили ещё двух стопроцентных предательниц, мы прожили ещё парочку насыщенных событиями дней. Приближалась очередная ночь Агохлу и Оноха. Дамы в моём окружении становились всё ревнивее, настойчивее. И лишь одна Рабнир, ловя кайф от личного спокойствия, того, что беременность лишила её эффекта «Двулунья», всё так же слонялась рядышком. Продолжая смешить меня своими неумелыми шутками, комплиментами, мечтами о том, каким страшным демоном она могла бы стать для «всех наших врагов». За прожитые пару дней мне не удалось увидеть её «трансформацию»; более того, казалось, медоед, в связи с беременностью, и вовсе утратила эту способность. Возможно, чисто теоретически, она могла все свои силы передать будущему поколению, готовившемуся появиться на свет малышу, хотя подобных примеров, когда плод отнимал сверхсилу у матери, ещё не было. Нечто блокировало силы медоеда, либо же она специально строила из себя «несамостоятельную», ослабевшую самку, зная, что такую её я точно оставлю рядом с собой. И я оставил; вместе мы помогали в яслях, ухаживали за ранеными, очень грозно словесно и физически наказывали «лентяев» и «нарушителей» порядка в поселении. Я в поселении был — вкусным и мягким пряником, а Рабнир — кнутом, способным одним лишь взглядом сломать любую знавшую о силе племени медоедов, а об этой силе знали все местные.

Продолжая решать чужие проблемы, с «дружественным визитом» посетили хижину знакомой Рабнир. Мы принесли ей в качестве подарка люльку, сделанную по чертежам (внезапно) Кати. Девушка проявила сообразительность! Чтоб не качать на руках, она нарисовала люльку, качающуюся, с упорами, защищающими от переворота. Так же к ней можно было протянуть верёвочку и усилием одной руки колыхать сразу пять, а то и семь таких кроваток. Этот спецпроект Катька подготовила специально для самки Беа, которой в последнее время помогала больше других. Катька была тоже очень высокой, в моменты, когда нужно, упертой и даже по-мужски сильной, а в остальное время «золотце» поселения, ангелочек, защищавший новое поколение от всех невзгод. Уже после первых дней знакомства, когда «пелёнки» только-только стали пользоваться спросом среди семей старейшин, уставших убирать «дорогие» шкуры от детского дерьма, многие женщины стали ещё внимательнее прислушиваться к словам «иномирской воспитательницы». Обсудив кроватки, важность создания игрушек «кубиков» с выгравированными на них буквами, цифрами, а также логичных игрушек в виде пирамидок, конструктора, перешли дальше к пока ещё рабыням-мастерам Рагозии. После рекламы со стороны Беа, работы у них подприбавилось, торговка, назначенная ответственной за продукцию, даже с лица повеселела и щёчки её порозовели.

— Как торговля, «Республика»? — Видя, как женщина, взамен на связку бананов, передаёт несколько тарелок, издали прикрикнул я.

— О, прекрасный Агтулх! — Махая рукой, расплылась в белозубой улыбке торговка. — Отлично, всё благодаря вам!

Женщина, с присущей ей эмоциональностью, рьяностью, гордостью за себя, свой труд, сестёр и даже меня, обо всем сполна отчиталась, а после гордо воскликнула:

— Агтулх, а я уже не республиканка!

— И кто же ты? — Понимая, к чему та клонит, решил состроить дурочку.

— Я теперь тоже федерастка… ферастк… э… — Я рассмеялся в голос, потом, видя смущенность запнувшейся девушки, наводяще спросил: — Гражданка Федерации племени?

— Верно! — Воскликнула она. — Старейшина Беа и Пантер высоко оценили наши старания, посуду. Они назвали меня очень полезной, предложили работать с ними и помогать обдирать имперцев, когда их торговцы придут на наш «рынок»!

Хо… со стороны аборигенов это очень умное и благовременное решение. Особенно сейчас, когда мне есть что заказать у их умельцев. Те, кто делали весла для лодок, галер, изготавливали и ремонтировали корабли, наверняка смогут сделать какую-то люльку.

Изложив свои предложения, вкратце пересказав итоговый результат, оговаривая стоимость работ, подчеркиваю факт мгновенной выкупки готовой продукции и предлагаю соглашение, которое торговка даже обсуждать не стала.

— Агтулх! Вам и просить не нужно, всё сделаем… только это… там, пару девочек хотели бы получить разрешение на пребывание, работу, э… паспапа-спаспасы…

— Паспорта?

— Именно! — Воскликнула торговка. — Вы прямо читаете наши мысли, милейший Агтулх. — Покраснев, заигрывая, в очередной раз отпустила комплимент в мою сторону торговка. Стреляя глазками, грудь свою небольшую всеми способами приподнимая и кокетничая, она, та, кто уже был на добром счету, красноречиво говорила о поиске пути в мою кровать.

— Уважаемая Рабнир, что думаете? — Решив поважничать, обратился я к сопровождающей, в надежде, как и с Кисунь, подчеркнуть значимость медоеда. Я рассчитывал, что она начнёт кичиться, горделиво говорить, типа: «ну не знаю», или «не уверена в их достойности». Вместо этого получил от медоеда:

— Я тоже хочу паспапате…

— Паспорт. — Рукой прикрыв ухмылку, стыд за то, что забыл, на сколько сильно «развит» её звериный ум, спросил — тебе-то он зачем? У тебя ведь нет рогов.

Медоед, состроив тупую мордашку, говорит:

— А мне рога и не нужны. Я хочу то, что есть у них и нет у меня. Это моё право, право сильной. Если не отдадут, сама возьму!

На этой ноте, распрощавшись с торговкой, мне пришлось отвлечься от мира насущных проблем и углубиться в «основы», которые, в конечном итоге, привели к следующему выводу: «Паспорт нужен рабу, в котором не уверен его хозяин, и благодаря которому хозяин сможет отличить своего раба от другого раба, который ему ещё не принадлежит». Я очень долго рассказывал медоеду о устройстве «гражданства», о том, как Рагозцам придётся завоёвывать наше доверие, выслуживаться, иногда и присмыкаться, лишь бы стать частью федерации. Я пытался донести до неё, что в отличие от местных, рогатым придётся трудом «платить» за то, что другие получают на «халяву». Именно это и рассмешило Рабнир.

— Да кто будет платить за землю, право жить на ней чужаком, когда есть руки, клыки, когти, своё племя, и земли столько, сколько за жизнь не пересмотреть⁈ Агтулх Кацепт Каутль, ты же был на небе, сам говорил: «Земли тут, от синевы до синевы, не пройти, не пролететь, не проплыть». Зачем им нам платить, если можно найти место у себя, дома, где платить не нужно?

Тогда-то я и задумался: Она тупая или, быть может, это я не совсем умный. Было ли место на нашей планете, существовала ли возможность жить, а не выживать, забыв о налогах, платежах и сборах? Философский вопрос от очень тупого медоеда загнал меня в тупик. Задумавшись о том, есть ли другой способ интеграции Рагозцев в наше общество, столкнулся с новой, внезапно свалившейся на голову, любознательной особой.

— Агтулх Кацепт Каутль, могу ли я поговорить с вами наедине? — подчеркнув последнее слово, как нечто важное, наконец-то подошла к нам с Рабнир Аукай Путьчитвай. Сегодня лицо её выглядело в разы мрачнее, под глазами виднелись синие полукруги от недосыпа. И вообще, выглядела она слегка потрёпанной, словно нечто терзало её последние ночи и лишало сна, покоя.

— Я верная страж и самка Агтулха, имя мне Рабнир. — Встала между нами медоед. — Сейчас не лучшее время, та, кто следит за нами, уже который день!

— Я… я не служу… — оторопела разноцветная, — я… я наблюдаю!

Медоед, скрестив руки под грудью, хмыкнула.

— Все следят за Агтулхом Кацептом Каутлем, но ты делаешь это чаще других. Признайся, ты возжелала его цветок и боишься признаться⁈

Боже, Рабнир, куда ты лезешь! Лицо моё скраснело от стыда. Именно с образованной, уверенной в себе, явно имевшей интересы к другому виду мужчин Путьчитвай, мне меньше всего хотелось услышать сцены ревности. Сейчас меня засмеют, ещё и дипломатические отношения пойдут по пизде…

— Рабнир… — Придержал за животик пышущую уверенностью медоеда и тихо шепнул ей на ушко. — Не позорь меня.

— Я Старший помощник капитана Стеллы Марис, наместница её величества и главнокомандующая гарнизоном первой экспедиционной сотни! — Жестко, гордо, как всегда холодно, воскликнула Аукай, и в голосе её я слышал позывы к новым проблемам, грозящимся появиться на горизонте. — За моими плечами сотни битв, десятки дуэлей, личных побед и наград. Мой статус отражён в моих заслугах и звании, я правлю поселением Империи, а ты всего лишь нахлебница, стражница беременных и защитница новорождённых!

Ой блять… вот это ты зря. Обняв Рабнир двумя руками, я уже приготовился успокаивать, остужать медоеда. Всеми силами спасать говорливую, разбушевавшуюся ни с того ни с сего гостью!

— Я… стражница беременных, новорожденных? — Спросила у гостьи Рабнир, и Аукай, по привычке положив руку на пояс, на котором не имелось оружия, кивнула.

— Агтулх, я не понимаю, что такое нахлебница? — Повернулась ко мне и спросила Рабнир.

Ситуация критическая.

— Ну… знаешь, это та, кто стоит над хлебом, защищает тех, кто раздаёт еду, кормит всех и вообще заботится…

— О, поняла! — Перебив меня, воскликнула Рабнир. — Я защитница всех, кто дарует миру еду и жизнь, я — сама жизнь и страж Агтулха, а с ним — всех тех, кого он сношает! Да! Это точно я!

Сглотнув, я растерянно поглядел на Аукай, ту, кто явно провоцировала Рабнир, и она, точно так же как и я, ничего не поняла.

— Уважаемая гостья… — Едва я проговорил это, Путьчитвай в очередной раз сделала шаг к усугублению конфликта. Очень опасный, буквально смертельный:

— Давай сразимся, Рабнир, я!…

Договорить Аукай Путьчитвай не успела. Женщина, что сопровождала меня, защищала, буквально растворилась у меня на глазах, а после появилась сбоку от гостьи. Скорость её была настолько велика, что лишь после того, как Рабнир приставила свои увеличившиеся когти к аорте на горле Аукай, меж нами столбом в верх взметнулась пыль. На моей памяти медоед никогда ещё так быстро не двигалась, и то с какой лёгкостью она забралась врагу за спину, лишь доказало её возросший уровень. Словно призрак, молния или используя телепорт, она проявила скорость, недосягаемую для восприятия моего глаза.

— Я!… — Аукай застыла в недоумении. Зглотнув, горлом ощутила преграду, едва наклонив голову в сторону, увидела ту, кто был позади.

— Нет, не ты, а я, я победила. — Убрав когти от её горла, усмехнулась во все свои белые зубки-клыки, довольная собой и своими способностями Рабнир. — Такая слабая, медленная, тебе стоит быть более открытой с богом нашим Агтулхом Кацептом Каутлем. Уверена, если ты откроешься ему — сразу станешь частью большой семьи. И тогда, мы все заживём весёлой, равной жизнью!

Слова медоеда могли быть расценены двусмысленно.

— Хватит, Рабнир, ты призываешь нашего союзника к тому, о чём даже не подозреваешь!

— Но Агтулх, она ведь течёт по…

— Помолчи!.. — Рявкнул я, и медоед, явно не считаясь с моей агрессией, думая, что это игра, по-солдатски, с непривычной ей послушностью подчинилась, выпрямилась, склонилась, а после, как обычные пешки Добрыни, прошагала мне за спину.

— Аукай Путьчитвай. — Обратился я к изумлённой, напуганной, растерянной женщине. — Прошу простить нас за произошедшее. Воительницы Федерации, особенно те, кто защищают меня, очень ревнивы к данной должности. Вызывать их на поединок — безрассудное дело, я предостерегаю вас: впредь не стоит повторять сегодняшнее. И конечно же, я непременно выслушаю вас, нашу дорогую гостью, без «лишних ушей».

Аукай продолжала таращиться на Рабнир, рукой потирая шею, к которой ещё недавно прижимались когти. Не только для меня, но и для неё прыть медоеда оказалась из ряда вон выходящей, сверхъестественной. В лице её виднелся страх, а с ним… нечто непонятное.

— Великая воительница Рабнир, ваши слова… вы в них уверены? — Внезапно, не ко мне, а к медоеду обратилась Аукай.

Медоед рассмеялась, затем, в привычной ей манере, то ли ошиблась, то ли целенаправленно, пальцами, вместо знака «класс», показала гостье «Фак».

— Уверена! — Крикнула Медоед. Значит, это всё-таки был «класс». Ладно.

— Агтулх Кацепт Каутль, — улыбнувшись, показав, что даже на загорелых щечках у неё может выступить румянец, зебра отодвигает шторку своего шатра, — прошу, проходите, у нас с вами предстоит долгий и очень важный разговор…

Глава 20

— Вот значит, как вы видите случившееся. — Сидя за столом, напротив серьезной, пожирающей меня злобным взглядом Аукай, проговариваю я. Изложенное ей, та уверенность, последовательность, детальность и внимание к мелочам говорили об обоснованности моих дурных предчувствий. Старпом Империи раскусила хитрый план Добрыни, его попытку стравить Республику и Империю. В сложившейся ситуации наилучшим исходом было и остается приказать схватить её, связать, заткнуть рот, а после обставить её возвращение как засаду, налёт Республики, который она не смогла пережить.

Она знала — мы это можем устроить. Потому будь всё так просто, вряд ли сказала бы мне это в лицо. Её откровение, с какой стороны ни посмотри, это самоубийство. Не лучше ли было бы и дальше играться в «торговку», а после, дождавшись флота, передать информацию капитану? Или, быть может, капитан и так уже в курсе всего? А столь отложенное признание — всего лишь испытание на прочность нервов местных аборигенов? Может ли быть Аукай Путьчитвай жертвенным агнцем, отпущенным к нам с признанием на «закланье»?

— Именно так. — Кивнула зебра. — Слишком мало трупов, нет пленных, свидетелей, способных это опровергнуть.

— Мне неприятно обсуждать данную тему, так как я считаю это выдумкой. — Глядя женщине в глаза, добавляю, — выдумкой, которой кто-то желает воспользоваться для шантажа. Чего вы добиваетесь, уважаемая Аукай Путьчитвай?

Зебра откинулась на стуле; её настроение с момента начала нашего разговора сильно улучшилось.

— Мои желания таки же, как и у всех других властолюбивых, сильных, гордых женщин. — Наклонив голову, из-под стола она достаёт сначала одну, затем и другую бутыль с вином. Тем, которое ей по моей просьбе приносили каждый вечер. Выходит, запасалась перед этим разговором? — Понимаете, уважаемый Агтулх Кацепт Каутль, я уже очень давно хожу под флагом Империи. Множество битв позади, а я ещё молода, значит, столько же битв впереди. Вскоре сюда придут несколько кораблей Империи; это секретная информация, но, думаю, вы и сами догадывались. Через месяц-три придёт не один корабль, а три-четыре, может, больше. И не на всех из них будут товары для вашей страны.

— Зачем вы мне это рассказываете? Занимая должность наместника, увеличивая поселение и силы Империи на полуострове, вам самой в первую очередь должно быть выгодно прибытие подкреплений. — Прервал собеседницу я. Женщина вновь улыбнулась, не спрашивая, буду я или нет, разлила по двум (явно стыренным) кружкам вино.

— Возможно, у вас в племени подобная логика и сработала бы. Я тоже считаю, что оставить ту, кто справляется со своими обязанностями на должности — логично. Да только Империя — это в первую очередь Императрица и Император, а с ними их семьи, родственники, другие значимые и влиятельные личности. Как только причалят новые корабли, меня снимут с должности, вернут на корабль капитана, потом в море. Думаю, от пленных республиканок вы знаете, на сколько сложным и опасным является морской путь к вашим берегам. Очень много талантливых капитанов погибло, прокладывая сюда путь, и долгое время в Империи все считали, что здешние земли ещё никем не открыты. Однако факт появления здесь республиканок ранее, сейчас и в будущем означает наличие отлаженного, надежного маршрута, который Империи только предстоит создать с своей стороны.

— Я не понимаю, к чему вы клоните. — Переняв кружку из рук Аукай, честно заявляю я.

— А я вам всё подробно изложу, только не торопитесь. — Ударив своей кружкой о мою так, чтобы напитки перелились, женщина залпом осушает тару и ждёт того же от меня. Ладно… Выпив напиток, отставляю кружку, скрещивая руки на груди.

— Я весь во внимании.

— Когда причалит новая наместница, а она точно прибудет, так как в Империи никто не позволит безродному старшему помощнику править городом, меня переведут на корабль, и, скорее всего, не на тот, на котором я служила. Капитан Стелла Марис явно имеет на меня зуб; зная о республике на берегу, она приведёт за собой боевую эскадру, которая впоследствии попытается перекрыть пути республиканцам и их союзникам. Высок шанс, что это выльется в новую войну. Как вы и говорили, у обеих сторон есть опыт сражений под флагами третьих стран, и в этом случае история повторится. Только не на суше, а в море. Множество кораблей утонет, десятки тысяч дев морей уйдут на дно, и мне бы не хотелось стать одной из них. — Умолкнув, женщина вновь наполняет свой бокал и смотрит на мой. Напротив сидит очень хитрый, опасный и в то же время потенциально выгодный предатель.

— Продолжайте. — Пододвинув ей свою кружку, дав наполнить, пью. В этот раз лишь пару глотков.

— Я хочу, чтобы вы повлияли на решение вернуть меня на корабль. Если, конечно, его примут. Должность личного связного, доверенного, нелюбимого посла или любимого приспешника… Мне подойдёт любая должность, которую вы сможете дать мне в этом поселении. Главное, чтобы у меня было право на жизнь, на свой дом, на заработок для своего существования, а также возможность защищать свою жизнь с оружием в руках.

Дезертир? Она не похожа на дезертира. Здесь есть что-то ещё, о чём она старательно умалчивает. И… точно.

— Скажите, вы ведь уже знаете о рабынях и галерах?

— Галерах? Тех, что вы украли и теперь прячете где-то в руслах местных рек? Разумеется. — Ответила Аукай. — Догадывалась. Республиканки крайне нерешительны, когда дело при поражении касается затопления собственных кораблей или уничтожения трофейных орудий. Было бы естественным ожидать, что вы воспользовались моментом и умыкнули у них суда.

— И вы знаете, как ими управлять?

— О галерах и большинстве кораблей всего Имперского флота я знаю абсолютно всё, уважаемый Агтулх. — Подавшись вперёд и предложив ещё раз выпить, произнесла Аукай. — Капитаном экспедиции, прибывшей на ваш полуостров, должна была быть я. Я ночами читала карты, следила за небом по звёздам, в тумане со своей командой изучала подступы к этим землям. Я жизнь положила ради звания капитана, сотни верных подруг похоронила, что мечтали увидеть меня на мостике в этом звании. И всё зря. В море скоро начнётся война; чутьё подсказывает мне, если не остановлюсь, не брошу службу, война, она станет для меня последней. Это не трусость, уважаемый Агтулх, это дар племени Путьчитвай: когда смерть встаёт на нашем пути, мы первыми ощущаем её приближение.

Мы вновь выпиваем, после чего я снова говорю:

— Решив служить нам, ты станешь к смерти гораздо ближе, нежели оставшись с Империей. Сама ведь говорила, на море скоро начнётся война, а на суше она и не заканчивалась. Если армия Коалиции вторгнется в джунгли, твоя должность посла не спасёт тебя от их сабель, пик или пули. Зарубят вместе со мной и другими местными.

Выпив залпом, Аукай подливает себе ещё третий полный сосуд и залпом опустошает его, после чего уверенно произносит:

— Я буду рада умереть рядом с тобой, Агтулх Кацепт Каутль.

Она произнесла это так уверенно и смотрела на меня так пристально, что я немного растерялся, как школьница, перед которой застыл понравившийся ей старшеклассник, слегка замялся.

— Вы, должно быть, перепили…

— Я люблю тебя, Агтулх Кацепт Каутль! — Всё так же, глядя мне в глаза, заявляет зебра.

Заявление ледяной королевы оказалось неожиданным. Земля ушла из под моих ног, вернее стул; подняв кружку, жадными глотками вина пытаюсь прогнать подкативший к горлу ком, а с ним желание тут же признаться, что она мне тоже нравится.

— И… когда вы ощутили это?..

— В момент нашей первой встречи. — Стукнув пустой кружкой по столу, Аукай заявляет: — вы — любовь всей моей жизни. Тот, кого я искала во всех морях, на всех островах и континентах. Пусть я знала множество мужчин, пусть это меня не красит, я буду честна! Ради вас — я предам не только Империю и капитана, ради вас — я предам сами небеса!

Путьчитвай срывает с шеи кулон и кладёт его на стол. Когда она говорила последнее, в голосе её я ощутил дрожь, браваду которой меня пытались впечатлить.

— Не нужно гневать богов. — Поднявшись, беру со стола кулон в форме двух перевязанных между собой клыков и вкладываю его обратно в руку Аукай. — Они ведь всё слышат и тоже могут на вас обидеться.

— Прошу, не отвергайте меня… — Обхватив мои кисти своими, целует мне руки Аукай. — Ради вас я даже на смерть пойду!

— Не нужно… — Глядя на неё сверху вниз, удивляясь собственной слепоте и недальновидности, смотрю на ту, кто ещё ничего не поняла.

— Ради вас я предам кого угодно! — Отпустив мои руки, схватила за штаны и, с стула, упала на колени Аукай.

— Не нужно никого предавать. — Положив той руку на плечо, тяжело вздохнув, хочу заставить её подняться или хотя бы сесть на стул.

— Агтулх, умоляю, позвольте остаться с вами, позвольте… одну ночь, всего одну ночь.

— Не нужно умолять. — Кое-как усадив ту на кровать, сажусь рядом, а потом руку свою кладу ей на ляжку. Женщина будто одеревенела, её словно замкнуло, сжало, превратив в неподвижную куклу. — Аукай Путьчитвай, пусть мои слова и могут прозвучать наигранно, неестественно, скажу вам честно — вы тоже мне понравились.

Женщина потупила взор, печально усмехнувшись, кивнула, видно, сразу не поверила.

— Можете не опускаться до столь низких для вождя слов. Просто не лгите и оставайтесь собой. Я уже поклялась вам в верности, сделаю для вас всё, что смогу, так что…

Другого выбора у меня нет. Прихватив её за голову, затыкаю её губы своими, врываюсь в её рот и, подавшись вперёд, валю на кровать. Этот трёп, её прибеднения, сказки о «верности». Сейчас мне насрать на всё и вся, включая политику и обещания. В эротичных снах я видел этот момент с Аукай, то, как срываю с неё рубашку, в руке сжимаю эту загорелую только наполовину грудь и… как стягиваю с неё брюки. Всё происходило непоследовательно, в запале страсти. Сначала, не рассчитав силы, порвал подаренную ей нашими девочками майку. Затем, пользуясь её нерешительностью мне противостоять, оставив лежать в кровати полуголой, налил нам ещё по бокалу, предложил выпить и всё-таки стянул с её задницы, вместе с трусами, последний элемент одежды. Сейчас, как пара дней ранее, она была полностью голой, такой же горячей, продолжающей манить меня своим странным загаром и телом взрослой, эротичной женщины.

— О, милый Агтулух, что же я буду должна тебе за поцелуи, за ласку, за… — Глядя на мой дергающийся член, говорунья оторопела и неуместно спросила: — Может, я должна кого-то убить для тебя? К примеру Марис?

Ножки её были хоть и мягонькими, визуально не слишком накачанными, но в то же время оказались чертовски сильными. Положив руки той на колени, внезапно не смог их раздвинуть по сторонам.

— Ноги раздвинь. — Требую я, и та, ойкнув, тотчас по команде моей едва ли не демонстрирует шпагат в воздухе. Мало того что невероятно красивая, так ещё необычайно гибкая. Голову мою посещает необычная мысль. Такого я ещё не делал с кошками, и вот есть возможность попробовать сейчас. Как в детстве на уроках физкультуры, я заставляю растерянную Аукай встать в «березку» с раздвинутыми ногами. Её киска, мокренькая, скучающая по моему члену, оказывается у меня на уровне чуть выше живота. Забравшись на кровать, я становлюсь так, что яйца мои свисают у Аукай над головой, после свожу её ноги вместе, пропускаю под своим пахом и членом, пристраиваюсь к сжатым ляжками половым губкам женщины. Ей неудобно, она чуть ли не коленями бьётся о собственные сиськи. Но мне… входя в эти упругие, пухлые губки, с силой проталкивая в них свой член, ощущаю истинное блаженство, чувство, будто вновь становлюсь первооткрывателем. Аукай тяжело дышит, неестественная позиция, то, как её в «бараний» рог скрутили, доставляет ей дискомфорт, в то же время как я только начинаю наращивать темп, погружаться едва заметно глубже и…

— Мама… — Ойкнула женщина, когда мой мизинец на полфаланги проник в её анус.

Чем глубже я погружался в неё, чем сильнее и интенсивнее воздействовал на обе её дырочки, тем сладостнее и громче мычала Аукай, прося лишь одного:

— Не останавливайтесь, мой господин!

Как бы плотно я не сжимал её ноги, её киска становилась всё мокрее, эротичнее, а очко буквально требовало чего-то ещё, засасывая палец всё глубже и глубже. Уделив пять минут работе в «акробатической» позе, дав даме возможность отдышаться, вытаскиваю член из её киски, вновь встаю на ноги и слышу…

— Мой бог… только не ост… — Шлепком по заднице, сильным, заставившим Аукай пискнуть, требую:

— Становись раком!

Послушная собачка тотчас переворачивается в постели, положив грудь на подушку, встаёт на колени, оттопырив задницу. Пятясь в кровати, сексуальными половинками своей попы, она наползает на меня, ищет член, и уткнувшись мне в ноги, начинает приподнимать зад, поднимаясь с колен. Она гибка, возможно, даже гибче доброй части местных кошек, и эта её эластичность есть ничто иное, как её собственное благословение! В этот раз её дергающийся анус стал местом, в которое входит мой член, а пальцы берутся за половые губы, очень быстро находя клитор. Что-что, а работать руками в окружении сразу нескольких горячих, ждущих ласки писечек я уже умел! Мало кто из местных мог выдержать лунной ночи вместе со мной. Чем выше становился мой уровень, тем сильнее в постели я влиял на разумы, умы, удовольствие женщин, которое они получали от ночи со мной.

— Боже… о небо… что это… что… я схожу с ума… — Высунув язык, дрожа, второй раз кончала Аукай, при этом держась стойко, не позволяя своему заду хоть на мгновение отпустить мой член.

Послушная, похотливая, помешанная на сексе, лишь почувствовав меня внутри себя, она и в правду словно с ума сошла. Этой ночью я заставил её сосать, заставил отлизывать мне, а после, сев ей на лицо, и сам, попробовал Имперскую пещерку на вкус. Аукай Путьчитвай оказалась одной из немногих, этим вечером, кто смогла вывезти всего меня и мои два к ней полных подхода. Куда только можно было и даже нельзя, я имел её, хотел, как и других, заставить отключиться от удовольствия, но эта морячка, эта женщина… Она как голодный до секса вахтовик, вернувшийся к жене, как верный дальнобойщик или капитан дальнего плавания… Кстати, она ж по факту и есть старпом дальнего… минуточку.

Когда мы закончили второй круг, и именно я, выбившись из сил, лежал на кровати, подняв лапки, а она языком своим шалила у меня меж яичек, понимая, что с такой настырностью возможен третий круг, я просил:

— Аукай, а когда ты была с мужчиной в последний раз?

Всосав своими губками моё яйцо, припав к моему паху щекой, женщина томно выдохнула, отпустив из влажного плена яичко.

— Два года назад, в гавани государства Чва-зо, в лучшем борделе мира, как они говорили. Тот самец был хорош, активен, даже соизволил так же быть сверху. Его называли сокровищем «Райского сада» — так назывался бордель. Говорили, он способен свести любую женщину с ума, после всего одной ночи, украв навсегда её сердце.

— И? — Заинтересовавшись, положив Аукай руку на волосы и поправив их, чтобы видеть её глаза, спрашиваю: — У него получилось?

Глядя исключительно на мой член, лаская его кончиком языка, ожидая подрагиваний, Аукай рассмеялась.

— Я вспомнила о нём лишь потому, что пыталась понять, смог ли бы он, и смогли ли бы все те мужчины вместе взятые с ним, доставить мне хоть десятую долю того наслаждения, дарованного вами, Агтулх Кацепт Каутль.

Аукай кладёт своё лицо мне на пах, носиком дергает, толкает мой член, иногда, языком касаясь его, хихикает, томно вздыхает, спрашивая, смогу ли я ещё разок.

Глава 21

Первый форт Республики (ныне береговой форт Федерации).

Пятнадцать минут до вторжения.

Взобравшись на самый нос галеры, адмирал Глатческо, при помощи магического артефакта, позволявшего видеть в ночи, оглядела своё морское войско. Республика на грани исчезновения. Этой ночью к берегам полуострова прибыли последние силы, собранные на последние средства. А с ними — беглые парламентские крысы, министры, главные торговцы со своими семьями и свитой. Присутствие их кораблей здесь означало одно: монархисты начали действовать. Республику от гибели отделяет всего одна искра.

Крысиния и те богатства, что обнаружили посланные за шпионами дикари, оказались настолько велики, что были способны, если не спасти Республику, то как минимум замедлить её разрушение. Адмиралу пришлось отправить часть наёмников для усиления крысы. Важность успеха её дела оказалась равной той же важности, что и у Глатческо сейчас. Республика была обязана нанести Федерации поражение! На воде, на пляже, в тылу — везде они должны были преуспеть. Глатческо намеревалась ввергнуть Федерацию и их хозяев в ужас, разбить у форта, захватить побережье и в то же время уничтожить молодое поколение в тылу вместе с их матерями, мужьями и всем выводком вместе взятым. Для полной доминации требовалось не просто победить в бою, разбить основное войско и тыл, но и также устранить тех, на ком держалась Федерация. А именно: главнокомандующий войск Добрыня — старый самец, умело организующий войско и совершающий невероятные наглости диверсионные удары; Олай Даввай — старейшина Кетти, одна из важнейших фигур в совете Федерации, умело держащая в узде все молодые, сбивающиеся вокруг них племена; ну и конечно же он… загадочный красавец с невероятно пугающей силой объединять разделённых, Агтулх Кацепт Каутль. Существо, самец, некий идол и даже бог, сплотивший и создавший вокруг себя доселе невиданное дикарское общество. Предатели Кетти говорили о том, что ему служили даже знатные барышни, походившие внешностью на избалованных имперских принцесс.

Во флоте Респубилки уже ходило много баек об этом Агтулхе. Одна страннее другой: кто-то говорил, что он — не признанный сын и изгой, сосланный в смертельные земли; кто-то утверждал, что та же Императрица, наоборот, разыскивала его в то время как его окружали коварные дворяне, выкравшие и прибравшие к себе власть в имперском дворце. Адмирал Глатческо не верила ни одному из вариантов. В Агтулхе Кацепт Каутль она видела самозванца, проблему, врага и… как ни печально для самого адмирала, очень красивого самца, который скоро станет очередной жертвой войны. Пусть они и не встречались, но Глатческо чувствовала, что с ним — этим загадочным Агтулхом Кацепт Каутль — она могла бы резвиться и развлекаться очень и очень долго.

У носовой фигуры, на которой стояла Глатческо, показался силуэт помощницы:

— Адмирал, флот построен и готов к атаке! — уверенно, спокойно, без единой нотки страха отчитывается помощница.

— Огонь по готовности, с максимальной дистанции, боеприпасов не жалеть, бить, пока от форта одни лишь щепки не останутся! — командует Глатческо. После чего, при помощи магии, цвет флага на флагштоке изменяется, безмолвно сигнализируя о начале атаки.

Капитаны всех судов видят команду к началу действий. Старуха-ведьма, преподававшая магию в Республике и прибывшая с подкреплением, усиливает свои чары. «Мрачная завеса» становится плотнее, поглощает не только свет редких звёзд и луны, пробивавшейся сквозь тучи в небе, но и звуки, издаваемые гребцами. Эскадра, размеры которой превзошли самые смелые предположения Глатческо, двинулась вперёд. Галеры — не двадцать, не тридцать и даже не пятьдесят… восемьдесят кораблей, пятьдесят из которых боевые, двинулись вперёд стеной, которую никто не смог бы остановить. Бегущие от смерти, от озлобленных горожан, рабов и крестьян, оставшихся в Республике, зажиточные торговцы, ремесленники — в сегодняшнем нападении все они видели своё спасение. Сегодня, здесь, на этом берегу собрались все приверженцы адмирала Глатческо, той, кого во главе страны хотели видеть больше всего, и никогда бы не смогли, так как Республика погрязла в бюрократической, задушившей саму себя системе.

Флот, широко идущий, в линии более чем в двадцать кораблей, вынырнул из неоткуда. Часовая Кетти, рукой протирает сонливые глаза, и тут же галеры из носовых орудий разом дали свой первый залп. Оглушающий грохот разорвал спокойное, тихое ночное небо. Залп на ходу не точен, лишь парой прошедших в скользь ядер, повреждает стену, задевает дозорную башню, сбив одну из четырёх опорных балок.

Крики послышались на берегу. Галеры поворачиваются боком и, едва успев дать залп, получают ответный. Прошло всего ничего, а форт уже пришёл в боевую готовность. Словно из самого песка, залпом четырёх орудий, в сторону атакующих полетели ядра с цепями. Ломая мачты и разрывая людей на пополам, почти что каждый снаряд достигал цели, в то время как Республика лишь нащупывала мягкие стены прибрежного форта.

Залп за залпом в ответ на почти что сотню выстрелов постоянно отвечали четыре пушки. Республиканские зажигательные снаряды уже давно подожгли стены, снесли башню и пробили брешь, но эти четыре орудия, будто вкопанные в саму землю, в некое непробиваемое укрепление, продолжали стрелять в ответ. Три часа подряд Республика рвала гарнизон Федерации, укрепления их успели прогореть до белых углей, а из четырёх пушек по-прежнему отстреливались три.

Когда вторая из галер пошла на дно, адмирал отдает команду о штурме. Минуя вставший полукольцом строй боевых, не прекращающих стрельбу галер, с флангов, не попадая под обстрел, вперёд, на небольших, маневренных судах, устремляются штурмовые отряды. Лёгкие, быстрые, маневренные, оснащённые веслами суда, не встречая сопротивления, брюхом садятся на мелководье. С саблями, пистолями, мушкетами и аркебузами, вооружённые до зубов ветераны (десятков и сотен битв), отборные наёмники, каждой из которых в этих землях обещали кусок земли и рабов, с азартом и остервенением покидают суда. Где по горло, где по живот или колено в воде, выбираются на пляж, не встретив даже ответного мушкетного огня.

— Лёгкая добыча… — выгребая из воды, взявшись за меч, говорит наёмница-десантник. И только нога её ступает на сухой песок, как тут же под ней формируется красный магический круг, искра, взрыв, в верх ударяет столб пламени, перемешанный с огненной жидкостью, разлетающейся во все стороны. — А-а-а-а-а! — кричит охваченная огнём, лишившаяся ноги наёмница, отползая к воде. По всему пляжу, западнее и восточнее от форта, раздаётся череда абсолютно идентичных взрывов, после чего всё побережье охватывает пламя и крики раненых. Первая атака захлебнулась. Воительницы ползут к воде, надеясь в ней найти спасение, сбить пламя.

Мысли о том, что штурм окажется лёгким, мгновенно исчезают у всех. Те, кто ещё не высадился, только-только на своих кораблях подплывал к форту, уже ощущали, насколько сложным и опасным для всех них будет это утро.

Когда первая волна штурмующих вместе с ранеными замерла в воде, на побережье, внезапно из-под полностью сгоревших руин показываются стрелки Федерации. Один за одним, словно ружья у них не имеют перезарядки, на головы полёгших у берега наёмниц начинают падать пули, стрелы. Внезапно по восточному флангу Республики, кораблю и берегу, ударил пушечный залп картечи. Более двух десятков ожидавших подхода подкреплений женщин тут же падает в воду с криками и стонами. В ужасе, панике, кто-то бросается вперёд на пляж, активируя ногами новые магические огненные круги и то, что пряталось под ними. Другие же ползут к кораблям, прячутся за ними и трупами тех, кому уже не помочь.

— Откуда там живые? Мы же всё с землей смешали⁈ — бесновалась на носовой фигуре адмирал Глатческо. — Стреляйте, похороните их, сожгите нашими ядрами! — требует она, и флот, что не так давно замолк, боясь зацепить своих, вновь открыл огонь.

Когда суда противника вновь открыли огонь, бойцы Федерации снова спустились в свои подземные, вырытые по приказу Добрыни, бункеры. Пользуясь подземными ходами и тоннелями, они, не высовываясь на поверхность, где всё рвалось и трещало от вражеских залпов, передвигались по окопам и насыпям, в которых ядра противника ничего не могли им сделать. Два-четыре стрелка с аркебузами поддерживались восьмью-десятью заряжающими, которые, отсиживаясь под землёй, спокойно чистили оружие, иногда даже шутили, а после передавали его «рисковым снайперам», а те били по замеченному врагу. Благодаря этой тактике все республиканки, кто каким-то чудом проходил мимо минного поля, брались на прицел одной-двух стрелков и непременно падали, будучи ранеными. С началом второго «арт-удара» для штурмующих всё усложнилось из-за «огня по своим». Оборонявшиеся частенько видели, как пролетавшее мимо ядро разрывает наёмниц, коих от этого меньше не становилось.

— На берегу их только больше. Видать, всех согнали. — глядя за происходящим, говорил единственный маг огня, вчерашняя пленница, сегодня верная Агтулху и стоящая в очереди на ночь с ним тигрица. — Лея, когда отступаем?

Плечистая пантера, которой с ночи впервые удалось перекусить, орудуя массивными челюстями и держась за жареную куриную ножку сильнее, чем за меч в смертельной опасности, смолчала. Лишь прожевал, выпив воды и похлопав себя по большому животу, проговорила:

— Не сейчас. Они все залегли на берегу. У нас ещё есть две пушки, ядра с цепями закончились, а вот картечи с порохом полным полно. Жалко этим сукам оставлять.

— Так может подорвём? — спросила тигрица.

— Может и подорвём. Сколько нас осталось?

— За исключением бедолаг-дозорных, которых застали врасплох, и двух оружейных отрядов… Столько же. — Говорит тигрица. — Бойцов двенадцать потеряли. Троих всё, на глушняк, девять по подземным путям унесли. Нас в строю ещё добрых шестьдесят стволов и луков, а мы ведь ещё даже в ближнем бою ни с кем не дрались. И не хотелось бы, сама знаешь, я — маг!

— А я не маг, и эти ваши дрянные пульки-шпульки меня, благословлённую Агтулх Кацепт Каутль, не берут. — Вспомнив о любимом, Лея томно вздохнула и неосознанно замурчала.

Бой, который навязала Республика, оказался односторонним. Все пленные, включая старший и младший состав наёмников, которых скрутил Добрыня, знали: скоро придёт подкрепление. Капитаны всеми силами мотивировали и убеждали республиканок в этом, поэтому визит целой флотилии, армады короблей, не стал для Добрыни сюрпризом. Под фортом, неумело построенным республиканскими зодчими, старик велел вырыть подземные ходы, а рядом насыпи, окопы и огневые ячейки, ведя стрельбу из которых, обороняющиеся могли контролировать весь периметр вокруг крепости. То же было и с орудиями. Отказавшись от идеи размещать их на стенах или в стенах, Добрыня избрал более сложный и трудоёмкий путь. Силами огромного количества рабов стены были приподняты, под ними разместилась непробиваемая для местных оружий преграда — простой песок. А в песке этом и были размещены подходящие для стрельбы ниши, такой земляной бруствер над которым деревянные брусья, а поверх них вновь песок. Когда форт охватило пламя, когда республиканцы на своих кораблях заскакали в радости, под землёй, целясь и продолжая стрелять, заряжая и прочищая пушки, продолжали работать Кетти, а с ними маг льда и пламени, что спокойно контролировали внезапные появления возгораний в ненужных для обороняющихся местах.

Добрыня, оценив и использовав все дарованные ему возможности магии, также использовал знания, полученные из учебников о Вьетнамской войне. Отдельные боевые ячейки, огневые гнёзда располагались вокруг всего форта. За которым из джунглей на всякий пожарный наблюдал ещё один боевой отряд, задачей которого было обеспечение безопасного отступления союзников и отвлечение внимания нападающих. Как только форт окончательно падёт, а враг побежит в джунгли, с них тут же собьёт спесь второй отряд, а затем отступит за первым, дальше, внутрь джунглей, где к бою уже приготовился третий отряд. Засада на засаде, за боем бой, когда третий отряд поймёт, что нужно отступать, дальше внутрь земель, его уже будет ждать развернувшийся, готовый к защите первый и второй отряды. А за ними, в случае самого страшного — разгрома и поражения на берегу — целая объединённая армия Федерации, а за ней резерв, столица, и населяющая её армия злых, воинственных бабок и мамочек, коих числом не меньше, чем простых воительниц.

На часах Добрыни стрелки отсчитали шесть сорок семь, когда первый отряд, вместе с привлечённой к обороне Леей, покинул превратившийся в руины форт.

— Задачу перевыполнили. — Держа на одном плече ледяную волшебницу, а на другом огненную, отчиталась высокая пантера Лея.

— Что с ними? — спросил дед.

— Всё в порядке, даже хвосты не опалили. Просто все силы израсходовали и отрубились.

— Хорошо, девочки, очень хорошо. — Погладив безсознательную тигрицу по голове, ухмыльнулся дед. — Теперь дуй домой, и Агтулх, о том, что я тебя просил помочь, ни слова!

— Я сдержу обещание, если ты сдержишь своё. — Глядя деду в глаза с требовательностью и некой угрозой, говорит Лея.

— Большой дом, где Агтулх сможет жить со своими женами и детьми? Ха, Лея, это даже не просьба, это уже реальность, скоро всё построим. А теперь брысь с пляжа! — Ответив наглой пантере в той же интонации, с которой она к нему обращалась, произнёс дед.

Задрав нос, улыбнувшись и показав клыки, воительница, пред тем как оставить старика, добавила:

— Огненная тигрица с десяток наёмниц в тоннеле сожгла, а ледышка троих утопила в яме. Их бы тоже из рабов пере…

— Будут им паспорта, будут, потом об этом поговорим, а пока исчезни! Не дай бог шальная пуля зацепит, я и так сильно перед советом рискую.

Пантера покинула старика, а тот, в очередной раз проверив готовность войск, скомандовал:

— Товсь!

Окрылённые падением форта, тем что наконец-то смолкли орудия, и стрелки более не отвечали на залпы пехоты. Перепрыгивая через искореженные, окровавленные и обгорелые тела соратниц, иногда и вовсе ступая по их головам, республиканская рать захватив пляж, форт, прошла за него и тут же встретила новую преграду.

— Пли!

Тридцать ружей разом дали залп, отступили назад, на смену стали ещё сорок ружей, вновь залп и после добивающий, сбивающий с ног самых наглых, ярых и стойких третий залп. Сто двадцать стрелков Добрыни скашивают с ног самых торопливых, огненноголовых, тех, кто больше других торопился на тот свет. «Республика попыталась на плечах отступающих взять языков, вторгнуться на территории Федерации и посеять панику» — рассуждал дед, ведь он поступил бы точно так же. В его голове крутился вариант одновременного нападения на форт, а также Дом жизни, где ранее концентрировались все молодые «мамочки». Однако, благодаря появившимся в столице яслям и Агтулху, от этого поселения в угоду безопасности и концентрации защитников почти удалось отказаться. Да и фортов-поселений, стоявших на пути к Дому Жизни, хватало. Столица на замке, пляж в огне и крови атакующих, а они, Федерация, и он, главнокомандующий, уверенно идут к победе!

Десятилетиями, вспоминая убитых товарищей и сотни загубленных жизней, старик Добрын мечтал лишь об одной возможности — хоть раз, хоть на секунду, оказаться в штабе в теле той «суки», гробившей парней за зря. Всего один приказ, всего одно честное слово могло изменить многое, перевернуть исход грядущего боя. Но в прошлом, мечты его оставались мечтами, и вот, не в той жизни, так в этой, ему удалось стать тем, кто писал историю, направлял, защищал и карал тех, кто осмелился поднять против них оружие.

Первая волна сунувшихся в джунгли республиканок разбита. Взяв свой любимый трофейный ножик, старик с улыбкой, которой улыбалась смерть, приветствуя новые жертвы, отправился к раненым наёмницам, брошенным товарищами умирать.

— Прошу, помогите, о самец… — лёжа на земле с простреленными ногами и правым плечом, протянула левую руку к Добрыне женщина с лицом, покрытым шрамами, оторванным волчьим ухом и пустым, покрывшимся гарью пистолетом в отнявшейся руке. — Нет, прошу, смилостивься о са!… — взмолилась одна из наёмниц, когда клинок Добрыни перерезал её горло. Добрыня улыбался, смотрел на усеянное стонущими телами поле, считал и думал: — «А сколько же лет жизни я смогу украсть у смерти сегодня…»

Глава 22

Где-то в джунглях.

Медленно, тихо и осторожно, предательницы рода Кетти, Чав-Чав, с отрядами племён Пандцу, Беа, Шмышь и ещё десятка покорённых племён, продвигались вглубь земель федерации. Предатели хорошо знали маршруты патрулей, их стоянки, отдалённые места, охраной которых частенько пренебрегали из-за неудобности маршрута или отсутствия безопасного места для отдыха.

Сейчас, когда над полуостровом слышится грохот и канонада республиканских орудий, большинство разведчиц Федерации закроется в стоянках на постах, ожидая либо посыльных, либо нападения врага. Именно этим моментом, знаниями, полученными от предателей, решила воспользоваться Крысиния и провести усиленное наёмниками Республики войско между постами. Пятьсот воительниц вела с собой старая крыса, ещё полторы сотни направила к сокровищнице, которую, скорее всего, уже обчистили, либо же стерегли стражи Федерации. Хоть адмирал Глатческо и потребовал от неё разделить силы на равные части и отдать приоритет захвату сокровищ, Крысиния ослушалась. Старуха намеревалась в первую очередь прикончить врага, она рассчитывала увидеть и услышать, как в истерике бьются обессиленные беременные Кетти и их прихлебательницы. И лишь покончив с ними, пройдя врагу глубоко в тыл, устроив хаос, обчистив кладовые кошек, на обратном пути она намеревалась выяснить, осталось ли в могильнике ещё что-нибудь. К сожалению, командующие наёмниц, знавшие о требовании Глатческо, выразили недовольство; наёмницы сражались за золото, а золото находилось в другой стороне. Именно поэтому Крысинии и пришлось разделить войска, и чтобы продажные «суки» не украли и не попрятали все богатства, она отправила в склепы часть тех, кто толком не мог определить цену драгоценным камням и золоту.

Первый неприятный сюрприз для войска Республики встретил их спустя первые километры в землях Федерации. Разведка наткнулась на пост, о котором никто из предателей не знал. Отряд из пантер и Кетти, глаза в глаза, столкнулся с отрядом Кетти и Чав-Чав. Пусть одеты они были почти что одинаково, тренированные, обученные распознавать врагов по принципу: свой—чужой, девушки федерации тотчас схватились за оружие. В здешних местах, где и ожидалось появление врага, запрещалось заниматься охотой и собирательством. А воительницы, все без исключения, по новому приказу были обязаны носить повязки на руках. Повязки, цвет которых каждый месяц специально меняли.

Бой ближний, на саблях и копьях, выбивая из рук врагов пистоли и вгрызясь в горло. Всё шло в дело: когти, зубы, хвосты. Девушки Федерации, умелые и опытные, дрались с менее подготовленными сородичами, побеждали, рвали их, и когда казалось, что победа на горизонте, показался передовой отряд Республики. Алебардами, копьями и пиками подоспевшие наёмницы режут и добивают раненых разведчиц. Никто не сумел уйти. И лишь одна, понимая, что смерть неизбежна, пробитая копьём, навалившись грудью на клинок противника, хватается за пистолет врага, свисавший у той на поясе. Заряженный, надавив на спусковой механизм, воительница Федерации стреляет в ногу растерявшейся наёмницы. Звук выстрела разлетается на километры; гордая тем, что успела выстрелить, предупредить остальных, девушка гибнет, вызывая лёгкую панику в рядах противника.

— А… вот же сука! — Упав на землю и видя, как из пробитой артерии хлещет кровь, кричит наёмница. Из всех раненых в стычке лишь она одна не могла продолжать идти. — Десятник, мне нужна помощь, помогите перевязаться, я вернусь в лагерь и…

Свой же десятник, оценив обстановку и оглядев ставшее позади войско, вытащила кортик. Пока подчиненная пережимала рану, она подойдя сзади резанула той по глотке.

— Миссия под угрозой, и все мы в опасности, — глядя на других раненых, говорит наёмница. — Кто-то ещё хочет обратно в лагерь?

Раненые опускают головы, а подоспевшая Крысиния, оглядываясь, матерится и криками с пинками подгоняет разведчиц вперёд.

— Повязки, повязки! — Кричит она. — Быстро надели и вперёд, сучье племя!

Тон крысы лишь разозлил Кетти и Чав-Чав. Однако, глядя на то, как бесцеремонно добили раненую, никто даже пискнуть не посмел. Каждая из них осознанно сделала свой выбор, предала за самца, обещания и почести. Винить в том, что с ними теперь обращаются как со скотом, некого.

Переодевшись, потрёпанная разведка вновь двигается вперёд.

После прохождения пограничной зоны путь стал легче, тропа, на которую вышли Республиканки, оказалась достаточно широкой и вытоптанной. По предположению разведки, она вела именно в тыл Федерации к некому пограничному поселению, стоявшему на пути к Дому жизни. Боясь угодить в западню, Крысиния отправляет знакомых с местными землями женщин Шмышь в рассыпную, дабы те, окружив армию, приглядывали за флангами. Вскоре, как и предполагала Крысиния, лишь краем проходящая армия цепляет поселение разведчиц, форт из насыпи и брусьев, с внушительного размера гарнизоном. На одних только наблюдательных вышках находилось около десяти самок. Также на стенах защищающиеся внимательно вглядывались в растительность, суетились. Это означало одно — их уже ждут.

— Командир Крысиния, как поступим с этим укреплением? — Стоя рядом, спрашивает наёмница.

— Обойдём и продолжим путь вглубь земель Федерации.

— Их в крепости достаточно много, чтобы отрезать нам путь при отступлении, — не унимается наёмница.

— Значит, нужно сделать так, чтобы мы не отступали, — рыкнула на ту крыса.

Армия минует форт. Несколько раз проходящие мимо дозоры Федерации оказывались меньше чем в полу сотне метров от Шмышь, и будь на их месте кто-то другой, наверняка бойцы Добрыни обнаружили бы их. Но Шмышь, гении в маскировке, умело общались между собой жестами. Они помогали войску менять направление, обтекая патрули, так как вода обтекает камень. Крысиния знала о множестве талантов и навыков аборигенов, населявших полуостров. Она знала, как ненадолго заглушить запахи, чтобы Чав-Чав не учуяли, знала, кто достаточно зоркий, чтобы идти впереди, а также, кто достаточно тихий и трусливый, чтобы передвигаться в одиночку, при этом меньше других рискуя быть обнаруженными. В какой-то степени, Крысиния знала об этом месте, о себе и своём враге почти всё. Исключением оставались загадочные иномирцы, их системы правил и те изменения, которые они несли. Именно с появлением иномирца Командующего Добрыни и того загадочного Агтулха все её карты спутались, а планы оказались под угрозой.

Так, в землях Федерации армия Республики, потерявшая безвозвратно двух солдат, встретила первую ночь. Не горели костры, не было видно улыбок или радости на лицах тех, кто сейчас собирался вырвать сердце самой Федерации. Убийство младенцев, беременных и тех, кто за ними следит. Получить удовольствие от подобного могли лишь исключительно мерзкие, лишённые морали личности, коих в отряде Крысинии, вместе с ней самой, не наберётся и четырёх десятков. Остальные, обычные солдаты и наёмники, в момент привала и сна простыми словами: «такая работа» либо «я солдат, и это мой долг» — пытались заглушить разыгравшуюся совесть. Они знали — после того, как они атакуют, после того, как в джунглях прознают о содеянном Республикой, в плен им лучше не попадаться. И если раньше Федерация ещё проводила обмены военнопленными, то после грядущего ни о каких соглашениях и речи идти не будет. Либо убить врага, либо умереть самой — третьего не дано.

Дождавшись, когда отступит сумрак, зная об опасности передвижения в полумраке по джунглям, армия Крысинии ожидает восхода солнца, начинает пересчёт, готовится к дальнейшему броску вперёд, как вдруг…

— Сука, где эта зеленоглазая пизда⁈ — Повысив голос, кричит одна из десятников наёмного войска. — Я тебя, мразь, спрашиваю, где она!

— Что происходит? — Подоспев в момент, когда наёмница достала пистоль, обещая застрелить Кетти, спрашивает Крысиния.

— Она предала нас, сбежала, та раненая кошка из разведки. Чёрт, а я догадывалась, что все они засланные, — продолжает давить на разведку рогатая, плечистая наёмница.

— Она бы не пошла к Федерации, — вступилась за подругу другая Кетти. — Наверное, испугалась и… дезертировала.

— Никчёмные, смотри, Крысиния, кто служит тебе и делай выводы. С Рагозскими наёмницами такое бы никог… — Десятницу одернула за плечо другая рогатая, что-то шепнула, и та, в лице, переменилась.

Этой ночью из войска Крысинии сбежала не только лишь Кетти. Исчезла ещё одна наёмница, а также кто-то из Беа. Сговорившись, они вырубили на посту Шмышь, умыкнули немного еды и скрылись в ночи. Это был полный провал. Солдат долгое время готовили к этой миссии, хорошо кормили, поили, уверяли в необходимости убийств детей, подготавливая морально, и тут такое, после первой ночи.

— Небоевые потери всегда были, есть и будут. — С трудом сдерживая бушующее внутри недовольство, крыса успокаивает разведку из Кетти и Чав-Чав, затем наёмников. Едва собирается отдать команду о выходе, как со стороны пляжа вновь начинают бить пушки. Да с такой интенсивностью, словно вчерашний бой оказался проигранным, и флот вновь обстреливает деревянный форт. Крысиния точно знала, на побережье нет той силы, что способна остановить вторжение Республики, особенно с учётом количества бегущих торговцев и их вооруженной свиты.

— У адмирала что-то пошло не так, — как и Крысиния, глядя в сторону джунглей, туда, откуда доносилась канонада, говорит рогатая наёмница.

Крыса обернулась, двинула вперёд, обронив полное ненависти и злобы:

— У нас тоже.

Второй день армия проходит спокойно, тихо, без шума. Никаких встреч с Республикой. На пути их встретилась лишь одинокая кочующая семья Пантер с стариком, двумя старухами, семью воительницами и двумя мелкими девчушками на руках у взрослых. Прошёл отряд в сотне метров от армии, что была закрыта от семьи высоким пологим холмом. Поначалу Крысиния хотела отдать приказ вырезать «путников», но когда узнала, что у двух имеется огнестрельное оружие, от задумки отказалась. Местные для охоты использовали луки, пращу, метательные дротики, хоть крыса и не понимала, откуда у пантер огнестрел, рисковать не стала. Выстрелы означают присутствие угрозы; угроза для местных — Республика, а значит, на них сбегутся все патрульные группы или охотники.

Пропустив пантер, к вечеру армия выходит к руслу реки, на котором разведка обнаруживает отряд охотниц Кетти. Подстрелив кабана, а с ним ещё пару мелких тушек, охотницы на берегу весело общались на разные темы: самцы, дети, сношения, вкусная еда, опять сношения, но только уже за шкуры или мясо. Они планировали, как будут продавать мясо кабана в Столице, хотели лично вручить самый вкусный кусок Агтулху. В то же время кольцо вокруг них сжималось, используя закат как прикрытие; с разных сторон подходили республиканские убийцы. Трое охотниц Федерации были убиты на месте своими же сородичами, предательницами, двое взяты в плен, их запытали до смерти. Забрав трофеи охотников и употребив их тем же вечером, армия Крысиния узнала, что до Дома жизни меньше трети дня пути. Истекая кровью, корчась в муках, пленницы убеждали крысу в том, что её ждёт поражение и разочарование, что она ничего не получит. Той ночью Крысиния восприняла это как оскорбление, насмешку над ней, но уже следующим днём сказанное умирающими оказалось правдой.

В богатых дичью землях, в поселении, стоявшем на ручье с кристально чистой водой, защищённом от ветров, паводков, морских бурь, где тысячелетиями растили и защищали молодые поколения Кетти, оказался пустырь. Несколько лачуг, пара старых бабок, что, подобно памятнику здешним местам, бродили между почерневшими очагами давно затухших костров. Ни форта, ни солдат, ни женщин, ни детей; лишь дряхлые, болтающие о чём-то своём старухи.

— Долбанные суки, они обманули нас! — Вместе с Крысинией, наблюдая издали, рявкнула рогатая наёмница.

Крысиния, видавшая здешние земли ещё будучи молодой, глядит на горы, совершенно не изменившийся ручей. «Возможно, и так… сейчас узнаем». Кивнув в сторону стариков, крыса даёт приказ о окружении и начале зачистки. Проходит чуть меньше часа, в поселение заходят первые республиканки, встречать которых вышла одинокая старуха.

— Кто вы и зачем пришли? — Видя рассыпавшееся войско, обступающее селение, спрашивает беззубая, опирающаяся на палочку Кетти. — Именем жрицы, защитницы жизни, я требую ответа!

— Кляча, это Дом жизни? — Повиснув над сгорбленной низенькой женщиной, грозно спрашивает двухметровая Рагоззская наёмница.

— Да… истинно так! — Подняв деревянную палочку, со всей своей старческой силой, с обидой за оскорбление, попыталась ударить неизвестную старуха. Наёмница, одной рукой перехватывает палку, вырывает и выбрасывает ту в сторонку. Второй рукой, размашистым, сильным ударом меча убивает несчастную.

Охи и вздохи охватили поселение. Старухи, увидев произошедшее, потянулись к своим шатрам, шалашам, схватились за копья, луки, кто за что, готовясь дать отпор.

— Проклятые варвары! — Кричали они. — Это дом жизни! Здесь нельзя лить кровь. Вы будете прокляты!

Расправа — вот что ждало многих местных жителей, а тех, кому не повезло, настигли мучительные, смертельные пытки, пережить которые никто не смог. Крысиния позаботилась об этом, убила всех, после чего, переполненная гневом и яростью, направила свою армию на столицу. Она облажалась, слухи, сведения о том, что Кетти отказались от старых идей, традиций и порядков, подтвердились.

— Невозможно… этого просто не может быть, как, почему⁈ Проклятый Агтулх… сучий ты сын! Убью ублюдка, скормлю муравьям и змеям! Вонючий кусок дерьма, будь ты проклят! — Чувствуя, как все планы идут по одному месту, до ночи, ночью и даже во сне, проклинала Агтулха Крысиния. До сего момента в большинстве случаев Республике сопутствовала удача. С минимальными потерями, обходя все преграды, оставаясь незамеченными, они уверенно двигались к своей цели, и продолжаться подобное бесконечно долго не могло. Едва главная армия Крысинии перебралась через реку, закрепилась на берегу и стала готовиться ко сну, как, застав в расплох, разведку и племя Шмышь на них с криками и выстрелами напала Федерация.

То был не простой отряд разведчиков или случайно проходивших рядом бойцов. То была элитная, пятая штурмовая сотня Главнокомандующего Добрыни, состоящая исключительно из Медоедов, Гончьих и Кетти.

Самые молодые, обученные стрелковому и ближнему бою, они располагались в центре земель Федерации как резерв. Первым сигналом для использования которого стал одинокий выстрел с той стороны, с которой его не должно было быть. Личная помощница Добрыни, приставленная следить за фортом и его гарнизоном, тотчас выслала дополнительную разведгруппу. Что спустя сутки наткнулась на дезертира — раненую Кетти, которая в конце призналась, кто она, что там делала и что будет дальше. Когда разведчицы прибыли с пленницей обратно в форт, спасать стариков в Доме жизни было поздно. Удача сопутствовала Республике; они смогли проскользнуть незамеченно очень далеко, в то время как Федерация, несмотря на все усилия, оплошала. И теперь пятой сотне предстояло исправить эту ошибку.

Возглавив сотню, заместитель Добрыни направляется туда, где, по её предположениям, в ближайшее время будет проходить армия Крысинии. Кетти хорошо знала эти земли, а также те переправы и броды, по которым можно легче и быстрее всего пройти войску. Предположив, что после случившегося враг в бешенстве от результата удара поторопится к столице, зам решает стать на кратчайшем маршруте к городу. Оставив лишь наблюдателей и связных у других переправ, они укрепляются, по заветам Командующего, старательно маскируются и… спустя всего пол дня удача наконец-то поворачивается к Федерации лицом.

Предатели и мелкая, ушастая сволочь из племени Шмышь проходят всего в десятках метров от замаскированных медоедов и Кетти. Дождавшись, когда вражеская армия полностью переправится, двинет к лесу, замком взревела:

— Огонь!

Одновременный залп, почти в упор, вздымая в небо столбы дыма, кладёт на землю сразу с полдесятка Шмышь. Уставшие за день, занятые лагерем, где-то полураздетые, где-то безоружные республиканки, тотчас вскакивают и бегут на крики своих сотников и десятников, в то время как из леса в них одна за одной градом летят отравленные стрелы.

— Деревья, прячьтесь за деревьями! — Отбросив трость, с саблей в одной руке, беспечно, понимая, чем грозит эта западня, встаёт на линии огня Крысиния. — Плотнее строй, не ссать!

Меткая стрела, грозившая пробить Крысинии череп, встречается со сталью сабли. Старуха, над которой потешались, которую недооценивали, быстрым ударом отразила одну, а затем и другую летящую в неё стрелу. Она прожила долго, слишком долго для её рода, чтобы просто погибнуть от какой-то шальной стрелы.

— Правый фланг! — видя, как на одной стороне убитые республиканки наваливаются одна на другую, кричит крыса. Наёмники из части Рагозской армии тут же закрывают брешь. Беа и Пандцу, огромные, сильные в ближнем бою, оказываются прекрасными мишенями. Они не могут и носа высунуть, а численный перевес в западне, где позади лишь река, есть ничто иное как формальность. «Если ничего не изменить, нас всех перестреляют!» — рассуждает Крысиния и кричит:

— В атаку! Все вперёд, в атаку, раздавим этих Кетти! — стоя на трупах республиканок и направляя саблю в сторону леса, требует Крысиния. Пандцу и Беа, вместе с остатком наёмниц, поднимаются из укрытий и кидаются вперёд, не считая с ранами от стрел и пуль. Пандцу верили в свою силу, знали, что сильнее их только одно племя и какие-то кетти, им не соперники.

— Раздавим их, сестры! — Взревела черно-белая Пандцу, подбегая к укрытию, откуда кто-то стрелял из аркебузы.

— Рвите мразей! — Внезапно из-за поваленного дерева с криком показались самки с белыми ушами, хвостами и белым как снег мехом. За одной — вторая, третья, седьмая, десятая.

— Медоеды⁈ — Испытав одновременно ужас и ярость, Пандцу поднимает свой здоровенный топор, намереваясь одним ударом располовинить сразу несколько противников. Но медоеды не тот противник, что подставится под столь медлительную атаку. Рассыпавшись, лишь пробегая мимо вырвавшейся вперёд Пандцу, медоеды когтями своими, слева и справа, вырывают куски плоти вместе с мышцами и сталью. Наносят не смертельные, но многочисленные раны на ногах, руках и животе. Бешеная стая, отрывая куски от воительницы, увернулась от её единственного удара.

Шок Пандцу проходит спустя мгновение, как выводок белых демонов пролетел мимо неё, разорвав артерии на ногах, подрезав левое колено, вместе с сталью вырвав ребро и располосовав когтями лицо. Всё что она успела сделать, это замахнуться, а затем вогнать топор в землю и рухнуть, глядя на то, как в ряды республиканок врываются они…

Медоеды, в смертельной пляске, с улыбками, хохотом и радостными криками, отрывая руки, зубами вспарывая глотки, получают удовольствие в том, в чём другие находили лишь ужас и смерть. Не страшась пуль, острых копий и ран, которые они получали, медоеды завязали бой, в котором без поддержки им не победить. И только было Пандцу хотело обрадоваться за товарищей, соплеменниц, которые, в отличие от неё, ещё могли встретить новый день, как, переступив через её истекающее кровью тело, в бой врываются другие. Кетти и Чав-чав, много, достаточно для того, чтобы оказать поддержку сумасшедшим медоедам.

— Бегите, глупцы… — видя, как одна за другой гибнут её сёстры, издала последний вздох Пандцу.

Глава 23

Бойня, творившаяся на берегу, нельзя было назвать другими словами. Разрозненные отряды, не готовые к такому напору, хоть и численно превосходили врага, обратились в бегство. Бросив оружие, они кинулись в реку, а ведь враг ждал именно этого. Вбив клин посреди стоянки, отряд белых демонов Федерация отрезал единственный безопасный путь к отступлению, отмель. Уже к этому моменту часть аборигенов, только завидев медоедов и как те, игриво разорвали гигантских Панцу, бросились в разные стороны. Нападавшие не преследовали убегающих, продолжали бить и убивать исключительно тех, кто пытался сопротивляться, организовать оборону, и это ещё сильнее усилило панику.

— Нас же больше, мы можем, мы должны! — кричала в истерике Крысиния, когда здоровенная наёмница Рагозии, закинув себе старуху на плечо, сиганула в реку. Они уплывали, с трудом борясь с потоком, наёмница видела, как тонут её соратницы, но по приказу адмирала была обязана спасти и защитить крысу.

Кому-то из армии удалось проскочить сквозь медоедов и безопасно преодолеть брод. Кто-то, как и десятница, продолжал бороться с течением, выгребал и собирался на противоположном берегу. Поражение — полное, безоговорочное. Надежда на то, что множество сестёр сумеют сбежать или просто попадут плен, закралась в сердце наёмницы, и тут же она вспомнила, с какой миссией шла их армия. Они шли убивать детей, вырезали стариков и, пощады к ним, даже если кто-то спрячется в этих проклятых джунглях, а потом сдастся без боя, не будет. «Нужно выбираться из этого ада, пока медоедам ещё есть кого убивать…» — выбирая в какую сторону бежать, размышляла наёмница.

С пеной у рта, на пределе собственных сил, Рагозская десятница вытаскивала крысу на берег. Рядом, на песке, пытаясь перевести дух, отдыхали ещё несколько женщин. Каждая из них тяжело дышала, набиралась сил и старательно делала вид, что не смотрит туда, на ту сторону реки. Бойня, расправа, уничтожение, добивание раненых и истребление последних, сбившихся в группы самых отчаянных воительниц. В начале, когда медоеды Федерации только-только показались в поле зрения, казалось, врагов в разы меньше. Но сейчас, через реку, глядя на ту армию, вывалившуюся на берег, ужас охватил всех, включая Крысинию. Страх затуманил ей разум.

— Отступаем, — харкая водой и хрипя легкими, сначала на четвереньках, потом на полусогнутых поползла к лесному массиву крыса. — Все, убегайте, бегите, к берегу!

Её крик, команду, услышали на противоположном берегу. Сердце наёмницы сжалось, она, подскочив к крысе, подхватила её, забросив на плечо, и тут же понеслась в заросли, следом за ней, с того берега к переправе двинулись «демоны» медоеды. Белый мех их окрасился в цвет крови. Безумие, радость бойни и победы, одержанной под новым руководством, закрыло в воспоминаниях женщин позорный разгром племени на берегу, когда они были под командованием Чав-Чав.

— Во славу Агтулх Кацепт Каутль! — воскликнула одна из медоедов. — Мы добудем голову их командира!

— УРА-а-а-а-а-а! — крик берсерков в женском обличье, восторженный, наполненный яростью и жаждой крови, раздался по ту сторону реки, заставив кровь в жилах республиканок стыть от ужаса и страха. Молодые, что слышали боевой рёв медоедов, в миг посидели, кто-то из стариков, с трудом пережив бойню, затем переправу, за мёртво свалился из-за сердечного приступа. Ужас — это то, что испытывали все, включая опытных наёмников, впервые столкнувшись с медоедами. Медоедов резали, били и как казалось убивали, стреляя в упор, а они, безумцы, демоны, продолжали жить, рвать и терзать врага, того, до кого могли дотянуться их когтистые лапы. Нигде, ни на землях Каолиции, ни в Империи, не было воинов более свирепых, отчаянных и диких, достойных хотя бы сравнения с медоедами. Тигрис, элитные наёмники самой адмирала Глатческо, в подмётки не годились тем, с кем сегодня довелось схлестнуться и проиграть войску Республики.

За отступающими началась погоня. Приказ «рубить и убивать всех» звучал со всех сторон, и чем ближе подходила погоня, тем громче кричали ищущие спасения, самые нерасторопные из республики. Ужас, испытанный на берегу, оказался несравним с тем, который наёмники и племена «предателей» испытали в гонке, ценой победы в которой являлась жизнь. Повсеместно голосами кетти, чав-чав, там и тут звучали призывы о помощи, крики, и те немногие, кто осмеливался замедлить бег, остановиться и прийти на помощь, либо заставали убитых товарищей, либо тех, кто голосами знакомыми и свойственными роду, заманивал убегающих в ловушку. Быстрее всех оказались именно наёмницы, те, у кого лучшие друзья — деньги, а жизнь — единственное, что могло быть ценнее денег. Они бежали быстрее всех, без оглядки, без сомнений, не оглядываясь на крики и мольбы менее удачных сестёр. «Каждый сам за себя… а я за двоих» — продолжая бежать с старухой на плече, недовольно бормотала десятница, подумывая, как бы ей сбросить дряхлый баласт.

Ночь, затем утро, короткий сон, после пробуждение от криков очередных несчастных, попавших в руки охотников за жизнями. Сутки десятница провела на ногах, со старухой, в окружении прибившихся к ней десятка самых сильных, выносливых и живучих воительниц самых разных племен. Они бежали, словно звери, которых вот-вот настигнет хищник. Сломя голову ломились в каждые кусты, каждый бурелом, падали, не отряхивались и вновь бежали, на протяжении двух ночей, пока на третью, волей случая, не забрели туда, куда не должны были. Старый могильник, сокровищница, которую так хотела ограбить адмирал Глатческо, встретила бегущих республиканок сотней трупов, разбросанных по ветвям деревьев и земле. Рядом с телами убитых республиканских шестёрок виднелись убитые воительницы с повязками Федерации. Тела двух армий, их оторванные конечности, были перемешаны между собой, разбросаны повсюду, и самый ужасающий путь, путь из крови и потрохов, вёл прямо в могильник. Всё кричало о том, что любой, кто решится спуститься в старый склеп, обречён. То же чувство ощутила десятница и все, кто бежал следом за ней. Однако крики, продолжавших гнаться за ними, настигавших медоедов, кетти и Чав-Чав, заглушили крик внутреннего я. Из донесений разведки сквозь склеп проходил длинный, сквозной подземный путь. Лучший из возможных путей, если хотелось оторваться от наводящих страх преследователей. Десятница Рагозии не знала, что первыми, склеп разграбили именно женщины Федерации, потому и решилась кинуться в катакомбы, надеясь, что медоеды, увидев огромное число трупов, замедлят ход, остановятся, прекратив преследование. Крысиния, видевшая всё это, после поражения, утратившая дар речи вздрогнула, поняла, ждать от безумцев разумности — это то же, что ждать от пожара хорошего урожая. Спуск под землю — самоубийство!

— Стой! — Воскликнула крыса. Сломленная, отошедшая от поражения, Крысиния знала, за этот разгром её казнят. В лучшем случае безболезненно, или когти медоеда — не самое страшное из убийственных орудий. Однако, впереди ждало что-то ещё более страшное.

— Заткнись кляча. — Не став даже слушать, отвечает десятница.

Высокие каменные ступени, как путь в подземное царство Мёртвого бога, вели всё ближе к истинной тьме, мраку, холоду и сырости, таившейся в глубине. Темнота поглотила отряд беглецов, паутина забилась им в волосы, насекомые, проснувшиеся, просачиваясь в землю, в поиске новых удобрений, заползали к ним в обувь и под одежду. Сквозь омерзение, личную неприязнь, покорив волей сильного характера страх, отряд продвигался по подземелью. Живые спасали свои жизни, и, следя за ними черными провалами глаз, белозубо усмехаясь, провожали многочисленных гостей мертвецы. Покойники, существа, лишённые тел, но душами ещё погребенные в склепе, оплакивали несчастных, тех, кто в поисках жизни набрёл на ту, кто всему и вся даровала лишь смерть.

Выйдя в центральный склеп, площадь с двенадцатью каменными саркофагами и одним главным в центре, десятница Рагозии вместе с отрядом и потерявшейся в пространстве Крысинией встречает на пути незнакомую девушку. Молодая, в изодранных, залитых кровью лахмотьях из красных одежд Республики. Она сидела на центральном, расколотом, сдвинутом склепе, внутри которого лежал скелет. Завидев гостей, незнакомка приподняла голову. В свете магического светлячка, использованного десятницей, заблестели серебряные волосы. В больших голубых глазах, словно в зеркале, глазах покойницы, отразился свет магического светлячка.

— Как нынче шумно. Кто вы такие? — Недовольно спрашивает сереброволосая молодая девушка. — И где посох?

Наёмница и Крысиния в непонятках переглядываются. Встретить здесь кого-то из врагов — неожиданность, а кого-то в одеждах своих, не знавшей их — неожиданность двойная.

— Ты кто, кому служишь, какого племени? — подаёт голос одна из уцелевших Беа, выходя вперёд, закрывая спиной своей Крысинию и десятницу.

Девушка у саркофага, под неестественным для живого углом выгибает голову, прохрустев костями шеи, вставляет позвонки туда, где им и положено быть у здорового существа. Голубые глаза её глядят на Беа как на кучу говна, перекрывавшую обзор с той, с кем говорила неизвестная. Серебряные волосы девушки увеличиваются в размерах, приподнимаются над её головой, удлиняются, утолщаются. Худенькая, маленькая, выглядевшая словно дитя, девушка отращивает огромные локоны, что, приобретая форму игл, словно сотни шпаг, в мгновение пронизывают Беа. Словно женщина весом в добрые сто семидесяти кило ничего не весит, иглы поднимают её над землёй, а после, разрывают в воздухе на сотни частей.

— Повторю ещё раз, кто вы такие?

Язык маленькой незнакомки стал настолько длинным, что его кончик с лёгкостью смахнул с лба её и щёк кровь, размазав ту, подобрал куски плоти, притянул к рту. Лицо девушки, гримасой чудовища трансформировалось, скулы стали шире, челюсти принялись спокойно жевать собранную с лица плоть.

Наёмница, поставив на ноги Крысинию, подаётся назад. Увидев эту демоническую тварь, понимая что не победить, решает попытаться сбежать. Рагозская десятница предпочла погибнуть как воин в схватке с врагом, которого можно убить, а не с демоном, к которому неизвестно, как подступиться. Выставив Крысинию вперед, прикрываясь ею как живым щитом, десятница пятится, в тщетной надежде спастись, открывает спину, бросается в тоннель. И тут же, прямо перед ней, поражёнными десятками молниеносных нитей, повисают в воздухе пять менее расторопных наёмницами.

Меньше пяти минут прошло с момента спуска республиканок к склепу, а в живых, в подземелье, оставалось только двое. Высвободив свои локоны, сбросив тела, почесывая ногтем нос, голубоглазая, серебрянноволосая девушка, сидя на краю вскрытого саркофага, глядела на Крысинию, ожидая ответа.

— Ну⁈ — повысила голос существо, и, командующая армией, испуганно упала на задницу.

— Я Крысиния, помощница Адмирала Глатческо, посланная в глубь земель Федерации для истребления рода Кетти! — со страхом прокричала старуха.

Существо задумчиво приподняло взгляд к потолку, потом взглядом пробежалось по фрезкам.

— Крысиния, Глатческо, Федерация, Кетти… Эти названия неизвестны мне. Какой сейчас сезон?

— С…сезон? — переспросила Крысиния. — Сейчас четыре тысячи семьсот семнадцатый сезон по календарю Жизневознесения, шестой месяц по… по двенадцати месяцам. — теряясь в мыслях, путаясь в словах отвечает Крысиния.

Существо перед старухой задумчиво промычало. Встав с саркофага, поглядело на одну из фрезок. Она смотрела на существо, безликое, единственное, что вместо инструмента или орудия в руке своей держало младенца.

— Опять из-за тебя наплодилось тут… — недовольно пробормотало существо.

— Уважаемое, сильнейшее, умнейшее и красивейшее существо, — затараторила Крысиния, — позвольте мне, глупой и неблагочестивой, узнать, кто вы, как здесь оказались и что же тут происходит. Если позволите, я буду вам слугой, расскажу о происходящем на полуострове, в море и далеко за пределами морей. Мне известно много, много чего я могу рассказать и буду полезна, если столь сильная, властная, по-настоящему божественная личность сохранит мне жизнь!

Существо у склепа, что за время существования своего, уже не раз слышала подобные речи, даже мышцей отросшей на лице не повела. Подобные личности, стоявшие на грани жизни и смерти, встречались во все времена, века, эпохи. Убивать их, как и вести с ними беседу, являлось для существа занятием мало интересным, изматывающим, и лишь в малой части, полезным для самого существа. Вряд ли старуха и её спутница рассказали бы нечто новое, то, что существо не слышало от других, убитых ей на поверхности.

— На колени, — требует нечто, и крыса тотчас падает, — лежать, — вновь командует существо, и старуха вновь бесприкословно повинуется. — Послушное животное, так и быть, сохраню тебе твою жалкую, никчёмную, полную унижений жизнь, на какое-то время.

— Примного благодарна, о великая?.. — Крысиния приподняла голову от земли, вопросительно поглядела на ту, кто сразу же ставит ей голую пяту на лицо.

Глаза существа горели голубым, могильным пламенем, холодная, словно у трупа, нога надавила на голову Крысинии, заставив вновь глядеть в каменный пол.

— Для тебя — Бессмертная. — произнесло существо. После перевело взгляд на высокую, плечистую наёмницу. Женщина видела, что случилось с её соратницами, видела то место казни, где погибло огромное число воинов и не сомневалась, именно это чудовище тому виной. Однако, даже стоя перед самой смертью, она отказалась пасть настолько же низко, как и Крысиния. Склонить колено, поклясться в верности, ещё могла, но только не лизать стопы, не молить о пощаде, ведя себя как полное ничтожество, при этом продлевая своё существование на жалкие секунды позора.

— Какой взгляд, — Бессмертная угрожающе вновь использует свои волосы, протягивает их к десятнице. Ей не составило бы большого труда разорвать воительницу на тысячи мелких кусочков, размазать по всему склепу, не оставив и следы существования десятницы при помощи собственной силы. Только Бессмертная, воскресшая спустя столетия долгого сна, решила поступить иначе. Подойдя к наёмнице, отростком ногтя с мизинца, она взмахнула у лица наёмницы, оставив на щеке царапину, от которой во все стороны, заражая тело, поползли тонкие, пока едва заметные темные нити. — Я даю тебе шанс, который не дала другим, боготвори Бога смерти за это, и разнеси весть о моём пробуждении среди своих соратниц. Скажи тем, кому служишь, что истинная хозяйка этих земель, обретшая бессмертие, пробудилась от сна. Пусть готовятся, скоро я приду за ними, поставлю на колени, а после заставлю молить об возможности служить мне, или умереть безболезненной смертью.

Наёмница, с трудом сдерживая внутреннюю дрожь, кидает краткий, оценивающий взгляд на испуганную до ужаса Крысинию. Десятница уже видела, как эта, притворяющаяся немощной старуха, без страха отражала стрелы врага, как билась за возможность выжить и победить. Здесь же десятница видела совершенно другую личность Крысинии. Старая мразь, именно благодаря огромному количеству лиц, масок, имевшихся в её арсенале, ещё дышала этим спёртым, могильным воздухом. Крысиния, находясь перед врагом, чувствовала, с кем ещё можно потягаться, а кто на порядок выше и с кем лучше не шутить. Делать глупости, пробовать спасать эту крысу, павшую на самое дно, — себя не уважать.

«Я и так сделала для неё всё, что могла.» — отвернувшись и лишь на миг упустив из поля зрения обеих, старуху и Бессмертную, наёмница внезапно понимает, ощущает, что за спиной её уже никого нет. Скорость или магия… Оглянувшись, десятница в ужасе осознаёт, что обе женщины и вправду исчезли. Будто переместились в другой мир.

«Иди и расскажи им…» — чужеродным голосом в голове десятницы потребовало проклятие, сопротивление воли которому вызвало адскую, поджигающую кровь и вены боль.

— Уже… иду!.. — задрожав всем телом, с трудом выдавила из себя наёмница, и боль тут же отступила.

Глава 24

Столица Федерации.

Четвёртые сутки пылали окрестности первого Республиканского форта. Джунгли горели, каждодневной рутиной стала артиллерийская канонада бесновавшегося на берегу республиканского флота.

Сидя в столице и молясь за успех наших девочек на третий день боёв, мы узнали о том, что враг успешно высадился. А вчера звуки выстрелов и дымы показались совершенно в другом направлении, в стороне Дома жизни. Испугавшись худшего, что враг атакует сразу с нескольких сторон одинаково огромным войском, совет старейшин с Олай во главе начал мобилизацию. Старухи и те, кто уже был близок к приклонному возрасту, желая защитить молодняк, собираются в помощь одной из самых обученных бригад, Пятой сотне, как раз располагавшейся в той стороне. Пятая сотня состояла из трёх племён, отбор в неё вёлся строгий, а подготовка — на грани физических возможностей. Из пятой сотни Добрыня хотел вырастить будущий офицерский состав: боевой, крепкий, умелый. Теперь эта сотня находилась на пути дыма, взрывов, и быть может, именно она и стала причиной его появления.

Побросав дела, старухи, армией в добрые три сотни, отправились молодняку на выручку, оставляя на Кисунь и меня, «Будущее всей федерации».

Ситуация неприятная: каждый день со стороны первого форта, захваченного неприятелем, продолжали прибывать раненые. И с каждым часом их приносили всё больше. Как и предполагал Добрыня, республика, рвущаяся оторвать у федерации кусок земли побольше, мясными штурмами прорывается вглубь наших земель. Неустанно они обстреливают джунгли зажигательными снарядами, вызывая пожары, выжигая растительность, а иногда и все укрепления вместе с ней. Никакие противопожарные рвы в этой ситуации не помогали, ведь враг бьёт в разнобой, во все стороны и на максимальную дистанцию. То и дело в сторону защищающихся бойцов федерации прилетали шальные «зажигалки» или ядра с цепями. Они срезают пальмы, косят кусты и тех, кому волей судьбы не повезло оказаться на пути. Каждый день потери федерации на том берегу неуклонно росли, но в то же время Республика теряла свой боевой потенциал. По рассказам раненых, кошек, прибывших в поселение, Добрыня выглядел весьма и весьма уверенным. Успокаивал своё войско простыми для него и очень сложными для кошек математическими исчислениями: «Даже если перед отправкой они выбросили из трюмов всё, включая воду и еду, забив всё до верха порохом и ядрами, с обстрелами подобной интенсивности все вражеские пушки замолкнут уже через пять дней». За прошедшие четыре дня республика продвинулась в глубь земель Кетти на шесть-шесть с половиной километров. С огромным трудом преодолев первую и вторую защитные линии благодаря огромному везению и тому, что суда их с моря ещё могли доставать до позиций Федерации, республика прошла все эти километры и дошла до третьей линии. Именно на третьей полосе обороны всё только начиналось. Выстрелы корабельных пушек на дальнюю дистанцию более не давали результата. Республиканская армия находилась слишком далеко от своего флота, который теперь стал полностью бесполезен. Враг продолжал устраивать пожары, его галеры курсировали у берега, настреливая в разные стороны, но для отрядов, пытавшихся вбить клин, устроить «блицкриг» в земли Кетти, это оказывало лишь «моральную» поддержку. Пехота, она осталась один на один с множеством мелких укреплений, с холмами, рвами, баррикадами и теми, кто встречал их на холмах. Преимущество в том, что часть леса выгорела, более не играло на пользу взбирающимся на возвышенности республиканкам. Теперь из-за обугленных, местами отстроенных заново баррикад по ним били ещё точнее. Немногим из Республики на четвертый день удалось столкнуться с защитницами в ближнем бою. И ещё меньше, после ближнего боя смогли удрать живыми.

Через своих посыльных и раненых Добрыня отсылал в столицу вести о том, что враг вскоре остановится и начнёт расширение своих территорий вдоль береговой линии, так как наступать вглубь более не мог. Он предупреждал гарнизон об опасности прорыва в джунгли диверсионно-разведывательных групп и, конечно же, строго-настрого запретил мне покидать селение. Будто я собирался. И без войны в столице сегодня мне было чем заняться. Хоть Мария и готовилась к подобному, мы столкнулись с тем, с чем сталкиваются все госпитали во время активных боёв: нехваткой медикаментов, коек, перевязочной всякой-всячины и, конечно же, рабочих, санитарных рук. Через Кисунь, я перенаправил собирателей на поиски трав, которые местные накладывали как повязки или использовали для обеззараживания, заживления. К ним подключил и охотниц, приставляя их для обеспечения безопасности и помощи собирательницам. В то же время, из-за опеки за ранеными, мы лишились одного из основных способов добычи пропитания для поселения. Чтобы в определённый момент не остаться голодными, на седьмой день, с прибытием Аукай и её отряда (подкрепления) из десяти стрелков, прошу опытного морехода помочь нам с рыбным промыслом. Сейчас, спрятанными в реках, мы уже имели пару пригодных для выхода в море лодок, кое-какой опыт. Также у нас были и кое-какие сети. Только, опасность выхода в море, очень велика. Именно Аукай Путьчитвай я прошу вместе с её отрядом, а также отрядом наших верных девочек кетти, отправиться, если не в море, то на широкую реку. Сейчас, в момент начала вторжения, я не доверял пленным республиканкам, что в любой момент могли преисполниться верностью стране и предать нас. Поэтому я возложил груз обучения и командования, на плечи Аукай и придал ей молодняка, который в бой точно не отправят. В обмен мы договорились разделить трофеи поровну. По факту всё: работяг, лодки и сети предоставляли мы, от Империи — только охрана и управление. Женщина согласилась, и, хоть я просил ради её же безопасности забрать с собой всех десятерых стрелков, пятерых она всё же оставила нам в помощь, потребовав: «защищать меня ценой собственных жизней».

На восьмой день предсказания Добрыни начали сбываться. Грохот залпов, дымы стали постепенно перемещаться в сторону пляжа Омаха, даже мне стал понятен план замыслов Республики. Они, двигаясь вдоль берега, выжигая всю растительность вокруг, принялись отвоёвывать и зачищать хороший такой кусок суши, на котором, после пожаров, будет выжженная земля, где не устроить засаду. Ещё их численное преимущество, преимущество в поддержке с моря в совокупности с хорошей видимостью, гарантировало абсолютное преимущество в бою. Республика соединит первый форт со вторым, на котором их армия уже отвоевала подходы к источникам пресной воды. Далее будет установлено сухопутное или морское сообщение. Начнётся строительство, а для материалов могут сгодиться транспортные, разобранные корабли, ну или тот же песок, или всё, что не сгорело в этих чертовых пожарах.

Наш враг превзошёл все мыслимые и немыслимые пределы. Никто не ожидал, что их будет так много и что они с такой яростью попрут захватывать нашу землю. Болтаясь как говно в проруби, я, кидаясь из стороны в сторону, делал всё, что от меня зависело, чтобы сохранить как можно больше жизней. Кошки продолжали звать меня богом, двуххвостая и те, что помладше, возвели меня до уровня бога, в то время как я считал себя одним из самых бесполезных людей в поселении. По-прежнему мне так и не удалось прочувствовать дарованную мне силу, значимость уровней и тех способностей, которыми наделили меня боги. Из успехов, тех мелких, но радостных для меня моментов, со своей колокольни мог отметить лишь малые, действительно значимые только для меня, победы. Уже скоро, дурачок в моём лице станет папой, и ещё мне удалось примирить «непримиримых», заставить не просто говорить, но и есть за одним столом тех, кто ещё вчера клялся вырвать собеседнице глотку.

Мои постельные игры, позволение аборигенкам играть на инструменте, именуемом «кожаная флейта», привнесли в эти земли нотки мира и гармонии, которые так старательно чужаки пытались разрушить. Война, чужое горе и счастье с каждым местным существом — мне хотелось разделить накопившийся груз тяжбы и невзгод, в то же время, когда сам я так же горестно вспоминал о доме и оставшихся в другом мире сёстрах. Когда-нибудь мы обязательно увидимся снова… А пока грудью своей навалившись на грудь раненой Чав-Чав, сладостными речами, а иногда и поцелуями, я прижимал её к постели, пока Мария вытаскивала очередную пулю из её тела:

— Терпи, милая, терпи! Вместе мы всё переживём!

Месяц после событий на полуострове.

Кафедральный собор Империи. Праздничная церемония в честь дня Мужского начала.

Склонившись у отлитого из чистейшего золота алтаря, пятиметрового гигантского фалоса — символа всех начал, императрица произносит молитвенную речь. Просит у богов благословения на рождение нового ребёнка, молится что бы это вновь был мальчик, молится за увеличение числа граждан и, конечно же, просит об успехе в новом военном походе. Как семя мужское прорывается в глубины матки, так и императрица, надеялась и молилась, что флот их, морская экспедиция, наконец-то прорвётся через неприодолимые скалы, ворвавшись на благородные, нетронутые земли.

— Моя императрица, — в разгар церемонии подходит к ней один из служителей церкви, мужчина в бело-желтой рясе. — Прибыла капитан Стелла Марис с хорошими вестями.

Сердце императрицы дрогнуло в приступе счастья. Прошлый раз, когда она посещала этот храм, прося богов о милости, её армия перехитрила коалицию, разбив Республику Рагозия, и теперь та доживала свои последние дни. Гибель республики означала начало восстания монархистов, а после — присоединение нового государства к Империи под эгидой защиты от коалиции. Теперь же, словно истинный, обретённый бог продолжал направлять её, одаряя подарками за верность; уткнувшаяся в морские пределы Империя наконец-то нащупала подступы к новым, как ей казалось, нетронутым землям.

Императрица с мокрыми от праведного восторга глазами взглянула на огромную головку золотого члена.

«Когда казалось, что моя победоносная история уже написана, на горизонте замаячило новое начало, новый виток в истории. Более меня не будут звать Гертрудой Завоевательницей. Отныне я стану Гертрудой Просветительницей, Императрицей, открывшей новые земли, основавшей новые города и завоевавшей доселе невиданные земли! Империя будет шириться, имя Гертруда и Имперский род Алесей будут жить тысячи лет!»

Закончив церемонию, вместе с кортежем из сотни величественных, разодетых в покрытые позолотой доспехи стражниц, Императрица тотчас направляется ко дворцу. Кровь её буквально вскипает в жилах от предвкушения той информации, которую могла принести пешка, капитан, так ищущий возможности выслужиться. Никто из аристократии тогда не хотел давать Марис право возглавить очередную дорогостоящую миссию. Все хотели впихнуть туда кого-то из младших дочерей, которых не жалко, вырвать из бюджета кусок по жирнее, а в случае успеха возвысить свой род. Старухи-советницы всё рвались породниться с Алесеей, предлагая своих дочерей на убой и сыновей в мужья старшим дочкам императрицы. Однако императрица предпочла сделать всё по-своему. В выборе кандидатов в капитаны она рассуждала так: «Кто с самого начала ищет лишь выгоду, в момент смертельной опасности может отступить. А кто с самого начала ищет спасения, тот будет бороться от начала и до самого конца». Род Марис как раз и находился в положении близком к гибели. Все другие кандидатуры были либо безродными отщепенцами, которым не по статусу управлять кораблями Империи, либо жертвенными овцами, для которых успех или неудача — всего-навсего очередная попытка.

Гертруда умела находить талантливых аристократов и, в то же время, видела амбициозных, пригодных для использования «работниц», коей и являлась вторая кандидатка в капитаны Аукай из какого-то пустынного племени, фамилии которого императрица не помнила. «Боги даруют право рождаться в знатной семье, они и определяют путь аристократа, на котором нет места безродным дворнягам», — рассуждала императрица, вспоминая, как впервые со времён своей юности лично пересматривала бумаги о каждом офицере, находившемся на исследовательском корабле. Тогда ей казалось, что отправленная команда слишком хороша, чтобы сейчас просто погибнуть на смертельных рифах, но сейчас она благодарила прошлую — себя за ту решимость и жертву, принесённую ради сегодняшнего дня.

Прибыв в приёмные покои, Гертруда Алесей поднимается по двадцати ступеням, первая из которых словно осыпана песком, вторая — из мелкого гравия, третья — из камня, и так, по цене и степени значимости до двадцатой ступени, отлитой из золота и украшенной драгоценными камнями. Подъём императрицы на пьедестал подчёркивал степень значимости каждого сделанного в жизни шага. Первая олицетворяла ступень, на которой императрица ногой своей давит грязь, последующие в очереди — те, кто эту самую грязь вокруг себя собирает и настраивал плебеев против Империи. И так далее, каждый шаг, каждая ступень и следующая за ней были не менее высокими, чем предыдущие, при этом обязательно более значимыми. Из всех существ, населявших империю, лишь двадцать живых, как число ступеней, имели право прикоснуться к пьедесталу императрицы. Из этих двадцати, всего десять имели право подняться на последнюю ступень. В числе которых родные дети, Император, целительница, личная советница и личный слуга, остальные десять из прислуги, у каждой из которых также был определённый максимум, куда дозволялось подниматься для уборки.

Когда приготовления были завершены, выгнав из тронной залы лишних зевак и прислугу, императрица велит впустить в приёмную Стеллу Марис. Она помнила её лицо, цвет кожи и ту решительность, с которой капитан уходила в плавание. Рьяность во служении, неспешность и последовательность в принятии решений — такой была Марис при первой встрече и абсолютно иной в момент, когда распахнулись двери приёмной залы.

С лицом темным, будто дождливая туча, она ворвалась в приёмную, подобно урагану, за которым несло холодный, тоскливый ветер. Лишь взглянув на Марис, императрица усомнилась в словах церковнослужителя, задумалась, не ошибся ли тот.

Упав перед ступенью, посыпанной песком, капитан представилась, отчиталась о выполненной задаче, чем ещё сильнее удивила Гертруду Алесей. «Быть может там, далеко на юге, как и на севере, покрытая льдом пустошь? Или холодные, омертвевшие от исходящих от гор лавин пустоши?» Велев поднять Марис голову, императрица, прежде чем сказать хоть слово, обдумывала все приходившие ей на ум варианты. Долг высшей знати, правительницы всей и вся, вынуждал предвидеть ответы мелкой знати, дабы не возникало у них ни сомнений, почему именно род Алесей ведёт империю к абсолютному господству.

— Императрица Гертруда Алесей, я, Стелла Марис, из дома Марис, прошла смертельный путь вместе со старшим помощником Аукай Путьчитвай, создала карту, позволившую мне вернуться и утверждать об относительной безопасности пути в определённые фазы лун. До конца не известно, насколько глубокие отливы и приливы в рифовой гряде, и какие суда смогут пройти в другие фазы лун. Однако…

— Какая она, земля по ту сторону непроходимых гор? — Императрицу не волновали морские пути, на изучение их и прохождения существовало адмиралтейство. Гертруду интересовало только то, что она могла захватить и чем собиралась в дальнейшем править. Увидев лицо Марис и сделав поспешные выводы, она едва не назвала жертву десятков капитанов напрасной, потому ответ Марис и удивил императрицу:

— Земля обетованная. Еда повсюду растёт на деревьях, кустах, леса полнятся дичью, а в прибрежных водах и реках полно рыбы.

Императрица задумалась; в голове её не укладывалось поведение будущей героини Империи, сотворившей величайший подвиг для народа и то, каким хмурым было её лицо.

— Должно быть, много твоих подруг погибло в этом тяжком плавании?

— Ни одной, — склонила голову, голосом, печальнее прежнего, отвечает капитан. Императрица не выдержала и спросила напрямую:

— Тогда почему та, кому за достижение положен новый титул, земли, поместье и рабы, с лица темнее самой мрачной тучи?

Вздохнув с трепетом и нервозностью, будто всё только что сказанное императрицей вот-вот отнимут, а с этим украдут и Агтулх из её сердца, Марис заявляет:

— Потому что Республика Рагозия вот уже не одно десятилетие, быть может, и век, отправляет туда свои экспедиции.

Показав клыки, златовласая женщина сжала свой большой кулак и с гневом ударила по подлокотнику, отлитому из чистого золота. Трещина пошла по трону, но императрица даже не заметила этого.

— Продолжая! — Требует Алесия.

— Высадившись на берег, мы тут же столкнулись с дикарями, аборигенами, присягнувшими Республике, основавшими своё враждебное к нам государство. Они одеты порагозски, оснащены их устаревшими аркебузами и другим оружием. Хотя с лица не отличимы от других местных, тех, кто пришёл к нам на выручку в трудный час, назвался другом и помог разбить налётчиков в джунглях. Моя императрица, сначала мне казалось, что этим незнакомцам из Федерации нельзя верить. Однако, узнав их поближе, узнав, сколько лет они борются с республикой и сколько бед пережили, я поняла: они — ключ к контролю полуострова.

Громкие, ещё не подтверждённые речи Марис особо не тронули сердце императрицы. Из приятного, что порадовало её слух, лишь то, что на полуострове есть кто-то, убивающий их врагов. Всё остальное — пустой звук.

— Расскажи подробнее, — требует Гертруда Алесей, и Марис рассказывает.

О том, как обстреливался остров, о их высадке, о встрече Аукай с иноземцами, о том, с каким нежеланием старпом отправилась в их лагерь и о том, кого повстречала. Поначалу недоверяющая заносчивому, завидовавшему ей старпому, Марис считала влюблённость Путьчитвай как путь к её устранению, убийству капитана. Но, допросив сопровождавших Аукай матросов, получила полное подтверждение её слов и решила проверить сама. Оставив на корабле для верной ей соратницы предсмертную записку и приказ, Стелла высадилась на берег, отправилась в чужой лагерь. Неведомый Агтулх Кацепт Каутль и вправду оказался самцом (как иногда называли аборигены мужчин) и мужчиной, весьма и весьма великих идей, непостижимых нравов. В поселении его, того, кого называли богом, царила тишина и покой. Улицы были вытоптаны, не имели нормальных дорог, но при этом без нечистот и запаха фекалий или мочи. Жители их селения также оказались очень чистоплотными, хотя и в большинстве своём, из-за климата и личных убеждений, не носили одежды или брони. Даже в столице Империи, в не самых плохих и не хороших, средних по богатству кварталах, о царившемся у Федерации порядке оставалось лишь мечтать. Тогда-то в ум Марис закралась мысль, а не слуга ли Агтулх одной из стран. Достоверно выяснить это капитану так и не удалось, личность перед ней оказалась невероятно для мужчины эрудированной, владевшей странной, неизвестной письменностью, знавшей о нормах поведения, моралях, а ещё обладавшей сногсшибательной для молодого парня внешностью. На коже виднелись отметины от загара, он был хорошо пострижен, не слишком тощ и не толст, строен и подтянут, с приятным голосом, а также с несвойственной мужчинам заботой, ощутить которую можно лишь в публичном доме.

Императрица подметила тот факт, что капитана, скорее всего, попытались охмурить, и Марис согласилась с этим. Уверенно отметила, что также взяла во внимание этот факт, делая выводы и переходя к товарам, привезённым с полуострова. Большое количество пленных республиканских солдат, часть наёмников и магов, пробники товаров, фруктов и овощей, а с ними… не став таить, Марис сняла с волос заколку и вместе с кольцом в шкатулке протянула на вытянутых руках к пьедесталу.

Верный слуга императрицы, что немаловажно, мужчина, взял в руки бижутерию. Старый, усатый, седовласый, чьей главной страстью в жизни являлись драгоценности и деньги, подставил к левому глазу монокль, сощурился и, охнув, проговорил:

— Невероятного мастерства работа! Это ведь не золото, и… и камни. Они, что это? Ваше высочество, я никогда ничего подобного не видел!

Императрица, вглядываясь в ладонь слуги, от удивления буквально приподнялась на троне. Уж слишком редкими были подобные слова от того, кто, казалось бы, изучил все сокровища империи.

— Покажите, — нетерпеливо потребовала императрица, — я хочу взглянуть на них.

Старик поднялся по всем ступеням. До последней позволенной секунды вглядываясь в роскошь, с показушной печалью на лице, передал богатства императрице.

— Такие лёгкие и не холодные. Металл, из которого они сделаны, нам известен? — Взглянув на старика, спросила Гертруда Алесей.

— Боюсь, без должного магического и физического анализа невозможно сказать точно.

— Это пластмасса. — Понимая, что переданное Агтулхом Алексеем сокровище и вправду было истинным сокровищем, едва сдержав на лице улыбку, женскую радость за его честные слова о матери, твёрдо и уверенно заявила капитан Марис. — А пластмасса, как сказал великий Агтулх Кацепт Каутль, — это будущее всего ювелирного мира!

От слов капитана старик, любитель роскоши, всем телом вздрогнул, и даже императрица, любующаяся невероятной красотой камней, узоров и цветов, позволила себе по-настоящему удивиться.

— Это… и вправду достояние ювелирных искусств, настоящие шедевры. Почему одно из них было на твоих волосах?

— Потому что это был подарок Агтулха Кацепта Каутля, как позже я поняла, отданный мне за возможность, просьбу, адресованную именно вам, моя императрица. — Уткнувшись лбом в пол, с нотками мольбы в голосе, не за себя, а за другого, кого едва знала, проговорила Марис. Что бы спасти его, она была готова отдать всё.

— Во сколько ты оценишь эту заколку? — спросила императрица у слуги.

— В золоте бесценна; столь тонкий, мягкий и приятный механизм, с неизвестным сплавом внутри… даже представить не могу, как дорого оценят его ювелиры со всей столицы. Но если вы прикажете оценить, моя императрица, могу предположить, за одну лишь эту заколку… корабль и команду.

«Как же дешево…» — с болью в сердце, всё так же уткнувшись лбом в ковёр, незаметно оскалилась Марис.

— Слишком дёшево, — внезапно, поселив в сердце капитана надежду, проговорила императрица. — Я хочу себе технологию этого, э… пласт… материала. — Скажите, капитан, технология его производства ведь есть у этих странных племён?

— Я как раз хотела вам об этом рассказать. — В пол проговорила Марис.

— О, как замечательно! Ну что же, вы кланяетесь, поднимите голову, расскажите нам о… п… загадочном материале, а потом и о той просьбе, которую вас адресовали передать мне.

И, как положено верно поданной своему государству, Стелла Марис рассказала всё. О своих проснувшихся чувствах к самцу, о том, кто его окружал, как они выглядели, и о том предположении, кем именно являлись загадочные незнакомцы. Выходцы из древней цивилизации, те, кто подчинил себе не только неизвестные сплавы металлов, но и само небо. Марис говорила долго, чётко, с расстановкой, уверенностью и убедительностью, которая достигла сердца каждого из тех, кто её слушал.

Подводя итоги и подчеркнув важность заполучить этих «загадочных», владеющих тайными знаниями «иноземцев», Марис заявляет:

— Агтулх Кацепт Каутль, называемый своими сёстрами Алексеем, должен стать частью Империи, либо же его вассалом. И я, Стелла Марис, хотела бы стать его защитницей и женой!

От слов капитана все в аудитории замерли, раззинув рот, прокручивая её слова в воспоминаниях, пытались понять: «а не послышалось ли им». И больше других словам её удивилась подорвавшаяся с трона императрица. Девятнадцать сезонов назад жизнь её мальчика, способного сделать род Алесей по-настоящему великим, связав множество врагов нитями любви, оборвалась. Его убили подлые и коварные твари — предатели империи, убили, разорвали младенца, отобранного у едва живой, с трудом пережившей роды императрицы. И вот теперь, спустя девятнадцать сезонов, кто-то говорит, что где-то на другом конце мира есть ребёнок необычный, не свойственный дикому миру, и так похожий на аристократию большой земли внешности.

— А ну-ка… повтори ещё раз. — Голос императрицы сталью прозвенел. Обезумевшими, полными ужаса и в то же время готовности действовать глазами, глядя на Стеллу Марис, требует императрица.

— Агтулх Кацепт Каутль, на языке сестёр — Алексей… — Лбом ударившись о пол, проговорила капитан. — Он взывал о помощи, ему грозит смертельная опасность!

— Алесей… мальчик мой. — Слёзы потекли по лицу императрицы. — Он жив, он… ОН ОЖИЛ! — Крик величайшей, самой властной и жестокой женщины на континенте прогремел во всём дворце, обещая начало новой, самой ужасной и грандиозной войны.

Конец второго тома.

Content

Джунгли. Том 2

Глава 1 Тогда…

Глава 2

Глава 3 Под знаменем мира

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24