Александр Федорович Риттих

Славянский мир

ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ И ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Серия главных книг самых выдающихся русских этнографов и знатоков народного быта, языка и фольклора, заложивших основы отечественного народоведения. Книги отражают главные вехи в развитии русского образа жизни — понятий, обычаев, труда, быта, жилища, одежды — воплощенного в материальных памятниках, искусстве, праве, языке и фольклоре:

Ярослав Мудрый

Нестор Летописец

Владимир Мономах

Русская Правда

Нил Сорский

Иосиф Волоцкий

Иван Грозный

Стоглав

Домострой

Соборное Уложение

Азадовский М. К.

Аничков Е. В.

Антоновский М. И.

Анучин Д. Н.

Афанасьев А. Н.

Барсов Е. В.

Батюшков П. Н.

Безсонов П. А.

Бодянский О. М.

Болотов А. Т.

Будилович А. С.

Бурцев А. Е.

Буслаев Ф. И.

Веселовский А. Н.

Гальковский Н. М.

Гильфердинг А. Ф.

Глинка Г.

Громыко М. М.

Даль В. И.

Державин Н. С.

Драгоманов М. П.

Ермолов А. С.

Ефименко А. Я.

Ефименко П. С.

Забелин И. Е.

Забылин М.

Зеленин Д. К.

Кайсаров А. С.

Калачов Н. В.

Калинский И. П.

Киреевский П. В.

Коринфский А. А.

Костомаров Н. И.

Кулиш П. А.

Ламанский В. И.

Максимов С. В.

Максимович М. А.

Мельников П. И.

Метлинский А. Л.

Миллер В. Ф.

Миллер О. Ф.

Надеждин Н. И.

Пассек В. В.

Потебня А. А.

Пропп В. Я.

Прыжов И. Г.

Риттих А. Ф.

Ровинский Д. А.

Рыбников П. Н.

Садовников Д. Н.

Сахаров И. П.

Снегирев И. М.

Срезневский И. И.

Сумцов Н. Ф.

Терещенко А. В.

Толстой Н. И.

Фаминцын А. С.

Флоринский Т. Д.

Худяков И. А.

Чулков М. Д.

Шангина И. И.

Шейн П. В.

Шергин Б. В.

Якушкин Е. И.

Якушкин П. И.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Выдающийся русский этнограф, картограф и публицист Александр Федорович Риттих родился в 1831 году. Образование он получил в Николаевской инженерной академии и в Академии генерального штаба. В 1862–64 годах наблюдал в Минской губернии за постройкой и ремонтом православных церквей и открыл до 30 народных школ. В то же время им был составлен «Атлас народонаселения Западнорусского края по исповеданиям, со статистическими таблицами и перечнем всех православных церквей Западнорусского края». Во время Русско-турецкой войны Александр Федорович заведовал перевозкой раненых и больных с театра войны; позже командовал пехотной бригадой, затем дивизией; в 1894 году вышел в отставку. Главные его труды, кроме указанного выше: «Этнографическая карта славянских народностей» (С.-Петербург, 1874), «Этнографическая карта Европейской России» (С.-Петербург, 1875), «Этнографическая карта Кавказа» (С.-Петербург, 1875), «Славянский мир» (текст и 42 карты, Варшава, 1885), «Материалы для этнографии Царства Польского: Люблинская и Августовская губернии» (С.-Петербург, 1864), «Материалы для этнографии России: Казанская губерния» (Казань, 1870), «Материалы для этнографии России: Прибалтийский край» (С.-Петербург, 1875), «Австро-Венгрия, общая статистика» (С.-Петербург, 1874), «Aperçu général des travaux ethnographiques en Russie pendant les trente dernières années» (Харьков, 1878), «Числовое отношение полов в России» (Харьков, 1879), «Этнографический очерк Харьковской губернии» (Харьков, 1879), «Переселения» (Харьков, 1882), «Еврейский вопрос в Харькове» (Харьков, 1882), «Ce que vaut la Russie pour la France» (Париж, 1887), «Русский военный быт» (С.-Петербург, 1893), «Русская торговля и мореходство на Балтийском море» (С.-Петербург, 1896), «Славяне на Варяжском море» (С.-Петербург, 1897), «Чехия и чехи» (С.-Петербург, 1897), «Современные дворянские вопросы» (С.-Петербург, 1897), «Славяно-французский конгресс в Париже в 1900 году» (С.-Петербург, 1899), «Восточный вопрос» (политикоэтнографический очерк, С.-Петербург, 1898), «Четыре лекции по русской этнографии» (С.-Петербург, 1895).

Широкую известность приобрели исследования Риттиха «Славянский мир», ставшие своего рода манифестом славянского движения. В книге были собраны обширные историко-этнографические сведения о славянах — местами, впрочем, спорные.

По Риттиху, славяне с древнейших времен расселились чуть ли не по всей Европе и части Азии, дойдя до Северной Испании, Бретани, до низовьев Рейна, до Южной Англии и Скандинавии. По его мнению, напр., «Аттилла не ходил попусту по разным землям Европы. Он шел туда, где были славяне, которых он освобождал от ига готов, греков, римлян и подобных врагов всему славянству». На Кавказе славяне жили по обе стороны хребта, заселяя в Закавказье весь бассейн Аракса, Чоро-ха, всю Армению: там были «Древлянское княжество», «Тмутаракань», «Басанейская Русь» и пр. «Остатки славян Тмутаракани переименовались в косогов, яссов, черкес, кабардинцев, абадзехов и в другие уже больше известные истории народы».

Названия многих городов Европы с корнем «буд» (Буда-Пешт, Будва в Далмации и пр.) «не могли бы возникнуть без народа будин», а будины (Геродота) — это предки венедов, а позже сербов, имя «сербы» означает «людей, употребляющих для снятия хлебов серпы» — «значит, сербы были земледельцы с незапамятных времен».

Исходное же место расселения славян, по мнению Риттиха, — Северо-западная Индия. При этом «факт прибытия славян в Европу» автор относит «к эпохе, одновременной с созданием Карфагена».

«Из трех основных рас, — считал Риттих, — положивших начало народам старого света: кушитской, или хамитской, семитической и арийской, или индоевропейской, только последняя явилась носительницей человеческого прогресса. Ни узкопрактическая смышленость хамитов, ни идеализм семитов не заключали в себе истинных основ для духовного развития человечества. Широким полетом мысли, обнимающим всю сферу мироздания, пытливостию, которой тесна земля и которая стремится за пределы ее в бесконечность, отличается только ариец». Но арийцы опять-таки не все одинаковы. «Лучшим представителем этой богатой духовными силами и многосторонней отрасли человечества является славянин. Недаром гордые римляне из массы варваров отличали голосистых ретов, ретующих, словоизвергающих, поющих и на все слово имущих словен. Особенно богатство речи, обусловливаемое разнообразием выражаемых ею понятий, указывает на разносторонность натуры человека-славянина. В своем шествии с отдаленного востока до крайних пределов запада он с удивительною разумностью и с истинно-художественным чутьем вбирал в себя все лучшее, что могли представлять ему природа и другие отрасли человечества, перерабатывая приобретенное в свою духовную консистенцию».

«Великое славянское племя, — делает вывод Риттих, — должно объединиться, но объединиться не на федеративном начале (ибо федерация не соответствует характеру славян), а в форме присоединения к России». Масса славян, по мнению Риттиха, «давно уже смотрит на восток, откуда восходит солнце ее лучших надежд на будущее. Здесь, под сению едино— и самодержавия (Божья держава, Бог держит, помазанник) исчезали споры, и древние споры-славяне сделались русскими; здесь господствующая вера — православие, столь близкое всем славянам по их первоучителям св. Кириллу и Мефодию; здесь язык развивался в полную и могучую речь; здесь на громадном пространстве нравы, обычаи, вес, мера, счисление времени и все, чем живет величайшее государство, все стало единым, все слилось в один могучий аккорд, к звукам которого Европа прислушивается с недоумением и боязнью». «Да, только Россия, и по своей истории и по своему современному политическому положению, может соединить в своем лоне разорванный мир славянский».

Дата смерти Александра Федоровича Риттиха и по сей день остается неизвестной.

ВВЕДЕНИЕ

Посвящается памяти первоучителей славянских свв. Кирилла и Мефодия

Во время Польского восстания 1862–1863 годов нам впервые пришлось ближе познакомиться с русским народом в его массе. Симпатичные черты этого народа возбудили в нас мысль поработать для его пользы, а отношение к России Запада и взгляд на нее европейских народов определили характер и направление самой работы. С одной стороны, голословное, но безапелляционное отрицание достоинств в великой славянской отрасли человечества вообще и беспрерывные заграничные нападки на невежество русских в частности; преднамеренное закрывание глаз на все хорошее, самобытное, что дали Европе славянство и Россия, вековая то скрытая, то прорывающаяся наружу злоба и гордое самомнение и эгоизм наших противников; с другой — скромная, безответная молчаливость великого народа пред злобными выкрикиваниями его недоброжелателей, — вот что побудило нас предпринять в свое время ряд географических, этнографических и исторических исследований о России. Цель этих работ заключалась в том, чтобы ознакомить с Россией и славянский мир, и, отчасти, самих русских и наконец представить правду о ней пред лицом целой Европы.

Мы счастливы, что с помощью великих деятелей нашего отечества и добрых людей такое предприятие могло начаться и теперь по возможности закончено. Западнорусский край, восточная половина Привислянского края, Средняя Волга, Прибалтийский край, Кавказ и, наконец, вся Европейская Россия разработаны ныне этнографически настолько подробно, что пригодились в качестве руководства лучшим иностранным географам.

Но это была только половина дела; для его завершения необходимо было заглянуть к соседям, где по сю пору живет столько родного, при совершенно других условиях жизни. Было время, когда население бассейна Днепра, Вислы и Двины не знало своего нынешнего востока, зато тем теснее оно было связано с родами, жившими по Эльбе, Дунаю и Вардару. Эта связь славянского Востока с Западом продолжается, выражаясь в духовном общении славян, которого чужие люди порвать не в силах; если не общая вера, то общность языка и быта берут и непременно возьмут верх над всеми попытками наших врагов обособить жизнь России и славянства: нет таких средств, которыми можно бы было остановить биение общеславянского пульса в отдельных членах великого славянского организма, или таких преград, которые могли бы изменить направление однородной жизни, широкой волной бьющей в течение тысячелетий из одного общего источника.

Указав причины, побудившие нас взяться за предлагаемое теперь исследование славянского мира, исследование, которым завершаются наши научные занятия, мы считаем нужным объясниться и касательно объема настоящей работы, захватывающей и давно прошедшие времена. Мы не вправе отвергать прошедшее — то, что было до основания Русского государства; мы обязаны знать его, потому что все, что делается ныне, есть следствие предыдущего. Недаром западные и южные славяне с упованием смотрят на Россию из своих развалин и не перестают надеяться при помощи ее дожить до лучших дней: они когда-то составляли одно целое с Западною Русью; недаром Россия со своей стороны болит душой о печальной участи 30 млн заграничного славянства, за которое ей в последнее столетие пришлось пролить немало крови: это братья встают на защиту братьев.

Чтобы связать давно прошедшее с настоящим, мы начали с известного, от которого удаляясь мало-помалу вглубь, дошли до седой старины, где вместо памятников вроде пирамид, храмов или монолитов путеводною нитью служили нам сохранившиеся славянские урочища. Сопоставляя постоянно древнейшие географические сведения с новейшими, мы в некоторых случаях получали возможность восстановить первоначальный смысл современных названий и установить их тождественность с утраченными именами; работа кропотливая! но ею воскрешалась истина, заглохшая в фантастических сказаниях о давно минувших временах славянского мира.

Главнейшим подспорьем в этом по возможности сжатом труде были Шафарик и Гильфердинг. Если у первого многое недосказано, обходится намеками, излагается с чрезвычайною осторожностью, то все это дополняется у Гильфердинга, хотя и отрывочно, но зато ясно и с особою свежестью взгляда. Малоизвестные данные и выводы этих даровитых писателей поверялись по особенно ценному атласу Меркатора, конца XVII столетия, Weltbuch[1], и наконец с помощью Киперта находили свое посильное разрешение. Движение немцев к востоку и их расселение на славянских землях почерпнуто главным образом у Черника, Бекха, Дройзена и Ризлера. Чтобы связать древнее славянство, дорусское, со позднейшим, мы прибегали к Карамзину, Соловьеву, Иловайскому и Забелину. Многие из их указаний очень пригодились как дополнение к предыдущим источникам. Переселение ариев и расселение славян по Европе взято в виде дополнения из Веды славян Верковича, у Проценки и из превосходного сказания о Кавказе барона Услара. Для оправдания положения славян в IV и V столетиях приняты в основание Аммиен Марцеллин и Иорнанд в переводе Низара, а для эпохи первоучителей славян мы взяли за образец Лавровского; наконец, Гуситский период пояснен по Денису.

Кроме этих главных пособий имелось еще много других, весьма замечательных и ценных, перечень которых к сему прилагается. Мы пользовались всем замечательным в литературе интересующего нас вопроса.

Текст освещается целым рядом географических набросков, составленных по большей части впервые. К концу первой части прилагается этнографическая карта всего славянского мира. Кроме того, составлена особая карта юго-западного славянства в 60-верстном масштабе, которая по своим восточным границам сводится с западными границами этнографической карты России, исполненной нами в 1875 г. В приложении к третьей части имеется географический словарь.

Кончая наш труд, мы остаемся при желании, чтобы он принес пользу грядущему славянскому вопросу и чтобы наши указания сослужили службу всем тем, которые могут сделать лучше, обладая несравненно большим запасом научных сведений и большею подготовкою.

А. Ф. Риттих

I

Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою.

Н. Карамзин

Кто до молодцов дородился, тот сам себе место найдет, говорил князь Владимир.

И. Забелин

Из статистической таблицы народностей славянского мира видно, что первое по населению место принадлежит русской народности, наиболее восточной, сложившейся за западными и южными славянами, по соседству с финноугрскою и тюркскою расами. Расширяясь на север и восток и отбиваясь на юге, русское население принимало в себя все то славянство с запада и юга, которое там не находило ни покоя, ни места, выпуская вместе с тем в другую сторону массу своего народа для заселения новых соседних стран. Древнее европейское славянство двигалось, как морской прилив и отлив, имея постоянно своим центром Приднепровскую Русь. Пространство от Волги (Ра, Рса) до Эльбы (Лаба) и Царьграда (Вифиния, Византия, Константинополь) было издревле его достоянием.

Ядро польского поселения

Впоследствии, когда всегда ценный для нас Киев (Кыев, Кыян, Кион) одряхлел, он, удрученный историческими недугами, передал свое наследство Москве (Моска, Мосха), и с тех пор Русь, расширившись значительно на восток, утратила свое центральное положение, свое прямое влияние на запад и юг; славянство будто разошлось. Тем не менее то, что создано было при рождении племени, то, что составляет его единство, не могло погибнуть, сгладиться, и духовная связь, разорванная внешними и внутренними событиями, продолжает существовать по-прежнему между Востоком и Западом. Многое изменилось, многое утратилось, а славянский говор слышен все еще далеко за Одером (Одра) и Лабою. Он продолжает там бить незаметным ключом среди германского и романского племен и не исчезает из памяти онемеченных славян на р. Майне (Могань) и Оре, одновременно с рядом немых памятников и урочищ, мертвых свидетелей погибшего славянства на далеком западе, до крайних пределов Атлантического океана.

За русскими следуют по своей многочисленности поляки, которые занимают весь Привислянский край, за исключением Червленых городов, или нынешней Холмской епархии, и очень узкую полосу в Пруссии (Поруссия) и Мазовии, уширяясь в Познани и в Силезии (Слезака) и обращаясь в сплошное население в Краковской области по реке Сану и Карпатам. В остальной Мазовии, вплоть до Поморья (между Вислою и Одрою), а также в Познани и Слезаке и затем в Галиции и во всем Западнорусском крае поляки рассеяны островками по городам, местечкам и селам, без слияния с народом.

Третье племя, сербо-хорваты, занимают пространство между Адриатическим морем, р. Рсаном, Сербскою Моравою, Дунаем (Дунав) и Дравою.

Болгары поместились между Дунаем, Черным, Эгейским и Адриатическим морями и доходят до рек: Саламврии, Каламы, Рсана и Болгарской Моравы.

Чехо-моравяне живут в Чехии (Богемия) и Моравии, по верховьям Лабы и Чешской Моравы (Марх).

Чехи, моравы и словаки

Словаки целиком сидят в северо-западном углу Венгрии (Угрии), между Дунаем, Карпатами и Тейсом (Тисса), по Ваге и Грану (Хрон). Словенцы, или хорутане, самый передовой и древний род, знавший кельтов, римлян и германцев, продолжают бороться за свою национальность по истокам Муры, Дравы, Савы, Голи (Гайль, или Зила, Быстрица) и Изонцо (Здобба) и у истоков Рокколаны и Резии (Резани).

Лужичане, живущие по продолжению Полесья, к западу, в древних Лужах, Лугах, сохраняют свою первобытность на этнографическом острове между Берлином (Барлин) и Дрезденом (Дрождяны).

Наконец, кашубы, остаток поморян, доживают свой век у устья Вислы, на Поморской возвышенности, на решетообразном острове между морем и Полесьем.

Общая пограничная линия (демаркационная) между славянами и иноплеменниками на западе тянется приблизительно начиная с севера, в следующем порядке: от местечка Выжайны Сувалкской губернии, на Прусской границе, линия идет по прямому направлению и с небольшими изгибами внутрь и наружу, на Остерод у Древеницкого (Древлянское) озера. Наибольший выступ славянского племени образуется у Ангебурга (Угроба), поблизости целого ряда озер, а впадение немецкого племени делалось здесь очень заметным у Маркграбова (Олешки). От Остероде линия отклоняется к юго-западу и у Кульма (Хелмно) касается р. Одры, где тотчас же отходит от реки, не касаясь ее, вплоть до русской границы у селения Осека и у русской крепости Торн (Торунь). Правее Хелмно и крепости Грауденца (Грудзиондз) польское поселение выступает извилистым островом из линии, окружая селения Липов, Домбровку и Лессен (Лашин). У Осека граница переходит на левую сторону Вислы и тянется параллельно течению, не дотрагиваясь берега, до Маргонина, с небольшими польскими выступами у Эксина и Шубина. Севернее, вокруг Бромберга (Будгощь), на левой стороне Виелы, немецкое население в полном преобладании, польское же тянется разрозненными группами около р. Неццы (Нетечь) до селение Устья и Шёпланке (Тржонки). К северу от Будгоща поляки сидят такими же островками, которые идут до Тухелы, Вандсбурга (Ванов) и Флатова (Злотов). Выше первого живут уже кашубы, о которых говорено будет особо. От помянутого Маргонина линия идет к югу на Вонгрович, далее к западу на Стобник на р. Варте и по ней островами до Шверина (Зверин) у слияния Варты с Оброю (Аварская река). В промежутке между Вонгровичем и Оборниками немецкое население вдалось этнографическим заливом далеко внутрь польского, доходя почти до Гнезна и Врешена. От Зверина (Шверин) граница вдается на восток у Нейштадта, Греца (Градишка) и Раквича. Потом она опять выдвигается к западу до Бомета (Бабий мост), где снова поворачивает на юго-восток к Кибелю (Карга), Лашвицам и Лиссе. От последнего места граница направляется на Равич и Кратошин. Отсюда она идет по меридиану вниз на Троппау (Опаву), выступая в трех местах к западу: у Мизича, Брига и Фридланда. Здесь кончается прусско-польская граница и начинается таковая с Австрией.

Внутри описанного пространства с пограничным Привислянским краем находятся значительные острова с немецким населением; так, вокруг Могильны с местечками Рогова, Гонзова, Издебно и Венеции (Венедя) поселилось очень много немцев.

Кашубы

Вокруг Позена (Познань), Мошина, Гионза и Добржиче их также немало. Отсюда к югу немецкие группы становятся меньше и реже.

Кашубский остров имеет вид буквы С и идет от Крокова (Краков) на взморье на Бутов, Нарослав, Нейенбург, Меве (Гниев), оканчиваясь точкою почти у Мариенбурга (Малборка). Внутренняя сторона острова очерчивается Данцигом (Гданском), Беректом и Старгардом (Старгородом[2]).

У Опавы (Троппау) начинается граница между моравами и немцами на рубеже Прусской и Австрийской Слезаки (Силезия), направляясь к северо-западу на Ладницу, Эгерндорф, Ольберсдорф (Альбрехтицы), Росвальд и Павловичи; отсюда, изгибаясь к западу и снова к северу, она доходит через Цукмантель, Яворник и Рейхенштейн до чешской границы. Обнимая графство Глац (Кладско) по истокам Неццы, она направляется к Петровичам, Комарову и Яромиру, далее на Гичин (Ичин) и Рохлицу. Отсюда линия народного раздела идет к юго-западу, со впадениями у Любенова, Вишека, Медышка, Крековича и у Пильзена (Пльзно) и с выступами у Ошицы, Лейтмерица (Литомерицы) и у Брды. Потом от Тавса (Домашлица) граница идет на юго-восток почти по прямой линии до Каплицы. Здесь, чтоб сомкнуть четырехугольник, она поворачивает на восток, проходя мимо Шрема, Лишавы и упираясь в Каменицу. Около Тремлицы (Дремлица) чешская граница переходит на моравскую и тянется чрез Дашицу, Яницу и Цнайм (Знаймо) к Брюну (Бьрно), откуда поворачивает круто к югу по р. Шварце (Шварцава), проходит мимо Никольсбурга (Микулова) и упирается в р. Марш (Мораву) на словакской границе.

Последняя идет к югу по Мораве до ее устья, по Дунаю до Пешта (Печь) с большими извилинами между мадьярским населением; далее граница продолжается на Лозонц (Луженец) и на Кашау (Кошица) на р. Гернаде, где начинается русская или малороссийская речь, и тянется по всему течению реки верхней Тиссы (Тейс) и Вышевой на города Хуст (Густ), Сигот (Сигет), Вышеву и Кирлибабу. У Густа начинается граница малороссийского и румынского говоров. От Карлибабы раздельная линия идет изгибаясь на Молдаву, Ватру, Фразин по р. Серету, на Паику, Каменную, Черногору и Чернавку, упираясь в русскую границу[3].

Описанная граница составляет предел северо-западного славянства. Она на южной стороне очень криволинейна и находится в зависимости не столько от течения рек, направления водоразделов или политических границ, сколько от крепости и устойчивости того или другого народа.

Лужичане

Так, немцы уселись большими островами вокруг Будвейса (Будеевцы), Иглау (Иглавы), Цвиттау (Свитава) и у Мюглица (Могелица). Они же заняли все погорье Богемии от Нового Гичина и Ольмюца (Оломуц) вокруг Чехии и отделили совершенно чехов от поляков и лужичан (живущих в Лужах). Последние, одни из древнейших, классических жителей нынешней Германии, остались в виде славянского острова между Берлином, Кюстрином (Кострин), Дрезденом (Дрождяны) и Цитау (Житава) по течению р. Шпре (Спрева), занимая пространство от Пейчи (Печь) до Бауцена (Будушин) и от Мускау (Мушков) до Гойерсверда (Воэрец). В 1550 году этот остров был значительнее, занимая пространство на 2/3 больше настоящего, от Старнова до Любау (Любовь) и от Прибуса (Прибуш) до Луккау (Луков).

Эти люди совсем исчезли бы из списка славянских народностей, если б не сороковые года, которые призвали и возвратили к жизни много умиравших славянских родов[4].

В Словакии, около Нейзоля (Новый Зволень) и Лаклавы (Лацлава), поместились также два больших немецких острова. У Смольницы и Кесмарка (Качмаров), левее Кошицы, сидят также два подобных острова.

Чехо-моравское население не выходит из своих настоящих границ, зато словаки и обитатели Горба, Карпатских гор спускаются далеко на равнины Венгрии, до Штульвейсенбурга (Белграда-Стольного), до устьев Гернада и еще далее. Неисчислимое количество островков — сел, деревень, хуторов, пасек, бахчей и т. п. человеческих насаждений и построений — окружают венгерскую нацию на севере со всех сторон, со времени появления ее на чужой равнине. Жители Карпат, в особенности Лемки, спускаются к долинам Дуная и Тиссы, по которым ежегодно слышатся неумолкаемая русская песня и русская речь, навстречу которой течет подобная же, единоплеменная с юга, с берегов Тиссы, Савы и Дравы[5].

Помимо этой соединяющей север с югом общеславянской речи тянется по долинам Дуная и Тиссы с их притоками по немецко-мадьярской границе, от Пресбурга (Бретислав или Пожунь) чрез Оденбург (Шопронь), к местечку С.-Готарду на р. Раабе (Раба) и вокруг Нейзид-лерского озера (Пейсо) целый ряд хорутанских поселений, которые как бы связывают непрестанное общение севера с югом. Поселения эти отчасти основаны немцами-швабами для охраны своих границ от мадьяр (угры), — это остатки славян из княжества Коцела Блатнаго; вместе с тем они образуют ряд духовных станций, устои такого же моста, который тянется на 140 верст, соединяя словаков с хорутанами. По всей этой интересной местности, по границе Штирии (Стырко), идет хорошая проезжая и железная дорога от Вены (Видень Виндобона, Виндонисса) на Шопронь и далее, разветвляясь, к Грацу (Градец) с одной стороны и в Фюнфкирхен (Печь) с другой.

Хорутане и кроаты

У местечка С.-Готарда на р. Рабе начинается словенская, или хорутанская (Виндская), граница, которая направляется к югу, к р. Муре, чрез Нейгауз (Добра) и Сердику. Пересекая р. Муру, она поворачивает на запад, извиваясь до Клагенфурта (Целовец). Далее, огибая с юга Циркниц-кое или Клагенфуртское (Чернецкое) озеро, граница идет по долине Пустерталь (Пустая долина) и по течению р. Гайль (Голь, Быстрица) до истоков Рокколаны (Росалан) и здесь переходит в Италию, к резянам (рязане), обхватывая всю долину Резии (Резанскую, Рязанскую долину). Далее граница в Италии идет мимо Лузенёвы на Цергней (Чернёв), Препотто (Препот), Долинью (Долину) и Руттарсу, упираясь в Рекку (Реку, река Здобба или Изонцо) у Градишки, а оттуда к Триестскому (Терстскому) заливу у берегового селения Тибана (Дуйно).

От того же С.-Готарда на р. Рабе идет к востоку граница между мадьярами и румынами с одной стороны и южными славянами с другой. Направляясь по меридиану к югу на Мур, где при пересечении реки кончается хорутанская речь и начинается кроатская, она следует по течениям рр. Муры и Савы до Градицы, между Георгевичем (С. Георген) и Веровичем. Далее идет сербская, или славянская, граница, вплоть до устьев Дравы. Тут по Дунаю и Пшесе, извиваясь и перемешиваясь с другими славянскими наречиями, а также с колонистами-немцами, мадьярами и румынами, сербская речь тянется к северу по древнему пути славян, навстречу прикарпатским словакам и угроруссам. Она доходит до Белграда-Стольного (Штульвейсенбург), Мариятерезиаполя (Сабодка) и Чегедина (Сегедин). По Дунаю, к востоку, сербская речь тянется до Вейскирхен (Белая Церковь) и Новой Молдавы. Отсюда, по левой стороне Дуная идет румынская, а по правой — сербо-болгарская речь. Последняя, т. е. болгарская, начинается у Видина (Будина), продолжаясь до Черновод. Между Белградом и Будином по Дунаю сидит много румын. Они же теперь отделяют в Добрудже Болгарию от России, хотя там имеются великорусские колонии (некрасовцы) в виде незначительных островков.

В восточной части Балканского полуострова болгары доходят до Черного моря и населяют целыми массами побережье Мраморного и Эгейского морей. У Солоник (Терема, Солунь), Сереса (Сер) и вплоть до р. Марицы они сидят у самого Эгейского моря[6]. Греки остались на тех же приморских местах в виде колоний или факторий, которые своими гаванями и удобством торговли намечены были еще их предками в классические времена. Это древнее греческое расселение по берегам Эгейского и Черного морей до того типично, что если на карту настоящего периода нанести все древние греческие колонии, то можно быть уверенным, что на этих местах в обновленном виде найдутся опять торгующие греки. С тех пор как Византия сделалась столицей Восточной Римской империи, а в особенности с принятием христианства, греки, как хозяева Балканского полуострова, расселились и по внутренним городам, где их теперь можно встретить, к северу от Балкан в ограниченном числе, а к югу в довольно заметных группах. Между Бургасом и Ахтеболью уселась группа некрасовцев, покинувших Россию в конце XVIII столетия.

На юге, в Фессалии и Эпире, вокруг оз. Охриды, Драча, Приштины, Нового Базара (Рассы) и Скутари (Скодры), случилось такого рода смешение говоров и народов, которое и по сю пору не дает настоящего понятия о населении этой пересеченной местности. Поэтому разоблачение ее в новом виде будет небезынтересно. Некоторые полагали, что прибрежье Адриатического моря, от Скодры до р. Арты (Аракс), в корне населено древними пелазгами. Нет сомнения, что они там некогда жили, но тысячелетние последующие исторические событие совершенно сгладили их пребывание в Иллирии и Эпире. Затем уже известные народные движения греков с юга, фракийцев и славян с востока, римлян и итальянцев с запада и наконец влахов и авар с севера доставили слишком большой материал для образования совершенно нового населения, которое ныне известно под именем скипетаров, албанцев, арнаутов или эпиротов. Избыток этих названий уже доказывает, что историки, этнографы и филологи блуждают в неизвестности, обзывая жителей географическими названиями. За 500 лет до Р.Х. тут уже были греческие дорические колонии: у устья Дрина, Лиссос (Леш); где теперь Драч — там Епидамнос; где Авлона — там Аполлония; где Дукей (Дукадес) — там Орикон. Внутренность страны в гомерический период была малоизвестна, и в то время встречаются только три пункта: Додоне, Пассарон и Текмон, все вблизи Иоаннины (Янины)[7]. Мы так и полагаем, что греки дальше этих мест не шли, а колонии на берегу Адриатического моря доказывают не обладание прибрежными пунктами, а только существование сношений с теми народами, о которых они нам не дают никакого понятия. В римский период Иллирика, упоминаемая Нестором, Эпир, Фессалия, Македония и Румелия (Южная Болгария, Забалканская) и местность до Коринфского залива также не играли особой роли, за исключением эпохи Пирра, оставаясь как бы в забвении от избытка других, более интересных провинций. Некоторое любопытство возбуждали в римлянах прибрежье Адриатики, где ими основаны несколько городов, построены императорские резиденции. А между тем здесь-то именно, по Вардару (Великой) вверх до Ускюба (Искупа) вокруг Охриды, по р. Дрину и р. Воюце, водворялось давно и росло веками славянское население, гомеровы Энеты (Henetoi). Сюда же текли тысячами славяне с тех пор, как им был показан путь гуннами. В 581 году по Р.Х. авары по предложению императора Тиверия Константина переходят чрез Дунай и усаживаются в Иллирии и Мизии[8]. Особенно славен был их каган, Баян, которого имя сохранилось и в русских народных преданиях, и в рассматриваемой местности, где течет река Баян, соединяя Скодрийское озеро с морем. Этот дикий тюркский народ, водворившись в Далмации, Боснии и Старой Сербии, громил Константинополь целые столетия. Подвластные им здесь славяне терпели не менее, пока наконец не пришли к ним на помощь из Бело-Сербии (Белоруссии) нынешние сербы. Водворившись с 641 года и расправившись с аварами, они поддержали и укоренили уже погибавший славянский элемент в северо-западном углу Балканского полуострова[9].

Почти одновременно с этими обстоятельствами водворился в 678 году среди славян, живших в Мизии, между Дунаем и Балканами, другой тюркский народ — болгары. Двигаясь и распространяясь постепенно на юго-запад, болгары в первой четверти X столетия, при царе Симеоне, дошли до Бургаса с одной стороны, а с другой — до рр. Дрина и Каламы. Он владел Македониею почти до Солуня, прибрежьем Адриатики, а на севере его царство шло по Сербской Мораве и терялось в вассальных владениях по Дунаю. Сначала Пресба, а потом Охрида сделалась главным городом Болгарии[10]. Но в 1018 году византийский император Василий II Македонянин обратил Болгарское царство в вассальное владение, что продолжалось до 1186 года, когда болгары с помощью дако-романов и влахов снова восстановили свое царство, с главным городом в Трнове. Эта помощь влахов послужила поводом к образованию на Нижнем Дунае в XIII столетии княжества Влахии, герцогства Блахии в Фессалии от Эгейского моря до Пинда, множества островков с населением теперешних куцо-влахов и к распространению болгар в большом числе по пути в Византию с одной стороны и до Драча и залива Арта с другой.

Следовательно, выходит, что уже очень давно болгары сидят вокруг Охриды, по рр. Рсану, Воюце и Каламе, около Солуни и Одрина (Адрианополя). Нельзя предполагать, чтобы Охрида и Пресба, будучи главными городами царства, стояли бы на окраине. Множество болгарских островов, нескончаемые славянские урочища покрывают все пространство между означенными реками. А там между ними встречаются греческие, на тех же местах, где они жили давно и где живут теперь. Древняя Блахия, вокруг Лариссы, еще не расследована, и, по предположению Лежана[11], там теперь живут турки, в чем мы, однако, сомневаемся, как и в том, чтоб помаки были турки. К этой Блахии, до р. Саламврии, также идет правильный ряд болгарских поселений и урочищ, а между ними встречаются очень большие влашские и греческие поселки и местечки. Правее Янины лежит громадный остров куцо-влахов, окруженный славянскими (радовицкий род) и греческими урочищами, первые по р. Каламе, Луро, Араксу (Арте) и Астропотамо вплоть до залива Арты. Население этой части Албании, от моря до Пинда и от залива Арты до р. Шкрумбы (Скурмба), известно под названием тосков. Исповедания оно православного, либо они шииты. На основании изложенного мы вправе продолжать болгарское население к западу и югу, пока хватит болгарских урочищ. Греки живут между ними только до р. Каламы и Янины, а жители шииты едва ли турки, скорее это неразобранная еще смесь влахов, греков и славян.

Население к северу от тосков зовется гегами или гогами[12] и сидит от Черногории, Адриатического моря и Шкрумбы до р. Дрины и г. Дьякова, и далее идет островками вокруг Рассы (Новый Базар) и Призрента.

Эпир (скипетары)

Составилось это население следующим образом: когда сербы покорили авар и слились с первобытными словенцами старой Иллирии, то основанием государства послужили Черная Гора, Старая Сербия, Далмация и Босния. Это население при византийском императоре Василии II Македонянине в 1019 г. сделалось подвластным Византийской империи. В 1160 г. все отдельные сербские княжества были соединены воедино родоначальником сербского дома Стефаном Неманичем, причем главным городом была Расса. Это королевство росло из столетия в столетие, дошло до Драча и Македонии после ослабления Болгарского царства, а при царе Душане в 1331 году королевство Сербское обладало всем Вардаром до г. Сера, Фессалиею, Македониею, Эпиром, так что наконец, пользуясь беспорядками в Константинополе, царь Душан нашел возможным короноваться в 1346 году императором сербов и греков[13]. После этого нам совершенно понятно, почему Лежан не побоялся разместить среди гегов несколько сербских селений: Новосело, Дреновица, Рашковицы, Наятова, Шаг. Мы нашли их гораздо больше, и очень понятно: при напоре с двух сторон болгар и сербов они должны были очутиться на своем месте, они существовали и существуют со времени появления славян на Балканском полуострове. Эти так называемые геги исповедания католического, а кто придерживается ислама, тот суннит. Напор из Италии римлян, венецианцев, неаполитанцев и овладение турками городом Рассы, вместе с обращением сербско-боснийского дворянства в ислам, должны были наплодить именно то, чем отличаются славяне коренные от гегов, помаков и им подобных. Со временем все это разберется и найдет свое законное место в племенном смысле, а пока среди гегов достойно внимания небольшое племя миридитов и дибров 21 800 душ обоего пола[14] (живущих в дебрях) по левой стороне р. Дрины, которая их огибает с запада, севера и востока. По многим признакам нам кажется, что это не что иное, как некоторое измененное продолжение черногорского племени. Века, религия и власть разделили и тех и других; но остались сношения, сродство языка, живые урочища, беззаветная храбрость и самозащита как по той, так и по другой стороне Дрина. Итак, основное население Эпира и Иллирии, теперешней Албании, — славяне. К ним примешались греки с юга, римляне по берегу и болгаро-авары внутри страны. Далее подошли к берегу же всякие итальянцы. С юга и востока двигались византийцы, потом с севера влахи и наконец турки-сельджуки. И, несмотря на всю эту смесь, в албанце проглядывает славянин, который далеко вдался на юг, сохранив свой тип в роде Радовичей, около Янины. Род этот мог взяться с Раны, где полуостров зовется Радовичи (Monchgut), и с Буковины, где имеется город Радовцы (Radautz). Наконец из Болгарии, где на реке Струмице лежит г. Радовичи, в одноименной казе. Помянутые места определяют путь этого рода до Янины.

В довершение описания Эпира, или Албании, нельзя не остановиться на топографических особенностях этой чрезвычайно интересной местности, на ее урочищах, будто повествующих о том, что там уже свершилось, что там имеется в настоящую минуту. Эта узкая полоса прибрежья Адриатического моря, род параллелограмма, тянется от Черногории до Артского залива и от Дьякова до Янины. Вся она изрезана параллельными от востока к западу хребтами, между которыми течет ряд рек и речек в глубоких оврагах и недоступных оврагах. Расселины от этих углублений идут на север и юг, и все это покрыто возвышающимися из глубины лесами, где вечный мрак, прохлада, дикость, где будто нет живых, все мертво (река Мертвица), где найдется место только лешему (город Леш), где столько простора в дебрях (г. Дибр) одному лишь дьяволу (г. и р. Деболь, Дьявол), откуда р. Деболь получила свое имя. Тут вечно разбойничали и тиранили (г. Тиран), здесь и по сю пору мирно воюют (р. Воюца и м. Войница), здесь слышны были только вздохи, стоны умирающих (Охрида и В. Стоп) и небывалые сказки про людей. Но и наяву не случалось нигде то, что тут бывало: так, князь Борис Болгарский, приняв христианство и усумнившись в счастии носить венец, передал в 885 г. свое царство старшему своему сыну Владимиру. Но тот не оправдал ожиданий отца, вел жизнь распутную и слыл более за разбойника, чем за князя. Тогда Борис, удалившийся в монастырь, вернулся обратно, в сопровождении своей дружины и, низложив по ослеплении недостойного сына в 888 г., возвел на престол младшего Симеона, который в славных деяниях был соперником своего отца. А князь Борис, сделав для страны что нужно, опять удалился в монастырь, где скончался в 907 г.[15] И это знаменательное историческое дело совершилось в дебрях, вблизи Охриды, Пре-сбы и Ресни. Из этих же мест вышли величайшие люди Византии, все славяне: Управда (Юстиниан), Василий Македонянин, Велисарий и много, много других. Суровость природы, постоянные встречи с врагами, нескончаемая оборона, а для удалых и храбрых — победа, вот те причины, которые породили столько знаменитостей, от которых в наследство достались нашему времени черногорцы и им подобные славяне, этой дебри, стодьявольской местности.

Но где же остались турки? Их было действительно немало, пока им удавалось громить Южную Европу, пока они силою фанатизма и с оружием в руках нападали на беспомощную греческую империю и таких же ослабленных войнами с нею же славян. Это была военная сила без политической и народной подкладки или, как выражается Фальмерайер, «владычество Османлисов над Раиею можно сравнить с наносом пепла из Везувия, по устранении которого легко убедиться, что недра полуострова остались такими же, какими были прежде»[16]. Пристрастие также немало способствовало тому, что турок всегда считали больше по следующим двум причинам: к ним причисляли всех магометан, следовательно до 300 000 омусульманившихся болгар, помаков, мамин (евреев-мусульман), все боснийское дворянство, принявшее ислам из материальных выгод, и всех им подобных. Сюда же включалось, по неведению, почти все население Албании до 1 309 302 д. об. п. (гегов 539 302 и тосков 750 000)[17]; переселившиеся от Екатерины II до Александра II крымско-ногайские татары и черкесы по покорении Кавказа. С другой стороны, следует принять во внимание, что сведения, которые почерпались о Турции, собираемы были лицами без всякой подготовки и ничего не смыслившими в языкознании, которые почти не знали славян и рады были только всяким попавшимся по пути новостям. При этом все эти господа, имея дело с Турциею с одной стороны и встречаясь по торговым и политическим делам с греками и фанариотами, не только вводились легко в заблуждение, но иногда и с умыслом увеличивали число турок, мусульман и греков на счет славян. Так как счисление населения в Турции и по сю пору невозможное дело — даже границы санджаков считаются тайною, а границы каз на картах не существуют, — то и решение задачи огульно было обычно.

Таким-то образом число греков у Семвета доходит до 2 705 000 д., но далее он прибавляет, что в Македонии эта цифра должна быть уменьшена на несколько десятков тысяч, так как у этих греков обычный язык болгарский[18]. Да, среди этих греков и турок, говорящих в Македонии и Родопских горах по-болгарски, открыто теперь Верковичем 18 т. славянских стихов, которые в виде «Веды славян» лучше всего доказывают, какие это греки или турки. Лежан и Убичини считают первых гораздо умереннее, около 910 т. д. об. п.[19]. Если с этого сбавить около 10 %, то тогда может быть оно сойдется с некоторою действительностью.

После этого примера обратимся опять к предмету наших исследований по турецкому населению. Употребив одинаковый с г. Тепловым прием для определения турецкого населения, мы получили вместо 975 584 д. об. п. только 935 000. Можно полагать, что после войны 1877/78 г., когда столько турок бежало в Малую Азию, когда татары почти целиком покинули Добруджу, а черкесы ушли из под соседства болгар, даже и указанное нами число будет слишком велико, тем более, что, по Лежану, турок в Константинополе и по обоим берегам Босфора, следовательно в наиболее населенной турками местности, всего около 370 т. д. об. п. Чтобы пояснить, откуда могли получиться остальные 600 т. д., необходимо принять в соображение следующее: по вторжении турок часть орды поселилась в Фессалии, около Фарсалы, между греческим населением. В Албании они могли занять только укрепленные места по городам. В Болгарии они так расселились, как это делается войском, правителями и чиновниками, по всем городам и большим селам, занимая всюду особые кварталы. По пути в Боснию, около Рассы и Призрента их можно найти в долинах рек в смеси со славянами, по селениям и в блокгаузах. По Марице, Арде, Струме и Карасу (Мете, Мсте) они также сидят перемешанно со славянами; пространство между крепостями Варною, Силистриею (Доростол) и Рущуком (Переяславец) было до 1877 г. почти сплошь населено турками, но теперь сильно поредело, занято румынами и болгарами. Среди турок сидят разбросанно до 30 т. гебров (персы) — гнепоклонников, которые бежали на Балканский полуостров от гонения магометан еще в X ст. У Охриды и в Македонии поселились, по Комнину, узы. В период от XI по XIV ст. расселились к северо-востоку от Солуни так называемые копьи, или копориды, народ с республиканскими обычаями, совершенно отличными от турок[20]. Так как карта Балканского полуострова является после изложенного в новом виде, то мы считали нужным представить наши объяснения более подробно, присовокупив к ним следующее: греки нанесены на карту целиком, так, как они показаны у Теплова. Кроме того, они размещены по всем городам Болгарии, Фракии и Македонии, с преобладанием к морю и с уменьшением греческого населения внутрь континента. Для нанесения болгарского населения не по процентам, а по действительной его численности в пределах каз (уезды) по указаниям Теплова, каждая каза была нами разделена на 20 равномерных частей, с 5 % соответственного населения в каждой такой части. В эти частицы вносились целиком то турецкое (магометанское), то христианское население, смотря по преобладанию того или другого. Так как наша карта по крайней мере в 6 раз меньше источника, то неизбежные ошибки скрадываются под более мелким масштабом. Кроме того, делались исправления по урочищам на основании австрийских и русских карт, принятые также в соображение указания Лежана и Ионина и некоторых деятелей минувшего театра войны.

В совокупности изложенное мною дало вид Балканскому полуострову; навеянный неправдою пепел снят, и мы имеем перед собою прежнюю, стародавнюю картину Славянства, хотя и сильно попорченную историческими событиями Византийской Греции, крестовыми походами и мусульманским вторжением.

Этим можно было бы покончить описание славянских границ и их географическое соприкосновение с чуждыми народностями, но для полноты необходимо сомкнуть цепь, проведя ее чрез румынское население, которое долго шло рука об руку с южным славянством, разделяя его участь и жизнь, как то некогда было на севере с литовцами.

Румыны

Румынское население отделяет русское от мадьяр и болгар. У устья Дуная, на русской стороне расположен довольно большой продолговатый болгарский остров, здесь основавшийся с половины прошлого столетия до 1810 г. Справа примыкают к нему немецкие колонисты, окруженные с севера и востока русским населением, вплоть до Дуная. Вообще устье Дуная, от г. Одессы, чрез г. Аккерман (Белгород), с. Благодать и Каракуй до р. Прута, населено в преобладающем виде славянским населением. По Пруту тянутся румыны до Тарасауцев и Грозенцев где на австрийской границе малорусское население двух смежных государств сливается, имея к югу границу румынского населения, от Грозенцев до Могилева на Днестре, откуда она идет на юг на г. Сороки, с. Ольшанку, Марковцы, Окны, Армашеву, Ясски и кончаясь у Одессы. Тем не менее, румыны преобладают в этом уголке только вокруг Бендер и Кишинева, тогда как у Белец, Сорок, Оргеева и Тирасполя они образуют только крупные острова, окруженные и проточенные такими же русскими островами и жилами. Прежнее мнение, что Бессарабия исключительно румынская страна, ныне оказывается неправдоподобным; ее верх и низ славянский; преобладают же румыны только в 5 уездах: Ясском, Сорокском, Оргеевском, Бендерском и Кишиневском[21].

На севере в России славянская граница идет около финно-чудского племени, от Петербурга на Царское село, Ямбург, Нарву (Ругодив) по Нареву, Чудскому и Псковскому озерам, Каскова до Альтъ-Лейцена (Лясин). Тут начинается литовская граница, которая тянется на Мариенгаузен, Рабены, Пунцал, Швел, Полишино, Краславку, Деммен (Демин), Пеликан, Девгелишки, Козяны, Мунтуны, Коркожишки, Берново, г. Троки, Яшуны, Дзевянишки, Дубичи, Рошницу, г. Сейны, Буда, Кальвария и Виштенец (Выжайны), соединяясь здесь с прусско-польскою границею.

Таким образом литовское племя прерывает в этом месте прямое сообщение русских с немцами, причем последние тянутся по Неману (Хрону) до его устьев Росса. Узкая полоса земли между русскою границею и Хроном населена остатками поруссов, изрешеченных немцами во всех направлениях. Много через столетие речь по-руссов испустит свой последний вздох и перейдет в область воспоминаний.

Как литовцы на севере, около Вендского залива у Фриш и Куриш-Гафа[22], так и румыны на юге — чрезвычайно важные для славянства народности. Они не только мешают славянству в географически-объединительном смысле, но обе отделяют его от моря и Дуная, в особенности с тех пор, как Добруджу передали румынам, заменив приобретенное оружием узкою полосою земли по Килие, которая в стратегическом смысле всегда была бы достоянием русских. Кроме того как Литва, так и Румыния, последняя в обширном смысле этого слова, представляют весьма правильные кругло-эллиптические фигуры, которые, как ядра, не дают осколков, зато проникают в чужие тела.

Между тем та и другая страна находились когда-то под сильным влиянием и нравственным давлением славян. В население как той, так и другой вошла масса славянской крови. Славяне, смешавшись с голядью, образовали некогда венедов, или вендов, ванов, которые сидели по Вендскому заливу. Впоследствии, двигаясь к северу, литва смешалась с ливью и эстами, из чего вышла новая литва (летты, латыши), не утратившая свой санскритский корень, близкий всему славянству, и исповедовавшая когда-то православие. С XIV ст. начинается разрыхление этого ядра чисто внешними польскими соображениями, которые кончились бы таким же порусским уничтожением, если б не Екатерина II, спасшая литву от обращения в немцев. При всем том то, что сделано поляками, теперь нелегко исправить, и католичество, пустив глубокие корни, делит как бы надвое древнюю вендскую землю (Вакланд, Холмгард).

Точно в таком же почти соотношении находилось славянство к румынам, которые по Дунаю и Карпатам были всегдашними его соседями. Только с XIV ст. румыны перешагнули из Венгрии за Карпаты, утвердились в Буковине, по Быстрице в Трансильвании (Седмиградии), и по Днестру в России. Постоянные со стороны Польши нападения, в особенности при Стефане Батории, заставляли румын вместе со славянами воевать с нею. Эти войны невольно привели к сближению нравов, законов, обычаев, религии и принятию румынами славянских терминов, что породило большие последствия, в особенности в Турции, начиная с восстановления Болгарского княжества в 1186 г. Впрочем, сидение славянских родов в Валахии засвидетельствовано уже в VI ст., когда их князь Лавр с гордостью отказался подчиниться аварам и даже избил их послов впоследствии[23]. С начала XVII ст. Влахия сделалась турецкою провинциею, и только ныне, с помощью России, она независима и имеет своего короля. Мы уже видели, что восточная граница румынского наречия заходит за пределы румынского королевства, утвердившись в Трансильвании, Венгрии, Бессарабии и далее к востоку колониями по Бугу (Богу), и даже его можно слышать под Елисаветградом. На западе румынская граница начинается в Буковине, на русской границе, как уже было сказано, у Чернавки, и идет на Панку, Красну, Фразин, Русскую Молдавицу, Молдаву, Кирлибабу, Баршу, Вишеево, Петрово, Апшу и Вишку, где кончается русская граница и начинается мадьярская в следующем порядке: Сапунка, Турч, Банья, Чадана, Великий Король (Грос Кароли), Акос, Марчитла, Великий Варадин, Угра, Иллье, Варсанд, Симанд, Старый Арат, Лак, Песок, Темешвар, Партош, Средишье, Алибунор, Ям, Белая Церковь (Вейскирхен), Сашка (Саско) и Молдава на Дунае. Здесь она переходит на правую сторону Дуная и тянется островами между большими сербскими группами по течению р. Сербской Моравы до Рояна. Отсюда поворачивает на северо-восток и продолжается по Тимоку до Дуная у Раконицы и Галотанцы, здесь переходит на левый берег Дуная и направляется мимо Журжи и Журжево; под Силистриею (Доростол) она снова появляется на правой стороне, образуя небольшую полосу до Рассовы и Черновод, а отсюда по Троянову валу достигает Черного моря у Кюстенджи. Всех румын 7 329 700, а с куцо-влахами до 7 629 700[24].

Затем степное пространство около 3800 кв. м. в описанных уже границах, между словаками, угроруссами, румынами, словенцами (сербы), хорватами, хорутанами (словенцы) и немцами, занято мадьярским племенем в смеси с островами и далеко выдвинутыми вперед языками помянутых окружающих народностей.

Мадьярское племя

Тут, на этой — Венгерской равнине столпились, как некогда в наших южных приднепровских степях, сарматские, финноугрские и тюркские племена: языги около Пешта, куманы (половцы) вокруг средней Тиссы, угры (мадьяры) кругом их, образуя что-то страшное, желающее выделиться на началах запада, ища, однако, подпоры и укрепления своего в тюркской расе и гордо отвергая свое настоящее происхождение от финноугров. Напрасны были все ученые поиски венгров в Монголии. У монголов не нашлось ничего общего с мадьярами, зато мадьяры приходятся весьма сродны остякам, вогулам и Геродотовым аорсам (эрза нижегородская) у подножия Северного Кавказа, в древней Мадьярии. На этих мадьяр напирают с запада немцы со своею государственностью; с востока румыны — языком; с севера и юга — славяне всех наречий своею численностью, устойчивостью и древностью местожительства. От центра мечутся мадьяры во все стороны, грозя немцам — разрывом, сепаратизмом; словаков они бьют своими школами и религиею; с румынами интригуют, братаются, снисходят; а на юге им страшна древняя Рассия (между Савою и Дунаем) и то Триединое королевство Кроации, Славонии и Далмации, которое еще не исчезло из памяти юго-западных славян. И, несмотря на кажущуюся бодрость духа мадьяр, окружающее, как призрак, лезет в средину котловины, где уже соединились славянские голоса севера и юга, где с востока Румынии давно уже подумывают о своем объединении, тогда как с запада кельто-швабы, нынешние южные немцы (австрияки, баварцы, вюртембергцы, баденцы, гессенцы), желая ускользнуть из-под лап азо-аланов или северных немцев (пруссаки и весь Северный союз), подумывают об образовании противовеса, южнославянского государства, от Буды (Офен) до Солуни, а там и недалеко до Царьграда, причем нынешняя Венгрия должна затеряться среди такого воображаемого возрождения южных славян. Ну а что скажут на это соседи? Думается, что ни одна из славянских держав не поскупится на свои силы для отвержения неудобоваримых помыслов. Всех мадьяр считается 5 750 000 д. об. п.[25]

Остается еще сказать о жителях Седмиградии (Трансильвании), Горба (Карпат) и Пинда. В котловине, отделенной от Румынии Карпатскими горами, живут издавна в самом углу секлеры, говорящие на мадьярском языке. Их производят от гунн, хотя с сомнением. Принимая во внимание, что языги и половцы нашли себе место в Венгрии и существуют там по настоящее время, нам кажется вполне вероятным, что и подобные им хозары и печенеги, теснимые с севера русскими князьями, также могли найти себе приют западнее, за Днестром, вблизи которого они жили. И в действительности, Абульфед помещает секлеров между мадьярами и печенегами[26]. Император Константин Багрянородный насчитывал в этих местах 40 печенежских округов, куда могли одинаково войти хозары и мадьяры. А когда последние окончательно утвердились в Седмиградии в X ст., то они образовали с примесью хозар, кабар (авар) и с бежавшими от татар из России половцами особый пограничный округ под названием Эрдели. Названы же они секлерами от слова «чек» или «чекели», что значит стул, т. е. выборный округа, который на общее заседание всех выборных округов приносил с собою свой стул. Эти мадьяры в числе 641 700 д. об. п. по нравам, законам и наружности походят на тюрок с малой примесью угров, что объясняется преобладанием сарматотюркских народов: хивар, печенегов, хозар, половцев и, вероятно, болгар, оседавших здесь с V ст. Все эти народности пришли с юга России. С северо-востока же, от угров, из-за Камы, пришли настоящие мадьяры, причем путь их лежал на Киев в 884 г., Владимир-Волынск, чрез Карпаты у Дуклы, к Пешту в 891 году[27].

В 1143 г., при короле Гейзе II, поселились по соседству с секлерами и южнее их саксонцы (саксы), которые, основав 24 города, заключили между собою Союз ципских городов, привилегиями которого пользуются до настоящего времени. Этих немцев-саксонцев считается 224 т. д. об. п.

Кроме этих отдельных племен достойны еще особого внимания жители Карпатских гор, древние карнии и лемки, под общим названием горалов. Существующие в этих горах села Хревт, Хревет Санокского уезда, Деревляне Золочевского уезда, 3 селения Дулебы (Дулибы) Стрыйского, Бережанского и Чортковского уездов, а также гор. Бужск и с. Побужане Золочевского уезда, прямо указывают на местожительство тут, около хребта, древлян, дулебов и бужан. К ним с юга, при появлении влахов на Дунае, примкнули быстряне с Быстрицы, т. е. бастарны (бстри), которых совершенно неправильно причисляют к кельтам[28]. Певки одинаково пришли с юга. Это тот певучий карпатский народ, столь известные ныне лемки, голосом которого оглашается и теперь вся Венгерская равнина. Они живут в Карпатах за словаками в числе 122 974 д. об. п. Правее их, по истокам Стрыя, сидят бойки; название указывает, кто они такие. Это некогда были передовые славяне, которых кельты изгнали из дальних стран и наконец из Богемии, откуда они спаслись в Карпаты. О них повествует Константин Багрянородный. Всех их считается 75 937 д. об. п. Гуцулы, которых 107 610 д. об. п., живут в Карпатах около Буковины. Их теперешняя изба вполне сходна с тем укрепленным дакийским двором, который так рельефно изображен на колонне Трояна в Риме. Это народ сильный, извозно-пастушеский, и, как все вообще горалы, они говорят по-русски, понимая плохо польское наречие, зато гораздо легче справляются со словацким, усваивая себе даже словацкие песни, которых много, с мелодичным увлекательным напевом. Эти три народца входили некогда в состав Владимировой монархии, и потому понятно, отчего у них сохранился русский язык, почему они зовут себя русскими[29].

Далее переходим к куцо-влахам, к этому пастушескому народу, тесно связанному с судьбою греческих славян. «Куцо-влах» по-гречески значит «глупый галл», тогда как по всем данным они гораздо умнее и производительнее своих соседей. Другие переводят это название тем, что они не настоящие румыны или влахи, а хромые, т. е. незаконнорожденные, причем придают им еще другие названия: ципцаров, мавро-влахов, или черных влахов. Распутать подобное противоречие в состоянии только история, которая нам говорит, что еще до Р. X. кельты, двинувшись к востоку, густо заселили нынешнюю Валахию, распространившись на север, до истоков Тиссы, в Трояновой Дакии. С тех пор они жили по соседству славян, которые имели на них сильное влияние, как на слабейших. С приходом римлян в Дакию и на Дунай древние кельты преобразились наподобие галлов, но от примеси славянского элемента, по Быстрице, Тиссе, Серету и Днестру, не могли сделаться галлами, а обратились во влахов (теперь румыны). Вот когда уж очень жутко пришлось болгаро-славянам, их давнишним соседям, и когда опасность от напора Византийской империи угрожала княжеству Влахии или Блахии, то они вместе с восставшими болгарами произвели в 1186 г. памятное втор жение в греческую империю. Пройдя полуостров насквозь до Коринфского пролива, куцо-влахи уселись накрепко в Фессалии до Пинда, Олимпа, до Монастыря (Битолия) и за Охридой до Примеди. При всем том прежнее величие Болгарского царства не восстановлялось, а по соседству росло Сербское княжество под управлением Неманичей. Один из них, Душан, достигнув императорской короны Византии и Сербии и приобрев Эпир, Фессалию и Македонию, установил у себя образ западноевропейского правления и ввел рыцарство. По смерти его в 1355 г. Византия подверглась всяким случайностям и перехватам; там хозяйничали крестоносцы-французы, которые потом утвердились в Пелопонесе. За ними следовали венецианцы, захватившие острова и оконечности полуострова. Неаполитанцы утвердились по берегам Эпира, а мнимые освободители от турецкого натиска, испанцы и разные гидальго, сначала защищали Византийскую империю, а потом с оружием в руках прошли ее насквозь и вытеснили из Мореи французов. Вот среди таких-то политических беспорядков и распрей западных народов феодальная Сербия разделилась на множество княжеств и герцогств, причем в одном из последних, в Блахии, или Великой Влахии, правил в 1393 г. Неманич Иоанн Урош, который по вторжении турок и захвате его престола отказался от него, поселившись в монастыре (Битоль). Тогда-то тут сидевшие влахи, нынешние куцо-влахи, удалились в неприступные горы Пинда, где их настойчивостью, усердием и уменьем воздвигнуто на высоком плато множество городов и сел. Тем не менее они живут в них только с начала весны до первого снега, спускаясь позднею осенью в долины Фессалии, к своей старой Блахии, где зимою кормят как себя, так и свои многочисленные стада овец, мулов и волов. Население куцо-влахов не превышает 300 000 д. об. п., которые распределяются по 52 населенным пунктам, расположенным главным образом у истоков рек: Ахелая, Аракса, Каламы, Пины и Аоса. Но и кроме этого они сидят, как всегда оседлые и торгующие зажиточные купцы, севернее Охриды, в Пресбе, Монастыре, и доходят до Призрента. Их главнейшие города следующие: Томор на р. Деволе (Дявол). Массаракия под оз. Охрида и Пресба, Любушка, Самарино, Метцово и др. Их окружают со всех сторон албанцы и славяне, род радовичей. Также куцо-влахов можно встретить около Олимпа и вокруг Лариссы, но как тут, так и там славянские поселения переплетаются с ними, заходят одно за другое, представляя какую-то смесь того и другого. Оно и понятно, если куцо-влахи шли долго рука об руку с болгарами, разделяя их участь, славу и погром. В физическом отношении куцо-влахи сильны, массивны, высокорослы и красивы, напоминая во многом тех басков, которые поныне живут в Юго-Западной Франции около Байонны и которые еще за 600 лет до Р. X. были соседями кельтов, наводнивших за 300 лет до Р. X. нынешнюю Валахию, откуда спустились куцо-влахи. Путь, по которому они шли, заметен до сих пор. С одной стороны он шел по Тимоку к Мораве на Лесковац, Приштину, Призрент, Монастырь, по Сухой горе к Быстрице и оттуда к Пинду. Тут повсюду встречаются большие поселения румын и куцо-влахов. С другой стороны, они спустились по Искеру, положив основание большому острову между Плевною, Слатином и Берковацем. Приобретенная на Дунае красота может произойти от примеси славяно-римской крови, так как этим качеством вовсе не отличаются примитивные народы, какими были бритты, баски, ливы, вообще финны, угры и им подобные. Кроме занятия извозом, скотоводством и торговлею, куцо-влахи выделывают отличные ковры и очень известны на юге по резьбе на дереве. Громадные сосновые леса Пинда и Олимпа дают им хороший материал; также все их православные храмы одинаково, как и многие греческие в Янине и Лариссе, украшены единственными в своем роде резными работами куцо-влахов. Там православные алтари отличаются необыкновенным искусством и богатством отделки, а разные мелочные изделия резьбы продаются дорого и составляют хороший доход этого полукочевого населения[30].

В этом отделе нам остается сказать еще о России и повторить, что в смысле славянства она представляет сплошное тело, заключающее в Европейской России, без Кавказа и Финляндии, 82 % славян, из которых на долю одних русских приходится 75 %. Последние делятся на три наречия: великорусское, 49 %, белорусское, 5 %, и малорусское 20 %[31]. Границы этих наречий следующие: (начнем с Белорусского острова, как более округленного и определенного).

Литва и Белоруссия

У латышей в Витебской губернии она начинается возле селения Свикле и идет по северной границе Витебской губернии.

Потом заворачивает к югу по границам уездов: Бельского, Вяземского, Юхновского, Масальского, Жиздринского и Брянского. Далее направляется на Хотинск, Красноселье, Новозыбков, Юрковицы, Добрянку, Лоев и по Днепру до устья р. Припети. Здесь подымается граница по Припети до Шепеличи, Думовичи, Юревичи, опять р. Припеть, потом Ляхва, Хотеничи, Кривошин, Плянта, Сигневичи, Пружаны, Яловка, с. Сураж, Сухони, Корыцин, Сухаволя, Малышева, Липск, Оссавец, Райгород, Августов, Глубокий Ров, Переволок, Дубичи, Сурвелишки, Троки, Берново, Оркожишки, Козяны, Видзы, Веселово, Дрисса, Полишино, Удруя, Столярова, Пунцал, Шалли и Свикле.

От Свикле до Хотинска белорусское наречие граничит с северо-запада с великорусским наречием. От Хотинска до с. Суража на Нареве по своей южной границе оно соприкасается с малорусским наречием. От с. Суража до Глубокого рва, с запада, граница идет по польскому наречию; а от Глубокого рва до Свяме белорусское наречие граничит с литовским[32].

За этим пространством хотя также встречаются белорусские острова, доходящие до Харьковской, Екатеринославской и даже до Казанской губерний, но все они сохранились более как воспоминание прошлого. Излишний избыток водоемов, удивительно спорая растительность, угрюмо-суровый вид природы, малая производительность почвы — все это вместе служило непроницаемою пеленою для укрывающихся от разных угнетений, начиная с сарматского периода до появления католиков в древнеправославной стране. В Киеве население сгущалось и преследовалось то кельтами, то готами, татарами. Были и другие причины, заставлявшие жителей Приднепровья прятаться и искать спасенья в этих непроходимых дебрях и болотах. Но как только поля очищались кругом от врага, население нынешней Белоруссии (Сарматии, или Великой Сербии, Бело-Сербии) вылезало из своих нор, двигаясь во все стороны. Эта славянская ветвь двинула свое население в доисторические времена далеко на запад, а в VII ст. она перевалила через Карпаты, переплыла Дунав и ей обязана своим существованием сербская нация. Когда же образовалось Московское великое княжество, то белорусский элемент пошел на восток по сев. Двине и Волге, а при заселении степной полосы содействовал немало к ее упрочению. То население, которое сохранилось теперь в Белоруссии, невелико, зато оно прошло чрез все невзгоды человеческой жизни, крепко, как железо, и с этою волею и сознанием проложило себе далеко путь, смешиваясь с другими славянскими наречиями и относя свою национальность не к тому месту, которое заселено вынужденно, а к общей идее славянства, к идее возрождения и перерождения, чему оно и содействовало, выделяя из себя во все концы лучшие силы[33].

Малороссийская граница, соприкасаясь с севера с белорусскою, начинается, как сказано, у с. Суража на Нареве и кончается у Хотина на р. Бесяде. Отсюда она идет на юго-восток на Ишево, Малеч, Погор, Зноб, Марчихину Буду, Елизаветино, Путивль, Конотоп, Городище, Бырдин, Паравую, Льгов, Суджу, Обоянь, Коровино, Белгород, Корочу, Н. Оскол, С. Оскол, Н. Федоровку, Валуйки, Белый Колодезь, Бирюч, Татарино, Острогожск, Масловку, Ливенку, Козловку, Новохоперск, Никольское, Сродо-совский, Обрывский, Сухой Донец, Желобок, Терновое, Майорский, Гусинский, Таловский, Петровский, Чиков, Маркин, Марьинский, Красный Яр, Мышлыкино, Богдановку, Дубовские, Толовой, Ростов, Курнаков, Мечетенскую, Ильинскую, Темижбекскую, р. Кубань, Некрасовское, Черниговское, Тамохинское, Новороссийск, Анапу, Азовское море, Мариуполь, Александровск, Днепр.

На восток тянутся острова до Черного Яра, а севернее, — от Борисоглебска, — на Саратов, Николаев, Самару до Бугуруслана и Оренбурга.

На западе, под Елисаветградом, малороссийское население встречается с румынским, которое, все густея, отодвигает его к Хотину с севера и к Одессе с юга. Под Хотином оно сливается с галичанами, или червленорусами, а у Килии встречается с великорусским казачьим населением и с болгарами. Эта граница из Гродненской губернии, от с. Суража на Немане, через г. Бельск и с. Бойки доходит до з. Буга у Дрогичина. Здесь западная граница переходит в Привислянский край и идет по Висле до с. Стердыни. Отсюда, извиваясь к югу чрез города Седлец, Луков, Радин, Люблин, Красностав, Замостье, Янов, Белгорай, Кржешов на Сане, граница переходит в австрийские владения, в Галицию, к г. Ярославу и на Радимно, Кривче, Дубецко на Сане,

Червленые города и граница малорусской речи на западе

Березов, Риманов, Дешну, Скольник, старый Сандеч, Пивничну, Кростенку на Дуплеце, Любовну, Плавец на Карпатах, г. Подолинец, г. Кечмаров в Угрии, Блажев, Дачев, Сабинов, Рускуволю, Стебник, Зборов, Беловежу, г. Бардиев, Гапушавцы, Крестовей, Грушев, г. Михайловцы, г. Собранец, г. Ужгород, Холмы, Ракош, Гать, г. Мукачево, Бартово, г. Береги, Берегсасы, Вуйлок, Севиношу, Угочу, г. Густ в Марамароше, Виликово, Долгополье, Поляну, Росучку, Петрово, Рускову, г. Вишево, Коршу, Кирлибабу в Буковине, Русский Боул, Молдавицу, Балтин, Красную Путну, Давыдовцы, Староженец, Черновцы, Садогуру, Дыновцы и Новоселицу на русской границе, в Бессарабии.

К характеристике этой границы следует прибавить, что в Галиции, по поговорке князя Константина Острожского — «Знай, ляше, что по Сан наше», — река эта от истоков до устья составляет грань между русским и польским населением. В Угрии же русские поселки доходят, извиваясь, впадая и выступая, до реки Тиссы и по всей реке Вышевой[34].

Множество извилин в Курской, Харьковской губ., в земле войска Донского, по Кубани и около Мариуполя и Александровска указывают на полнейшее смешение великорусского и малорусского говоров, нравов, обычаев, одежды и т. п. Все глубже и глубже проникает великорусский элемент, засевший крепко по своей государственности и обработке по правой стороне Днепра у Олешек и в Крыму. Все города Новороссийского края чисто русские, а народ позабыл свои типичные малороссийские выражения, приняв 3/4 великорусских. То же следует сказать о Черномории, о казачестве на Кубани, на которое донцы и войны с черкесами имели громадное цивилизующее влияние. Да и под Киевом с Волынью и Подолиею речь не малорусская, а украинская, т. е. другая, похожая на черво-норусскую, которая в Карпатах и Угрии вполне переходит в русскую, т. е. в речь более очищенную и обработанную.

Чисто малороссийский говор сохранился еще по сегобочному Днепру, вокруг Полтавы, по Пселу и Ворскле, ниже Чернигова, по Припети и около Холма. Эту узкую и длинную полосу суживает русская речь из года в год, выходя из городов и поселяясь в деревенских школах. Жалеть и тужить тут нечего: от этого крепнет ядро и исчезают ноздреватости. Во всяком случае, древняя Малороссия со своими будами (ходобуда) по всем направлениям свое дело сделала и, как увидим ниже, ничего не потеряла очисткою от исторических плевел. С этим вместе исчезло то иноземное владычество и рабство, которое тяготеет поныне над жителями Карпат и Угрии. Следует наконец понять славянству, что, чем больше розни, тем будет хуже, тем сильнее противник. Эта аксиома доказана жизнью однородных народов, и только безмолвие некоторых славян, как исключение, может говорить другое, вредное, ненациональное, непонятное для народной политики.

Остается еще затронуть самый трудный предмет, вопрос, который мало известен, мало понятен и извращен за границею. В наших пределах его обходят по боязни, неприязни, по непониманию во многих случаях его величия и славы и из желания если не уязвить, то, по крайней мере, промолчать, будто это недотрога, притом такая, которая всегда дерется. Не разделяя ни одного из этих мнений и обращаясь к нему только со стороны строго научной, мы не можем не признать ряда последовательных фактов, доказывающих, что великорусский элемент, в силу своего физического строения и выработанного веками быта, представляет собою последнее слово всего славянства. Это юноша, каков был Геркулес, это ум и соображение, это пока еще бродячая идея, не установившаяся, но имеющая впереди целую будущность, с началами просвещения, объединения, добра и такого света, который может сокрушить западное направление, дав ему другое течение, обновленное, свежее и вполне здоровое.

Так как великорусский образ вырос на почве Европейской России, то, предварительно всяких других аргументов, мы заметим, что из всего состава ее населения на его долю приходится 49 %. Из всего же славянства считается этой отрасли 41 %. Такие почтенные цифры без особенно уважительной силы притяжения составиться не могут. Ведь ни одно из наречий Европы не смотрит такою плотностью, таким однообразием, как великорусское. Зато так же сколько зависти, наветов, лжи! Так трубят во всеуслышание, что он не более как неповоротливый колосс на глиняных ногах, приравнивая его, должно быть, к тем массивным, рослым готам Южной России, которых пигмей, ныне колосс, прогнал на запад и шел им вслед до Шалона и Равенны. Далее говорят, что эта масса поддерживается иноплеменниками: тюрками, которых на всю Ев. Россию 4,4 %; угрофиннами — 3,5 % и, наконец, семитами — 3,7 %, а всех их вместе в Ев. России около 12 %[35]. Если б еще Россия исповедовала, как Хозария, иудейство или говорила бы по-турецки, как многие малоазийские греки, болгары-помаки или мамины — иудеи, то, может быть, подобные обстоятельства могли бы вконец сбить с толку как верхоглядов, так и вообще наших приятелей. Наяву же великорусская речь вторгается, по своей разработанности, и законченности в укромнейшие уголки иноплеменников и идет параллельно с движением православия среди язычников и иноверцев так сильно, что, с одной стороны, в Чехии, Болгарии и в других славянских землях русская речь уже признана, как наиболее соответствующая объединению, тогда как с другой — само население России нарастает видимо на счет чуждых народностей, которые, в силу основных законов господствующей религии, не могут быть отторгнутыми.

Русская речь и русский человек торговлею, промыслами, предприимчивостью, неустрашимостью и умом двигаются из центра своего постоянно во все стороны. Далекий путь проложен по Сибири; леса Севера и Северное море испещрены искателями полезных приключений. Средняя Азия до Тибета и Гиндукуша как на ладони, а Малая Азия с берегов Черного моря и от древнего Хорса (Карс) изведана давно. Все это есть результат жизни великого народа, со времени утверждения его центра между Волгою и Окою, где тихо, спокойно, не спеша, могло зреть государственное зерно, вдали от Запада, за лесами и горами, которые нелегко допускали туранскую расу до пределов новейшего и последнего вида, того государственного строя, откуда вышла нынешняя Россия.

Славянские роды, собираясь в общины и имея потом своего князя, были первоначально на западе по разрозненности и географическим причинам так слабы, что всякое проявление самостоятельности трудно удерживалось при первом появлении противника, более сплоченного. Тем не менее самостоятельные славянские государства появлялись одно за другим, и только недостаток погибших летописей скрывает одновременность их основания со всеми другими западноевропейскими государствами.

Так, в VII ст. формируются впервые Богемия с Хорутанией, потом следует Болгария, Моравское царство, Польша, Сербия и наконец Киевское княжество. Чем больше к востоку, чем дальше от запада, тем это дело шло лучше. Но вместе с тем имеется меньше данных, чтобы утверждать, что на Днепре до 862 г. уже существовало государство. Однако ж Иорнанд, готский летописец, повествует совершенно ясно, что у скифов были князья, а где князь, там и власть, разумеется, не над пустым пространством. Да и до призвания варягов в Новгород были изгнаны такие же властители, как то повествует летопись, значит, и на севере было то же самое, что на юге. Да неужели же вправду это огромное пространство, на котором жили скифы, не представляло подобие хоть того, что мы нашли теперь в Хиве, Бухаре и в подобных первобытных по своему устройству странах? Этому верить невозможно уже из одного ответа, который был дан этими скифами Дарию Гистаспу. Далее, нам известно, что эти скифы, и именно землепашцы, привозили свой хлеб в Ольбию, продавали его правильно, поставляли его в определенный срок, как бы законтрактованный. Неужели для всего этого не существовало законов, хотя бы по преданию? Жизнь человека, даже примитивного, вырабатывает во всех случаях практические правила, которые со временем обращаются в целый свод народных законов, привычек и порядков. Семейные дела, добыча, объявление войны, защита, охрана собственности — все это такие принадлежности жизни, без которых не только государство, но и общество, род и семейство обходиться не могут. Блюсти же за всем этим приходится старикам, сходке, старшим, а при совокупности частей высшей власти, в каком бы она роде ни проявлялась. Арабы повествуют, что русские в Белой Веже (Белгород) и в Итиле (Астрахань) имели своего особого судью. Князья, предводители, нам известны уже со времен переселения народов, и если б всего этого не было, то невозможно, чтобы в тысячу лет сотворилось что-нибудь подобное тому, что пред нами теперь. Народ, который при всех невзгодах мог сохраниться так, как это нам известно… для подобного дела мало тысячи лет! Мы крепко верим, что и среди славян были свои героические времена, одновременно с греческими, и что все это нам знакомо, но только под другими именами, которые, однако ж, всплывут наверх с новыми открытиями и при дальнейшем движении вперед славянской науки, едва появившейся над горизонтом. Римляне с основания имеют своих царей, государство, законы и т. п. Неужели они были сделаны из другого материяла, нежели как все остальные народы? Нет, только одно географическое положение Рима и такое же Греции, с которою он сблизился, породило тот временный порыв, который их отличал от остальных народов древнего мира и в особенности от бездорожного Востока. Но очень скоро началось также их постепенное падение, причем первый удар был нанесен именно этим Востоком, парфянами, а потом уже погибли легионы Вара и появился на границе страшный Марбод (Марибор) с его маркоманнами, т. е. граничарами в Чехии и южнее, на Драве у Марбурга (Марибор), а там Децибал Дакийский, Радогощ Аланский и наконец Аттила.

Оставляя это расследование для будущих глав, мы имели намерение только показать, что и Суздальское княжество и Московское потом суть не что иное, как последствие не только Киевской истории и всего предшествовавшего Киеву славянства, мало нам известного, но вполне знакомой жизни, по сродству чувств. Этому славянству не давали покоя, а оно хотело устроиться и под смутным сознанием, двигаясь постепенно на восток, улучило наконец время и сделало то, что ему было нужно. А до того весь этот восток обладал редким населением, он был покрыт сплошными лесами в виде западных герцинских, тюрингских или еще наших недавних брянских. Реки были полноводны, а многие теперешние суходолы — судоходны. Большие болота, в виде пинских, новгородских, рязанских, покрывали огромные пространства. Между ними было немало озер, остатки которых по сю пору так многочисленны в Северо-Восточной России и к северу от Москвы. Везде в то время, от Волхова до Царицына и южнее, жили отдельными хуторами, поселками, на лужайках, по берегам рек и озер финны, а восточнее угры. Такая-то местность, при северном климате, продолжительности зимы, недостатке средств к существованию, заставляла этих финн жить разбросанно, до того далеко и разрозненно друг от друга, что их можно уподобить жителям Кавказа, где люди прошли бок о бок века, не ведая этого. Оттого там народилась целая гора языков, наречий, которая встречается и у финн, где один род не узнает другого, где совершенно утеряно воспоминание о прошедшем. Жить иначе в то время было невозможно, жизнь висела на волоске от недостатка пропитания, зверя, непогоды. Всякое искусство лежало под спудом. Только веками, благодаря русским, финны уподобились людям и, когда просветлело, стали жить лучше, слились, образовали нацию, которая, благодаря России, пользуется теперь всеми богатствами государственного благоустройства. Единственное занятие этих людей в то отдаленное время было рыболовство и лесной промысел, охота. Скотоводства почти не существовало. Земледелием занимались кругом полян на очень небольшом пространстве. Настолько же им было известно и понятно рудокопство. В довершение всего леса были переполнены зверями, которые не давали покоя людям не менее стихий, которые в полые воды, во время бурь, нередко уничтожали и уносили эти щепки человеческого искусства. Спасаясь от зверя, большинство поселений жило около озер или на озерах, вроде наших теперешних тоней на взморье. Пища была самая неприхотливая: рыба, дичь, улитки, белки, сороки. Убить лося, кабана, оленя удавалось редко; ловили более капканами, терпением, выжидая случайной добычи.

В таком-то виде была Восточная Россия за Волховом и Десною, куда вследствие разных причин пришлось плыть, идти, бежать, лишь бы избавиться от страшнейшего врага — западного соседа. Таким впервые показал себя с запада кельт, потом пришли с юга азы, далее с севера готы, за ними явились с востока всякие тюркские народы, из которых последние и самые страшные — татары.

При каждом подобном натиске как западное, так и южное славянство двигалось во множестве семейств к северо-востоку по единственным путям — рекам. И в этом движении на восток принимали участие все славянские роды, смешиваясь один с другим. Здесь, среди финнов и зверя, в лесах, болотах, на озерах, под влиянием ужасных стихий и сурового климата, пришлось жить предкам великороссов, которые все должны были добывать себе трудом, борьбою, в постоянной опасности и при страшных лишениях. Финские песни, да и наши летописи говорят нам ясно, что с финнами борьба была нелегка. Даже в XVII ст., при воцарении Михаила Федоровича, они производили опустошения и набеги до Москвы[36]. Волга, Ока, Кама тому живые свидетельницы. Затем все, что не погибло в этих доисторических краях, в этом центре теперешней русской жизни, все это окрепло вдвойне, до железного человека и железной воли. Южная сонливость или апатичность, западное бессилие улеглись тут навеки, и последующие поколения вырабатывались в сильных, изворотливых и сметливых людей, которые постоянно должны были предугадывать несчастья, выдумывать способы их устранения и соображать, как прожить завтра, что предпринять, как добыть искомое, как устранить нечаянность. Такая физическая работа при напряженном умственном внимании должна была изменить славянина и создать из него лучший отросток от древа человечества, своеобразный, находчивый, богатый воображением, бывалый и настойчиво — серьезный ум. Эти-то обстоятельства развили удальство, это восточное, если хотите, мужицкое рыцарство, которому не страшно было идти Бог весть куда с топором и рогатиною либо плыть на дубовых ладьях в бурю по неизведанным морям.

Необходимость отыскать лучшее, прожить остаток лет покойнее, без этой вечной суеты, гнали славянина все дальше и дальше, пока он не изведал все реки и пути востока, пока он не столкнулся лицом к лицу с совершенно чуждою ему и финну расою — монголо-татарскою. На этом рубеже он должен был остановиться на время, собраться, сложиться, окрепнуть, а там снова пошла та же работа, пока не скинул он долго тяготевшего над ним ярма, а вместе с тем обрисовалось и выделилось окончательно богатое великорусское наречие.

Эта выделка самого крепкого славянского тела шла долго и вытекает как бы из всей совокупности жизни славянства, почему и представлена тут в виде выдержки из всего того, что еще придется сказать.

Конец добытого пред нами довольно ясен, и потому перейдем теперь к тому, что менее известно, и посмотрим, как это совершилось, что помимо устойчивости славянского характера могли образоваться такие глубокие чужеземные впадины: до Дуная, по всей Слезаке и выше по морю — до Немана?

Для видимости изложенного прилагаются к этому отделу статистическая таблица славянских народностей и этнографическая карта славянского мира от Терета, Марибора и Праги до Сахалина, Герата и Ватума. Из этой таблицы усматривается, что если кто может говорить за славян, в их пользу, то право такое принадлежит одной России. За нею наиболее заинтересована Австро-Венгрия, которая по составу своего население находится в исключительном положении к славянам. В Австрии их насчитывается 56 %, а в Венгрии 45 % всего населения. Австро-венгерские славяне своею числительностью превышают немцев и мадьяр в совокупности[37]. После русских главные массы выпадают на поляков, сербохорватов, болгар и чехо-моравян — все народы, имеющие свою историю и право на существование.

II

Внимательное изучение славянской топографии откроет еще многое.

Шафарик

Тысячу лет тому назад славяне сидели на западе от Юго-Восточной Голштинии или Вагрии вдоль по Лабе (Эльбе), Соляве (Сале), до Русса (Рейсс) и Шлеца (Шлейц), по Могани (Майну), Раданице, (Реднице), по Леху, верховьям Инны и по Эчаве (Эчь) до Венеды (Венетя, Венеция).

С тех пор многое изменилось в этнографии этого пространства: теперь в прежние чисто славянские земли глубоко вдаются три длинные языкообразные полосы с немецким населением, образовавшиеся вследствие напоров: южного, или франко-романского, при Карле Великом, северного, или тевтонского и среднего, при Фридрихе Великом. Порядок, в каком обозначены здесь указанные движения чуждых народов по территориям славянским, вполне соответствует и хронологическому ходу развития этих исторических процессов. Северное движение не могло предупредить южного, так как немецкое население севера еще только сплачивалось, и саксы, между Лабою и Въёзерою (Везер), представляли скорее немалое препятствие самому Карлу Великому в намеченном им движении на восток, чем оказывали ему какое-либо пособничество. На юге дела слаживались удачнее для немцев: покорение и истребление авар, а в особенности славян, сильно беспокоивших немцев и беспрестанно на них напиравших, было главнейшим условием безопасного существования франкской монархии, и борьба с ними становилась для последней вопросом: быть или не быть?

Немецкие впадины в славянские земли

Этому сильно содействовали онемечившиеся кельто-римляне, баюварцы (баварцы), соседи славян, авары и лангобарды в Северной Италии, такие же соседи славян по Хорутании, Истрии и Далмации. Отнятое у славян южное пространство равняется приблизительно 3200 кв. м. и находится в границах к северу между чехо-моравским населением, а на юге примыкает к словенцам (хорутане). На востоке оно идет по границе Венгерского королевства от озера Пейсо (Нейзидлерское) до Блатного озера (Балатон) и р. Дравы.

Северное впадение, от Лабы до Хрона (Немана) и от моря до Дрездена (Дрождяны) равняется приблизительно 3700 кв. м., гранича с востока с Россиею и с наречиями литовским и польским, а с юга с Австриею и с чешским населением. Наконец третий мыс, вдающийся среди славянских земель, занимает пространство в 700 кв. м. и лежит между Дрезденом, Познанью и Краковом, гранича с Россиею и Австриею и с племенами: поляками, мораванами и чехами. Всего, следовательно, отошло к немцам славянских земель от 7600 до 8000 кв. м., что почти равняется Вологодской губернии (7291 кв. м.), Тугайской области (7947 кв. м.) или Кавказу (7897 кв. м.). Население в то время было редкое. Горы, леса, болота и много невозделанного пространства мешали заселению в том роде, как это возможно ныне, и потому, если принять за основание для определения количества населения некультивированный еще Кавказ с его горами, лесами, степями и мокрыми низменностями, то получим, что за 1000 лет во всех отвоеванных немцами землях жило средним числом не более 4,5 миллиона славян, причем на долю северных, за Дунаем, приходится не более 2-х миллионов. Сразу будто и кажется, что такое население для того времени очень велико, но оно не будет таким, если мы припомним это множество племен и родов, живших к северу и к югу от Дуная. Некоторые брали на себя обузу: одни, без союзников, защищаются от таких нападений, какие были производимы при Карле Великом, Генрихах и Оттонах. Такие князья, как Марибор Граничарский, Сам Чешский, Святополк Моравский, держали постоянные дружины, доходившие до 75 000 воинов[38]. Их войны с римлянами, баварцами и с франками в особенности, доказали, что для победы над ними нужны особые средства, большие вооружения, огромные армии, полчища, равные полчищам Аттилы, каковые и употреблялись в конце VIII и IX столетий. Но и сама борьба длилась так долго и выносилась побежденными столь продолжительно, как того не бывало ни с одним из существующих народов. Какой народ выдержал бы поражения, которые с Трояна по сю пору шли одно за другим? Персидская монархия, величие греков, крепость римлян — все пало, а славяне, в своих верованиях, языке, обычаях и государственности, продолжают все жить и совершенствоваться, по мере того, как их оставляют в покое. 1500 лет идет эта ведомая уже истории борьба, а между тем форпосты компактных масс все еще выдаются вперед, выдвинуты до риска их потерять, и так они держатся века, не уступая ни пяди своей земли. Других окружили со всех сторон, кашуб, лужичан. Но и в них бьет живой ключ народности, и про них можно даже сказать, что если б они хотели, то не могут ни умереть, ни переродиться, так как биение общеславянского пульса оказывается в них сильнее и энергичнее, чем задерживающие его неблагоприятные исторические влияния.

Между средней и южной немецкими впадинами сидят чехи, примыкая плотно к мораванам, которых по продолжению к востоку поддерживают, как могут, словаки, а этих — угроруссы, а там и руссы. С юга лежат в массе южные славяне с наиболее выдавшеюся народностью словенцев (хорутан). Их передовые поселения доходят до Фриуля, где поныне сохранились эти древние адриатические славяне (henetoi, генеты), которые под именем резан (рязань) не уступают своего места ни итальянцам с запада, ни немцам с севера. За этим небольшим клочком итальянских славян идет сплошная масса хорутан, а за ними тянутся кроаты (хорваты), потом сербы и болгары в еще большей компактности по Адриатике, Драве, Саве, Дунаю, по Черному и Эгейскому морям до Царьграда и Коринфского залива. Раньше чем приступить к объяснению причин образования трех указанных немецких впадин, будет полезно обозреть, какие славянские племена обитали в Европе в эпоху Карла Великого. Вместе с тем, вопреки принятому делению славян на группы, мы находим нужным представить свое историко-географическое деление, которому полагается следовать до конца.

Начало всему мы находим на востоке, который необходимо нужно было пройти, чтобы добраться до запада. Начиная следовать с России, мы видим, что у Ильменского озера (Лимань) сидели славяне, или словены, причем их главным городом сделался потом Новгород.

Если был Новый Град, то где-нибудь был и Старый, и действительно, таких мы встречаем три и более на Балтийском поморье, и это служит некоторым доказательством, что Новгород, уже существовавший в 857 году, был основан славянами, переселенцами из других мест, двинувшимися по каким-либо причинам к востоку. Нам это важно тут заметить на тот конец, чтобы связать запад с востоком, не довольствуясь только тем, что говорят летописцы, но со временем заглянуть и в более отдаленную глубь. Причиною этому движению славян были кельты, дошедшие в IV столетии до Р.Х. до Одры. В этих местах в Поморье (Померания) и Пруссии можно найти и ныне два Старгорода: один по правой стороне Одры, восточнее Щетины (Штетин), а другой, менее известный, — к югу от Гданска по левой стороне Вислы. Последний город стоял на перепутье от первого к востоку.

Путь из Старгорода в Новгород

Вокруг настоящего Старого Города (Град, Стар-град) на Одре встречаются: село Кривичи, сохранившее в своем названии имя той отрасли славянского племени, которая жила к югу от волховских славян. Там же, к северу от Старгорода, находится большой приход, — село Волхов, а северо-западнее, на Пене, лежит город Деммин, т. е. наш Демань, стоявший некогда на полпути от Новгорода к верховьям Волги.

Дойдя до сближения Старого Города с Новым, обратим теперь внимание на путь движения славян с Поморья к востоку при натиске кельтов[39].

От Старгорода дорога шла на Коницу (Кониц), 2-й Старгород, Щево (Диршау), через реку Вислу на Малборк (Мариенбург), Кролевец (Кенигсберг), далее к Неману и Россу, через Рогнеть (Рагнит) к местечку Словикам, или Словакам, и отсюда на Ковно, Вильно, Ошмяны, Крево (Кривичи), село Словенск, Минск, Борисов (Борисфены), село Словену, Оршу, Витебск, Велиж, Холм, Старую Руссу и Новгород на реке Волхове. Вот тот определяемый урочищами путь, который привел славян с Поморья и Волхова к Волхову, что, по всей вероятности, произошло до нашей эры, так как апостол Андрей уже нашел у верховьев Днепра и выше славян, которых поучал слову Божию. Переселение это состоялось, как выше указано, в IV или III столетии до Р.Х., когда с запада пришли кельты, а с севера причалили гутоны, готоны, готы.

В Псковской, Витебской и Смоленской губерниях, также отчасти в Минской, Лифляндской и Курляндской, на Двине, Волге и по Днепру сидели кривичи с их городами Изборском, Полоцком и Смоленском. Часть этих кривичей, по Полоте и Двине (Дива), носила местное название полочан. В Гродненской, Минской и отчасти в Киевской губерниях, по Припети, Березине и Днепру уселись дреговичи. Возле них к востоку по берегам Сожи, в Могилевской губернии, основались радимичи. Наиболее отдаленные по рекам Оке, Миздре и Угре, в Калужской, Тульской и Орловской губерниях были вятичи. Последние две отрасли пришли, по Нестору, на свои места после предыдущих, следовательно, также переселились сюда из других окраин, и потому неудивительно, что они во многом отличались от тех восточных славянских наречий, которые тут вековали, позабыв своих отдаленных единоплеменных родичей. По Бугу жили бужане. Судьба этих бужан тесно связана с Белосербиею и с нынешнею Белоруссиею, в состав которых они входили. Южнее их, в Восточной Галиции, ближе к Карпатам по хребту, на горбу жили горалы — жители гор, горба, хребта, хробаты, белохро-баты. Восточнее тех и других поместились волыняне — отголосок которых слышен на острове Волыне (Волин). Между Южным Бугом или Богом (от Дажбога и богатства местности, текущей млеком и медом) и Стыром, и севернее, в Волынской губернии, поселились дулебы — столь известное в истории авар славянское племя. Еще восточнее, в лесах обитали древляне с их городами: Ко-ростень, Туров и Овруч. Тогобочные приднепровские равнины Киевской губернии, т. е. правый берег Днепра, были заняты полянами с их городом Киевом.

Поселения их шли также по Пслу и Ворскле. Сегобочная сторона Днепра, по рекам Десне, Сейму, Суле, населилась северянами с их городами: Любеч, Радогощ и Чернигов. По Днестру и Пруту вплоть до Черного моря обитали в городах, укрепленных местах тиверцы, в угле — угличи, — иначе анты. Племена, жившие на западных окраинах, пускали глубокие народные жилы за Карпаты до Тиссы. С Днестра доходили до сердца Семиградии, а с Прута рассеивались и двигались по всей Молдавии и Валахии, откуда переходили в Банат и к равнинам Дуная и Тиссы, а также на Балканский полуостров.

Кроме этих главных племен, о которых говорит Нестор, было еще много других мелких, — достаточно замечательных. Из них некоторые как бы затерялись в массе других, иные же получили значение только после. Эти племена или роды следующие:

1) Смоляне, или смолены, сидевшие в XI столетии около Смоленска. Частица их жила в XII столетии на Балканском полуострове, на границе Фракии и Македонии, по реке Мете (Карасу) — наконец их же находим в 808 году в Полабии между городами Войценбургом (Бойцы) и Домицею (Дёмиц). Их главный город был Ко-нибор, по дороге от Зеденика на Михну.

2) Лучане, — жители Великих Лук, — отдел кривичей, упоминаемых в 949 году. Частица их живет в Чехии.

3) Туровцы, — жители Турова на Припети, — отдел дреговичей. Название туров было очень известно у славян и пошло вместе с их расселением весьма далеко на запад до Луары (Лура, Луро).

4) Сусола, или сусла, также сусольцы, — смешавшиеся впоследствии с литовцами, от какового смешения образовалось племя леттов — латышей. Они жили по скандинавским сагам в VI и VII столетии. Частица их находилась в X столетии в нижней Стырке или Штирии. Также их находят в юго-восточной Голштинии, в Вагрии и между полабскими сербами или сорбами, сорабами, на Мульде (Вльтава), между Житичами и Коле-дичами. В России их следы находятся в Лифляндии, по Двине, в Рижском уезде.

5) Наревяне, или наровяне, — потомки древних нуров или неуров (neris), — отдел дреговичей, — жили по Нареву и Нуре в Нурской земле по направлению к Янтарному берегу, или Вендскому заливу (Фриш и Куриш-гаф).

6) Дедоши, или дедошане, — жили в России и Галиции в период с 866 по 890 годы. Есть вероятие, что главное их местожительство было в области между Одрою, Бобром и по границе Мильчан в Силезии.

7) Колпяне — русско-славянский отдел, упоминаются в 866–890 годах.

8) Свиряне — в Виленской губернии около озера Свирь. О них говорится за тот же упомянутый период времени — в 866–890 годы.

9) Житичи — того же периода, жители Минской губернии вокруг озера Жид.

10) Стадичи, или стадоряне, — жители местностей, пограничных Стырко (Штирии) и Верхней Австрии. Их также звали гаволянами, по месту их жительства на реке Гаволе. Где они обитали в России — неизвестно.

11) Себирцы, или саберцы. Не северцы ли? Эти себирцы жили при озерах того же имени в Петербургской или Тверской губерниях.

12) Обродичи — по реке Оброднице в Минской губернии.

13) Булерцы — по реке Аа и у взморья около Динамюнда, в Лифляндской и Курляндской губерниях. Урочище это там и сохранилось по сю пору, причем небольшое селение и прорва реки Аа в море, в 12 верстах от Диамюнда, называется Буленскими.

14) Запрочи, т. е. запорожцы, упоминаемые с 866–890 годы у порогов Днепра.

15) Нетоличи, или светоличи, жившие в двух группах: около Брежан на высотах Гаволы и между Солявою и рекой Льстрою (Эльстером) в области коледичей.

16) Туричане — жители Волынской губернии по Турье и такие же в окрестностях Слуцка у местечка Туроч.

17) Таневцы — по реке Танееву — притоку Сана.

18) Пружане — вокруг города Пружан Гродненской губернии.

19) Лукомляне — около города Лукомли и озера того же имени.

20) Порошане, или поросяне, — по реке Россу Киевской губернии. Один из притоков Немана носит то же имя, показывая продолжение одного и того же племени приблизительно по пути из варягов в греки или также по Янтарному пути от Вендского залива до Киева.

21) Низовцы — часть населения Владимирского княжества. Отдел их проживал среди полабских сербов между Мльдавою (Мульдою) и Льстрою.

22) Бродники — по Волге — предки донских казаков.

Все эти отделы племен составляют не более как частицы тех главных групп, которые перечислены Нестором при расселении славян. Некоторые из них получили имя впоследствии, когда стали более заметны, как, например, бродники, о которых упоминается впервые в 1141 году. Все же они вместе нам известны большею частью от баварского географа и относятся к периоду с 866 по 890 годы, т. е. к тому времени, когда у немцев уже сложилась более правильная географическая идея о славянах. Также замечательно, что все эти второстепенные русско-славянские племена находят сродичей себе на Западе по Лабе, что ясно указывает на местную историческую связь жителей Лабы с Днепром, не касаясь уже таковой по продолжению Киевской земли, на южных окраинах Полесья, вплоть до Карпат и истоков Вислы[40].

Отчасти на этом основании и немало в зависимости от составленного плана повествования мы делим северозападных славян на полабских, или прибалтийских, и на среднедунайских, или карпатских. Последние в своем движении к югу встречаются с балканскими славянами, которые, поднимаясь по Среднему Дунаю и двигаясь по его главным притокам к западу, имели всегда свою собственную судьбу и историю, тесно связанную с судьбой и историей греков, отчасти римлян и кельтских племен.

Прибалтийская ветвь, эта народная жила одного целого, протянувшаяся по Днепру, Березине и Неману, с одной стороны, а с другой, — по Припети, Висле, Варте, Одре до Лабы и далее к северу до Балтийского моря с отголоском последнего в Подольской губернии, где на реке Кодыме — приток Бога — лежит город Балта — имя одного из родов Скандинавии, оттого и Балтийское море и обратно. Эта ветвь состояла из следующих родов:

Вагры, — жившие в Юго-Восточной Гольштинии возле нордальбингов на выдающемся полуострове по направлению к фембранам на острове Фемерне. Последний также находился в их владении и слыл за место для сборища, скрытия и склада прибалтийских пиратов, — этих знаменитых норманнов, варягов, т. е. морских борцов, разбойников, какими в то время славились и вагры. Их владения доходили до реки Эйдеры с одной стороны, а с другой до реки Травны и озера Плён. Главные их города были: Старгород, — теперь Ольденбург, Буковец — впоследствии Любок, а теперь Любек, Плона — теперь Плён и Утин — ныне Эйтин.

Полабцы. В нынешнем Лауенбургском герцогстве жили полабцы. Их главный город был Ратибор и Смилово-поле. Ратибор — ныне Ратцебург — встречается также в южной прусской Слезаке на границе Австрии, что указывает на сродство полабцев с слезаками на пути по Одре вниз до Лабы. Сербов немцы называли — Рацен, а так как древняя Белосербия лежала возле Слезаки и, вероятно, обнимала и ее, то становится понятным, почему Ратибор Прикарпатский нашел себе двойника вблизи Балтики, куда когда-то дошли раны или сербы с истоков Одры к низовьям Лабы.

Смольняне, — жили южнее по Лабе. Их город был Конов — нынешний Эльдена между Гробовым и Домицею (Дёмиц). Граница их была приблизительно между означенными городами и Бойценбургом. Этот род составлял отдел русской ветви, пришедшей с востока. И тут опять проводится линия родства от Днепра до Лабы.

Глиняне — сидели также по Лабе между Домицею, Витобором (Виттенбер) и Плавнями — теперь Плауерским озером. Их города были: Подлюстин, — теперь Пудлиц, и Ленчин, — теперь Ленцен. Их звали также лингонами и линонами. Название это подало повод некоторым ученым относить их если не к германцам, то непременно к кельтам, иначе оставалось бы-де только предположить, что под лингонами нужно разуметь этрусков, а то, быть может, и фракийцев. Вообще под последними четырьмя народами европейские ученые скрывают многих славян, коверкая их имена по-римски и по-гречески до того, что уже сыновья этих ученых мужей не понимают своих отцов. К счастию, при помощи истории, филологии и этнографии удается разобраться в путанице этнографических созвучий и узнать в лингонах тех, кто они были на самом деле.

Нет сомнения, что названия племен образовалось отчасти в зависимости от характера заселенных стран, отчасти от рода занятий. Таковы, например поляне — жители поля, древляне — жители дерев («иде в Дерева на дань»). Таковы смоляне из племени бодричей, гнавшие смолу, как теперь гонят ее белоруссы. Подобно этому и в имени лингонов звучит род занятий глинян, выделывавших глиняную посуду. Приведенным соображением можно также объяснить наименование попадающихся в истории глинян — ветников, — местожительство которых не указывается, но о которых есть известие, будто они составляли военный класс ратных людей всего племени бодричей. Если это верно, то они, подобно всем славянским воинам, должны были иметь круглые щиты из ивовых ветвей. Отсюда — ветники.

Варны, врановцы, врановы — сидели по рекам Варнове, Степенице и вокруг озера Морица. В их владениях находились города: Паршим, Краков, Маликов и Варнов — существующие и ныне. Из них в особенности замечателен Краков. Подобно тому, как у Карпат города Краков и Ратибор соседят друг с другом, и Врановский Краков имеет соседа в местном Ратиборе. Город Варнов объединяют с Варною Черноморскою, которая существовала уже в 678 году, и это правдоподобно по связи вообще славянских родов. Движение славян с севера на юг, — из Белосербии к Балкану, подтверждены большими историческими переселениями в VII столетии и потому вероятно, что Варна Черноморская получила свое имя от варнов прибалтийских, спустившихся когда-то к югу с сербами. Как народ приморский, они скоро отыскали себе хороший приют там, где ныне Варна.

Древане — жили по левой стороне Лабы, по реке Геце, причем частица их сохранилась весьма явственно до XIV столетия, и даже ныне не исчезло из памяти их происхождение. Главные города были: Люхов, Остров, — теперь Вустров, Горск, — теперь Берген, и Клонска, — теперь Кленце. По Гильфердингу, это — переселенцы с правого берега Лабы, упоминаемые, по Шафарику, только однажды в 1004 году. Мы того мнения, что древане — отрасль древлян, приютившаяся в больших лесах, которые тут стояли в давнее время. Здесь была Старая мархия (мархия, т. е. границы, пограничные полосы и области, изобиловали везде и всегда лесами).

Рароги — жили от устья Травны до Ростока и от Весьмира (Висмар) до Грабова, оцепляя своими поселениями территорию нынешнего великого герцогства Шверинского (Зверинского). Их главные города были: Рарог — вероятно, на острове против Весьмира, имеющем вид рога, Росток, Зверин, т. е. — Шверин, Любов — ныне Мекленбург, и другие. Все помянутые племена или роды вместе образовали во времена Карла Великого общий союз по именем бодричей и у германцев известны под названием ободритов.

Род бодричей

Местности, ими занимаемые, по количеству урочищ с именами, встречающимися в России, прямо указывают, откуда вышли эти бодрые люди, покидавшие некогда свою родину на Среднем Днепре. Выше мы дали уже понятие об этом движении, а теперь иллюстрируем его топографией Мекленбургских герцогств. Вот несколько очень веских в указанном отношении собственных имен: Руссов вблизи моря, с. Буков (Буковина) — несколько южнее, с. Красов ниже Весьмира, город Варин, Кладов к востоку от Зверинского озера, г. Кривичи на юго-восток от того же озера. На юго-запад с. Суков, с. Миров близ реки Стыри, с. Ростов на юго-запад от Мирова, г. Гавенов на р. Шмарле, местечко Варшов, д. Туров, г. Ключ, с. Тюшев, г. Дашов около моря и т. д. Что ни шаг — то восток, Россия, Полесье, Польша и путь из сих мест по рекам и по взморью до самой Дании[41].

Другой союз славянских прибалтийских племен, соседний с бодричами и к востоку от них до Одры, составлен был из родов лютичей, или велетов, вильтов. В исходе XI столетия эти лютейшие враги германцев окончательно приняли христианство и покорились им. Такими же врагами были лютичи по отношению к бодричам, которые, будучи ближайшими соседями немцев, покорились им раньше и потому терпели страшные опустошения от своих лютых соплеменников.

Род лютичей

Лютичей также звали велетами и волотами. Последнее название больше известно русским и встречается в летописях Нестора. Волот означал исполина, великана, человека необыкновенно сильного и страшного. Название волотов встречается также в очень многих губерниях России и, между прочим, могила Гостомысла — в четырех верстах от Новгорода и открытая Ходаковским — стоит на Волотовом поле. Шафарик отождествляет племя волот с волком и ведет его с г. Волкосиска Гродненской губернии, где, по преданию, люди ночью обращались в волков. Далее он же объясняет, что Волот происходит от Волын, а отсюда и Волин — Северная Венеда, или Венеция. Нет сомнения, что в основе всех этих созвучий лежит историко-географическая и этнографическая связь, направляющаяся по тому же пути с Востока из-под Днепра через Полесье к морю. Она станет еще виднее с разбором родов и с показанием их урочищ: ране — жили на острове Рюгене — т. е. Ране. О них в первый раз говорится в 946 году, а между тем уже тогда они входили в состав тех пиратов, которые вместе с ваграми не оставляли в покое мирных жителей Балтики, всегда нападали на Данию и снаряжали флот для опустошения британских берегов. С 1066 по 1105 годы остров Рана — при князе Крюке — был в цветущем положении. Главный город Ран, весьма богатый по своему храму Свентовиту, или Святовиту, на полуострове Вите, был разрушен датчанами в 1168 году. В другом городе — ныне Берген (Горск) на Горе, стоял Раноград — местопребывание князя. От этих ран, ругов, ругиев выводит Забелин русь[42]. Он же находит это имя очень распространенным как по всему Варяжскому поморью, так и до Северного океана и берегов Дона. Из наших расследований оказывается, что имя «русь» встречается одинаково далеко и на западе Европы и идет постепенно — изменяясь в немногих буквах, но всегда сохраняя свой корень, — на юг Германии. Оно встречается в Швейцарии, на Юре и в Пиренеях у Средиземного моря, сопровождаясь рядом других коренных русских имен, каковы: Коляда, Винница, Орлина, Волга, Орел, Луга, Белое озеро и так далее. С другой стороны, по исследованиям на Кавказе, имя Русь тесно связано с рекой Араксом, с Арсиею[43]. Тождественно звучит оно с такою же рекою Арсиею, или Расею (Rase), на восточном берегу Истрии, где живут словены-хорутане, с рекою Артою, или Араксом, в Греции на местах поселения куцо-влахов и славянского рода радовичей. Наконец, с названием города Арска Казанской губернии и с Арским полем под Казанью. Тмутаракань, приравниваемая к Арте[44], в древнейшие времена была населена антами и потом черными клобуками. Еще раньше анты жили у озера Вана и у истоков Аракса, где была Басанейская Русь, или Арсия, Рассия, Руссия, а черные клобуки жили там же, где потом появились болгары, — на низовьях Дона. Последние стоят в племенной связи с Волжской Болгарией и, наоборот, название города Арска одноименно с Кавказской Болгарией, с Арсией и Араксом. Не с воздуха взял Иоанн Грозный, когда говорил, что идет на болгар присоединить прародительскую отчину[45]: здесь давным-давно болгары сидели, перемешавшись со славяно-руссами. Это же было и в Тмутаракани, и оттого одно и то же имя встречается в отдаленнейших местах севера, востока, юга и запада. И сербы в VII столетии, спустившись из Белосербии на Балканский полуостров, основались в Рассе — ныне Новый Базар. А когда им, после поражения Лазаря в 1389 году, пришлось бежать в Угрию (в Банат), то пространство земли между Савою, Дравою и Дунаем назвалось Рассою — Рассиею (Раценлад)[46]. Такая поразительная тождественность названий, такая распространенность одного общего корня, гремящего на огромном пространстве в многочисленных именах племен, областей, рек и поселений, приводит нас к заключению, что имя «русь» во всех возможных его вариациях есть древнейшее и даже более известное для всех племен, живших к северу и востоку от Дуная, чем имя «славянин». Оно шло с появлением носившего народа в Европе и, по мере движения и расселения последнего, двигалось с ним вместе и утверждалось повсюду.

Утвердился Русский стан (теперь Рослаген) и в прекрасном стратегическом месте — между озерами Венеров, Веттером и Меларом, около отличного залива, удобного для мореходных предприятий. Вблизи, на северо-западе от этих озер лежала Норика[47], такая же в горах, как бывшая Римская Норика в Стырке (Штирии), а окрайна этой местности, лежащая на юге от тех же озер, именовалась Троя. Почему? — неизвестно. Но число три сопровождало славян Геркулесовой эпохи и запечатлелось во всех возможных сказаниях о славянорусских тройцах. Так, передвигаясь с одного места на другое, широко разбросалось имя россов по лицу Европы — единое во всех звуковых своих видоизменениях. Иногда оно заслонялось названиями — скифов, сарматов, ванов, гуннов, вандалов, антов, — периодически надвигавшихся на Европу. Но все эти наносные слои исчезали, а тот грунтовой народ, который испокон веков назывался русским, объединился в государство.

И для этого вовсе не требовалось какого-либо призвания, подобно тому, как это было у бриттов. А просто народился наконец человек с широким умом и политическим смыслом — было ли то в Русском стане на берегах Швеции, либо в Старой Руссе или среди ран, — это все равно: он понял, что разбросанным племенам можно сплотиться в компактную политическую массу только на востоке, вдали от напиравших галло-франков и степных тюрских народов юга, также подальше от норманнов, хотя между последними сидели и свои братья, и утвердился сначала у Ладоги. Там, подчинив себе финнов и ванов, он овладел такими же ванами, или венами, т. е. своими же венами — Suoveni — словенами и оттуда с обновленною и пополненною русью пошел в Киевскую Русь — к поросянам. Здесь признали власть его, как представителя важнейшего славянского рода, известного повсюду, куда только заходила русская речь. А так как она слышалась и там, где финны, то и неудивительно, что все болотисто-лесистые места, — местожительство древних финн, — сделались разом историческим достоянием объединенной руси, которая находилась в связи не только с Полесьем под Барлином на Финновом протоке, но и шла дальше, перекликаясь, до самых отдаленных уголков. Эта первородная связь имела и будет иметь влияние на историю, государственность и политику России и всего славянства, как то окажется впоследствии, при разборе походов славян до крайних пределов Западной Европы.

Вспомним также, что в Киев пришел княжить не Вещий Олег, а малолетний Игорь: и это было очень умно, дабы не сразу ошеломить тех, которые не знали нового государственного строя. А чтобы приучить новичков к этому, чтобы утвердить свою власть обаянием на народ, предпринимается поход в Царьград, увенчавшийся знаменитым и выгодным Олеговым договором[48]. Память об Олеге сохранилась в ручье Олег у села Олафа по дороге от Риги на Митаву[49]. И у устья Дивы есть также остров в виде треугольника и рога — ныне под названием Магнусгольма. Следовательно, и там были руссы — по пути из варягов в греки, — которым местность вокруг Риги была хорошо известна по родству с вендами, булерцами и сысольцами, жившими около Риги, или Рога, до Вин-давы и Россиен, до Вендена (Венда) и Велина (Феллина), до Валька (Валки) или Волока. Дальнейшее пояснение о руссах будет еще представлено в своем месте особо.

Волыняне. Они жили на острове Узноиме, или Узноме, который также назывался Ванцлавом. Этот остров — ныне Узедом — лежит у устья Одры. Главным городом волынцев был Волин — по-саксонски Венеда, а по-датски Юлин. Этот город, по словам Гельмольда и Адама Бременского, в XI столетии был в цветущем положении, был для всех торговцев севера важнейшим центром: тут жили и сюда приезжали саксы, датчане, поляки, русские и греки. По своему политическому устройству он был очень похож на древний Новгород с его вечем. Там царствовали полная торговая и политическая вольность — оттого и Волин. Преследовалось одно лишь христианство, шедшее от саксов и поляков, — не всегда с крестом в руке, а чаще с мечом. Волин был разрушен датчанами при их короле Вольдемаре в 1177 году[50].

Черезпеняне. Они жили по обеим сторонам реки Пены, по морю, по рекам Рекнице, Неболу, на континенте за Ранами. Их главный город был Велегощ, — ныне Волгаст.

Жичане, или кичане, жили по рекам Варнове и Неболе. Их главный город был Жича на Варне и Остров — ныне Густров на Неболе. Тут же ныне стоят города: Рыбница, Тетерев и Гноин.

Доленчане, — на реке Доленице, у озера того же имени — ныне Толлензе. Главные города их были Дымин и Староград на Доленице.

Ратары, или радгощане, — жили к югу от Доленчан в нынешнем Мекленбург-Стрелицком великом герцогстве. Их главный город был Реда, или Рата, т. е. Стрелица, вокруг которого и теперь еще замечательны села: Туров, Квасов и Трянков.

Укране — сидели на Укре, Гаволе и по Финнову протоку, по Одре, к югу от ратар. Их города были: Пустоволк — теперь Пасевалк, и Пренцлав. Тот и другой на реке Укре.

Речане — их помещают неопределенно, выше Берлина, а другие полагают, что это та же местность, о которой упоминается в 946 году под именем хоричей и плота. По-нашему, речане жили, вероятно, по Одре, занимались гонкою плотов и составляли только отдел украинцев — укров.

Маричане жили к югу от ратар и к западу от укранов, вблизи Марица, по направлению к Гаволе.

К востоку за этим общим союзом лютичей или велетов жили по берегу моря поморяне — ныне помереллен, от которых осталось только одна отрасль, — кашубы или словинцы. Поморяне жили от Одры до Вислы и отделялись от Мазовии рекою Нечетью — ныне Неццою — и огромными, непроходимыми болотистыми местами. Население по большинству группировалось около моря и рек Одры и Вислы. Главные их города были: Щетина, ныне Щеттин, Старгород — Старгард, Белгород — Белград (Белгард), Камина — Камин Кладно, Колобрег — Кольберг. Также замечательно селение Бублицы и Хойницы. Восточная часть Поморья была совершенно разорена поляками в X и XI столетиях и, наконец обращена в польскую провинцию (Котляревский).

Из указывавшихся прежде знаменательных урочищ разных славянских племен и родов мы усматриваем, что Поморье вполне было продолжением России, даже нынешней, по названиям своих мест.

Поморяне

Из этого также выходит, что теперешние немцы сидят на славянских землях, причем население этих земель менее истреблено, чем полагают, и большинство туземцев, приняв христианство, получило в школах и в рядах армий только в нынешнем столетии окончательный лоск немцев. Следовательно, как Пруссия, так и другие северогерманские государства основаны не только на славянской земле, но и на славянском населении. Таким образом, на нашем веку повторяется опять та же история, которая уже однажды случилась в Северной Германии, когда в начале нашей эры среди кельтов и славян появились с севера готы, герулы, гепиды, лангобарды и так далее и с помощью тех же кельтов и славян разгромили Римскую империю. И теперь та же идея преобладает в Германии: как бы, подвигаясь на юг, уничтожить последний остаток, традицию апостолического владычества, как бы усесться от Балтики до Черного моря. Но не настало еще время. Око видит, да зуб неймет.

За этою приморскою полосою лежало к югу срединное население, между балтийскою и карпатскою жилами славян. Это население настолько же принадлежало к приморскому, как и к сербо-чешскому и полянскому или польскому. По крайней мере, их часто притягивали к союзу с чехами, моравами, и они входили в состав то той, то другой вновь образовавшейся монархии, в виде союзников, данников и ратных людей. И Польша, при своем возникновении в IX столетии, также притягивала силою этих ближайших своих славянских соседей и долго, долго, даже по онемечении всего Полабья, имела дело с жителями лугов и луж, т. е. с лужичанами, доходя до Мышина (теперь Мейсен) и до саксонского престола. Эта срединная полоса состояла из трех родов: стадорян, сербов и лужичан.

Стадоряне — жили по Лабе от реки Степеницы, по границе Глинян, почти до устья Солявы. С севера граничили с маричанами и Финновым протоком, на Востоке тянулись по Одре и Варте, а на юг пограничная линия шла по параллели от Одры до устья Солявы, примыкая к лужичанам и сербам. В Стадорской земле родилась знаменитая впоследствии чешская княгиня Драгомира — ярая защитница язычества в IX столетии, не пожалевшая своего сына и прозванная чехами Лютою, — качеством, которым славился весь стадорский род, преданный своему богу Стадо. Стадорский род заключал в себе следующие семейства:

1) брыжи, или брежане, — уселись по Лабе возле глинян. По Лелевелю их зовут также присяне. У них было 70 городов — вероятно, укрепленных пунктов, — из которых сохранились поныне Речин, Любань, Низов.

Возле них к востоку поместились:

2) дошане с их городами: Высока (Витшток) и Такса (Досса).

Еще восточнее по рекам Рину и Гаволе жили:

3) гаволяне — у которых были города: Рупин, Линдов, Кремень, Поступин (Потсдам), Погорельцы (Бранденбург), Прищербы, Ратенов, Ринов и другие. Сытна (цитен) — составляла особую группу, входившую в со — став населения по реке Гаволе. Южнее брижан и возле гаволян, между Лабою и Гаволою жили:

4) лексичи с существующими поныне городами: Сандов, Ерихов, Ключ и Платов.

Еще южнее, также по Лабе, поместились:

5) морошане. Их города были: Гинчин, Сербин, Резань, Данников, Добрица, Любарь и Горска.

Восточнее их, к югу от Гаволян и западнее Спреван, лежала земля под названием Суха[51]. Здесь жили:

6) земшицы с их городами: Ленин, Белич и Бельчик.

По реке Нуте на границе спреван и земшичей уселись:

7) нудичи с городами: Требин, Добриков, Ютробок (Ютербок), Сейда, Ясень (Иессен).

Восточнее всех жили:

8) спреване — по обоим берегам Спревы или Спревы. Здесь зародилась столица могущественнейшего государства — Берлин. Из городов этого семейства дошли до нас: Бернов, Буков, Зелов, Глистов или Клистов, Лосев, Линдов, Бешков, Старков, Шадов и Тельшов, или Тельши.

К югу от стадорян, по Лабе, Соляве и Мльдаве, жили сербы, или сорбы, сорабы в их земле Сербско.

Севернее всех, между Лабою, Черною Льстрою и Нутою, жили:

1) сербишты с их городом Сербище (Цербст), где родилась наша знаменитая царица Екатерина II — исконно русская по пониманию своего народа и царства, будто в ней не переставала течь кровь ее славянских прародителей, что очень вероятно, так как не раз германские графы и князья женились на славянках и выдавали замуж своих сестер и дочерей за славянских князей. А с другой стороны Лабы, наискось, в Старой мархии, лежит опять иного свойства замечательнейшее местечко: Бисмарк. Эти Сербище и Бисмарк косятся друг на друга, будто два косых глаза, как оно в действительности и было при Карле Великом, как оно и теперь продолжается по берегам Вислы, где с одной стороны живут еще деяния Екатерины, а с другой — точит меч немец, как то было 1000 лет тому назад в Старой мархии, в местечке Бисмарк. Кроме города Сербище здесь сохранились по сю пору следующие города: Рославль, Горица, Косвич и Цина или Сина.

К югу по Лабе жили:

2) коледичи — которые перевалили когда-то на левый берег, распространились по Шварцвальду, где находится город Коляда (Колледа). Здесь же течет знаменитый ручей Росбах (Фридрих В.), а западнее лежит местечко Росслебен. От этих мест начинаются урочища росс, которые, как увидим, имеют непрерывную связь с киевскими поросянами и пиринейскими россами. Главный город коледичей был Квец, или Перц (Кетен), там же Сухов.

Восточнее их, по Лабе, Мльдаве, поместились:

3) житичи — с их городами Сербин и Рагун. Вся местность, где жили коледичи, житичи и нелетичи, называлась Цирмунтою, или Сермунтою, т. е. Сермою, Срем, Сербиею, что совершенно сходно с таким же именованием местности между Дунаем и Савою, где издавна также живут сербы, и где земля их зовется Сремом.

Южнее двух последних, по Соляве, поместились:

4) мелетичи — с их городами: Радогощ, Брена, До-бросоль (Галле) и Ветин (Магдебург).

Под последними, по устью реки Льстры и по Соляве до Мльдавы, жили шкудичи — их город Шклов. Все это напоминает нам Самоготию, Курляндию и ЮгоВосточную Лифляндию, где во II столетии жили венды-сербы, двинувшиеся тогда же против гутонов, или готов, к юго-западу и дошедшие еще раньше появления гуннов до Лабы, где они уже и прежде сидели, пока не были оттеснены кельтами с запада и готами с севера.

Южнее шкудичей, по Верхней Соляве, Льстре и Мльдаве, лежала собственно земля:

6) Сербско, т. е. Сербская. Она делилась на восемь частей: Веда — ныне Вейтингау, — имя индо-славянское, т. е. сказочное место, старое, насиженное славянством. Потом идут Туха, или Тухерин, Плиса, или Плеса, Цвикова (Цвиккау), Гора (Гера), Ступеница, Дубеново и Брызгин (Бризингоф).

Вся эта местность — среди гор, лесов и необычайной дикости — так и дышит славянством, давно здесь утвердившимся. Славянский элемент с малою осью от востока к западу имеет свой фокус в княжестве Рейс (Reuss), т. е. Русс, как единственное число от Reussen, Kaiser aller Reussen — император всех россиян. Этот Русс, как посол, был послан и пришел со Днепра, и, может, этот шлец здесь поселился — отчего и Шлейц. Здесь славяне на горе коледовали, приносили жертвы Святовиту, тримордому Тримурти, отсюда они шли в поход к Шварцвальду или во Франконский лес, где делали засады и неоднократно били врага во фланг. И эти движения и такое положение сербов было до того опасно франкам, что последние, раньше начатия каких бы то ни было действий против стадорян, основали Магдебург (Девин), Мерзебург (Межибор), мерзкий город, который наполняли разбойниками, и под прикрытием этих головорезов франки двигались поперек Солявы, Льстры и Мльдавы вперед, утверждаясь там, в передовой позиции, вокруг Мышина (Мейссен). Заняв однажды это выдающееся положение, под прикрытием Лабы, Карл Великий мог уже легко ударять одновременно, как он то и делал, на Чехию, стадорян и лютичей. Кроме помянутых мест и городов, были там же еще следующие: Сорбов и Рода на Соляве, Пегов, Цица и Павса на Льстре, Росич, Рохлица, Милов, Плавни и Ольшаница между Льстрою и Мльдавою, Глухов, Гримичев, Лошница и Боков на Мльдаве. Правее, между Мльдавою и Лабою жили:

7) нижане с их главным городом Ниса, или Ниш, также Ницца (Носсен). Итальянская Ницца лежит между двух рек — Вар и Роя. Балканские реки Вардар и Райка (Роя) текут вблизи города Ниша.

Эти сопоставления ясно указывают на родство далеко друг от друга сидящих семейств. Там же находятся, кроме того, города: Любимов, Ольса, Сайда, Росвейн, и тут же лежит ныне Дрезден (Дрождяны).

К северу от нижан и к востоку от шкудичей, между Лабою и Мльдавою, жили:

8) гломачи — по-немецки далеминцы. У них города были: Мучин, Русс, Риза, Ломач, Мышин (Мейсен), Доблин, Дебелин, Рылица, Могильна, Ожицы.

Еще севернее по Мльдаве и Лабе, по соседству с житичами и нелетичами, расположились:

9) Сусольцы, или сусла. Их города были: Добрин, Бледин, Пречь, Претин, Торгов, Дубин и Домица. Эта сусла встречается также в земле Стырке (Штирия), одинаково в Курляндии, где по сю пору сохранились урочища: Гросс-Сусей, Сосситень, Соусгаллен, Сусойгов, Сусойбах, Сусой — церковь и приход, что опять указывает на движение вендов от Двины к Лабе. В Курляндии эта сусла смешалась с корсью или курами — отчего и произошли летты. До 1059 года сусла платила дань русскому князю по 2000 гривен, но тогда же она возмутилась против Изяслава и вместе с курами, опустошив землю между Псковским озером, рекою Аа и Двиною, дошла до Юрьева (Дерпта), по древнерусскому пути на Венден (Венда) Валк (волк, валки)[52]. Их главный город был Сусла — ныне Цюлсдорф.

К изложенному следует присовокупить, что по всей этой местности — между Лабою и Солявою — находится множество урочищ, напоминающих Западную Россию и Польшу. Так, тут встречаются местечко Краков, река Вепрж, река Орла, и все это было окружено славянскими племенами, среди которых неоднократно повторяется «рос», «рус», и тому подобные урочища[53].

На юго-востоке этой местности — между стадорянами на севере, Одрою на востоке, Рудными городами на юге и Лабою на западе — жили лужичане, или лужи, также лугии (luhi).

Начиная с севера, по Одре и Варте жил род:

1) любушан с их городом Любуша (Лебус).

Между Бобром и Одрою поместились:

2) сороване с их городом Соров (Сорау) и Саган.

Между Нетечью и Бобром поместились:

3) лупяне или, люпоглавы, с городом Губином.

Южнее их:

4) требоване, — город Требовль.

Еще южнее шла земля:

5) Ниша с городом Ниш, или Низкий.

Западнее означенных групп или семей расположились между реками Нетечью и Спревою:

6) любляне, или слюбляне, причем их города были: Любен, Печь, Градек (Шпремберг).

Между Спревою и Лабою находились:

7) голешинцы со своим главным городом Голезин, или Голосин (Гользен), что имеет сродство с Галициею. И этот народец имеет связь с Курляндиею, с местностью вокруг Гольдингена, где когда-то жили те же гольцы, голешанцы, двинувшиеся вместе с другими вендами-сербами к юго-западу. Кроме означенного города, тут были и другие: Луков, Любимов, Хотебуш (Котбус), Калов (Калау), Добрый Лог.

По границам Чехии, у истоков Нетечи, Спревы и Черной Льстры, жили:

8) мильчане, или мильцы, — род весьма заметный. Эта местность с мильчанами называлась Верхнею Лузациею, в противоположность только что описанной Нижней Лузации. Мильцы, описанные Константином Багрянородным, встречались также в Дакии, Бессарабии и Пелопонесе, где остатки их сохранились до сих пор. Пришли они с истоков Лыка и Вкры из Черной Руси, с местности болотисто-озерной, и были известны литовцам, с которыми некогда жили по соседству. Слово «мильчан» у литовцев означало великан, — какими они в действительности и были, происходя, вероятно, от волынцев, волотов — исполинов и сильных людей, — рассевшихся по всему славянскому миру. Их главные города были Горелицы (Герлиц), Будишин (Бауцен), Каменец и Краков. Эти мильчане долго отстаивали свою независимость от Польши и боролись не без успеха против Болеслава Храброго. Но когда Мышин окончательно был занят немцами в 1075 году, тогда и мильчане сделались их данниками[54].

Теперь этот Лужицкий остров опять оживает, но уже не силою своих мускулов, а вследствие культурного подъема и развития, в чем этот укромный уголок славянства начинает преуспевать. В ратном деле, как и в миссионерстве, в литературе, лужичане подвизаются с успехом, так что даже враг потупляется и, краснея, воздает им должное по справедливости, не скупится даже ставить памятники своим лучшим воинам из Лужицкой земли.

Чтобы соединить жителей Луж, лужичан, с русскими родами, необходимо рассмотреть то пространство по Висле, которого население всегда занимало в истории славян видное место. Нестор говорит, что по Средней Висле жили поляне, но, для отличия их от таких же по Днепру около Киева, прибавляет к первым — ляхове, а ко вторым — русове. Следовательно, все дело тут в решении вопроса: какие это поляне? Те ли, которые потянулись от Днепра по Припети к Висле, а также по рекам Россу, по Днестру, Бугу и далее по Висле? По гидрографии России вовсе не удивительно, что часть киевских полян очутилась на Висле. По арабским (Насреддин) и персидским (Улугбек) писателям, Киев (Кыев) назывался Куявою, которая повторяется восточнее верхней реки Нетечи и в воеводстве Бреш-Куявия с Иноврацлавом, где лежала древняя столица ляшских князей Крушевица[55]. За Одрою известна была такая же местность Куява и селение Куявица. Если б не этот Киев, Куява, если б не естественно пути от Днепра к Висле, то имя полян, появляющееся тут и там одинаково, могло быть случайностью, тогда как теперь это не более как одно целое, разъединенное давнишним расселением славян. Поэтому весьма важно разобрать, что такое ляхове. Лях, ляхи как имя встречается в старых источниках редко и становится известным в конце X и начале XI ст. у Видукинда[56]. По разъяснении Лелевеля, это были жители мест. Ленчиц. Нестор же всех прибалтийских славян называет ляхами, из которых часть, — поляне, живут по Висле. По Нестору же, Святополк ходил в землю ляхов, которую летописец отличает от земли мазовшан и поморян, указывая на полосу земли за Вислою, по соседству чехов. По объяснению Шафарика, основанному на летописных сказаниях, «лях» значит сильный, благородный, могучий, обладатель земли, землевладелец. Потом уже образовалось слово «шляхта», «шляхтич». Но вместе с тем он же находит, что слово «лех» («лях») образовалось из особого, неизвестного корня. По-нашему, это те обитатели, которые жили в лесах, как полешуки, полесяне, поляки, говорившие еще недавно «до лясу», из чего составляется вместо «лес» — «ляс» и «ляш», а далее и «лях». Но вместе с тем эти же ляхи именовались по Висле полянами, где они, как и все славянские роды вообще, жили общиною, слушая и повинуясь старшим, а потом князьям, и решая все свои важные дела сходкою, вечем, где уже окончательным толкованием судеб являлся жрец. Поэтому откуда же могли в такой старине появиться собственники-землевладельцы? Литовцы зовут поляков ленкасами, а их землю Ленкуземе, и это же название для поляков — Ленгуэль встречается и у угров (гунны, авары). Только неизвестно, относилось ли оно до всего народа или исключительно до знатных и до землевладельцев. Как бы то ни было, но замечательно, что употребление этого названия встречается по левой стороне Вислы, там, где основалась Польша, там, где Познань и Гнезно[57]. Тут же мы встречаем урочища обр: реку, болото, местечко Оборники. Обрами называли авар (тюрки), которые появились на Днестре, среди антов, дулебов, в 559 г. Последние хотя вначале и пострадали, но напор днепровских и днестровских славян заставил обров, т. е. авар, двинуться к северу и приютиться среди полян, по левой стороне Вислы. Отсюда они уже двинулись чрез Карпаты у Дуклы в Угрию, где между Дунаем и Тиссою заложили в 567 г. свои укрепления кругообразной формы, в виде обруча, откуда, вероятно, и слово «обра». В то время когда часть авар двинулась в Угрию через Дуклу, другая, с мест означенных урочищ, пошла в Тюрингию, за Лабу. Потерпев здесь поражение, авары бросились к югу, в Богемию, и оттуда в Моравию. Обе местности долго находились под гнетом этих пришлецов, пока наконец Само, царь Хорутанский и Чешский, не положил предела их набегам в первой четверти VII века[58]. Как повествуют летописи, авары были высокого роста, красивы, ленивы и горды, за что, по народному преданию, их истребил Бог до последнего. Началось это истребление в IX ст., а в X ст. их уже вовсе не было. Стенцель замечает, что в Польше, с появлением среди народа другого этнографического начала, подчинившего себе массу полян, народилось особое дворянство, с особенным типом, характерный признак которого — темные волосы и глаза, тогда как у народа они были светлые. О том же говорит Гекель при рассмотрении польского государственного строя[59].

К вышеизложенному возможно присовокупить еще следующее соображение: на Кавказе, как известно, живет по сю пору остаток авар (117 т. д.) по р. Аварское Койсу. Они соседят с востока по р. Кара-Койсу с лаками (34 т. д.). Также известно, что тюркские народы и отчасти сродные им угрские кочевали в III и IV столетиях по Тереку, в древней Мадьярии, откуда вышли авары, печенеги, половцы и др., а вместе с ними могли двинуться к западу лаки, племя, имевшее, как оно и теперь имеет, преимущество по своему развитию пред аварами. Вот это-то имя — «лак» встречается ныне как окончание народных имен: поляков и морлаков. Последние в числе 200 т. д. живут в горах Далмации, между Задером и Сплитом, куда их загнали сербы в VII столетии. Морлаков признают за ославянившихся авар. Могли же их прозвать морлаками по причине их (лаков) местожительетва у моря. Те же лаки, которые уселись среди полей, прозвались поляками. Также следует заметить, что как нынешние лаки, так и поляки обладают замечательною способностью к кустарному промыслу, к ремеслу, к ручной работе, которая здесь и там имеет все задатки — процветать[60].

Из изложенного оказывается, что на привислянских полян имели влияние авары (обры), которые, усевшись там, сделались ленками, т. е., завладев землею, держали народ, массу полян, как рабов, работников. Они таким же образом распоряжались в Угрии, в Карпатах, на Днестре, где их возили запряженные дулебские женщины. Потом часть их ушла в Угрию, а часть осталась среди полян и положила начало тому гордому и себялюбивому дворянству, шляхте, которая никогда не шла рука об руку со своим народом. В последующие времена католицизм довершил выделение из массы высшего польского класса. Тогда же начались войны с соседями-славянами: лужичанами, чехами, мораванами, поморянами. Последние, как язычники, сильно пострадали в XII веке[61]. Далее пошла нечистая работа в Литве[62] и наконец бестактная политика с Россиею, которая в конце XVIII века привела поляков, но не полян, к полному разложению. В настоящее время многие из них не признают себя даже за славян; да их и нельзя, в сущности, признать за таковых. Наплыв к ним армян, потом татар, получивших дворянство, далее евреев; принятие западноевропейского социального строя, будто он образец совершенства, последнее слово прогресса, и наконец это ужасное влияние папского католицизма — все это вместе погубило в них славянский дух. Кроаты, чехи, мораване также католики, но другого склада. Высокомерие, гордость, говорит народ, погубили обров; поляков погубили такие же причины, говорит история. Что же сталось с массою, народом? Он остался таким же добрым поселянином и хорошим земледельцем, прекрасным ремесленником, с большим задатком трудолюбия, каким был во времена Нестора, каким есть он и теперь.

Только в то отдаленное время народ по Висле звали в Киеве полянами, а потом уже ляхами.

Поляне жили к западу от Вислы, по Варте, от Верхней Нетечи до Одры и от нижней Нетечи до города Серадз. Со времени Мечислава, которого столица была в Гнезно, Мазовия, Поморье, Лужичи, Слезака (Силезия) и другие земли сделались достоянием поляков, которые начали переходить в соседние земли, причем имя повелителей и тут скрывало настоящее имя побежденных. Эти поляне делились на малополян, от Кракова до Люблина, и на великополян, прежняя Польша вокруг Гнезно. Кроме того, все население делилось на воеводства; так среди великополян были следующие: Познань, Калиш с округом Гнезно; Серадз, Ленчица, или Лечица. Малая Польша делилась на воеводства: Краков с Освенцимом, Затором и Севирцем; Сандомир и Люблин.

Обры и поляне

В Куявии были воеводства: Бреш-Куявия с Крушевицею; Иноврацлав иди Гниевково с округом Будгощ, ныне Бромберг. В Мазовии, в так называемой Нурской земле, по р. Нетте, или Нуте, воеводство Плоцк и Рава; в Поморье воеводство того же имени, и в Подляхии Подляхское воеводство.

Мазуры, или мазовшане (мазы), как отдельный род, шли впереди полян и поселились по обоим берегам Вислы, там, где потом образовалось воеводство Плоцк с Равою и Равичею и где теперь лежат города Варшава и Плоцк. Замечательнейшими городами Польши с тех пор, как помнит их летопись, были: Краков, Крушевица, Гнез-но, Градек, Каменец, Плоцк, Потравин, Познань, Руда, Сандомир (Судомир), Вислица (Сербская Вышица), Серадзь, Калиш, Люблин, Мозгава, Завихост, Иноврацлав, Добржан, Черск, Сокачев, Брест и др.

Слезаки, или шлезане, которых земли в древнейших польских летописях зовут слезко, слеск, и народ шлезачи. Произошло это название от Сидингов, род, переселившийся за Карпаты в III ст. С самого начала слезаки жили только вокруг Свидницы, Брига (Брег) и Врацлава, но, расширяясь постепенно, они в XIV ст. дошли до того объема, что среди них образовалось четыре отдельных рода, или волости: дедошане, бобране, безунчане и ополяне. Дедошане граничили с запада с мильчанами, доходя до Нижнего Бобра; к северу и востоку текла Одра, а с юга река Кацбах. Отдел этих дедошан встречается в России, и еще до сих пор есть местности, как там, так и в Галиции, одинакового наименования. Бобране жили по Верхнему Бобру. Безунчане были ограничены округом двух городов, из коих один назывался Бузинч. В России, Словакии, Чехии встречаются названия урочищ, подобные этому.

Ополяне с 20 городами, т. е. жители Ополья (ныне Оппельн). Вообще во всей Слезаке, или Силезии, очень рано уже известны урочища под именами Бузинч, Илва, ныне Галбан или Эйлона на Бобре, Кросно, Глогов, ныне Глогау, Немцы, Вратислав, Брег, Стынов, Пулкович, Болеслав, Саган, Гора, Свидница, Нимславия, Требница, Пузин, Легница, Битом (ныне Бейтен), Ольсна и т. д. Но в особенности замечательно древнейшее название горы Сободки (ныне Цобтен), в 2 милях от Швейдница (Свидница), гора особой пирамидальной формы, 2318 футов вышины и 10 400 футов в окружности, на вершине которой славяне праздновали свои языческие сободки. Подобные же возвышенности такой же формы можно встретить около Вильны, также вблизи Харькова, около монастыря Хорошева. Последняя гора хотя и меньших размеров, но замечательна тем, что стоит как бы отдельно, выступая к долине р. Уды, а с трех других сторон ее отделяет впадина от окружающей непрерывной высоты, которая идет, возвышаясь амфитеатром, точно для зрителей, во время жертвоприношений богу Хорсу. Город Немцы получил свое название от близлежащей высокой горы, где также исполнялись языческие обряды.

Вся рассмотренная полоса славянского населения обыкновенно называется племенем ляшским, как бы происходящим от ляхов. Но это только ошибочное название, так как многие из этих родов и племен только проходили чрез Ляхию, выходя из под З. Дивы, Волхова, Днепра, из Волыни и вообще из той полосы, которая когда-то была заселена Кием и куда впоследствии пришли обратно из Ляшской земли некоторые племена, как то: радимичи и вятичи. Это смешение и заставило нас именовать все ляшское племя приморским или северною ветвью, приурочивая его к морю, куда текут все реки, по которым расположились эти племена, группы, волости и роды.

Другая отрасль, двинувшаяся с востока на запад, именуется по летописям «чех». Он поселился в Богемии и соприкасается с угодьями мораван, словаков и всех тех славян, которые жили по Карпатам и по Среднему Дунаю. Для обобщения мы назвали эту отрасль карпато-дунайскою, или такою, которая сидела южнее ляшского племени, по Карпатам, а потом по Верхнему Дунаю, где она оканчивалась на границе Баварии.

В эпоху Карла Великого у истоков Западного Буга и Днестра жили дулебы; значит, они занимали Восточную Галицию; южнее их, в Буковине и в Северной Бессарабии и Молдавии, жили тиверцы. Бужане шли севернее, от З. Буга, или Бога, к Южному Бугу. В Карпатах жили, где они и ныне живут, бойки. О них говорит имп. Константин Багрянородный, указывая на их землю, откуда спустились было сербы на Балканский полуостров. Далее мы встречаем на Днестре город Галич и такой же на Дунае (Мал. Галич) Галац. Этот же Галич на Днестре имеет соотношение с племенами и родами, жившими севернее, как то уже было указано. Да и белосербы опустились из-под Литвы, из Гродненской, Минской и Волынской губерний и из еще более северных местностей и сели около боек. Из всего этого смешения выходит что-то общее славянское, поистине — Кий, Лях и Чех, которые с незапамятных времен сгруппировались на равнинах Галиции, уходили в случае нужды в горы и оседали здесь под понятным для всех эпох названием горалов, или обитателей гор, горба, хорба, хрб, хорват, каковых и помещают в Западной Галиции. Таким-то образом бело-сербов и белохробатов Константин Багрянородный находит: первых — у боек, а вторых — между нынешними Татрами и Краковом[63]. Относительно первых согласиться можно, так как путь их переселения довольно ясен, да и знаем мы уже, что сербы сидели на Лабе и Соляве, составляя частицу целого, всех сербов, имя, которое долго могли носить, и носили, много славянских племен в совокупности до Дивы (З. Двины), Днепра и Пины. Кроме того, местожительство сербов в земле бойков в действительности отстоит от Черного моря на 30 дней пути, как то говорит имп. Константин Багрянородный, а сбоку могли их тревожить печенеги, по его же указанию осевшие наконец вблизи, в Седмиградии (Секлеры). Все эти указания ясно обрисовывают положение сербов или белосербов имп. Константина Багрянородного. Зато нет никакой причины приурочивать хорват к той же Галиции, о чем, однако ж, упоминает Нестор; будто им переменно нужно было выходить по соседству с сербами, будто император Ираклий для защиты от авар мог только обратиться к закарпатским славянам. Ему было гораздо ближе найти помощь в Хорутании, у племени Хора, по соседству Баюварии, подвластной франкам, о чем говорит Константин Багрянородный. Там же к тому же времени образовалось чехо-хорутанское царство Само, которое одинаково враждебно относилось к аварам в Далмации и к баюварам, которые с Франками не давали ему покоя. Поэтому-то Ираклий и мог обратиться в 630 г. или раньше к соседу Само и просить избавить его от общего врага изгнанием авар с берегов Адриатики: и вот двинулись хорутане с гор, своего горба, имя общее, к востоку, чрез свою границу, и поселились там, где сидят и теперь хорваты, или кроаты, имя и название со славянским корнем, но с прибавкою немецкого окончания — «ват», т. е. вода, что значит хоры приморские, в отличие от хор континентальных, живших в Каринтии (Кореница), Горотанке и Крайне. К X же столетию в эпоху Багрянородного, баварцы и франки уже дошли до реки Рабы и соседили с юга с хорватами, или кроатами, которые в 800 лет постоянной независимости могли принять другой облик, нежели как вечно тревожимые и подневольные хорутане по истокам Дравы, Савы, и Эчавы[64].

К изложенному следует прибавить, что имя «Галиция» — чрезвычайно древнее имя, открываемое совершенно ясно в Геродотовых гализонах, живших по притокам Днестра. Тут же, в Карпатах, встречаются древние корконосы и карнии, все знакомые отголоски древнего славянства, которое до погрома татарского жило на западе и востоке в общении и единении. Но когда пресекся в Галиции русский дом Рюриковичей, со вступлением на престол после князя Юрия II Львовича его внука, мазовецкого князя Болеслава Тройденовича, то ее единение с родным миром прекратилось. Жестокость Болеслава послужила поводом к его изгнанию из страны, которою затем овладел в 1341 г. король польский Казимир В. С этих пор в Галиции стала развиваться католическая пропаганда; начались совращения, потом с Ягелло уния, окончившаяся уничтожением боярского рода, наводнением поляками и католиками Западной Галиции, а с XVIII ст. и немцами. Вследствие всего этого этнографический состав страны изменился; она разделилась на две части: восточную, русскую, и западную, польскую, по Сан. Князь Острожский говаривал: «Знай, ляше, что по Сан наше», — указание границы, которая и теперь удержалась.

Галиция находится в тесной связи с русскою Угорщиною, т. е. той южной полосой прикарпатской местно — сти, Угрии или Венгрии, которая ныне входит в состав Мадьярского, или Венгерского, королевства. Вся ее восточная половина находилась некогда во власти русских князей, причем граница шла при В. к. Владимире св. от Тиссы по Тепле к городу Слану, ныне Соовар, около Пряшева (Эперис)[65].

Хотя множество проходов чрез Карпаты облегчают сообщение севера с Угорщиной, тем не менее положение самой полосы за Карпатами будто отделяет ее от остальной России, и потому неудивительно, что исторические события в Чехии, Моравии, Словакии и Венгерской до — лине должны были иметь на нее большее влияние, чем события на востоке, и содействовать некоторой ее обособленности от Восточной Руси.

Собственно Угрское королевство основано в 899–907 г., на развалинах славянских княжеств в древней Паннонии, завоеванных мадьярами или уграми. Последние, как некогда авары, по праву завоевателей пользовались чисто внешними прерогативами силы и власти, но внутренняя жизнь покоренного славянства: нравы, обычаи, народное управление, словом, все, в чем выражается дух народа, — все это осталось вне влияния мадьяр; сношения Закарпатской Руси с Галициею и Россиею продолжались по-прежнему, и сами угры до известной степени подверглись цивилизующему влиянию покоренных.

Юго-западная границаВладимировой державы

Даже по принятии мадьярами христианства, когда они, усвоивши себе начала цивилизации христианских народов, окрепли в государственном и гражданском смысле и, в свою очередь, стали оказывать социально-политическое давление на угроруссов, и тогда последние смогли в долгий период исторической борьбы сохранить свою народность, и такими остаются они поныне, со своим почти полумиллионным населением, именуемым русским. Этому сохранению национальности в Угорской Руси немало содействовал разновременный наплыв переселенцев с севера и востока. Так, в 1339 г. князь литовско-русский Федор Кариятович, не желавший подчиниться Ольгерду Литовскому, переселился с Подола в Угрию с многочисленным народом и получил в удел от короля Карла Роберта Мукачевское княжество, где еще поныне живет до 317 625 д. об. п., говорящих по-русски. Город Мукачев (Мункач), так же как и Ужгород (Унгвар), уже существовали в 899 г., при вторжении угров, которые нашли тут совершенно устроенное княжество под правлением Лаборца. Такие же княжества были и южнее, у Плес, т. е. Балатонского, или Блатного, озера (болотного), по Дунаю и Тиссе; но все это были только обломки прежнего величия святополковой монархии. Эти маленькие владения были отчасти смяты спустившимся с Карпат ураганом мадьяр, привольно раскинувшихся по степям Дуная и Тиссы. Народ, отчасти истребленный, бежал к Карпатам и временно жил в их ущельях, пока не наступило время сближения двух народов. Эта смесь: галичан, подолян, дулебов, быстрян, разных русских и южной ветви, или, как немцы ее зовут, — виндской, образовали Русскую Угорщину, с языком, очень подходящим к русско-украинскому. Близость говоров будет очень понятна, если взять во внимание, что примитивное славянство говорило почти одинаковым наречием, а порчи его в Угорщине со времени покорения ее мадьярами не могло быть, так как мадьяры не ударили на Угорщину ни единым лучом просвещения.

В 1649 г. случилось здесь большое несчастие: православие после ужасных гонений было вытеснено униею, хотя русский народ еще долго не признавал папу. Появились отщепенцы по корысти и самолюбию, погибли все потомки княжеских родов, бояре и дворянство, и остался один народ, без духовной помощи и призрения. Выручили его предания старины, родной язык и та простота, которою обуславливается жизнь в диких Карпатах. Таких отщепенцев насчитывается ныне в живых 400 т. д. Но не все пропало, так как продолжение Карпат к востоку сливается с Русью, где в укромном уголку лежит страна букового леса, Буковина, и там-то православие было поддержано и сохранилось по настоящее время во всей своей мефодиевской древности у 208 000 д. русского населения. Дулебы, тиверцы, бужане, бастарны-быстряне, певки-лемки, бойки, галичане и словенцы образовали в последние 1000 лет то, что теперь называется Угрская Русь, сливающаяся на востоке с православною Румыниею и двигающаяся нравственно и реально к югу, по Дунаву и Тиссе, на соединение со Славониею и Кроациею[66].

Народ, соседствующий с угрорусским по его западной границе, мог быть назван общим именем чешским, по имени чеха. Этот почтенный отдел славянской расы, неоспоримо передовой, играл с незапамятных времен видную роль в своем и чужом мире. Его знали все древние народы, так как со всеми ними он приходил в соприкосновение. Также среди его урочищ встречаются беспрерывно памятные для всего славянства имена; так, Волга имеет и тут своего двойника, хотя в несколько измененном виде, — р. Вльга (Флёхе); встречается та же река на крайнем западе, в Испанской Галиции, где также течет р. Валга. Река Изера (Изёзера) течет в Чехии и имеется южнее, как приток Дуная, причем верховья по следней доходят до таковых же Эчавы, где некогда жили генеты, эпеты, словяне. Там же Десна; и русский Киев имеет тут своего двойника в городе Гайе (Киев). Далее: р. Орлина, Быстрица, Морава, и много, много других все это названия, повторяющиеся на востоке, юге и западе, ясно доказывающие связь сидящих в этих местах славян с прочими и значение их центрально-выступающего положения, по естественному пути движения, по Дунаву, или Дунаю, вверх, до западных оконечностей Европы. Чешское племя одно из первых встретилось с римлянами и дало им удачный отпор в начале нашей эры (маркоманны-граничары). Ему же пришлось отстаивать свою самобытность от напора Франкской монархии в VII ст., причем от подобных разнообразных соприкосновений как народность, так и государственность чехов окрепли прежде, чем в других краях. Сюда же начало проникать довольно рано христианство; здесь главнейшим образом процветало православие, благодаря которому славянство получило от Кирилла и Мефодия свою вполне определенную письменность. Этот посев породил потом гуситство, которое имело всемирное значение как протест против внутренне разлагавшегося папизма. Тут же основалось литературное единство всех славян; здесь вырос этот страшный для Запада панславизм, которого сущность состоит в том, чтобы освободить вообще славян от рабства. Те средства, которыми в прежнее время германцы воздействовали на славян, как христианство, просвещение, культура и т. д., теперь усвоены последними; в настоящее время славяне не менее знающие люди, не хуже дети Христа, чем немцы и мадьяры. За последними теперь остается только одна сила; но неужели нет ее у славян? Что она есть, доказано было в 1848 г., когда ряд ученых славистов выступили со своими политическими идеями, между тем как другие ученые рядом исследований доказали правоту славянских домогательств. Да и нельзя упрекать в этом славян: каждый человек волен искать лучшей судьбы; отчего же это воспретить семье, роду, племени, величайшему в Европе народу? Не может же вечно продолжаться унижение, работа на славу и прибыль других, как это ныне совершается в землях, соседних с Россиею. Что это не должно быть, доказано на Турции; но как государство, как власть чем она хуже Австро-Венгрии, Германии? Неравноправность в выборах и в голосе, отсутствие веротерпимости, притеснение народных школ со славянскими началами — все это встречается на западе в бо́льших размерах, чем на юге за Дунавом, в разрушенной Турции!

Эпоха, когда впервые появились славянские требования, весьма знаменательна, да и не есть ли она предвестник будущего, как гуситство было для лютеранства? Мы этого вопроса коснемся еще раз при общем взгляде на весь предмет, а тут заметим только, что напрасно враги славян продолжают действовать против них с тем же коварством, с каким действовали предки этих врагов во время войн с Мораво-Чешским государством. Вторично они в виде помилования не ослепят князя Ростислава, да и всякий теперь понимает, чего они ищут, что говорят, для чего ищут небылицы…

Славянофильство нельзя смешивать с панславизмом. Первое принадлежит всецело России и есть естественное наследие эры Петра Великого. Оно может нравиться западным славянам, которые одинаково предпочитают все хорошее, старое всему чужеземному, непригодному, новому. Но между предпочтением своего чужому и политическим переворотом целая пропасть. Эти противоположности не успели даже протянуть рук для своего сближения, да и с востока оно идти не может, оно обязано взойти на западе, что и было выражено словаком Штуром, который ясно показал своим собратьям, куда идти, как достичь желанного и откуда ожидать нравственной поддержки[67].

К этим-то словакам, как к составной части чехо-мораван и соседям угроруссов мы теперь обратимся. Словакская земля переполнена в избытке такими урочищами гор, рек и разных мест, которые по своим словакским названиям свидетельствуют о глубокой древности племени; археологические находки в виде золотых украшений, божков, оружия, сосудов и т. д. из бронзового и железного века, далее места жертвоприношений, — все это также указывает на давность происхождения славян[68]. Между тем судьба словаков тесно связана с таковою же мораван, с которыми они граничат. Один из народных предводителей 1848 г. говорил собравшейся молодежи в Мияве: «В древние времена не было границ между Словенскою землею и Моравиею, потому что здесь было одно общее отечество двух братских словенских народов»[69]. Если в настоящее время замечается некоторая разница между мораванами и словаками, то она произошла за 1000 лет, когда, оторванные друг от друга Австриею и Венгриею, соседи подчинились разным законам и разному направлению. При этом у словаков успела более сохраниться старина в языке, одежде, в песнях, и даже их физическое строение напоминает прошедшее время. Этот народ необыкновенно живуч и вынослив, часто приходилось ему плохо; тогда он скрывался в своем хребте, выжидал с терпением, пока пронесется буря, и затем сторицею вознаграждал потерянное. Так, после нашествия авар в VI ст. он оставался в их зависимости, под общим именем славян, два века. Но вот рушится их царство, и словаки немедля спускаются к Дунаю, водворяются около Плёс, Блатного озера и двигаются дальше, до Савы и Тиссы. Потом являются сначала болгары, за ними мадьяры. Последние водворяются в начале X ст. на большой Венгерской долине, причем словаки уступают им долину Дуная; но спустя какое-нибудь столетие они опять там же, и южнее и восточнее. Часть этого населения в Земненском (Угловском) комитате называется сотаками, которых производят от древних сатогов, известных еще в VI ст. Иорнанду. Колонии словакские разбросаны по всей Венгрии до смешения с немецкими, румынскими и сербскими, до Дуная, Тиссы, Дравы и Савы, составляя с моравами почти одно целое. Мы обратимся теперь к их родам: Моравия и Словакия 1000 лет тому назад, приблизительно при Карле Великом, составляли одно, т. е. Моравию. В 884 г. моравский князь Святополк сплотил все моравские роды, которые вместе прозваны Великоморавским царством. В болгарских источниках царство это называлось Вышнею Моравиею в отличие от Нижней, Сербской Моравии.

До этого времени мораво-словаков называют только словенами. Мефодий учил в Вышней Моравии, т. е. в Великой Моравии Святополка. Кроме помянутых двух Моравий была еще третья, Паннонская Моравия, которую следует относить к Задунайской Моравии по р. Рабе, также находившаяся в зависимости от Святополка Моравского. Его владения доходили по Дунаю и Тиссе почти до Белграда, и власть его была крепка даже в Среме (Сирмия) между Савою и Дунаем. Как страна, так и жители позаимствовали свое имя от р. Моравы (March), причем князь Прибина, княживший в уделе Нитры в 830 г., именовался также Моравским князем. Вообще имя Морава очень распространено и известно среди славян.

Наш Маныч, у подножия Кавказа, назывался в древности Моравою. После того как угры овладели Паннониею, ее еще долго звали Великою Моравиею, до того соседи и завоеватели привыкли к этому имени. Народ великоморавский делился, как и в других славянских местностях, на жупы, имевшие своих жупанов, а несколько таких жуп вместе образовывали княжество. Между прочим говорится в одном известии короля Людовика I в 860 г. о земле словаков, из чего возможно заключить, что уже тогда, в частности, словаки не называли себя моравами и что последние жили собственно только по долинам р. Моравы. Из других родов упоминается о дудлебах, причем говорится, что в Паннонии, вблизи столицы Прибины, была построена в 893 г. церковь в местечке Дулейке. По другим сказаниям, Дулейка лежала вблизи Князихи, или Гроссканицы. Потом упоминается еще о каких-то местах, где поселились дудлебы. Мы полагаем, что все это относится до русских дулебов, бежавших в VI ст. от авар или поселенных ими где-то в Моравии или Паннонии, с переходом авар чрез Дуклу туда же. Потом была известна жупа Оломуц (Голомуц, Ольмюц); далее упоминается о ляхах, чехах и хробатах, живших между мораво-словаками. Первые живут поныне около Прибора, теперь Фреийберг; последние — пришельцы из Хорватии. С разъяснением исторических фактов оказывается, что в IX ст. на Мораве в Велеграде (Градишка) княжил князь Моравский Моймир, а в Нитре — князь Нитранский Прибина. Из городов более замечательны Видень, т. е. Вена, или Фавиана, и опять Нитра, или Нитрово, Девин, Оломуц (Ольмюц) и Ветвар. Упомянутый Велеград — это нынешняя Градишка, столица князей Ростислава и Святополка. Далее значится Бьрно, где в 884 г. Мефодий освятил церковь. Кроме того, упоминается, хотя и позже, о г. Тренчине, Банове (Нов. Зволень, Банско). В XI ст. упоминается обо всех почти ныне известных местностях и между прочим о Бретиславе, т. е. Пресбурске, или Пресбурге. В Паннонии говорится о Мосбурге (Соловар, Мохов, от болотисто-лесистой местности) на р. Сале, впадающей в Плёсы (Балатонское озеро, Блатное озеро), столице князя Прибины и его сына Коцела. Из венгерских источников известно, что Вышеград, или Велеград, Будим (Буда), Весприм, Белград-Стольной и Новоград уже существовали до прихода угров[70].

В довершение мораво-словакской номенклатуры необходимо присовокупить, что чехи при неоднократных переселениях имели на своих соседей большое влияние, чему поводом послужили гуситские войны. Так, с 1425–1430 годов гуситы под предводительством Блашко доходили до Ваги, а в следующих годах они дошли до северных комитатов Словакии. Но еще важнее был поход Гискры в 1439 г. в защиту Елизаветы Венгерской и против короля Польского Владислава. Большие полчища чехо-гуситов наводнили все пространство от Остро-холма (Грана) до Кошицы (Кашау), т. е. они заняли всю Словакию. Эти гуситы оставались здесь 28 лет по 1458 г., заключали тут союзы с другими славянскими народностями, строили села и деревни, объявляли войну и разрушали укрепленные места, и только при Матвее Корвине удаюсь привести Гискру к признанию власти. Эти гуситы, насколько можно судить по языку, одежде и по другим приметам, происходят из Северо-Восточной Богемии и из Лужицы. Ко времени Реформации они, или, как их звали, богемские братья, перешли в лютеранство, а с ними много словаков, отчего и произошло, что ныне одна треть словаков — лютеране.

Кроме родов копаков около г. Татр и Магуры, сота-ков и трепаков, получивших свои имена от особого про изношения, замечательно давнишнее деление словаков не по роду, а по их занятиям в разных местностях. Так, сохранились по сю пору: олейкары — торговцы маслом в Туроче и на р. Арве; шафраничи — торговцы шафраном в той же местности; цифары — торговцы кружевами в Зволенском комитате; платеничи — торговцы полотном по Нитре и Арве; питликары — торговцы сукном в Нитре; каскары — торговцы сырыми кожами; бринзары — торговцы молочными скопами в Литаве и Нитре; крекачи — торговцы колесами и деревянными изделиями. Это деление по ремеслу весьма древнее и отчасти может пополнить то, что не оговорено в летописях[71].

Чехи принадлежат к наиболее замечательным славянским народностям, и несомненно, что если б судьба не наделила их такими соседями, как немцы и мадьяры, то они уже давно доросли бы до грозной самостоятельной монархии, которая своим центральным положением сгруппировала бы вокруг себя всех славян от моря до моря, как то удалось сделать восточнее Суздальско-Московскому княжеству. История говорит нам, что Чехия пять раз достигала величия. Так, с 627–662 гг. она находилась во владении царя Само, который под своею властью соединил всех славян от Одры, Лабы и Спревы до Татров и Штирийских альп. В 890 году Чехия входила в союзные владения Великоморавского царства, которое на севере шло по прежним владениям Само, а на юге имело вместо юго-западного направления юговосточное, чрез Моравию, Словакию, по Дунаю и Тиссе, до Болгарии. Эта монархия знаменитого Святополка также рушилась с его смертью в 894 г. В 955 г. образуется при Болеславе I опять подобная монархия: из Чехии, Моравии, Словакии, верховьев Одры и Вислы с Браковом; а при князе Болеславе II в 967 г. его государство расширилось до З. Буга и Стрыя в Галиции, так что на севере граница шла чрез Пилицу и Верхнюю Варту к Одре и чрез Бобр, до хребта Изерского; на востоке граничили З. Буг и Стрый; на юге — Карпаты, а на западе лежала Чехия с ее ленными владениями за горами. В 999 г. и эта монархия с направлением с запада на восток распалась. При чешском короле Оттокаре II с 1253–1278 гг. владения Чехии опять раздвинулись на юго-запад. Эрцгерцогство Австрийское, Стырко (Штирия), Хорутания, Крайна, Марка Славенская (Виндская), Истрия и часть Фриуля и некоторые итальянские города достались королю по наследству. Но под конец царствования, и в особенности со смертью Оттокара II, Чехии нельзя было удержать даже Восточную Моравию. При Вячеславе II с 1283 по 1305 год Чехия снова возвышается и занимает пространство от Шумавы до Вислы и Сана, а после смерти Премысла Польского Вячеслав, будучи избран на польский престол, сделался обладателем всей Польши с Поморьем. Впрочем последние в 1305 году опять обособились. При Карле I, впоследствии императоре Карле IV, в 1346–1378 гг., чешская корона увеличилась Бранденбургиею, Силезиею, Лужицами и многими другими мелкими владениями, купленными и уступленными разными договорами[72]. Это было в последний раз, что величие Чешского королевства, вращаясь кругом Богемской котловины, достигло такого блеска. После того неумелость и слабость королей, гуситские Тридцатилетняя и Семилетняя войны вконец разорили и унизили Чехию. После 30-летней войны Чехия лишилась из своего трехмиллионного чешского населения столько, что осталось едва 800 000 д., а семилетняя война стоила чехам Слезаки и Кладской области (ныне графство Глац). В настоящее время чехов считается в Богемии 2 925 982 д. об. п.

Таким образом, давление, которому чехи вследствие выдающегося на запад положения своей страны подвергались еще со времен римлян, а впоследствии германцев, потом введение католицизма, разрушившего доброе единство населения и обратившего свою деятельность на растление народной совести, вместе с переменами династии, от прямых наследников Само до Люксембургов в 1307 г., австрийцев в 1438 г., Ягеллонов в 1471 г. и Габсбургов в 1526 г.[73], не давали народу отдыха и мешали установиться тому, что достигалось выдающимися правителями. Во всяком случае, вся эта борьба доказывает только то, что западные славяне не усвоили себе тогда еще тех начал, которые устанавливают государственный строй, начал, которые так удачно созрели на романо-галльской и германской почвах. История западного славянства представляет только как бы попытки, пробы выработать крепкий политический быт; полное осуществление этой великой исторической задачи досталось на долю славянского востока. К изложенному следует прибавить удивительное онемечение страны по воле ее же собственных правителей, которое в 1125 г. начались с переустройства княжеского двора на немецкий лад, затем оно распространилось на боярство и дворянство и окрепло с наплывом в Чехию немецких ремесленников. И, наверное, можно сказать, что Чехия сделалась бы такою же вполне немецкою провинциею, как теперь Зверин (Шверин), если б не католичество, против которого восстали народные вожаки, еще не утратившие своего славянского духа.

Предание о гуситах сохранилось в памяти народа не только в период Тридцатилетней войны, истребившей население, но живет до наших времен, и в 20-х годах текущего столетия оно именно было одним из стимулов подъема народного духа, когда воскресшее народное со знание, в лице лучших представителей нации, отвергло все иноземное и обратилось к своему родному. Теперь в жизни славянства настал новый период, период культурной борьбы, в которой чехи и другие славяне, дойдя до одинакового уровня образования с западниками, не боятся более своих врагов; и затем вопрос, кто возьмет верх в этой борьбе, далеко еще не решен. Во всяком случае, как бы ни отдалялся исход ее, для нас ясно, что истребить или поработить 100 млн населения славян, вынесшее уже на своих плечах великую историческую тяготу — дело немыслимое, разве что свыше побьют всех славян каменным дождем.

В исторической жизни чехо-моравского славянства гуситские войны представляются важнейшим моментом, в котором с полной рельефностью отпечатлелись типические черты национального характера славян, моментом, подготовлявшимся целыми веками предшествующих событий и, в свою очередь, определившим характер и направление последующей истории чехо-моравов; поэтому необходимо с большою внимательностью остановиться на столь важном событии, предпослав ему краткий обзор предшествующей судьбы чехо-моравов. Они сидели на пространстве, окаймленном с четырех сторон горами. На окраинах этой котловины и в местностях, входивших в состав древнего княжества, мы встречаем множество урочищ с корнем «буд», так: Будим, или Буда-Офен, Будишен — Бауцен, Будов — Пудова и Будеевицы — Будвейс. Не говоря уже о том, что эти «буды» тянутся далеко на восток и юг, мы только укажем, что Будишин и Будееви-цы лежат на северной и южной сторонах древней Чехии, где, следовательно, по всей вероятности, во времена Геродота также жили будины, такие же, как по Днепру в России. Задолго до Р.X. на этих будин нападают кельты, и именно бои, или боеры, жившие, по Цезарю, в Галлии, между рр. Аарою и Аллье с их городом Боя на Луаре[74], там, где ныне Марсиньи. Истребили ли бои будин или нет, это еще вопрос; однако с тех пор страна начала прозываться Богемиею, от «бой» и «родина» т. е. Бойгеим (Boiheim). К началу нашей эры боев уже нет, а место их занимают маркоманны — слово немецкое, перешедшее в Галлию, а потом в Рим. Маркоманны шли вразрез с германскими стремлениями и, воюя одновременно с Римом, давали жестокий отпор германцам[75]. Маркоманн значит «пограничный житель», каковым и был этот народ в своих пограничных будах, будках, сторожевых постах, как для германцев с севера у Будишина, так для римлян с юга у Будеевиц. Тут уже в то время шла граница трех народов: славян, римлян и германцев. Предводитель их носит у немцев имя Марбод. Но у них же Ратибор, современник и покровитель князя Прибины, в 830 г., зовется Ратбодом, и потому неудивительно, если Марибора переделали в непонятного Марбода. Был также чешский князь Честибор, который в 857 г. получил чрез посредство баварцев владение брата своего Славиты, или Славичеха, на границах Южной Богемии, там, где ныне лежит город Вейстра (Витораз)[76]. Еще известен Славибор, отец Людмилы Чешской. Мы полагаем, что Честибор, Ратибор, Славибор и Марибор не только славяно-чешские имена, но что, кроме того, они означали определенное княжество, жупу с его населением, по месту бора, т. е. очищенного среди вековых лесов места; подобных мест в то время было еще немного, так как всю Богемию покрывали огромные леса и болота, которых, судя по топографии страны, было в избытке. Только века и трудолюбие чехов культивировали дикую страну. И теперь не редкость в дождливые годы, что реки и воды, сбегая с окружающих страну высот, производят в ней большое опустошение. Имя Марибора сохранилось до сего времени в названии города Марбурга в Хорутании, на Саве.

Совокупность этих фактов и появление впервые имени чехов в Богемии в период 451–495 г.[77] приводят нас к заключению, что нынешние чехи живут в Богемии или Чехии гораздо дольше, чем предполагают. Но в то время не было еще объединения славян: собственно чехи, зерно, не успели еще пустить корней, взять верх над другими родами; а может быть, их в указываемое время и совсем не было еще в этих местах, и жили в Богемии разные другие славянские роды, как о том повествует летопись; например: хроваты, дулебы, лучане, седличане, пиловане, дедошане, лемузы, лютомерицы, полшане, нетолицы, доможлицы и т. д. Каждый подобный род составлял в древности жупу, и, вероятно, эти-то славяне и были известны у Птоломея под названием шлезов, корконосов, ракузов, дигов, теракатиев, лобов, бернов, берунов[78], так как каждое из этих имен существует в истории и топографии Богемии по сю пору.

Весьма вероятно, что род чехов пришел в Богемию с Аттилою, который не только норовил опустошать готские, римские и германские земли, по постоянно имел в виду освобождать славян от рабства, пополняя ими вместе с тем свои войска, обновляя их свежим элементом. Походы Аттилы доказали, что славянство живет на огромном пространстве, среди которого могла в то время образоваться и объединиться Чехия. Как бы то ни было, но после маркоман (граничар), которых Аттила не гнал, а сплотил, пополнив ими свои ряды в середине страны, являются славяне в округах Раконицы, Шлопа, Подбрдо, Молдавы, Вышеграда, Каурцима и Праги, и вообще по Лабе и Мльдаве.

В начале IX ст. всю эту смесь начинают называть чехами. При появлении чехов Исполиновы горы занимаемы были корконосами, в которых видят хробатов, т. е. жителей хребта, гор. Они составляли часть белохробатов, как о том неопределенно говорит Константин Багрянородный[79]. Мы охотнее верим, что эти корконосы, из которых выделывают хорват или кроат, приближая их к крокосам и к Кракову, — отдельный род; а если это хорваты, то они пришли на север с юга по Инну, Мльдаве и Лабе от хорутан, как и позже это сделалось с теми, которые сидят в Моравии и о чем уже было говорено выше. Остатки этих корконосов, или хробатов, уцелели в трех деревнях Литомерицкого, Раконицкого и Болеславского округов. Дулебы жили, судя по остаткам урочищ, в Будеевицком, Жатецком и Пльзенском округах. Особенно замечателен был их город Дандлебы, по которому прозывался весь уезд; но в XV ст. его присоединили к Писекскому округу. Лучане жили в Локетском (Элленбоген) округе, там, где город Усти (Ауссих), и на Луке в долинах Жатецкого уезда.

Всех жуп было пять, но названия их до того искажены, что теперь трудно определить их местоположение; довольно и того, что они существовали и что они имели свой общий для всех город Властислав. Седличане занимали Локетский и Пльзенский округа и некоторые кругом их лежащие местности. О них упоминается в летописях чешских королей и императоров; из этих летописей усматривается, что седличане жили юго-западнее Лучан и что их земля доходила до Льстры (Эльстер). Пшоване упоминаются мало, но географы сажают их возле хробат по горам. Город их зовется Пшовом (Псковом), а принадлежал он Ляху Славибору, отцу легендарной Людмилы Чешской. Дечане, или дедошане, упоминаются в хрониках как жители не только области, но и городов, между которыми сохранился поныне Дечин (Тешен) на Эльбе. Лемузы. Они сохранились в именах старого замка Лемузы, ныне Скала, и в Бездричах, упоминаемых одновременно. Этот род напоминает соседей теперешних лемок, или лужичан. Лютомерицы упоминаются часто, а жили они вокруг одноплеменного с ними ныне города; то же можно сказать и о других родах. Из изложенного видно что много ляшских родов, расселяясь к северу от Богемии, по Висле, Одре и Лабе, нашли себе место и тут, где столкнулись с другим очень распространенным по Карпатам родом дулебов, имевшим свои урочища от Днестра до истоков Лабы, чем отчасти теперь и разъясняется настоящее население Галиции, где когда-то главными деятелями были дулебы.

К ним могли присоединиться с Карпат бойки, находившиеся, может быть, в близком родстве с боерами, и лемки (певки), скрывшиеся в Карпатах. Оттуда же, с юга, пришли также хоры, образовав население под общим именем славян и окрестившихся чехами с усилением рода чехов, наиболее способного, предприимчивого и вероятно сильнейшего из всех. В IX ст. у чехов уже насчитывается 15 городов, названия же старинных групп сохраняются до XIV ст., что может служить некоторым доказательством их давности[80].

В 845 году упоминается впервые о крещении 14 чешских старшин в Резне (Регенсбург). Но дальнейшее распространение христианства среди чехов шло туго, по причине малой образованности священников, их назойливой требовательности и по непониманию народом латинского и немецкого языков. С юга шло одновременно другое учение, которому покровительствовали князья Великоморавские: Ростислав, Святополк и Коцел. Оно не требовало никаких ограничений гражданских прав, оно не искало ни влияния, ни приношений и было понятно народу по своему изложению на славянском языке. Вот почему чешский князь Боривой, или Борзивой (871–894), примкнул тогда же к вероучению епископа Мефодия, приняв от него крещение приблизительно около 871 г. Этому примеру последовали многие бояре, а там немало и народу сделалось христианами; принятие восточно-кафолического учения отразилось на всей будущности Чехии. Учение Мефодия держалось в народе до конца XI ст. и угасло окончательно в монастыре Сочава в XIV ст.

Это движение назад произошло вследствие падения Святополковой монархии и усиленной пропаганды католиков, покровительствуемых папой, что имело последствием основание в 973 г. католической епископии в Праге. Кроме того, содействовало падению православия следующее обстоятельство: королева Драгомира из рода «лютейших Стадорян», оберегая язычество, помогла в 936 году низвергнуть с престола и даже погубить своего сына Вячеслава, а лютый братоубийца Болеслав I, занявший место убитого им князя, изгнал тогда же всех православных священников. Мадьяры, в свою очередь, будучи призваны императором Арнульфом на помощь против славян, основались в 907 г. около Великоморавского царства и этим заградили дальнейшее движение православия с юга.

Зато тем деятельнее двигалось католичество по Дунаю и оттуда на север в Богемию. Католические церкви и монастыри во множестве строились в этой местности и к ним приписывалось окружающее славянское население. Дело это велось с оружием в руках, обманом, хитростью, подкупом и всякими средствами, оправдываемыми по известному принципу только целью. Успехи религиозной пропаганды помогали, в свою очередь, упрочению политического влияния немцев в Чехии, под которое прежде всего подпал король и его двор. Началось с того, что в 1126 г. при императоре Лотаре король Собеслав принял титул чашника Германской империи. К концу XII ст. лукавая политика императоров Фридриха I Барбароссы и Генриха VI, оплетая Чешское королевство со всех сторон, привела его на край погибели: этому очень посодействовали и раздоры в королевской семье, сопровождавшиеся постоянными обращениями враждовавших за помощью к немцам. В начале XIII ст. германизация Чехии углубляется во внутренний строй государства: древнее деление на жупы и старославянское управление городами уступают место западным учреждениям и порядкам, и наконец права городов, нравы, обычаи, вооружение, национальная одежда, язык, литература и даже фамилии — все принимает немецкий образчик и переделывается на иностранный лад. Такое извращение идет из года в год, все шибче и сильнее. При Оттокаре II (1253–1278) Чехи хотя и достигает наружного блеска и величия, но все это относилось более до самого короля, вовсе не касаясь народа и его потребностей. Последний продолжал терять свою почву под влиянием немецкого промысла, переходившего от одного города к другому и доставлявшего короне почтенный доход. Для этой же цели было в то время построено немало городов и укрепленных замков, переполненных иноземными пришельцами. Так, Иглава, Кутные горы, края Локетский, Кладский, Трутновский были вполне предоставлены чужеземным интересам. Оттокар II нанес сильный нравственный удар чешской народности особым покровительством немцам, а они в благодарность нанесли королю Чешскому, своему покровителю, политический удар: в 1276 г. у Оттокара II из всех его огромных владений остались только онемеченные Чехия и Моравия!

В 1310 г. корона по женской линии Премысловичей переходит в дом Люксенбургский, в лице Ивана. В это время папы уже окончательно вступили в роль политических деятелей, раздавая короны сообразно личным выгодам. Новый король покорным прислуживаньем как папе, так и Германии положил начало долголетним кровопролитиям, известным под названием гуситских войн. Последние стоят в тесной связи и с другим, важным в истории умственной жизни Чехии событием — с основанием Пражского университета при короле Карле I (1346–1371); учреждение это вскоре после своего основания в 1347 г. считало уже 11 000 студентов. Пражский университет был долгое время центром не только местного, но всего славянского и германского ученого мира[81], и потому неудивительно, что именно там зародились начатки необычайных событий, имевших впоследствии влияние на мысли, цивилизацию и строй не только Чехии, но и всей Германии, с отголоском до Парижа и Москвы. Здесь впервые столкнулись славянские и немецкие идеи, тут они боролись, очищались, здесь зарделось зарево воинственного пожара, возжженного Гусом, предтечею Лютера. Последний говаривал, что за обладание Евангелием, верным, очищенным, мы обязаны Гусу и Иерониму Пражскому. Едва ли не то же самое мог бы сказать и победоносный витязь севера, всесторонне ученый и образованный Густав-Адольф, о Жижке, этом самородном славянском вожде, воскресившем в своих знаменитых походах давно угасшую память о громких победах воинственных детей Славы и передавшем свое искусство великому королю-полководцу.

В конце XIV ст. в чешском населении уже начинает проявляться назревавшая до сих пор раздвоенность общественных понятий и интересов, причем на одной стороне группируются папы со шляхтою и духовенством, на другой — славянский народ. Систематическое изолирование королевской власти от народа, вследствие чего первая утратила свою связь с последним, перестала быть живою силою в стране и не только не регулировала взаимных отношений между общественными классами, но и сама стала игрушкою в руках придворных, утрата высшими сословиями своего национального типа и традиции; корыстолюбие, невежество, безнравственность и подлое равнодушие к народу духовенства — все это порождало напряженность отношений массы к тем, кто над нею возвышался. С обеих сторон все чаще и чаще повторялись случаи грубой расправы, предвестники роковой борьбы. Началась и она: за дело религии, народа и языка вступились магистр Пражского университета Иван Гус, родившийся в 1369 г. в местечке Гусенице, и обыватель Иероним Пражский. Но где и пред кем было искать покровительства, когда в это время, в 1409 г., было трое пап (Александр V, Григорий XII и Венедикт XIII) и три императора (Вячеслав Чешский, Сигизмунд Венгерский и Тоштя)? В конце царствования Вячеслава IV революционное движение в Богемии было уже в полном ходу, но не находилось еще ближайшего повода к соединению недовольных единомышленников.

В 1419 г. вступает на престол Сигизмунд, король Угрский, уже известный народу своими происками у пап и на Констанцском (Костица) соборе; выразители народного движения — Гус и Иероним были сожжены: первый — в 1415 г., второй — в следующем году. Этим актом озлобления собора и слабости короля дело быстро приблизилось к развязке. Пока Сигизмунд устраивал свои дела в Угрии, где напор турок требовал особых военных мер, прошел целый год, которым чехи воспользовались как нельзя лучше. Когда собрался в сентябре 1419 г. сейм, то гуситы, приверженцы учения Гуса и противники Сигизмунда, были в большинстве, и потому все постановления сейма пошли вразрез с католичеством, короною и иноземцами. Этим настроением сейма невольно была увлечена и царица София, вдова короля Вячеслава IV, которую Сигизмунд оставил правительницею Чехии. Гуситы требовали Евангелия, свободы совести и проповеди на родном языке, а чашники — причащения под двумя видами. Весь сейм стоял горой за честь отечества, и королю ставили в обязанность защищать пред папою мнимых еретиков, ибо действительных, по мнению гуситов, не было в Чехии. Первым требованием противной короне партии было не помрачать более памяти мучеников Гуса и Иеронима Пражского. От этого требования перешли незаметно ко внутренней политике, постановив не допускать иностранцев ни на какие должности, присвоенные исключительно коренным жителям, не исключая и городских должностей. Далее был затронут еврейский вопрос, причем короля просили освободить народ раз-навсегда от этих пиявок. Наконец перешли к последнему пункту — к отечественной, или народной, обороне; в этом вопросе волнение и страсти не имели пределов.

Царица София едва удерживала движение; дворянство выжидало исхода, чтобы примкнуть к той или другой стороне, а Сигизмунд, успокаивая и формируя армию, даже не знал, что главная его подпора, католики, с трудом удерживаются лишь в нескольких городах. Вожаки в это время окрепли, а ядро, славянская народная партия, уже успела вырасти в крепкое, большое тело из сельского духовенства, ремесленников, торгового люда, даже крестьян; и к этому телу примкнули все недовольные королем, католичеством и управлением страны. Для совещания они сходились в таборы, тысяч в пятьдесят, под предлогом молитвы и причастия. Душою этих таборов был Жижка, страстный и предприимчивый военный деятель; духовная поддержка шла от его друга и сотрудника Николая Гуса. Последний не дожил до желанных результатов, зато Жижка, вышедший из массы, скоро обратился в народного героя, настолько же страшного, как и незабвенного. Особенность его фигуры и характера достойны того, чтобы о них сказать несколько слов: он был среднего роста, коренастый, широкоплечий, с такою же грудью; губы толстые, сильно развитая голова, и кривой на один глаз, всегда острижен и с длинными усами; он был краснобай и знаток ратного дела. Неподкупность, самозабвение и преданность только одному народному делу были выдающимися чертами его характера. Палацкий называет Жижку фанатиком; но разве иным возможно быть, когда дело идет о религии, тесно связанной с национальностью, народом и страною? Да и какой имел пример этот сын народа, уроженец Трокнова, которому возражали тысячи католических фанатиков? По крайней мере, Жижка действовал без оглядки, для своих и на их пользу, не думая о себе до такой степени, что под конец это-то самозабвение послужило во вред, не только ему, но и всему народу, который пролил столько крови для своего освобождения. Было несколько случаев, когда Жижка легко мог достигнуть власти Марибора или Сама, но чистота его убеждений не дозволяла ему и думать об этом, и вот подобная-то неуместная совестливость отразилась впоследствии на его отечестве весьма печально.

Жижка с самого начала верил в бесплодность переговоров и потому давно и исподволь приступил к устройству народной военной силы. На его стороне было несколько чешских рыцарей, уже известных Европе своею храбростью во время последних крестовых походов; но вступать в бои с рыцарями Сигизмунда и с венгерскою кавалериею, которые давили своею массою, нельзя было и помышлять. Поэтому Жижка приступил к созданию такой пехоты, которая наиболее соответствовала бы нраву и обычаям народа. Его армия была вооружена копьями, которых древко с железным наконечником имело до 15 футов длины; топорами и косами. Небольшое число людей имели двояки и ручники (ружья, мускеты). Войско Жижки, превосходно организованное, неоднократно доказало чужеземцам свою крепость и силу народа. Стройные массы вроде полковых колонн, таборы, двигались бесповоротно вперед, с верою в Бога и за народную правду. На артиллерию Жижка обратил особенное внимание; орудия, под названием струбниц, гавниц, гарковиц и тарасниц, употреблялись им очень искусно в поле, при осаде и обороне; из них стреляли делом (ядром) в 16 фунтов веса. Таким образом, это новообразованное славянское войско не только отличалось от отжившего феодального новым оружием, но и обладало такою стойкостью пехоты, как нигде; за нею следовала хотя и малочисленная, но храбрая конница и еще невиданная в сражениях легкая артиллерия. Дух этой армии был превосходен, а повиновение и исполнительность беспримерны. Нисходящий порядок командования был не хуже теперешнего. Каждый знал свою обязанность, свое место, свою власть, и горе тому, кто их забывал.

Табориты, или союзники слова Божия, делились на две части: одна работала на весь табор, кормила войско; другая дралась. Если табору, жупе или деревне приходилось идти в поход, то вместе с вооруженными, с табором двигались жены, сестры, дети. Эта масса походила на движение переселенцев, которые вокруг привала выкидывали кругом свои буды, будки, всегда будившие вовремя. В бою женщины принимали деятельное участие, так что католики уверяли, что они боятся этих гиен более, чем регулярных солдат. А чтобы эти таборы с их будами, этот русский гуляй-город приучить к быстроте, мгновенному поднятию и дисциплине, Жижка подымал его внезапно, двигал, обучал, маневрировал и в конце достиг того, что весь состав этой своеобразной армии понимал и исполнял волю своего вождя будто один человек. Для этого между прочим было постановлено раз и навсегда не отлучаться из табора без разрешения; во время похода не сметь отставать и не опережать передних. Сотни шли одна за другою без шума, без гама. Не повинующиеся, грабители, драчуны, пьяницы, развратники устранялись немедля со всею строгостью дисциплины. В карты, кости играть не позволялось, а поведению женщин положен был предел. Чужое имущество состояло под особою охраною; никто не смел поджигать без разрешения на это. Добыча делилась на ровные части, и горе тому, кто, награбив, утаил бы что-нибудь. Всякий бесчестный поступок наказывался смертью.

Жижке много помогали его рыцари, с их понятиями о чести и с их опытностью в войнах; тем не менее все, что выше сказано, в совокупности достигнуто Жижкою самолично. По поводу своих правил он писал следующее: «Если мы усвоим, выполним и придержимся наших спасительных правил, то сам Бог нам поможет. В бою за Господа нужно действовать с душевною чистотою, по-христиански, и жить в страхе Божием и в любви к ближнему, предоставив Всевышнему без колебаний и навеки все наши нужды, надежды и желания, в ожидании единственно от Него вечной награды».

Жижка более всего боялся появления кавалерии сбоку во время переходов, когда пехота, по особенности ее состава, вытягивалась чрезмерно. Чтобы предупредить подобный случай, даровитый полководец, припомнив, может быть, предание прежних древних переселений, придал армии своеобразный военный обоз. Повозки этого обоза мгновенно строились в ряды, образуя укрепление того вида, какой наиболее был пригоден в данном случае. Эти повозки уже были известны не только в Чехии, но и в Польше, да и во всем славянстве с незапамятных времен, так как подобные повозки как во время переселений, так и при дальних работах целою семьею служат и служили укрытием старикам, женщинам и детям; это опять те же будки среди степей, которые не раз сослужили добрую службу ночью, под жгучим солнцем, охраняли от непогоды и врага. А к будке неотлучно привязан верный пес, который вовремя разбудит; и лай его слышен далеко одинокому страннику, отыскивающему приют, который он получает по будам, разбросанным от Днепра до Лабы! Заслуга Жижки в оборонительном деле состояла именно в том, что он применил употребление повозок с таким искусством и успехом, что за это одно его нельзя ставить наряду с дюжинными полководцами. Кроме обыкновенных обывательских повозок он пользовался еще другими, длинными, в виде арб; эти арбы, или возовые градебы, сцеплялись и снабжены были дощатыми щитами, за которыми прятались и защищались двояки и ручники, или пулаки, т. е. стрелки. Во время стоянки повозки помещались кругом, с одним выходом.

При походе войско делилось на три или четыре отряда; посередине шла конница с артиллериею, по флангам двигалась пехота. На повозках, следовавших сбоку колонн, сидели люди, вооруженные самопалами; повозок было 50 на 1000 человек, а в каждой повозке по 20 человек. Так как боковые колонны были длиннее средней, то в случае нечаянного неприятельского нападения повозки простым захождением флангов к фронту и тылу замыкали войско со всех сторон. Равным образом во время боя войско, если было нужно, пряталось за возовыми градебами, строилось там вновь и затем опять выступало и продолжало прерванный бой, так точно, как это сделал Аттила на Каталаунских полях. Вожаки этих повозок, чумаки, обладали редкими свойствами управлять обозом и умели строить из него всевозможные виды укреплений, то как О или С, то как V и т. д. Случалось даже, что по данному сигналу эти повозки бросались на неприятеля на манер древних колесниц, разрывали его, окружали и брали в плен. При других случаях, когда впереди лежала покатость, повозки спускались в карьер и давили нещадно неприятеля. Противники Жижки, в особенности император Сигизмунд, очень старался завести у себя подобное же устройство «градеб возовых»; но он не находил вожаков, — искусство, прирожденное только славянам, по причине особого их образа жизни. Двести лет спустя гремела еще слава чешских солдат, про которых говаривали, что каждый из них капитан, а тактика Жижки продолжала жить до XVII ст. в Польше и в России. Да суть ее никогда не отживет, она находит применение и теперь, начиная с требований моральных и кончая самоокапыванием. Этот новый устав Жижки, славянская военная терминология, чешский солдат прогремели на всю Среднюю Европу, и первые победы над турками Ивана Гуниада и Матвея были целиком вынесены на плечах чехов и моравов.

Жижка не только был хорошим военным организатором, но и таким же тактиком и стратегом. Он не проигрывал сражений даже и тогда, когда ослеп. Он и Велисарий, уже слепые, продолжали побеждать. Замечательно то, что Жижка был как бы предшественником всех новейших, ныне действующих военных приемов: быстрота движений и переходов, знание местности, выбор стратегических и тактических позиций, уменье сосредотачивать свои силы для нанесения решительного удара, угадывание подходящего для этого времени и преследование разбитого врага для достижения наилучших последствий — вот образ его гениальных действий. Лишившись зрения, он нашел себе достойных помощников в двух Прокопах. Его военная школа перешла далеко за горы, нашла подражателей в моравах — Гискре и Витовиче; последний чуть не взял в плен императора Фридриха в 1457 г.

С приездом Сигизмунда в Богемию католики воскресли, иностранцы вздохнули свободнее. Зато гуситов преследовали с особым ожесточением. В Кутной горе неистовство католиков доходило до ужасных пределов. В одном из тамошних колодцев было найдено в то время 1600 чешских тел. Головы гуситов были оплачиваемы, и Сигизмунд громко взывал в бытность свою в Бреславле (Бреславль) и Слезаке к крестовому походу против гуситов, к сборам для сего и всяким пожертвованиям; при этом как служба на погибель гуситов, так и всякое подаяние в пользу католичества считались за совершившуюся индульгенцию. Такие действия короля окончательно подняли вожаков, которые, обнародовав прокламацию к чешскому народу, вслед за тем приступили к осаде Праги, старого города и Вышгорода (Цитадель). Над этою осадою работали все, без различия пола и возраста. Начавшаяся вооруженная борьба сразу получила характер обороны национальности и религии. В прокламации, изданной по этому случаю, говорилось, что враги желают истребить всех чехов; сделать с ними то же, что уже случилось с Мисниею (Мейссен) в Пруссии и на Рине (Рейн). Далее появилось другое воззвание, адресованное на имя короля, в котором его более уже не признавали законным правителем. После такого акта к таборитам присоединились все рыцари, все дворяне, взявшиеся за оружие и объявившие, по обычаю того времени, войну королю Сигизмунду. Началась она с истребления католических монастырей и церквей. Много за это время погибло драгоценностей, но о них не жалел Жижка: ему было необходимо разом отнять у короля все укрепленные пункты, каковыми в ту эпоху были монастыри; в них скрывалось все католичество, от которого, как от врага, следовало очистить местность, выгнать шпионов и отнять у врагов денежные средства, настолько же нужные королю во время его крестовых походов, как и чехам при обороне. Между тем часть Праги, старый город, уже перешел в руки гуситов, которые, желая удержать приобретенное столькими трудами и самопожертвованиями, передали ее Жижке. Последний успел в этот короткий срок устроиться окончательно и основать свою главную квартиру в Таборе (Градишка). Выбор этого места был основан на следующем: Табор расположен на высоком и крутом плоскогорье, соединенном с боковою возвышенностью незаметною впадиною, или седлом, в котором вырыт был поперек глубокий ров. С трех сторон гора защищена рекою Лушницею с ее отвесными берегами, точно эскарпы. Укрепление с подъемным мостом чрез ров во впадине являло что-то недоступное, законченное и грозное с виду и на деле.

Городом Табор сделался уже впоследствии, а до того он был не более как укрепленный пункт, градишка, обращенный Жижкою в лагерь.

Сигизмунд, собрав до 80 000 крестоносцев, двинулся, после всего уже сделанного гуситами, к Праге. Походом совершались всякие неистовства, не только во имя религии, но и из ненависти к чехам, которых желали извести. Каждого попавшегося по пути схватывали, сжигали на кострах со всею семьею или топили неповинных стаями. После этого оставалось только защищаться с отчаянною храбростью, чему помог Жижка, приняв все меры для защиты Праги (Старый город). В руках короны оставалось еще два укрепленных пункта, Грачина (Малый город) и Вышеград (Цитадель). Третью высоту Витков (Витова) Жижка наскоро укрепил. План атаки крестоносцев состоял в том, чтобы главными силами овладеть Витковом, а одновременно с этим гарнизоны Грачины и Вышеграда должны были сделать вылазку и атаковать самую Прагу, Старый город. Крестоносцы и рыцари весьма скоро смяли небольшие силы Жижки, расположенные на Виткове. Наскоро возведенные укрепления также не устояли, зато неожиданно нападающие получили отпор у уцелевшей башни, где засели 26 человек и между ними две женщины и одна девушка. Эти-то три личности поддерживали дух гарнизона, помогали ему, пока не пришел к ним на помощь сам Жижка с небольшим отрядом, за которым уже двигалась в гору, невидимо, вся гуситская пехота. Тихо и стройно шла эта масса, предшествуемая чашею, которую священник высоко нес пред собою, дабы все видели святыню. Военную музыку Жижка заменил пением псалмов, сочиненных им самим на подобные случаи. По мере движение пехоты вперед пение становилось слышнее и отчетливее, выражая то хвалу Богу и христианской правде и любви к ближнему, то национальный энтузиазм людей, решивших положить свои головы за веру, правду и родину. Это новое войско, с его оригинальным и торжественным пением надвигающееся подобно грозной туче, уже одержало нравственную победу над рыцарями, которым пересеченность местности посреди укреплений не дозволяла ни развернуться, ни отступить вовремя. Рыцари очутились внезапно лицом к лицу с гуситскою пехотою, и начавшееся сражение приняло весьма скоро вид бойни, которая окончилась полнейшим поражением крестоносцев.

До дня 14 июля 1420 г. Жижка был известен народу по многим успехам, но все это ничего не значило в сравнении с тем, что произошло под Прагою. Вслед за этим сдался Вышнеград, и Сигизмунд, выжидавший подкреплений, был вторично поражен, лишившись под Прагою своего лучшего рыцарства. Тогда Жижка перенес свою деятельность в Южную Богемию, где ему было необходимо овладеть ленами известных рыцарских семейств и одновременно изгнать немецкий элемент из городов. Успев и в этом, он повернул на Пьлзно, к центру католичества; заняв его, пошел к северу, где привел в покорность все города; потом он двинулся на восток, в Кутную гору, и обошел все города, где только хозяйничали католики и немцы. К половине 1421 г. вся Богемия была во власти Жижки, а король признан народом недостойным чешской короны. Тогда гуситы обратили внимание на свои соседние ленные земли, на Бранденбургию, Лузацию и в особенности Моравию, которая глубоко сочувствовала чехам. Одновременно установлено было сеймом в Чаславе новое правление из 20 выборных. Этим последним делом будто заканчивается гуситское движение, так как с ним достигалось все, чего добивалась масса, народ[82]. Меры, употребленные в то время против иноземцев, послужили впоследствии к тому, что Чехия сохранилась до настоящего времени во славянстве, иначе вся Эльба по ее верховья была бы онемечена наравне с ее устьем.

После таких побед, казалось бы, для Сигизмунда все кончено; но нет: поддержанный католиками и немцами, он хотел силою возвратить потерянное, снова прибегнув к крестовым походам против славян, которых было еще два. Однако поражение немецких князей у Жатеца 20 октября 1421 г., потом в конце года полное поражение Сигизмунда у Кутной горы и наконец у Немецкого Брода положили конец предприятиям короля. После этого замечателен удивительный поход Жижки в 1423 г. в Моравию и блистательные успехи, достигнутые после его смерти Прокопами Великим и Голым, которых войска ходили повсюду кругом Богемии — в Угрию, Баварию, Бранденбургию, оставаясь везде победителями.

Кроме помянутых трех крестовых походов было еще два, в 1327 и 1431, под предводительством хороших полководцев, каковыми считались Генрих Бельфортский и кардинал Цезарини. Последний собрал до 130 000 войска, но все было напрасно. Иноземцы бежали с приближением чешских войск, которые везде их побеждали и преследовали до полного поражения. Дальнейшая судьба чехов была бы вполне обеспечена, если бы не возникло разногласия в среде массы, отчего чуть не погибло в конце все то, что было добыто с таким трудом и в немалый ряд кровопролитных годов. Недаром Прокоп называл всех славян и антов спорами[83]; всегда и везде их роды находили повод поспорить; всегда существовала между ними рознь, следствие губительнейшей черты славянского характера — неуживчивости, имевшей в судьбе славянства роковое значение. Присутствие такой черты в складе народного характера прямо указывает, что славяне не могут управляться по способам, выработанным на Западе: они погубят друг друга, как чехи погубили себя в XV ст.; они все сделаются добычею иноземцев, которые умело пользовались рознью славян. Так действовали Эрманарик Готский, Карл Великий; так свершилось падение Польши; такими способами ныне действуют для расчленения России, которая лучше других славянских народов познала условия, на которых зиждется сила и величие страны. Эти споры, ссоры и несогласие в таборах привели к тому, что Прокоп Великий, наследник Жижки по ратному делу, изменой и происками потерял сражение у Липан 30 мая 1434 г., причем он сам пал вместе со своим сподвижником Прокопом Меньшим, а остатки таборитов, спасшиеся от меча, погибли от огня в подожженных зданиях[84].

Гуситские воины пролили новый свет на всю Европу. Они очистили нравственную атмосферу Европы, были началом конца средневековой жизни, определили взгляд на международное значение славянской расы, совершенно переделали по-своему военное дело, положив в этом отношении начало всему, что развилось впоследствии; они наконец сохранили теперешнее выдающееся положение славян, окруженных со всех сторон немцами. У чехов впервые начало образовываться государство; они боролись целые века за свою национальность; у них у первых шла проповедь, понятная народу и совести. Ученость чешская достигла высокой степени, а богатство и значение Праги уподобляли Вавилону, пред твердынями которого рушились все проклятия и отлучения всесильных пап. Настойчивые в своих адских замыслах, эти папы снаряжают крестовые походы против христиан же, один за другим, числом до пяти, забывая их настоящее значение и преследуя исключительно одни властолюбивые замыслы, а при неудаче употребляют и всякие средства, лишь бы достичь цели. Никогда история славян не забудет темных дел папского властолюбия, начертанных на скрижалях ее кровавыми чернилами.

Древние писатели дают нам следующее понятие о славянах: они добродушны, без злости и коварства, гостеприимны, трудолюбивы, воровства не знают, цело мудренны[85]. Если такие качества покрываются теперь, как корою, другими, им противоположными, то это благодаря только доброму соседству, которое при помощи грубой силы, без нравственно-религиозных убеждений, навязывая славянам христианство, употребило все меры для их развращения и падения.

Хорутане, или, как их зовут теперь, словенцы, винды. Их повелитель австро-венгерский император и поныне сохранил в титуле звание Господаря Виндской мархии. Они по пунктам первоначального своего поселения и движения вперед — Дунаем, Савою и т. д., относятся к третьей ветви, т. е. к балкано-дунайской, ветви первобытной, с которою слились все славянские племена, водворившиеся после них на пространстве между Черным, Эгейским и Адриатическим морями, между Дунаем и Коринфским перешейком. Они вошли в состав болгар, куцо-влахов, славян Пинда и Олимпа, они живут с незапамятных времен среди эпиротов, они образовали сербов и распространились по всем островам и заливам Далмации, по плоскогорьям и теснинам Боснии, Герцеговины и Црны горы, а на крайнем западе плотно примкнули к итальянцам, где их древние роды доживают свой век в долинах Резии (Россы) и Россаланы (Рокколаны). Хорутанами их называл Нестор, не указывая на границы их местожительства; но можно догадаться, что имя это относилось к тем славянам, которые жили в Тироле, Южной Баварии, в Стырке, Коренице, Крайне и Реке; следовательно, дело идет о самой западной ветви, сохранившейся поныне в измененном виде. Эти хорутане получили большое подспорье в населении в начале VII ст., когда славяне Балканского полуострова, теснимые греками, отыскивая себе новые места, перешли Дунай и по указанию авар поселились на границах двигавшихся к востоку, им навстречу, баварцев, в прежней Норике и Крайне[86]. Все того мнения, что хорутане, как и их соседи-славяне, пришли из-за Карпат, в доказательство чего приводятся некоторые общие урочища и сходство языка с сербским и хорватским, в отличие от болгарского, имеющего свои особенности, более близкие к русскому. По нашему мнению, сходство языков хорутанского, сербского и хорватского происходит именно от того, что корень населения был для всех трех наречий один и тот же, т. е. древнебалканско-славянское население, сидевшее здесь восточнее до прихода болгар и авар. Совершенная изолированность от славянского мира с северо-запада горами и широким Дунаем, а с юго-востока неприязненное соседство греков, римлян и тюрко-болгар с VI столетия, также продолжавшаяся связь с населением р. Великой (Вардар) и Марицы и новое сильное движение славян к западу в начале VII ст., пока наконец они не окружили весь Фриуль, где придворным языком герцога Фурлянского стал славянский язык, — все это указывает не на церковно-славянский, а на иной корень, который следовало бы искать не за Карпатами, где в то время был почти один общий язык, а у начала движения славян в Европу, у подножия Кавказа; отсюда можно дойти до нынешних поселений двумя путями: северным, чрез Кавказский хребет, и южным, по берегу Черного морн. Оставляя разбор этого предмета до будущего отдела, мы лишь заметим, что от прежних хорутан осталось немного; остальное погибло, бежало или онемечилось.

Древнейшие хроники и летописцы зовут их не славянами, а склавянами (Sclavus, Σχλαβοσ, Sklawe, Esclave), что произошло от их столкновения с лангобардами, баварцами и франконами, которые с ними обращались по-рабски. Чрез посредство жидов, по указанию Фосса, покоренных и пленных славян продавали на всех торжищах Востока наравне со скотом. Немало истреблено их также в целом ряде систематических войн до конца IX ст. Наконец, уменьшению хорутан способствовала и проповедь христианства, которая шла из Италии и Германии; крещеных славян нередко также переселяли на Запад в виде колонистов, хлебопашцев, где они и обращались с течением времени в немцев. Сеть монастырей и церквей, множество странствующих монахов и авантюристов, заселение наилучших и удобнейших мест немцами посреди славян переделывали области до утраты всяких признаков их славянского происхождения. До нас дошло весьма немного названий урочищ славянского корня.

Одновременно с появлением в хрониках имени славян упоминаются также другие роды: ракушане, горотане, или корутане, стиряне, крайнцы, горичане, расане и т. д. Верхняя и Нижняя Австрия в конце VIII ст. была населена славянами-хлебопашцами, которых также звали виндами (кельто-немецкое слово), сами же они прозывали себя словенцами. Эта полоса земли по Дунаю — а по ней и жители ее — носила разные названия: Аварии, Гуннии, Паннонской мархии, Верхней Паннонии, Аварской пустыни и т. п. С покорением Аварского царства придунайские славяне обратились в крепостных своих победителей — немцев. Вероятно, им жилось хуже, чем под аварским игом, так как уже в XII ст. не было и речи о славянах Австрии.

Баварская восточная мархия, обратившаяся впоследствии в герцогство Австрийское, была населена ракузами, или ракузянами, как их называли чехи и мо-раване; это древние ракоты Птоломея, имя, которое сохранилось и поныне, так как ракузами теперь прозываются австрийские немцы, живущие на местах славян.

Карантане жили в Каринтии, Штирии и Восточном Тироле, но не доходили до Крайны, которая была составлена из западной части теперешней Крайны и из клинообразной части Фриуля, вдающейся в Крайну. По Нестору, все это население зовется хорутанами, сами они себя зовут горотанами, а свою страну зовут Горотанкою, или Корошкою. Здесь славянам предшествовали галлы, что вполне правдоподобно и вторит историческим событиям кельто-славянской эпохи VI в. до Р.X.

Хорутане

К югу от Хорутании лежала Ломбардия, на восток — Паннония, на север — Восточная мархия, или Нижняя Австрия, а с запада — Бавария и Карнио-лия, получившая свое имя от кельтов карниев, переселившихся сюда во время их похода в Италию и живших по горам и долинам нынешней Крайны. Крайна — это часть Каринтии, которая граничила с Фриулем. Ее иначе зовут Украинскою мархиею. Тянулась она по Саве и по границе Фриуля. С V ст. местность эта назвалась Крайною, т. е. такою же, какую мы встречаем у галичан в Карпатах и подобную же на Руси. Приток Савы, Гейль (Голь), или Быстрица, зовется по-хорутански Цилицею, а долина — Цилею, оттуда и область Цилия. Город Медария — это славянская Матра, ныне Виндиш-матрей. Должно быть, эта Крайна заходила в древние времена далеко во Фриуль, где по сию пору живут эти резане, или расане, которые на римлян и лангобардов во Фриуле имели такое же ассимилирующее влияние, как на востоке дреговичи и кривичи на литовцев, а тиверцы с угличами и балканскими славянами — на кельто-даков (румын). На всех этих окраинах утвердился славянский язык, нравы, обычаи и законы. В Румынии до сего времени сохранилось много старого, хотя и там новейшая жизнь под давлением чужеземцев начинает изменять свой древний строй. Во Фриуле с появлением франкской власти все погибло довольно скоро. На Литве древнеславянские учреждения вместе с православием и языком были поколеблены со времени Унии и с появлением там целой армии иезуитов. Как бы то ни было, но везде, где встречаются славянские начала с западноевропейскими, встреча эта отзывается разрушительно на всем, что созидалось славянством.

Виндская мархия, или славянская страна, заключала в себе в XI ст. нижнюю часть нынешней Штирии, пространство, занимаемое теперь Мариборским, или Марбургским, и Цилицким, или Циллийским, округами, а также частицу Крайны. Кроме того, существовала в то время особая область по р. Крке. Из частей прежней Крайны и Венды, или Венецианской области, образовалось герцогство Фриуль по городу Forum Julii, что ныне Цивидале. Нестор называет жителей Фриуля корлязами. Что касается земли Стырско, т. е. Штирии, или Штирийской мархии, то эта область получила свое название от р. Стыри (приток Эпса, Энжи). Впоследствии бо́льшая часть Хорутании была названа Штириею.

Между славянами, обитавшими в Хорутании, наиболее замечателен род хорватов, по Муре, между городами Книттенфельс и Любно, т. е. Леобен. Там и поныне сохранилось местечко Кробат, напоминающее прежних жителей. Вблизи городка Виндишгарстен тянутся две долины по бокам цепи гор, отделяющие Штирию от Верхней Австрии, которые зовут Передним и Задним Стадором, а в Крайнских Альпах, вблизи Триглава, имеется третья долина, также Стадор. Эти местности напоминают стадорян в Полабии. О Сусольцах также сохранились воспоминания в Южной Штирии, где долина р. Ипузы называется Сюсало, а лес на р. Лушнице — Сусильский. В настоящее время от всех этих славян осталось немного, хотя удивительно, что сохранилось и это немногое. За рекою Здоббою, Сочею или Изонцою, во Фриуле, в северовосточном углу, сохранились славяне расане (резане), до 27 000 д. От них на север граница идет по средней долине Цилицы, или Гайль, Быстрица, на Белик, ныне Виллах, Целовец-Клагенфурт, Лавамунда, Радгона, ныне Радкерсбург, к С. Готарду (Юрьев) на Рабе.

В VII–XI ст. приблизительно славянская граница шла от хребта у истоков Дравы до р. Зальцах, далее по ней и Инне, или Инну, до Дуная, и от города Пассова, ныне Пассау, до Веденя — Вены. Из этого следует, что все славянские поселения в Верхней и Нижней Австрии, в Зальцбурге, в Северной и Восточной Штирии погибли. Также вся Пустая долина, Пустерталь, или течение Быстрицы, Цилицы, было переполнено славянами, а в Западной Баварии они сидели плотно друг возле друга на пространстве 150 кв. м. Все эти данные подтверждаются разными дарственными актами монастырям, построенным среди славян и на их территории.

По левой стороне р. Энс (Энжа) и Стыри также было довольно славянских поселений, и между прочим упоминается в 979 г. речонка Сухая и возле нее гора Русник[87]. Хотя и имеется довольно данных для оправдания теории движения хорутан из России, чрез Галицию, по Дунаю и Инне до Фриуля, но подобное предположение не может исключить другого, относительно встречи южных славян с чешско-дунайскою ветвью. Так, например, дулебов гнали авары с Днестра, и остатки их встречаются у хору-тан. Предположение, что хорваты пришли не с севера, а имели раньше того свою родину на Муре, уже высказано, и затем, как только они сделались приморскими хорутанами, то немедля начинаются морские предприятия. Так, по словам Павла Дьякона, в 662 г. славяне с многочисленным флотом пристали в Апулии к городу Синон около Беневента и в засаде одержали верх над герцогом Аио. Набег их на окрестности был устранен выкупом и просьбами герцога Фриульского Радоальда, который владел славянским языком и успел уговорить славян освободить своего брата и возвратиться восвояси. Этот набег состоялся вслед за призванием хорват имп. Ираклием против авар. А во Фриуле в это время славяне строили города, укрепления и вполне были у себя дома[88].

Но и ранее этого случая нам известны венеты, или генетты, по Эчаве; а болгары в 678 г. по Р.X. также уже нашли около Дуная славян. Наконец, восходя таким образом к первым временам Византийской империи, мы найдем много и других указаний в том же роде; найдем и новую ветвь, жившую очень давно по Марице, по Варда-ру, Дунаю, Саве, до истоков Дравы и Муры, т. е. по тому естественному пути, по которому в то время только и можно было двигаться. По этому пути шли словенцы, которые на крайнем западе, в Италии, известны и поныне под именем шлавонов, т. е. славонов, или словенцев.

Хорваты, или кроаты. Мы уже высказали свое мнение о том, что если сербы пришли с берегов Вислы, чрез землю бойков, то из этого еще не следует, чтобы хорваты, пришедшие на византийскую территорию несколько раньше, были и прежде соседями сербов и потому вышли из местности, смежной с той, откуда потом пришли сербы. Как бы ни были для нас ценны указания Константина Багрянородного, но нельзя не сознаться, что его географические сведения сбивчивы и неопределенны. В них легко разгадать, что писалось понаслышке, что добыто собственным изучением. К категории сведений, заслуживающих доверия, мы относим и указание Константина Багрянородного на столкновение Византийской империи с западом, с баварцами, лангобардами, франками и Аварами, которые утвердились в соседстве франков, в нынешней Кроации и Далмации до Скодры и реки Баяна. Так как в Византии в то время (634 г.) славяне уже были хорошо известны по своим многочисленным земледельческим колониям на Балканском полуострове, то нет ничего удивительного, что угрожаемые аварами жители северной части Балканского полуострова чрез посредство соседних славян обращались к сербам и призывали их на защиту своей страны от опустошительных набегов авар.

Но и до указанного выше времени императора Ираклия беспокоило первое появление и оседание авар на краю его владений, у Адриатического моря, где также с незапамятных времен сидели славяне, отрасль хорутан. Подпав под иго авар, эти хорутане вместе с римлянами, жителями приморских городов, просили Ираклия о помощи. То же повторилось и впоследствии, когда эти же поселенцы просили помощи у византийских императоров против хорват и неречан и, еще позднее, против сарацин, осаждавших их города. Ничего не было проще, как отправить посланцев по Саве, Драве, к муре, к хорам, и предложить последним поселиться на местах, угрожаемых аварами, которых они при царе Само держали в страхе и не раз побивали. Да и самое переселение и водворение хор на указанных местах было легче, чем если б для этого приходилось двигаться каким-либо другим славянским племенам из-за Дуная и даже Карпат. Сколько же их могло двинуться, если спустя 200 лет Хорватия могла выставить до 165 000 воинов? Так как этот контингент и представлял ополчение, т. е. в нем могли быть отроки 16 лет и даже моложе и старцы свыше 60 лет, т. е. почти все мужское население, которое в силах носить оружие, то, следовательно, все мужское население того времени достигало цифры 330 000 душ, а с женщинами — до 660 000 душ. В настоящее время в Кроато-Славонии 1 100 000 д. Это последнее число уже доказывает, насколько предыдущее велико, а так как оно получилось из числовых данных войска, которое необыкновенно велико для такого маленького народа, то мы полагаем, что показания Константина Багрянородного неточны. В особенности можно сомневаться в численности конницы до 60 000, которая и теперь не у места, в этих гористых и пересеченных местах. Мы верим, что ее могло быть до 6000, причем в таком случае население получается в 444 000, а это число дает некоторый повод думать, что хорваты пришли на новое местожительство в числе не более 150 000 д. об. п., из которых носили оружие около 30 000 д. Это число вооруженных людей дает нам некоторое понятие о числе авар, спустившихся вниз раньше и утвердившихся в Кроато-Славонии и Далмации. Их было не более 300 000 д. об. п., разбросанных по всему пространству и потому легко покоренных впоследствии по частям, сначала в Верхней Иллирии, а потом уже и дальше, при ежегодном наплыве новых переселенцев из Хорутании.

Авары пришли в Кроацию и Далмацию в 630 г., а в период с 634–638 г. они были покорены, частью истреблены хорватами, или кроатами, пришедшими сюда по призыву византийского императора Ираклия. Предводителями хорват были 5 братьев: Клупас, Лобель, Козенец, Мухло и Хрват, и при них две сестры: Туга и Вуга. Если каждый из этих 5 родов считать первоначально в 20 000–40 000 д. об. п., то общее число всех переселенцев и дойдет до 150 000 д. И тут из всех родов удержался один, Хрват, подобно тому как в Чехии — Чех; и, вероятно, он был самый сильный, влиятельный и наиболее способный. Остатки авар встречались еще во время и. Константина, в 949 г., а теперь полагают их найти в морлаках — род теперешних далматинцев, живущих вокруг Книна и Сплета.

Частица переселившихся хорватов, дойдя до Савы, могла свободно двинуться по ее течению вниз, где тогда же основались три отдельные жупы со своим особым князем. Эта особая княжеская Хорватия известна под названием Паннонской и тянулась между Дравою и Савою, но не доходила до устьев последней, а приблизительно до того места, где ныне начинается Славония, прежний Срем, или Сирмия, так же Рассия, от переселившихся впоследствии из Сербии и из-под Рассы (Нового Базара) сербов.

Эта Паннонская Хорватия образовалась, должно быть, после того, как авары были побеждены, когда последние переселенцы-хорваты двинулись в те земли, где авары еще сидели. Образование этого второго Хорватского княжества относится к периоду 638–640 г. Граница вновь образовавшихся княжеств шла на западе по Адриатическому морю, на юге по р. Четине, чрез города Имошки и Ливно, на востоке шла р. Вербицею, или Врбасом, с городами Яйце и Баньялука; на севере — рекою Дравою, Купою, с городом Альбуном (Лабин?) и в Истрии — р. Араксом, или Арсиею, так же Ресою, или Рассою. Одновременно заняты были прилежащие острова, а потом вся Истрия, почему и язык нынешних жителей этих мест тождествен с хорватским. В Приморской, или далматийской, Хорватии известны были в то время следующие жупы: Ливно, или Хлиевно, Цен-цина, или Четина, Имота, Плева, Везента, или Пезен-та, Приморье, или Параталассия, Бробир, или Бробера, Нина, или Нона, Тнина, или Книн, Сидрога и еще три отдельные жупы с баном, подвластные аварскому хану: Крибаса, или Кривича, Лига, или Лика, и Гуцика, или Гацько. Таким образом, только что основавшаяся Хорватия граничила с запада с хорутанами, подвластными Фриулю, с севера — с паннонскими аварами и с Паннонскою Хорватией, с востока по Вербице тянулась Сербия, а с юга граница шла по Четине.

По мнению других, Вербица с Босною не входила в состав Хорватии, так как там не упомянуты жупы, которые могли бы быть приурочены к этим местностям.

Между приморскими городами, которые весьма скоро подпали под власть хорватов, замечательны: Рау-сиум, или Рагуза (ныне Дубровник), Тронгуриум, или Трогир, Диадора, т. е. Задар. Из островов, вошедших очень скоро в состав Хорватского княжества, упоминаются следующие: Арбо, или Раб, Векла, или Карк, так же Керк; Опсара, теперь Озеро.

Приняв в 638 г. крещение из Рима, хорваты, по данному папе обещанию, не воевали, а занялись земледелием и морской торговлей. К началу IX века они стали независимы от Византии, где в то время правление было крайне слабым. При Карле Великом владычество франков распространилось чрез Ломбардию и Баварию на Саву до Дуная, причем хорватские князья по Паннонской Савии сделались зависимыми от франкской монархии. Даже далматские хорваты испытывали некоторую зависимость от франкской монархии, и лишь одни приморские города с островами сохранили номинальную связь с Византией. Франки, утвердившись по Саве, начали распоряжаться там точно так же, как у авар на Дунае. Разные несправедливости с их стороны вынудили наконец князя Людовита (Лютовит) восстать; ему помогли соседственные хорутане. При общих усилиях союзников борьба между ними и герцогом Фриульским Кодолахом, вассалом франков, длилась два года, пока несогласия и недоброжелательства далматских хорват не положили конец усилиям Лютовита, который бежал в Сербию, а потом в Далмацию, где и был убит хорвато-далматским князем Борною. Тогда в Савской Хорватии на княжеский престол был посажен племянник Лютовита, Владислав, покорный слуга франков. В 825 г. неистовства франков достигли высших пределов: они убивали младенцев и кидали их собакам. Тогда хорваты восстали вновь, убили своего князя и после семилетней борьбы разбили франкскую армию, убили ее предводителя и окончательно освободились от владычества запада.

Тогда же, в 830 г., опять началось крещение народа вторично присланными из Рима священниками. В это же время Далматская и Паннонская Хорватия при князе Порине соединились под одним правлением. Вероятно, это произошло во время восстания, которое объединило всех, и только восточная часть, Срем или Савия, принадлежала в это время болгарам, которые около 827 г. перешли Дунав и распространились по Венгерской равнине до Буды, нападая на авар и тревожа одновременно франков. Несколько позже, около 868 года, когда учение Кирилла и Мефодия распространилось из Болгарии по Саве и дошло до Моравы, хорваты снова обратились к византийскому императору и просили его прислать учителей со славянскою проповедью. После этого сношения с Византией продолжались долго и были очень дружественны, что усматривается из общего похода греков и хорватов против сарацин, завладевших Будвою, Рассою (Rose) и Котором в 840 г. и обратившихся потом к г. Бару, осажденному в 869 г. Однако вслед за тем под влиянием папства и, по всей вероятности, под давлением франков, снова, хотя и постепенно, утверждается между хорватами римское учение. Это обстоятельство как будто было поводом к тому, что в 885 г. вторгается в Хорватию болгарский князь Борис. В 925 г. при князе Томиславе в Сплете собрался синод, на котором было положено запретить впредь употребление православной литургии. Тогда же пограничный спор между Восточною и Западною церквями окончательно решился в пользу последней, и хорваты до настоящей поры остаются верны латинскому учению. При этом же обстоятельстве исчезла кириллица. Как бы в отместку за это болгары вторично вторглись в Хорватию в 927 г. под предводительством князя Симеона, но потерпели неудачу; однако после этого похода Босна уже более не считается хорватским достоянием, а отходит к Болгарии, а с падением последней она делается достоянием Сербии. В 990 г., при князе Дер-жиславе, Хорватия признается в Византии королевством, в состав которого входили Неретва и Захлумия, значит, вся Далмация. С тех пор в народе сохраняется предание о Триедином королевстве Кроации, Славонии и Далмации, границы которого шли по Драве, Вербице, Неретве и тянулись по Адриатическому морю до Истрии.

Но с падением Болгарии, завладением Сербии и Славонии вся Хорватия подпала под власть Византии в 1018 г. Венецианцы в это же время овладевают приморскими городами, но ненадолго; так, в 1050 г. Крашемир IV, именовавшийся Далматским королем, освобождает их от венецианцев. При нем же собором в Сплете вторично отвергается восточное учение Мефодия, а кириллица признается выдумкою арианских готов. После этого князя пошли несогласия за престолонаследие, причем одна из сторон призвала на королевско-княжеский престол венгерского короля Ладислава, в 1091 г., род которого утвердился здесь и продолжает царствовать в нисходящей линии до настоящей минуты. Тем не менее Хорватия по договору с Коломаном в 1102 г. сохраняет номинально свои национальные права, свободу и учреждение. С этих пор история хорватов связана с венгерскою; и, однако, в Новейшее время хорватам пришлось идти вразрез если не с короною, то с мадьярами. Это началось в 1848 г., когда мадьяры, увлеченные национальным стремлением, вздумали позабыть старинные договоры со славянами. Тогда взявшись за оружие, славяне Триединого королевства стали за своего короля и прикрыли собою австрийские владения и Вену от мадьяр до прихода русских войск[89]. В настоящее время хорваты, в силу совершившихся событий на Балканском полуострове, все громче и громче высказывают свои симпатии к единоплеменной им России. Недовольные мадьярскими порядками, которые стремятся к обезличению хорватов, они указывают на свои исторические права, простирая границы воображаемого царства на Турецкую Хорватию, Далмацию, Штирию, Крайну, Карантию, Истрию, Реку и Междумурье, т. е. на те земли, которые в действительности когда-то принадлежали Триединому королевству и вполне соответствуют вышеприведенному перечню хорватских земель, получивших свое население из Хорутании, с истоков Муры, Дравы и Савы. Последователи идеи Штура, нынешние вожаки хорват, громко признают русских за сродный им народ, а Россию зовут святою. Должно быть и здесь угрское давление, в виде бывшего аварского, приходится не по плечам славянину.

Переходя затем к пояснению урочищ, начнем с жуп. Хлевяна — это нынешнее Хлевно, или Ливно, в Герцоговине; Ценцина — нынешняя река Четина; Имота — это нынешний городок Имошка; Плева — ныне Пливо — речка, впадающая в Вербицу с левой стороны у города Пезента, или Везента, к югу от Яйце; Параталассия, или Приморье, Поморье, лежала между рекою Четиною и Кркою; Бребера, или Бобр, — между рекою Кркою и озером Карином. Нам кажется, что самое название «кроац», «кроаты» получилось от реки Крки, как Хорватия — от хорутан, Хорутании. Нина, или Нона, — городок у залива; Тнина, или Книн, — город на Крке, ныне обитаемый морлаками сидрога, впоследствии Белград и Биоград, также Старый Задар, Зара; Нина, или Нови; город Белина, или Буковица; Крибаса, или Криваса, так же Крбавшица, жупа, лежавшая там, где ныне город Урбина; Лица — нынешняя Лика, или Лыко; Гучица, или нынешняя Гачько, на реках Гачько и Гоштица.

На основании изложенного Шафарик дает следующие границы древнехорватскому населению: на востоке река Вербица, или Вербас, и горная цепь между нею и Босною до истоков Вербаса и озера Имошки; на юге — от озера Имошки до р. Четины; на западе — города Сплет, Трогир, Задар и Адриатическое море; на севере граница шла от Сена на Слюн (Столпан) по р. Короне, Кульпе и Саве до Врбаса. Что касается Паннонской Хорватии, то она, как мы знаем, основалась вслед за покорением авар, между Савою, Дравою и рекою Кульпою. Южная граница этого княжества шла, примыкая к Далматской Хорватии, от истоков Кульпы, на города Слюн (Столпан) и Сен. Что касается Славонии, Сирмии или Срема, то и эта часть в VII и VIII ст. принадлежала к помянутому княжеству как естественное продолжение земли между Дравою, Савою и Дунаем, и только впоследствии, с возвышением Болгарского царства, она делается, как и вся Сербия, его достоянием, а с падением Болгарии в 1018 г. переходит к грекам; еще позже там утверждаются турки, которые с трудом изгоняются венграми при помощи сербо-хорватов и гуситов.

До IX ст. южная часть нынешней Далмации оставалась во власти рагузян — жителей Рагузы и ее окрестностей. К ним же причислялись города Сплет, Трогир, Задар, и острова Раб, Крк и Озеро. Эту местность, населенную римлянами, постоянно опустошали соседи — неречане или паганы, сидевшие по реке Неретве. Как мы уже видели, хорваты также добивались обладать помянутыми городами, но им мешали византийцы, а в особенности венецианцы, с которыми не раз приходилось считаться и, однако, с X ст. хорватское влияние в этих городах усиливается. В Сплете два раза собирался собор, в 925 и 1059 г., чтобы запретить учение Мефодия, уничтожить кириллицу и всякое влияние Византии. С этого времени, хотя Хорватия и обращалась со своими нуждами не раз на Восток, но вопрос о нравственнорелигиозном тяготении страны к Востоку или к Западу в существе дела уже был порешен. Слабость Хорватии и дружный напор германцев с помощью Рима на язычествующих славян, хорутан и хорват навсегда оторвали их от духовного единения с восточными славянами.

Сербы. Этот народ для русского человека представляет необыкновенный интерес по своему происхождению из западной России. Сходство урочищ Западного края, в особенности Гродненской губернии, с урочищами нынешней Сербии поразительно; точно сербы только вчера вышли из своей Белосербии (Белоруссия) и поселились на новых местах Балканского полуострова. В их языке и опять в названиях урочищ встречаются также литовско-латышские слова, которые указывают и на близкое соседство сербов в VI и VII столетиях с поруссами и литвою. И ныне еще среди латышского населения существуют приходы: Сербск, т. е. Сербик, деревня Сермус, переделанный из Сербус, Сербигаль и множество других славянских названий, не исключая Рус, Рос и т. п. Вблизи Риги лежит большой остров Дален, соименный герцеговинской жупе Дален, или Длмен, Длмено, т. е. нынешнее Дувно, вблизи города Ливно. Во времена римлян место это называли Далманиум, с таким же городом, откуда пошло общее имя этому прибрежью — Далмация. Следовательно, уже во время римлян в Далмации жили отдельные роды славян, сусольцы ли это были или булерцы, двинувшиеся когда-то из своего общего отечества Сербии или из Ванской земли (Ванланд)[90], что также Холмская (Holmgard) Русь или Славония.

Очень близко от этого острова Далена (Дувно) на З. Двине, в 25 верстах оттуда, течет река Олег мимо станции Олаф, о чем уже было говорено. Южнее лежит город Россиены в Ковенской губернии, правее, на лимане, — Старая Русса. У устья Немана один из рукавов называется Росс. В Гродненской губернии течет река Росс, приток Немана. Под Киевом целая область Росс, по течению Роси. И вот этот Росс переходит с сербами в Сербию, где находим город Рассу, жупу Расток, или Растоцу, озеро Растоку, город Росу (Ресна) в жупе Дукле, а возле Будву, или Буду, — название, которое повсюду сопровождает славян и звучит везде, где некогда жило общее свободное белосербское племя. Кроме того, встречаются в Черниговской, Подольской и Волынской губерниях приходы: Сербиновка, Сербиновцы, деревня Сербовщина, Сербинов, Сербиновка и т. д., и все эти названия сопровождаются множеством других русских названий, вроде: Рассохи, Рассосны, Русаки, Рясна, Роспа, Рассона, Россица, Россова, Россоша и т. д. до бесконечности; и все это вместе с Будою, Будинами и Будищами тянется от Фелина (прежний Велин) до Киева, Горба, т. е.

Хорваты

Карпат, и отражается во всей Сербии до Дуклы, Росы, Новгорода у Адриатического моря. Вот путь, по которому шли сербы, минуя Вислу, Дичицу (Вяслицу), карпатских бойков, по Дунаву и Тиссе вниз, засев окончательно на Балканском полуострове, где на реке Быстрице, к северу от Лариссы, также встречается Сербия, или Сервия, вероятно остаток первого пришествия сербов в Македонию в 636 г.

По нашему, Геродотовы будины, иорнандовы скифы, прокоповы споры, белосербы и. Константина — это все одно и то же, повторяющееся из века в век. Среди этого большого племени, разбросанного по родам, было одно наиболее выдающееся, предприимчивое, которое по течениям рек проложило себе далекий путь во все концы; это были киевские россы, двигавшие все славянство, двинувшие сербов на юг и объединившие восточное славянство под общим именем Русь. Представителями этого объединения были наши первые князья, попавшие наконец на страницы истории и осевшие на востоке, испытав запад, где в силу оро-гидрографических причин нельзя было сделать того, что совершилось на равнинах Днепра. Но и на западе, и на севере, и на юге, во всем славянском мире положены россом начала национального единства, везде можно чувствовать влияние росса, этого воинственного племена славян, поддержавшего среди них дух, бодрость и ратное дело.

Поныне никто не мог указать на причины такого переселения. Константин говорил только, что оно свершилось по его приглашению. Между тем из его показаний можно догадаться, что сербам на Висле было не совсем покойно жить, так как их с Днестра постоянно тревожили печенеги, а с запада, по Обре, в Великой Польше, сидели авары (обры), владевшие землею, на которых сербы работали вроде дулебов. Власть авар в этих местах была велика, и потому сербы, по разрозненности, боялись восстать, да и не в их духе это было, так как земледелец только работает, но не воюет. В силу этих обстоятельств предложение и. Ираклия, который их звал к себе для защиты от авар, столь известное переселение сербов явилось для последних желанным делом, единственным для достижения свободы под покровительством могущественного императора.

В пояснение изложенного прилагается к сему карта Великой Сербии и Белосербии. На ней обозначены границы тех мест, где по настоящее время сохранились сербские урочища[91], рассеянные на громадном пространстве. По Константину Багрянородному мы знаем, что сербы двинулись с Вислы и сидели на земле бойков. Вторят этому урочища в Красноставском уезде Люблинской губернии; от бойков вправо, в Могилевском и Литинском уездах Подольской губернии, далее в северной части Волынской губернии; в Остерском уезде Черниговской губернии; в четырех уездах Полтавской губернии сербские урочища тянутся по этому пространству как бы непрерывною нитью, окаймляясь в VI ст. с юга печенегами, а с запада обрами.

На основании сего полагаем, что сербы в действительности жили прежде на севере, в границах: р. Аа, Чудского озера, Ладоги, Белоозера, гранича с запада с литвою, и что они составляли род славян, живших здесь уже в начале нашей эры. Соседство же литовцев и ятвягов или малое плодородие почвы по рекам Ловати, Великой, Аа, также проникание внутрь страны суэвов, доходивших до Ладоги и Лимани, могли быть причинами переселения сербов южнее, на Вислу, вблизи земли бойков, и правее, на поля полян, где, по всей вероятности, им пришлось бороться с печенегами и обрами. Расположение этих сербских урочищ от Могилева до Полтавы будто указывает на такую борьбу, а исторические сведения о движении авар и печенегов к западу и югу подтверждают успех в борьбе. Об этом мог узнать император Ираклий и взвесить выгоды иметь дело с людом, упорно и успешно обороняющимся, каковы были сербы, или с пришельцами дикого нрава и без общинного устройства. Сербы были приглашены защитить Византийскую империю от авар, что они и исполнили, очистив страну и добившись чрез семь веков первенства на полуострове, после одряхления их бывших покровителей — греков.

Белосербия

На первых порах оседание на новых местах, сначала в Македонии по Великой (Вардар) и Быстрице, не понравилось сербам, и они двинулись было обратно; но дойдя до Дуная, вспомнили тревоги и неудобства своей борьбы с врагами на прежних местах и решились остаться во владениях Византии, только просили императора дать им другие земли. Тогда им было указано на аваров, сидевших с 630 г. в нынешней Сербии и Боснии. Плодородие почвы, давнишняя ненависть к аварам и покровительство Византии понудили сербов ударить на авар в 638 г. и занять их места по Дрине и Босне до Вербицы или Врбаса. Поселенцы сгруппировались в семь родов, или жуп, а именно: собственно Сербию, Боснию, Неретву, Захлумию, Травунию, Капавлю и Дуклу, или Диоклею. История этой новой страны только отчасти намечается византийскими писателями, очень мало известна западным хроникерам и почти исчезла из памяти самих сербов до эпохи XII ст., появления княжеского рода Неманичей.

Из отрывчатых сведений этого темного времени усматривается лишь, что сербы, усевшись на новых местах, принесли с собою свое народное устройство и управление, походившее несколько на дружинный порядок, составленный из союза семейств, имевшего своего старшину под названием жупана. Иногда несколько жуп соединялись вместе, и тогда ими управлял в военном отношении бан, решавший также все другие вопросы, если жупы не приходили к соглашению. Такие баны встречаются, однако ж, при особом положении жуп, как то было в Хорватии, за Савою, и где подобное звание сохранилось номинально поныне и имело в 1848 г. выдающееся значение в лице кроатского бана Иелатича, действовавшего против мадьяр. И поныне местность между Марицею (Марошом), Тиссою, Дунавом и Седмиградиею, от Сегедина до Орсовы (Ршава) и от Белграда до Глода, продолжает слыть Банатом. Во главе всего сербского племени стоял князь, или великий жупан, которого власть строго согласовалась с желаниями народа.

Княжеское представительство как у сербов, так и у хорватов было наследственным, от отца к сыну, внуку и т. д. Зависимость от Византии ограничивалась почти только тем, что князья признавали высшую власть императора и платили дань; но и эти отношения часто нарушались и даже принимали иногда обратную форму: Византия не раз сама была вынуждаема откупаться от сербов.

В права княжеского наследства, в народное управление император не вмешивался, но, при несогласиях в престолонаследии, поддерживал того или другого из соискателей, применяясь, впрочем, к народному желанию. Византия более всего имела влияние на славян в смысле их обращения в христианство; она их воспитала, научила и довела в короткое время до сознания своей силы, которая дала славянам славу и независимость.

При заселении сербов их старшина, великий жупан, или князь, основался в Деснице по Дрине. Мы полагаем, что это место — нынешняя Лешница, расположенная в 10 верстах от устьев Дрины, которая, разветвляясь, образует тут до девяти островов, весьма удобных для первого оседания посреди авар. Этому князю подчинялись все жупы, за исключением жителей р. Неретвы, неречан, или паганов, забравшихся к Адриатическому морю и удерживавших долго язычество. При возвышении Болгарского царства Сербия подпала под власть Симеона в 924 г. Но вскоре после того Сербское княжество возвышается, и столица переносится в Подгорицу, древнюю Дуклу, у слияния Зеты с Сытницею. К этому времени относится принятие сербским князем королевского титула, признанного за ним папою.

Следует заметить, что сербы, по водворении, были крещены в 641 г. особо присланными для этого из Византии священниками. Но с возвышением Болгарского царства, с упадком Византии и с подчинением сербов Симеону Болгарскому сербский княжеский род, желая сохранить свою независимость, перенесся за горы к морю и там временно подпал влиянию венецианцев, папы и приморских римских городов, которые старались отделить новую королевскую Сербию от враждовавшей с Римом на Дрине и Босне. Между тем в Дукле или Подгорице возник род Неманичей, который в лице Уроша объединил в 1120 г. вновь все сербские роды и земли, причем столица из Дуклы перенесена была в Рассу, ныне Новый Базар. В этот промежуток замечательно то обстоятельство, что Травуния в половине IX ст. будто отделилась от Сербии и получила независимое княжеское положение.

С 1222 г. начинается более вероятное сказание о Сербии со Стефана Неманича, который получил из Рима в том же году подтверждение королевского достоинства, был коронован особо присланным для сего архиепископом Мефодием. С этих пор город Расса (Новый Базар) сделался окончательно столицею королевства. Однако последующие короли царствовали также в Приштине, Призренте и даже в Скопле (Скуп, Ускюп). В то время Сербское королевство звали также Рассаским, Рассийским — по городу Рассе. Оттуда же в XVI ст. происходит название Рассие, или Рация, перенесенное из Рассы в междуречье Савы и Дравы[92].

Сербия граничила с севера с Савою, на левом берегу которой лежит теперь Кроация и Славония; на западе сербы отделялись от кроатов цепью гор между р. Бос-ною и Вербасом, т. е. граница шла от верховьев р. Окраны, здесь поворачивала полукругом на Яйце, к верховьям Унны и далее, к западу, по направлению к г. Книну. С юга граница шла по хребту между Вербасом и течением Рамы (ныне Прозор), притока Неретвы, потом на Жупаньяц к озеру Имоти и далее по юго-западному течению Четины до ее устья, у города Олмижа (Алмис) на Адриатическом море. На юго-западе острова: Сол-ма, Брач, Скала Св. Андрея, Бузи, Лисса (Вис), Лесина (Хвар), Корчула, Каза, Ластова, Меледа, Якан, Джупан, Медзо, Калачан также входили в состав земель сербского населения. Далее граница шла по Адриатическому морю до Бара, ныне Антивари, потом тянулась по горам на Скодру-Скутари, отсюда направлялась на Плаву, город и озеро возле Гусиньи и наконец шла от истоков р. Ибара до ее устья и до Сербской Моравы. Собственно Сербия, Старая Сербия, граничила, по Константину Багрянородному, на севере с Хорватиею, по Саве; на юге с Болгариею; на западе с Неретвою, Захлумиею и Дуклою, или Дукланскою землею; следовательно, Старая Сербия лежала по течениям рек: Босны, Дрины, Рашки, или Расины, по Мораве и Колубару. Шафарик того мнения, что восточный берег Ибара, точно так же как и Верхняя Морава, уже до прихода сербов были населены славянами других родов и стран, подчиненных аварам. Из шести городов, известных Константину, сохранились поныне Лешница и Салина, или Тузла.

Босна составляла особую область, расположенную по течению соименной реки с городами: Которско на р. Босне и Десник, нынешний Тешан, на притоке Босны. Кроме того, упоминается об особой жупе Рассе (Расон, или Рассан), нынешний Разан или Раусан, на притоке Моравы. Вообще же во всей этой местности встречается неоднократно и повсюду звуковое отражение урочищ Киевской и Галицкой Руси, что служит веским доказательством правдивости слов императора Константина о прежней родине сербов. Что в Сербии существовала жупа Расса с таким же городом, сделавшимся впоследствии столицею, это неоспоримо, как и то, что жителей этой жупы называли по-сербски расане, по-римски или латински — рассияне, по-мадьярски — рацы, а во множественном числе рацаки, по-немецки рацы. И это было тогда, когда Сербия не имела ничего общего с Россиею; эти имена перенесены в Сербию из России и слышались там в 640 г., когда о Русском государстве не было еще и помину, но когда «рус» по севернорусскому наречию, «рос» по Западнорусскому, «рес» или «рис» по хору-танскому, «рас» по общему древнеславянскому корню было известно и употребительно во всех краях и местностях древнего славянства. Угол между левым берегом Дрины и Савы назывался Семберия, или Сумбра; угол по правому берегу Дрины и Савы назывался Мацвою с титулом баната в XIII ст. С левой стороны р. Моравы, между гг. Ягодином и Чуприей, течет река Лугомира; вся долина этой реки, или восточная часть Шумадии, составляла особую жупу, Лугомирскую, существовавшую в 1222 г. Хроникеры упоминают кроме означенных мест еще города: Галич (теперь развалины) Тесину, нынешняя Тешица, близь Ниша и Сеченицу, вероятно, нынешняя Сеница, западнее Рассы.

Захлумское княжество начиналось у Рагузы или Дубровника и тянулось по поморью до устьев Неретвы или до Крайны. Отсюда граница шла по Неретве и горам, отделяющим Неретву от Вербаса, и далее по водоразделу между Неретвою и Дрином, где княжеская граница прилегала к Старой Сербии. Рагуза лежала на границе Захлумии и Тервунии и платила дань той и другой за пользование виноградниками. В этом княжестве известны девять жуп: Стон, ныне Стон Великий, на полуострове Полешаце; долина Попова с рекою Захлумою, где когдато уселись князья Вишевиты, по приходе с Вислы. Из этого также мы заключаем, что Хлум, или Холм, — это нынешняя продолговатая возвышенность Градина Завала. Далее следуют: Ябско, или Ябица, Лука (вероятно, так звали полуостров Полешац), Велица (должно быть, Белица); Горемыта, Весеника, Дубрава, все теперь неизвестные места, и наконец Дебро, ныне Добар и Добра, что напоминает город Бону, о котором говорил и. Константин, указывая на его местоположение около горы Хлума, которая весьма близко от Добры. Имя местечка Старо-Слано также указывает на его давность, а положение Старо-Слана у подножия г. Хлума, ныне Градина, как бы наталкивает на другой город, указанный и. Константином, — Хлум, или Холм, название весьма употребительное в западной России.

Неречане, или паганы, жили, по Константину, от р. Неретвы до р. Четины, а к востоку, до Хливно, или Ливно, Льевно. У них были известны три жупы: Растоца, Мокро и Длмено. Первая лежала у Вергорица на р. Растоке. Вторая окружала нынешний город Макарска, который прежде звали Мокрым. Эти оба города вели приморскую торговлю, находились в сношении с Италиею, Венециею, пользовались особым покровительством Хорватии, занимались потом разбоями, войнами, не раз громили венецианский флот, пока наконец в 997 г. дож Петр Урсул II не положил конец их грабежам, утвердившись на приморском берегу и подчинив Венеции все население Неретвы и Четины. Третья жупа, Длмен и Дален, от которой вся Далмация получила свое название, ныне называется Дувно и находится в Герцоговине, вблизи Льевно. Жители этой жупы занимались земледелием и кормили своих приморских собратьев, которые в свою очередь делили с длменами добычу своих торговых и морских предприятий. Этим же неречанам принадлежали четыре острова: Млет, Корчула, Брача и Хвар (ныне Лессино), которые своим плодородием, бухтами и выгодным положением у берега много способствовали довольству и морским предприятиям своего небольшого, но отважного населения, так что в IX и X столетиях островитяне могли назваться обладателями Адриатического моря.

Тервуния, или Канавля, тянулась также по морскому берегу от Котора до Рагузы, а нагорная, восточная ее часть примыкала к Сербии. По-настоящему жителей этой области следует звать травунянами, как это и встречается в одной сербской летописи, где их землю называют Травунскою. Еще существует мнение, что их настоящее имя Требиньцы, от города Требиньи, а то и загоряне — переделанное Trons Vounos. Имя канавли происходит, как говорят, от канав, которое сохранилось до XIII ст.

Следующие города, о которых упоминает Константин, определят вернее границы Тервунии с прилежащими жупами и Сербиею. К ним относятся Требинья в Герцоговине; Ризена, или Рисано, а возле, южнее, Ресно, Рязна у Которской бухты и еще несколько незнакомых местностей: Гурона, Лука, Четлива. Под Гурою можно было бы разуметь гору Губарь, южнее Требинья; Лука — это, может быть, выдающаяся часть Которского залива, с мысом Роса; наконец, Четлива могла бы быть приурочена к р. Зете. Всех жуп в этой области было в X ст. девять, но найти их теперь невозможно. Одна только Капавлия тянулась по берегу моря от старой Рагузы до Которского залива. К этому мы должны прибавить то, что теперь существует. Рагузяне купили Канавлию для своего пользования, и теперь эта приморская полоса занята населением под названием рагузяне, а по-сербски — дубровники. Кругом Которского залива, от Нового, чрез Рисану, Котор, Будву до Дубовицы живут бочехи, или бокесы (первое имя происходит, вероятно, от хорватской жупы Бочахи[93]), которые, спускаясь вниз, уселись здесь очень рано и всегда считали себя в своих горах независимыми, сражаясь против авар, турок и наконец австрийцев. Последние до сих пор смотрят беспокойно на этот гористый уголок, прикрытый с одной стороны морем, а с другой — независимою Црна горою.

Самая южная часть Сербии, Диоклея, или Дукла, от Карпатской Дуклы, также Зента и Зета, лежали около городов Антивари, или Бара, Ольгуна-Дульциньо, Леша-Клиссуса, Драча, или Дуреса. Город Дукла существо — вал до прихода турок, и туда был сослан в 1317 г. сын сербского короля Милютина, слепой Стефан, которого потом перевели в Будим. Дукла была расположена на Зете у устьев Морачи, где и теперь имеются еще остатки древнего Дукланграда, на месте которого возникла Подгорица. Еще был город Новград, что, по предположению, нынешний Градец.

Жуп с весьма непонятными именами имелось девять. Дукланское княжество обнимало всю нынешнюю Черногорию и граничило с Травуниею, старою Сербиею или Рассою, с нынешнею Албаниею и Адриатическим морем. Как и теперь, Дукла делилась Матицею-Зетою почти на две равные части, причем образующаяся течением этой реки долина, как и правее по Мораче, или Мертвице, всегда была заселена больше, чем возлележащие гористые местности. Тут-то, на Мертвице, лежал некогда город Будимль, ныне деревушка Будина. Далее упоминается хроникерами город Шкодра, или Скодор, у слияние р. Баяна с Дримцею.

Бар, или Антивари, Ольгун, Леш и Драч — все приморские города, которые впоследствии подпали под владычество болгар. Каким образом расширилось Сербское королевство при Душане, это уже известно из предыдущего[94].

Сербы в VIII столетии

Болгары. Наиболее выдающиеся в истории Болгарии стороны следующие: еще до появления болгар, племени угрского, жили в Молдавии, Валахии, Седмиградии, по Дунаю, в Мизии, Фракии, Македонии, Фессалии, в Албании и даже в Пелопонесе славяне под властью Византийской империи, занимаясь земледелием и составляя будто одно сплошное тело с другими жителями полуострова, и греками в особенности. Полагают, что они поселились там вместе с появлением гуннов, во время похода Радогоща и Аттилы на Греческую империю. При внимательном, однако ж, разборе этих походов оказывается, что они настолько не направлены были против Византии, насколько и в помощь славянам, жившим среди греков очень давно и постоянно, работавшим не на свои национально-традиционные потребности, а для чужих целей и вожделений, для придворных интриг и выгод правителей; греки вовсе не уважали в славянах народности: им нужен был человек, какой бы он ни был, лишь бы приносил пользу и выгоду, сидел бы смирно и работал на них из года в год. Нужда в новых землях заставила славян с незапамятных времен двинуться из-под подножья Кавказа по берегу Черного моря, переплыть чрез Дарданеллы и усесться по р. Марице и по р. Великой, ныне Вардару. Эти колонии семьями росли на новых местах и покрыли со временем не только весь Балканский полуостров своими поселениями, но и пошли дальше по Саве вверх и дошли до Италии, образовав этим особое колено хор, тянувшееся от Константинополя до Венеции. К ним с севера по Днестру, Пруту, Серету, по Тиссе, Дунаю, Инне и Леху примкнули киевские племена и чешский род, который по Дунаю и Саве смешался с южной ветвью, так что впоследствии трудно уже было разобрать, кто из них шел по северному, кто по южному берегу Черного моря. На Балканском полуострове замечательна по густоте славянского населения в особенности Македония, которую греки звали Славониею, т. е. таким же образом, как это было во Фризии у Утрехта, где также была Славия, у Новгорода на Ильмене и в других местах, где страна и народ назывались Славониею, Славиею, словянами.

Для передачи сведений обо всей этой старине не имелось другой письменности, кроме греческой; но, не располагая достаточными этнографическими познаниями и всецело поглощенные только своим собственным «я», греки не хотели или не могли с надлежащей точностью передать истории даже верных своих сведений о тех народах и племенах, которые не представляли для них прямого колониального интереса. Так и по отношению к славянству: что могли, они называли своим именем, а если этого не могли сделать, то передавали название, переиначив его до неузнаваемости, присовокупляя свои окончания и коверкая славянские шипящие буквы на свой лад. То же самое делают и теперь все грекороманские народы, которых языки беднее славянского; у них не имеется столько букв для выражения звуков, как в кириллице Мефодия. Так, буква Ч выражается на этих языках четырьмя буквами — tsch. И несмотря на это, древние греки невольно сохранили нам славянские звуки по Струмону, Вардару (Ведикой) и около Эгейского моря. Так гор. Дикая на р. Куру-чай (Мста) у взморья, между гг. Иепадже и Гумурджина, существовала в гомерические времена Эллады. Около хребта Рыло и на притоке Быстрицы значится местечко Рыло на р. Рыло, вокруг которого поныне, от Дубницы до г. Сера, по р. Быстрице живет славянское население; в ту же героическую эпоху на том же месте стоял город Скотусса, от корня «скот», указывающего на пастушеский быт народа; а в те времена славяне указанных местностей и были пастухами, да и поныне они таковы в Родопских горах. По Вардару (Великая) встречаются города; Гортиния, т. е. Гордыня, на том месте, где ныне Градишка, прежний город, окруженный рвом, частоколом, тыном, на неприступной береговой возвышенности, оттого и Градишка, Гордыня, Gortinia. Еще выше находился город Стеной, от «стены», также укрепленное славянское место, которое могли так называть, ибо у славян слово «стена» означает преграду, и «застенок» — весьма употребительное слово. Еще выше, у изгиба Великой, стоит ныне Искуп т. е. «скуп», «искупать», — славянское торжище, которое греки прозвали Stoboi, Стоб или Стоп; в этих вариациях слышится тоже славянский корень. В самой Македонии, между Островом и Воденою, высится с древнейших эпох гора Бора, т. е. «бор»[95].

Разумеется, все это очень слабые намеки, не заменяющие положительных доказательств; но уже то, что в VII ст. болгары нашли славян на Балканском полуострове, доказывает, что славяне там были и жили давно. Также нельзя предполагать, чтобы Радогощ из племени северян[96] вторгнулся к грекам только для того, чтобы производить опустошение. Нет, он знал, что там живут такие же северяне, спустившиеся с севера и нуждавшиеся в помощи. Также и Аттила не ходил попусту по разным землям Европы. Он шел туда, где были славяне, которых он освобождал от ига готов, греков, римлян и подобных врагов всему славянству. Позже, когда император Ираклий хотел освободиться от авар, угнетавших подвластных ему славян, он обратился к таким же славянам и для сего поселил сербов в Македонии, около Великой и возле города Солуни (Салоники, древние Греческие Терема, Therme). Тут-то встречаются и по сю пору урочища этого древнего населения вроде Сербии, Сербиновки и т. д., и сделал Ираклий это потому, что уже знал славянскую силу и стойкость македонских славян, которые не раз дрались с греками, не раз защищали их от нападения других народов, заключая с Византией неоднократно оборонительные договоры. Вероятно, сербам не было простора, и потому наибольшая часть переселенцев ушли обратно и поселились в нынешней Сербии, в Нижней Моравии, как ее звали в то время, тогда как малая частица их осталась около заманчивых Теремов и в Македонии. Точно так же шли издавна из Малой Азии семейства славян и незаметно, тихо поселялись на свободных землях Греции, где расчищали себе места и занимались земледелием и скотоводством до тех пор, пока не разрослись до княжеств и замечательных в истории народов. Один из таких путей запечатлелся следующими однородными урочищами: р. Галис, или Галич в Малой Азии; город Галлиполи, или Галичье-Поле у Дарданельского пролива; город Галац на Дунае, прежний Галич (Малый); гализаны, народ к северу от Дуная, т. е. галичане; город Галич на Днестре в Галиции, от которого последняя прозвалась Галицией. Но тут народный ток с юга встретился с таким же из Киева, шедшим вниз по рекам, к устью Дуная, где снова отдельные семейства и роды сошлись, смешались соединились, как то было до движения в Европу, в Армении, у озера Вана, у истоков Тигра и Евфрата, Куры с Араксом, где некогда обретались Арсия (Рассия) и Басанейская Русь[97].

Эти-то славяне, давнишние обитатели Балканского полуострова, в царствование имп. Юстиниана в 527 г. уже были довольно сильны, чтобы открыто нападать на Византийскую империю. Они вместе с гуннами, т. е. болгарами, жившими в ту пору по левой стороне Дуная и на Днестре, и с антами, т. е. славянами, также обитавшими во множестве на Днестре, неоднократно громили Византию. Эти нападения, по Прокопу, длились до 551 г., причем вся Иллирия, Македония и весь Пелопонес неоднократно подвергались опустошениям славянских дружин. С 565–578 гг. продолжаются несогласия между аварами и славянами: первые хотели подчинить себе славян, живших в Молдавии и Валахии, как то удалось сделать с дулебами и ляхами, но славянский князь Лаврета (Лавр) отказал аварам в дани и подчинении, причем были убиты во время переговоров аварские послы. Это послужило началом вторжения авар под предводительством хана Баяна в Иллирию и Мизию, чему покровительствовал Тиверий-Константин, боясь славян. Подобное покровительство то аварам, то славянам, то болгарам, смотря по тому, кто из них в данное время был сильнее, рельефно характеризует шаткую и слабую политику Византии, доживавшей свое тысячелетнее прозябание, пока окрепшее на северо-востоке Московское царство не приняло от нее исторической роли владеть востоком и выходом из Черного, или Русского, моря. Эта роль выполняется Россией с большим успехом, хотя еще многое остается сделать по отношению к Балканскому полуострову. Между тем Молдавия с Валахией, находившиеся около Мизии и Иллирии, остались нетронутыми Баяном. Вероятно, он после спора с Лавретою (Лавром) нашел более выгодным при содействии императора двинуться против славян Балканского полуострова и, покончив там, затем уже справиться с молдо-валашскими славянами, которых авары окружили со всех сторон. Но заманчивая добыча в греческих городах привлекла авар в 591 г. к Солуни, которую они тщетно осаждали. Это был последний акт движения авар против Византии, или, вернее, против славян, сидевших густыми массами в Солунской Македонии.

Отдохнув от авар, греки посылают сильное войско за Дунай против славянского князя Радогоста, но оно вернулось обратно без особых результатов, хотя и с множеством пленных славян, приведенных в Византию. В 626 г. Константинополь снова подвергается нападению, на этот раз соединенных сил авар и славян, причем между убитыми славянами оказались женщины. В 657 г. Мизия, т. е. пространство между Дунаем и Балканами, наводняется греческими войсками, и последние, кроме славян, почти не встречают там других жителей. Шафарик представляет целый ряд доказательств, что славяне Мизии поселились здесь уже с V столетия и этому нельзя не верить, если только принять во внимание, что в то время Днестр и Прут были густо населены антами. Походы Радогоста и Аттилы могли только содействовать подобному заселению, точно так же как движение с юга, чрез Балканы, из долин Марицы, по всей вероятности, также помогало этому немало. Также замечательно, что уже в то время между славянами Мизии были христиане, которые имели своих собственных священников.

С этой эпохи славяне по левому берегу Дуная начинают теряться и вместо них появляются влахи. Зато история Мизии получает с каждым годом большее значение, чему причиною было появление болгар. В первый раз они вторглись в 487 г.; они пришли из Сарматии между Волгою и Доном и уселись около Дуная. До появления авар болгары не раз опустошали Мизию и Фракию. В 558 г. они подчинились аварам и уже с ними делали нападения на Грецию. Около 634 г., когда аварская сила начала блекнуть, слишком расползлась, от Днестра до Тюрингии и р. Ваяны, болгары сбросили иго авар и начали действовать против Греции на свой собственный страх. Славяне Мизии, народ земледельческий, трудолюбивый и мирный, делились в это время на семь поколений, или жуп, которые в 678 г. все подпали под власть болгар. Болгарский князь Аспарух, переправившись чрез Дунай в Добрудже, занял сначала Варну, а потом двинулся к западу и без труда покорил всех славян Мизии, которым греки помочь не могли. Таким-то образом новое Болгарское княжество сделалось соседственным с Сербским.

И все это случилось в VII ст., в продолжение 40 лет, и не могло бы утвердиться накрепко, сохраниться до настоящей минуты, если бы кроме сербов и хорват не было еще других славян, которым появившиеся болгары ассимилировались и обратились в болгарских славян. Собственно болгары не славянского племени, они по происхождению угры или сарматы, такие же как гунны, авары, печенеги, хозары, половцы. Поэтому-то болгары не могли в то время удержаться среди славян, уже христиан, а смешались с ними, передав народу только свое имя. На северо-востоке же славянский род рус существовал всегда и действовал по славянским землям, как кровеносная артерия в теле, обновляясь восприятием в себя со всего славянского мира выдающихся по силе духа и предприимчивости людей. Когда наконец христианство со своими возвышенными мыслями озарило в IX ст. славянство и одновременно с этим начали основываться славянские государства: Великоморавское, Польское, Сербское, Болгарское; тогда и род Руси, воспринявший с новой религией начала гражданственности, в свою очередь, развил их на всем пространстве восточного славянства, которое соединил и скрепил в могучий политический организм. Пример англо-саксов и франков вовсе неприменим к России, которая не нуждается и не нуждалась ни в какой чужеземной помощи. Несмотря на все невыгоды восточной равнины, несмотря на многочисленных врагов кругом, Россия жила и крепла, потому что испокон веков во всей целости и чистоте сохранила в себе лучшие типические черты славянства, дух славянства в высшем значении этого выражения, который все осилил и остался несокрушим до настоящей эпохи. И этот дух славянства, как показала история отношений славян к западу, значит больше, чем всякие умствования последнего.

Проникнувшись этим духом, и угро-болгары потонули в славянском море и исчезли бесследно к IX ст.

Болгары и Болгария

В 762 г. царствующий дом Кубратов был низвержен; после этого ушли в Малую Азию 208 000 д. славян, вероятно не сочувствовавших такому перевороту. Вскоре после того случилось еще другое важное событие для Болгарии, именно, распространение ее владычества за Дунай в восточной Венгрии. Поводом к тому было то, что когда болгары в 678 г. водворялись в Мизии, то часть их перешла в Венгрию и поселилась около Тиссы под властью авар. Когда далее в 798 г. Аварское царство между Дунаем и Тиссою было надломлено Карлом Великим, то болгарский князь Крум объявил свои права на болгарских поселенцев около Тиссы и беспрепятственно овладел всей восточной Венгрией до Карпат и истоков Тиссы. Из этих данных можно заключить, что болгары, перешедшие в Мизию, желали избежать подчинения аварам, с которыми справиться пока не имели сил, но как только стали они сливаться со славянским населением, то аварам уже нельзя было устоять против них. Этим объясняется также, почему авары не переходили за Сербскую и Болгарскую Мораву: им легко было сладить с разбросанным населением славян на западе, в Иллирии; в Мизии же славяне сидели более скученно и действовали, опираясь на императоров.

Постепенное усиление Болгарского царства повлекло за собою нескончаемые войны с Византийской империей, которые посчастливились болгарам вплоть до 814 г. Их князь Крум в сравнении с императором Никифором в 811 г. не только разбил неприятеля наголову, но даже лично убил самого императора, причем из его черепа был сделан почетный кубок в серебряной оправе, из которого на княжеских пиршествах пили князь и бояре. Адрианополь (Одрин) сдался после осады от голода. Царьград также был обложен; но как взять его оказалось невозможным, то, разрушив окрестности и взяв в плен множество христиан — славян и греков, — Крум отступил, причем отослал всех пленных, между которыми были священники, в Паннонию, за Дунай. Такое смешение христиан с нехристианами, крещеных славян с некрещеными имело для Паннонии и Моравии самое благотворное влияние, подготовив тамошнее население к скорому и легкому принятию православия и кириллицы чрез св. Кирилла и Мефодия. Впрочем, христианство еще раньше, даже, быть может, раньше вторжения болгар в Мизию в 678 г., успело пустить между ними довольно глубокие корни. По крайней мере, в начале VII в. в Болгарии были уже свои священники, ведавшие христианскими общинами, приходами, а на Константинопольский собор 869 года явились представители Болгарской Церкви, и некоторые постановления собора касались прямо нравственно-религиозной жизни болгарских христиан; так, между прочим, постановлено было строго преследовать празднование Коляды, Виты, Брумы и Русалок. Ясно, что церковнопрактическая жизнь Болгарии не могла бы настолько развиться, как показывают это приведенные факты, если бы христианство начало распространяться в ней только с конца VIII или с начала IX столетия. Но возвратимся к предыдущему.

В 875 г. Крум снова опустошил Фракию и увел оттуда до 50 000 пленных, но затем вскоре умер. Греки, в свою очередь, при благоприятных обстоятельствах делали то же самое: разоряли Болгарию и также брали в плен и продавали славян в Константинополе и в других прибрежных местах как товар. С 824 г. начинаются войны между болгарами и франками из-за трех славянских родов: южных бодричей, кушан и тимошан, живших в Паннонии и пожелавших отложиться с помощью франков. Последствием этого было, что болгары неоднократно вторгались в Западную Паннонию и до прихода мадьяр в конце IX ст. удержали за собою всю Восточную Паннонию, от Пешта вверх до Карпат и истоков Тиссы. В 843 г. мы знаем на болгарском престоле князя Бориса, во святом крещении Михаила. И он воевал с Византией за Фракию, Македонию, потом обратился против сербов и хорват, также воевал с франками. Границы его княжества доходили в это время на юге за Загорье, ему же принадлежала Северная Македония, а с Сербией Болгария граничила по Сербской Мораве, по Ибару, около Приштины и Рассы, причем в Белграде находился в 885 г. болгарский жупан. Разные внешние и внутренние невзгоды: новые нападения со стороны греков, мор, голод заставили Бориса искать мира и принять христианство в 861 г. С этого времени Болгария начинает перерабатываться в славянскую державу и, в свою очередь, христианство утверждается в ней окончательно.

В 855 г. св. Мефодий составил свою церковнославянскую азбуку и приступил к переводу Евангелия и других книг. Так как до этого времени славяне употребляли только знаки, бирки или писали по-гречески, а за Дунаем пользовались латынью, то славянская письменность очень скоро распространилась в Болгарии. Происки пап привлечь Болгарию на свою сторону имели следствием только окончательное отделение Греческой Церкви и Византийского патриарха от Рима. Патриарх Фотий, друг св. Кирилла, поддерживал восточную литургию и служение на славянском языке, а папы разрешали это только для Великоморавии в виде исключения. Но и здесь со смертью Мефодия снова взяла верх латинская литургия, и ученики Мефодия были вынуждены вернуться в Болгарию, где с того времени начала процветать церковнославянская литература.

Можно сказать, что спор за право религиозного преобладания в славянских землях способствовал окончательному разделению Европы в религиозном отношении на Запад и Восток, как в национальном она делится на кельто-роман и славян. Между теми и другими вбит азо-аланский-германский клин, очищенный и окрашенный Гусом в лютеранство, сильнейшее оружие против католичества, которым немцы с особенной ловкостью пользовались, однако, и против славянства, создав на началах его свою новую народность.

Борис, удалившись в монастырь, передал престол в 885 г. своему сыну Владимиру. Но в 888 г. он убедился на деяниях своего преемника, что тот не может княжить, и потому, оставив монастырь, при помощи дружины сверг с престола Владимира и посадил на его место младшего сына Симеона, человека весьма нравственного и образованного, известного в Болгарии писателя. Правление Симеона замечательно тем, что он принял впоследствии титул царя. Вместе с тем он поддерживал, как сосед, Великоморавское княжество в столкновениях его с Германией, пока император Арнульф не призвал мадьяр. В 894 г. они утвердились в Венгрии, отрезали от Болгарии ее прикарпатские владения вплоть до Дуная и наконец начали даже, хотя и безуспешно, вторгаться в Мизию. Между тем и греки с помощью сербов начали с другой стороны тревожить Болгарию. Это побудило Симеона дважды овладевать Одрином и четыре раза побывать под стенами Константинополя. Сербов он также наказал ужасным опустошением их страны с 923–927 гг.; зато поход его в Хорватию был очень неудачен. Эпоха Симеона, о чем уже выше говорилось, была славнейшей в истории Болгарии. Византия была подавлена, и настоящим императором в ней был Симеон. Сербия также была почти уничтожена, и границы Симеонова царства распространились от Хорватии и Адриатики до Черного моря, Бургас, Пловдив (Филипополь), Одрин, Родопские горы и Солунь были в его власти; Срем и Загорье (Загра) одинаково принадлежали ему. И тем не менее Симеону не удалось довершить дела объединения славян на Балканском полуострове, так точно как не удалось ему взять Царьграда. Виною в этом были те же греки с востока и франки с запада. Первые не оставляли в покое болгар, теперь уже христиан, и, не имея сил вести с ними войну, старались ссорить их постоянно с сербами, которых положение в тылу Болгарии, было для нее очень опасно. Франки, со своей стороны, для ослабления Святополковой монархии в Великоморавии находили необходимым гнать болгар из Венгрии и для этой цели призвали в Паннонию мадьяр, с которыми потом пришлось Симеону бороться долгое время. Эта опасность то со стороны Византии, то от сербов и мадьяр заставляла Симеона кидаться во все стороны; и хотя он постоянно побеждал, отбрасывал врага, но самому ему идти дальше было невозможно: нужен был покой, отдых. Время покоя Симеон не проводил праздно, о чем говорит внутреннее состояние Болгарии в его время, в особенности в отношении развития в стране просвещения. Литературная деятельность Болгарии в царствование Симеона далеко перещеголяла Западную Европу. Переводились с греческого языка на славянский книги богослужебные, писания отцов Церкви, церковные каноны и законы гражданские, а также сочинения философские; сам Симеон, как полагают, перевел многие слова Иоанна Златоуста под общим названием «Злато-струй». В то же время в Болгарии явились и собственные писатели, как, например, Константин, епископ Болгарский, Иоанн, экзарх Болгарский, и монах Храбр, оставивший «Сказание» о происхождении славянских племен. Такое быстрое развитие умственной жизни Болгарии может казаться удивительным в молодом народе и, конечно, почти всецело должно быть объяснено высоким образованием самого правителя. Симеон провел свою юность в Константинополе, где не только получил образцовое воспитание, но и успел усвоить себе лучшие качества государственного деятеля.

Не прошло и ста лет с тех пор, как Мефодий начал свою проповедь, а Болгария дала уже редкие плоды христианского просвещения.

По смерти Симеона греки призвали против болгар в 969 г. русского князя Святослава. Он со своею дружиною и при помощи печенегов и мадьяр очень скоро покорил всю Болгарию и с нею 80 городов, но затем обратил оружие против самих греков: перешел чрез Балканы, занял Пловдив и предложил неисполнимый мир. имп. Иоанн Цимисхий медлил, пока климатические условия не заставили Святослава удалиться. На следующий год он опять пришел, но положение дел уже изменилось: император заключил с болгарами союз и пришел в Мизию, не как завоеватель, а как освободитель. К тому же Святослав был только воин, хотя и победоносный, и действовал без расчета; по простоте, а отчасти и грубости своей полудикой, хотя и рыцарски честной натуры он совсем не соображал ни тонкостей греческой политики, ни того, какой вред наносит он всему славянству, воюя против христианствующей и славянской Болгарии. Он обращался с болгарами как победитель, видя в них только слабых врагов, которых ему удалось покорить, так сказать, одним взмахом. Впрочем, ко времени второго похода в Дунайскую Болгарию Святослав понял важность стратегического и торгового значения этой славянской страны для Руси и из союзника греков обратился в их врага. Он потребовал, чтобы Цимисхий очистил не только Мизию, но и весь полуостров. Но удобное для сего время было упущено; насилие его собственных союзников, печенегов и мадьяр над покоренными болгарами произвели, без сомнения, свое грозное впечатление на последних и заставили их видеть в Святославе только страшного врага, а между тем имп. Цимисхий оказался вполне достойным соперником Святослава. Тогда Святославу пришлось только засесть в Доростоле, ныне Силистрия, откуда его под конец выжил голод. После этого Болгария обратилась в византийскую провинцию, но ненадолго. В 987 г. имп. Василий был поражен болгарами наголову в Ахтимонском яру, после чего Болгарское царство оправилось, причем во главе его очутился Самуил из рода Шишмана-Мокра. Этот Самуил перенес свою столицу на запад в Охриду, а потом в Пресбу. Восемь лет он был владетелем Балканского полуострова, но затем имп. Василий II (по происхождению славянин), управившись с сарацинами, начал постепенно, шаг за шагом, расширять на счет Болгарии свои границы и покорять пограничные города один за другим. Его предприятию способствовало главным образом то обстоятельство, что правители городов, состоя в вассальных отношениях к болгарским царям, по большей части были недовольны своей зависимостью от последних и легко возмущались против них. Таким образом имп. Василий постепенно завладел почти всей Болгарией, и, по смерти Самуила в 1014 г., ему было уже нетрудно присоединить к Византии все царство в 1018 г. После этого второго падения Болгария опять воскресла в третий раз, в Тырнове, в 1185 г. Границами ее тогда были Дунай, Балканы и Морава с Ибаром. И в этом периоде она вела нескончаемые войны с Византией, пока не была покорена турками. В том виде, как Болгария существовала с 1185 г. до покорения турками, ее снова восстановил в 1878 г. император Александр II, будто искупив этим делом походы Святослава на Дунай и первое падение Болгарии[98].

Из изложенного можно вывести заключение о стойкости, живучести и способности болгарского народа, который, при всем своем невыгодном географическом положении, был в состоянии удержаться и сделать многое для славянства в просветительном смысле. Чего же можно было еще ожидать от этого трудолюбивого народа, если б ему удалось усесться накрепко по Черному и Эгейскому морям и перенести свою столицу в Царьград? Но осуществить это может только Россия.

Обращаясь к болгарским урочищам, мы прежде всего должны заметить, что еще в VII ст. греки отличают жителей Верхней Македонии и Солуни от всех остальных, называя их постоянно славянами, а страну их Славониею, или Склавониею. Из-за этой Славонии болгары и греки постоянно сталкивались: первые желали овладеть Солунью и прибрежною полосою, где жили такие же почти славяне, как болгары, а вторые дорожили ею, как пограничною областью, населенною элементом, сжившимся с Грециею, покорным ей, не искавшим войны, но мирно развивавшим свою торговоземледельческую деятельность по р. Великой, ныне Вардару, по Струме и Быстрице. О давности этих славян уже говорено выше, и нам остается лишь повторить слова Шафарика, что македонские славяне осели на своих местах в первых столетиях нашей эры. Особого имени для их родов, жуп, до VII ст. не имеется, и потому невозможно относить их к тем славянам, которые когда-то пришли из Сарматии, как это можно полагать относительно других племен Болгарии.

В настоящее время Македония дает нам следующее соотношение населений: болгарского, греческого и турецкого, указанное ниже в графах. Таблица эта показывает, что Македония принадлежит к славянским землям, каковою она и была с древнейших времен, согласно изложенных выше исторических событий. Если же принять во внимание, что в восточных казах Македонии, по истокам рр. Быстрицы со Струминою, в казах: Мельник, Неврокон, Петрис, Зихпа, Джума и Разлог, многие магометане, по очаговому языку, также славяне, то преобладание последних вполне подавляет все остальные народности. Греки у себя дома только на Халкидонском полуострове, где в казах Кассандра и Афон считается 41 484 грека и 4515 мусульман. Но и тут мы находим славянские урочища[99].

В Мизии, которая очень напоминает Миснию, нынешнюю Саксонию, вторгнувшиеся болгары нашли славян, притом семь родов: но как их звали в то время, неизвестно. Только с VIII ст. мизийские славяне называются болгарами. На язык этих-то славян, который Кирилл и Мефодий изучили в Солуни, переведено было первое славянское Евангелие. Из позднейших источников можно догадаться, что к этим семи родам, или поколениям, принадлежали: бодричи, соименные полабским; браничевцы, встречаемые на Дунае около Леха и Инны; кушевцы, тимошане по р. Тимоку и северяне, соименные с жителями Десны и с теми, которые жили в Болгарской Угрии около Дуная и о которых еще упоминается в XIV ст., как о народе, имевшем своего бана, в нынешнем банате. Летописи говорят, что с принятием царем Борисом христианства возмутились против этого акта 10 жуп, но какие именно, не говорится. По исследованиям Шафарика оказывается, что болгарские бодричи, ушедшие с Эльбы от франков, долго жили в Паннонии, а потом они поселились в Болгарии от Моравы до Тимока и имели 100 городов. Браничевцы и земля Браничево занимали пространство от Белграда до Ниша с городами: Белград, Браничево, Хром и Ниш. Кучане, по предположению, жили по хребту Кучанскому, или Кучеванскому. Тимочане жили по Тимоку. Эти народности образовали вместе Нижнюю Моравию, в отличие от Верхней Моравии, или Великой, около Чехии, имели своих князей и состояли под властью болгар, пока не пало Болгарское царство и не возвысилось Сербское, при Душане.

В этой Нижней Моравии самые замечательные урочища были: Нишова, вокруг Ниша; далее жупа Дубрава, упоминаемая королем Лазарем в конце XIV ст. Из городов замечательны: Белград, болгарская столица в 885 г.; Хром, ныне Рам, на Дунае между Моравою и Тимоком; Приштина; Переяславец, ныне в развалинах; Псков вблизи последнего; Варна; Доростол, или Силистрия; Рахово, два города: один на Дунае, а другой вблизи Трнова; Будин, или Бдин, нынешний Виддин; Трнов, или Троново; Средец, или Трядица, ныне София, у древних Сердика, или Сардика, и др. Во Фракии известны были местности под именем Загорья, Драговичей и Моры, или Моравы. Загорьем называлась местность вокруг Эскизагры и Энизагры, что означает по-турецки старое и новое Загорье; Драговичи лежали на реке того же имени, впадающей в Карлово, а она в Марицу у Татар-Пазарджика (Коница). Мора, Морава тянулась по северному склону Родопских гор, Деспота. Также предполагают, что Марица не что иное, как переделанная Морава, которая в сокращении дает Мору, из чего могло произойти уменьшительное Морица или Марица, напоминающее род моричан в Шверинском герцогстве. Чепена находилась в горах Ро-допа и Балкан. В Македонии, говорит Шафарик, замечательны местности: Берзиция, Смолен, Загорье, Пологи, Овченова, Сакулаты, Драговичи, Баюнаты, или Войничи, и Рунхины. По сказаниям летописей, означенные народы овладели Солунью в 669 г. Берзицы, или Брежицы (отдел северогерманский), хотя и упоминаются часто, но настоящее местоположение этого племени узнать трудно. Смолены жили на границе Фракии и Македонии, на реке Мсте (Карасу), на необыкновенно дикой местности, с множеством укрепленных замков и городов. Верхнее течение Мсты называется у живущих там славян Разлогом. Вокруг нынешнего Мельника находилась местность под названием Загорья. У верхнего течения Великой, или Вардара, лежал Полог, по-гречески Полоия, обитаемая и ныне славянами. Восточнее Полога вся местность, годная только под овцеводство, носила имя Овчеполья. Сакулаты жили по плодородным долинам вокруг Солуни. Драговичи жили по соседству с предыдущими, но оба племени исчезают в IX ст. во время войн Бориса и Симеона. Воиничи, или ваюниты, жили в Македонии, там, где живет род радовичей. Западнее, в Эпире, встречается теперь еще р. Воюца со множеством славянских поселений, и мы думаем, что эти Воиничи были именно славяне по р. Воюце, которой течение все входило в состав сначала Болгарского, а потом и Сербского государств. Рунхины, или ринхины, около р. Струмы, или Быстрицы, по взморью, были замечательны своим мореплаванием. Они имели свой город Рентину, который лежал восточнее Со-луни, между устьем Струмы и озером Бешиком.

В Фессалии известны племена: велегециты, или велегощи, напоминавшие прибалтийских славян. Они жили там, где стоял город Фивы Фессалийский, почти у взморья. Загорье и загоряне сидели по юго-восточному склону Пинда, севернее Янины. Кроме этого Загорья было еще одно в Фессалии, с городом того же названия. Из славянских городов в этих местностях упоминаются в летописях: Охрида, Деволь, или Дьявол; Струга, Стронга, или Истирга; Дибра, Белград, ныне Арнаутский Берат. Эти города, о которых говорят в XI ст., равно как и их окрестности, были населены славянами. Последние с течением времени по изолированности своей от соплеменного мира могли измениться во многом, но это все еще не дает права причислять их к албанцам, эпиротам или скипетарам, которых этнография вовсе не обследована и вероятно такова же, как помаков, т. е. славян-магометан, сохранивших нравы, обычаи и славянский язык с песнями, в своем тесном семейном кружку[100].

Остается еще дать краткий очерк о славянах в Пелопонесе. Пелопонес, вполне известный грекам, заселился славянами в средине VI ст., как то свидетельствуют лучшие источники. Наряду со славянами вторгались туда и другие народы, как то: герулы, аланы, готы, авары, увлекая, в свою очередь вместе с собою в этих движениях тех же славян. Вторжение авар в 589 г. в Пелопонес и пребывание их там в течение 218 лет наверное сопровождалось движением туда же и славян, тем более, что авары в своих передвижениях имели привычку гнать славян впереди себя. В продолжение всего VII ст. македонские славяне в означенных выше городах не раз осаждали Солунь, грабили вокруг лежащие местности, спускались до Ахайи и даже переплывали пролив и водворялись в Малой Азии, куда их влекло, может быть, их прежнее отечество Вифиния (Будиния) и земли ванов у озера того же имени. Эти нападения славян на греческие земли стали наконец до того опасны Греции, что и. Юстиниан вынужден был предпринять против них поход в 687 г. В период с 746 по 790 год славяне до того переполнили Пелопонес, что греки то и делают, что жалуются на предстоящую опасность совершенного ославянивания Аттики и Мореи. Острова Имброс, Тенедос и Самофракия также были в их власти. Борьба со славянами стоила грекам ужасных усилий; славян покоряли, но не могли истребить, и они периодически восстают с новою силою и с ужасным опустошением двигаются по греческим землям. Главным театром этой борьбы была постоянно Македония, точно это место представляло что-то независимое, отдельное от Греции, совершенно похожее на Сербию и Болгарию. Да такова, кажется, она и была, эта Берзиция, или Безичи (Брыжичи), где столько средств к существованию, где столько удобных мест для скрытия и засад, в которые постоянно попадали греческие войска. С 829 г. снова возгорелась война в Пелонопесе между славянами и греками; часть славян, по долинам, покорилась грекам, но Езерцы и Миленцы остались независимы, уплачивая ежегодно небольшую дань. Весьма замечательно, что некоторые славяне, например Сагудаты и Дреговичи, известны были как отличные стрелки, которые не раз помогали грекам против сарацин. Так же достойно внимания, что провинившихся в ратном деле греков ссылали на поселение в славянские земли, для исправления. Греки боялись славян, обращались с ними бесчеловечно, переселяли их тысячами, грабили нещадно, продавали. Со своей стороны болгары также переселяли пленных славян в Мизию, а на их места сажали своих. Так укрепляли свое владычество в Македонии князья Крум, Борис и Симеон. Многие из пленных, не будучи в состоянии переносить ига, шли в Азию и Пелопонес, где, собравшись с силами, производили нападения, разбои и грабежи. И в этом выразилась та же самая характерная черта, какою впоследствии отличалось колонизационное движение русских, когда на Волге появились ушкуйники, а на Дону вольные люди, а потом казачество. Одинаковые причины и условие порождали одинаковые последствия. Переселенных в Азию славян звали склабозянами, которые родом почти все были из Македонии. К 1000 г. по Р. X. славяне наполняли собою Пелопонес, Эпир, Македонию и Фракию. Точно так же славяне имели неоспоримое влияние на новую Грецию, на ее язык; отвергать это, по выражению Шафарика, может только одно невежество.

Неудивительно после этого, если до заливов Арта, или Арса, и до Воло, или Воли, и теперь еще встречаются роды славян. Мы их нанесли на нашу карту и в подтверждение приводим следующие урочища настоящего времени. По реке Араксу, или Арте, имеются следующие славянские поселения: Браница, Нечиста, Радовичи, Сергяна, Вестовичи, Чимово, Прилепы, Лесковичи, Лезиница, Печали, Протопопа. По р. Каламе: Загоряне, о которых говорено выше; Косовица, Бряништа, Райко, Черковица, Вурзино, Доляны, Сулясы. По р. Колитосе: Рязане. По р. Луро: Любохово, Камарина; по Саламврии: Милая, Любохова, Страница, Боцова, Косинова. Еще выше от Олимпа к морю найдены: Велиместо, Габрово, Зямница, а правее к морю: Сука, Ейзеро и Крайна и еще много, много других, по близости тех куцо-влахов, которые по Пинду и в Македонии сохранили свои язык, нравы, обычаи и религию.

Славянские поселения в Пелопонесе

Думаем, что то же самое следует сказать о славянах в нынешней Греции[101], так как урочища с чисто славянскими звуками и значением, напр. Балакова, Терпица, Плесы, Кисели, Востица, Лопата, Мостичи, Корытина, Дьяволичи, Ниша, тянутся от селения Границы к югу к Коринфскому заливу и далее к Средиземному морю. Пелопонесские славяне: миленцы или мильчане, езерцы и манацы расположились в Морее по обеим сторонам Пандоктальских гор. Еще в XIII ст. упоминается о них. Имп. Константин Багрянородный дает о них смутное понятие, упоминает об осаде ими Патры, о их данях и об усмирении этих племен[102]. Достаточно и того, что из массы пелопонесских славян до нас дошли имена трех родов, что доказывает, как присутствие там славян, так и их влияние на Византию и новейшую Грецию[103].

Рассмотрев, хотя и вкратце, все племена славян, которые еще существовали 1000 лет тому назад, обратимся теперь к истории трех вторжений в славянские территории. Начнем с Подунайского, или Карла Великого. Германское племя, утвердившееся когда то в Суэвии, спускаясь вниз, въехало клином между кельтами и славянами, между Эльбою и Рейном, имея в виду богатства Рима и юг, где климат мягче, где менее голодают, чем на севере. На означенном пространстве между Эльбою и Рейном жило в V в. много германских поколений, к которым присоединились еще все восточные, после движения гунн на запад. Между этими родами пользовались особенною славою суэвы, сидевшие у истоков Дуная и Рейна, среди аллеманов, т. е. разных людей, сброда, столпившихся у Альп германцев и, вероятно, с примесью прежних кельтов и галлов. Всеми этими коленами заправляли суэвы, жизнь и занятие которых заключались в постоянных походах по всей Германии и за ее пределы. Обыкновенно являлся какой-нибудь охотник до военных похождений, набирал себе дружинников и отправлялся в поход, в продолжение которого все добывалось силою, и беда тому, кто не уступал. С награбленною добычею возвращались домой, чтобы вновь идти, и так до смерти.

Кто однажды вызвался служить в дружине, тот не смел уже более отказываться, иначе он изгонялся из своей общины и не имел нигде покоя[104].

К этим-то суэвам св. Мефодий в IX ст. относит также баварцев[105]. Сами себя они причисляют к боерам, т. е. кельтам, и к маркоманнам, т. е. германцам. Мы находим вероятным, что имя их страны Бавария могло появиться впервые в 520 г., но из этого еще не следует, чтобы они могли производить себя из Богемии и от маркоманнов. Баварцы в действительности, как и все южные немцы, во всем отличаются от северных и имеют очень много римского, а еще больше кельтского. От кельтов они, должно быть, и происходят; только впоследствии приняли немецкий язык, немецкую окраску. Эти кельто-галлы Юлия Цезаря, сидевшие по Лоаре, могли двинуться к западу еще до Р.X., могли во время римского напора уйти в Германию и усесться около Рейна и Дуная. Их род вошел в состав других народов — аллеманов и принимал участие в походах суэвов, что развило в них крепость духа и послужило к сформированию суэво-кельтского, а потом и германо-кельтского народа, сделавшегося при Карле Великом германо-франкским, т. е. вполне немецким народом, с кличкою баварцев, или швабов. Последнее название присваивается всему населению южной Германии, от Рейна до Венгрии. Вот эта-то частица швабов, баварцы, граничили в конце VII ст. со славяно-аварами. Граница шла: с востока рекою Инною, с юго-востока по горе Бреннер и по р. Эчаве до Пустой долины (Пустерталь) с Быстрицею; далее по Инне до ее устья. У Триента и Боцена граница тянулась между Бавариею и лангобардами. Как Бавария, так и Лангобардия считались до Карла Великого почти независимыми землями, причем первая, в Тироле в особенности, владела многочисленным населением романов, остатков кельто-римлян, которые вплоть до XVI ст. говорили еще на своем языке, онемечившись только недавно.

Северо-западная Лангобардия была также заселена смесью прежних народов, которые ныне известны под именем ладинов, т. е. кельто-романов; из них образовались итальянцы-ладины. Восточнее их, около Крайны и Хорутании, или Горотанки, жили фриульцы, или фурляне, которые также происходят от смеси кельтов и романов. Во время переселения народов примешались к ним славяне, значительно повлиявшие на образование итальяно-фриульского языка. Наконец венецианцы, на которых греки и славяне имели большое влияние, также вошли своею долею в эту смесь: кельтов, романов, греков, славян и немцев-лангобардов, из которой образовалось герцогство Фурляндское. Граница его шла приблизительно до реки Сочи, или Изонцо, по Пустой долине или по р. Быстрице, ныне Гайль; по Драве до Рынца, ныне Риенц, и по Эчаве до ее устья. Таким образом граница этого аваро-славянского царства в VII в. определяется следующим образом: Дунай, Инна, город Инспрук, Бреннер, Пустая долина и р. Соча.

Славянская граница на юго-западе

По этой границе баварцы и лангобарды издавна, еще до прихода авар, дрались со славянами и здесь узнали их ближе. Под аварским игом отношение немцев к аваро-славянам обострились под влиянием Римской Церкви, которая, не отличая правого от виновного, дарила того и другого одинаковой ненавистью.

Для нее важнее всего были материальные выгоды; а так как их нужно было приобрести только на счет соседей, т. е. авар с подвластными славянами, то их и не щадили. Это было выгодно Римской Церкви и ее первосвященнику, и потому авары, а вместе с ними и славяне должны были по вожделениям себялюбивого, злого и невежественного римского духовенства гибнуть, чтобы дать место целому войску духовных, с их укрепленными монастырями и церквями. Мы уже знаем, каково было знамя католиков в Чехии, пред гуситскою войною; еще хуже делались дела тут, у Рубикона римско-немецких наступлений, не столько против авар, сколько против массы народа — порабощенных славян. Эти последние имели связи с населениями таких же славян в западном Тироле, в Швейцарии и в Фурляндии, очень часто переходили границы и более не возвращались под аварское иго. Иногда целые общины, или жупы, восставали против авар и уходили за Инн и к фурлянам, поселяясь среди немцев, где их не всегда ожидала лучшая участь. Примером тому, как обращались баварцы в то время с чужеземцами, может служить следующий случай: несколько позже 630 г. часть болгар, преследуемая аварами, двигалась из Рассии по Дунаю, где и дошла до Западной Паннонии, попав таким образом в самое гнездо авар. Каковы были несогласия между болгарами и аварами, неизвестно; должно быть они дошли до высшей степени, так как 9000 болгар с семействами поднялись и, подойдя к границе Баварии, просили франкского короля Дагоберта дать им приют, оседлость, что и было исполнено. Но это сердоболие франков стоило болгарам дорого, так как баварцы на следующую же ночь избили всех болгар, и только 700 человек спаслись за Инн, в Виндскую мархию.

В конце VII века, при царствовавшем короле Теоде из Баварского дома Агилольфингов, Бавария приняла христианство и стала независимой от франков. В это время ее границы подвигаются от Инны к Зальце, где и поныне встречаются урочища Альтмарк, Неймарк и впоследствии Франкенмарк. Тут-то и было положено начало движению к востоку, против авар и подвластных им славян. В 717 г. Теод умирает. Границы его владений шли по Дунаю от Регенсбурга (Резно) до Пассау (Пассов), далее по Инне до Зальцбурга (Солноград) и оттуда опять на Инну. Восточнее вся местность до Стрыя (Штейер) была опустошена аварами и обращена в такую же пустыню, как Пустая долина у истоков Дравы. По горам в расселинах и норах древней Норики, вокруг Травненского озера, на возвышенностях между Дунаем и Стрыем и по высоким истокам Дравы скрывались остатки кельтов, римлян и главной массы населения — славян. Авары жили в своих кольцеобразных укреплениях редко, больше занимались наездами, грабили, уводили жителей в неволю и отнимали у славян последнее, выгоняя их из нор и заставляя делать нападение на баварцев. Последние кончались иногда тем, что славяне, вторгаясь в Баварию, производили страшные опустошения, потом, оставленные аварами на произвол, терпели поражение, попадались в плен и обращались в рабов, равных неграм, занимавшихся усердно и безропотно хлебопашеством на пользу своих плантаторов.

Да, авары были ужаснейшим злом для славян! Они совершенно перевернули судьбу мирных славян от Варты до Вислы, до Днестра, Инны, от Адриатического до Черного и Эгейского морей. За излишнее миролюбие славяне поплатились на этом пространстве на вечные времена. По примеру авар начали действовать с запада немцы одинаково бесчеловечно; с востока мадьяры, с юга турки делали то же самое. Неудивительно поэтому, что славяне, преследуемые с тыла, с боку, с фронта, не зная исхода, кидались во все стороны, до наводнения крайних оконечностей Европы. В эти-то времена и возникает Хорватское княжество, также Сербское, под защитою Византийской империи. Киевское княжество было в это время тревожимо собратами авар, их хвостом, болгарами, хозарами, печенегами, за которыми шли половцы. Разве что-нибудь подобное испытала германская раса, двигавшаяся, в свою очередь, с севера к югу, с мечом в руке? Она только воспользовалась тем, что до нее было сделано славянами и кельтами.

Один только север славянства, от Вагрии до Новгорода, был в это время покоен, укреплялся и наконец тронулся для освобождения своего юга, но это случилось уже тогда, когда авары давно погибли и на их местах утвердились с одной стороны баварцы, с другой мадьяры.

В 747 г. Бавария обратилась в ленное владение короля Пипина. Почти одновременно, около 743 г., пошла христианская проповедь по Дунаю к славянам, которая дошла до Зальцбурга, где епископу Рупрехту было отведено большое пространство земли для монастыря, церкви и для населения славянами, обращенными в христианство всякими правдами и неправдами. Вот начало вторжения и онемечения славянской Норики. С этого времени аварское острие заменилось немецким крестом; славянское тело с виду отдохнуло, зато дух потерпел навсегда!

Одновременно с этим утверждается все более и более крепостное право, которого ни у немцев, ни у славян до этого периода не знали. Оно было исключением, накладывалось вроде наказания за тяжкие преступления, было только личное, не переходившее на детей. С пленными поступали иначе: они без закона и права, прямо поступали в полную собственность герцога или другого лица либо их дарили монастырям, церквям и духовенству. А так как на границе Инны, Зальцы и Дуная происходили постоянные стычки за пользование лесом, землею, охотою, то очень скоро весь контингент пленных славян образовал весьма почтенную цифру рабов, которые работали, служили, воевали и завоевывали, обогащали и были верными слугами своих господ, за что их и прозвали собаками, рабами. Восточная часть Баварии около Инна с VI столетия называлась по странам света восточною жупою, или гау. Крайняя восточная часть этой жупы по Инну составляла пограничное пространство, мархию, которая не принадлежала ни обществу, ни жупе, а причислялась к государству и со стороны неприятеля не имела границ, так как тут следовало идти все вперед да вперед. С таким движением тыл мархии заселялся, а передовая часть вроде Неймарка или с названием по урочищу все двигалась к востоку, отстраивая монастыри, церкви, для защиты которых всегда имелся меч и военная сила, приводившая пленных, которых селили около этих обителей, а между ними водворялись хуторами немцы. Несколько таких хуторов образовывали деревню, село, потом строилась крепость вокруг города, после чего земля уже закреплялась навсегда, а славяне вытеснялись навеки, либо вымирали от тяжкой работы, дурного обращения, или обращались незаметно под давлением христианства и патеров в немцев. Недавно покоренные Эльзация и Лотарингия не принадлежат никому из германских государств, но составляют имперскую собственность, мархию Германской империи XIX ст. на западной границе. Другого рода мархия, без границ, находится на востоке Германской империи, по Висле, от Грудеца и Торуна до пределов, пока хватит сил. Тут немецкое расселение идет за границами своего государства точно так же бойко, как бывало в Альт и Остмархиях.

Когда Бавария обратилась в ленное владение короля Пипина Карантийского, славянам в это же время около 748 г. пришлось как-то уж очень жутко от авар, и они просили помощи у баварцев. Тогда Пипин послал войско в Каринтию для защиты горотанского князя Борута. Этот князь является в истории первым известным хорутанским князем, до этой эпохи вполне независимым от соседей владетелем, так как Бавария и Фриуль не переходили еще своих границ. Баварцы только того и ждали, но за эту услугу потребовали от Борута ленного подданства, которое обратилось в полную зависимость, с принятием князьями Каротом и Хотимиром, сыном и племянником Борута, христианства. Как заложников увели их в Баварию, и там оба они были крещены. После Борута княжил Хотимир, а потом Владух. Между тем на престол франков вступил Карл Великий, который в 771 г. покорил Лангобардское царство, а Фриуль подпал его власти в 776 г. Баварский король Тассило, которому тогда уже принадлежала часть Хорутании между Дравою и Мурою, пошел войною против Карла Великого, заключив для сего союзы с хорутанскими князьями и с аварами; но Карл Великий, справившись довольно скоро с пограничными аварами, окружил короля Тассило со всех сторон и, взяв в плен, заключил в темницу. После этого вся Бавария, а вместе с нею и слабая Хорутания подпали под власть франков и с тех пор не выходили из этого положения. Поименованные князья, Хотимир и Владух, были ревностными христианами, ежегодно ездили в Зальцбург на поклонение и с приношениями, строили монастыри и церкви и двигали христианскую проповедь, в особенности Владух, внутрь страны по р. Рабе до центра Паннонии.

Теперь можно также объяснить, почему сохранились хорутане между Савою и Мурою и отчего не слышно о славянах между Мурою и Дунаем. Авары шли из Паннонии к западу по Дунаю, опустошая ужаснейшим образом Подунавье, которое и без этого было заселено довольно редко. Это редкое население славян, составившееся из хорутан и разных родов, спустившихся с севера по р. Роданице, находилось во власти ругов, отрасли суэвского племени, основавших свое царство по правому берегу Дуная от Инны до Стыри. В 488 г. царство ругов было разрушено Одоакром, и множество славян, римлян и кельтов уведено в Италию. Остатки подунавских славян вместе с вновь прибывшими и пригнанными из Паннонии нашли пустыню, которая в истории известна под именем Аварской пустыни. Эта пустыня тянулась по Инну до Дравы, где сливалась с Пустою долиною по Быстрице. Южнее уже шло Лангобардское королевство, под защитою которого и поодаль от Дуная приютились и столпились хорутане, храбро отражавшие все нападения аваров первой половины VII века, пока во главе их очутился царь Само. Этот первый исторический славянский царь, первый в истории славянской державы, не только сплотил хорутан, но и многократно содействовал к истреблению соседей авар в Либурнии, Иллирии, Норике по р. Дые (ныне Тая) и в Богемии. И это ему вполне удалось по соединении под его властью всех земель от Адриатики до Лужи. Тогда-то авары двинулись на Балканский полуостров, в Далмацию и южнее. Но со смертью Само царство его распалось, авары вновь появились на границах Баварии и, окрепнув, начали сами наступать, что и заставило князя Борута просить помощи у соседей баюваров.

После свержения баварского короля Тассило авары два раза вторгались во владения Карла Великого, в Баварию и Фриуль. Оба раза они были отброшены, а войска Карла, двигаясь в 789 г. за ними, уселись накрепко в Истрии и по рр. Кульне и Саве. После того Карл Великий желал войти в соглашение с аварами по поводу границ, для чего состоялось даже совещание в Вормсе, которое, однако ж, не привело ни к чему. Тогда Карл Великий двинулся в 790 г. против авар тремя колоннами: северная, под предводительством его сына Людовика, из рейнских франков, тюрингов, саксонцев и фризов, направилась по Эльбе в Богемию, к левому берегу Дуная. По Дунаю двигалась целая флотилия с продовольственными и военными припасами. Параллельно с этим караваном шла средняя армия в составе франков и аллеманов, под предводительством самого Карла. Из Фриуля, чрез Иллирию, направлялась 3-я колонна, под предводительством королевского сына Пипина. Эта последняя раньше других встретилась о аварами и, отбросив их, шла 23 дня, достигнув местности между рр. Рабою и Дунаем. На пути все было уничтожено; авары все отступали. Между тем северная и средняя колонны потерпели разные неудачи: конница лишилась всех своих лошадей. Плавучий караван по Дунаю также потерпел, так что Карлу недоставало продовольствия. О Людовике также мало говорится в истории, из чего можно вывести заключение, что и его поход был неудачен и что путь чрез славянские земли был нелегок; как ему, так и Карлу Великому пришлось вернуться безуспешно. Весь последующий год Карл Великий провел в приготовлениях к новому походу. Одновременно употреблены были другие меры для обеспечения будущности похода. Так, из Зальцбурга и Регенсбурга христианская проповедь каким-то неизвестным способом дошла до авар, и один из них, знатный по происхождению, Тудун, принял христианство в 795 г. Вслед за тем пошли какие-то раздоры у авар, причем их каган и многие высшие сановники были внезапно убиты. Приготовив таким образом почву, Карл двинул против авар во главе своих войск одинаково ему ненавистных славян-хорутан, под предводительством их князя Войнимира, возведенного в маркграфы, т. е. в воеводы пограничной Хорутанской земли. Войнимир, спустившись по знакомой ему долине Рабы, достиг Дуная, переправился через реку и дошел до аварских станиц, расположенных между Дунаем и Тиссою, где и обложил их кольцеобразные укрепления. За славянами двигался сын императора Пипин. Под прикрытием хорутан Пипину удалось проникнуть в центр аварских поселений и вместе со славянами овладеть их укреплениями и разорить вконец вою окружающую местность до такой степени, что пространство между Дунаем и Тиссою целое столетие после этого называлось Второю аварскою пустынею.

Франки овладели громадными богатствами. Каган аварский бежал и просил пощады. Славяне освободились от 300-летнего ига и на короткое время оправились. В 803 году, когда все казалось окончательно успокоенным, Авария обращена в лен и славяне от Хорутании до Тиссы считались подданными франкского императора.

Покорение авар

Поговорка славян «погибли как обры» совершенно верна, так как с этого времени об аварах более не говорится. На Балканском полуострове их уничтожили еще раньше хорваты и сербы, а на Среднем Дунае — Карл с помощью хорутан.

Итак, мощь аваров была сломана славянами, а пользу от этого получила Германия. Как только пало аварское царство, болгары, уже основавшиеся тогда между Дунаем и Балканами, заявили свои права на все земли между Дунаем и Седмиградиею. Там, как это уже известно, жили отрасли болгар, которых авары притесняли и гнали. Но кроме них там было также немало славянских поселений: бодричей, браничан, или браничевцев, кучевцев, тимошан и северцев. Эти-то племена обратились к имп. Людовигу с просьбою помочь им отнять свою землю. Для определения границ приезжали к Людовигу в 824, 825 и 826 годах болгарские послы. Когда переговоры ни к чему не привели, то болгарский князь Крум в 827 г. перешел Дунай и занял все пространство по левой стороне Тиссы до Марамароша. Людовиг ходил походом против Крума, но ничего не сделал и должен был отступить. Болгары после этого вторгались в Западную Паннонию и производили опустошение до р. Рабы. Таким-то образом Восточная Венгрия осталась в руках болгар до прихода венгров в 895 году; точно так же и Срем, т. е. земля между Савою и Дравою, принадлежала болгарам.

С покорением аварского царства немцы окончательно утверждаются в славянских землях, и тогда же эту славянскую страну начинают звать Виндскою мархиею, а с этим упоминаются также жупы: Метдика, Повка, Крас, Истрия, Крайна и др. И вправду, побежденных авар совершенно заменили освободившиеся славяне, которых под тонким слоем прежних поработителей оказалось очень много. Та же картина, какая недавно была в Турции: славяне были погнуты, утратили крепость духа от этого страшного аварского кнута, но когда им показали, что авары вовсе не так страшны, то они в свою очередь начали их притеснять до того, что наконец авары просили немцев о помощи против славян. Не получая ее, авары переселялись на немецкие земли, бежали в горы, исчезали куда кто мог, а славяне все более и более расселялись, выходили из своих нор, пещер и утесов и наконец вплотную примкнули к немецкому населению около Зальцбурга и по Дунаю, попав таким образом в новые тиски. Карл Великий не раз говаривал своим графам и учил свое войско держать славян в повиновении не иначе, как с мечом в руке.

С покорением Норики и Паннонии подобное же движение немцев шло по Драве и Саве, подвигаясь к Срему и к границе Болгарии. С юга была занята Верхняя Далмация, до Сена и Слюна. Везде учреждались маркграфства, хотя народное правление оставалось за славянскими князьями. Так, маркграф Фриульский получил в управление Каринтию, Истрию, Либурнию, Далмацию и местность между Савою и Дравою. Подунавье от Стыри до хребта Виденского, ныне Винервальд, обращены были в Восточную мархию. Долина Дыи (Тая) также обращена в мархию. В 806 г. Карл Великий владел Среднею Эльбою и Средним Дунаем и предпринял новый поход в Богемию с тремя армиями, как прежде. О последних история не дает достаточно подробных и правдивых сведений; везде просвечивает неудача, что, вероятно, так и было, хотя Чехия со тех пор считалась ленным владением империи. Принимая, однако ж, в соображение весьма скорое появление по соседству Великоморавского царства и ту роль, какую потом долго играла Чехия, нам думается, что ее подданство было более номинальное, как следствие впечатления на славян побед Карла над аварами, чем действительное.

После смерти Карла Великого в 814 г. вновь завоеванные славянские земли между Дравою и Савою управлялись князем Лютовитом, который, не будучи в состоянии вынести немецкого ига, восстал. Соединившись с хорватским князем Борною, он с 819 по 822 г. боролся с неприятелем как лев. Два раза напирали немцы с огромными силами, разоряя страну и уводя в плен множество народу. Наконец Лютовит засел в своем укрепленном замке в Турове (Сиссек), у слияния Кульны с Савою, местность, которая называется по сю пору Турополье. Не получая помощи, он должен был бежать в Сербию, а оттуда в Хорватию, где и был убит князем Лютомыслом. С этих пор Турополье перешло в собственность франконской монархии, и немцы свободно могли двигаться по Драве и Саве, причем на долю духовенства выпала богатая жатва насильственного обращения славян в христианство. За духовенством шло баварское население, а потом и ремесленники. Таким-то образом двигались швабы к востоку, образовав глубокую впадину между славянами Дуная и Адриатики, между чехами и хорутанами. Славяне лишились здесь своих мест от разрозненности племен, от отсутствия политических идей и стремлений и от исключительности их занятий скотоводством и земледелием, без ремесла, без влечения к культурным занятиям[106].

Теперь обратимся к северу и посмотрим, каким образом там перешли немцы за границу своих владений. Там не было авар в Северной Германии, а положение дел при вступлении на престол Карла Великого было следующее: нам уже известно, какие племена славян обитали на правом берегу Лабы. Все они в половине VIII века были свободны, имели своих князей и язычествовали.

Главною чертою всех этих маленьких славянских княжеств было отсутствие всякого единства за неимением главенства над всеми. Частые ссоры разъединяли еще более племена и доводили до кровавых драм и таких сеч, после которых роды переселялись и путались между собою. Во время подобных бегств или неожиданных переселений возмужалый возраст будто не существовал, двигались старцы, дети и женщины, самое же зерно погибало в братской распре. Этим также объясняется, почему и без того небольшое племя встречается и здесь, и тут, и там в разорванных кусках.

Раньше поселившиеся, после ухода немцев к югу во II ст. по Р.X., занимали лучшие места возле оставшихся в живых от напора сначала кельтов, а потом германцев-азов. За этими первыми поселенцами шли с запада, из России, другие, от напора на них появившихся на востоке и юге тюрок и сармат. Этим новым поселенцам ничего более не оставалось, как осаживаться силою среди своих собратьев. А так как подобный прилив с востока продолжался до окончательного истребления по правой стороне Лабы и по Одре всех кельтов и германцев, что могло случиться в период появления гунн в конце IV столетия, то легко себе представить, сколько родов и племен образовалось на этом небольшом пространстве, где помещались пришельцы из всех стран нынешней западной России. Тут осели славяне из нынешней Юго-Восточной Лифляндии (Инфляндия), сюда пришли с истоков Днепра и из-под Киева, Волыни, Польши и других местностей. Вместе с населением переносились также воспоминания о покинутом месте, именем которого называли новую родину. Все это плотно сидело друг около друга, от Богемии и Карпат до Балтийского моря, и только непроходимые болота с лесами и естественные границы, как горы, возвышенности и реки, отделяли одно племя от другого, владение одного главы от владения другого. С V по VIII век население, не тревожимое никем, все возрастало и наконец должно было дойти до того предела, когда становится тесно. Вот начало тем морским предприятиям, которым по необходимости приморские славяне должны были предаться для обеспечения дальнейшего существования. Вагры, велеты, раны, поморяне уже очень рано занялись этим делом, и немцы назвали их норманнами, так как в действительности они и были северными жителями, людьми. Таким же ремеслом занимались славяне на противоположном берегу, в Швеции, в Рослагене или в Русском стане, и им вторили, по одинаковости своего приморского положения, все скандинавы, потомки готов, герулов, гепидов, лангобардов и вообще суэвов, известных прежде под именем алан или азов.

Славяне, сидевшие внутри страны, занимаясь главным образом скотоводством и земледелием, за три столетия перед движением, а может быть и раньше, почувствовали также тесноту, которая и была главною, хотя, вероятно, не единственною причиною того, что они стали искать простора за Лабою. Здесь-то и началось, по Лабе и Соляве, столкновение между славянами, напиравшими на запад, и германцами, успевшими в продолжение 7 столетий, спустившись с севера, усесться между Рейном и Лабою, по Везеру, и утвердиться там накрепко. И у них было много племен, оседавших, как и славяне, постепенно, но им повезло счастье в том отношении, что одно из этих племен, франки, успело утвердиться среди галлов; там они заимствовали римские законы и порядки, окрепли на этих основах и, приняв христианство, образовали свое Франко-Галльское государство, а разбросанных от Немецкого моря до истоков Дуная германцев легко подчинили себе. Христианство, римское право, характер галлов и выдающиеся способности королей и их первых слуг, мажордомов вроде Карла Мартеля, а за ним Пипина Короткого и, наконец, деятельность Карла Великого дали галло-франкам и германцам то, чего славяне не имели.

Левый берег Лабы уже в то время представлял сильное государство, тогда как на правом слабые славянские княжества враждовали только между собою. Если союзная Германия первого пятидесятилетия текущего столетия известна была Европе своею слабостью, несмотря на то что в союз этот входили такие сильные государства, как Австрия, Пруссия, Бавария, Ганновер, то что же сказать про славянские княжества, не знавшие союза и имевшие все вместе не более 2 000 000 жителей, так что средним числом на отдельное племя или род вроде вагров, бодричей или велетов приходилось около 200 000 жителей обоего пода? Теперь на этих местах существуют вассальные от Германской империи герцогства вроде Мекленбург-Шверинского с 600 000 населения или Мекленбург-Стрелицкого со 100 000 населения. В противоположность этим небольшим княжествам Франко-Германия была уже колосс, притом в руках великих деятелей и предводителей. И все-таки этот колосс до XII ст. только с ужасным трудом мог справляться со славянами.

Четыре века сряду славяне были грозою сильной Германии, которой могли противопоставить сравнительно только тщедушные материальные средства. Ясно, что неравномерность последних уравновешивалась силою народного духа, только, к несчастию, он не мог проявиться в этой борьбе со всею своею полнотою, ибо славяне действовали без взаимности.

Указанное выше соседство по Лабе славян и германцев, конечно, подавало поводы к частым столкновениям между ними, и еще задолго до Карла Великого они вели друг с другом пограничную воину, причем германцы иногда порабощали славян. Так, западные сказания повествуют, будто сербы, или сорбы, жившие между Лабою и Солявою, платили дань франкскому королю Лотару II уже с 614 года. Но далее, при короле Дагоберте I, эти сербы вошли во владение царя Сама, который освободил их от всякой дани, и они после того, оставались независимыми долгое время. По левой стороне Солявы до ее устья жили тюринги, а далее, по Лабе, — саксы. Последние более всего для нас интересны, так как этот воинственный пограничный народ, с которым беспрестанно боролись славяне, своим упорством в принятии христианства и своими неоднократными восстаниями против франкских королей косвенным образом способствовал порабощению и истреблению славянства Северной Германии.

Жили эти саксы, как сказано, по Лабе и занимали все пространство до Немецкого моря. Хотя они и считались подвластными франкской монархии, но, в сущности, этого не было, и они до Карла Великого пребывали в свободе и язычестве. Еще Пипин Короткий заводил речь о союзе со славянами против саксов, но до 772 г. ничего не было сделано. В этом году было решено Карлом Великим, в Вормсе, привести саксов окончательно в подданство и обратить их в христианство. Началась война, которая длилась почти во время всего царствования Карла и была окончена в 800 г. с помощью бодричей, с которыми Карл вступил в союз. Хотя бодричи за это были вознаграждены землями саксов по левому берегу Эльбы, но такое вмешательство в чужие дела, хотя бы и для своей пользы, для приобретения земли, всегда служило и служит во вред нации. Оно подало повод Карлу, устроив мархию по Лабе, от устья Солявы до устья Гавоты, взглянуть, что делается на правом берегу Эльбы, заметить раздоры между бодричами и велетами, помочь первым как бы в благодарность за их помощь против саксов и кончить тем, что бодричи к концу царствования Карла были под его сильным влиянием и находились у него в послушании. Велеты же хотя и не были покорены, но сильно пострадали, а земля их неоднократно была опустошаема до основания. Пользуясь Старою мархиею по Эльбе, от Гарделегена до Остербурга[107], Карл простер свое владычество и на сербов, между Лабою и Солявою, которые должны были платить ему дань. Для удержания в покорности саксов и для постоянного наблюдения за славянами воздвигнуто было несколько укрепленных пунктов: Цедле, Магдебург, Галле и Эрфурт, первые форпосты для последующих движений германцев в славянские земли. Тем не менее при Карле славяне удержали своих князей, народность и веру. Христианство только издали пускало кой-какие лучи в заэльбскую глушь, и то больше по соседству с ваграми, бодричами и сербами, которые если и не могли противиться появлению одиночных проповедников, зато умели их обходить, смеялись над ними и оставались при своих убеждениях. Чтобы двинуть дело христианства, нужно было укрепить его сначала у саксов, которых обратили в христианство и удерживали в нем только силою. Чего же можно было ожидать от независимых славян? Тем не менее уже и тогда некоторой части славян приходилось терпеть от германцев: это именно тем, которые сидели в Старой мархии, когда последней еще не было, когда сюда не приходили еще саксы, которые впоследствии, будучи принуждены спасаться от напора франков, двигались на восток к славянам. Даже в XIII ст. еще упоминается здесь род липлян около Данненберга, живший среди липового леса. Толь ко с Карла Великого, покончившего с саксами, Старая мархия становится немецкою. Дальнейшее движение германцев за Лабу находилось в полной зависимости как от даровитости правителей, так и от тех средств, которые придумывались для покорения. Генрих I Птицелов сделал в этом отношении для своего государства чрезвычайно много.

До его вступления на престол Германия будто разлагалась, славяне забыли о Карле, были вполне независимы и совершенно оправились; христианство неподвигалось, а с ним разумеется, не могла идти вперед и колонизация, которая могла развиваться только под прикрытием монастырей, укрепленных мест, или у покорных и обложенных данью славян.

Движение немцев из Старой мархии

Тем не менее и тогда вся германская политика состояла в том, чтобы разъединять славян между собою, ссорить их всякими способами: за княжескую власть, через перебежчиков, покровительствуя недостойным и предателям и, наконец, как то случалось неоднократно, бесстыдно нарушая международное право. Бывало, что князья и главари вместо ожидаемого гостеприимства предательски умерщвлялись, а народ, осиротев, попадал после этого в кабалу чужеземцев. Все это подтвердится впоследствии примерами, а до того покажем, как действовал Генрих I. Он прежде всего укрепил свои границы и города, в том роде, как то и теперь делает Пруссия, со стороны России. Потом он придал этим городам военное устройство, причем девятый человек должен был постоянно жить в городе, а восемь могли заниматься хлебопашеством кругом, отдавая треть жатвы в запас казне. Общественные дела решались сходками. В военное время все должно было быть готово защищать свой город. В особенности сильно укреплялись Магдебург (Девин), Мерзебург (Межибор) на Лабе, в тылу Кведлинбург, а впереди, среди сербов, пострадавших раньше других, Мышин, ныне Мейссен[108].

Таким образом, от Мышина до устья Лабы Генрих считал себя обеспеченным, а четырехугольник помянутых крепостей совершенно окружил сербов между Лабою и Солявою. Точно так же германцы стали лицом к лицу с бодричами и стадорянами по правой стороне Лабы. Для противодействия последним и чтобы тревожить их во всякое время, вокруг Мерзебурга были поселены разные головорезы, разбойники, преступники. Укрепившись, Генрих бросился на стадорян и гаволян, обложив их главный город Бранибор, ныне Бранденбург (Погорельцы); зимою город принужден был сдаться. Отсюда Генрих двинулся на залабских сербов и, опираясь на Мышин, покорил и их, чтобы таким образом отрезать северных славян от южных, чехов. После того ратары, велеты и бодричи стали платить дань. Но, недовольные своею зависимостью, помянутые славянские роды соединились, взяли город на Лабе Валишево, ныне Ваньслебен на Эльбе, южнее Магдебурга, и вторглись в Сербскую мархию. Под Лончином (ныне Лензен) на Лабе, вблизи Виттенберга (Витобор), сошлись оба войска. Германская конница после упорного боя обогнула славянскую пехоту и смяла ее. Вся пехота была избита. Пленных женщин и детей увели в Германию. Эта битва доставила Генриху обеспеченные дани, но вместе с тем доказала, что борьба нелегка, так как германцев легло также немало. Управившись после этого с венграми и датчанами, Генрих в 934 г. двинулся на укрян, внутрь славянской земли и также обложил их данью. После этого хотя и были восстания, в особенности среди ратар, но все они оканчивались скоро и опять побежденные приходили в прежнее положение. В 938 г., при Оттоне I, случилось новое нападение венгров на Тюрингию, причем и славянам досталось от них немало. Вероятно, это обстоятельство послужило к тому, что кто-то из бодричей, взявшись быть проводником мадьяр, завел их в болото Дремлин (Древлянское), между Брауншвейгом и Остербургом, где они все погибли. Неизвестно, какая участь постигла этого Сусанина, который несомненно существовал, как подобный же в России и другие в Балканах[109]. Такая защита в характере славянского народа, ее случаи постоянно повторялись, и опровергать их нельзя, так как любовь к родине проявлялась в славянине из века в век, и такая любовь может самым естественным образом вызвать на любое самопожертвование. Это есть одна из этнографических черт всего славянского народа, без которой онемеченные венды, ныне живущие за Лабою, признавали бы себя за немцев, чего нет, а резане в Италии и кашубы в Прусии давно бы погибли.

В 939 г. в Германии начались несогласия. Этим воспользовались славяне и весьма скоро изгнали всех немцев с правого берега Лабы. Тогда Герон, правитель Саксонской мархии, пригласил к себе для переговоров 30 князей восставших славян. Любезно принятых гостей убили, за исключением одного браниборского князя, спасшегося случайно. Этим ужасным актом, подобный которому встречается в истории готов за 1000 лет тому назад, усилилась только ненависть славян; они все тогда восстали, вручив предводительство спасшемуся князю. В короткое время правый берег Эльбы был очищен от германцев. Тогда Герон придумал другую дьявольскую атаку. Он вспомнил о князе Стадорянском Тугомире, плененном в Лончинском сражении и, должно быть, прощенном; подкупами и обещаниями уговорили его идти в Бранибор и погубить предводившего победоносными славянами князя. Несчастную жертву убили на пиру. Исполнив это злодейство, Тугомир предал всю Стадорянскую землю Оттону I, а этот, наградив Тугомира и оставив его княжить до смерти, включил всю Стадорянскую землю в число непосредственных немецких владений.

Таким образом образовалась в 940 г. Новая мархия вокруг Бранибора, ныне Бранденбург. Сравнение приемов, употреблявшихся Генрихом и Оттоном в борьбе со славянами, показывает, до какой степени они были различны. Первый, как полководец, шел с войною против славян и задался покорить их, не прибегая ни к каким другим средствам; как правитель, он шел по стопам Карла и относился к покоренным славянам довольно благодушно: он не трогал своих побежденных врагов и новых подданных. Для Оттона, природного саксонца, все средства были хороши. Этот государь не шел войною на славян, а старался возбуждать в своем народе национальную ненависть к ним, которая так и идет с того времени, вкоренять в своих подданных то убеждение, что славян не следует жалеть, а нужно их истреблять для блага германской расы[110].

С этих пор славянские земли за Лабою начинают населяться немцами. Множество поместий было роздано знатным немецким царедворцам. Знаменитый убийца Герон возводится в герцогское достоинство и получает в управление в 948 г., после смерти Тугомира, всю Стадорянскую землю, разделенную на маркграфства. Одновременно с этим Оттон начал силою вводить христианство меж славян. Вся Вагрия, земля бодричей по р. Пене и город Дымин образовали епископство; для священников и монахов эта местность представляла все выгоды прихотливой жизни на счет целого населения славянских рабов. Разумеется, что такие отношения между славянами и вновь прибывшим духовенством были крайне непрочны, и славяне оставались при своих языческих обрядах. А между тем строились монастыри и церкви, к которым приписывали славянские поселки и обязывали их платить дань монахам, на пользу чуждой религии, национальности и враждебной государственности. В Браниборе и Гавельберге таким же образом, как на севере, основались епископства. Епископы управляли велетами, простирали свою власть до острова Узноима и взимали подати с северных стадорян. По праву взимать подати епископы превратились очень скоро в каких-то светских владык, непрошеных, жестоких, что чрезвычайно повредило распространению истинной веры.

До 954 г. славяне жили в подданстве тихо и спокойно, но когда начались междоусобия в императорском доме, то они этим воспользовались. Укряне, самые отдаленные от границ, восстали и увлекли славян-соседей. При этом случалось не раз, что германские вассалы, графы, маркграфы и т. п. лица становились на сторону славян и действовали с ними вместе против императора. Но, по миновании опасности, союзники обыкновенно бросались на произвол судьбы и платили за свое доверие потерею свободы; страна их опустошалась, пленных резали, князей истязали, жен и детей уводили в Германию — и вновь начиналось рабство, зависимость от монахов, которые в таком случае употребляли все усилия для искоренения не только язычества, но и славянской национальности. Так случилось с бодричами, на которых набросился император со всеми своими силами. На реке Дашове произошло кровопролитное сражение. Странно, что во время этого похода все полабские племена восстали заодно под знаменем князя Стойгнева. Одни лишь ране, не имевшие до сих пор столкновений с империею, остались на стороне императора; мало того: благодаря ранам князя Стойгнева разбили наголову, а пленных и бежавших били и резали до глубокой ночи. Сам князь не избег смерти; вокруг его отрубленной головы казнили 700 пленных, а его главному сподвижнику выкололи глаза, отрезали язык и оставили умирать беспомощно среди ужасающей обстановки.

Пока такие дела совершались на севере, сербы, ратары и другие племена тревожили Оттона с других сторон, и подобные движения между славянами, несмотря на походы, поражения, разрушения и убийства, продолжались до 900 г., когда с виду все покорилось: укряне, речаны, ратары, доленчане, черезпеняне, все Поморье до Одры очутилось во власти немцев. Земля этих племен была тогда же разделена на 18 волостей, или гауев, и христианство начало вводиться с такою силою, что очень скоро только три волости оставались в язычестве. Славянские князья на севере еще держались, но между Солявою и Лабою они совершенно исчезли под суровым управлением Герона. Майнское архиепископство было разделено и основано новое, передовое, в Магдебурге в 968 г. для всех славянских народов, с десятинным сбором с морочан, лютичей, гаволян, нелетичей и нудичей. Одновременно с этим важным для славян актом до сих пор номинально существовавшие епископства в Браниборе, Межиборе, Житицах и Мышине были окончательно утверждены, и вот от этих-то выдвинутых вперед монашеских крепостей: Бранибора и Мышина, потекла католическая проповедь к поморянам, в Польшу, Лужицу и Чехию. Все эти епископства были вполне обеспечены на счет славян.

Почти к этому же времени, к 963 г., относится первое столкновение поляков с немцами. Поляки желали подчинить себе полабских славян, вероятно ближайших к Висле; а те защищались, пока могли, и затем призвали на помощь одного из многих в то время германских разбойников и грабителей, уже действовавшего некогда со славянами против немцев и всегда прощаемого императором, некоего Вихмана. Ему удалось удачно сразиться с королем Польским Мечиславом, даже убить его брата и взять богатую добычу. Это первое столкновение привело к целому ряду других, в которых принимали участие чехи заодно с поляками. А когда впоследствии этот Вихман вмешался в распри волынцев и ратарей и повел их против Мечислава, то последний обратился за помощью к императору. Тогда последний с Мечиславом заодно начал войну с волынцами и ратарами, попавшими нежданно-негаданно под начальство какого-то проходимца, потомка суэвского рода.

Так-то вот, по всей вероятности, и вообще действовало немецкое племя, когда оно спустилось из Скандинавии и водворялось среди славян и кельтов от Немецкого и Балтийского морей до Дуная и Черного моря. Масса была на западе кельтская, на востоке от Одры славянская; тех и других, мирных пастухов, земледельцев и певцов, держали в своих когтях, как орлы, десятки германских дружинников, делали что хотели, разбойничали, грабили и наживались на счет других. Кельты и славяне Германии будто исчезли, их схоронило время и история; одни суэвы остались правы. Даже и в то время, когда не было более слуха о них, еще продолжал действовать этот разбойничий, мечевой дух в геронах и вихманах до позднейших времен. Когда Вихмана убили в 967 г., в одном из его бесчисленных похождений, и об этом доложили императору, то тот написал по этому поводу весьма замечательную резолюцию: ратар, сообщников Вихмана, следует истребить, и, если будет нужно, то для сего император придет сам. Однако ж это не исполнилось, и до 983 г. славяне жили без войны.

Хотя Германия за эти 200 лет успела двинуться к востоку, расшириться, но власть императоров над славянами к концу X века не имела устойчивости. На юге сербы и даже лужицы были наиболее покорны, исправно вносили дань и наружно приняли христианство. То же можно было бы сказать о местности, окружающей Бранибор. Но чем севернее, тем дело покорения славян было сомнительнее. Острова же Рог или Узноим и Волин с поморянами были совершенно независимы и по-прежнему поклонялись идолам; оттуда выходили жрецы в другие славянские земли и поддерживали веру отцов в семьях, а славянские паломники из всех концов Северной Германии не переставали ездить в храмы Радогоща и в другие святые места, где национальность держалась крепко и вполне независимо. Одновременно с этим ране, волыняне и поморяне были очень зажиточны, как благодаря своей обширной торговле, так и пиратским походам во все приморские места Балтийского моря и западных берегов Европы. Их Волин, впоследствии Иомсбург, как крепкий пункт, был очень важен в военном отношении, а богатства, накопленные там, давали защитникам родной веры и национальности средства для борьбы с врагом. В Волине собирались все недовольные христианством и оттуда вместе с датчанами наносили удары всему христианскому миру, и Германии в особенности.

Со смертью Оттона и с затруднениями, которые возникли при Оттоне II в Италии, еще в 977 г., поднялись лютичи, соседи ран и волынцев. Снова появились кумиры, а чрез шесть лет, в 983 г., восстание славян было полное, образовался будто союз разрозненных племен из лютичей, стадорян, бодричей и других. Очень скоро они заняли Бранибор, Гавельберг, подступили к Магдебургу и перешли за Лабу. Поругание христианских святынь было полное, епископы бежали, церковная казна и всякие богатства тогда же перешли в руки славян. К этому восстанию присоединился чешский князь Болеслав, которому было желательно получить обратно свои ленные владения в Лужицах и между Эльбою и Солявою. Только какое-то чудо заставило князя Местивоя Бодричского отступить от Магдебурга, как о том повествуют хроникеры. Как бы там ни было, но славяне остановились, а бодричи на возвратном пути выжгли Гамбург. Затем у р. Тапгеры произошло сражение между славянами и немцами. Первых было тридцать полков пехоты и конницы — вероятно, не более 30 000 человек. Хотя немцы и уверяют, что они победили, но последствия этого не подтверждают, так как вся правая сторона Эльбы осталась свободною от немцев и христианства и никто не дерзал переступать за границу, созданную некогда Карлом Великим. Со смертью Оттона II война разгорелась еще больше, так как опекун малолетнего Оттона III, герцог Баварский Генрих, злоумышлял вступить сам на престол. К этому делу, весьма выгодному для славянских племен, научившихся у немцев действовать их же оружием, пристали Местивой Бодричский, Мечислав Польский и Болеслав Чешский. Благодаря усилиям императорской партии и медлительности Мечислава, который занялся разорением Поморянской земли, хорошо начатое дело пострадало тем, что Болеслав Чешский вынужден был уступить императору Лужицу, а Польша между тем только понапрасну тратила свои силы, не сделав ничего; зато все северные славяне, бодричи и стадоряне, стали снова свободны. Христианство удержалось в очень немногих местах, язычество опять было повсюду восстановлено от Лабы до Одры и от Балтики до Лужицы.

До 991 г. положение немцев по Эльбе было самое критическое. Все, казалось, было потеряно. Хотя и предпринимались походы в союзе с Мечиславом Польским, но до каких-либо хороших последствий было далеко. Между тем потери, которые понесли немцы с изгнанием своим из-за Лабы, были велики: вассалы и графы лишились власти и поместьев, духовенство нищенствовало, изгнанное немецкое население голодало. Но 200-летнее пребывание немцев в чужой земле неимоверно развило в них вкусы крепостничества и барства. Являлась необходимость уж из одних государственных видов поддержать развившийся на счет славянской спины, работы, достояния, семьи и даже души порядок. Этих собак, как неоднократно тогда выражались официально, не нужно жалеть, а следует привести к покорности для блага империи и германской национальности, необходимо очистить место, расширить пределы, дать жизнь одним на счет других! В 991 г. было решено начать с Бранибора, как важного стратегического пункта, и, завладев им, идти дальше. Но и этого дела немцы не сумели сделать собственными силами; им на помощь пришел опять Мечислав Польский, и оба войска, обложив Бранибор, взяли его осадою. Религиозная связь поляков с немцами оказалась в первых сильнее национальной связи с единоплеменниками, и последние были отданы поляками в жертву чужеземцам. Этот страшный акт был началом всего последующего зарождения будущего курфюршества, его движения к востоку, знакомства и оценки поляков, появления мысли о разделе Польши в знак благодарности за некогда оказанную неуместную помощь. И так было и будет всегда, если славянство не придержится самого себя. Не веровать в свои силы и надеяться на чужих значит продавать самого себя, а это-то, к великому несчастью, и делалось слишком часто во славянстве!

Однако ж в 996 г. Бранибор снова был во власти славян, а так как в это время норманны страшно громили Германию, спускаясь вверх по рекам, а в Италии снова начались большие затруднения, то Оттон III совершенно махнул рукою на залабских славян, предоставив их воле Божией. Опять славяне сделались совершенно независимыми, опять им удалось отбросить врага за Эльбу. За это время в Польше вступил на престол Болеслав, у которого зародилась смелая мысль соединить под своею короною все смежные земли: поморян, лужичан и Чехию. Присоединение Поморья совершилось легко и скоро. Гданск в короткое время сделался важным польским торговым пунктом, а вместе с этим потекло христианство по Висле, сделав в короткий срок большие успехи на исподволь подготовленной к сему почве. В 1000 г. в самой Польше было учреждено архиепископство с несколькими подчиненными епископствами, между прочим в Колобреге для Поморья. По этому случаю приезжал в Польшу даже сам император Оттон III. Это однако не помешало Болеславу при первом удобном случае наброситься на лужичан, идти дальше на Мышин и достигнуть Эльбы. Здесь ему был дан отпор, и осталась за ним только Лужица и земля мильчан между Бобром и Эльбою. Одновременно, вследствие ссор между князем Местивоем Бодричским и соседственным германским князем, герцогом Бернгардом, поднялись лютичи и стадоряне, прошли всю Нордальбингию, соседственную Вагрию, изгнали повсюду христианство, разрушили монастыри, церкви, избили священников и жителей, а потом, покончив с этим делом, двинулись в 1002 г. на Гамбург и вторглись за Эльбу, где начали производить ужасные опустошения. Так-то дошло дело до сердца Германии, и немцам пришлось подумать не о завоеваниях славян, но о собственном спасении в своей земле, что и продолжалось до XII ст. Болеслав в это же время предпринял новый поход, на этот раз против Чехии, столицу у которой обратил во второй город своего королевства. Император Генрих II, ослабленный новыми междоусобицами, предлагал дружбу, союз, но Болеслав, желавший объединить весь славянский север с Польшею, предпочел действовать заодно с восставшими вассалами императора и двинулся на гломачей за Эльбу. Овладение Чехией и изгнание ее князя Яромира отразилось гибельным образом на предприятиях Болеслава, который в постоянных войнах не мог под конец противостать соединенным силам императора и партии Яромира. Поляки были отброшены, всех их перебили в Праге, и только одна Лужица, входившая клином между Чехиею и Мисниею, осталась за Болеславом, который потом употреблял все усилия для удержания этой землицы. Немцы с фронта, а чехи с лютичами с боков не давали покоя Болеславу. Так тянулось дело до 1017 г. То одна, то другая сторона брала верх, то император подходил к Познани, то Болеслав был у Магдебурга. Мышин то и дело что менял повелителя. Наконец Болеслав должен был преклониться пред императором и даже отчасти признать его власть. Его положение сделалось еще труднее с появлением на арене славяно-германской войны нового единоплеменного деятеля на крайнем востоке славянства, русского князя Ярослава, которого Болеслав выгнал из Киева, пришедши на помощь его брату Святополку. Идея Болеслава соединить все славянство, от Дуная до моря, в один народ, под скипетром Польши, была велика и обещала многое, но для приведения ее в исполнение не следовало насиловать дело. Болеслав, испробовав неудачу в Чехии, повторил то же самое на Руси и этим нажил себе нового врага. Немцы, лютичи, чехи и русь — все они, добиваясь своего, воевали с Болеславом. Наконец, изможденный донельзя, Болеслав заключил с немцами мир в 1018 г., удержав за собою Лужицу. Результат был бы совершенно другой, если бы он действовал в союзе с чехами и не вмешивался в дела руси. Тогда мелкая племенная вражда лютичей не могла бы воспрепятствовать Болеславу дойти до Лабы и положить навсегда предел к дальнейшему движению немцев. Последние между тем не теряли времени и в 1025 г. опять водворили свое влияние среди вагров, лютичей и бодричей, так что посланцы последних присутствовали даже при избрании нового императора, по смерти Генриха II. Значит, они опять начали платить дань; христианство в это время также начало снова распространяться, хотя и на новых началах: многие из проповедников начали изучать славянский язык, и на нем передавалось славянам учение и проповедь. Вслед за смертью Болеслава начались большие потрясения в Польше. Восстали поморяне и мазовшане. Священники, большею частью иностранцы, вместе с иностранною дружиною Болеслава были изгнаны; христианство начало гибнуть, долголетние войны Болеслава не принесли стране ожидаемой пользы. Только в 1039 г. внуку Болеслава, Казимиру, женатому на Доброгневе, сестре в. к. Ярослава Владимировича, удалось с помощью тестя восстановить порядок, привести к покорности мазовшан и подчинить себе князей поморских.

Так-то, в постепенном движении своем к востоку, германцы пришли в политические сношения со всеми славянами, не исключая руси. За это время они хорошо познакомились с залабскими родами, владели ими и пришли к заключению, что необходимо их истребить, а землю заселить своими. Двигаясь с переменным счастьем все далее и далее и закрепляя сербов по Средней Лабе, немцы незаметно пришли в соприкосновение с поляками, а там и с русью. Одна последняя устояла до настоящего времени; Польша погибла, а западнее ее выросло могущественное немецкое государство, которое с трех сторон обогнуло Польшу, примкнув к границам России[111].

Если к XII ст. славяне после 400 лет борьбы остались победителями, то тем не менее их разъединенность, достаточно сильное воздействие на них христианства и конечное их истощение и извращение подготовили почву для окончания дела, для победы немцев. К неудобствам их сельбищ среди вековых лесов, болот, при отсутствии путей сообщений, прибавилось еще одно — разорение огнем и мечом всего того пространства, где проходили немецкие и польские войска. Постоянные беспокойства и войны, отсутствие безопасности заставили многих выселиться поближе к Везере, Рейну и Майну; другие вовсе оставили страну. Кто пережил это ужасное время, удалился в леса и в неприступные места; остатки осели по рекам и озерам для рыболовства под названием кицов, а некоторые уже впоследствии, когда сделалось тише, приютились около немецких колоний в особых улицах или кварталах. Лишившись земли, эти последние жили как однодворцы, держали множество птиц, и потому такие поселения назывались птичьими, или куриными, дворами. Древнейший саксонский летописец Видукинд говаривал: прошло много времени, что славяне борются с переменным счастием; саксы — из-за славы и владычества, славяне — из-за свободы и рабства[112]. Конец этому настал в XII столетии. Главною тому причиною были перемены в жизненной обстановке самих немцев: развитие рыцарства с его замками и службою и сознание, что путем только войны и насилия со славянами сладить невозможно. К тому же за эти 400 лет Фризия, Саксония и вообще вся Западная Германия чрезмерно увеличились в народонаселении; сам народ, помимо правительства, искал простора на востоке и начал выходить за Эльбу. Эти новые для немцев славянские земли, эта теперешняя Германия, опустошенная вконец, была похожа тогда, по словам Гейне, на мрачное царство дьявола, оглашаемое дикою музыкою ликующих ведьм. Разнося повсюду вопли необузданной радости, чертовщина края кружилась, прыгала и пела неустанно, а ведьмы, валяясь в забытьи, чувствовали под утро только изнуренность своего нагого тела возле давно потухшего костра!

На пустопорожних, опустошенных войною и огнем землях германцы начали селиться хуторами, все подвигаясь на восток, и по мере движения вперед задние, тыльные поселенцы получали бытовое устройство, образовывая постепенно вполне правильные общины, которые двигались вверх по Гаволе, далее к Одре по Нетечи до польских границ. С другой стороны, на севере, шло такое же движение из Гамбурга в Гольштинию и Мекленбург. Все города, местечки и деревни на «цель» и «мюнстер» — монашеско-церковного происхождения, все урочища с прибавкою «гросс» или «ней» — германско-колонизационного происхождения, а возле них такие же урочища с прибавкою «клейн» или «альт» — остатки старых славянских жилищ.

Гео— и этнографический очерк движения и расселения славян, сделанный нами, представляет только фон в картине прошедшей жизни этого великого народа: для полноты содержания этой картины необходимо сделать хотя краткую характеристику внутренней жизни славян, их быта, нравов, обычаев, понятий и верований. Тогда только весь выглянет из рамок мощный образ народа, столь мужественно боровшегося с сильнейшим врагом такое продолжительное время. Чтобы не подать повода к обвинению нас в пристрастии, мы возьмем в руки исторические труды тех немцев, которые писали до 40-х годов текущего ст., до нового пробуждения славянства, следовательно, представим мнение о славянах того периода, когда еще не начинали сводиться старые счеты, когда ненависть национальная еще дремала, когда меттерниховское государство было все, а национальность и язык не имели значения. Славян, до встречи их с германцами, описывали как людей весьма добродушных, без злости и коварства. Их гостеприимство было известно повсюду и вполне соответствовало той суровой природе, среди которой приходилось им и жить и действовать. Усталый и голодный гость, нашедший покров от ужасных стихий, от разбоя и зверя, принимался торжественно, и день такого приема нежданного гостя считался праздником. Славяне были крепкого телосложения, среднего роста, мясисты, легко переносили жару, холод, голод, жажду и всякую невзгоду. Нравственность их была высока: они воровства не знали, не имели замков, были честны и целомудренны. Многоженства у них не было. Невеста приобреталась исключительно покупкою и не получала приданого. Женитьба и отъезд молодых сопровождались, ввиду тогдашних дорог, большим верховым поездом и во всеоружии, что в особенности соблюдалось во время войн с германцами; и тут случались иногда жестокие сечи.

Поселения славян располагались обыкновенно по рекам, были довольно растянуты и иногда имели кругловатую форму. Новейшие немецкие исследователи утверждают, что конфигурация славянских сельбищ имела также подковообразный вид и что остатки подковообразных поселений принадлежат славянам. Это мнение совершенно неосновательное: форма подковы составляет, напротив, отличительную черту аваро-мадьярских поселков, и находимые по местам остатки такой формы сельбищ указывают только на несомненность пребывания в этих местах авар и мадьяр, которые, как известно, доходили до Тюрингии и усаживались силою среди славян[113]. Чтобы разъяснить это важное в историко-этнографическом отношении обстоятельство, мы просмотрели по подробной карте России огромные пространства и только изредка находили, и то на юге, подковообразные селения с церковью в середине, и это именно в тех местах, на которых некогда жили и чрез которые проходили тюркские народы. Подобные же следы оставлены ими и в Германии. Что такова именно была форма аваро-мадьярских поселков, об этом свидетельствует история Карла Великого, которому пришлось разорять кольцеобразные укрепления Аварского царства. Наконец пункты, на которых находят остатки подобных поселков, вполне совпадают с указываемыми историею путями аварских вторжений и передвижений в разные эпохи.

Глава семейства с детьми, внучатами и т. д. жил своим родом, двором и всем управлял как старший. По смерти его либо мать была правительницею этого мирка, либо младшие члены делались, причем старший из них оставался на месте, а другие, кто имел потребность, высеялись на новые места. Подобное патриархальное семейное устройство продолжает жить и поныне в России, и было оно таково во времена Юлия Цезаря у племени лемовичей, где число членов в семьях доходило до 100 и более, а глава походил на отцов Ветхого Завета. Кровная месть в таких семьях считалась святым делом. В особо важных случаях собирались главы, выбирали судью-жупана, а в военное время — князя, бана, воеводу, господаря или, как то бывало впоследствии, краля. Такие предводители племен встречаются очень рано, в VI столетии, и, должно быть, были и ранее. Между славянами не существовало аристократии, дворянства, а были почетные семьи, отличавшиеся древностью рода, богатством, значением и положением. Только со времени знакомства с суэвами и вообще с порядками Запада начали появляться выделяющиеся роды и наследственные князья, столь необходимые при постоянных войнах со времен Карла Великого.

Верования славян, мало известные и исследованные, дошли до нас в отрывочных сказаниях католических хроникеров и рассказчиков. На Руси этот отдел также будто обойден по отсутствию источников, причем все внимание обращено на Перуна-громовержца[114], попавшего на страницы истории в эпоху знаменательного для России крещения вел. кн. Владимира, а за ним всей России в 988 г. Между тем верования славян, их мифология чрезвычайно интересны, объясняют характер, направление народа, его нрав, и носят на себе особый отпечаток самобытности, неизвестной ни Греции, ни Риму. Течение этой веры с далекого Востока, из Индии и Персии, отражается на каждом шагу, и это течение проложило себе глубокое ложе. Даже теперь, когда уже совершенно исчезли видимые следы древнего славянского язычества, когда христианство вполне победоносно водворилось в жизни славянина, отпечатлелось в его обычаях, в его упованиях и надеждах на будущее, все еще встречается в славянском миросозерцании что-то особенное, свое, глубоко лежащее в основании и свято хранимое в недрах бытия. Поэтому-то мы считаем чрезвычайно важным для характеристики славянства дать хотя сжатое понятие об этой старой вере, которую стойко защищали и хранили прибалтийские славяне до XIII столетия, до своего полного истоще́ния и пора́бощения. Исчезла их вера, исчезло и славянство! Германцы говорят об этой вере как о стародавней, освященной временем и не имеющей ничего общего с их религией. Они признавали мифологию славян — и вообще их представление о божестве за совершенно самобытные, не имевшие ничего общего ни с греческими мифологическими представлениями, ни с таковыми же соседей славян, саксов. Они с особенным вниманием останавливались на касте жрецов, этой грозной для них силе, которая, пользуясь своим духовным авторитетом, не раз двигала славянские полчища на защиту родины и веры. Эта сила жрецов не давала покою ни немцам, ни христианским проповедникам, которые достигали успехов в своей пропаганде не столько моральными средствами, сколько вспомоществуемые грубою силою, почему постоянно терпели поражение и десятки раз начинали свою работу вновь. Проходили иногда столетия по водворении христианства между славянами, и опять воскресало язычество, поддерживаемое этою кастою жрецов в недоступных христианской проповеди местах.

В содержании религиозных воззрений славянства резко обозначаются два элемента: древнейшие верования, вынесенные с Востока, существенною чертою которых является чистый натурализм, стремящийся постичь идею мира и связать ее с какою-нибудь стихийною силою или с каким-нибудь выдающимся явлением природы, — и антропоморфизм, усвоенный славянами впоследствии, когда они заселяли Европу, когда им пришлось вступить в общение с азами, скандинавами, германцами и греками: в этом веровании идея облекается в пластические образы человеческой природы. При этом замечается, что те славянские роды, которые обитали в старину в Испании, Франции, Англии[115], Италии, Австрии и на Балканском полуострове, а также в континентальной России, вдали от моря и в местностях, изолированных от иноплеменного влияния, каковы хорутане, чехи и словенцы, — все эти племена придерживались старой религии. Остальные же славяне, жившие у моря и по большим рекам и путям, вроде Лабы, Одры, Вислы, З. Двины, Днепра и по дороге из варягов в греки, изменяли постепенно старине: они приобретали в новых условиях жизни новые религиозные понятия и выражали их в образах, или заимствованных из чужих мифологий, или создававшихся под некоторым влиянием последних, хотя и применяли созданное к старинной, прародительской вере.

В основах религиозного миросозерцания славянства лежит везде идея единого Бога, владыки мира и других богов. Он был недосягаем и чужд земле, этой песчинке Вселенной, исчезающей пред величием всемогущего повелителя, заботящегося только о небесном. Это высочайшее существо отражало совокупность своих божественных свойств в божествах второстепенных, хотя и рожденных от крови небесного властелина, его потомках, но живших в общении с землею и принимавших материальный образ; к ним возносились молитвы, как к посредникам между земным ничтожеством и недосягаемой высотой. Эта относительная чистота и высота основных религиозных понятий языческого славянства достаточно объясняет, почему славяне с такою легкостью принимали христианскую веру. Неудачи западных проповедников обусловливались не существом проповедованного ими учения, а несвойственными духу евангельской кротости мерами и примешиванием к чисто религиозным целям целей мирского своекорыстия. От того-то, как скоро христианство начало преподаваться славянам на родном их языке, в живых беседах и поучениях, подкрепляемое высокими примерами нравственной деятельности и жизни свв. Кирилла и Мефодия и их учеников, оно без борьбы, без крови было принято в Чехии и Моравии, в Венгрии и Польше, в России и на Балканском полуострове, и язычество всюду было похоронено.

Учение слова Божия в проповедях свв. апостолов славянских никогда не насиловало народного духа, оно умело согласить христианскую мораль с вековечными вкоренившимися обычаями; оно проповедало веру во Христа как веру всепрощающую, снисходящую к человеческим слабостям, сила которой кроется не в искоренении каких-нибудь безвредных привычек, а в развитии духовной стороны человечества: это развитие само уничтожит все ненужное, вредное человеку-христианину. Эта снисходительность, эта мягкость объясняют, почему так много старинных понятий и верований славянских ужились с христианством и даже приняли христианскую окраску. В юго-западном крае России, например, множество церквей, посвященных св. Илии. Все это превосходные, большею частию вновь отстроенные храмы. А между тем невдалеке от них, в стороне от проселочных путей, под незаметными буграми, в рощах и поросших всякою древностию местах сохранились по сю пору пещерки, выемки, избушки, и народное воспоминание соединяет с этими местами память об ильинских церквях, бывших тут сотни лет тому назад и воздвигнутых, может статься, там, где некогда приносились жертвы Перуну, этому грозному богу, карателю человека. От мест этих веет ныне сыростью, заброшенностью, а между тем до сего времени народная тропа ведет именно к этому далеко не забытому капищу.

Натурализм состоял в признании за стихией божественных свойств. Такое стихийное верование, основанное на удивлении к явлениям природы, направляло человека на поклонение весьма разнообразным предметам, поражавшим славянина какою-нибудь особенностью. Так, из летописей по Русской земле известно, что древние пруссы или поруссы, т. е. венды, или ваны, поклонялись Солнцу, как живительной силе, Луне — важной ночной спутнице Земли, и звездам, этим украшениям небес, этим бесчисленным миркам, воспетым стократ на Востоке, где зарделось учение Зороастра и откуда впоследствии шли волхвы на поклонение Христу, предводимые руководною вечернею звездою. Из русской мифологии известно также, что Солнце почиталось за бога света, за силу воскресающую, возрождающую, силу, имеющую необыкновенно важное значение для земледельческого люда, каким был славянин, получавший все свое добро от матери-земли. Это Солнце почитали за сына небесного бога, дающего исключительно одно хорошее, а потому его звали Хорсом. Город Карс назывался в древности Хорса, и следует полагать, что там когда-то поклонялись славяне именно этому Хорсу, что могло быть за VII ст. до Р.Х.[116] Около Харькова и монастыря Хорошева есть гора, с амфитеатром кругом, где также, должно быть, поклонялись Хорсу, этому богу света, тепла и жизни. Кроме светил небесных славяне поклонялись еще другим предметам, которые отождествляли с божеством; так, в Вагрии находился девственный лес Проне, или Перуна, также Права. Здесь не было изображений Перуна, который, по понятию вагров, жил в лесу как стихия. Такого же Перуна, стихию имели лютичи на взморье близ Барта, против острова Рана. Известно также, что в Чехии князь Болеслав в XI ст. выгнал из страны всех кудесников, вещунов и гадателей, затем сжег все святые рощи и деревья. Он воспретил делать возлияние над источниками и приносить в жертву животных. Одинаково преследовались обряды, имевшие связь со стихийным поклонением, как то: похороны в лесах; игрища на перекрестках для успокоения душ; игры у покойников с призыванием духов. Весьма замечательно и как видно из предыдущего, славяне верили в загробную жизнь, которая им представлялась отчасти похожей на земную. Также оттого клали они с покойником не только принадлежности его ремесла и занятия, но и пищу, на всякий случай: если вернется, чтобы нашлось то, в чем он нуждался на земле. Впрочем, может также быть, что обычай этот установился после горьких случаев преждевременных похорон. При стихийном поклонении деревья, особенно объемистые, развесистые, высокие и старые, удостаивались особенного почтения. К ним приходили и под ними ставили воображаемым богам обильную пищу. Пред такими деревьями били челом, стукали оружием и молились. Такие деревья, иногда одно, а то и по три, по четыре, составляют еще поныне во многих местах обширной славянской страны предмет особого народного почитания. Иногда дерево стоит одно среди обширного пахотного поля, и его оберегают рачительно, как предмет, охраняющий посев от неурожая. В особенности много подобных предметов за Волгою, в Казанской, Вятской и Самарской губерниях; да и в других местах найдутся священные дубравы, орешники, которых некогда было особенно много в Чехии, Слезаке (Силезии). Кроме указанных предметов славяне, в особенности прибалтийские, считали за святыню бор, т. е. очищенное среди леса место, что встречается у полабских сербов, между Лабою и Солявою. Буковая роща около Стральзунда также имела свое поклонение, родники и источники почитались всегда и везде, и святость живительной воды дошла до наших времен. Не редкость встретить и теперь при роднике, колодезе, крест, образ и даже часовню. Здесь путник останавливается, отдыхает; тут поят лошадей; сколько пользы, как не помолиться! Так оно было прежде, так оно и теперь, только с той разницей, что прежде молились самому источнику а теперь — даровавшему благо им воспользоваться. Особенной величины и фигуры: камни, скалы, горы, остров, устье реки, наконец, град (город) — все это предметы, которые то тут, то там почитались за святыню.

Святые камни чтятся на большом пространстве полей Северной России, а святые горы находятся во многих местах славянской Европы и опять-таки заходят в Святую Русь, где народ, при всем своем тяготении к христианству, не в силах совершенно отрешиться от старинных понятий, имеющих начало в стихийном поклонении. У поморян последнее выражалось особенно рельефно во время моления морю, которое просили успокоиться, не мешать мореплаванию, торговле; возвратить невредимо родных, помочь предприятию, сбыту товаров, дальнему плаванию, даже разбою и всяким пиратским похождениям. Оттого также вокруг острова Раны (Рюген) и на нем самом столько разнообразных святых предметов, встречающихся исключительно на море и на берегу. Из изложенного можно усмотреть, что поклонение природе было двоякое: или представление о божестве сливалось с образом предмета вроде острова, скалы, дерева и т. п., или пребывание божества приурочивалось к какому-нибудь месту, которое вследствие того получало священное значение в глазах язычников: по этому взгляду, в дубраве, бору, роще и т. п. должны были жить боги-стихии, которых чтили и призывали на помощь.

С течением времени, когда азы начали двигаться вверх, по восточной границе славянства, по Дону, когда они водворились в соседстве со славянами, в своем Асгарде, т. е. на Валдайской возвышенности, сношения, споры, воины и семейные связи Асгарда с Ванландом или Холмгардом, т. е. Северо-Западною Русью и Литвою, породили обоюдные позаимствования. С юга, с берегов Черного, или Русского, моря, усеянных гомерическими колониями греков, шло подобное же воздействие греческой мифологии на славян. Сравнивая верования этих соседственных народов, невольно останавливаемся на вопросе, кто у кого что перенял. Относительно севера есть веские основания полагать, что древнейшие, стихийные верования начали перерабатываться у побережных славян Балтийского поморья в человекообразные представления божества с IV ст. до Р.X., когда скандинавы водворялись на Янтарном берегу (Samland, западный берег Фриш-гафа). В Упсале издавна славились истуканы, которые во время сношений с Ванландом, с древнею Славиею, могли быть переносимы на отвоеванный у славян берег, проникая внутрь, по Нуре и Нурской земле, до Киева. С другой стороны, сношение греческих колоний, в особенности Ольбии, торговавшей бойко, вроде нынешней Одессы, с юго-западным краем, с Куявою-Киевом, где при Геродоте жили будины в своих будах, они же хлебопашцы, земледельцы, оратаи, — сношения эти должны были отразиться на верованиях этих древнейших скифо-славян. Греческий Юпитер в этих местах переработался в славянского Перуна-громовержца. Правда, наш Перун далеко не отличается изяществом очертаний в произведениях славянского зодчества; его изображения представляют из себя лишенные всякой естественности, пропорциональности и гармоничности, уродливо страшные фигуры. Но в то время славяне не дошли еще до художественного развития, человек мыслился ими еще слишком низко для того, чтобы в нем олицетворять божество, как, напротив, это было в Греции. Да и сама природа Восточной Европы не могла оказывать благодетельного влияния на подъем творческих сил человека: эта беспредельная, неизмеримая гладь, это однообразие видов составляют прямую противоположность южной, прихотливой природе Греции. Там горы сменяются удивительными долинами; там реки с ревом мчатся с гор или плавно текут по улыбающейся и всегда ясной местности; там небо вечно голубое; кругом повсюду море, которое то глубоко вдается в материк, то скрывается за далеко выдвинутым вперед мысом; там острова, заливы, перешейки и столько разнообразия, о котором и понятия не имеет русский хлебопашец, объятый кругом морем колыхающейся на черноземе пшеницы.

И не только Зевс, но даже прикованный к Эльбрусу Прометей, столь известный греческий мифологический мученик, первый исторический выразитель протеста человеческой свободы и знания против насилия и невежества, несомненно был известен славянам. Легенда о нем сохранилась у выбывших с Кавказа в 1864 году адыгей, которые под именем касогов жили в древней Тмутаракани на Лабе, Белой, вблизи Урус-Дона, или Русской реки, там, где стоит гора Кион, или Кыян, древнейший Киев[117]. Итак, сомневаться в религиозном воздействии соседних народов на славян невозможно.

Но как бы ни были сильны эти воздействия, однако ж что было вынесено с Востока, жило крепко в сердцах и умах древнего славянства. Так, на Поморье, там именно, где высадились впервые скандинавы, куда прежде всего были перенесены их истуканы, там у славян олицетворился их прежний троеличный Вишну в идоле Триглава, трех лиц, по-индейски — три-мурти (три морды) т. е. троица[118]. И этот Триглав, бог земли, почитался не только тут, но дошел и до других мест, до Хорутании, Боснии, Сербии, где встречаются горы того же названия[119], до Родопских гор, где до настоящего времени не исчез из памяти помаков, славян-магометан, этот индейский Вишну, многократно встречающийся в народных песнях[120].

Русский мифологический культ сильно развился при в. к. Владимире, человеке с необыкновенно чуткою душою, и насколько после принятия христианства покровительствовалась им постройка церквей, настолько до этого усердно воздвигались повсеместно разнокачественные идолы. При нем же русское язычество омрачилось установлением человеческих жертвоприношений; приносили в жертву пленных христиан, чужеземцев и даже детей. Должно быть, этот зверский обычай перешел в Россию с Поморья, от бодричей, стадорян и в особенности лютичей, которые в борьбе с немцами и христианством возвели ненависть к тем и другому в религиозный принцип и исказили первоначальный кроткий характер своих религиозных обрядов. Ненависть к чужеземцам дала такой смысл подобным жертвоприношениям, будто они веселят богов, будто боги радуются кровавым жертвам и кровь людей доставляет им высшее наслаждение и удовольствие. Должно быть, однако же, подобные ужасы недолго тешили возвышенную душу в. к. Владимира, и он разом опрокинул идолов, водрузив на их местах знамя христианской истины.

Если эта истина проникла в массу народа без особого шума и насилия и сохранилась незыблемо до настоящего времени, то тому причиною направление христианской проповеди православия, стремившейся низвергнуть единственно только поклонение рукотворным кумирам. Борьбу со стихийными верованиями, переработку нравственности, народных поверий и обрядов восточное православие любвеобильно и благоразумно предоставляло времени и народному смыслу, которые, при мудром руководстве духовных пастырей, в течение 1000 лет вырабатывали постепенно все содержание христианских верований русского человека.

На западе от язычников-славян добивались не только мгновенного отрешения от вещественного поклонения, там одновременно силою и обманом навязывали народу все католическое воззрение и миросозерцание. С корнем хотели вырвать все старое и получали в возврат упорный отпор. Зато те, которые после долгого колебания и переворотов решались наконец отречься от своих прародительских убеждений, эти отщепенцы, эти властолюбивые и жалкие князья и бояре теряли мгновенно под собою почву. Отрекаясь от своего народного существа, они будто переставали принадлежать к славянскому миру, обращаясь в безответное орудие чужеземцев; глупели и стирались духовно из года в год в несродной их натуре новой жизни и новых убеждениях и исчезали навсегда…

Так как антропоморфизм наиболее развивался у славянских племен, живших по устьям Лабы и Одры, то о верованиях западных славян постоянно упоминается с X по XIII столетие в рассказах католических священников и проповедников, а также в истории войн франко-германцев со славянами. Это обстоятельство дает нам возможность представить более полную характеристику религиозных верований славянства, выразившихся в человекообразных представлениях божества, характеристику тем более уместную, что указанный вид верований встречается и в прочих славянских землях: как бы мельком появится то тот, то другой бог, на разных окраинах славянства, точно мишень, мгновенно скрывающаяся от напряженного взора стрелка.

Боготворимое небо, бог небес и всего невидимого был Сварог. Так как этот вековечный Сварог не заботился о земле, а ей и ее людям необходим был благой правитель, то от отца бога произвели сына Сварожича со всеми свойствами его родителя. Это происхождение могущественнейшего земного бога следует искать в древней Бактрии, юго-восточнее Мерва, вокруг Герата, где, по древним сказаниям, бог небес, сжалившись над арийцами, разрешил своему сыну сойти на землю и обучать людей всему хорошему, обратить их в оседлых и дать им новое занятие оседлости — ремесло[121]. Этот божеский сын, бактрийский Иома, Ема, Ян, Иван, с такими же свойствами, как Сварожич, воспевается по настоящее время помаками, т. е. родопскими славянами[122]. По своей особой святости он называется также Святовитом. Эта святость земного бога, эта приветливость и любовь, которые он посылает людям, озарены вечным светом. «Вит» значит «свет», по-санскритски — «витии». По-чешски «витице» означает «свеча», поэтому Святовит значил «святой свет» или «святой-светлый». Этот светлый бог есть Солнце, дающее человечеству столько благ; оттого он и Дажбог, т. е. бог дающий, и славяно-русский Хорс, посылающий человеку одно хорошее силою своего света, огня, лучезарного теплого солнца. Имея все качества, необходимые благодетельному богу для удовлетворения первых нужд грубого человечества, Святовит в бытии своем понимался славянами вне условий стихийного изменения — вечно священный, только дающий, согревающий и оплодотворяющий[123]. Этот светлый бог одинаково спокойно льет с высоты небесной свои теплые лучи и на мирно прозябающую под живительным действием их землю, и на омраченную, возмущенную, взволнованную землю, когда разъяренные стихии ведут на ней свою разрушительную борьбу. Таким образом Святовит Ранский, Сварожич, Дажбог и Хорс означают одно и то же. Кроме того этот сын вселенского бога, по своему свету, по благости и чистоте назывался также Белбогом. Славянство представляло его себе воином, победоносным наездником на белом коне и с копьем в руке отражающим врага, зло, с которыми он борется по ночам[124].

Святовит, как раздаятель всех земных плодов, держал обыкновенно в руке рог, наполненный вином. Его праздник, чрезвычайно торжественный, следовал за уборкою хлеба. Этот рог обилия наполнялся раз в год вином; по убыли последнего жрецы судили о предстоящем урожае. Уже по этому одному видно, как тесно было связано занятие славянина, хлебопашество и земледеление, с главным божеством. Предсказывая голод, жрецы обыкновенно требовали бережливости и сохранения запасов на случай голода. Итак, наши хлебные запасы в том или другом виде имеют за собою глубокую древность, когда еще властвовал Ян, сын бога, научавший славянина всему хорошему. И в этой скромной заботливости нельзя не видеть резко бросающегося в глаза отличия индоевропейского племени от семитического, славян от евреев: эти не знали запасов и ожидали всего от небес, посылавших им в аравийской степи манну. Наша поговорка гласит: «На бога надейся, а сам не плошай», прямо указывая на то, что благосостояние человеческое зиждется на личном труде человека под покровительством божества, охраняющего плоды этого труда и награждающего за него человека.

Так как война имеет огромное влияние на благосостояние народа, то неудивительно, что Святовиту приписывались исход сражения, победа и, кроме того, всякого рода народное благосостояние и счастие. По своим качествам скандинавский бог Один, или, как его звали славяне, Водан, походил несколько на Святовита. Один также почитался богом войны, прибыли, благосостояния, и таким его признавали соседи славян по Полабской земле, а потом, в Старой мархии, саксы, враги франков. Святовит отличался от Водана главным образом тем, что последний явился на землю уже готовым человеком, похожим на греческих полубогов, тогда как Сварожич предстал славянству как сын небес, как бог света, силою которого он благодетельствует и заправляет миром. Вот подобное-то понятие, имеющее свое начало в древнем поклонении Солнцу, придает славянской мифологии ей одной свойственную самобытность[125].

Главный идол Святовита стоял в г. Арконе, или Вите, на острове Ране (Рюген), среди племени ран. Второстепенные идолы, судя по урочищам, находились в Хорутании, нижней Австрии, Галиции, Силезии, Пруссии, Польши, Саксонии и Боснии[126]. Такая распространенность Святовитова культа прямо указывает на то, что этот светлый бог был в большом почете в самом центре древнего славянства, которое некогда сидело сплошной массой от Балтийского моря до Адриатического. В Арконе Святовит сохранялся в богатом по своей архитектуре и убранству храме. Его идол был выше человеческого роста и имел четыре головы на стольких же шеях, по числу стран света, от которых стекался народ на поклонение ему. В правой руке он держал рог, украшенный драгоценными каменьями, а левою подпирался в бок. Деревянная одежда покрывала туловище до голеней. Он стоял на полу, без подставки. Около него лежали его принадлежности, как то: узда, седло, меч и другие предметы. Ножны и рукоятка меча были разукрашены серебром, весьма хорошей, хотя и уродливой работы. В особом помещении стоял белый конь, на котором Святовит совершал свои ночные поездки, сражаясь против врагов славянства. Этот же конь употреблялся жрецами для гаданий, причем расставлялись особым способом стрелы или копья, чрез которые конь переступал. Если он не задевал стрел, не опрокидывал их, в таком случае разрешалось воевать на суше или воде, иначе предприятие откладывалось до более благоприятного времени. У осетин, на Кавказе, у этого остатка движения индоевропейского племени, праздник плодородия и войны чествуется в день св. Георгия одинаково торжественно как у христиан, так и нехристиан, причем белый конь имеет у них особое религиозно-мистическое значение[127]. Этот же праздник чтится весной восточным славянством. Изображение Георгия Победоносца вошло в герб Московского княжества, и этот же святой считается покровителем русского войска — таким представляло себе древнее славянство своего Белбога, таким изображает себе народ своего белого царя, решителя войны, победы, защитника от всего дурного, ниспосылающего довольство и благодать. Белбог, пройдя со славянством далекие страны, от Инда до Лабы, возвращается ныне к священной реке в виде Белого Царя, которого слава, вопреки желанию наших врагов, распространяется из года в год все больше и больше, затмевая культуру и цивилизацию, несомую к берегам Индии волнами Индийского океана. Этот Белбог, эмблема всего доброго, находится в постоянной борьбе с князем тьмы, Чернобогом. В сказках последний представляется в виде дракона, змея, гада, которого Святовит поражает своим копьем, и оно, равно как и меч, сохранялись тщательно в арконском храме, и ему, как святыне, поклонялись на всем Поморье.

В некоторых местностях Поморья качества и свойства Святовита воплощались и чествовались отдельно; так, свойства плододавца и победоносца присваивались каждое в отдельности особому богу; Радогощ, или Радогость, был бог мирный, гостеприимный, свойство, которое всегда представляло отличительную черту характера всех славян.

Во всяком случае, он стоял ниже Святовита, который один пользовался общим у всех славян поклонением, тогда как Радогощ представлял собою частного, племенного бога. Его чтили ратары, отрасль лютичей; память о нем сохранилась также в урочищах Северной Германии, Моравии, Галиции, Черниговской и Орловской губерний[128], так что поклонение ему совершалось у многих племен. Однако оно не имело ни той торжественности, ни того общенародного характера, с каким является поклонение арконскому идолу, к которому сходились паломники из всех славянских земель. Радогощ изображался со щитом на груди и с буйволовою головою посредине щита, в руке у него был молот, а на голове птица. Все эти атрибуты Радогоща показывают, что он был бог мирных трудов и стяжаний. В Мекленбурге его звали Оботритским, или Бодричским, истуканом. Приходился он внуком Крту, или Крсу, т. е. Хорсу, Солнцу, значит, был внук Святовита и Живы, о которой будет сказано ниже. Другое качество Святовита, как бога войны и победоносца — воинственность, — славяне переносили на Яровита, т. е. на Ярого, святого жгучего, сердитого, красного или кровяного бога.

Из сказанного видно, что Святовит, Белбог, Дажбог одно и то же; что его же называли Сварожичем, Хорсом или Солнцем, что он имел три лика, почему его же звали также Триглавом. Итак, святой свет, белый, дающий, сын небес и бога Вселенной, греющее и оплодотворяющее Солнце, рукотворное троеличие, или тройца, — вот в чем состояла основа славянского верования. В качестве пояснения сейчас сказанного добавим, что белый и светлый у словен синонимы и что по-санскритски «свет» равно d'aha — «белый», «бел»[129]. Равным образом «Дажбог» значит то же, что «жгучий бог», и является синонимом Хрса или Хорса. По-санскритски «Крсану» значит «огонь», а «даг» означает «жечь», из чего оказывается, что Хорс, Дажбог и Солнце — одно и то же[130].

В Щетине у поморян Святовит носил имя Триглава, которого почитали также на острове Волыне. Полагают, что три головы соответствовали трем сторонам треугольного острова. Триглав — тот же Сварожич, который повелевал землею и был вместе с тем господином преисподней, куда он ездил, как и Святовит, по ночам, на черном коне, бороться со злом и врагом человечества. Обряды гаданий с конем и копьями были такие же, как выше сказано, кроме того, замечательно, что возле храма Триглава стояли избы, кутины. Это было что-то вроде монастыря, в котором помещались жрецы и прислужники храма, и там же столовались паломники. По некоторым сказаниям усматривается, будто Триглав имел власть над Чернобогом и не терпел зла, но так как по людской испорченности оно продолжало действовать, то чтобы его не видеть и не слышать, Щетинский Триглав носил постоянные повязки как на глазах, так и на ушах[131].

Из прочих местных богов ближе других к Святовиту стояли Яровит и Руевит. Первому поклонялись в Велегоще, как богу войны. Это был ярый, истребительный, жгучий свет (жар). В храме Яровита висел его щит необыкновенной величины, который велегощане носили впереди войска. Ему же поклонялись гаволяне, отрасль стадорян.

Руевит, или Руявит, Ранавит, стоял в Коренице, на одном из мысов острова Раны. Он имел семь лиц и столько же мечей на поясе; в руке был восьмой меч. Вышина истукана была больше пяти аршин. Его также признавали за бога войны, причем он должен был изображать святую Рую. Вблизи этого идола были еще два других, один с пятью лицами — Перун, бог войны, о чем сказано будет ниже, а другой — Пореват, бог мира. Мы полагаем, что каждое из лиц Руевита обозначало колено ранского народа; действительное же значение этих многоголовых истуканов теперь неизвестно.

Славяно-русский Перун, который, по понятию народа, правил миром, также походил на Святовита, но отличался от него тем, что Святовит владал благотворным светом, тогда как Перун обладал разрушительною и страшною молниею и громом. Однако он же содействовал жатве и плодородию. Это был бог во всеоружии, готовый одновременно карать людей и посылать им благо в виде урожая. В Перуне мы находим качества Белбога и Чернобога, но так как он карал за дело, то его никто и не признавал за злого духа, а видел в нем бога, хотя и подающего свет и тепло, но гневного и грозного. Это был бог природы, жизни и смерти. Его главный кумир стоял в Киеве; сделан он был из дерева с серебряною головою, золотою бородою, железными ногами, а в руке имел камень, выделанный в стрелу, разукрашенную рубинами, что означало молнию. Пред этим кумиром горел вечный огонь, и ему в жертву приносили не только пленных, но и первенцев-детей; кто же ничего не имел, тот отрезал себе бороду и клал ее на алтарь.

Хотя Перун встречается далеко на западе, тем не менее значение его было местное и, как мы уже говорили выше, на появление у славян Перуна имели влияние греческие колонии, а также общее с греками происхождение славян от ариев, поклонявшихся стихиям, всему тому, что удивляет, устрашает.

На том же востоке были еще известны боги: Волос, или Велес, Стрибог, Ладо и др. Волос почитался скотским богом, покровителем стад и имущества пастушеского народа, каким первоначально были славяне и каким они остались, связав впоследствии скотоводство с земледелием. Волос с принятием христианства перешел в св. Власия, покровителя домашних животных, — явление весьма обыкновенное не только у нас, но и на Западе. На бородку Волоса народ и теперь завивает колос[132]. Этот Волос, или Велес, имеет свое урочище в Болгарии, на р. Великой; город Koprülü по-славянски зовется Велесом. Там построен один из древнейших монастырей Св. Дмитрия. Там в древности, да и теперь преобладает скотоводство, которому благоприятствует окружающая нагорная местность. Один из тамошних хребтов носит имя Рыло, а на реке Карасу стоял в древности город Скотуся[133]. Велес, Велесово встречается также в Крайне, и должно предполагать, что эти имена вообще звучали в горах, где есть пастбища, куда уходил славянин со своим стадом, избегая встречи с кельтом, римлянами и греками. Недостаток известий о славянах во времена римлян по пути движения последних в Рецию и Винделицию может быть отчасти объяснен также тем, что славяне с долин удалялись в горы, которые не слишком привлекали римлян, располагавшихся по рекам на привольных местах. В горах же продолжало жить славянство и дожило среди ужасных войн и истреблений до настоящего времени на границах с Италиею, Грециею и всепоглощающею Германиею.

Стрибог, как олицетворение ветра, имел важное значение и на суше и на море, для земледельца и мореплавателя. В его характере и отношении к людям не было постоянства: он то милостив к человеку, то гневается на него. К Стрибогу обращались с мольбами, чтобы он не мешал производить посев, плавать по морю; чтобы нагонял или разгонял тучи, останавливал дождь или посылал его во время засухи. Теперешние народные моления о дожде имеют много общего с давно минувшими молениями Стрибогу.

Ладо был бог веселья, любви, согласия и благополучия, которому вступающие в брак приносили жертвы. Празднование ему шло с 25 мая по 25 июня. От Литвы до Дона славили Ладо плясками, взявшись за руку, и песнями: «Ладо, Ладо дидне», т. е. великий. Воображение славян поместило его в лесу, и на севере воспоминание о нем сохранилось в Ладожском озере. «Ладить» и «ладно» — понятия, выражающие согласие, супружеское благополучие, происходят от корня «лад».

Идея жизни выражалась в славянской мифологии в образе богини. О такой богине жизни упоминает Тацит, называя ее Нертою, матерью земли. По описанию, эта мать народов живет не среди людей, а в небесах; она только посещает землю, катаясь в своей колеснице. Последняя хранится на каком-то острове океана, скрытая за завесою, и находится в ведении особого жреца. Прикоснуться к этой завесе, приподнять ее считалось за величайшее святотатство. Только один жрец знает, когда богиня спускается на землю, когда она садится в колесницу, которую везут белые коровы. Тогда наступают радостные дни; изо дня в день продолжаются пиршества, пока жрец не возвестит, что богиня пресытилась своим пребыванием на земле, тогда колесница въезжает за завесу. Эта богиня у славян известна была под именем Жива, и ей особенно поклонялись полабцы в Ратиборе (Ratzenburg в Мекленбурге). У этих полабцев поклонение матери-земле совершалось пред истуканом Живы в Ратиборе, богато убранным золотом, серебром и цветами на груди. Она почиталась за олицетворение женской природы, ее чтили как даровательницу жизни, плодородия и хлеба. Лютичи, соседи полабцев, изображали богиню Живу на своем знамени, которое выносилось впереди войска в бой, из чего можно заключить, что ее признавали также за охранительницу воинов. В связи с богиней Живою находятся Род и Рожаницы. Первый представлялся сидящим в воздухе, откуда метал на землю груды, от которых рождались дети. Значит Род был покровитель человеческого оплодотворения, споспешествовавший развитию благосостояния людей, так как дети в старину, в особенности мальчики, работники, считались за благодать и благословение свыше. В Рожаницах нужно видеть богинь судьбы человеческой, олицетворение планет, которых влияние на людей, по древнему верованию, было всесильное. На всем Востоке астрология и звездочитатели имели громадное влияние на народ, и волхвы, которые этим занимались, предсказывая по звездам будущее, пользовались особым почетом. Эти занятия, как и вера в волхвов, несет свое начало в земле бактров и в стране ариев, оно очень древнее и перенесено славянами в Европу в древнейшую эпоху их переселения сюда[134].

Выше было замечено о Чернобоге. Славяне признавали зло неизбежным в природе и в жизни, противополагали его добру и олицетворяли в Чернобоге. Этот дуализм есть древнейшая черта языческого миросозерцания. Несомненно, что арии одинаково разделяли его с парсами и передали в наследие позднейшим народам. Славяне поклонялись Чернобогу наравне с добрыми богами, хотя делали это исключительно из страха. В Литве также существовало верование в духа зла и тьмы Пикулока. Отличие Чернобога от других богов состояло в том, что его личность никогда не выражалась в рукотворных изображениях; дух славянина, напуганный представлением грозного бога, искал только средств смягчить его и отвратить беду и находил эти средства в молениях и жертвоприношениях грозному Чернобогу.

Смена дня и ночи, зимы и лета, наконец, развитие в жизни зла наряду с добром устанавливали в понятиях славян параллель между Святовитом, или Белбогом, и Чернобогом. А потому как свойства первого выражались целым сонмом второстепенных богов, так и Чернобог имел своих помощников. Главнейшим из них была Морена, т. е. смерть. Потом шел Кощей, представитель зимнего холода, с девицею на руках, служившею символом солнца, закованного холодом. Яга-баба, в ступе едущая, пестом погоняющая, метлою след заметающая, олицетворяла зиму с ее вьюгами и метелями.

К этой же категории нужно отнести и все олицетворения явлений или предметов природы, поражавших наивного славянина суеверным страхом. Таинственная глубина первобытных дремучих лесов и разнообразие лесных звуков олицетворились в Лешем, существе огромного роста, «выше лесу стоячего, ниже облака ходячего», который своим хохотом сбивал путников с дороги; а непроницаемая глубь вод — в Водянике, царе подводного царства. За последним группируются русалки (роса), водяные существа, упавшие в земные воды с небес.

В Сербии русалки известны под именем вил, дев, носящихся в облаках и по горам. В христианской окраске верование в русалок является как представление душ младенцев, которые умерли до крещения. В Малороссии они называются мавками[135].

Кроме упомянутых главных и второстепенных богов все славянство, от дальнего запада до далекого востока, разделенное на княжества, жупы и волости, имело в каждой из этих административно-народных единиц по особому для каждой волости, жупы или княжества обожаемому идолу или истукану. Каждая семья также имела у себя своего божка, что, однако ж, не мешало ни стихийному поклонению, ни поклонению Святовиту, Триглаву, Перуну и другим богам. Эти домашние божки, пенаты, были очень распространены и водились повсюду, от Истрии до Вагрии и от Ладоги до Днепра и вниз по нему.

Робкий духом, первобытный земледел искал объяснения всему, что случалось в его хате необычного, во влиянии на жизнь семьи души умершего предка. Домовой (Чур, Щур, Пращур) жил в каждом доме, охраняя семью от бед. «Милости просим на новое место», — говорит и теперь хозяйка, переезжая в новый дом и перенося с собою своего домового в горшке, не бывшем в употреблении. «Свой домовой ласков, чужой всегда проказит», — говорит народ, уверенный в том, что души умерших предков не перестают принимать участие в интересах своих семей и в отношениях их к другим семьям.

Переходя затем к изображению религиозной практики славянства, мы прежде всего должны заметить, что обрядность у восточных славян не развилась настолько, насколько замечается это у славян западных и юго-западных. Древнерусская мифология находилась ко времени принятия Русью христианства в той стадии своего развития, когда простое поклонение стихийным божествам начинает перерабатываться в определенный религиозный культ; поэтому обрядная сторона верований у русских еще не оформилась и не дошла до такой степени определенности, в какой является она у поморян. У наших предков стояли врытые в землю на холмах и буграх идолы, но не было храмов, не было также постоянных жрецов, кутин, сокровищниц, и поклонение совершал сам народ, хотя были уже волхвы, кудесники, вещуны, кочевавшие с места на место для совершение своих гаданий. Поморские конь, узда, седло, меч, копье и щит не фигурировали в древней Скифии как предметы поклонения, хотя и легенды о некоторых из них обращались в народе. Стихийное поклонение преобладало на востоке и в X веке, и в этом причина скорого забвения Перуна, Велеса, Ладо и других богов и необыкновенно быстрого распространения христианства между русскими. Таким образом, в последующих строках мы будем иметь в виду религиозно-обрядную жизнь преимущественно западного славянства.

Славянские храмы строились обыкновенно на таких местах, которые по особенности своего положения изумляли бы человека и были бы неприступны врагу. Высокая гора, остров, скала, места, окруженные водою, болотом, девственным лесом или полуостров с трудным с одной стороны подступом — таковы были эти священные места. Кругом их тянулся ров со стеною и одними воротами. Архитектура храмов была очень проста, зато резная работа из дерева отличалась большим искусством. Внутри храма лежали повсюду и были развешаны ковры, парчи и разные дорогие материи. Принадлежность истукана: узда, седло, меч, знамя, щит и т. п. предметы имели свое особое помещение, так точно как и конь. В городе Радогоще храм вмещал несколько богов-истуканов, между которыми главный был Сварожич, которого по-местному звали богом Радогоща. У каждого из радогощских богов было свое знамя, а конь служил только одному — Сварожичу. Гадание с конем было похоже на такое же в Арконе и Щетине. Радогощский храм был после Арконского самый знаменитый и известный; немцы его звали храмом Ретры, который стоял вблизи р. Доленицы на берегу Прильвицкого озера. Храм Ретры стоял среди девственного леса и имел вид треугольника с воротами на каждой стороне. Кругом шла стена с валом и рвом. В подобном же храме сохранялись истуканы в Коренице, на одном из полуостровов Раны, и всю эту местность в совокупности звали градом, по-исландски Гарц.

В Поморье, где мифология славян развилась наиболее, каждый храм имел своего постоянного жреца, которому были подчинены второстепенные жрецы разных местностей, одного и того же племени. Таким образом, жрецы арконский, радогощский, щетинский заправляли всем краем в смысле религиозном, и подчиненные им жрецы, руководя волостью, жупою, проводили идеи и действовали по воле главного жреца. Такая солидарная деятельность давала народу одно общее направление, которое нередко касалось политики страны и затрагивало экономическое состояние народа. Главные жрецы возвещали волю богов, они руководили народными предприятиями, назначали время общественного служения, установляли праздники, пророчествовали, охраняли храмы, были их хозяевами, и только им одним был открыт вход в святилища. Жрец же распоряжался всеми доходами, пользуясь особенным почетом и не нуждаясь ни в ком.

Носили жрецы обыкновенно белую одежду (друиды), отпускали длинную бороду и волосы. Власть этих жрецов на острове Ране была выше княжеской. Они имели своих прислужников и помощников, которые ведались с народом и приготавливали его к восприятию всего того, что имело быть предложено главным жрецом. При всем том жрецы, как показывает историческое прошлое западного славянства, не могли принести своему племени той политической пользы, какой следовало бы ожидать от них сообразно со степенью их властного влияния на народ. Материальная обеспеченность жрецов и недостаток духовного общения между ними вследствие обособленности самих племен; малообразованность, недальновидность и узость взглядов жреческого сословия, иногда же и ограниченность лиц, — все это были веские причины, почему политическая роль жреческой касты не особенно выдается в истории западных славян. Узкий эгоизм и своекорыстие жрецов препятствовали славянам сплотиться воедино для противодействия напиравшим из-за Эльбы немцам. Случалось даже, что жреческая личность направляла деятельность народа во вред ему самому. И несмотря на это, борьба славян за веру и родину длилась с VIII по XII столетие, а окончательное торжество христианства над язычеством, постепенно ослабевавшим в борьбе с немецкою пропагандою, совершается только в конце XIV и в начале XV вв. Иначе шло дело в Древней России, где жречество не имело кастового устройства, подобного западнославянскому. Там начиная с IV столетия, славянские вещуны, кудесники и волхвы, чтобы спасти страну и веру от чужеземцев, по собственному почину навели на готов гунн и одним дружным напором освободили от врага все восточное славянство. Эти волхвы, не составляя касты, как то было в Поморье, жили с народом в тесной связи и потому могли и должны были чувствовать все то, что переживала масса.

А между тем эта же вера отцов спустя шесть столетий, при Владимире, рушится разом, и христианство водворяется на Руси с потрясающею быстротою. Точно так же скоро торжествует она над язычеством в Чехии, Моравии, Польше, Венгрии и Болгарии благодаря тому, что проповедь христианского учения повсюду шла на родном языке. И как на Востоке этот важнейший фактор в деле усвоения народами новых идей сильно помог Владимиру уничтожить язычество и водворить христианство, так на Западе устойчивость, с которою язычество целые столетия держалось в Полабии и Поморье, объясняется не столько энергиею жрецов, сколько внутреннею несостоятельностью самого католичества и ошибками немецкой пропаганды. Но и католичество, которое тогда по внутреннему содержанию было очень слабо, убедившись, что славян следует учить по-славянски, говорить с ними их языком, весьма легко одержало победу над язычеством и не только искоренило его, но и обратило западных славян в ревностнейших католиков и защитников немецких интересов.

Влияние жрецов в Поморье, увеличиваясь все более и более, дошло в IX ст. до того, что некоторые храмы имели свое постоянное войско. Так, известно, что арконский Святовит охранялся тремястами отлично вооруженных и снаряженных всадников, которые, случалось, принимали участие в войнах как постоянные, регулярные войска. Радогощский храм имел также свой постоянный гарнизон. Содержались эти воины на счет казны храма, представляя собою что-то особенное, неизвестное в то время Европе. Как бы там ни было, но ватиканская гвардия напоминает несколько погибшее в боях первое славянское и европейское постоянное войско.

Выше было говорено о знаменах и копьях; из них особенно замечательна станица Святовита, которой воздавались почти божеские почести. Ее несли впереди войска, и под ее покровом отваживались на удивительные дела храбрости и самоотвержение. Знамя Живы имело такое же значение. По некоторым признакам оказывается, что каждое племя имело свое знамя, свою всем видимую святыню, за которую дрались, побеждали и умирали, благословляя небо. В Волыне стоял столб с воткнутым в него копьем, которое почиталось за особую святыню за необычайную древность. Вообще копье было в большом употреблении у славян: им защищались, оно составляло принадлежность Святовита и т. п. Неудивительно, что волынское копье, неведомо кому и когда принадлежавшее, почиталось как эмблема защиты.

Удобное расположение приморских городов с их храмами и оживленные торговые сношения с отдаленнейшими странами, с Киевом, Грециею, Даниею, Скандинавиею, Англиею, Франциею и Паннониею, должны были привлекать чужеземных торговцев, между которыми чаще других встречаются греки, как постоянные гости Волыни, Щетины и др. городов. Одинако разъезжали поморские торговцы по Висле, Одре и Лабе и в возврат принимали к себе полабских сербов, лужичан, чехов, слезаков, поляков и русских. Как эти купцы, так и посетители разносили славу храмов — пророчества и предсказания богов, и чем последние были удачнее, тем более шел народ со всех концов к этим святым местам. Такое паломничество было очень в ходу у славян, и храмы, в особенности Арконский, посещались ежегодно множеством славянского народа из разных стран.

Подаяния святыням были также очень велики, жертвы приносились обильные, всякий давал сколько мог, а иногда жертвовали по указанию жреца. Кроме этих средств храмы поддерживались особыми сборами: так, с каждой души взимали по монете; с купцов брали подать вещами, товаром; рыболовы за сельдяной промысл вносили подать деньгами или также товаром. Пленники и покоренные соседственные племена, как то: датчане, саксы, обращались в крепостных либо данников храма. Все золото, серебро и драгоценности, приобретенные войною, отдавались в храм. На Востоке подати, дани и приношения взимались мехами и полотном, которое шло в большем количестве и употреблялось жрецами на всякие надобности.

Во время паломничества, как то бывало примерно в праздник после уборки хлебов, племена, сходясь, передавали друг другу обо всем случившемся за истекший срок, и такой обмен мыслей и фактов немало влиял на сохранение народно-духовного единства. Виднейшая роль в собирании сведений со всех концов выпадала на жреца, который из всего почерпнутого вырабатывал для себя программу действий не только в отношении личного обогащения, но и в разрешении разных житейских вопросов и даже в политике. Будь только эти жрецы поумнее и пообразованнее, явись между ними характер Жижки или Петра Великого, которым жизнь была не дорога, лишь бы цвела родина, многое бы пошло иным путем. Стяжательность жрецов, их себялюбие и материализм попортили все. На собраниях народов у храмов, на этих огромных сходках решались важнейшие дела, даже творился суд[136]; но никогда жрецы не проводили идеи политического союза племен. Это не было в их интересах; они рисковали бы с развитием политических форм в славянском мире и объединением славянства в политический организм очутиться не у дел, а этого опасались жрецы больше всего, оберегая чутко свои права и власть. К Святовиту ходить могли все, но введение порядков ран и Арконы в Щетине, Волыни или в Старграде и наоборот не могло нравиться ни жрецам, ни князьям. Во славянстве каждый был про себя, а Святовит для всех.

Праздники славян имели чисто стихийное происхождение, будучи неразрывно связаны с жизнью и занятиями народа. Так Коляда, совпадавшая со временем христианского праздника Рождества, праздновалась, когда солнце пойдет на лето, а зима на мороз. Этот праздник, судя по урочищам и песням, был чрезвычайно распространен, доходя на западе до славянских колоний на Майне (Могане). Другой праздник весны, Авсень, от слова «овес», также был общим от Днепра до устьев Лабы. Во время гаданий у Святовита, в этот праздник жрец прятался за огромный пирог, причем если он совсем скрывался за этим пирогом, то, значит, предвиделся урожай; в противном случае делались всякого рода приготовления для сохранения припасов на неурожайное время. Этот же обычай соблюдался на востоке, в каждой семье, при праздновании Авсеня, но с тою разницею, что жреца заменял глава семьи. В Чехии, Моравии, Словакии и в соседних странах мартовское солнцестояние чествовалось обрядом сожигания соломенной куклы, каковой обряд в христианстве приурочен ко времени Масленицы. Этот же праздник, в воспоминание усопших, как прежде, так и теперь, сопровождается приготовлением особого блюда, блинов. В этом обряде выражалась идея связи между жизнью и смертью: блины, с одной стороны, имели символическое значение в смысле memento mori, с другой — выражали радость, ожидание весны, юности природы. Вообще весну встречали продолжительное время и весьма разнообразными способами, в ожидании от нее всего хорошего. Так, крашение яиц, приуроченное в христианстве к Светлой неделе, у языческих славян означало начало жизни и сопровождалось выкликиванием весны: «Весна красна, на чем пришла?» Все это были веселые праздники победной борьбы наступающей весны, развивающейся жизни, с исчезающею зимою, смертью природы. Сам Белбог, обновитель природы, светлое Солнце, по поверью, пляшет от радости и не заходит целую неделю во время весеннего равнодействия (в христианстве — в Пасхальную неделю).

Замечательны также весенние праздники: Семик и Троицын день. Зелень, венки, цветы, необходимая их принадлежность, говорят и напоминают о цветущей природе, юности, свежести и силе жизни. В период летнего солнцестояния был праздник Купалы, в христианстве приуроченный к 24 июня, дню памяти Иоанна Крестителя, оттого Иван, Ян Купала. В ночь под этот день прыгали чрез огонь и собирали целебные травы, выросшие будто во время солнцестояния; искали папоротник, указатель кладов. Концом июня и началом июля определялись проводы весны. В теперешний Петров день опять сожигали соломенные чучела, Кострому и Ярилу, либо топили их в воде, прощаясь с хороводами и встречая отрадное время с некоторым трепетом. В этот день в последний раз веселились пред осенью, которая начинается праздником по уборке хлеба. Но степень веселости этого праздника зависела от жатвы и урожая; вообще период осенний, пасмурный, отживающий и встречающий смерть, зиму, был и есть наиболее скучный и однообразный для народа[137].

Кроме празднеств и обрядов в честь богов религия славян обставляла различными церемониями некоторые важнейшие моменты и акты человеческой жизни. Наиболее замечательными по своей выработанности были обряды похоронные. Похороны совершались двояким способом: чрез сожигание и чрез погребение, способ, сравнительно позднейший. Когда совершилась окончательная смена одного обычая другим, трудно определить. Несомненно, что был период, когда и сожигание и погребение практиковались одновременно. Можно поэтому полагать, что перенесенное из Индии сожигание умерших и с ними вместе их жен сохранилось долее в тех местах, где долее держалось стихийное поклонение. Славяне веровали, что души непогребенных витают в пространстве, обращаясь в разных животных и насекомых или в дым и огонь. Они верили также, что во время сна душа отделяется от тела, может странствовать и посещать отдаленные места. Такое верование как бы иллюстрируется сожжением тела; тело, подвергшись действию огня, обращается в дым, исчезающий в воздухе по легкости своей консистенции, и это исчезновение служит образом парения души в пространстве. Вера в очистительную силу огня также много способствовала развитию у славян обычая сожигать мертвых; наконец этот обычай целиком взят с прародительского Гиндукуша, Памира и Индии, где до сих пор сожигают тела и где цивилизация человечества пришла в свое время к такому обычаю, на тех же санитарных основаниях, на каких в новейшее время к нему пришли на западе Европы.

Невозможно определить время, когда славяне перешли от сожжения мертвых к их погребению; но вероятно, что эта смена одного обычая другим совершалась с появлением христианства у славян и после знакомства их с чужеземцами. И опять-таки не везде сожжение вывелось разом. Так, еще в VIII ст., когда христианская проповедь очень сильно начала проникать с берегов Черного моря на юг России, аравитяне на Волге подробно описывают похороны какого-то знатного славянина чрез сожжение[138]. Этот обычай искоренялся столетиями, с заменою древних религиозных представлений стихийного характера новыми, человекообразными, с развитием особого почитания бренных останков любимых существ, родоначальников или людей знаменитых. И в этом отношении религиозные воззрения греков несомненно должны были оказать свое влияние на славян.

Вера в полубогов легко могла усвоиться славянами, и они стали представлять загробную жизнь как продолжение земного существования, только невидимого, приурочивая загробную деятельность умерших людей к интересам своей собственной жизни и к условиям обстановки. Отсюда обычай снабжать покойника пищею и класть с ним в могилу принадлежности его земных занятий.

Изложив, насколько дозволял сжатый объем настоящего исследования, разбросанные сведения о древних верованиях славян, мы полагаем, что, какое содержание ни получали и в какие формы ни влагались славянские религиозные воззрения под влиянием чужеземцев или условий окружающей обстановки, в основании всех этих верований лежит глубоко укоренившийся стихийный элемент. Под влиянием, вероятно, греческого учения, шедшего по Днепру и, благодаря славянской взаимно-сти, распространявшегося по Припети, Висле, Варте, Одре и Лабе, языческое поклонение истуканам проникло до Вагрии, где и утвердилось в городищах, без храмов и жрецов. У взморья, где кипела торговля, где сходились со славянами чужестранцы со всей Европы, оно оформилось окончательно. Тут кроме позаимствованного выработалось нечто и свое, самобытное; здесь зарождалось что-то вроде религиозного союза, сюда стекались славя не из далеких стран, из России и от Адриатики с Лабою. Но эта заря национального объединения на началах религиозного единства не успела разгореться и погасла в XII столетии, когда немцы накрепко овладели Одрою, когда Польша отделилась от славянского востока, когда в России окрепло Московское княжество и пошло своим собственным путем. Тем не менее везде, где еще живет славянство, признаки старины не исчезают и живут из века в век, в преданиях и поверьях народа.

Жилища славян в древности были очень просты: где пещера или нора, где буда, где клетушка или клеть. Еще в XII столетии плетневые избушки водились на птичьих дворах германских поселений, между Одрою и Лабою[139]. Только впоследствии, когда переселения кончились, когда начали основываться славянские государства, когда наступили дни покоя и благосостояния народного, от естественных убежищ и плетушек из хвороста перешли к дереву, а там, смотря по месту, и к камню. Но всегда дерево предпочиталось: его было и много, да и постройка из него легче, здоровее и суше. Зато и уничтожались подобные работы легче; пожары во время войны или от различных случаев неосторожности губили все, что в архитектурном отношении создавалось славянством. Оттого и мало монументальных памятников славянской старины; оттого самый важный материал для изучения прошедшей жизни славянства и заключается в том, что не горит, не уничтожается, — в слове, которое переходит из века в век, от поколения к поколению. Славянские урочища своими названиями говорят о прошедшем яснее и полнее материальных остатков: они указывают и повествуют нам о том, что история не помнит и не знает[140].

Птичьими дворами назывались кварталы в немецких поселениях, занятые славянами.

По природе славянин был человеком смирным и миролюбивым. Но внешние причины нередко заставляли его воевать. Вторжения чужеземцев были, разумеется, главнейшими поводами к тому, что славяне брались за оружие для изгнания непрошеных гостей. Славяне сражались большею частью пешими в плотных колоннах, причем сражение начиналось бойцами наиболее сильными и ловкими, людьми, выходившими вперед. Славяне были изворотливы, легко переносили жар, холод и голод. При сильном натиске скучивались, заседали в укрепленных местах, огороженных валом, рвом и частоколом, также употребляли засеки. Нередко устраивали засады. Скрываясь в случае опасности, они, за неимением других прикрытий, даже ныряли в воду и могли оставаться в таком положении долгое время, дыша чрез камышовые трубки. Проигрывая сражение, многие из них, чтобы избежать рабства или мученической смерти, убивали себя.

О вооружении славян в те отдаленные времена, когда самого имени славян еще не было слышно и римляне не отличали их от германцев, а у греков они слыли за иллирийцев и фракийцев, нет прямых сведений. Такие положительные указания существуют только в позднейших хрониках. Тем не менее есть полная возможность сказать по данному предмету нечто определенное, сопоставляя некоторые исторические подробности о славянах, дающие косвенные указания на способ вооружения их в древнейшую эпоху. Известно, напр., что древние историки называют славян то скифами и сарматами, то аланами и гуннами; а вооружение четырех последних народов описано. Далее, греки и римляне оставили описание вооружения тех народов по Дунаю и Лабе, с которыми им приходилось воевать; а этими народами были отчасти славяне. Наконец, характер и способ славянского вооружения запечатлелся в атрибутах идолов, стоявших в богатых храмах северных приморских славян. Ближайшее знакомство с подобного рода подробностями приводит нас к заключению, что военное искусство и вооружение славян развивалось в тесной зависимости и под влиянием отношений к ним соседей.

Будучи по природе прежде всего народом пастушеским, занимаясь скотоводством и земледелием, они понимали войну только в смысле охраны и обороны. Отсюда крайне несовершенный, примитивный характер вооружения у тех славян, которым реже приходилось иметь дело с внешними врагами; таково славянство от Днепра до Лабы, в древнем Холмгарде, т. е. в земле холмов, или в Ванланде, т. е. в обиталище ванов до IV ст. Но с приближением к Черному и Балтийскому морям воинственность славянского, от природы миролюбивого племени увеличивается. Таковы славяне — обитатели нынешнего юга России, жившие, по указанию греков, в земле Герры, или Эры, т. е. в земле яров, пониже Днепровских порогов. Столкновение с греками развило в них качества воинов. Если Илья Муромец родился и сидел сиднем тридцать лет на севере, то его богатырская деятельность гремела на юге. И как встал да пошел этот прежде недвижимый богатырь, то все отступилось — и греки и влахи, разные скифы, сарматы, аланы, скандинавы и готы. У славян-скифов уже очень рано, за 450 до Р. X. по крайней мере, в местностях по Бугу, Днестру и Россу принадлежностями народного быта являются не только плуг, ярмо, но и копье; эти три атрибута ниспосланы небом, богом войны Яром (Ares), т. е. жгучим Солнцем, Хорсом, внуком Сварога. А что указанные обитатели юга России были именно славянами, это доказывается греческими и римскими писателями; те и другие, называя их скифами, вместе с тем говорят, что они были высокого роста, русоволосые и изъяснялись одним языком с донскими росаланами (предки казаков), дунайскими гетами (генетами) и даками (бойки, быстране, певки).

Эти знаменитые противники Дария Гистаспа имели свое народное ополчение, которое сражалось всегда на конях. Смелые и ловкие всадники, они в борьбе с сильным противником действовали так же, как русские казаки в 1812 году, при вторжении Наполеона в Россию и его отступлении.

Оружие скифов в то время было: секира, меч, кинжал и лук с высунутым концом. Они были отличные стрелки с коня и такие же джигиты; следует также заметить, что славянские стрелки на Балканском полуострове пользовались у византийцев с VIII–XV ст. особым почетом, как наилучшее войско, наиболее к этому делу способное.

Их платье состояло из кафтана с рукавами, поверх одевалась бурка; снизу широкое исподнее платье из полотна; на голове чуб, совершенно как у малороса, запорожца или у дружинников первых князей, каковы, напр., чубы Святослава и его воинов. Об обуви говорится мало, но из южнорусских барельефов из-под Таганрога усматривается, что в то время носили лапти, насколько можно разобрать, плетенные из соломы или лыка и привязанные к онучам веревками до колен тщательно и искусно.

Такая обувь присуща еще и в нынешнее время всему простому люду Западнорусского края, колыбели славян в Европе.

В начале нашей эры славяно-скифы окрещиваются соседями в сарматы благодаря тому обстоятельству, что во вторжении последних в Римскую империю участвовали и славяне. Что с сарматами и в особенности среди алан было очень почтенное число славян, усматривается из того, что язык алан признавался родственным позднейшему иллирийскому т. е. болгарскому и сербскому, или славянскому. Жили эти аланы в землянках, а предводителя своего звали господином (Spadines), т. е. тем же самым именем, над которым так глумился державнейший Иоанн IV, громя и низвергая величие Господина Великого Новгорода.

В это время славяне уже начинали оседать окончательно; их границы с соседями обозначались яснее; брань с врагом шла изо дня в день: такие обстоятельства естественно должны были служить побудительными причинами к усовершенствованию первобытного вооружения. Стрелы стали намазывать ядом, копье удлинилось и приобрело особенное значение в обороне и нападении, которое сохранило до позднейших времен; меч из короткого обратился, по рубежу Дона, в длинный. Кроме того, сохранился кинжал. Щитов еще не было, зато появились латы и шлемы, сначала кожаные, а потом из рогов и копыт, переплетенных, в виде чешуи. И эти славяне сражались верхом, обучались этому с ранних лет, вроде наших казаков-малолетков; а там и женщины, если нужно, шли в бой, как то бывало в гуситскую войну. Их одежда была похожа на вышеописанную, хотя климатические условия континента, Азии (за Доном), требовали некоторого изменения: шаровары были длиннее, ниже колен; плащ для закрытия груди застегивался на плече. Зимою носили кафтан с рукавами из звериной шкуры, а на голову надевали башлык. В военных приемах они усвоили себе особую уловку — кидать аркан и увлекать пленных. То же делали и умеют делать наши казаки, та же уловка употребляется с особенным искусством в табунах, на юго-востоке России.

Все сказанное относится к тому отдаленному времени, когда римляне с юга не доходили еще до густо населенных славянских мест, когда суэвы, усевшись по Вендскому заливу, не успели еще сплотиться и спуститься к Черному морю. Со времен Трояна и после уничтожения Децибала (101–106 г.), когда римляне впервые вступили на славянскую почву, отбросили славян за Днестр и засели на Дунае, в Валахии, а готы несколько позже заняли Белосербию и Кыян (Киев), — образ военных действий славян и их вооружение совершенно изменяется: Бело-сербия, срединная страна, была до того довольно покойна и если были войны, то междоусобные, по причине славянской розни; за надел или удел по преимуществу.

С другой стороны, в этом крае ни скотоводство, ни коневодство никогда особенно не развивались: а потому на всем этом пространстве, вплоть до Солявы, где жили те же сербы или сорабы, о коннице не слышно, зато всегда действует пехота, стройная, сомкнутая, с секирами, короткими мечами, дротиками, луками и со щитами, выделанными из ивовых ветвей (ветники), кож или дерева. Только князья были верхами и имели лучшее, более ценное оружие. Но по мере развития столкновений с искусным неприятелем оружие славян улучшалось и принимало совершенно вид то греческий, то римский, то суэво-германский. Появились железные кольчуги, блестящие шлемы, металлические пояса, дорогие седла и стремена, брони на лошадях, отличной выделки оружие и непроницаемые щиты, обделанные в бронзу, медь или железо. Впоследствии славяне носили забрало и были даже рыцарями в крестовых походах, каковыми мы их встречаем среди войска Жижки, в начале XV ст.

В V ст., в период гуннский, когда славяне выступают на всех концах Европы совершенно ясно и определенно, их тактика и вооружение являются уже на значительной степени высоты. Сражаются они дисциплинированными сомкнутыми колоннами, на манер греческий; конница действует по-казачьи, облавою, и по-скифски; с войском двигается целое укрепление повозок, как то подробно известно из походов и сражений Жижки. Вооружены они копьями, короткими мечами, большими луками и стрелами. Предводители одевались с роскошью, похожей на греко-византийскую и вообще восточную[141].

На севере, по берегу Варяжского моря, вооружение славянской пехоты было еще лучше, хотя оно имело совершенно характер чисто норманнский или скандинавский, приспособленный более к действиям на море, чем на суше. Поэтому приморские славяне постоянно уступали в сражениях на суше франкам, опытным в боях на твердой земле, тогда как те были сильны только на море. Последнее они доказали, когда под конец царствования Карла Великого под именем норманнов появились в отместку за прежнее на внутренних бассейнах Германии, по Лабе, Везеру и Рину, всполошив всех и не дав покоя великому монарху в его предсмертные часы.

Весьма замечательна черта, до сих пор сохранившаяся во славянстве, — это сердоболие, человеколюбие славян, которое они оказывали пленным и раненым. Как только проходил этот нервный пыл бойни и славяне оставались победителями, тотчас же все забывалось и они обращались в добродушнейших людей. Этот добродушный характер вполне выражается в их занятиях, и в особенности в забавах, между которыми песни и музыка стояли на первом плане. Свирель, дудка, гусли и пение везде сопровождали славянина: и на его работах, и на войне, и во время празднества. Занятия славян состояли в земледелии, огородничестве и садоводстве. Скотоводство, рыболовство, пчеловодство и охота по условиям местности также играли более или менее важную роль, заменяя иногда вовсе главное занятие — земледелие. Кроме того, славяне умели строить жилые и хозяйственные помещения, морские и речные суда, выделывали оружие, им хорошо была известна ковка, они изготовляли всякую домашнюю утварь, полотно и другие ткани, канаты, отлично дубили кожу, употребляя ее на обувь. И наконец, с незапамятных времен женщины знали искусство шить золотом, а мужчины занимались скульптурною работою, литьем бронзы и других металлов. Впоследствии славяне выработали свою архитектуру, простую, разнообразную и чрезвычайно красивую и оригинальную по сочетанию форм, узоров и цветов; своеобразная комбинация всего этого в славянских постройках придает им нечто особенное, легкое и чрезвычайно приятное для зрения. Немалое влияние на развитие славянской архитектуры имела женщина. В украшениях своих одежд женщины руководствовались, разумеется, теми указаниями, какие давала окружающая природа: цветы, плоды, животные, переливы света и т. п. — вот что давало материал художественному воображению и вкусу женщины; к этому примешивались украшения вроде стеклянных бус, привозившихся из Финикии и Греции, свой венедский янтарь и разные монеты. Все эти элементы и принадлежности женских украшений с течением времени усвоены были и архитектурою, применяясь преимущественно к фасаду избы, которому вместе с тем начали давать разнообразную окраску. Излюбленными цветами были красный, синий и белый, которые получили затем национальный характер.

Заметив о влиянии женского рукоделия на развитие славянской архитектуры, мы перейдем к рассмотрению и той чрезвычайно важной роли, какую играла женщина в славянском мире. Она управляла домом, она исполняла труднейшие работы, она была и рабою, и другом, и помощником, и главою семьи. Ее физические силы, неутомимость в работах до последней степени; ее любовь к мужу и верность, ее стыдливость, врожденное кокетство; ее природный ум, смышленость, неустрашимость и находчивость, о! это такие качества, которые составляют лучшее украшение в венке славы великого славянского народа.

Славянские женщины нередко сопровождали своих мужей, отцов и детей или братьев на войну, сражались с ними рядом или озабочивались об их продовольствии, лечили по-своему и ходили за ранеными. Этого мало: до X и XI столетия жена славянина следовала за своим мужем в могилу, без сожаления о жизни. Такое выражение супружеской любви было гораздо серьезнее плача, для совершения которого по усопшим существовал особый класс плакальщиц. Все эти качества, отличая славянскую женщину на протяжении длинного ряда веков, продолжают существовать и развиваться в ней и в настоящее время, как неизменные черты ее дивного характера.

Заключим нашу характеристику древнего славянства замечанием о странном, но тем не менее несомненном и довольно постоянном явлении в истории размножения славянского народа: в Померании всегда и теперь нарождалось и нарождается больше девочек, чем мальчиков. Поморяне заметили подобное увеличение одного пола над другим и вздумали установить некоторое равновесие в полах: для этого, когда нарождалось много девочек, их убивали. Христианство вытеснило этот ужасный обычай; но до сего времени не найдено средств помочь горю. Вся северная Россия, в особенности по 58-й параллели, продолжает страдать громадным избытком женщин, тогда как на юге их только достаточно. К обычаю истреблять лишних девочек в язычестве присоединялся еще другой, хотя не везде принятый, — убиение дряхлых, немощных и живущих в тяжесть себе и другим. И эта мера со введением христианства заменилась широкою благотворительностью, инициаторами которой являются сотни и тысячи частных, никому не известных, творящих свое святое дело втайне. Они незаметно появляются и сходят со сцены, зато живут их дела. Нигде не видно такого развития частной благотворительности, как именно среди славянства. Западные национальности действуют более обществами, ассоциациями; а славянство, будучи разъединено по родам, и в этом случае действует чрез единичных личностей. Но эти единицы составляют такую громадную массу, в сравнении с которой всякая ассоциация сама становится единицею. Приношения этой массы удивительно велики; вся славянская земля засеяна делами благотворения, и оно растет из года в год, все шире и шире с такой скоростью, за которой правительство не в силах гоняться. Они громадны, нескончаемы, — эти приношения на пользу болящих, скорбящих, сирот, дряхлых, бездомных и т. п. Так уродливое явление язычества, благодаря высоким чертам национального характера, переработалось в христианстве в великое дело любви и милосердия, которое растет и развивается по всему широкому лицу земли славянской, от Терста до Праги и Москвы, от Средеца до далеких поселений на востоке…

Вот краткая характеристика древних славян. Тацит в I ст., Прокоп и Маврикий в VI ст., Константин Багрянородный в X ст., Форстер, Антон и Добровский в XVIII ст., — все сходятся в своих свидетельствах о характере славян, и такое сходство изображений народной личности, сделанных в разное время, служит ясным доказательством того, что эта оригинальная и величавая личность осталась неизменною во весь долгий период своего существования. Не так полагают немецкие писатели; они говорят, что характер славян, и именно их добродушие и прямота исчезли за время войн с IX по XII ст. Они стали злы, лукавы, скрытны и сделались обманщиками, ворами и ненавистниками немцев как своих злейших врагов. Нельзя с этим согласиться, но если б оно и было так, то всему виною сами же немцы, которые первые показали пример нарушения международных прав; для которых славяне были только собаками, а не людьми; рабами, а не равноправными гражданами. В оправдание своей политики насилия немцы говорят, что славяне не приносили достаточно доходов ни графу, ни монаху и что поэтому их следовало согнать с занятых ими земель и посадить там другой элемент. Но какое же дело до немецких графов и монахов славянам?[142]

Славяне жили на собственной земле, доставшейся им по праву первого поселения, обрабатывали ее по своему способу и своею сохою в том количестве, какое соответствовало их потребностям. Что же заставляло немцев проникать на славянскую территорию, обращать в жилые места незаселенные пространства, осушать болота, вырубать леса и возделывать землю при помощи своего плуга и славянской силы? А то, что германцы, опустившись с севера, не проникли на запад, где кельто-романы дали им отпор, и ударились прямо на юг. Их плотная масса легко одолела разрозненных славян, и вот они действительно очистили, осушили и населили пустые и непроходимые прежде места так густо, что теперь им опять нет места. Итак, все дело объясняется первоначальным толчком, от которого началось движение первобытных народов из общей колыбели человечества — Индии. Стало там тесно жить народам, — и двинулись они на новые места: первыми двинулись кельты, а за ними вплотную славяне. После них уже пошли азы или аланы, эти суэвы или германцы, по-нашему немцы, постоянно следуя в хвосте движения и постоянно подталкивая славян. И выиграли от такого шествия не славяне, а немцы, и то не чистокровные, а смесь. К ней мы теперь и обратимся для полноты предыдущего исследования, бросив прощальный взгляд на славянские поселения по Рейну и вообще за Эльбою.

Трудно сказать что-нибудь положительное о тех славянах, которые сидели и теперь, преобразившись в немцев, сидят по левой стороне Эльбы. Когда еще ненависть немцев к славянам не успела развиться в той мере, как то обнаружилось при Карле, Генрихах и Оттонах, немцы смотрели на соседей-славян как на весьма полезный народ, занимающийся мирно земледедием.

Малонаселенность тогдашней Германии VIII ст. заставила прибегнуть к той же мере, к какой впоследствии прибег Фридрих II, говоривший, что у него есть государство, но нет народа. Для увеличения народонаселения своей монархии он всеми средствами привлекал на незаселенные места колонистов из всех стран и народов. Точно так же было сделано в 740 и 751 гг., когда пустынные места вокруг Вюрцбурга и Фульды начали заселяться славянами по приглашению св. Бонифация, при благосклонном приеме со стороны короля и с благословения папы. Впоследствии немецкие короли и князья начали подобным же образом заселять пустопорожние места пленными славянами, которые принадлежали лично кому-нибудь либо монастырю, причем эти поселенцы платили только дань или считались крепостными и рабами. Таким образом образовалось на левом берегу Лабы три рода славянских поседений: свободных хлебопашцев, данников и крепостных. Хотя славян двух последних категорий было немало за Лабою, но самые интересные из всех залабских славян — это свободные поселенцы, из которых многие еще до приглашения основаться на пустопорожних землях левого берега Лабы уже сидели там на своих местах и, может быть, пришли туда раньше, чем сами немцы. Во всяком случае, известно то обстоятельство, что уже с V столетия происходили пограничные стычки между славянами и саксами. И в самом деле, первым, двинувшись из более густо населенной Чехии и от Мышина к западу, было гораздо легче перейти и водвориться за неширокою рекою Солявою, нежели за Лабою, что и случилось в доисторические времена между р. Унштрутою, Вепржем, ныне Виппер, где вокруг города Эриха известна была волость Винодонов. Точно так же вся Прибишская местность была уже издавна населена славянами и входила целиком, вместе с сербами между Эльбою и Солявою, в состав монархии Само, примыкая к Тюрингии. Одинаково в IX и X столетиях местности вокруг Нааба, Раданицы и Верхнего Майна (Магон) были густо заселены славянскими племенами, сербами, стадорянами и гломачами. Южнее их сидели браничары, соединяясь у Дуная с хорутанами. В 846 г. местность вокруг Вюрцбурга, Нюрнберга и Бамберга, по Майну и Раданице, называлась землею славян, а жители назывались майнскими, или раданицкими, виндами. До Х11 ст. эти славяне оставались верны своей народности. С которых пор они тут жили, неизвестно, но, вероятно, очень давно и никак не позже появления авар, от которых, может быть, они бежали в Шварцвальдский и Франконский леса. С другой стороны, имеются противоположные сведения, которые доказывают не бегство от врага, а настоящее переселение и движение к западу. Предположение это подтверждается существованием города Вильтенбурга, ныне Вильцбург, основанного племенем вильтов, или велетов, которые жили, как уже известно, не по соседству с этою местностью, а на севере, у берегов Балтийского моря. Они-то вместе с бодричами и, может быть, с другими родами, раньше появления германцев и саксов, сидели на левом берегу Эльбы, там, где впоследствии образовалась Старая мархия, которая, как пограничная военная полоса, только и могла быть основана на неприятельской земле, а такими неприятелями только и могли быть славяне. Как их покорили, неизвестно; но последующие войны с саксами около этих мест и вторжение бодричей за Лабу именно с этой стороны доказывают, что славяне правого берега считали славян левого берега Лабы своими, находили там приют; может быть, впрочем, что бодричи и грабили своих за мирное житье среди немцев. По крайней мере, такой участи подвергались те сербы, которые жили по Соляве и не были покорены Карлом Великим, а отдались в его подданство в 777 г. на условиях взаимного соглашения.

Франки обещались не тревожить их, а напротив, оказывать полное покровительство их национальным стремлениям и занятиям.

Залабские славяне

Может быть, на таких же основаниях жили славяне вокруг Люнебурга. Как они, так и славяне по Соляве, обратившись когда-то в немцев, поныне помнят свое происхождение от вендов и зовут себя на севере вендами, а на юге вокруг города Альтенбурга (Ветвар) — альтенбургскими вендами. К северу от Старой мархии лежит город Люхов, который находился в средине поселений нынешних Данненбергского, Гаршовского и Вустровского (прежде Островского) округов. Полагают, что славяне поселились здесь в VII ст. Но на это нет доказательств; мы же склоняемся к тому предположению, что они сидели на этих местах гораздо раньше. Помимо политических причин они сохранились здесь и по особенности своих границ: с запада тянулись горы, небольшие, но дикие и каменистые, от Коновы на Лабе до Бергена или Горска; с востока шли леса и болота от Ляс, ныне Лас, до Зальцведеля или Лодзи. С юга граница шла по болотам прежней границы, а с севера текла Эльба. Самая плодородная часть по р. Эцели (Река) называется теперь Древеною, т. е. землею древлян и древян. Юго-восточная часть населилась глинянами, которых немцы звали линами, линонами. Они действительно жили на глинистой почве, как и их собратья глиняне, по правой стороне Лабы. Северо-восточная часть носит название Люция, т. е. земли лучан, от «луки» или «лучье» — луга, болота. Древляне могли прийти очень издалека, а последние могли выйти из Лужицы; только название глинян указывает на соседственное происхождение. Впрочем у славян название урочищ повторяются беспрерывно и звучат на отдаленнейших пунктах. Верно, однако ж, то, как замечает Гильфердинг, что эти ганноверские славяне прозвались именем того места, на котором сидели. Всех жителей здесь считается на 12 кв. милях 20 000, и из всех бывших славянских поселений только 18 населенных мест неславянского происхождения. Этот факт весьма замечателен, как и тот, что теперешние немцы этого небольшого клочка знают и помнят свое происхождение и продолжают называть свою землю Вендландом, а себя именуют вендами[143].

Течение рек, этих естественных путей сообщения, в давнишнее глухое время оказывало громадное влияние на расселение славян. Мы уже знаем, каким путем они очутились во Фриуле; известно также, что славяне жили в Баварии и что некогда граница между Баварией и Аварией шла по Инну. Поднимаясь вверх по течению этой реки, они не могли миновать Швейцарии. И действительно, то хроники, то летописи упоминают о швейцарских виндах, о ретующих[144] славянах, которые оставили в наследство позднейшим жителям множество своих имен, так: Гуница, Бублица, Чернец, Градец, Кременца, Лук, Низовье, Грона и т. д. Все это имена, подходящие к названиям поселений Хорутанской земли. Неизвестно когда, быть может, по следам Аттилы шли эти переселенцы по Инне или Пустой долине и водворились в Швейцарии, в долине Аннавьера; здесь они до сего времени употребляют хотя и испорченный, но, во всяком случае, славянский язык. По незнанию их называют гуннами[145]. Владычество гунн над славянами было очень непродолжительно, и потому трудно верить, чтобы настоящие гунны так скоро ославянились; скорее, это были и есть славяне, утратившие чистоту языка среди немцев. Наконец, по рекам же славяне шли еще дальше на запад. Хотя обзор расселения славян вообще по Европе и не относится к трактуемому отделу настоящего труда, но так как эти пионеры славянского движения затерялись между иноплеменниками именно тогда, когда полабские славяне только что попали на страницы истории, то и необходимо сказать о них все то, что только может послужить к разъяснению дальнейших исследований. Существуют несомненные указания на оседлость славян в Голландии, Бельгии и Англии. Если возможно было славянам дойти до Лабы, ее перейти, водвориться по верховьям Майна и сидеть в Швейцарии, то нет ничего удивительного, что их находят по Рейну или Рину, как его называли славяне и теперь еще называют голландцы; «Рин» — чисто славянское слово. Англосаксонский писатель Беда в начале VIII века говорит, что: в 700 году мажордом Пипин назначил Виллабарду епископом в крепости Вильтабург, ныне Утрехт, к новообращенному народу фризов. Вокруг этого Вильтабурга жили вилеты и еще до настоящего времени под самым Утрехтом сохранился город Ваны — древнее имя всех славян, встречающееся во времена Юлия Цезаря в Галлии и теперь во Франции к северу от Нанта; находимое ныне в Курляндии, где есть очень большой приход с этим же именем, и у подножия Кавказа, где лежит озеро Ван, вокруг которого толпились некогда славяне. Утрехтская летопись XV ст. упоминает о построении славянской крепости Вильтабург, около Утрехта, в земле фризов и саксов, с которыми славяне жили в ладу. Кроме того мы узнаем из того же источника, что Вильтабург был разрушен королем Дагобертом в VII ст.; что Пипин Геристальский совершенно покорил Славонию Фризскую, что св. Виллабард освятил церковь древнего Славенбурга, ныне Влердинген, и что наконец св. Бонифаций, знаменитый христианский проповедник, послал во Фризскую Славию 30 священников для проповеди, потом отправился туда и сам и был там убит славянами[146]. Кроме урочищ, приводимых Шафариком: Вильтенбург, Вильта, Виденец, или Воденец, Камень, Свято, — мы можем привести еще следующие: Гуда, Бунник, Уд. На карте Меркатора, на том месте, где стоит город Vianen, или Ванен, мы находим Вада на реке Рине. Трудно найти больше указаний там, где более 1000 лет назад исчезли следы маленькой колонии, окруженной со всех сторон фризами и саксами; довольно и того, если источники этих народов сами говорят, что во Фризии была Славия, которая имела свою историю до VII века.

Далее утрехтский летописец связывает голландских славян, вильтов или велетов, с поселениями славян в Англии. Он говорит, что в глубокой древности славяне вильты, изгнанные из Англии, поселились во Фризии. Могло быть и обратно по ходу славянского движения от востока к западу; но может также быть, что они и в самом деле ушли из Британии с появлением там римских легионов, долженствовавших прежде всего наткнуться на приморских жителей, какими, вероятно, были велеты в Англии, судя по сохранившимся на южном берегу Англии славянским урочищам.

К этому предмету мы еще успеем вернуться, а пока заметим, что славяне в Англии жили около Бристольского канала, на юго-запад от него. Страна Вильтс, город Вильтон, графство Вильтшир — все это имена славянского происхождения. Тот же утрехтский летописец говорит, что с англосаксами, переправившимися в V ст. в Британию, поехали также славяне. Этому верить можно, так как те и другие жили по соседству, первые в Нордальбингии или в Гольштинии и Шлезвиге, а другие в Вагрии и по Балтийскому морю. Здесь важно только то обстоятельство, что есть свидетельства о том, что славяне уже в V веке дошли до Британии[147].

Со своей стороны мы прибавим, что если славяне могли существовать и имели историю, хотя и краткую, около Утрехта, то нет никакого сомнения, что они жили также в Батавии. Во времена Юлия Цезаря там было известно племя беловаков, на границе нынешней Франции, вблизи Седана (Седан, Севены). С другой стороны, те же велеты заложили тут несколько городов, которые существуют поныне; так, Люттих — это древний Лык, несколько южнее — местечко Ловенцы, в тех же местах м. Вильц, т. е. Вильцы, или Велеты, и наконец Люксембург, или Люценбург, т. е. город лютичей. Все эти урочища, равно как и остальные, не упомянутые нами, едва сохранились и восстановляются с трудом; но необходимость указать на связь славянских колоний по Рину, Дунаву и Лабе для объяснения на последующих страницах древнейшей судьбы славян заставила нас заглянуть в чужие края.

Теперь снова обратимся к поступательному движению германцев на восток, до границ России. Истощение славянских сил в борьбе с новою политикою немцев, не столько завоевательною, сколько колонизационною, дало наконец германцам возможность достигнуть того, чего они желали: раздвинуть ее к востоку. Этому в особенности содействовали с севера датчане, которые немало воевали со славянами и ослабили их со стороны моря. Потом по соседству с ними помогал ослаблению славян Генрих Лев и в особенности Альбрехт Медведь. Под их покровительством потекли из Фландрии, Гельдрии и других земель эти давнишние борцы с природою и стихиями, эти терпеливые и неутомимые сеятели немецкого семени. Расселяясь мало-помалу за Эльбою, небольшими колониями, двигаясь все дальше внутрь славянских областей по пустырям, осушая болота, очищая леса, при настоящем покровительстве маркграфов, прелатов и рыцарей, эти голландцы положили основание за Старою мархиею такой же Средней, потом Новой по Варте и Нетечи и наконец Укрской мархии по р. Укре. Этим-то способом укрепился немец на славянских землях. Вместе с тем возникли на славянских пепелищах и урочищах города с их новым городским устройством и с Магдебургским правом. А наряду с этим росла здесь новая сила, пришедшая сюда из Нюрнберга — бургграфы Гогенцоллернские.

Также с этих пор тут создалось особое немецкое начало Гогенцоллернское, которое вовсе не было похоже на старую Германию. Центром управления всех мархий стал Бранибор, который был уступлен Альбрехту Медведю последним браниборским князем Пребиславом. От этого Бранибора, намеченного немцами еще из Старой мархии, пошло владычество кругом, пока из Бранибора не составилась Бранденбургия, граничившая в XII ст. со Старою мархиею, Саксониею, Новою мархиею и с севера землею лютичей, впоследствии Мекленбургия.

Водворение Гогенцоллернов и развитие их власти и могущества на северо-востоке Германии имело следующую историю. Размножавшиеся указанным выше способом все новые мархии дотянулись в начале XIII ст. до Слезаки, Польши и Поморья, где славянские князья чувствовали еще свою силу. Ужасными войнами из-за соперничества панской и императорской власти, раздиравшими Западную Европу целые века, театром которых были также и восточные мархии, — последние были разорены вконец. Легко могло получиться, что славяне снова укрепились бы там, вытеснив окончательно ослабленных военными бедствиями немцев. Не имея возможности лично содействовать устроению этих ленов и даже опасаясь совсем потерять их, император поставлен был в необходимость поручить управление ими доверенному лицу со всеми прерогативами полновластного государя. Для разоренных областей нужна была крепкая местная власть, нужен был верховный и безапелляционный судья, военачальник, устроитель, обладатель и собственник всей земли. Ввиду всего этого императору важно было вручить разоренный край лицу верному, готовому постоять за своего сюзерена и вместе с тем такому, которое своим богатством, характером и уменьем править принесло бы наибольшую пользу стране. Самыми подходящими для такой важной роли деятелями были бургграфы Гогенцоллернские. Они с давних пор были верными слугами римских императоров, за что пользовались их особым доверием и почетом и нередко правили за них делами; значит, и теперь император мог вполне на них положиться. А чтобы не дать возможности развиться в Гогенцоллернах сепаратистским стремлениям при той почти неограниченной власти, какой они были облечены в качестве правителей порученных им областей, и таким образом удержать последние за империею, император старался связывать интересы бургграфов с интересами общегерманской политики. В награду за верную службу они получали особые имперские звания и почести, которыми, конечно, гордились, дорожили и в чаянии еще больших отличий старались согласовать свою политику с желаниями императора. Таким образом, работая как будто на себя, они, в сущности, работали на общее дело.

Гогенцоллерны становятся известны при Генрихе IV. Тогда их владения находились у Боденского озера около Тюбингина и тянулись за Рин в Эльзасе. Впоследствии, придержавшись Гибеллинов, они перенеслись в Нюрнберг, где и жили постоянно, нося звание Нюрнбергских бургграфов. Они же немало содействовали германизации тех славян, которые жили по Майну, Раданице до Солявы, Чехии и Дуная. Также с этих пор бургграфы Гогенцоллернские заведуют всеми имперскими войсками этого округа и творят суд именем императора право, которое их так возвысило, придав им особую силу и уважение. Также продолжительность исполнения таких должностей дала им случай и возможность приобретать новые поземельные владения, с чем одновременно росли их богатство и некоторая самостоятельность. Ужо в начале XIII ст. они занимали одно из самых видных мест Юго-Западной Германии. Бургграф Фридрих III содействовал, как родственник, в 1273 г. к избранию в императоры Рудольфа Габсбургского. Эти родственные связи с габсбургцами, по силе которых последние всегда находили поддержку в бургграфах, продолжались и впредь, доставляя обоюдные выгоды и силу обоим домам, причем бургграфы Гогенцоллернские постоянно служили только лично императору, не признавая ни партий, ни имен, ни знамени. Эта связь личных и семейных интересов имела важное значение в закреплении за бургграфами влияния на императоров; вследствие постоянных войн с внутренними партиями и с соседними державами императоры часто нуждались в средствах; обращаться за таковыми всего удобнее было к богатым родственным бургграфам: и вот последние пользуются этим для усиления своего влияния на императоров, а чрез них и на всю империю, и для увеличения своих владений, так как займы вознаграждались или уплачивались землями. Так было в начале XIV ст. при имп. Фридрихе IV.

В 1345 г. бургграф Иоанн принимает управление мархиями по удалении оттуда маркграфа Людвига. После долгих неурядиц и новых войн, на этот раз с городами, мархии были присоединены при имп. Сигизмунде в 1411 г. к императорским землям. Вскоре после того они опять были вручены бургграфу Фридриху с согласия короля Чешского Вячеслава, предъявившего прежде всего свои права на соседственные к западу от Чехии земли. Вверяя Фридриху мархии, император в своем рескрипте относится к нему как к имперскому князю, с правом наследственного управления и владения порученными областями; для поддержания же рода, способов управления страною и водворения порядка он назначил бургграфу ежегодно 100 000 золотых в виде вспомоществования.

Дальнейшие действия Сигизмунда касательно улучшения положения бургграфа выражаются в новых ассигнованиях, в брачных союзах и в обещаниях утвердить за ним Восточную Пруссию, находившуюся тогда в руках Тевтонского рыцарского ордена. Бургграф знал, однако ж, что устройство совершенно разоренных мархий, независимо от императорской помощи, потребует еще очень много сил, средств и труда с его стороны. А так как работать и, пожалуй, еще тратить собственные средства на устройство только порученных в управление областей не имело смысла, то бургграфы скоро пришли к мысли о совершенном отчуждении порученных им ленов в свою собственность. По крайней мере, бургграф Фридрих, с 1412 г. маркграф в Браниборе, управлял мархиями уже на этом именно основании. Прием ему был оказан холодный; но он сумел укрепить свою власть в стране мерами терпения, без насилия, опираясь только на закон и в крайнем лишь случае прибегая к силе. Последнюю, впрочем, ему приходилось употреблять не столько против славян, сколько против водворившихся одновременно рыцарей, прелатов и городов. Тем не менее хроники говорят, будто Фридрих Гогенцоллернский подчинил себе страну тираническим способом, сделав с немцами то же самое, что предшественники его свершили со славянами. Меры для водворения нового порядка были у Фридриха очень разнообразны. Так, одну дочь с помощью Сигизмунда выдал он замуж за опасного соседа, герцога Саксонского; другую — за Поморско-Валегощского князя Вратислава и тем превратил его в мирного соседа. С несколькими князьями были заключены союзы; некоторых он одарил, иных жестоко наказал, изгнал и т. д.

Такое развитие власти Фридриха поставило его наконец лицом к лицу с Польшею, которая требовала уступки Новой мархии в уплату долгов, накопившихся на тевтонах в Восточной Пруссии, которые, водворившись там после крестовых походов, овладели землею поруссов, или литовцев (галинды, судавы). Орден, озабоченный в это время войнами в Лифляндии и ослабленный внутренними неурядицами, не имел сил бороться с Польшею — без посторонней помощи. Но от Сигизмунда невозможно было ожидать ее, потому что император был занят итальянскими делами; оставалось обратиться к маркграфу, который в 1412 г. и заявил польскому королю, что будет защищать Тевтонский орден и его земли. Как это обстоятельство, так и последующие несогласия в ордене в 1414 г. были причинами того, что уже с этих пор маркграфы считали Пруссию своим будущим достоянием.

Успешное устройство Бранденбургии, определенность ее пограничной политики с Поморьем и Польшею и выгода иметь за себя новый сильный голос заставили Сигизмунда в 1415 г. возвести маркграфа в курфюрста с наследственным на этот титул правом; но вместе с тем было оговорено, что это право сохраняется в роде маркграфа до тех пор, пока император не найдет возможным выкупить мархии у своих курфюрстов. Курфюршество между тем зорко следило за Орденом, пользуясь всяким случаем для закрепления своего влияния на него. Так, оно дало ему своевременно взаймы хорошую сумму под обеспечение землями по правой стороне Одры и по взморью. Такое приобретение имело чрезвычайно важное влияние на будущность польских и поморских земель. Последние вследствие сего распались на: курфюрстские и польские, а по слиянии впоследствии обеих образовалась Восточная Пруссия, будущая собственность дома Гогенцоллернов. В 1418 г. курфюрст получил еще новое назначение и повышение: в рескрипте значилось, что, как только император и король выезжает за пределы германских земель, он, курфюрст, принимает на себя бразды правления, действует именем короля на благо страны и распоряжается везде и повсюду всеми силами и средствами государства до возвращения короля. С этих пор курфюрсты называются государственными правителями, что-то похожее на франкских мажордомов. Насколько, с одной стороны, возвышалось из года в год курфюршество, настолько падал Орден. Поляки напирали на него с юга, и Орден то и дело что просил помощи у папы, у короля или у курфюрста. Собственные его силы были совершенно ничтожны, и, главное, они возникали не из условий внутренней жизни страны, а поддерживались чисто внешним средством, периодически пополняясь приливавшими с запада рыцарями. Но этот прилив чем дальше, тем все был слабее, а вместе с этим тощал и слабел и Орден. С другой стороны, славяне в Богемии и кругом принимали по отношению к Ордену и императору грозное положение, а возвышавшиеся и укреплявшиеся Ягеллоны также давно уже работали над уничтожением Ордена и готовы были подать руку чехам. Если б случился этот союз Литвы с Чехиею, то против немцев поднялся бы весь восток, т. е. Польша, Поморье, Силезия, Богемия и Моравия. Во предупреждение такой опасности Сигизмунд, по совету курфюрста, уступил временно требованиям Чехии, взяв Орден окончательно под свое непосредственное покровительство.

В 30 годах XV ст. при новом маркграфе, который постоянно жил в своих франкских землях, мархии пришли опять в большой упадок, и до того, что снова развелись разбои, против которых города Старой мархии и другие должны были заключать между собою и помимо курфюрста оборонительные союзы. Вместе с тем шли споры между курфюрстом и Польшею о границах Новой мархии, по Одре и взморью, причем король стоял на стороне Польши и Дании, а последняя была в союзе с Орденом против курфюрста. Курфюрсты, обязанные всем королю, должны были, преследуя свои цели, играть двойную роль: и плакать и смеяться; так это и шло вплоть до эпохи Фридриха Великого, открыто объявившего себя врагом императора. С 1440 г. столицею мархии становится Берлин, где в первый раз курфюрст Фридрих II, вступая в свои владения, получает всенародное признание дарованной императором власти. Через шесть лет после сего возгорелась война в Померании между славянскими князьями и курфюрстом. Первые не признавали власти Фридриха II над собою. Одновременно в 1444 г. польская корона оказалась свободною после смерти на бранном поле угрско-польского короля Владислава Варненского под Варною. Тогда на сейме прелаты польские предложили в кандидаты курфюрста Фридриха II. Повествуют, будто он отклонил от себя это предложение, не желая втягиваться в политику славянских князей. Тогда королем Польским был избран Ягеллон Казимир. Этот король поставил задачею своей политики округление границ Польши, а для этого ему было необходимо не только защищать свою приморскую область, но и елико возможно расширить владение в какую бы то ни было сторону. Приводил он это в исполнение исподволь, пользуясь слабостью Ордена и неудовольствием на рыцарей всего порусского населения. Когда этот ропот обратился в открытое восстание, Казимир Польский воспользовался критическим положением ордена и присоединил порусские земли к своим владениям. Орденские власти, изгнанные отовсюду, удалились вместе с рыцарями в Ливонию и к курфюрсту, а вся земля по Висле соединилась в 1466 г. с Польшею; только крайний восток собственной Пруссии оставался в руках Гохмейстера, как польского князя. Таким образом земля вендов досталась опять славянам; только это было недолго. В это время граница Польши с курфюршеством шла по левой стороне Одры от Рыбницы на Демин и далее к юго-востоку по границе настоящих ее владений, причем нынешняя прусская Силезия по р. Одре входила также в курфюршескую мархию, хотя она и была постоянным яблоком раздора между Чехиею, Польшею и имперскими владениями. Вслед за этим возникло недоразумение между князем Поморским Эрихом и его сыном Богиславом, которые примкнули к Польше, и между маркграфом, который считал, что его мархия и заключенные союзы давали ему право на всю Привислянскую область, включая Щетину. В том же 1466 г. спор этот был решен в таком смысле, что Поморье Эриха и Богислава остается за ними, сами же они находятся в ленных отношениях к курфюрсту. Что касается Щетины, то она была обязана признавать покровительство и власть Эриха и курфюрста одновременно. Но от последнего щетинцы отказались. В 1468 году, вследствие новых несогласий курфюрста с поморскими князьями, между ними возгорелась война. Чрез год неприязненные отношения, однако, покончились взаимным соглашением, причем все предложения курфюрста были приняты не только поморскими князьями, но и городами с их вечами; так, щетина, поморяне, венды и кашубы — все примкнуло к этому договору. Таким образом, заключение мира в существе дела свелось к тому, что курфюрст сделался настоящим владетелем всех поморских земель вплоть до польской границы. Это было для него очень важно и хотя несколько возмещало потерю орденских земель, на которые сильно рассчитывали. А между тем и польский король все шел дальше, все старался расширить свои владения. Во всей Германии славяне начали говорить, что курфюрст сидит не на своей земле, что он пришелец, не имеющий со страною ничего общего, и что все пространство до Гавоты и Эльбы может и должно быть отдано Польше. Последняя в то же время добивалась богемской короны. Если б это ей удалось, то, располагая кроме того ленными владениями в Лужицах, в Слезаке, по Соляве, она разом получила бы над немцами полное преобладание и вновь славянство взяло бы верх и дошло бы до прежних пределов и границ.

Такое выдающееся положение Польши очень обеспокоило немецких князей, которые для отклонения грозящей опасности предложили богемскую корону бранденбургскому курфюрсту. Тот понимал, насколько было бы непрочно его положение на богемском престоле, и считал себя слишком старым для того, чтобы действовать для упрочения этого положения. Да кроме того все политические интересы Бранденбургского дома направлены были в другую сторону: они лежали в укреплении его власти в новопокоренной стране и в постоянном расширении ее к востоку. Поэтому курфюрст отклонил приобретение королевской короны впредь до овладения бывшими орденскими землями, которые считал достоянием своего дома, основываясь на обещании императора и в отнятие которых у Польши крепко верил. Зато Казимир Польский объявил притязание не только на Богемию, но и на всю Венгрию, которая, по его понятию, была его наследственною собственностью. Все эти обстоятельства повлекли за собою много недоразумений, и на долгое время, между Польшею, Чехиею и Венгриею.

Пользуясь этими замешательствами и подстрекаемые королем Польским, князья поморские, Эрих с сыном, вторглись в 1469 г. в Новую мархию. Тогда курфюрст Фридрих со своей стороны бросился к Щетине, но тут у взморья потерпел неожиданно совершенное поражение. Это вынудило его искать не только мира, но и посредничества польского короля, которого поморские князья признавали единственным законным владетелем, если только таковой должен был быть в Поморье, в этой спорной земле. В 70 годах XV ст. курфюрст Альбрехт вот как отзывается о Бранденбургии и о мархиях: «Моя страна имеет 60 м в длину и 40 в ширину. Говорят, что Бранденбургская мархия имеет до 400 городов и замков. Но из всего этого можно еще сделать многое, удвоить наличное богатство и стать наравне с Франкониею, что мы и постараемся исполнить. Города наполнены жителями, хорошо оборонены, со всех сторон окружены водою и недоступны нечаянному нападению». Как из всего предыдущего, так и из этого свидетельства ясно усматривается, какой политический путь наметили себе курфюрсты: они издавна стремились основаться отдельно от Германии, подвигаясь к востоку на новые земли, укрепляясь на них и усиливаясь новыми приобретениями. Окончательные результаты такой политики выражаются в настоящее время. С Генриха I пошли укрепления, с Карла Великого — вмешательство в славянские дела, с первого курфюрста мархии включены в германские государственные земли. А потом курфюрсты все двигались к востоку, все укреплялись, населяли, богатели, пока им наконец не удалось вмешаться в дела Польши, которой гибель еще больше увеличила значение Пруссии и вплотную придвинула ее к России. В 1477 г. опять начинаются враждебные действия курфюрста против поморских князей Вратислава и Богислава, которые, пользуясь затруднительным положением империи по случаю войн с Венгрией и подстрекаемые Польшею, на этот раз заявили даже претензии на все Поморье. В свою очередь Орден желал уничтожить свою вассальную зависимость от Польши и, примкнув к венгерскому королю, объявил претензию на всю Новую мархию, которая отделяла Слезаку от Поморья. Одновременно случилось в Глогове недоразумение по наследству княжеского престола, в каковое дело вмешался венгерский король, помогая этим самым Ордену.

Польша, заключившая в это время мир с Венгриею и Богемиею на три года, молчала. При таких обстоятельствах двинулся курфюрст Альбрехт со всеми своими силами на Богислава и весьма скоро дошел до Янтарного берега (Куриш-гаф). У Доббера (Добряны) Богислав был окружен превосходными силами курфюрста и должен был принести ему повинную. Между тем король венгерский Матвей вторгся в Слезаку, а оттуда пошел к северу в Новую мархию. Покорение Матвеем Поморья, приведение к порядку Ордена Польшею, оборонительное положение, принятое курфюрстом Альбрехтом на Одре, — все это вместе привело к миру с Матвеем и к некоторым уступкам по поводу Глоговского княжества.

В это время умер отец Богислава, и все Поморье досталось последнему. Богислав был тогда уже женат на дочери курфюрста Маргарите, которая не имела детей, что, как гласит хроника, и здесь не обошлось без коварных вмешательств в семейные дела Богислава. Вскоре Маргарита умерла, и Богислав женился на польской княжне. Этот брак не замедлил оказать влияние на изменение отношений поморского князя к курфюрсту; Богислав все более и более начал хладеть к нему. Тот смотрел на это будто равнодушно, признавал все, даже возвратил поморскому князю завоеванные области до Янтарной земли, но выговорил себе право, стоившее всех этих уступок: если у Богислава не будет наследников, то все Поморье и все княжество должны будут перейти к Бранденбургии. Договор и требование были утверждены императором.

Этим последним актом немцы окончательно утвердились на славянских землях вплоть до польской границы. После этого уже начинается эра самосознания немецкого элемента в приобретенных за 300 лет мархиях. Такое положение особенно обнаружилось в XVI и XVII столетиях, когда пришлось воевать за старую религию, католичество, которое заменилось новым учением Лютера. Курфюршество и корона приобрели в это время много католических имений, конфискованных и обращенных в коронную собственность. Это уже обстоятельство повлияло на то, что коронные владения собственно курфюрста подвинулись к крайнему востоку, где доживал свой век Орден, избравший своим гроссмейстером курфюрста Альбрехта, который таким образом с 1525 г. сделался ленным от Польши прусским герцогом.

Последующие стремления курфюрстов Бранденбургских состояли в том, чтобы удержаться на своей высоте между империею, Саксониею, Швециею, Нидерландами и Польшею. При Густаве-Адольфе курфюрсту было очень плохо: он потерял почти все свои земли в мархиях и вот теперь-то пригодилось ему его Прусское герцогство. Впоследствии, при великом курфюрсте, который вел свои дела с большим умом и ловкостию, все потерянное возвратилось, и с того времени Бранденбургия стала заявлять свою силу уже по отношению к самой Польше, которая с конца XVI столетия начала клониться к своему падению. В 1701 г. курфюрст Фридрих VI принял королевский титул, в котором признан был Польшею, и, короновавшись в Кенигсберге, назвался Фридрихом I. Чрез полстолетия Фридрих Великий, благодаря своим предшественникам и своему гению, был уже настолько силен, что мог отвоевать у императрицы Марии Терезии Австрийскую Слезаку и соединить этим все прежние мархии в одно целое, очень почтенных размеров. Но при этом Пруссия впервые столкнулась с Россиею, и это столкновение чуть не стоило короны великому Фридриху. Его разбил наголову князь Салтыков под Кунерсдорфом в 1756 г., и, если б не вступление на престол императора Петра III, то еще Бог весть, чем бы дело кончилось. Вскоре после того, при императрице Екатерине II, воспоследовал раздел разлагавшейся Польши, по которому Пруссии достались земли, лежавшие по Висле и отделявшие Бранденбургию от Пруссии; а затем в 1795 г. она получила все пространство до Немана (Хрона), нынешние Сувалкскую и Ломжинскую губернии. Но насколько легко достались Пруссии эти последние бескровные приобретения, настолько же легко и скоро все было разрушено одним походом Наполеона I. Он имел в виду совершенно упразднить как курфюршество, так и королевство Прусское; только заступничество императора Александра I сохранило за королем Фридрихом Вильгельмом III его собственную Пруссию. Варшавское же герцогство, возникшее в границах нынешнего генерал-губернаторства, в 1815 г. перешло целиком к России[148].

С тех пор все осталось без изменения, но только по видимому. Текущее столетие особенно знаменательно для этих прежних мархий, для всех там проживающих онемеченных славян и для кровных немцев, пришедших из-за Эльбы, по преимуществу из Фландрии и Гельдрии. Далек был путь последних; очень продолжительно и упорно водворялись они на этих местах: и между тем не все старое удалось уничтожить им на пройденном пространстве. Немцы, продолжающие называть себя вендами, лужичанами, кашубами и даже поляками, значит, еще не совсем немцы; значит, они еще не забыли своей настоящей народности, хотя со стороны Пруссии и делается все возможное для окончательной их германизации. Важным подспорьем в этом случае является лютеранство с его пасторами; еще важнее механизм прусского государственного строя с его народными немецкими школами и всеобщая воинская повинность, которая неусыпно работает с 1807 г. Но станем надеяться, что участь грядущих поколений славянства будет лучше участи поколений погибших. Мы верим, что мы, славяне, не только не хуже Запада, но лучше, и что это хорошее должно жить как для пользы всего человечества, так и в развитие нашей собственной национальности. Как член великого общечеловеческого организма, славянский народ имеет несомненное право жить, действовать, и никто не должен мешать свободному развитию этой жизни.

Пусть же история движения немцев на славянский восток будет назиданием грядущему и последующим поколениям славянства!

III

Дела давно минувших дней,

Преданье старины глубокой.

Пушкин

Рассматривая этнографическую карту Европейской России[149], невольно обращаешь внимание на то пространство, где нет сплошного русского населения, где оно живет среди дремучих лесов поселками, то протянувшимися в виде лент, по берегам рек; то вроде островов и жил, окруженных инородческим населением. Эти ленты, острова и жилы образовались не вдруг, но веками, и притом под влиянием различных экономических и исторических условий, в которых находился в разные времена славянский народ. Напор враждебных народностей, необходимость простора полей для первобытного земледельца, еще не умеющего ориентироваться на малом пространстве, заставляли славянина искать таких мест, где бы можно было широко и привольно расселиться. Такую ширь, такую даль представляли безграничные равнины Восточной Европы. Туда и направились славяне с тесных мест многолюдного юга, беспрепятственно подвигаясь в этом мирном своем расселении до рубежа земли, до моря, где уже поневоле приходилось успокаиваться.

По силе таких причин радимичи и вятичи принуждены некогда были оставить свои прародительские земли и поселиться на крайнем востоке, по верховьям Днепра и около Оки. Те же причины двинули новгородских славян по бассейну Ледовитого океана вверх и на восток и способствовали расширению русской земли и сохранению племени в целости. Этому колонизационному стремлению благоприятствовало также направление рек, с Урало-Балтийской возвышенности растекавшихся на север и юг. Предприимчивость и отвага северного славянина, развившиеся в нем в длинном ряду колонизационных предприятий среди финно-тюркской расы, искали для себя нового простора, новой деятельности. И вот, упершись на северо-востоке в берег моря и в Урал, двигается он на юг и захватывает на пути все встречное. Но это не были захваты войны и насилия, это были победы практического ума, который заставлял соседние народы уважать себя, и они, не утрачивая своей национальности, верований и языка, локоть об локоть, как в строю, шли по пути развития, руководимые высшей расой.

Предание говорит, как однажды русский царь бился об заклад с мордовским ипозарем, у кого в народе найдется парень с наибольшею головой. И русский царь представил такую голову, какую не видывала мордва. На нее намотали вервие, которое обняло все Мордовское царство. Ипозарь Мордовский удалился к Синю морю[150]. Эта легенда может быть приурочиваема ко времени не позже XII ст., когда и начали образовываться среди инородцев эти русские острова и жилы; теперь они уже исчезают в Нижегородской и Тамбовской губерниях, но еще заметны в Пензенской и особенно в Самарской и Уфимской губерниях. Полной ассимиляции инородцев с Россией в течение семи столетий не могло произойти: того не дозволяет русский характер, не знающий насилия и ассимилирующий в год не более 0,8 %.

С Иоанна IV, когда ослабела деятельность верхневолжских ушкуйников, когда государство окрепло и почувствовало свою силу, предпринимается военный по ход во имя веры и Христа, против магометанствующих болгаро-татар в Болгарскую землю. Это колонизационное наступление вперед целым государством показало новый сильный пример частным попыткам в этом же роде. По пути, указанному Иоанном, Русь двинулась снова к востоку, на свободные татарские земли, и, заняв переселениями все Поволжье, отодвинуло ислам и язычество от берегов Волги в глубь лесов и степей. А одновременно утверждалась на юге, на Дону, своеобразная рать, казачество, выродившееся из ушкуйничества и состоявшее из всяких вольных людей севера и запада, которые на свой страх и помимо государственности охраняли славянство от напора тюркской расы. То же самое явление развилось еще восточнее, по Уралу.

Но кроме изложенных причин были также другие, имевшие громадное влияние на расширение территории и на округление границ России. Так, при Борисе Годунове уничтожение Юрьева дня породило массу недовольных новыми порядками, бросавшихся от центра на окраины. Точно так же никоновская реформа и преследование старообрядцев в продолжение двух столетий разогнали многих крепких духом русских людей по окраинам и за границу. Нам всегда казалось, что на старообрядчество не следует осмотреть исключительно со стороны вероучения. На знамени его начертана старина, которой русский человек является крепким поборником во всех отправлениях своей жизни: в вере, языке, нравах и обычаях. Во всех случаях соприкосновений с погаными — а такими, по мнению русского народа, были не только нехристиане, но и немцы в специальнонародном смысле этого слова, т. е. европейцы, — русские крепко отстаивали свою старину. Курбских было мало, и они являлись исключениями. И, к несчастию, это святое чувство народности, стесняемое и неправильно направляемое, выродилось в старообрядческий ригоризм. Преследуемые духовной и светской властями, старообрядцы бросились во все стороны за окраины. Но они останавливались вблизи границ Отечества в чаянии возможности снова в него вернуться. Киргизские степи, Кавказ, юг России, Буковина, Польша, Курляндия, Лифляндия и Финляндия — все эти пограничные местности получали русских поселенцев, людей необыкновенно крепких духом и телом. Селились они большею частью в таких трущобах, дебрях и недосягаемых с виду местах, которые, по народному смыслу, доступны только нечистой силе. И это стремление раскольников уединиться в укромных местах не было делом только необходимости, а представляет у них черту, общую со всем славянством. Издревле славянин любил селиться в местах недоступных. Так, первые славянские поселенцы Балканского полуострова сели в дебрях (Дибра на Дрине в Албании), где вполне дикая природа с расселинами и отвесными оврагами, где видны только ели, восходящие с темного дна глубоких рытвин и упирающиеся в высь поднебесную, где слышен только крик зверя. Там, на этом дьявольском месте (Деболь), на этой Проклятой Планине утвердились они, недоступные враждебным соседям. То же самое находим мы теперь в раскольничьих поселениях Курляндии, около Зельбурга; та же картина в Польше вблизи Августова, где по реке Гонче сидят поныне старообрядцы в числе 4500 д.[151]. В 1831 г., когда нашим войскам после долгих переходов по литовским землям пришлось спуститься в долину Гончи, они весьма были обрадованы открытием тут нежданно-негаданно целого ряда русских поселков. Звон колоколов, хлеб-соль, русская речь, русская изба с ее резною архитектурою, русская женщина с ее нарядом — все это родным, милым повеяло на наше войско и укрепило его дух на новые подвиги.

С Петра Великого к прежним условиям народного расползания по окраинам прибавилась еще рекрутчина. Для староверов и вообще для народной массы, не любившей новшеств, эта вечная солдатчина, с ее непонятными народу содержанием и формами жизни, была чистым наказанием Божиим, и потому побеги еще более усилились. В тесной связи и зависимости от таких центробежных движений русского народа стоит возникновение и развитие казачества, явления совершенно самобытного и оригинального, подобного которому не представляет история других народов. Этот своеобразный продукт народной жизни всегда был и теперь страшен Западу; как грозная туча, разражался он всеразрушающим ураганом над всем, что враждебно было его вере, народности и быту. Но не одною только грубою силой и отвагой держалось казачество: оно было крепко духом, богато умом. Такие типы, как Ермак, Богдан Хмельницкий, обнаруживают необычайную мощь и силу духа породившей их среды и вместе с тем свидетельствуют о богатстве и разносторонности ее духовных сил. Уральский Кромвель, сибирский Мориц — саксонский и украинский Елачич дают блестящее доказательство того, как эта казацкая масса была способна к крепкой организации, какие военные таланты в ней жили и каким политическим смыслом и дипломатическим тактом она отличалась.

Итак: западные враги заставили некоторых славян двигаться с первоначально занятых мест на восток; здесь переселенцы оседали по течению рек, среди инородцев; превосходство славянской расы, просвещенной к тому же христианством, пред тюрко-финскими туземцами повлекло за собой религиозное и национальное слияние последних с первой; развитие государственности, уничтожение Юрьева дня, раскол и рекрутчина произвели отлив русских людей от центра к окраинам. Вот исторические условия распространения и разрастания славянского элемента на востоке при одновременном ослаблении его на западе.

И в настоящее время продолжается малозаметная, по непрерывная колонизация пустопорожних мест юга и всего востока России. Туда ежегодно сбывается не менее 30 т. д., причем главными причинами выселения являются теснота и нужда. Эти переселения, которые совершаются пред нами воочию, имеют тот же самый характер, каким отличалось первоначальное движение славян из Индии в Европу.

При настоящем переселении редко, если поднимается целое общество; большею частью идут в одиночку или семьею. Сколько из всего числа переселяющихся принадлежит обществам, сколько одиночек и сколько семей, пока не исследовано, зато слишком хорошо известны причины, двигающие тех или других. Деревня, общество поднимается в том случае, когда испробованы все средства, потрачены все силы для улучшения благосостояния, а оно все-таки из года в год ухудшается и все наконец приходят в совершенную нищету. Такая нищета обуславливается обыкновенно отсутствием в данной местности особого промысла или ремесла, тогда как главный источник благосостояния — земледелие, хлебопашество — стеснен густотою населения и истощением почвы. До окончательного решения выселяться общество доходит медленно; ему нелегко оставить на произвол судьбы родительские могилы, веками насиженные места. Но мысль о переселении, первоначально забежавшая в голову одному или нескольким лицам, передается затем всему поселку, всей общине, пускает корни в мирской душе глубже и глубже, крепнет на почве новых житейских неудач и наконец переходит в твердое намерение искать новых мест.

Одинокие люди, стесненные обстоятельствами, а также широкие натуры, смекалки, бывалые люди, твердые характеры, верующие в удачу, решаются на отлучку скорее, иногда мгновенно; их не пугает неизвестность предстоящего; они, как бездомные, скоро находят себе кусок сытного хлеба. Переселения подобных людей отражаются благотворно более на северных, чем на восточных и южных окраинах России. Там, среди северных лесов и вод, увеличивается от этого число промышленников, которые, пожив жизнью охотника, рыболова, искателя приключений, обзаводятся со временем семьею, иногда из своих, и подвигаются все более и более вглубь, богатея, не нуждаясь ни в ком, сами себе господа, сами себе начальники. Нечаянное открытие подобных сельбищ совершается ежегодно, к удивлению администрации, к неудовольствию найденного поселенца.

Иначе двигается семейство, иным образом общество, т. е. несколько семей или род. У первых все решает старший, глава; ему советом помогает жена, руки — дети. Когда решено ехать, то выбирается такая местность для будущей оседлости, где понаслышке хорошо, а то бывает и так, что покажут рукою на восток или на юг и отправляются по пути, пока не усядутся. Все обращается в деньги, поднимаются с пустыми руками и двигаются как Бог послал. Прежде всегда шли с повозкою, с будою, нагруженною самым необходимым скарбом. Прежде, да и ныне случается, что семья останавливается там, где излюбилась местность. В былые времена их было много пустопорожних, теперь путь длиннее, место отдаленнее. Таким-то способом заселилось еще весьма недавно все Среднее Поволжье, а ныне двигаются на подобный лад за Урал, в Сибирь и к Синю морю. Глава семьи решает, направляет, указывает и кончает, если не умирает дорогою. Тогда его место заступает старший, при постоянном совете матери.

Еще иначе двигается общество, род. Для него это дело труднее, сложнее, требует обдуманности, вызывает нескончаемое галденье, ожесточенные споры. Оттого и имя славянам — споры, как называет Прокоп всех славян, живших за Истром, т. е. Дунавом, и двигавшихся на запад и юг в V и VI столетиях, во время великого переселения народов, в котором славяне играли важнейшую роль[152]. В настоящее время у более благоразумных и опытных общин дело переселения решается так, что вперед, за год, высылаются ходоки; они направляются сначала по определенному пути, потом теряются в массе препятствий, непредвиденностей и двигаются дальше и дальше уже наудачу; так доходят они до пограничных казачьих пикетов и тут, исходив Бог весть сколько верст, останавливаются на выборе подходящего места[153]. Если с таким ходоком ничего не случилось дорогою, и он возвращается домой цел и невредим, то добытые им сведения принимаются единогласно, и с весною двигаются к месту переселения главные рабочие руки. По снятии хлебов у себя, к осени, подымается все остальное: старики, бабы, подростки и дети. В новейшее время такой караван двигается по железной дороге и на пароходе, продав предварительно все свое имущество и рассчитывая только на вырученные денежные средства. При отсутствии же в прежнее время этих путей сообщения и при нежелании бросать домашний скарб нагружали имуществом, детьми и стариками телеги, буды, будки или холобуды, и в сопровождении верных псов караван двигался в далекий путь, достигая цели чрез какой-нибудь год, после испытания ужасных лишений. И, несмотря на то, такие переселения продолжаются из года в год; они никого не пугают, они присущи славянству и исторически нам известны: таково переселение сербов из Белоруссии или Белосербии на Балканский полуостров в VII ст.[154] и из Чехии во все стороны в XV ст.; таким же способом шли велеты, или волоты, по берегу Варяжского моря; так точно дошли и вандалы до Испании, а потом до Карфагена, где их священная гора называлась Журжево, или Журжа. Такое же урочище известно поныне на Дунае, в Румынии, где некогда жили северяне, нишане, тимочане и браничары[155], гонимые к западу аварами и печенегами и покоренные болгарами в IX ст.

Пришедши на новое пустое место, ему обыкновенно дают название, чтобы ориентироваться в размежевке. В этом отношении славянину выдумывать нечего: как бы ни были сладки грезы будущего, душа его еще долго плачет о прежнем заброшенном месте. Вот почему новые урочища получают название с родными звуками, которые повторяются на далеких расстояниях. Так, наша Волга находит отголосок в Чехии — Вльга и в Испанской Галиции — Валга; точно так же наш Маныч зовется иначе Моравою, которая встречается в Моравии, в Сербии и Болгарии. Река Стырь, приток Припети, находит свое отзвучие в Карпатах и Штирии. Лим встречается в Швейцарии и Болгарии. Река Лаба течет на Кавказе и в средине Германии; реки Великая и Мста находятся в Великоруссии и Болгарии; имя Рос из-под Киева доходит до Стокгольма и до Русильона во Франции у Пиренеев. Таким же образом встречаются одинаковые имена городов во всех почти частях Европы. Древнее имя славян — ван, имя, почти уже утраченное для европейцев, но употребляемое еще прибалтийскою чудью, — Ваналайзет можно встретить на берегах Атлантического океана: повыше Напта лежит город Ван, оттого и Вандея. В Курляндии находится приход Ваны[156]. У подножия Кавказа известно озеро Ван, по Проценке — Тмутаракань. В Голландии на Рейне, вблизи Утрехта, также лежит местечко Ван. Город Белград встречается во Франции в Русильоне; в Северной Германии, в Венгрии, на Балканском полуострове и в России — Белгород. Не десятками, а сотнями найдутся одинаковые названия урочищ как в Западной и Южной Европе, так и в России: и все это последствие родовых и других переселений, создавших славянский мир с его неиссякаемыми источниками жизни.

Подвижность, эта замечательная черта славянского характера, выразившаяся в величавом размете славянства по Европе, в народном представлении слилась с образом ровного, непрерывного движения текучей воды — Рсы. Оттого Волга — Рса, оттого Рось и Рос — текучий, бегучий род, со времен санскрита до появления его на крайних пределах Европы. Неоспоримо, что кельто-романы и германцы, родственные славянам по происхождению от общего арийского корня, также способны, как показала история, к движению, но оно никогда не доходило у них до такой широты, какою отличалось распространение славянства. Последнее в истории человечества столь важный факт, что вычеркивать его или умалять значение, как то делалось доселе, было бы не только несправедливо, но и вполне невежественно.

Если внимательно рассмотреть эти славянские урочища, рассеянные до Испанской Галиции, и соединить между собою однородные, как то сделано на прилагаемой карте, то получится густая сеть пересекаю щихся линий от Белоозера до Варны и от последней до Венеции, Праги и устьев Лабы.

Эта сеть указывает, где в древности осели славяне, где были их первые поселения в Европе. Она же дает понятие о путях движения славян от Каспия по Днепру до Дивы, Хрона, Выслы, Одры и Лабы к Варяжскому морю с одной стороны и по Дунаву, Рину, Роне и Луре к Атлантике — с другой.

Как в семье имеется глава, так и в обществе один из членов всегда пользуется большим уважением, почетом. Его слушают охотно, ему подчиняются безропотно, и он в трудные минуты решает важнейшие дела. Такого почетного человека зовут главою или старшиною общины. Ему содействуют старики — этот совет общества, в крайних же случаях оно прибегает к сходке.

Славяне, двигаясь в незапамятные времена к западу, основали теперь французский город Лимож, который прежде назывался Лемовичами. Вот что говорит о них Меркатор[157], основываясь на Страбоне и других древних писателях: «Лемовичи считались народом пришлым и потому еще долго употребляли свой варварский язык. Жили они семьями во 100 душ». Отсюда, вероятно, произошел Беловар или Беловеж, громивший Северную Италию в половине VI столетие до Р.X. Замечательно также, что когда этот род был покорен франками, то он оказался наиболее преданным впоследствии своему королю; такою же оказалась и Вандея во время революции, где при Юлии Цезаре жили ваны и анты, или славяне. Из урочищ лемовичей многие имеют славянский корень, напр. река Везеро-Везера, горы Гленок (Глинок); гора Тутела; крепость (притом единственная) Взарха. Когда лемовичи приняли христианство, то наиболее чтимым святым у них стал св. Георгий, покровитель земледелия и войны, образ которого красуется в гербе Московского княжества и которого особенно чтут ныне на верховьях Терека, на Донах, там, где гора Кион или Киев[158], где севернее течет р. Маныч, или Морава, где возле по Лабе и Белой существовала Тмутаракань, или Ван, местность издавна принадлежавшая антам, впоследствии касогам и в Новейшее время, адыгам-черкесам.

Приведенный пример быта лемовичей, живших одним двором во сто душ и управлявшихся своим главою, общ и всем славянским землям. Палацкий поясняет, что началом всех чешских деревень и сел был хутор. На таких хуторах жили семьи, пока хватало места, постоянно под главенством старшего. Когда семья очень разрасталась и хутор не мог более вмещать всех народившихся, то от него отделялись новые хутора, селившиеся по соседству, на вновь очищенных местах, в бору.

Эти отделившиеся семьи удерживали прозвище главы с присовокуплением окончания «ичи» или «овичи» — т. е. потомки такого-то главы. В XIII ст. из этого окончания образовалось другое — «иче», а потом уж «ич» и «вич». Звать по отцу — это общепринятый обычай в России, а в Вятской, Пермской и в других губерниях существуют фамилии с окончанием множественного числа и иногда в родительном падеже обоих чисел, причем все подобные фамилии происходят от прилагательных, означая качество, напр. Живаго, Мертваго, Сухих, Коротких, Гладкий, Сухопарый, Письменный, Толстой и т. п. Эти фамилии носят на себе отпечаток быта древнего славянства, дохристианского. В Чехии же, стране, покрытой некогда сплошными лесами, основатели хуторов много трудились, чтобы очистить избранное удобное и безопасное место в бору, который назывался по имени своего хозяина: честь, слава, мор, межа и т. п., оттого Честибор, Славибор, Морибор, Межибор и т. д.

Несколько таких семей, поколений, потомков прежних переселенцев образовывали впоследствии жупу, со своим жупаном или баном во главе, как то было в Паннонской или Савской Хорватии и в нынешнем Банате[159]. Власть такого жупана не касалась семейной жизни, она была очень невелика и, судя по некоторым просвечивающим данным, ограничивалась приведением в исполнение приговора сходок по разным общественным делам. Сюда могли относиться сборы податей, дела языческого богослужения, общественные жертвоприношения, торговля, поддержание путей, исполнение казни, прием гостей и посольств и т. д. Если можно приравнять власть и обязанности жупана к народно-выборным должностям настоящего времени, то она была не выше власти наших теперешних волостных старшин, которые действуют не иначе как по воле начальства, волостного суда и сходки. И такой старшина всегда выбирался и выбирается там, где население становится больше, где растут общественные нужды. Этою властью облекаются лучшие люди, бывалые, разумные, законники, иногда с особыми качествами представительности: силою, красотою, обаянием, мудростью, богобоязненностью. Но все эти первичные формы быта не имеют еще целостности; племя еще разъединено или пространством, или чужим пародом.

Отдельные семьи, отдельные роды живут себе традициями, очень слабы пред соседом, хотя с каждым годом растет семья, поколение или род не только от естественного прироста, но и от наплыва на то же место новых переселенцев, по примеру первых. И так шло дело из года в год, сотни, тысячи лет, пока не сгустилось и не сплотилось славянство, пока оно не стало лицом к лицу с чуждым элементом, искавшим также простора, земли, лучшего климата, довольствия жизни. Тогда в сознании племен, говоривших одним языком, веровавших одною верою, сама собою возникла мысль о необходимости самозащиты. Недоразумение с иноплеменными соседями на границах, ссоры по рыбному промыслу, охоте, за паству, за гон скота, похищение женщин и подобные причины принуждают обиженных обороняться, и вот возникают крепкие пункты, стены, застенки, гордыни, городища, обнесенные рвом с частоколом. Каждый славянский род имел подобные города, где скрывался в случае вражеского набега. Но особенно укрепленные пункты часто были там, где таких набегов ожидали постоянно: на Днестре жили тиверцы и угличи, и все города этих антов числом свыше четырехсот, в защиту от готов, болгар, печенегов и других тюркских народов были укреплены. По Балтике и в других местах их также было довольно, хотя меньше, чем на Днестре. Полагаем, что и в других местах было то же, зная, что во время войн немцев с моравами в VIII и IX ст. славяне неоднократно укрывались за стенами. Для защиты таких городов назначались особые начальники, воеводы, которые и отсиживались за укреплениями. В этих же условиях враждебных отношений — начала и кое-какого войска, людей, не только защищающихся, но защищающих других. Впоследствии подобные, но уже постоянные защитники имелись при всех особо чтимых языческих божествах и храмах, как, например, в Радогоще[160]. После понесенных обид, оправившись несколько, обиженный всегда старается возвратить себе потерянное, в особенности если он начинает чувствовать свою силу и крепость. Но воевать набегами, вразброд, без порядка не приходится. Тогда-то обращаются опять к выборным, вручая им власть для высоких действий. В славянских землях такая власть, предварительно только в военное время, вручалась достойнейшему из всего рода, который именовался тогда князем. Потом эта власть с помощью дружины, ратных людей, постоянных войск обращалась уже в наследственную, в особенности если заслуги князя были велики. Однако в мирное время власть князя была не важна, так как все зависело от веча, сходки, сейма и нередко от знатных людей. Зато в военное время князь являлся полным распорядителем, вроде Жижки, Гискры, Александра Невского и Дмитрия Донского.

Таких князей у северных славян в России, на Лабе, Дунае и Саве было много. Сколько родов, столько князей, а потому и столько несчастий и столько же несогласий, иначе говоря, отсутствие единства. Впрочем, не одни князья в этом виноваты, а и расселение славян по родам, отдельно, на местности, где сама природа делила один народ на множество разъединенных естественными препятствиями единиц.

Князей мы встречаем у славян очень рано. Так, мы знаем, что еще до пришествия гунн, в IV ст., во время распрей готов со славянами, при Эрманарике и Винитаре, у славян были князья[161]. Сербы переселяются в VII ст. на Балканский полуостров, имея также князей во главе[162]. У хорват и хорутан почти за то же время также князья. Да и самое переселение славян из дальних стран, сидение их между разными народами и столкновение с последними должны были вызвать в ранней поре расселения славян по Европе появление у них князей, ибо победа невозможна, если не имеется во главе военачальника (по-славянски князь). В одной из сохранившихся в Родопских горах песен у помаков времен первобытного переселения славян в Европу следующим образом характеризуется глава переселенцев:

Если Ты, Царь, будешь жив —

И мы будем жить;

Если Ты погибнешь —

И мы погибнем![163]

Но между славянскими князьями, избранными народом, князьями, которым вручалась власть в военное время, которые в мирное время только приводили в исполнение решение веча и сейма, и между князьями германскими огромная разница. Последние — это самодержавцы, решатели судеб подвластных им людей; их слово — закон, они казнят и милуют, они начинают войну и кончают по произволу: они не ответчики пред народом. Да народа и не было: были только послушные дружинники, немилосердные воины. Холод и голод севера, куда пришли азы или аланы с Кавказа после удивительных приключений в чужих странах, заставили норманнов искать лучшего в кельто-славянских землях. Они спускаются с осторожностью, постепенно, не вдруг, как то сделали готы, подъехав к Янтарному берегу на трех кораблях. Во главе этого отряда стоит их князь, или грау, т. е. седой, или старшина-воевода. Его помощники не земледельцы, не промышленники, не торговцы: это воины, завоеватели, разбойники, нападающие на чужих, вечно грабящие мирных хлебопашцев и порабощающие их, чтобы, пользуясь трудом оседлого народа, продолжать свои завоевания и обращать в рабство новых несчастливцев. Вот в чем состояла разница между немецкими и славянскими военачальниками или князьями. И эта разница особенно заметна в деяниях суэвов, которые отличались своим хищничеством, своими организованными набегами с целью обогащения на счет других. Во всей этой истории нет ни одного зерна труда: везде видна алчность, разбой, коварство, кровь и бесчеловечное обращение с побежденным врагом. Такова правда возникновения германского государства на кельто-славянских землях, с такою физиономиею появился народ, который начал жить на счет других и поныне не прочь попользоваться плодами чужого труда[164]. Хотя еще Радогощ и Аттила мстили германцам-готам за славян, но эти стихийные движения народа, стимулируемого волею энергичных вождей, еще не сложились в нечто устойчивое и прекращались со смертию вождей без дальнейших последствий, как для германцев, так и для самих славян. Органического развития государственного строя еще не было. Этот последний должен был развиться постепенно, под влиянием не только внешних, но и внутренних условий, и для его укрепления, для сплочения разрозненных родов, для образования плотного ядра нужны были века. Внешние обстоятельства дали толчок такому развитию политического быта славянства прежде всего в Чехии.

Из предыдущего мы уже знаем, что славяне обитали в Голландии с самых древних времен, что место их поселения называлось Вильтабург, т. е. город вильтов, велетов. нынешний Утрехт. Покорив Галлию, франки начали распространять свои завоевания и с VI столетия стали подвигаться все к северу; здесь они впервые столкнулись со славянами — беловаками, другою отраслью северных славян, живших севернее Лутеции-Парижа и Сены. От них остались такие урочища, как Luyk — Лык, р. Wopper — Вепр, Рейн — Рин, гор. Res — Реш, одноименный с притоком р. Грапика у Мраморного моря и с гор. в Южно-Западной Далмации — Ресна; далее Orsoi — Орсова, или Оршова, Орша[165]. От этих мест было уже недалеко до Голландской Славии, которая и была завоевана в начале VII ст. франкским королем Дагобертом; он покорил фризов и славян-вильтов, причем вместо разрушенного Вильтенбурга был построен возле Утрехт. Потом при Пипине Геристальском Славония и Фризия были обращены в области Восточной Франции. Но завоевание еще не уничтожило славянства в Голландии; оно продолжило жить. Это усматривается из факта освящения церкви св. Виллибардом в древнем Славенбурге, что ныне Влердинген; здесь же, наконец, жил св. Бонифаций, известный христианский проповедник, погибший там же в середине VIII ст. от рук язычников-славян. Как все приморские славяне, славяне Голландии, усевшись на болотистой почве, занимались торговлею с прилежащими берегами, т. е. они должны были иметь сношения с Англиею, Франциею и, вероятно, доезжали до Испании. После этих разъяснений не можем удивляться, если славяне, потревоженные в своей мирной деятельности насильственными завоевательными действиями германо-франков, ушли или бежали оттуда с затаенною мыслью мстить притеснителям с оружием в руках. Между бежавшими и разоренными нашелся человек с крепким духом, сильною натурою, с непреклонною волею, человек бывалый и видевший, как купец, много, — некто Само или Сам. Имя это славянское и значит Самуил; так звали одного болгарского царя в XI ст. И в настоящее время у западных славян это имя в употреблении; например, Само Халупка, известный славянский поэт первой половины XIX ст.[166] Это же имя встречается у поруссов и литовцев. Можно предполагать, согласно истолкованию Палацкого, что Само был или считался франкским купцом, не по происхождению, а по подданству, родившись в Фризской или Голландской Славии, которая, как сказано, была покорена Дагобер-том. Не в состоянии будучи сносить чужеземного ига, Само со всеми своими одноплеменниками удалился из своего отечества вслед за порабощением последнего и вскоре после того появился неограниченным властелином соединенных славян в Богемии и Хорутании, бичом франков и авар. Гости, т. е. купцы, каким считался Само в Богемии и Хорутании, приходили нередко в чужие страны не только как торговцы, но и как предводители дружины, которая охраняла товар, привезенный в чужие края. Дружина наблюдала за истинным выполнением торговых сношений, иногда силою принуждала туземцев завязывать такие сношения. Подобным сказанному могло обуславливаться и появление Само, франкского купца, на новом театре деятельности. Неизвестно только, какие именно славянские земли покорились ему безусловно и какие присоединились к его державе потом на условиях зависимости или на союзническом праве. Некоторые полагают, что он царствовал в Богемии, нападая оттуда на франков и авар; другие утверждают, что он сначала утвердился в Хорутании и оттуда уже действовал на Богемию и дальше. Нам кажется, что тогдашнее положение Богемии, покрытой лесами, окруженной горами, страны укрепленной, самою природою и географически ближайшей к Нидерландам, наиболее соответствовало первоначальному утверждению власти Само именно в ней.

В 623 году Само появился в Богемии; здесь он нашел полную анархию и разорение, произведенные аварами, которые, бросившись из Тюрингии к югу, наводнили Богемию и держали ее в рабстве с 600 г. Встав со своим войском или дружиною во главе населения, он в 627 году успел выгнать авар за пределы страны, после чего благодарное население избрало его своим королем и царем. Само царствовал до 663 г. самодержавно, имел 12 жен, 22 сына и 15 дочерей. С 630 г. по 633 г. он ежегодно предпринимает походы в Тюрингию, против франков. Король Дагоберт в свою очередь предпринимал против него походы два раза, в 631 и 632 г., направляясь от Меца по Майну в Тюрингию, но возвращался каждый раз после неудач с пустыми руками. Действуя против франков, Само вместе с тем увеличивал свои владения во все стороны, соединяя разрозненных славян под своею властью, и процарствовал 35 лет, явив на деле первый пример самодержавия и государственности в славянском народе. Границы царства Само доходили к югу до Штирийских альп, к востоку до Одры, Тиссы и Карпат, к северу до Спревы и Гавоты, а к западу до истоков Майна, Роданицы и Солявы.

Держава Само

Таким образом Бранденбург, Саксония, Лужа, Слезака, Западная Галиция, Словакия, Моравия, Богемия, земля Стырко и левый берег Дуная от Ингальштадта, до Бретислава, или Пресбурга, — все это было в его власти. Ему были подчинены многие князья Сербской, или Сорабской, земли, между Солявою и Лабою, как то: Дерван (древлянский князь) и Валух, к которым бежали 700 болгар в 630 г. из оставшихся в живых после избиения их собратьев баюварами. Не менее замечательно обстоятельство, содействовавшее признанию соседними князьями главенства Само. Так, князь Сербский Дерван примкнул к нему вслед за победою, одержанною Само в 630 г., после трехдневной сечи, над королем Дагобертом у Домажлиц, ныне Тавс или Таус. После этого поражения франков Само проникал неоднократно в сердце Тюрингии. Для защиты от подобных нападений Тюрингия была передана в особое управление королевскому сыну Радульфу; а этот последний, замыслив отделиться от отца, начал искать покровительства и дружбы Само. Обезопасив себя таким образом с этой стороны, Само бросился к Одре и подчинил себе там всех славян.

Как умер Само, каким образом сошел со сцены этот замечательный человек, неизвестно, но после его не нашлось другого князя для поддержания и дальнейшего развития государственности на началах самодержавия в славянских землях. О массе же славянского люда в то время можно сказать только, что она еще менее имела политического смысла, чтобы понять, насколько гражданственность и единодержавие обеспечивают внутреннюю силу народа и успех его в борьбе с врагами. Поэтому со смертью Само все пошло по-прежнему по родам и поколениям, без связи, без единства[167].

Двести лет потребовалось, чтобы славяне убедились в необходимости единовластия, а немцы за это время делали с каждым годом видимые успехи не только в укреплении за собою отнятых у кельтов, галлов и римлян земель, но и в объединении своей национальности, в поступательном движении на юг и восток. К половине VIII ст. их пионеры стояли уже на Везере, Дунаве и Инне. При Карле Великом они подвинулись до Лабы и заняли весь правый берег Дунава до устья Савы и Средней Тиссы.

Выше уже было объяснено, каких приемов держались немцы в этом своем поступательном движении; в настоящий же раз мы остановимся на судьбе Великоморавского государства, которое на полвека выступило поборником против немцев и вместе с болгарами и чехами крепко отстаивало независимость западного славянства от немецких покушений на нее, вырабатывая в этой борьбе идеи общеславянского единства, крепко живущие в славянах, особенно русских, и до настоящего времени. Последнее обстоятельство чрезвычайно знаменательно. Оно доказывает не только живучесть расы, но и верность идей, зародившихся так давно на западе и осуществленных впоследствии на востоке.

Дабы выставить эпоху Великоморавского царства в надлежащем свете, необходимо предварительно ознакомиться с географиею этой страны и возобновить в памяти все те исторические события, которые служат объяснением ее особенного этнографического состава. Моравия сама по себе очень небольшое пространство, по обе стороны Моравы, от ее истоков из Исполиновых гор у графства Кладдско до устьев на Дунае, у Бретислава, или Пресбурга (Пожонь). С северо-запада Моравия замыкается Моравскими горами, с юга Дунаем, а с востока тянется Карпатский хребет между Моравою и Гроном (Хрон). Такое-то положение Моравии, между Чехиею и Дунаем, далеко за полабскими славянами с севера и хорутанами с юга, способствовало ее князьям возвыситься и оставаться независимыми в то время, как на Лабе свирепствовали кровавые войны славян с немцами, а на правой стороне Дуная, в Горотанке и Зап. Паннонии, немцы все двигались вперед, хотя и медленно, боязливо, натыкаясь беспрестанно то на авар, то на славян. Последние, впрочем, сами облегчали немцам достижение их цели. Видя ослабление аварского царства, падение аварского ига, они доканчивали его и этим самым очищали путь немцам на востоке в продолжение всего VIII ст. При этом немцы держались самой коварной политики: они то покровительствовали аварам, добиваемым славянами, в особых случаях переселяя первых к себе, то дружились со славянами и таким образом поддерживали между обоими народами постоянную распрю, взаимно их ослаблявшую. Моравия же, как и Чехия, со времени Само не находились во власти авар; обе стороны были свободны и почти нетронуты походами Карла Великого, который хотя и доходил до верховьев Лабы, но, встречая каждый раз отпор и неудачи, покончил свое царствование тем, что должен был отказаться от мысли овладеть Чехиею и Моравиею.

В последней, между тем, судя по отношениям моравских князей Прибины, Ростислава, Святополка и Коцела, утверждалось нечто вроде удельной системы с великим князем во главе. В этот союз входил также удел закарпатский, земля нынешних словаков, по долине Грана; здесь издавна существовало Нитранское княжество, управляемое младшим князем одного рода с моравскими князьями. Это Нитранское княжество играет важную роль в истории Великоморавского государства, и потому нельзя его пройти молчанием. Знакомство с отношениями его к Моравии дает основание заключить, что оно было подвластно моравским князьям, но что вместе с тем, по своему географическому положению за Карпатами, оно составляло особняк, настолько же отличный от Моравии, как теперь отличаются словаки от моравов. По ту и другую сторону Карпат жил один и тот же народ, но уже одни горы, разделявшие его, имели влияние на образование двух различных наречий. К этому следует еще присовокупить, что в Карпатах скрывались все славяне Венгерской долины со времени появления сначала влахов, а потом авар. Смесь моравов с другими родами: бодричами (на р. Бодрог), тимочанами, северянами, мильчанами (м. Мильцы Волынской губ.) и браничевцами, пришедшими из Западной Паннонии, Дакии, Влахии и из России, образовала Словакию, Нитранское княжество, нынешних Словаков.

Вскоре по падении аварского царства в 798 г. на местах авар между Тиссою и Седмиградиею, вплоть до Карпат, от гор Матры до истоков Тиссы в Марамарошском комитате, утвердились болгары. Этот отдел паннонских болгар был причиною, что болгарский царь Крум двинулся в 827 г. чрез Дунай и занял всю Восточную Паннонию, населенную отчасти болгарами посреди множества славянских родов.

С 798 по 815 г. в восточную Паннонию начинает проникать христианство чрез посредство греко-славянских просветителей. Случилось это таким образом: царь Крум во время войн с Византиею отсылал всех пленных, случалось до 50 т. за раз, в свою Болгарскую Паннонию, причем между этими пленными было немало священников, монахов и верующих христиан. Чрез них туземные славяне знакомились с христианскою верою, и это знакомство развивается настолько, что чрез полстолетие в Моравию уже являются вероучители Кирилл и Мефодий по призыву князей. Святые мужи утвердили грековосточное православие между западными славянами при содействии знаменитого Патриарха Фотия.

Граница Моравии и Болгарии шла около Буды, Вацова или Вайцена и у подножия Матры, причем какие-то карпатские соляные источники принадлежали болгарам. На реке Бодриче, притоке Тиссы, жили в то время подвластные болгарам бодричи, отдел северо-западных славян. С правой стороны Дуная, по долине р. Рабы и около Блатного озера, успели водвориться островками, хуторами немцы, на развалинах аварского царства и между многочисленными родами славян по Муре, Драве, Саве, Дунаву и Тиссе.

Для полноты описания знаменательной для славян эпохи IX столетия необходимо заглянуть в соседственную Чехию, которая играла немаловажную роль в судьбе Моравии во время княжения Святополка. С эпохи Само по 800 год вся история Чехии переполнена легендарными сказаниями, настолько же сбивчивыми, как то было до воцарения Само. В начале IX столетие становятся известны войны Карла Великого и Людовика. Оба, опасаясь за свои владения по Лабе и Рабе, желали во что бы то ни стало покорить Моравию и Чехию. Для сего немцы вторгались в Чехию; чехи укрывались в укреплениях, выжидали, делали засады и наносили своим врагам не раз чувствительнейшие поражения. Таким образом Людовик едва не попался в плен в 846 г., возвращаясь из Моравии, после войны с моравским князем Моймиром. К тому времени начало проникать в Чехию западное христианство; в 845 г. крестились в Регенсбурге (Резно) 14 человек чехов из знати. Объясняют это явление тем, что хотя Чехиею в то время управлял свой князь, тем не менее подвластные ему мелкие князья с их шляхтою не всегда были верны интересам своей национальности и часто изменяли не только своему князю, но и стране. Вероятно, тут действовали подкупы и обещания, которые западные миссионеры, не пренебрегавшие никакими средствами для достижения цели, употребляли в дело наряду с религиозными убеждениями. Немецкие анналы повествуют, что к половине IX ст. Чехия платила императорам дань, может быть, подобную той, какую Россия платила крымскому хану вплоть до Петра Великого, чтобы только избавиться от разбойничьих набегов; а набеги немцев того времени на Чехию были именно таковы. Из этого, однако же, еще не следует, чтобы Россия когда-либо была подвластна крымскому хану; неправдоподобно также, чтобы Чехия с такой ранней поры сделалась данницею Германии. Шафарик объясняет эту дань в виде откупа за спокойствие, и этому можно верить, так как немцы с появления своего в Европе только то и делали, что беспокоили всех соседей — галлов, бриттов, римлян и славян.

С 863 года Чехия тесно связывается с Моравиею, к которой также примыкают полабские и лужицкие сербы. Опять, как во время Само, все это сливается в один союз, центром притяжения которого на этот раз была не Чехия, а Моравия с ее князьями Ростиславом и Святополком. А чтобы союз этот еще более скрепить, последний женится на чешской княжне вслед за вступлением на престол в 871 г. Кстати заметим, что свадебный поезд невесты был настигнут франками и ограблен. 644 навьюченных лошади были отбиты врагом, но княжна с приближенными успела укрыться в теснине и спастись. Тогда-то, в следующем 872 г., разразилась на всем пограничном пространстве страшная война. Немцы, желая ослабить союз соседей, напали на чехов и одержали победу. Их князь Борзивой, укрывшись сначала в укреплении, бежал потом к своему зятю Святополку. Последний между тем одержал блистательные успехи над врагом, с которым и заключил выгодный мир в 873 г., после чего Чехия очистилась от неприятеля. Князь Борзивой, верный союзник Святополка, принял после сего крещение и предался мирному управлению страною, что продолжалось до появления мадьяр в 895 г.

После этого краткого очерка политического положения Моравии и соседних с ней славянских земель остановимся на великой славянской эпохе, в которую успели утвердиться учение православной веры и славянская державность при не умолкавших одновременно сечах и стонах у полабских славян.

Долины Дыи (Тая), Моравы (Марх), Ваги и Грона были с эпохи Карла Великого подчинены номинально немецким маркграфам. Славянские князья, случалось, платили дани и помогали своими войсками маркграфам. Вся Западная Паннония, т. е. долина Рабы и правый берег Дунава до устья Дравы, находились в церковном отношении с 803 г. в подчинении зальцбургскому епископу, который успел за это время обратить всех авар в христианство. Постоянные неудовольствия из-за них и ненависть к ним славян были причиною, что они таяли из года в год, гибли как от франков, так и от славян. За оказанные разновременно империи услуги славянскими князьями при водворении порядка между аварами многие из этих князей награждались землями, угодьями и пользовались доверенной им властью. Последняя незаметно усиливалась и распространялась с прибытием новых переселенцев из-за Карпат, водворявшихся на свободных аварских землях.

Начало IX ст. знает подобных подвластных императору горотанских князей — Придиславу, Стоймира, находившихся в зависимости от маркграфа. В 803 г. князья моравские и аварские, явившись в Регенсбург, обещались платить дань и служить империи. Между тем споры и неудовольствие между славянами и аварами все еще продолжались, и нередко последние просили императора о защите. С 811 года более не говорят об этих столкновениях, зато все чаще и чаще слышится христианская проповедь, которая доходила до Моравии и Словакии. Она двигалась по Дунаву, направляясь из Пассавского епископства. Этот год является между прошедшим и будущим какою-то гранью, за которою, с одной стороны, исчезают авары, а с другой — появляются между славянами немцы и распространяется христианство. Эпоха эта представляет собою еще ту особенность, что в это именно время славяне будто опомнились, почуяв свершившийся переворот, поняв, что, отделавшись от авар, они нажили себе новых опаснейших врагов в немцах.

В это же время становится известным моравский князь Моймир, уже крещенный пассавским епископом Уральфом. Этот князь, сознав необходимость мира и стремясь к поднятию своего княжества, занялся его устройством на основаниях христианства и просвещения. Для сего в 826 г. основаны были при нем два епископства: Голомуцкое (Ольмюц) и Нитранское. С учреждением последнего возникли в 830 г. между в. князем Моймиром и подвассальным нитранским князем Прибиною, отстаивавшим язычество, несогласия, которые кончились тем, что Прибина вынужден был бежать из своего княжества и искать покровительства у маркграфа. Прибина, приняв наконец крещение в Зальцбурге и перессорившись и там со всеми, пошел скитаться по Горотанке, Краине, в Болгарии, пока маркграф Крайнский Силах не принял его под свое покровительство в 836 г. Это покровительство снискало ему особую милость императора, который за рабскую покорность пожаловал Прибину землями вокруг озера Плесо, или Блатного, где он и поселился со своим сыном Коцелом, основав у устья р. Салы город Соловар (Мосбург), или Мохов. Снова сделавшись соседом Моймира, Прибина с виду помирился с ним, получив за это в возврат свое утраченное Нитранское княжество.

К этому же времени относятся войны императора с болгарами за Восточную Паннонию, что повлекло за собою появление болгар за Дунавом на Рабе. Утверждение болгар с 827 г. в Восточной Паннонии на целое столетие имело влияние на весь восток, на связь с Царьградом и на появление первоучителей в Великоморавском царстве.

Особенность характера Прибины, его неуживчивость, преданность императору и самолюбие вместе с влиянием, которым он пользовался в Нитранском княжестве, были причиною, что Людовик Немецкий заподозрил в. к. Моймира в стремлении выйти из-под вассальных отношений в империи. Напав на Моймира в 848 г. и свергнув его с престола, Людовик передал Моравское княжество племяннику Моймира, Ростиславу (Ростиц). Новый князь не мог позабыть всего зла, причиненного Прибиною Моймиру и стране. Очень скоро противники сошлись на бранном поле, где Прибина в единоборстве с Ростиславом пал в 861 г. На престол в Блатном княжестве вступил Коцел, а Нитранское княжество было присоединено к Великоморавскому и на удел посажен племянник Ростислава, знаменитый впоследствии Святополк. Если Моймир с его мирным направлением был заподозрен немцами в неприязни к ним, то чего же следовало ожидать от Ростислава, который, не теряя времени, начал укреплять город, сносился с болгарами и заводил дружественные сношения не только с чехами и лужичанами, но и с Царьградом. Умный и ловкий Ростислав прикрывал свои сношения необходимостью обеспечить Моравию от появившихся в это время на ее границах мадьяр; в действительности же политика Ростислава направлена была против немцев. Так продолжалось до 855 года. В то же время и в народе начинало с особенною силою выражаться неудовольствие на немцев за пропаганду непонятного ему учения на чужом языке, за искоренение его родных нравов и обычаев и замену их новыми западнонемецкими. Хотя в то время Церковь была единая как в Риме, так и в Царьграде, но между представителями духовной и светской власти Востока и Запада христианской Европы уже не было духовного единения и общности интересов; императоры Византийский и Римский и первосвященники, папа и патриарх, преследовали свои особые задачи, часто смешивая религиозные интересы с политическими. В изображаемое время римские императоры и папы стремились утвердить свою власть на востоке Европы, в славянских землях; в особенности папы простирали свои желание далеко на восток, внутрь Балканского полуострова. Но там уже упрочила свое влияние Византия, которая по географическому положению имела возможность раньше войти в теснейшую связь со всем славянским востоком. Западные же славяне были к этой эпохе уже почти порабощены латинянами и франками. Однако ж Моравия, лежавшая как бы посередине между западным и восточным, римским и византийским влияниями, притягивалась в это время болгарами к Царьграду. Поэтому неудивительно, если Ростислав, хотя и крещенный в латинство, искал спасения своей страны не в Риме, а у болгар и в Царьграде; а это тяготение Моравии к Византии и восточному православию должно было послужить противовесом политическому стремлению франков. Ростислав, подчиняясь в церковном отношении Царьграду, втягивал этим самым Византийскую империю в свою политику, что ему было весьма пригодно для предстоящей борьбы с немцами. Оно так и вышло, насколько осуществление подобного плана могло зависеть от даровитого славянского борца.

Вторжение короля Людовика в Моравию в 865 г. кончилось полным его поражением на его возвратном пути. Мораване, скрывавшиеся во время набега и вторжения неприятеля в своих укрепленных пунктах, остались невредимы. После этого власть Ростислава росла из года в год. Все славянские князья, в Чехии, Лужичах, в Зап. Паннонии, стали смотреть на моравского князя как на будущего своего освободителя от франкского ига, тем более что и момент для этого наступил удобный, так как маркграфы не хотели повиноваться императору и в самой императорской семье происходили смуты. Хотя история того времени и не признает Ростислава независимым князем, однако независимость фактически существовала, и это доказывается тем, что чужеземная власть и Церковь не признавались в то время не только в Моравии, но и во всех смежных с нею славянских землях. В это же именно время, в 863 году, явились в Моравию, в Велеград (Градишка) и первоучители Кирилл и Мефодий. Их прислал император Михаил III в ответ на просьбу Ростислава, желавшего иметь вероучителей с проповедью и службою на родном языке.

Прибытие свв. Кирилла и Мефодия открыло, по всей вероятности, глаза латинству на положение дел в Моравии, так как одновременно папа и император не замедлили напрячь все силы для порабощения вновь этой страны. Многочисленное франкское войско двинулось двумя путями к Моравии, чрез Богемию и по Рабе к Остмархии.

Ростислава осадили в 864 г. в Девине, вблизи Гра-дишки на Мораве, и взяли с него обещание креститься. Но чрез два года он в союзе с сыном короля, Людовиком, вновь взялся за оружие. До 869 г. война с переменным счастием велась только в Моравии и Паннонии, но затем театр военных действий перешел в Богемию и к северу, в Солявскую Сербию, которой князья вступили в союз с Ростиславом. Бавария и Тюрингия подверглись опустошению союзных славянских сил, и здесь-то впервые появляется на историческом поприще знаменитый Святополк Нитранский. Тогда король Людовик, собрав все свое наличное войско, двинул его тремя путями, по примеру деда. Одна колонна пошла из Тюрингии против сербов к Мышину; другая из Баварии действовала против Святополка, третья колонна подвигалась на север, против Ростислава, из Паннонии. Начальство над этими колоннами было вверено трем королевским сыновьям. Вся Южная Моравия по Дунаву и Мораве была опустошена, и войска, шедшие из Баварии и Паннонии, соединились вблизи Градишки. Жители бежали в горы и там скрывались среди непроходимых лесов. Несмотря на такие успехи немецких полчищ, они по недостатку жизненных припасов должны были отступить, как при Карле В. 870 год был для Ростислава годом высшей его славы, а для славян — годом торжества над врагом; в том же году восточно-греческое богослужение на славянском языке распространилось в Паннонии у Коцела и далее к югу и западу, среди савских и горотанских славян. Положение франков становилось изо дня в день безотраднее; они не только теряли власть, но от них и от Рима отвернулись все славяне правого берега Дунава, находя защиту у Ростислава, а духовную пищу — у Со-лунских братьев. Тогда-то, как это уже бывало раньше и как это потом повторялось неоднократно, немцы прибегли к подкупу, который удался. Нитранский князь Свято — полк, человек честолюбивый и властолюбивый, поддался обещаниям и предал свое княжество в распоряжение Карломана, сына короля. Потом, пленив коварно своего дядю Ростислава, он препроводил его, как изменника, к своему покровителю, а тот, заковав старца, отослал его в Регенсбург к королю Людовику. Там франкские, баварские и славянские вассалы осудили его на смерть, но король Людовик нашел, что этого мало, и приказал выколоть ему глаза и бросить в темницу. Так-то немцы распоряжались всегда: Винитар на р. Боге, Людовик на Мораве, Оттон у Бранибора и Арнульф на Рабе, — это все люди одинаковых понятий и одинаковой нравственности: коварные, употреблявшие на гибель славянства бесчестные средства и чужие силы!

Страна, лишенная главы, опустошенная дотла, досталась врагу и была передана в управление маркграфу. Очень скоро эти правители доказали, на что они способны, вызвав со стороны князя Святополка сопротивление. Неожиданно его схватили и закованного препроводили на суд к Карломану. Продолжавшиеся после этого всякого рода насилия со стороны немецких правителей заставили мораван восстать под предводительством священника Славомира. Святополк между тем, оправданный и одаренный королем, был выпущен на свободу с условием помочь немцам подавить восстание. Самолюбивый, обесчещенный и полный мести, Святополк отправился с немецким войском в Моравию, как будто против своих. В действительности же он готовил страшное мщение, условившись об этом предварительно с моравскими вождями. В одной из битв он внезапно перешел на сторону восставших и тут же нанес немцам страшное поражение. Освободив Моравию от врага, Святополк искал союза с чехами, женившись в 871 г. на дочери к. Борзивоя, причем тут-то и произошло нападение на свадебный поезд невесты, о котором было помянуто выше. Здесь несколько слов о характере Святополка. Мирная политика Моймира, стремившегося обеспечить спокойствие страны согласием с соседями, ставила его в необходимость снисходительно смотреть на вторгавшееся латинство; а последнее не могло не иметь влияния на порчу доброго от природы и доверчивого славянина. Простота народной жизни исчезала, чистота нравов и отношений портилась под растлевающим влиянием католической пропаганды, действовавшей ухищрениями, не гнушавшейся бесчестными средствами для достижения целей. В таких условиях пришлось развиваться и молодому, пылкому и самолюбивому Святополку. Свидетель беззаконного низложения Моймира и нескончаемых предательств разных маркграфов и даже сыновей императора, Святополк во все время княжения Ростислава должен был лавировать между дядей и немцами, то поддерживая Ростислава, то склоняя ухо к выслушиванию наветов и наущений врагов, которые только и искали случая поссорить племянника с дядей для ослабления Ростислава.

Наконец вражеское влияние восторжествовало. Еще язычник, Святополк, по всей вероятности, сильно опасался, чтобы и с ним не поступили, как с Прибиною, изгнанным за сопротивление ввести христианство; возвыситься же до понимания национальных интересов и во имя их действовать в крепком единении с Ростиславом Святополк не мог при своем неразвитом уме и испорченном нраве. Это отсутствие государственного смысла и понимания, эта испорченность нрава и недальновидность, закрывавшие от Святополка истинные цели врагов, были причиною того, что он бросился в объятия немцев и предал им своего дядю. Может также быть, что ему был обещан великокняжеский престол, чего, впрочем, не только потом не сдержали, но и отплатили своему слуге черною неблагодарностью. Только тогда, сидя в тюрьме, он ясно понял своих приятелей и задался мыслью отмстить им. И понятно, что для осуществления этой задачи он со спокойным духом мог прибегнуть ко всякому средству: к обману, к измене. Сами немцы подавали пример такой системы действий. Почему же не употребить против них их же оружие, если не на пользу народа, то для своей собственной выгоды, для удовлетворения самолюбия, для грубой мести? Недальновидность Святополка доказывается еще и тем, что призванные Ростиславом первоучители, свв. Кирилл и Мефодий за все время княжения Святополка действовали на свой страх и не находили должной защиты у княжеского престола. Святополк их только терпел, но не любил и не покровительствовал, так что под конец Мефодий должен был искать защиты у византийского императора. Мы полагаем, что если б вместо Святополка сидел на великокняжеском престоле Ростислав, он не допустил бы папу говорить и делать сегодня одно, а завтра другое; он, вызвавший проповедь христианства на родном языке, сумел бы ее и отстоять и не потерпел бы около себя чужеземного епископа Вихинга, который сумел овладеть Святополком и даже восстановить его против Мефодия. Эта слабохарактерность вовсе не оправдывает Святополка, напротив, еще ярче выказывает его недостатки. Наконец, отсутствие государственного ума у Святополка доказывается его дружбою и даже покровительством своему злейшему врагу, маркграфу Арнульфу, который при первом удобном случае не только изменил своему куму Святополку, но даже навел на него тучу диких мадьяр, положивших конец Великоморавскому государству. Если во время княжения Святополка и сделано что-нибудь хорошее, то оно объясняется не добрыми побуждениями со стороны князя, а его безграничным самолюбием, ради которого он воевал и отстаивал прежде всего себя, а уже потом Моравию. Святополк был испорченный немцами славянин, который начал дурно и кончил гибелью своего государства.

Не можем при этом случае не обратить внимание читателя на особенное сходство в положении Великоморавского княжества и в политике его правителей с гогенцоллернскою монархиею, которая чрез 800 лет повторяет то же, что было сделано Моймиром и Ростиславом. Фридрих Вильгельм I был миролюбив, домовит, скуп и истинный хозяин своей страны. Той же политики придерживался Моймир, которому наследовал победоносный Ростислав, умный и дальнозоркий воин, хороший политик, любимец народа и грозный враг своего соседа. Он с пользою употребил накопления Моймира, как впоследствии Фридрих Великий воспользовался скопидомством своего отца. Он обратился к востоку, желая избавиться от Рима и императора: Фридрих II подобным образом держал себя в отношении к Австрии и католичеству. Тот и другой боролись с ничтожными силами против громадных полчищ и одинаково счастливо отстаивали свою страну. Разница в том, что Ростислава погубила измена, а Фридриха спасла Россия! Но из этого еще не следует, чтобы для России не нашелся новый Арнульф!

Святополк в союзе с чехами и вспомоществуемый народом, в 872 г. изгнал врага из пределов Моравии и вторгнулся в Германию. Император Людовик, обессиленный столь продолжительным противодействием, искал мира и заключил его в Форхгейме в 874 г., причем Моравия снова сделалась независимою. Этот удачный акт живет в памяти народа до настоящего времени, и имя Святополка воспевается по сю пору, хотя история говорит об этом князе другое, и не в его пользу. Вскоре княжество Святополка обратилось в действительности в великое: славянские князья в Малой Польше, на Красной Руси, в Слезаке, под Солявою и Девином (Магдебург) до Спревы, Вислы, Стрыя и Дуная — все признавали верховенство Святополка и платили ему дань. Такое распространение власти к востоку вместе с несогласиями, возникшими с маркграфом Каринтийским Арнульфом, были причиною, что в 882 г. болгары в союзе с немецкими вассалами вторглись в Моравию, причем Святополка было приказано убить, хотя бы изменою.

Держава Святополка

Тогда снова возгорелась война; мораване перешли чрез Дунай и заняли Паннонию, т. е. правый берег Дуная до Рабы, которая после счастливой для Святополка битвы осталась за ним до конца его жизни. После этого не удивительно, если сам император Византийский называл Святополка государем, царем, самодержавным императором, а царство его известно было грекам под именем Спендоноплокоса.

О князе Коцеле в это время больше не упоминается; по всей вероятности, он умер вскоре после Форхгейм-ского мира, около 877 г. Также вероятно, что после сего Святополк заявил свои права на Блатное княжество, т. е. на Моравскую Паннонию.

В 885 г. заключен был мир с Арнульфом, подтвердивший приобретение и независимость Святополка. До 890 г. отношения соседей были наилучшие, так как в это время Арнульф искал королевской короны, которой добился благодаря содействию и Святополка. Последний за оказанную услугу на рейхстаге в Обермунстерберге был утвержден ленным владетелем Богемии.

Одновременно с этими событиями Византия вела нескончаемые войны с болгарами, против которых призвала наконец на помощь мадьяр. С 888 г. многие из их родов кочевали и утвердились в Восточной Паннонии, т. е. в нынешней Большой Венгерской низменности. До́лжно полагать, что они действовали отчасти по внушению Арнульфа, так как последнему было нужно разорвать союз, нарушить доброе соседство и согласие моравян с болгарами, у которых в то время княжил замечательный князь Борис-Михаил. Вот этих-то мадьяр Арнульф направил на Моравию с востока, сам же со своим войском и с вассалом, хорватским князем Брячиславом, вторгся в нее с запада и юга. Снова началось беспощадное разорение Моравии, которое в 894 г. едва не стоило жизни самому Арнульфу. Отбиваясь во все стороны, Святополк скончался в том же году в самом разгаре войны. Обстоятельства кончины его неизвестны. Следует, впрочем, полагать, что здесь опять орудовала измена[168]. После его смерти вступили на княжеский престол его сыновья, Моймир и Святополк; несогласия, возникшие между ними из-за интриг Арнульфа, привели к окончательному падению Великоморавского княжества. В 907 г. мадьяры одержали блистательную победу у Бретислава (Пресбурга) над славянами и немцами, прошли вдоль и поперек Моравию и окончательно осели на Тиссе. Все, что могло бежать, удалилось в Карпаты, в Хорватию и Болгарию, унося с собою предание прошлого и веру отцов[169].

Одновременно с этою знаменательною для всего западного славянства эпохою энергических попыток пробудить национальное самосознание славян и сплотить их в крепкий политический организм действовали на пользу славянства свв. братья Кирилл и Мефодий. Родились они в Солуни, от греческих родителей. Некоторые полагают, что они были славянского происхождения. Достоверно, по крайней мере, то, что самое место рождения с юных лет связало их со славянами, которых в Солуни и вокруг, в древней Славии, было больше, чем греков. Точно так же и славянский язык в то время в Византии был в одинаковом почете с греческим; это был массовый, народный язык, который необходимо было знать каждому образованному греку. Память о том, что один из величайших императоров Византии, Юстиниан, или Вправда, и знаменитый полководец Велизарий были славяне, сохранилась до поздних времен. За эту же эпоху в конце IX ст. царствовал в Византии император Василий Македонянин. Эти сопоставления наглядно указывают, какую роль играли тогда в Греции славяне, которых политическое значение увеличивалось еще соседством болгар, где в это же знаменательное время царствовали государи, один славнее другого.

Младший брат Кирилл отличался необыкновенными способностями, владел многими языками и потому вместе с братом Мефодием не мог остаться в тени по прибытии в Царьград. Здесь Кирилл вскоре познакомился с Фотием, которого великие дарования имели несомненное влияние на образование братьев. Известно, что за глубокие и разносторонние познания Кирилла звали философом. Здесь уместно будет заметить об одной особенности Востока, которою он уже тогда резко отличался от Запада. Греки, распространяя христианство, не ограничивались передачею новопросвещаемым только обрядности, религиозно-практических форм, но главным образом старались развить в них понимание основных истин христианских, составляющих то, что называется духом веры. Для достижения этого объяснение истин веры на языке просвещаемых представляет не только могучее, но и единственное средство. Вот почему греки не пренебрегали чужими языками, но тщательно их изучали. Коптский, армянский, славянский, хозарский, готский языки были одинаково знакомы грекам, как их собственный, латинский и еврейский языки. На Западе же изложение истин веры велось только на трех древних языках, на том, между прочим, основании, что надпись на кресте сделана была по-еврейски, гречески и римски. Недаром св. Кирилл, умирая в 869 г., завещал своему брату и ученикам не следовать троязычной ереси, которая продолжала жить в Риме со времен Пилата. Эта троязычная ересь разнила в своих последователях нетерпимость не только к языкам новых народов, но и к самим народностям. Лишенная возможности действовать на язычество путем нравственного убеждения, она насильственным образом, при посредстве огня и меча, загоняла язычников в христианство, с беспощадною жестокостью преследуя всякие попытки согласовать требования веры с потребностями жизни. Оттого-то столько войн, столько крови, столько коварства. Иным образом действовала Византия; везде ее проповедь идет на родном языке просвещаемых народов. Этому же научила она и Россию, и теперь слово Евангелия раздается на живых языках востока России, среди магометан и язычников финноугрского и тюркского племен. После сказанного будет понятно, почему изучение языков в Византии было важно; почему Кирилл Философ получил образование именно в этом направлении; почему он мог сделаться другом Фотия, а потом его помощником в воспитании императора Михаила III.

Кирилл и Мефодий, посвятив себя богословию, жили: первый — в Византии, при церкви Свв. апостолов, а Мефодий — в Полихронском монастыре, близ города Кизики на Азиатском берегу Мраморного моря. Тут-то, вдали от света, они предались изучению македонского и болгарского славянства, задавшись вместе с Фотием целью обратить этот народ в христианство и из опасного врага превратить его в мирного соседа Греции.

За это же время их посылали, как миссионеров, защитников христианства, его поборников, то к сарацинам на Тибр, то к хозарам, где уже было немало христиан-арианцев. Каган Хозарский, не зная, чего придержаться: арианства, магометанства или иудейства, просил византийского императора прислать ему учителей. Выбор пал на свв. братьев. Время прибытия славянских первоучителей в Корсунь (Севастополь) не вполне верно определяется, но, во всяком случае, оно было не раньше 840 г. и не позже 856-го. Их пребывание в Корсуни особенно знаменательно обретением там останков некогда низложенного, сосланного и погибшего в 94 г. папы Климента, с которыми они вернулись в Царьград, покончив свою миссию с успехом. Этот опыт в миссионерстве дал Кириллу и Мефодию особый закал, развил в них умение действовать в непочатых краях и подготовил к деятельности между славянами. Чтобы достигнуть давно задуманной цели, Кирилл занялся разработкою славянского языка, на котором в то время только говорили, но еще не писали. Существовавшие у славян письмена были своеобразны, сбивчивы, походили более на знаки, клинья и состояли из ряда линий и разных порезов на дереве. Ученые славяне пользовались латинским и греческим языками и очень скоро обращались в римлян или греков.

В 855 г. Кирилл с помощию армянского, иберско-го, сирийского, коптского и готского языков, основываясь на грамматически разработанных и ему хорошо знакомых греческом, латинском и еврейском языках, составил совершеннейшую славянскую азбуку. После этого приступлено было к переводу на славянский язык Евангелия, Псалтыря и богослужебных книг. Труд этот не мог быть окончен разом, и на долю Кирилла выпало в этом случае положить начало делу, показать возможность его исполнения. Продолжателем его труда был Мефодий и их ученики Горазд, Наум, Савва и другие. К 861 г. проповедь на славянском языке настолько подвинулась вперед, что многие болгары даже сделались ревностными христианами, и наконец сам болгарский князь Борис принял в том же году крещение и наречен был Михаилом. Тогда славянская литургия, уже успевшая утвердиться в Греции и вокруг Солуни, поднялась до Дуная, перешла в Дакию и Паннонию и утвердилась у подножия Карпат по хребту Матры, по р. Торице и в Ягре (Эрлау). Таким-то образом восточно-греческое вероучение на славянском языке дошло до пределов Великоморавского царства и окружило Сарматию, нынешнюю Россию, по всему юго-западу, от Карпат до Корсуни. Это географическое движение церковнославянского богослужения служит объяснением всему, что случилось в указанных странах в продолжение последующих 150 лет, до принятия христианства в. к. Владимиром. В эту знаменательную эпоху духовного подъема славянства его лучшие силы на всех окраинах и концах будто сплотились для совокупной и единодушной деятельности на пользу народную и в ослабление врагов. Ростислав в Моравии, Се-мовит в Польше в 860 г., Рюрик в России в 862 г., Борис в Болгарии — все это громкие представители если не христианства, то государственности. И в то же время в Чехии, Сербии и Хорватии совершаются если не громкие, то, во всяком случае, важные для славянства события. Даже Царьград был проникнут в это время духом лихорадочного движения на пользу истины и правды, что, в свою очередь, имело весьма важное значение как для всего славянства, так и для России.

В 857 г. водворяется на патриаршем престоле знаменитый поборник православия Фотий, при котором начинаются церковные несогласия с папою Николаем I[170]. Причиною тому была Болгария, которая, увидев в христианстве новый свет, желала вместе с тем на вечные времена укрепить свою независимость от Византии и для этого обратилась, по принятии крещения, к папе с просьбою прислать священников и учителей. Пока дело ограничивалось только этим, Фотий молчал, но когда папа Николай I затронул патриарший престол, который желал подчинить себе, когда в славянских землях начали вводить римское богослужение, непонятное славянину, и когда в этой службе появились догматические уклонения от определений Вселенских Соборов в учении об исхождении Св. Духа, тогда Фотий на соборе в Византии в 867 г. предал папу Николая I проклятию, и церковные сношения Востока с Западом прекратились. Впоследствии и Болгария, при новых отношениях к Византии, не желая подчиняться в государственном смысле папе и не получая от него требуемого отдельного и самостоятельного архиепископа, вновь примкнула в 870 г. в церковном отношении к Востоку, от которого и получила желанного пастыря.

В этом же десятилетии, и именно в 862 году, в. к. Ростислав Моравский, почувствовав возможность отделиться от немцев и услыхав от соседей в Нитранском княжестве, что можно быть христианином без помощи чужеземных языков, обратился с просьбою к византийскому императору выслать ему славянских учителей. Нестор упоминает, что в этой просьбе принимали участие также князья Нитранский Святополк и Блатный Коцел. На избрание императором Михаилом III именно Кирилла и Мефодия, вероятно, имел влияние Фотий, истинный друг Кирилла, весьма хорошо понимавший, к чему поведет такое удовлетворение просьбы, если только вручить новую паству испытанным, высоконравственным и образованным людям, каковы были и каковыми слыли Солунские братья. Кроме того, как императору, так и Фотию было известно, что они и вдали от Византии, у чужого князя и в окраине, подлежащей ведению в церковных делах римского папы, не только останутся верны убеждениям Восточного Патриархата, но и не станут признавать другой власти, кроме императорской. Таковы они были в спорах с сарацинами и у хозар, откуда вернулись с еще более окрепшим духом. При отправлении братьев Кирилла беспокоило только одно, что у моравян и вообще у славян по Дунаю нет письменности. Обстоятельство это было для него чрезвычайно неудобно как в смысле просветительном, так и на случай, если б понадобилось защищать свое учение от всяких нападок со стороны римского духовенства, а что нападки эти будут, Кирилл мог предполагать наверное, так как духовенство римское не преминуло бы обвинить братьев пред папою в ереси, каковою считали учение на народном языке. Побуждения к этому, с точки зрения латинских духовных, были очень сильные. Мы уже знаем, что в Болгарии и между славян македонских христианское учение на славянском языке принималось охотно, прививалось скоро и распространялось настолько успешно, что грозило отвратить моравян от Рима и его епископов в Пассове и Солнограде. Последние жили и кормились на счет славян: первый — по левому берегу Дуная до Нитранского княжества (Словакия), а второй — по его правому берегу, со включением Нитранскаго княжества. Моравия уже имела двух епископов из Рима в Голомуце и Нитре, а третий сидел в Соловаре (Мосбурге) в княжестве Блатном. Под их ведением находилась целая армия священников и монахов; народ хотя и не понимал их, тем не менее исправно платил дань на поддержание церквей и на содержание причтов. Вот этих-то вечно стяжательных проповедников, которые должны были остаться не удел, без хлеба, Кирилл и опасался, основательно предполагая возможность различных нареканий и клевет с их стороны на себя. Однако византийская политика, воля императора, дальновидность Фотия и своевременная просьба Ростислава побудили Кирилла согласиться на очень опасное предприятие.

Убедившись наконец, что переводы, исполненные для македонских славян и болгар, будут пригодны и для других им подобных славян по Дунаю, Кирилл вместе с Мефодием и с несколькими священниками, между которыми был также Клемент, будущий македонский епископ, отправились в Моравию в 863 г. Останки папы Клемента, богослужебные книги на славянском языке — вот их дары славянскому пароду, с которыми они шествовали по Дунаю вверх. Со славянским Евангелием в руках, с такою же проповедью и речью на устах они перешли границу Болгарии и были встречены населением и в. к. Ростиславом торжественно. Их водворили в Велеграде, в столице князя, вблизи Градишки на Мораве. Тогда-то начались постройки и освящение церквей, проповедь во всех концах Моравии. Дальнейший перевод богослужебных книг не прерывался; время это было похоже на истинное воскресение славянства. Кирилл построил и освятил церковь Св. Петра в Голомуце в год своего приезда и вторую, Св. Климента, он построил и освятил в год своего отъезда в Рим, в 867 году, в Ли-томышле. Вместе с тем шло приготовление учеников к священническому сану, повсеместное учение и крещение язычников. Успех был неимоверный, и славянская проповедь очень скоро достигла берегов Лабы, Вислы и Рабы. Пассовский и солноградский епископы были крайне недовольны и жаловались папе. Одновременно последовал разрыв между патриархом и папою, чего, однако же, Солунские братья еще не знали. Тогда-то папа, которому косвенно была подчинена Моравия, как считавшаяся во владении римского императора, потребовал к себе на суд обоих братьев. Те, по верной поговорке, в данном случае, может быть, более, чем когда-либо, получившей свое значение: «Со своим уставом в чужой монастырь не суйся», немедля отправились в путь как для своего оправдания, так и для успеха самого дела в землях, не подлежавших ведению Византии. С тою же святынею, т. е. с останками папы Клемента и со своими книгами, они прошли Паннонию, Блатное княжество, Горотанку и Истрию, дойдя до Венеции и проповедуя славянам по дороге. По пути они успели побывать у князя Коцела, который, опираясь на силу и власть Ростислава, также примкнул к вероучению на славянском языке. В Венеде (Венеции) им пришлось выдержать жестокий спор с латинянами, которые от них услыхали такую же правду, какую позже слушало латинство от Гуса и Лютера. В Риме папа встретил их с торжеством, что всецело относилось к останкам возвращаемого в Рим некогда оттуда изгнанного в Корсунь Клемента. Кирилл в это время был священником, а Мефодий — монахом, и потому папа навряд ли вышел бы встречать их, призванных на суд, если б не указанное выше обстоятельство и не другие причины, о которых мы сейчас скажем. Подвиг обретения и принесения мощей из Корсуни в Рим и нежелание папы потворствовать немецким епископам, зависевшим более от императора римского, чем от него, были главными причинами подобной торжественной встречи. Кроме того, новый папа Адриан II полагал уладить спор с Болгариею и опасался Ростислава, которого желал иметь на своей стороне; а последнее не было бы возможно, если бы Солунские братья не получили благословения от папы. Совокупность этих причин имела влияние на оправдание в 868 г. Кирилла и Мефодия и на разрешение им продолжать учение на славянском языке.

Однако это не помешало надолго удержать братьев в Риме, а Кириллу суждено было и навеки остаться в нем: сильный духом и умом, но впечатлительный и слабый здоровьем, он не вынес душевных потрясений, которым, без сомнения, подвергался в Риме, и скончался там же 14 февраля 869 года. Продолжительное пребывание Солунских братьев в Риме и оставление только что основанных славянских кафедр без пастырей побудило Коцела просить папу о скорейшем возвращении Мефодия. Ростислав, занятый в это время войною, не мог просить о том же, но, вероятно, он же и был причиною, что соседственный князь, подвластный немцам, всегда покорный и им обязанный, решился на такую просьбу. Как бы там ни было, но Мефодий, похоронив брата, вернулся обратно в сане епископа Моравского и поселился, выжидая окончания войны, у князя Коцела в Соловаре (Мохов, Мосбург). Вот этот-то весьма небольшой период пребывания Мефодия у Коцела замечателен именно тем, что славянская служба, проповедь, речь и письменность начали распространяться удивительно скоро по всем соседним славянским землям. Они охватили Хорутанию, Истрию, Паннонию, Хорватию и Далмацию и имели на будущие события большое влияние. Латинский епископ в Блатненском княжестве оказался в такой мере бессильным, что должен был удалиться из страны, жалуясь в Зальцбурге и папе на учение Мефодия. Тут-то ересь троязычная, как говорил Кирилл, поколебалась и стала терять почву. В 870 г. Мефодий уже архиепископ Паннонский, по настоянию Коцеда. Но в том же году Ростислав, достигнув зенита своего величия, был изменнически предан врагам и оторван от своей страны. Так как Мефодий не прощал Святополку этого поступка и порицал его, то очень понятно, почему князь Моравский был равнодушен к деятельности архиепископа. Это равнодушие повело впоследствии к тому, что не только папа, но даже и Святополк перестали верить в истинность Мефо-диева учения. До 872 г. Мефодий остается в Паннонии у Коцела, продолжая свою деятельность. В этом году его снова требуют на суд, но не папа, а зальцбургское духовенство, которое он, сам того не желая, вытеснил из земли Стырко своим учением на славянском языке. До 873 г. его томили судом и держали в темнице; он выдерживал ожесточенные споры, пока наконец не заступился за него папа, рассчитывавший этим способом подчинить Моравию и Паннонию исключительно своему влиянию. Ему хотелось исторгнуть эти земли из-под влияния независимых от римского престола епископов и королей. Законность своих притязаний папа между прочим основывал на том, что еще в 572 г., до прихода авар, уже существовало Сремско-Паннонское епископство, где в памяти народа жил еще апостол Андроник, ученик апостола Павла, один из 70 учеников Спасителя, по стопам которого будто бы пошли Кирилл и Мефодий. А между тем в 874 г. умирает Коцел, и княжество Блатное переходит до присоединения к святополковой державе к немцам. Тогда Мефодий, освобожденный, как бы оправданный, направился в Моравию и Чехию. Из его рук принимают крещение в том же году князь Борзивой и Людмила, после чего он беспрепятственно уже продолжает свое святое дело собственно в Моравии, вплоть до 879 г.

Святополк, то воевавший в это время, то дружившийся с немцами, поддался наветам на Мефодия, который не соглашался признать новое толкование о Святом Духе — filioque. Вызванный по этому поводу папою снова и опять оправданный, Мефодий возвратился в следующем году в Моравию с правом служить на славянском языке и веровать по-восточному. Однако папа обошел его тем, что посадил на Нитранское епископство недостойного ему помощника, опозоренного франка, хитрого и коварного Вихинга, которому дано было право употреблять во время богослужения исключительно латинский язык. После этого положение Мефодия становилось изо дня в день труднее. Равнодушие и недоверие Святополка, происки Вихинга, ослабление сил самого Мефодия в постоянной борьбе за истину и правду сильно задерживали успех его святого дела. К счастию для последнего, Святополк в 882 году начал новую войну с Арнульфом. Он очень удачно вел ее и приобрел всю Паннонию от Дуная — Бретислава (Пресбург) и Вацова (Вайцен) до устьев Дравы и от Блатного озера до Тиссы. Эта война дала повод Святополку несколько опомниться и меньше верить Арнульфу и Вихингу. Он помирился с Мефодием и послал его проповедовать в Паннонию. Тогда немцы, не зная уж, чем взять, клевещут на Мефодия византийскому императору, который его и вызвал к себе в Царьград по этому поводу. По приезде в Царьград он был принят с почетом, оправдан, обласкан и отпущен обратно с благословения патриарха продолжать начатое дело. Последним деянием Мефодия было освящение церкви в Бьрно в 884 г. Затем 6 апреля 885 г. он скончался в Велеграде и похоронен в стене, за алтарем церкви Богородицы.

Таким образом, из 22 лет пребывания Мефодия в Великоморавском княжестве он около семи лет пространствовал из Велеграда в Рим и обратно, был в Зальцбурге, Соловаре и в Царьграде. Но и эти хождения не прошли бесследно для дела проповеди, и мимоходом брошенное зерно дало хорошие ростки везде, равно как и в северозападном углу Балканского полуострова.

Мефодий, умирая, назначил себе преемником своего ученика, человека образованного и приверженного Востоку, Горазда. Но как он, так и все остальные ученики домогательствами Вихинга сначала попали в темницу, а потом их всех изгнали, а на их местах водворились Вихинговы. Таким образом, благодаря недальновидности Святополка, немцы достигли своего. Что в том за польза, если он одержал победы в борьбе над Арнульфом? Победы эти были только мишурным блеском; а народный организм точил червь чужеземной пропаганды, подъедая корни славянской силы и благосостояния. Латинское духовенство с согласия Святополка чинило духовную расправу, получало тяжелый десятинный сбор и заботилось только о своих выгодах, не думая о нуждах народа. Святополк не понимал главной задачи своего царствования.

Последователи и ученики Мефодия удалились за Дунай и рассеялись по всему Балканскому полуострову. В Далмации и Хорватии, которые со времени путешествия Мефодия в Рим и обратно будто отделились от папы, ученики нашли среди славянства подготовленную почву и потому им легко было воздействовать на приморские города с римским населением. Зная слабость папы, подвергая постоянному натиску подгородных славян и чувствуя осязательно силу императора Василия Македонянина, который защищал далматинские города от нападения сарацин, приморские римляне примкнули наконец к славянам, слились с ними и признали восточногреческое вероучение со славянским богослужением. С конца IX столетия начинается в Хорватии и Далмации эта борьба восточных и западных начал за преобладание в народе, а в X столетии уже становится известным из послания папы, что славянское учение и язык распространились очень далеко и что в них потонула римская народность. Тогда все силы латинян были направлены к тому, чтобы оторвать хорватов и далматинцев от восточно-греческой Церкви. Соборами в Сплете в 925 г. и в 1061 г. служба на славянском языке и посвящение духовных из славян отвергаются. Богослужение разрешается только на латинском и греческом языках, причем славян приравнивали на этот раз не к собакам, не к рабам, а к готам; учение же Мефодия было названо арианским. С XII столетия не встречаются более женатые священники и в этот же период начинается повсеместное истребление славянских книг. Чтобы окончательно уничтожить учение Солунских братьев, сблизить хорват и далматинцев с Западом, изобретается особого рода азбука, долженствовавшая уничтожить кириллицу. Из буллы папы в 1248 г. становится известным, будто далматинцы употребляют особую письменность под названием глаголицы, изобретенную в 1061 г. Иеронимом, католиком, уроженцем Далмации. Эта бессмыслица ныне исчезает, сохраняясь еще кое-где в Далмации и на островах у хорват, среди 64 308 д.[171]. Ее с XVII столетия начали заселять латинским шрифтом, который теперь употребляют все западные славяне, около 20 м. душ. Русские, болгары и сербы и отчасти хорваты и словенцы, около 74 м. душ, пользуются кириллицею. Последнее очень понятно, если припомнить, что изгнанные из высшей Моравии ученики Мефодия нашли лучший приют в Македонии, где и расцвела церковнославянская литература с помощью болгарских царей Симеона и Самуила (Само). Отсюда она перенесена в Корсунь, а потом дошла и до России, которая во времена Ярослава по количеству церквей и школ, по развитию грамотности и гражданственности стояла на одинаковой степени с Западом[172].

Во всем этом великом для славянства деле не то важно, что посеянное первоучителями на Западе было довольно скоро попрано латинянами, а то, что до настоящего времени не только Чехия, на Вислех, не только Хорутания, Истрия и Далмация помнят проповедь на родном языке, но что сам папа 1000 лет спустя энцикликой выражает свою солидарность с первоучителями славянства, рассчитывая поддержать таковою свой авторитет в славянском мире, и как бы подновляет память о Кирилле и Мефодии. Только это совершено напрасно: дух Солунских братьев и без папского послания продолжает жить среди моравов и чехов. В их преданиях запечатлелся мощный и величавый образ Мефодия, защищающего храм Божий от горделивого и своевольного Святополка. Последний дерзнул въехать на коне в церковь, в среду молящегося народа. Ревностный служитель алтаря Господня, Мефодий заставил оскорбителя святыни удалиться, предвещая ему и его роду скорый конец за непрестанную гордость. Народ помнит также ключ Мефодку, узкий проход чрез горы в Чехию, и чтит образ Богородицы с окладом, данным знаменитою Людмилою, женою Борзивоя, окладом, выделанным из золота, снятого с языческих истуканов вслед за крещением княжеской чешской четы. Христианство на славянском языке дошло и до нынешних лужичан, которые хлопочут иметь священников-лютеран из своей среды для проповеди на родном языке. И в нашей Холмской епархии, на Вислех, остались следы древнего учения; наконец, сохранилось оно во всей чистоте среди миллионов русского славянства. И так будет всегда, ибо нет более живого способа общения с Богом, как молитва на своем языке.

Духовное движение славян в IX ст., от Лабы по Мышинской Сербии, в Лужах, Чехии, Моравии, в Ни-транском княжестве, в Паннонии, Болгарии и по р. Великой до Солуни на Эгейском море и от Любока и Ра-догоща на Варяжском море, должно было отразиться на востоке. Действительно, здесь в 860 году, одновременно с утверждением рода Пястов, в лице Семовита впервые слышится на Вислех христианская проповедь на понятном народу языке. Отсюда же, а также с юга, из Корсуни, христианское учение проникло внутрь нынешней России. Кирилл и Мефодий не понапрасну были в Хозарии, где им удалось не только поколебать язычество, веру в волхвов и в священные дубы, но и убедить кагана принять крещение. Там же они познакомились с руссами, там, наверное, встречали славян, из которых ближайшие, поляне, древляне и северяне, были данниками хозар. Учительское слово славянских первоучителей должно было двинуться вверх по Днепру и дойти до крайних пределов севера, до Роси и Киева, до словен, по пути учения апостола Андрея, предвещавшего Киеву быть великим городом и дошедшего до Ильменя. И вот, несколько спустя, здесь, на Волхове, совершаются величайшие по отношению к будущему события, кладется краеугольный камень грядущего величия всей Восточной Европы, а чрез нее всего славянства.

История основания Русского государства известна каждому, и потому мы остановимся на ней настолько, насколько это касается славянского мира. Его давнишние ожидания наконец сбылись; мысли Само и Моймира, откликнувшись на Ильмене, вдали от Запада, утвердились окончательно в Киеве. Летописец Нестор в повествовании о начале Русского государства основывается на народных сказаниях. Иных источников, кроме устных преданий, в то время в славянстве не могло и быть, так как письменность только что изобреталась. Но народная память нередко мешает эпохи, события, лиц и места. Весьма вероятно, что и в сказаниях, которыми пользовался Нестор, могли смешаться и даже слиться воедино факты разных эпох и мест; в них могло быть связано с ильменскими славянами то, что принесено из других стран, где также действовали славяне. На это наводит нас известие Видукинда, который передает, что бритты, желая водворить среди себя порядок, отправили послов к саксам с просьбою о помощи, причем бриттами было сказано почти то же, с чем обратились славяно-финны к варяго-руссам: мы отдаем нашу землю, которая велика и обильна, под ваше управление. Это случилось в 536 г., следовательно, задолго до основания Руси[173]. Сношение нидерландских славян с Англиею летописно можно проследить с VII ст. В то время весь южный берег Балтийского моря кишел славянскими мореходами и пиратами. Вагры, бодричи, лютичи и поморяне были такие же норманны, как свевы, готы и датчане. Остров Фе-мерна, Рана, Волынь были со времен Аттилы до XII ст. наиболее известные на севере приморские и торговые пункты, где славянское купечество славилось не только своим богатством, но и дальним плаванием и подчас разбоями. У них развилась своя собственная мифология, они имели свои торговые законы, к ним приезжали со всех стран, они ходили в Англию, Данию, Швецию, сносились со славянами по Волхову, а оттуда бесспорно проникали до Днепра к полянам, к древлянам, к волыня нам, к этим своим родичам, положившим некогда начало Волыну, Волину, Вольгощу, вольной льготе торговать и грабить по всему Варяжскому морю. Гельмольд говорит, что прибалтийские славяне преданы служению идолов, всегда буйны, беспокойны, ищут добычи в морском разбое, вечные враги датчан и саксов[174]. Вот эти-то витязи, эти северные славяне или люди, по-немецки норманны, вероятно и перенесли сказание о призвании саксов в Англию на Ильмень. К этим западным приморским славянам тесно примыкает племя русь, до того едва известное, которое, однако ж, окрестило все восточное славянство своим именем, подобно тому как Британия окрещена именем англов. Этот параллелизм фактов приводит к той мысли, что в походе англосаксов к бриттам принимали участие прибалтийские славяне, так сильно оперившиеся после готского погрома[175]. Что самые англы не что иное, как отдел англов на Днестре, угличей, унглов или углов, живших в углу около Черного моря и устьев Дуная и достигших Балтики с полчищами Воломира и Аттилы, в этом почти нет сомнения. Эти угличи с Днестра, давнишние мореходы по Русскому морю, двинувшись вниз по Лабе, дошли до ее устьев и расселились тут вместе с варнами, или вранами, и ваграми, по соседству, потом с саксами на Везере. Оттого и такое сочетание имен: вагры (по-санскритски — храбрость), враны, варны и город Варна на Черном море.

Обращаясь теперь к имени Русь, предварительно заметим, что урочища с этим именем по левую сторону Днепра появились в истории позднее, когда имя Русь сделалось общим[176]. Интересно знать, откуда появилось это имя по правую сторону Днепра и какому из соседственных языков оно принадлежало: германскому или славянскому. Только в новейшее время исследователи обратили на этот предмет внимание со стороны народных преданий, обычаев, нравов, географии и филологии. На основании добытых этим путем данных все, что недосказано было Нестором, что прежними учеными беспрекословно принималось за скандинавское, шедшее с запада, то теперь начинает получать новое освещение с востока[177]. Тем не менее эта сторона дела еще не вполне выяснена и ожидает новых многотомных исследований. Основываясь на Несторе, некоторые выводят Русь из-за моря — из Швеции. За неимением других данных оставим этих исследователей при их предположении. Другие переносят Русь на юго-восток и ищут ее у устья Немана[178], там, где Куриш-гаф, где рукав Немана зовется Рос. И это за недостатком других, более определенных сведений могло быть правдой, так как указанные местности лежат по соседству славянских норманнов, этих морских витязей, пиратов, с которыми жители Немана по Руси могли быть в тесной связи. Но откуда же Русь могла появиться в этих местах? Урочища с корнем кур от Немана ведут нас на крайний юго-восток; таковы: Куриш-гаф, Курляндия, Курск, Куряж монастырь возле Харькова, Кура на Кавказе и, наконец, племя курдов, такое же индоевропейское, как славяне, литовцы и куры. По этому пути, по реке Куре, Кубани, Дону и Донцу, по верховью Волжского бассейна, по Диве (Зап. Двина), Вилии и Неману шли некогда куры, Несторова корсь. Среди них утверждались руссы, или россы, у устья Немана, около Россиен. Несомненно, что и они шли с юга на северо-запад, может быть, раньше, может быть, позже корси, а может быть, и параллельно, бок о бок с нею. Во всяком случае, россы — пришельцы в этих местах. Откуда же они? На разъяснении этого вопроса мы и остановимся. Имя Рос встречается еще у пророка Иезекииля, который упоминает о князе в Россе, Мшеке и Тубале. На левом берегу Тигра лежит землица Рася (Rasi), к северу от Сузианы и к югу от озера Ван[179]. Левее Батума существует поныне город Риза, древнескандинавское название руссов, так точно как Ризаланд значило «русская страна». Эта Риза существовала в героические времена и имела дорическую факторию[180], Рязо, и теперь неизменно лежит на берегу Лазики у подножья гор, омываемых с юга рекою Шорохом. А вокруг столько имен, напоминающих Древнюю Русь, древлян, антов, ванов, и варягов, т. е. борягов, или борцов[181], передовых людей, таких же, каких впоследствии вел. кн. Ярослав в XI ст. поселил по р. Роси, южнее Киева. Эта река составляет и поныне грань между земледельческою и степною полосами, между прежним оседлым населением, т. е. Геродотовым оратаем (от «орать») и степняком, кочевником, скифом[182].

Предположение, что в древние времена народы южного склона Кавказа не переваливали чрез хребет, ошибочно. То, что мы видим теперь, когда авары, осетины и грузины, абадзехи и абазинцы живут одинаково на северном и южном склонах, не меняя языка, то было и в доисторические времена. Сообщение долин Риона и Ингура с Кубанью и Тереком было стародавнее, с тех пор, как живет человек на Кавказе[183]. Вот почему мы встречаем на севере и юге тех же антов, тех же руссов, ту же Тмутаракань, какая около Кубани и озера Вана, называвшегося Бло-озеро или тоже Тмутаракань. Этим также поясняется тот исторический факт, что вел. кн. Святослав, разгромив в 968 г. волжских болгар, буртас (чуваши) и хозар, спустился потом по Дону и основал по Кубани, где течет Лаба, соименная Эльбе, новую Тмутаракань. Если б не было родственной связи между киевскими полянами, между жителями Киевской Роси и населением Кубани, никогда бы Святослав не предпринял такого рискованного похода. Это обновленное Тмутараканское княжество и после существовало долго и известно не только у нас во время удельной системы, но и в Грузии: знаменитая грузинская царевна Тамара была замужем за русским тмутараканским князем Андреем. Объединение славян, соединение всех воедино — вот была задача, которую желал исполнить Святослав на пространстве от Балкан до Ладоги, Камы и до Кавказского хребта. Но он был менее счастлив, чем Аттила, с которым имел много сходства в нравственном отношении. Для завоевательных стремлений обоих не было пределов; суровые по воспитанию, переносливые до удивления, только они и могли пройти такие пространства, один на западе, другой на востоке, покоряя народы, низвергая царства и созидая новые, двигая славян к жизни, единству и крепости. Эта связь древней Бассанейской Руси с новою, это влечение Киева, Москвы и Петербурга к Кавказу поясняются не только государственными соображениями, жаждою завоеваний, но общим историческим законом, стремлением к объединению единокровных разрозненных родов. Так, в 1859 г., по взятии в плен Шамиля, он, мюрид, некогда злейший враг русских, как и вся его единомышленная дружина, признали себя однокровными с русскими, одного происхождения со славянами, что и было высказано кн. Барятинскому в Хунзахе, во время приема пленных[184]. Здесь становится понятным, почему на карте Вирия[185] показаны руссы в Дагестане. Это же подтверждает правдивость арабских показаний, которые много толкуют о том, как руссы IX и X столетий ходили к Каспию, там распоряжались и жили подолгу. Они постоянно возвращались к своему старому месту, которого не могли забыть. Там были воспоминания, там оставалось родство, там жилось хорошо в лучшем климате, пока не сделалось тесно, пока обстоятельства, движение народов, завоевания не двинули руссов под именем скифов за Кубань и Терек в первобытную Скифию, между Волгою и Доном. Было ли это при Хеопсе или Сезострисе[186], которому поклонялись в Египте за покорение Скифии, чего не смог сделать Дарий Гистасп; было ли это при Кире, герое, памятном славянам, погибшем в сече с массагетами-скифами; было ли это, наконец, при Александре Македонском, которого также воспевают славяне Родопа[187], сказать трудно; но чутье, не единичное, а многомиллионное, бессознательное, говорит об этом родстве. Арабы, оттеснившие хозар в VII ст. к северу и сделавшиеся обладателями Кавказских ворот и духовными повелителями Волги до земли болгар, знают руссов как своих соседей, и притом очень ранних и давних поселенцев этих мест[188].

На арабские источники мы не имеем права не обратить внимание. Было время, когда этот народ по развитию своему стоял гораздо выше, чем все вместе взятые европейские народы. Они взяли не только мечом, но и цивилизациею, и последнее лучше всего доказано в Испании, которая по изгнании арабов обеднела, запустела и до сих пор чувствует, будто из ее организма вырвана здоровая часть, которой место ничем не занято. И хромает страна по настоящее время. Наша древность, славяно-русская, тесно соединена по матушке-Волге, Рсе, с историей аравитян и вообще всего Востока. Оттуда и следует ожидать разъяснения многих неясностей в древнейшей истории Руси.

В 94 г. до Р.X. встречается в первый раз в истории имя роксалан, которое держится до VI столетие и упоминается в последний раз готским писателем Иор-нандом, который говорит о рокасах. Народ этот относят к племени сарматскому, к языку Зенда, жившему некогда в Северной Индии, в Арии, или Ираке, к югу от озера Ван и всех тех местностей по истокам Тигра и Евфрата, о которых было уже говорено. При первом упоминании этого народа его местожительство оказывается уже около Азовского моря. Далее эти роксаланы встречаются на Крымском полуострове в войне с Митридатом, потом в Мизии, в войне с римлянами около Карпат, после чего известия о них прерываются. Это значит, что они на некоторое время теряются в общей массе народов, двигавшихся по Восточной Европе. За этот темный период их следует искать между сарматами, от Балтики до Карпат, Черного и Азовского морей, т. е. в пределах Древней Руси, где с VII века уже исторически существовала Белосербия, теперешняя Белоруссия. Что роксалане вскоре после своего появления, начиная со II столетия, как будто исчезают, перестают занимать прежнее видное место, тому причиною внешние обстоятельства, новое движение народов, и именно готов, с одной стороны спустившихся в это время к Черному морю и Дунаю, и аланов, поднявшихся по Дону и Донцу в свой Асгард — нынешняя Алаунская возвышенность Новгородской губернии. Таким образом, к III ст. по Птолемею, Тациту и Плинию, роксалане жили между аланами, готами, певками и бастарнами в Трансильвании и между вендами-славянами с севера, от Балтийского моря до Черного[189]. При этом центром их местопребывания была местность между Днепром и Доном, приблизительно от устьев р. Роси, по Пселу, Ворскле, до Днепровских порогов и оттуда до скифско-царских могил, до устья Дона и нынешнего Ростова.

Готы, спускаясь по Висле и Неману вниз к Черному морю, покорили, согласно Иорнанду, скифов и чудь. Последняя всегда сидела возле славян и вендов, называя как прежде, так и теперь русских безразлично — Rots-alaine. Вот откуда произошло слово «роксалане»[190]. Откуда, однако ж, могло у финнов взяться это слово? Чтобы это пояснить, следует припомнить, что азы или аланы, двинувшись до нашей эры вверх по Дону и Донцу, дошли постепенно, по рекам, до истоков Днепра, З. Двины и Волги, каковую местность, как очень дикую, пустынную, гористую, похожую на подобную же возвышенность между Курою, Тереком и Манычем-Моравою, и назвали также Алаунскою. Левее идти, западнее, к славянам, которые уже при апостоле Андрее в I столетии сидели по Днепру, Двине и Волхову, было невозможно: и вот эти азы-аланы пошли параллельно славянским поселениям вверх и дошли по водяным путям до Свевии-Швеции, по направлению к нынешнему Стокгольму, где и уселись в Упландии, по соседству Рослагена и Трои. Такое движение бок о бок со славянами и насквозь финских племен, соединенных издавна узами сожительства и соседства со славянами, а потому, вероятно, и общей обороны, как то было в IX ст., при избрании князя, — это насильственное движение должно было вызвать противодействие в форме образования для пограничной охраны особых конных пограничных отрядов, вроде наших теперешних казаков. Постоянные войны с аланами, необходимость отличить своих воинов от мирных граждан и от врага-аза — вот предполагаемые причины, на основании которых защитников славян назвали росаланами, рос-асами, росами, что у Иорнанда выходит «рок-асами»[191] т. е. славянами, действующими по-алански, ведущими войну верхом[192]. Такие конные славяне, росы, руссы, росалане, роксалане и росясы, жили, как следует полагать, по всей славянской границе от Балтики, по Волхову, Десне, по Днепру и Дону до Ростова и Азова. Мы полагаем, что даже немецкое слово Ross — лошадь заимствовано впоследствии готами и аланами от этих россов, сидевших на своих степных, как бы сонных лошадях с подогнутыми ногами, длинною шерстью, с косматыми хвостами и гривами. Неудержимы они в степях, сильны, выносливы и крепки. Эти свойства поразили спустившихся потом с севера готов, они удивлялись этим лошадям, удивлялись и тем людям, которые умели ими владеть. А так как людей этих звали россами, росясами (Rosas), то и всегда верное им животное получило однозвучное с именем всадников название. Это первобытное казачество есть не более как постепенно выработанная форма народной обороны. У того же Иорнанда говорится о роксаланах при короле Эрманарике, из-за которых начался готский погром, причем они иначе называются также антами. Этими роксаланами, или антами, только и могли быть славяне, жившие по Бугу, Днестру и Киевской Роси. Днепровские острова уже при первых князьях были известны своими разбоями, которые производили их жители, известные под именем запрочи, т. е. запорожцы. На островах были города, села, виноградники, сады и много разного скота. Запрочи были уже очень хорошо знакомы в X ст., и, по всей вероятности, прошло много запорожских поколений, пока устроились эти города и села, а были они именно там, где жили роксалане, росы[193].

Теперь попробуем подойти к имени Русь и к роксаланам с востока и сомкнуть оба пути в одном пункте. В начале XIII ст. Волжская Болгария одновременно со всею Русью подпала под власть кипчакской орды. Население этой орды считало своим предком Кипчака, который при Угуз-хане был найден в дупле дерева, отчего и получил свое имя. Этот Кипчак имел огромное влияние на историческую судьбу всего Поволжья, т. е. пространства от Печоры до Дона и Кавказского хребта, которое на арабских картах обозначается как Кипчакская орда, или земля. Происхождением этой орды, стоящим в тесной связи с отношениями Кипчака к народам, сидевшим по Азовскому морю и Дону, уясняется до известной степени и этнография этого пространства. В начале нашей эры и современно с первым римским императором Августом образовалось на востоке громадное царство, от Монголии до Ганга к югу и до Сирии на запад. Царствовал там Угуз-хан, монгол по происхождению, заправляя странами и народами с Сырдарьи, может быть, в Самарканде. Вот этот-то Угуз-хан, или по алчности воинственного дикаря к завоеваниям, или, может быть, основываясь на владетельном праве по преемству от предшественников, потребовал дани от четырех народов, живших на крайнем западе его государства. Эти народы были: урус (русский), авлак (влах или кельт), маджар или мадьяры (угрофинн) и башкурд (башкир)[194]. Так как дело идет о народах, живших в бассейне Волги и Дона, то под урусами и следует разуметь ту народность, которая у римлян и греков скрывалась под именем скифов и сарматов, ибо древние писатели помещали эти народности именно в указанном бассейне. Около них, по Черному морю — ближе к Дунаю, также в Малой Азии, везде были остатки кельтов и поселения римлян, придвинувших в это же время свои владения к границам Угуз-хановой монархии. Угрофинны, т. е. вогулы и остяки или мадьяры, жили к северо-западу от Монголии, по Оби и истокам Урала, а башкиры находились приблизительно там, где и ныне. Если трудно будет что-нибудь сказать против правильности географического распределения последних трех народов, то может явиться сомнение в ней относительно урусов, так как вышеприведенное сказание записано не-киим Абульгази гораздо позднее, когда действительно не было на Дону и на Волге другого народа, кроме русских. Но это могло бы быть так в том только случае, если б показание Абульгази о других народах не сходилось со свидетельствами западных писателей и не вторило бы этнографии; а между тем и те и другие признают, что мадьяры — те же угрофинны IX ст., те же вогулы и остяки блаженной Гипербореи, которые с незапамятных времен жили и живут по Уральскому и Алтайскому хребтам, по Печоре и Оби. А этим показаниям до́лжно верить, так как они основаны на близком знакомстве Запада с Востоком. Движение кельтов в VII ст. до Р.X. к востоку, их появление под Римом и у Делфи в Греции во III ст. — свидетельства о давнишнем пребывании киммериан на юге России, в Тавриде, основание кельтами Галатеи в Малой Азии, погибель Красса на крайнем востоке у Пароян и, наконец, покорение римлянами Сирии и движение влахов и римлян в глубь востока, до пределов Угуз-хановой монархии — все это дает понять, что этнография Востока могла быть более или менее известна Западу. Верность изложенного предания и высказанных на счет его соображений подтверждается еще тем, что и в настоящее время мадьяры (венгры) зовут русских «орош», — очевидно, видоизмененное «урус», т. е. тем же названием, каким последние именуются и в вышеприведенном сказании, носящем несомненные признаки угрофинского происхождения. А сами мадьяры, пришедшие в IX ст. с Камы, Оби и Урала, как сказано, населяли земли, входившие в состав монархии Угуз-хана. Значит, имя Рус давно было известно Востоку: гораздо раньше, чем узнали его арабы на Волге в VII ст. Есть даже некоторая возможность определить с достаточной точностью и степень этой давности. Выше было замечено, что урусы могут быть отождествлены со скифами. Известно также, что киммериане, давнишние обитатели юга России, — те же влахи или авлаки. Последние стали подвластны предшественикам Угуз-хана, считавшего их на этом основании своими данниками, с того, по всей вероятности, времени, когда скифы напали на них и потеснили их чрез Кавказ в Малую Азию; а это было за семь столетий до Р.X. Значит, предание Абульгази можно приурочивать к этой отдаленной эпохе, а значит, имя Урус уже звучало на востоке за семь веков до нашей эры.

Далее в сказании Абульгази повествуется, что в потребованной дани Угуз-хану было отказано, а сила отражена силою; народы восстали. Тогда был послан усыновленный Угуз-ханом Кипчак усмирить восставшие племена и привести их в прежнее подчинение. Удалось это дело Кипчаку настолько, что все левое Поволжье именовалось у арабов в VII ст. и позже у всех восточных народов вообще Кипчакскою ордою.

Итак, в начале христианской эры мы застаем урусов, они же скифы, в бассейне Волги и Дона. Когда в II в. по Р.Х. сарматы двинулись с низовьев этих рек на запад, скифы как будто исчезли. Но зато с образованием Босфорского царства начинаются частые упоминания о роксаланах, живших по Азовскому морю, по Дону, и двинувшихся вскоре после этого к западу, к Дунаю и к Карпатам. Эти роксалане, по западным писателям, вероятно, были те же самые скифы и урусы, которых хотел покорить Угуз-хан чрез Кипчака; какого-нибудь другого народа разуметь под этим именем нельзя. Правдоподобно, что их потеснили с востока, причем заселения росов отчасти погибли, отчасти смешались с завоевателями[195].

Заключим изложенное указанием на то, что уже в то отдаленное время славянские удальцы, бродичи, ушкуйники, купцы-воины, здоровые, сильные, бесстрашные, ходили по Волге, двигались по востоку, отыскивая себе нового места. На западе, у Вендского (славянского) залива, стало тесно, так как в это время начали прибывать с острова Туле (Скандинавия) готы, подвигавшиеся мало-помалу к югу, к Черному морю. Последние к концу IV ст. имеют здесь дело с роксалана-ми, или урусами, рокасами и антами-славянами, о которых сказано было в своем месте, впоследствии тиверцами и угличами. При этом известно, что у скандинавов Дон, или Танаис, назывался Tanaquil или Vanaquisl, что значит «славянский рукав» или река[196].

Вернувшись таким образом опять к западу, мы остановимся на имени Рос в Киевской Руси. Река Рос впадает в Днепр около Канева, в 100 верстах к югу, и служит водоразделом между черноземными полями и возвышенностью от Липовеца на Чигирин. Сама природа указала образ жизни здешним жителям. Южнее было скотоводство, севернее хлебопашество, известное здесь еще за 450 лет до Р.Х. Помимо того, что в разных уездах Киевской губернии встречаются села и урочища со всякими изменениями на «рос», на самой реке вот что мы находим: Россова сеча, Россова. Кроме того замечательны: село Корсунь, одноименное с Херсонесом; несколько поселков Буда, где некогда жили будины; много сел с названием Янов, имя единоличного божества в противоположность встречающимся в Западном крае урочищам Троянов, богов с тремя лицами, таких, какие имелись у балтийских славян, какие находятся в Индии (Тримурти). Далее находим деревню Прусия, или Поруссы, — название обитателей левого берега Немана. Потом на р. Росе встречаем два Городища фронтом к западу и одно на юг от с. Корсунь; выше Ружаны (Рожаны в Сербии) и на границе с Волынскою губерниею, в углу, опять городок[197]. Помимо самого имени реки прочие указанные урочища и городки наводят нас на многие догадки, сближающие россов со всем славянством. Тут оправдывается отец истории Геродот в Будах; здесь находятся следы древнего славянского язычества в поселках с названием Янов; около Роси мы находим память о в. к. Владимире в Корсуни. По этой же реке, которая служила гранью, межою, были построены городки и городища, особенность славянского поселения, а впереди их торг в торжищах. Все это дышит славянством времен перевозчика Кия, времен проповеди Андрея Первозванного, когда на местах нынешних сельских церквей Св. Ильи и Параскевии[198], встречающихся в таком множестве на юго-западе России, поклонялись Перуну под дуплистым дубом; когда жители находили покой в будах и пещерах, столь известных Киевской Руси и жителям пограничной Роси, оберегавшим юг от нападения степняков. Эти жители, всегда готовые к войне, принимавшие первый напор, были россы, руссы, и такие же были при Ярославе, в XI ст., когда эти места вновь были заселены пленными поляками, вроде военных поселений для охраны русской границы. Впереди последней тянется хребет, где располагались вышки, посты на курганах и вершинах, для дозора и предупреждение нечаянных нападений. На западе, там, где нет хребта, где Рос течет по меридиану с юга на север, там на открытом месте стоят два городища, а севернее истоков Роси стоит опять городок. Все это было настолько разумно, насколько теперь понятно.

В Волынской губернии, составляющей продолжение Червонной Руси, имевшей впереди себя громадное пространство до Карпат с единокровным населением, не находится подобной границы:

Киевская Русь там она была не нужна, и существующие урочища с корнем «рос», как напр.: Росна, Росоловцы и Русиново-Берестечко, — встречаются реже. Тут было безопаснее от врага, защита была менее нужна. Рос нужен здесь был только для поддержания порядка, оттого на громадном пространстве этой области отважные россы живут как местная стража, редко, небольшими частями. Зато здесь можно было предаваться мирным занятиям; здесь можно было спокойно молиться и жить, иметь постоянные большие молитвенные дома или храмы; это и выражается двойным нахождением здесь больших сел: Троянов на юго-востоке и Трояновка на северо-западе. Здесь же встречается много урочищ, напоминающих сербов, которые по водворении в VII ст. на Балканском полуострове перенесли туда слово «рос», основав Рассу (Новый Базар), Розу, Ресну у Адриатического моря, а когда они впоследствии бежали за Дунай в XIV ст. от турок, то пространство земли между Дравою и Савою, западнее Срема, назвалось Рациею, Рассиею, откуда «россейский», «российский» и т. п.[199]

К северу от с. Трояновки Луцкого уезда и́дет Гродненская губерния, где в Беловежской пуще и вокруг жили лютые ятвяги. Здесь работала народная фантазия: в этих седых лесах, бездонных болотах и непроходимых дебрях ей было немало пищи. Тут люди обращались в волков, отчего и г. Волковиск и с. Волчин[200]. Тут, в этой беспокойной местности, и севернее по Нареву и Бобру шла Нурская земля, где обитали неуры, получившие когда-то позволение от будинов здесь поселиться; тут было постоянное общение с Балтикою. Тут двигались волоты — вильцы, или велеты, эти великаны из Волыни, эти вояки, впоследствии пираты, заложившие Волынь на острове Волыне, Волине или Вольгощ. Там-то, на севере, опять встречается Троян, т. е. Свентовит, или Святовит, Тримурти, божество с тремя мордами, столь известное в приморском городе Радогоще и в других местах[201]. От ятвягов, неуров, волотов следовало иметь ограду, и вот мы кроме широкого Немана находим проток Россу, который впадает в Неман выше Гродны в 50 верстах. На этой реке находим два замечательных села: Россы, Рос и Старина, и тут же стоит город Волко-виск. Ниже на Немане лежит Гродно, т. е. город с валом и тыном. Южнее истоков Россы, возле Кобрина на Му-хавце, мы опять находим Городец. Впереди же Кобрина, в Брест-Литовском уезде, встречаются опять сторожевые пункты, вышки, буды, в названиях Росны, Рясны и Расны, все теперь села. И тут географическое положение ясно указывает на то, чем были руссы насупротив врагов и как они охраняли в старину, у с. Старины на Россе (Гродн. губ.), однокровных им славян от волков ятвягов, беспощадных волот и от пришельцев-соседей, неуров, живших в Нурской земле[202].

От Гродны Неман всегда считался хорошею защитою, и потому вплоть до Россиен на Дубиссе мы не находим урочища Росс. У Россиен нужно было держать в своих руках волок к Виндаве, где жили винды, или славяне, равно как на Дубиссе и Немане, что поныне доказывается целым рядом славянских названий. Здесь, в нынешней Жмуди, на границе Курляндии, встречаются Старая и Новая Загора, наподобие Балканских Эски и Энизагра. Там в Курляндии, правее Гольцов у Гольдингена, жили в древности ваны и анты[203]; поныне существует приход Wannen und Anten. Устье Немана, которое было тем более важно, что тут был вход и выход для торговли, опять поныне зовется Россом и там же село того же имени.

Таким образом мы дошли до соседей-поморян, до поруссов по левому берегу Немана и до руссов по его правому. Мы полагаем, что руссы принеманские были ни хуже, ни лучше всех остальных прибалтийских славян, и если последние могли снаряжать корабли для дальнего плавания, для разбоя, как то было в VIII ст.[204], то, вероятно, прибрежные русские им не уступали. С целью ли грабежа или с торговою целью, но, переселяясь и двигаясь все севернее, по рекам, по морю, они могли дойти наконец до Свевии, или Швеции, там остановиться и основаться. Так, вероятно, оно и случилось, принимая в соображение удобство местности между озерами Венер, Веттер и Мелар. Это совершенно особый мир, совершенно изолированный от Упландии, Готландии и Далекарлии. Это место называется Рослагеном, имя, которое хотят произвести от раотцев[205], рыбаков, строителей судов. Нам кажется, что готы и другие азы назвали это место совершенно верно Русским станом. И тут, к юго-востоку от озера Веттер, лежала Троя[206], такая же, какую мы встречали на Волыни, а также находятся другие замечательные урочища: в озеро Венер впадает р. Нос. Около Носа лежит село Гунны. На берегу озера Веттер расположен древний форт или замок Ван (Vanas). Выше этого озера лежит Нора (Норика), правее Роксы и далее, к северу и югу от Мелара, много других названий со славянским корнем, и все это найдено вокруг Меркаторской Трои[207], такой же Трои, какая лежит около Чешской Праги, а вблизи от обеих находим Русин и Росток.

Если волыняне могли дойти до Балтики, до Волына, почему бы жители Киевской Роси не могли поселиться у нынешнего Стокгольма? Может, эти же волыняне, переменив мирное житье на удалое, назвались росами, — именем сословия, касты военных людей, сидевших по путям, по воде, таких же подвижных, как и она, бывших везде и всегда со славянами и среди их.

Таким образом, не трогая призвание князей с запада, из Свевии, мы полагаем, что по изгнании варягов в 859 г. мудрый Гостомысл, вероятно, не посоветовал обратиться к тем же варягам, а показал на своих, на варяжских князей славянской крови. Что касается имен князей, то они звучат русскими, а не урманскими, свевскими или готскими звуками. Как ни стараются втереть тогдашний русский язык в общескандинавский, а разница видна и слышна каждому. Конечно, руссы, окруженные со всех сторон скандинавами в продолжение долгого времени, эти жители северной Трои, могли отчасти позабыть природный язык и образовать свой жаргон, испорченный скандинавославянский язык, но во всяком случае, последний должен был отличаться от чисто норманнского. То же могло случиться с их верованиями, нравами, обычаями и даже одеждою. Эти поселенцы, отдаленные от своих морем и окруженные бо́льшую часть года иноплеменниками, должны были, если хотели жить, якшаться с соседями, им уступать, с ними предпринимать походы и слыть, как истые жители севера, за норманнов, за варягов, с которыми по своему военному устройству имели много и общего. Наши нынешние ливы, у Домеснеса, предпринимают рискованные путешествия до Петербурга на ладьях с рыбою камбалою, ради торговых выгод, и им удается совершать подобные рейсы ежегодно, а это гораздо дальше, чем от устья Немана до Стокгольма. А от последнего, опять, до Ладоги и Новгорода и по берегам Финского залива сколько найдено остатков железного века, которые все доказывают непрерывное общение Ильменя с Рослагеном! Путь этот был известен не только славянам, но и их соседям азам, аланам, оттого Алаунская возвышенность в Новгородской губернии и станции: Аландские острова и Аланд. Это-то общение и заставило утомленных неурядицами славян и финнов обратиться к западу, к храбрым северянам-норманнам, защищавшим славянство вместе с прочими россами от р. Росса до рукава Росса, наводившим ужас на Балтике, в особенности после того, когда политика Карла Великого в отношении лютичей и других соседственных славян вполне обнаружилась и когда вместо гордых авар славяне подпали под другое иго, худшее, немецкое.

И не могло быть даже другого выбора на севере, потому что Рослаген лежит по соседству, потому что о походах руссов но воде знали на Востоке очень давно. С незапамятных времен славился Янтарный путь от варягов в греки, с незапамятных времен, до появления норманнов и готов, янтарь ловили венеды[208], среди которых жили у себя дома их собратья руссы, имевшие свой промысл и собиравшиеся со всей славянской земли, которая, как плотное тело, лежала испокон веков по Днепру, Неману, Висле и Двине. Западная Русь народила Свевскую Русь, а последняя перебросила лучшее свое зерно к Волхову, откуда имя Русь перешло на всю Россию. Тут не было того явления, какое случилось в Англии и Болгарии, что имя завоевателей перешло на массу; в славянстве не имя завоевателей перешло на государство, а имя уже давно известных борцов, лучших людей славянства, имя, встречавшееся уже и раньше в Византии и у арабов[209], имя рода, не повиновавшегося монголам в начале нашей эры и свергнувшего татарское иго впоследствии, имя, с отдаленных времен шедшее рядом со всем славянством. Если этого имени не знали на Западе, то в этом нет беды: западники вообще ничего не знали о славянстве, о его родах и местожительстве. Именуют же поныне славян, живущих в Швейцарии[210], гуннами, хотя эти гунны говорят по-славянски. Запад знает только свое и вовсе не знаком со славянским Востоком, тем более, что последний только с IX столетие начинает выступать для Запада исторически.

Обобщая все вышеизложенное, мы приходим к тому заключению, что с незапамятных времен среди славянства был отдел людей, стоявших по физическим и духовным силам, характеру, отваге и предприимчивости впереди массы. Он не составлял особого рода, но пополнялся из всех родов: физическое сложение, бывалость, ум, сметка, бесстрашие — вот те качества, которые были необходимы для принятия в эту дружину предприимчивых славянских деятелей. Получали они свое название от наружного вида, как люди рослые, подвижные, с русыми волосами, выразительными глазами. Какова была их жизнь в Малой Азии, об этом нет сведений, хотя намеки не оставляют сомневаться, что деятелями они были в отдаленные времена. Если только ризо тоже русь, в чем мы не сомневаемся, то ее путь обозначался и здесь целым рядом урочищ: р. Галис — Галич (теперь Кизил-Эрмак), Вифиния, или Будиния, около Мраморного моря; р. Граник, вливающаяся в Мраморное море с притоком слева Рес; а южнее Троя с ее Парисом и Борисом, а там на северном берегу Черного моря р. Борисфен (Днепр), Борисфены и еще выше г. Борисов (Борис, Порис, Парис) на Березине, вокруг которого тянулось население Будин Геродотовых землепашцев, венед-славян с их янами, троянами и перунами — или перкунами — у Литвы. И все это оберегалось в глубокой древности урусами с востока, как говорят монголо-татары; с юга тоже делалось роксаланами, или рос-ясами, росясами, росью. С запада шли городки и межи россов до самого Вендского залива, до Янтарного берега. Чрез море залетели те же удальцы и устроились в отличном месте, основав свой северный, Северянский стан, Русский стан, известный под именем Рослагена[211].

Оставляя подробности, обратимся к эпохе основания Руси, когда на судьбу славян имели чрезвычайное влияние три народа: азы, или аланы, готы и гунны. Постараемся связать каждый из этих народов с судьбою древнего славянства. Выше уже было сказано, что в начале нашей эры жили на юге России влахи, или древние кельты, и урусы, или русские, т. е. славяне, которые, по Эдде, обитали на Дону, на славянской реке Vanaquisl[212]. Против этих народов двинулся Кипчак в 30 г. по Р.X. к Волге и Дону, чтобы вновь заставить их платить дань. Эту дань они, вероятно, начали платить скифам, т. е. монголо-татарам, когда те появились впервые на площади нынешней России около 700–650 г. до Р.Х.[213]. Что с этих пор сделалось с урусами, неизвестно; вероятно, они попятились в леса и укрылись за Днепром. Тут-то, может быть, лежит начало появления их на Атлантике, что послужило поводом к последующему против них движению кельтов в 580 г. до Р.X.

Положительно известно, что скифы нападали на кельтов-киммериан, гнали их во Фракию и за Кавказ и наконец сами очутились в Малой Азии, Сирии, Палестине, даже доходили до Египта. Во всех этих местностях Скифы производили страшные опустошения, причем царь Мидийский Циаксар и другие сделались их данниками, что продолжалось 28 лет, начиная с 633 г. Мидяне (иране), разоренные вконец, не могли избавиться от врагов иначе, как избиением на пиру всех именитых скифских людей, после чего скифов изгнали и преследовали до Северного Кавказа. Тем не менее пограничные споры и обоюдные вторжения продолжились, что заставило Дария Гистаспа в 513 г. двинуться чрез Босфор, Фракию и Дунай в теперешний Новороссийский край. Об этом походе много писали и спорили, и все-таки не пришли ни к какому заключению. Геродот, писавший 80 лет позже этого события, а за ним целая вереница историков двигают 700 т. полчища Дария до Волхова, Волги, Дона, до невозможных пределов, удостоверяя, что весь поход длился 60 дней. Такой короткий период дает для движения вперед такой массе войска не более 20 дней, столько же для отдыхов по меньшей мере, и одинаково для обратного пути. Двадцатидневный поход даже по 30 верст в сутки, что чрезвычайно много, дает 600 верст. Затем отдельные летучие отряды могли зайти за Днепр и двинуться вверх. Но какое же это покорение? Это только набег, в котором Дарий и его полчища едва не погибли. Таким образом, пределом шествия Дария Гистаспа мог быть нынешний город Тарнополь, или Сквира, или Елизаветград, или Никополь на Днепре. Чтобы двигать огромную армию в степной местности, где не было ни городов, ни сел, где неприятель, отступая, не оставлял следа своего пребывания, для этого необходимо было иметь при себе чрезвычайно большой продовольственный транспорт. Разумеется, греческие приморские города помогали движению персов немало, но эти города находились в одинаковой зависимости и от скифов-оратаев, хлебопашцев, земледельцев, буди-нов, а последние жили выше Новороссийского края, за рекою Росью и по Днестру. Вот на этой-то реке вверх и потом по Верхнему Бугу, где страна течет медом и млеком, в Подолии, вероятно, и шел Дарий, и тем не менее большие потери в людях и скоте, невозможность настигнуть неприятеля, удаление оседлых жителей в волынские леса, сожжение и уничтожение буд, поселков — все это вместе заставило Дария вернуться. Мы полагаем, что он дошел до Могилева на Днестре, до этой неприступной Могилы, или Могильны, где хоронили сановных скифов-будин или тех же оратаев — землепашцев[214]. Скифы между тем двинулись к северу, к меланхленам, т. е. чернокафтанникам, нынешним черноруссам в Волынской и Гродненской губерниях, которые им отказали в помощи. После того скифы, защищая родные могилы, ударили на Дария, который не выдержал напора и круто повернул обратно, преследуемый по пятам. Если бы даже этот поход продлился четыре месяца, то и тогда Дарий не достиг бы Дона. Соображая то, что говорит Геродот, можно полагать, что пройденное им пространство относится до Буджака (Добрич) и Новороссии; леса, о которых говорит Геродот, — это начало волынских лесов и киевских, спускавшихся прежде далеко на юг; озеро — это Пинские болота, до которых Дарий хотя и не доходил, но о которых упомянуто как о новой престоявшей ему преграде[215].

Выше мы упомянули о будинах, т. е. жителях Буд. «Буда» — слово славянское, хорошо известное в Западном крае, в Мало— и Новороссии. Местности и урочища с корнем «буд» встречаются и ныне во всех старых славянских землях.

Урочища буда и будины Геродота

В Далмации, Паннонии, Чехии, Лужах, Польше, Западнорусском крае, Малороссии — подобных местностей много[216]: Будва в Далмации, Буда в Угрии, Будеевцы в Чехии, Будишин в Лужах, Будгощ в Польше, Будница, Будча, Будища, Будераж, Будии, Будищечка, Будачевка, Будное — все в Западнорусском крае и т. д.; все это тянется от Лабы до верховьев Днепра, а с другой стороны по Дунаю к Адриатике и потом к северу по Днестру и Роси, по Днепру и Десне верх, обнимая старое славянство. Урочища эти не могли бы возникнуть без народа будин. Теперь они находятся среди населения русского, сербского, словенского, угро-русского, чешского, лужичского и польского. На всем этом пространстве при Несторе жили славяне; раньше этого сербы в своей Белосербии VII столетия; в IV столетии́ анты, т. е. тиверцы и угличи, уже известные на Днестре; во II ст. тут жили венеты в Сарматской земле; до того — скифы во — обще, собирательное имя, множество неоднородных племен, между которыми особенно замечательны те, о коих говорит Геродот, что они здесь жили всегда, с не — запамятных времен. Геродот же упоминает, что другие скифы, как то: неуры, невры, пришли сюда, получив от будин позволение переселиться на свободные земли, в Нурскую землю, по Нареву и Бобру, что случилось, как предполагают, в 613 г. до Р.Х., когда их начали изгонять змеи, т. е. монголы с их косами на затылке. И пришли неуры, по многим приметам, с Северного Кавказа, с Кубанской и Терской областей, где название рек напоминают Неур. Подобное же изгнание змеями случилось в Сибири с вотяками, между Обью и Енисеем, когда на них напали монголы[217]. На основании изложенного оказывается, что будины жили на своих местах уже в то время, когда неуры пришли; а последние поселились потому, что скифы пришли, т. е. монголы, угрофинны, которые их потеснили в период около 650 г. Таким образом будины — древнейшие обитатели России, сидят на тех же местах, где вслед за ними говорится о славянах, которым слово «буда» сродно, известно настолько же, как их праотцам-будинам. Если некоторые сажают будин на восток, к мордве, то такое заблуждение истекает единственно из неправильного толкования похода Дария Гистаспа, который должен был найти Будин на Днепре, Буге и Днестре, не заглядывая до Курска и Пензы[218]. Этот последний поход известен был Геродоту понаслышке и, вероятно, дошел до историка в совершенно извращенном виде, с небывалыми прибавками, которые не согласуются с другими показаниями Геродота. Он говорит положительно о первобытности будинов, ниоткуда не пришедших; о их многочисленности и богатстве, что только и может быть отнесено в V ст. до Р.X. к венедам-славянам, которые, по Тациту, сидели между финнами и певками, т. е. в Западнорусском крае. По Плинию и Птоломею нам известно также, что будины не переселялись куда-либо, а венеды не заселяли этого края, следовательно, те и другие — аборигены страны, составляют один народ и суть не что иное, как предки сидевших на этих же местах позже, в VII ст. по Р.Х., сербов, т. е. людей, употребляющих для снятия хлебов серпы: значит, сербы были земледельцы с незапамятных времен, так что занятие отпечатлелось в их имени, между тем как других земледельческих народов не видно ни в то время в Сарматии, ни раньше в Скифии! Ими жили греческие колонии, их хлебом оне торговали[219], получая его по Днепру, Богу и Днестру. Кроме того, Геродот говорит, что гелоны, греко-скифский народ, говорили по-гречески и скифски, а будины имели свой особый язык, который только и мог быть венедский, славянский. Далее типы: светлые волосы и голубые глаза сближают их с массою славянского населения Севера и Западнорусского края, в отличие от северогерманской породы, которая характеризуется рыжим цветом волос. Впрочем, у славян юга, смешавшихся с кельтами, а также с проходившими по югу и чрез Карпаты народами, при известных климатических условиях, цвет волос с течением времени изменился в темный, русый, а глаза вместо голубых и серых сделались карими. Наконец, в отличие германской расы, которая с глубокой древности известна своею воинственностью, склонностью к разбоям, наездам, гнушаясь городской жизни, не зная ни земледелия, ни скотоводства, славянская раса отличалась мирными наклонностями: она издавна занималась скотоводством, рыболовством, охотою, хлебопашеством, плавала по рекам и морям и торговала естественными произведениями страны и продуктами своего хозяйства о соседними народами[220].

К сему прилагается перечень наиболее замечательных урочищ с корнем «буд».

Урочища с корнем «буд» в России и Западной Европе

Движение скифов в Европу в период 700–650 гг. до Р.Х. имело большое влияние на все последующие европейские события; следствия этого движения отражаются в европейской жизни даже в настоящее время, спустя 2500 лет. Нападение скифов на киммериан-кельтов, живших по Черному морю и в Крыму, и продолжительная с ними борьба до пределов Фракии с одной стороны и до Дербента с другой должны были всполошить все вокруг живущие народы. Что это так случилось, известно из того переполоха, который скифы учинили в Малой Азии до границ самого Египта. Не могло не случиться то же самое по Дону, Днепру и около Дуная. Если упоминается только о киммерианах по достоверным источникам, то из этого еще не следует, чтобы такая ожесточенная война, кончившаяся истреблением киммериан, появлением на их местах скифов, не повлияла бы на соседственные племена. Из похода Дария известно, что для совокупной защиты своих земель скифы разослали послов по всем соседям, требуя помощи. Нашли они сочувствие только у гелонов, будинов и савроматов, т. е. племен, ближайших к собственной Скифии-Черноморской. Меланхлены, неуры, или нуры, и агатирсы не оказали помощи, за что и поплатились вторжением в их землю отступавших скифов[221]. Это одно дает уверенность полагать, что существовали сношения между всеми исчисленными народами и что будины были в известной степени в зависимости от скифов. Между тем будины жили к северу от киммериан и были их ближайшими соседями, по крайней мере из сказаний Геродота не видно, чтобы у киммериан были другие соседи. Что такое были будины, мы уже знаем. Скифы, покорив киммериан, должны были столкнуться с будинами и вначале это столкновение не могло быть дружелюбным. Совершенное различие нравов — одни оседлые земледельцы, другие кочующие стадоводы; одни мирные, покойные, другие вторгающиеся покорители, одни арийцы, другие тюрки и угрофинны, с различными верованиями и языками, — все эти противоположности не могли встретиться мирно; не имевшие ничего общего народности должны были бороться, и одна должна была уступить место другой. Так оно, вероятно, и случилось. Славяне Дона, Среднего и Нижнего Днепра, Буга и отчасти Днестра ушли на запад и оставленное ими место со времени появления скифов получило от новых поселенцев другую физиономию: здесь на сотни лет завелось скотоводство, по этим рекам не было более ни городов, ни поселков, виднелись только одни кочующие скифы с их стадами. Нынешние калмыцкие степи около Дона, астраханские кочевья — вот фотография образовавшейся тогда Скифии.

Изгнанные с этих мест жители не могли идти на север, там плотно по Роси сидели их собратья, будины; выше поселились нуры, правее сидели словены по водоразделу Балтийского, Черного и Каспийского морей до Ладоги. Оставалось идти по Дунаю вверх, бросаться в Карпаты, занять Седмиградию, Венгрию. Но и тут сидели певки и бастарны (быстряне), которых не знают куда причислить: к кельтам ли или германцам. К первым их еще можно отнести, хотя под большим сомнением, а ко вторым уже никак, так как в то время германцы еще не существовали в этих именно местах. Зато кельты известны истории уже очень рано, и их-то именно затронул этот напор с востока на запад. Движение кельтов и славян по новым землям, начавшееся вследствие появления скифов, совершалось постепенно, десятками лет, и не улегалось, пока толкнутые народы не достигли крайних пределов континента. Тут славяне с кельтами смешивались, заходили друг за друга, то славяне были впереди, то кельты: так это шло по Дунаю до Римской Винделиции, Норики и Реции, до истоков Дуная. Предположение подобного движения, которому начало положили скифы, подтверждается в настоящее время только древними урочищами времен Юлия Цезаря[222]. Так, там, где теперь течет Изонцо, где сохранились хорутане-резане, там за то время показаны Heneti, т. е. Гомеровы генеты, или венеды. Они же заложили на островах, как рыболовы, свою Венеду, нынешнюю Венецию, и именно какой-то Antones, или Антон (Антон)[223], из рода Антов. Имена Иван, Ван или Ян, Семен, Антон и др. так же древни в славянстве, как оно само; это имена примитивные, отголоски имен Ноевых сыновей: Ян — Яфет, Семен — Сим и Антон — Хам — Ам — Ан. К северу от Венецианского залива до Дуная лежала Норика, подобная Шведской. Горы Норические назывались Венедскими. Все это место было заселено на юге славянами. Даже на той же карте старой Германии времен Цезаря, между Лехом и Инном на Изъезере или Изере, лежала Винделиция, которая в 15 г. по Р.Х., по водворении римского владычества на Дунае Тиверием и Друзом, пасынками Августа, включала в себе четыре рода: Cosuanates (кашубы), Ruci-anates (русских), Licates (ляхов) и Catenates, неизвестный род, вероятно кельтский[224]. Подтверждением того, что тут жили славяне, может и теперь служить многое по Рину (Рейн) и Дунаву у его истоков. Здесь, между истоками Дунава и Неккера, сохранилось и поныне название горы Росс (Ross Berg). А так как наши друзья все подобные названия относят, если их нельзя скрыть, к движению гуннов, то чтобы подобного коверкания не случилось, чтобы доказать присутствие славян у истоков Дунава в древнейшие времена, мы на этом же месте, по Цезарю и Меркатору, ставим селение Русяву (Riusiava), что однозначаще и однозвучно с нынешнею горою Росс[225]. Далее, Рин, вытекая из Константского, или Боденского, озера, иначе Тургово, образует залив, который римляне звали Venetus lacus, т. е. Вендское озеро, на котором расположено знаменательное для славянства место — Констанц, или Костаница, где сожжен Гус. А повыше, там, где ныне Шафгаузен, там было селение ринов. К югу р. Аар вытекает из Белоозера (Bieler-See) — название, встречающееся по сю пору в Хорутании, где р. Быстрица (Gail) также вытекает из Белоозера, а правее его лежит Циркницкое озеро, т. е. Чернецкое, или Черное озеро. Все это понятно славянству. В помянутое Белоозеро втекает р. Сан, соименная галицкой и сербской. Выше Белоозера втекает в р. Аар речка Сура, соименная нашей в Нижегородской губернии. Еще выше втекает в ту же Аар — р. Русс (Rusz), вытекающая из Фирвальдштедского озера. На р. Ааре расположен г. Виндонисса. В нее же втекает из Цюрихского озера р. Лимат, такая же, как в Сербии и в Карпатах. Правее Цюрихского озера лежит местечко Велав, подобное Welau на Немане у поруссов; выше, ближе к Баденскому озеру, — Псин[226]. Итак, тут целое гнездо славянских урочищ времен Юлия Цезаря.

Переваливая чрез горы Юры (Юрица, известное славянское имя), мы встречаем первый приток Роны — Дуб, слово чисто славянское. А между Роною и Дубом жили руссы, Reuroci; и там поныне долина и селение Русс[227]. По долине этого Дуба славяне дошли до Роны, до лугов по Донам и расположились по известной, времен Юлия Цезаря, долине — Лугдон, дойдя по долинам до устьев Луары и Роны.

Этот Лугдон в движении славян к западу и водворении их там фигурирует не раз, указывая на некоторую связь и родство образовавшейся на сих местах Франции со всем славянством. Высказывая это предположение, вместе с тем мы оговоримся, что очень далеки от желания ославянить то, что никогда не было славянским; мы даже не имеем в виду опрокидывать различных западных измышлений насчет славянства, принимаемых за несомненные истины: мы хотим только несколько разогнать напущенный туман, приподнять нарочно спущенную завесу, скрывающую много такого, что имеет несомненный интерес для славянства. Это многое видимо только для внимательного наблюдателя, случайно выглядывая из своего укрытия нечаянным историческим фактом. Разбросанное, отрывочное, потом оно свяжется в общем ходе событий, имеющих свою хронологию и свою несомненную историческую верность.

Женевское озеро называлось у римлян Леманом, Лиманье, столь известное ныне русское слово в Новороссии, Малороссии и вообще на юге, где всякий морской залив, озеро, стоячая вода в суходоле называется этим именем. Во времена Юлия Цезаря Галлия, по его показанию, делилась на три части: северная, или Бельгия, лежала между морем, Рином, Сеною и горами Юра. Там, между Шельдою и Маасом, где ныне Брюссель, жили беловаки, вендский род, покоренный Юлием Цезарем в 57 г. до Р.X. До настоящего времени об этих беловаках сохранились воспоминания в урочищах: Люттих, по древнему Лык, однозначащий с белорусскою рекою Лыком в Нурской земле, западнее Гродно. Такой же Лык втекает в Азовское море левее Ростова и другой в Черное, вблизи Трапезунда.

Колонии западных славян

Должно быть, нуры принесли это имя в Нурскую землю из прежнего своего местожительства по восточным берегам Черноморья. Возле Лыка лежит село Лувенец. Courtroy-Кортрец и Tournoy-Доорник, или дворик. Эти беловаки дошли до своего местожительства по Рину (Рейн), поднявшись по Дунаю, где они имели свои хутора, хаты — оттого и племя хатты.

Землю между реками: Сеною, Луарою и Роною до Лиона Цезарь называет страною кельтов или собственно Галлиею. Это место, по Страбону Кельтика (Бретань, Нормандия и Лугдония), чрезвычайно для нас интересно, так как тут жили венеды и анты. Начиная с г. Тура, т. е. Турова, на Луре (Луаре), соименного Турову на Припети, славянские урочища встречаются все чаще и чаще, подходя к морю. За рекою Сартою (Сарт, племя индоевропейское, живущее вокруг Туркестана), жили по Луаре сплошною массою анты, т. е. днестровские тиверцы и отчасти угличи. Далее следовали по морскому берегу венеды с их городом Венеда (Venetia), ныне Ван, соименный озеру Ван (Тмутаракань у истоков Тигра и Евфрата) и приходу в Курляндии Ваны и Анты. В этой атлантической Венеде известны еще были четыре приморских города, хотя имена их утрачены после их разорения Цезарем. К северу у взморья лежал, по Страбону, Виндский порт, нынешний Брест, соименный Бресту Литовскому и Бресту Куявскому на Висле. Острова Бельиль к югу от Вана назывались по Цезарю и Страбону, Венедскими, или Виндскими. У взморья, где С.-Мало у горла полуострова Манша, жил род лемовичей, а далее вокруг устья Луары, где сидели ваны и анты, течет приток Дон[228]) и разные другие Доны, вроде встречаемых у истоков Терека в Осетинском районе[229].

Мы уже говорили, что вовсе не полагаем, чтобы вообще местности запада были все заняты славянами, вендами; нет, мы повторяем, что это были отдельные колонии, поселки, разросшиеся со временем в большие общества, среди многочисленных кельтских и других племен. Так и тут, эти поселки славян были окружены со всех сторон кельтскими родами и именно: озисмии, или осинии, куриосолиты, авлерки, редоны, кадеты, унелы, сесунии, лексобии — все эти роды были одинаково важны и дрались купно с Цезарем, защищая Бретань и Нормандию. Покорили всех их в первый раз номинально в 57 г., причем военачальником римских войск был не сам Цезарь, а Красс. Но вскоре все они восстали, и Цезарь должен был употребить особые усилия для покорения приморских венедов, которые, торгуя от Англии до Испании, владели отличным торговым флотом, и потому против них пришлось употребить подобные же средства, как некогда то было сделано Александром Македонским при осадах Тира и Сидона. По замыслу этих-то вендов, Красс, расположенный со своим легионом у устьев Луары, неожиданно очутился в центре восстания. Цезарь, зная, как трудно управиться с морскими силами, которых у него не было, должен был предварительно употребить много времени на постройку и сооружение своей флотилии, выписав для сего с юга из Массилии строителей, матросов, гребцов и кормчих. Венеды в это время деятельно укреплялись, свозили хлеб и всякие запасы в свои приморские притоны и сносились с бриттами, которых склонили, вероятно, к общей обороне. Что союз с жителями Британского полуострова мог состояться, мы уже знаем из того, что сказано было выше о приморских жителях виндах, на южном берегу Британии. Так, на карте Англии времен Юлии Цезаря[230] оказывается старый виндский форт (Vindelis ante forte); далее Vindogladio — виндский меч (Wincburne); Serbiodonum (Shaftsbury), потом Vente Bulgarum (Winchester). Потом Segontium et Vendonum и т. д. Эти урочища подтверждают возможность союза туземцев с британскими виндами.

Только в 56 г. до Р.X. Цезарь смог приступить к осадным работам, которые велись с большим трудом, так как все укрепленные пункты были построены на мысах, косах и полуостровах. По причине морских отливов нападения с моря встречали много затруднений. Цезарь, вверив свой флот Дециму Бруту, принял сам командование сухопутными силами. Вся надежда Цезаря основана была, однако ж, на флоте, так как удачные атаки с сухого пути не доставляли римлянам пользы, ибо жители немедленно переезжали на судах в другие приморские пункты и города. Флот римский имел то преимущество перед виндским, что его снабдили косами на длинных древках, которые перерезывали снасти неприятельских судов. Когда наступила благоприятная погода, римляне понудили венедов вступить в бой; сутки продолжалось это морское сражение и окончилось совершенным уничтожением вендского флота. Цезарь всех венедов-изменников продал в рабство, а вождей казнил; урочища же прежних славян продолжают жить по настоящее время[231].

Нет сомнения, что союз галльских венедов с бритскими привел Цезаря в 55 г. до Р.X. в Британию, откуда могли бежать венеды, убоясь участи своих собратьев; об этом побеге сохранилось только предание утрехтского летописца[232], передавшего потомству кой-что о Фризской Славии.

Рассмотрев север Галлии, опустимся но Роне на юг. Здесь, по Цезарю, Страбону и другим древним писателям, мы находим следующее: между Гаронною и Пиренеями лежала Аквитания. Тут было мало кельтского, там жили и живут первобытные обитатели Европы, баски. К востоку, от истоков Гаронны до Альп, кельты повсюду, а между ними опять поселки славян. Так, по Роне, севернее Авиньона, лежал город Vindalium. От Арильяка до Валенса тянется цепь гор, которая называлась Rhuteni. Этот хребет соединялся с другими горами с юга, от Пиренеев, Се-венами, т. е. горами венов, или Каменным хребтом (Kamennon)[233], так точно как у Тигра и Евфрата Антитавр значит «горы антов»[234]. Левее устья Роны лежали местечки Утица и Пищена. Там, где у Пиринеев начинается Лионский залив, снова мы встречаем целый ряд славяно-вендских урочищ: речку и на ней город Ruscino, или Русино; ныне эта речка́ зовется Орлина и впадает в залив Rosas у города Rosas. Севернее за Пиренеями, во Франции, встречаем: местечки Сиян, Дурбан и Тухан, Сурия, Мила, Винча (Винница), Ельня (Elne), Ольта (Olette), Серет, речку Чех (Tech), Белград или Бельгард, подобно Бельгарду или Белграду, находящемуся в Северной Пруссии. Далее у моря — Еленца и ниже р. Орлины речка Тер, кавказское имя[235]. Все эти приморские местности составляют частицу провинции Руссильон, что мы объясняем русью из Лиона. Таким образом имя «Русь» со множеством других славянских имен, звучавших тут в начале нашей эры, доказывает, что римляне знали этих жителей, хотя и не обращали на них внимания по незначительности населения. Подобные встречи таких имен, как Рось, Винница, Серет, напоминают также о местах, откуда пришли эти жители, о Днестре, Дунае и Киевской Руси, т. е. о тех местах, где произошел натиск скифов с востока. Местность у речки Русино, Орлина, была описана Страбоном, причем им обращено особенное внимание на какое-то болото, в котором откапываются особого рода рыбы, и на соляные копи по соседству[236]. Древние писатели, описывая кельтов, говорят, что это был многочисленный народ, с весьма разнообразными нравами и типами. Если в настоящей Франции помещается до 40 млн жителей, то тогда их могло быть до 10 млн, и из этого числа во время Юлия Цезаря, было не менее 1/2 млн славян, которые были очень похожи на кельтов, так как они жили долго по соседству, испытали одинаковые превратности передвижения и имели по природе схожие черты в языке, верованиях и типе, как народы индоевропейские, одного корня и склада. Кельты и славяне были братья одной матери-страны.

Поканчивая здесь с этим отдаленным временем, мы для полноты очертания славянского движения должны обратить внимание еще на Испанию, древнюю Иберию, где в крайнем углу, в Галиции, соименной с русскою, также находятся очень близкие России урочища. Так, в самом северо-западном углу жили невры (неуры), среди которых течет река Вир, а рядом жили кельты. Несколько правее, у взморья, селение Rilo (Рыло), еще правее Олина, южнее Vindius mons (Вендские горы), западнее Orol (Орел). Южнее Орла течет в океан маленькая речка Тамария, Тамароса, такая же и при таких же условиях местности, как в юго-западном угле Британии речка Tamarus, ныне Томбре, с притоком Дубы. Южнее последней течет Валга, соименная чешской Вьлге и русской Волге, ныне Улла с притоком Лерец. У истоков Миньо лежал и лежит город Луго — Луга. Еще правее на берегу встречается Скифский мыс, ныне Пинос. Как могли попасть сюда скифы, окончившие свое существование в начале нашей эры? Славянские имена поясняют, что эти скифы были славяне и что пришли они сюда раньше Рождества Христова. В углу Бискайского залива в Испании встречаем речку Деву и Куму (Cumaia). И опять среди родов, живших в Испанской Галиции, мы находим кельтов, с которыми шли славяне до крайних пределов. Имена невры, или неуры, Вир, Орел, Рыло, Олин, Виндские горы, Скифский мыс, Дева и т. п. урочища, расположенные по Бискайскому заливу от мыса Финистерре до города Сан-Себастиана, указывают путь славян от Лионского залива и р. Орлины, связывая движение венедов с Лионом. Тут, вероятно, одни пошли вверх по Луаре до Бреста, а другие вниз, до р. Русины или Орлины, и затем потянулись к западу по Пиренеям до Финистерре. Вместе с тем получается связь Британии с Бретанью и с Испанскою Галициею; здесь на удобных для мореходства местах, по косам и мысам, по рекам Тамарам, поселились венеды, сообщаясь между собою, торгуя по океану и сносясь с отдаленными родичами: на острове Фемерне, на Ране, в Рослагене и на Ладоге, где они славили своего бога Ладо[237].

Но помимо древних урочищ в Англии, Франции и Испании мы имеем положительные сведения, что венеды-славяне жили во Франции в 50 г. до Рождества Христова, при Юлии Цезаре, который о своих войнах с венедами повествует очень подробно. Следовательно, славяне уже существовали исторически до Р.Х., славились своею торговлею, мореходством и земледелием, имели города и укрепленные места. Такое положение, состоятельность и даже богатство не может появиться разом, внезапно, а требует много и много времени для своего развития. К сему прилагается перечень урочищ с корнем «рус» и «рос» от Днепра до Испании.

Таблица с урочищами «рос» и «рус»

Примечание. Соединяя на карте эти урочища, получим движение русских до крайних пределов. Урочища Рус и Рос везде сопровождаются кругом множеством вполне понятных по смыслу славяно-русских урочищ.

Основываясь на изложенном, мы полагаем вместе с Шафариком, что за несколько столетий до нашей эры славяне уже жили в Европе у истоков Вислы, как о том говорит Гезиод[238], жили также и южнее, по бассейну Днестра, по Святой реке — Богу, по Днестру, Серету и Дунаву и далее к западу отдельными родами. Когда их погнали появившиеся на Дону скифы, то они усиленно двинулись на запад и наводнили Рин, Рону и Луару от Атлантики до Лионского залива, стеснив очень кельтов, прижав их к океану. Тогда в 613 г. до Р.Х., чрез 37 лет после появления скифов, многочисленные роды кельтов под начальством их короля Амбигата начали двигаться к востоку, предприняли поход против напиравших со всех сторон славян, которые и были остановлены и отчасти оттеснены за Одер, Карпаты и Дунав, как о том повествует Нестор, считавший Иллирику за стародавнюю славянскую землю. После вот такого-то движения в Галлии остались только отдельные роды: в Бретани, около лемовичей, в Руссильоне. Может, однако ж, было и то, что славяне вместе с кельтами, без всяких враждебных друг против друга действий, пошли совокупно на восток искать новых свободных земель, так как и тем и другим стало тесно, и что в начале для обоих соседствующих и смешанно живших народов нужно было только выбраться из своей клетки на чистый воздух.

Как бы там, впрочем, ни случилось, но кельты, как о том повествуют Юлий Цезарь и Тацит, вышли из Галлии двумя путями и колоннами. Предводитель и племянник Амбигата, Сеговеж, двинулся чрез Рейн, пошел, вероятно, по долине Майна и, поднявшись, дошел до Герцинского леса по обеим сторонам истоков Везера. С ним шли, по мнению Цезаря, тевтосаги, а по Тациту, гельветы и бои. Гельветы при Цезаре уже жили у истоков Рейна, а бои — возле лемовичей (Лимож), у истоков Луары. Тевтосаги же при Цезаре жили по правой стороне Эльбы, там, где впоследствии оказались бодричи, или ободриты. После этого похода нынешняя Богемия начинает зваться своим именем, Boihemum, или Boiheim, т. е. страна боев. Таким образом, Северо-Западная Германия вплоть до Одера заселилась кельтами, причем кимбрские и финские роды, из коих последние, как и ныне на севере России, жили по рекам, болотам и лесам, подчинились кельтам, слились с ними или истребились. Что касается славян, то пришедшие из Галлии водворились с кельтами, а сидевшие отодвинулись за Одер, и между прочим сдвинуты были со своих мест радимичи и вятичи, поселившиеся в России, по истокам Сосны, Десны и Оки[239]. Следует также заметить, что тевтосаги Цезаря и Сеговежа уселись там, где впоследствии оказались тевтоны. Эти тевтоны, действовавшие против Рима в 101 г. до Р.X. и побежденные Марием, в действительности были кельты — тевтосаги и кельтизированные кимвры (киммерийцы), напиравшие на юг под давлением азов, или аланов, которые с VII ст. до Р.X. доходят постепенно до Ютландии. Бои с левого берега Луары также были кельты в смеси со славянами; они заняли Богемию, т. е. родину боев, как утверждают немцы, заставшие их уже в Богемии. Эти бои в начале нашей эры при Мариборе, или Марбоде, и при императоре Марке-Аврелие играли видную роль, защищаясь одновременно от кимвров, германцев и римлян. Вся Вестфалия также была заселена кельтами[240].

Южная колонна Амбигата под предводительством Беловежа вошла в Италию по берегу и долине По, или Пода. Основав Милан и поднявшись вверх, она встретилась на реке Быстрице (Гайль) с генетами, сидевшими уже тогда в Иллирике[241]. Эта колонна состояла из родов: битуригов (бургунды), арвернов, зенонов, гедуев (герулы), амбардов (лангобардов), карнутов (карпии) и авлерков (влахи). Кельты Беловежа, наполнив собою Северную Италию, поднялись к Дунаю и, спускаясь по его долине и притокам, наводнили всю Южную Германию до Карпат, устья Дуная и Днепра. Тут-то и были оттеснены славяне из Иллирики, как говорит Нестор. Около 388–382 г. до Р.X. кельты под Римом. В 350 г. они в Иллирике. В 336 г. — у устья Савы, и именно род скардисков, разоривший впоследствии Дельфи под предводительством Бренна[242]. По свидетельству писателей того отдаленного времени, Александр Македонский отбивался с трудом от кельтов, которых удерживала больше слава его отца. По смерти великого венценосца и полководца кельты бросались на Фракию, Македонию, Фессалию и Грецию со всеми последствиями опустошительного движения. Одновременно с этим наводняется вся Греция рабами, которых называли ретами и которых приводили из-за Дуная продавать как скот на греческих рынках. В Иллирике и Паннонии движение кельтов было донельзя разрушительно, и жившие там в то время славяне должны были бежать за Карпаты. Это бегство задунайских жителей согласуется с показанием Нестора, который ясно говорит, что в древности славяне жили в Иллирике и Паннонии и были оттуда изгнаны влахами. Но и там после этого остались древние славянские урочища, о которых упоминают писатели первых веков, вроде Плиния и других. Так, Балатонское озеро, или Блатное, Болотное, звалось Плесою. Местечко Черная, на р. Черной, или Црне, по границе Влахии и Угрии, было уже известно в 157 г. по Р.Х. Местность по берегу Тиссы называлась Потиссу, или Потиш, о ней также упоминает Плиний. Бржава в Банате, Хрон, или теперь Грон, и много-много других славянских имен мы можем встретить в письменах первого и второго столетия[243], когда римляне и греки знали варваров, знали страны, но только не славян. Все славянское латинизировалось или гречилось, так как в то время выше греко-римской культуры ничего не было и кроме греков и римлян не признавалось других народностей. Славяне в то время были варвары, их продавали на рынках в рабство; их наружный рабский вид был жалок и внушал презрение в изнеженных греках или гордых римлянах. Славян приводили в Рим кучами в качестве военных трофеев либо умерщвляли тысячами. Неудивительно после этого, что они бежали куда глаза глядят и скрылись за Карпаты, в Киевской Руси, на далеком востоке.

В 300 г. до Р.X. кельты-геты борются отчаянно в Бессарабии со скифами, которых изгоняют, продолжая свое шествие до Днепра. Но затем скифы держатся еще у Ольбии в 218 г., которую обороняют сообща с другими племенами от нападения кельтов. О скифах упоминается в последний раз около 90 г. по Р.X.; в это время их еще встречали вокруг Ольбии, которая с 60 г. до Р.X. вместе со всеми другими греческими колониями подверглась нападению и ограблению гетов-кельтов. Тогда же народный ток этих кельтов с запада сошелся с другим с востока, с сарматским.

Об этих сарматах уже знал Геродот в 450 г., когда они жили у подножия Северного Кавказа. До́лжно полагать, что появление их около Терека, Кубани и по Манычу (Мораве) было прямым последствием отражения скифов и их обратного движения из Малой Азии в 605 г. до Р.X. За ними по пятам шли сарматы, индо персидский народ, иране, водворившись накрепко около Дона в III ст. до Р.Х. Слово «сарматы» по своему значению («сор» — озера или «сар» — пески и «ма» — земля), в сущности, относилось к тем скифам, которые пришли с Алтая, с верховьев Оби, Иртыша, где много озер, а ниже лежат среднеазиатские степи. Это имя было перенесено и на мидо-персидские племена, двинувшиеся чрез кавказские ворота к северу. Если Геродот знал этих сармат в 450 г. до Р.X., то очень вероятно, что появление их на Северном Кавказе было давнишнее и, должно быть, совершилось в VII ст. до Р.X. Постепенно водворяясь и переселяясь, эти сарматы к началу нашей эры заняли всю древнюю Скифию и распространились потом по Западной России, которую одинаково с той эпохи зовут Сарматиею, а славян — сарматами[244].

Между этими народами, перешедшими чрез Кавказский хребет, у Дербента, вслед за Скифом, находились также азы, как их называли на востоке, или аланы (у западников). Азы у славян, и в особенности русских, — очень известный народ; яссы, осы, осетины — все это имена нашей прошедшей и настоящей истории и географии. Азы уже известны Плинию; они за 349 л. до Р.X. имели своих царей, владения которых доходили до Дона, и на последнем при Страбоне уже стоял город Аза, или Азов[245]. В настоящее время от этого племени сохранился род под именем осетин, всего около 81 т. д. обоего пола, живущих по северному и южному склонам Кавказа, вокруг истоков Терека по Донам: Гизельдон, Фиагдон, Закидон, Зругдон, в губерниях Тифлисской, Кутаисской и Терской. Их настоящий язык был исследован многократно, причем найдено Клапротом, что около 740 осетинских слов однозначащи с такими же на немецком языке. Однако у них же встречается много славянских слов, наибольшее же сходство осетинский язык, по исследованию Дюбуа де Монтре, имеет с языком леттов и куров, около которых они некогда жили на р. Куре. Сами осетины зовут себя иронами, т. е. иранами, вышедшими из Ирака в Северной Сузиане. Как усматривается, этот сарматский род близок к немцам, русским и леттам с курами, т. е. к тем народам индоевропейской расы, которые двигались по направлению от Кавказа к Балтике. Вероятно, было время, что все три помянутые народа говорили одним зендским языком, к которому ближе всех язык леттов, литовский, потом славянский и наконец немецкий. Некоторые доказывают на основании сходства осетинского языка с немецким, что осетины составляли хвост, остаток давно совершившегося передвижения немцев с Кавказа в Скандинавию. Как бы там ни было, но теперь осетины далеко не немцы, будучи в большинстве православными и придерживаясь славянских обычаев[246]. Что касается движения самих немцев-алан в Скандинавию и дальше, то его можно проследить очень хорошо.

Оно шло с юго-востока на северо-запад, параллельно славянскому и русскому; славяно-руссы, просидев долго от озера Ван до г. Ризо на Черном море, в Бассанейской Руси[247], двинулись по долине Риона вверх и уселись вокруг истоков Терека и Кубани, откуда пошли на Мораву (Маныч), Дон (Wanaquisl — Славянская река) и далее к западу на Днепр, где сидят до сих пор. Приблизительно граница движения славянского племени с востока была следующая: по Риону и Куре вверх.

Перевал славян и азов

Возле устья Риона, к югу, мы находим р. Пичору (Печора), которая втекает в озера Палиасмон (Плесы или Балатон, т. е. Блатенское, или Болотное). Еще южнее находим р. Супсу и на ней деревушку Вана. Еще южнее лежит Лазика. Там же течет р. Шорох. Правее — Карс, т. е. Хорс, или Хорса, что значит бог света и всякой благодати[248]. Это главные остатки, урочища давно прошедшего, существующие и ныне. Двигаясь по Риону, или по Рону, или Рину, вверх, мы доходим до Они и Теби. Здесь начинается перевал Раджа к Уруху. Здесь мы встречаем урочища: Стыр-Дигур, местечко Моску (Москва) и гору Кион (Киев), где берет начало Урус-Дон (Русский Дон), или Белая, и где некогда жили угличи (Угела, Угелис-Хеви). Левее, у истоков Ингура и Баксана, у подножия Эль-боруса, жили урусбии, а северо-западнее опять текут: Белая, Лаба (Эльба) и множество других урочищ древнего Тмутараканского княжества, перенесенного сюда с озера Ван, Бло-озера, или Тмутараканскаго[249]. Другой путь, от Куры, шел также вверх по реке до Гори и Руиси (Рюси, или Руси), потом он шел по р. Ляхве (род лягушки) до Роки и Рокского перевала (Рокасы, или Роксала-ны), мимо горы Тепла (известное славянское урочище), опять к Киону и Урус-Дону[250]. Вот эти пути с Кавказа в Европу были первобытные славянские, а правее их и по следам ванов, венедов, вандов, антов, споров, славян, серпов или русских пошли азы; они тут долго сидели по соседству со славянами, и подобное же случилось, как мы это впоследствии увидим, около Волконского леса и на Валдайской возвышенности. Остатки славян Тмутаракани переименовались в касогов, яссов, черкес, кабардинцев, абадзехов и в другие, уже больше известные истории народы.

Оба народа, скифо-славяне и сменившие их сарматы-аланы, по своему происхождению, по корню языков, по пути движения, по праотцам и родине очень близки между собою. Зато характер и направление славян и азов резко различаются. Славяне с первых дней своего появления в Европе, по показаниям Тацита, Иорнанда, Прокопа и Маврикия, были крепко привязаны к своей родине, которую они мирно и постепенно обстраивали и улучшали. Старое они оставляли только по нужде, сохраняя с ним связи до отдаленнейших времен. Только одни истребления, сила, порабощения, угнетения могли изменять оставшийся на своих скудных полях и местах народ; зато все, что не жило мелким родом, сохраняло неопусти-тельно предание и учение отцов. Это был мирный народ, который имел свои города, села, жил в хатах, занимался хлебопашеством и торговлею, воевал пешком и со щитом. Поэтому-то славянство сохранилось, несмотря на разорительные и губительные натиски на него чуждых народов то с востока, то с запада. Азы, или аланы, были со времен Геродота свирепые варвары и номады, которые вместо постоянных строений жили в шатрах, перевозили их с места на место, кочуя по богатым равнинам Дона, Понта (путь) и Дуная. Не довольствуясь этим, они разбойничали где могли, наезжая внезапно на мирных жителей. Всегда верхом, они сражались без щита. Эти пришельцы, не привыкая к новой стране, сохраняя свой нрав, свой характер, кормились на счет других; это были теперешние жиды, но с тем различием, что эксплуатировали других чисто насильственными способами: грабежом, насилием, убийством, коварным домогательством и продажею в рабство захватываемых ими мирных жителей. В чистом виде сохранились эти сарматы до XIII ст., когда их, под названием языгов и ятвягов, окончательно истребили поляки и русские. С 983 по 1289 гг. длилась эта непрерывная борьба с ними поляков. То же мы видим на востоке, где русские князья с 965 по 1116 гг. предпринимали беспрерывные нападения за Дон против оссов, или яссов, которых потомки, как мы выше видели, остались в небольшом числе по верховьям Терека и Кубани[251]. Эта борьба родственных, но различных по характеру народов, ставших соседями, в связи с тем, что сказано было о племени русь, пояснит, почему и тут, по перевалу Кавказских гор, встречаются руссы и для чего были необходимы рокасы, или роксаланы, от Дона до Днепра. Эти руссы охраняли славян от алан наподобие того, как это делалось на западе от ятвягов. Эти руссы, роки, Рокский перевал, Урус-Дон, урусбии и т. п. — вот та славянская граница, восточнее которой образовалась впоследствии Алания, или Осетия. И такую границу славянства мы еще раз увидим севернее, по пути алан — азов, которые до V столетия хорошо известны даже китайцам под именем Сута. Во II столетии эти аланы известны всем историкам как народ, сидевший за это время между Доном, Волгою и Черным морем. Оттого часто весь Кавказский хребет зовется Аланским, а потом и до настоящего времени так зовут возвышенность между Кубанью и Манычем. Так точно в то же почти время, при Птоломее, звали всю Валдайскую возвышенность, т. е. Валковский, или Волконский, лес, или пространство истоков Двины, Днепра и Волги, где ко времени Птоломея уже крепко засели азы, или аланы, — Алаунскою возвышенностью[252]. Чтобы дойти до этих мест, нужно было и время, и знание пути, приходилось и выдержать борьбу со встречными жителями. Следует полагать, соображать со всем сказанным о скифах, что уже в V столетии до Р.X. азы сидели на истоках Днепра, Двины и Волги, вслед за изгнанием скифов из Малой Азии. По тому же Птоломею и по Маркиану Гера-клийскому, возле алан на Алаунской возвышенности живут славяне — Suoveni, которых также зовут агатырцами (ахтырцами); под последними разумеется то славянство, которое живет к югу, в Черниговской и Полтавской губерниях. Теперь будет небезынтересно проследить путь движения сармат-азов по России с Кавказа[253].

Аланы, или азы, двигаясь из Мидии в Европу, прежде всего накрепко осели в древней Албании, ныне Дагестан. Восточнее, к Кубани, им нельзя было идти, так как тут сидели славяне. Они двинулись чрез Средний Терек, в долины Кумы и Маныча, где и теперь богатые пастбища способствуют скотоводству и кочевкам. Вскоре после того они очутились между Доном и Волгою, где по сю пору почти нет других жителей, кроме кочевников. Подобные местности не только способствовали утверждению азов, которые без коней не обходились, но еще вызывали новых сподвижников из Мидии, и все они вместе находили достаточно лугов, воды, полей, находили вдоволь пищи у соседей для своих разбойничьих предприятий. Вскоре часть из них перешла Дон и очутилась в степных местностях между Днепром и Дунаем, тревожа немало римские колонии по Дунаю. Отсюда их ватаги поднимались вверх по рекам. Страх аланского оружия и разбойничьих набегов алан был так велик у колонистов-греков, что они прозвали Сарматиею весь нынешний Западнорусский край, перестав отличать мирных туземцев от хищных пришельцев. Уничтоженные гуннами в 374 г., аланы остатками, в виде гнезд хищных птиц, продолжали жить то тут, то там в местах своего прежнего разлития. Между прочим они держались очень долго в нынешнем Феллине, или, как его прежде звали, Велине, также Вилии, по Запольскому миру 1582 г. В 1210 году немцы вместе со вновь обращенными ливами и леттами и под предводительством Тизенгаузена осадили Велин, вокруг которого высились валы с глубокими рвами, да кроме того, оборона усиливалась сбоку болотом и озером Вель. Ливов и леттов повели к осаде староста Русин и Бертольд Вендский (вероятно крещеный[254]). Аланы вскоре сдались, но чрез четыре года примкнули к общему восстанию страны, в котором принимали участие прибалтийские русские. Рыцари победили их в 1222 г. голодом, после чего все восставшие русские были повешены в назидание другим. В 1345 г. аланы вновь хотели освободиться и для того решили начать с овладения Велином хитростью. Для сего они уложили своих рабов с оружием в мешки и начали было их перевозить в виде клади в крепость. Мать одного из этих скрытых рабов выдала секрет, прося помиловать ее сына. Ее просьбу исполнили. Затем все мнимые мешки с зерном были пропущены чрез цепной мост, и началось в крепости поголовное избиение скрытых в них рабов. С тех пор этих алан назвали сакаланами, т. е. аланы в мешках; окружающая местность получила название Сакалы, а день св. Фомы, в который совершилось это событие, был раз-навсегда ознаменован особою крестьянскою податью, причем участвовавших в восстании крестьян обязали носить на платье, для отличия от других, голубую ленту[255]. В 1559 г. у Велина был взят в плен гроссмейстер Фюрстенберг и отвезен в Москву.

Те аланы, которые утвердились на Дону, основали нынешний Азов, и потому многие из исследователей полагают, что именно тут был их Асгард, т. е. страна азов, их рай. По другим исследованиям оказывается, что этот Асгард лежал выше, на перепутье в Скандинавию, у истоков З. Двины, Днепра и Волги. До этого последнего места, где аланы в действительности накрепко сидели в начале нашей эры, они могли дойти следующим прямым путем: они двигались вверх по Дону и Хопру, в виду славянских наблюдательных конных постов, роксалан, оберегавших здесь свои поля и жилища от нападения азиатских орд. В это отдаленное время славяне только изредка появлялись на востоке; их еще не потеснили с запада, и потому они по пути азов сидели спорадически среди везде пребывавших по рекам, озерам, болотам и лесам финнов. Нынешние губернии: Воронежская, Тамбовская, Рязанская, Тульская, Московская, Калужская, Тверская и отчасти Новгородская были населены вразброс финскими племенами: мордвою, муромою, мещерою и корелами, и только изредка проникали к ним и водворялись среди них славянские выходцы, промышленники. К таким пунктам водворения славян до прихода вятичей и радимичей около V ст. до Р.X. могли бы быть отнесены: Рязань, Зарайск, село Хорошево по Оке у Каширы, Венев, Таруса, Москва (Моска), Руза, Старица, Торжок, село Велегощь около Тарусы и другие.

По Хопру и его притокам азы, или аланы, доходили до Цны, потом по Оке, Волге и Чагодощи достигали Ладоги, этого старого жилища славян, от бога которых Ладо и озеро получило свое имя. По Дону они шли на Тулу. Мы полагаем, что происхождение последнего урочища тесно связано с именем острова Туле, который ищут то к северу от Британии, то разумеют под ним Скандию, или Скандинавию[256]. Странствование аланов в Сарматии не могло остаться без преданий, когда они достигли наконец своего настоящего отечества. Далее Ка луга, с. Селижарово, озеро Селигер, Осташков (Оста), Валдай — все это имена урочищ, напоминающих Кавказ, алан, или азов. Здесь вокруг Валдая и истоков Волги, Двины и Днестра, на Алаунской возвышенности, по Мсте, Поломети и Волхову, от Боровичей до Демянска и Осташкова и от Крестцов до Вышнего Волочка, здесь, среди чрезвычайно дикой, луговой и всхолмленной местности, усеянной курганами, азы находили покой и притон после своих разбойничьих похождений. Влево по притокам Ильменя, по Волхову и низовьям Мсты жили славяне, собственно руссы, опять пограничные люди, граничары, защитники своих собратий от вражьих нападений. Оттого тут встречаются такие урочища, как Межа, текущая как бы по границе древнего славянства и неизвестного тогда востока, тут же город Холм на Ловати и село Холм (Холмгард), опять село Старицы, оба на З. Двине, Русаново на Тудере; Н. Русса на Поли, Старая Русса на Полисте и р. Порусса. Граница между славяно-руссами и азами как будто сама очерчивается по Ловати, Поле, Жукопе и Меже на З. Двину, Касплю, на Сож, к западу от которых лежал знаменитый Холм-гард, или Ванланд, т. е. страна холмов ванов, обитавших здесь еще до прихода радимичей и вятичей[257].

От Ладоги аланы шли по поемным лугам северного берега Финского залива, переправляясь в Скандию зимою, по архипелагу островов, который так и удержал название Аландских островов. И тут по берегу встречаются местности, указывающие на близкие сношения и соседство алан со славянами. У Гангута и города Экнеса встречается в XVI столетии укрепление Расебург[258], а повыше Або лежит и поныне селение Руско. И в этой отдаленной стране, как ныне, так и прежде, славяно-русская оборонительная политика считала нужным удержать эти важные позиции в своих руках.

Здесь очень рано азы-аланы встретились с иотунами, людьми необыкновенно сильными, крепкими, вполне овладевшими природою, после того как все слабое, невыносливое перемерло с течением веков. Эти иотуны сидели по всему северу, владели Скандиею, или Свеви-ею, островами вокруг и Даниею-Ютуниею, Ютландиею. После продолжительных войн азам удалось утвердиться в Упландии, насупротив Аландских островов, где живые памятники еще поныне указывают на давно прошедшее. Эти памятники, в виде северных саг, дошли до Исландии и переданы Эддою истории. Много фантастического в этих народных сказаниях, но много и правды; и вот из того немногого, что носит характер вероятности, мы узнаем о существовании вблизи тех мест уже в тогдашнее время славян, о сношениях с ними азов, о воинах, о соседстве и границах двух народов. В этих сказаниях мы узнаем родные славянские страны, дорогие имена; они указывают нам, что с незапамятных времен здесь по соседству жили и действовали славяне наряду с другими историческими народами[259]. Один из наиболее уважаемых аланских героев, возведенный в полубоги, которого очень почитали потом готы, был Один. Как он, так и его наследники вели ожесточенную войну с соседями: финнами-иотунами и ванами-славянами. Следует полагать, что ему удалось покорить тех и других и укрепиться сильно в Скандинавии. Из Упландии, Упсалы, он управлял Сарматиею — славянами. Во время одной из своих разбойничьих поездок он подвергся кораблекрушению; корабль его разбился около острова Одинсгольма вблизи Ревеля (Колывань), где, по уверению эстов, до сего часу покоятся под камнем останки и несметные богатства скандинавского героя[260]. Мы уже говорили, что изделия железного века встречаются чрезвычайно часто по пути от Стокгольма к Петербургу, по обоим берегам Финского залива и далее до Новгорода. Как это, так и погибель Одина и выход в замужество какой-то славянской княжны из Ванланда за одного из предков Одина указывают ясно на сношения между востоком и северо-востоком. Вероятно, тогда же славяне вошли в Асгард и в Алаунскую возвышенность и поселились по верховьям Двины, Днепра и Волги, заняв теперешние Смоленскую и Орловскую губернии. Эти-то радимичи и вятичи вместе со славянами Волхова разобщили южных азов — донских от северных — аланских. Между теми и другими легло широкое пространство заселенных славянами земель. Это могло свершиться до появления готов в IV ст. до Р.X. у Янтарного берега, к каковому событию мы теперь и переходим, как тесно связанному с историею славянства от начала нашей эры до появления гунн. Об азах же в заключение нашей речи о них мы скажем, что в настоящее время их напоминают курды — отрасль индоевропейского племени, подобно азам беспокойные и хищные конники, живущие на тех же местах, где жили мидяне и парфяне, т. е. ираны, также потомки азов[261].

Чтобы с большею отчетливостью представления предыдущих народных передвижений, необходимой для ясности понимания последующих событий, перейти к предположенному нами очерку судьбы готов в их отношениях к славянам, резюмируем все сказанное нами о движениях народов по Европе. Славяне, подвигаясь к западу, прижали кельтов к океану. Последние дали отпор пришельцам и отодвинули их за Одер, Карпаты, причем и сами дошли до Черного и Азовского морей. В это же время за славянами, по направлению от Кавказа к Балтике, шли азы, которые на Валдайской возвышенности основали свой притон. Этот притон был разрушен и занят радимичами и вятичами, вместе с другими славянами отодвинутыми кельтами. Тогда азы с одной стороны сосредоточились на Южном Доне и на Северном Кавказе, с другой — остались вокруг Ладоги, по берегам Балтики и в Скандинавии. Пребывание азов на севере могло продлиться до того времени, когда они, смешавшись с иотунами и финнами (лапландцами), образовали разные новые роды, которые впоследствии явились на сцене под названием свевов, готов, гепидов, герулов и т. д. Одновременно с этим образовывались в нынешней Германии группы кельто-финских, кельтославянских и славяно-финских народов, к которым чрез Ютландию начали постепенно спускаться переселенцы из Скандинавии. Смешиваясь с мирными кельтами, славянами и финнами, они принимали их общественные строи, но удерживали за собою предводительство. Так образовались на северо-западе Германии, гораздо раньше прихода римлян на Рин, фризы, франки, саксы, тюринги, хаты, алеманны (сброд людей), а на севере англы, тевтоны и кимвры. Позже этих пришельцев, водворившихся небольшими группами от Лабы до Рина, от немецкого моря до Реции, о которых возможно судить не на основании исторических фактов, а только по сопоставлению событий, — позже их, в начале IV ст., заселяется пришельцами же из Скандинавии Восточная Германия, между Лабою и Вислою. Относительно этих имеются более положительные сведения[262], по которым известно, что готы с гепидами, герулами и лангобардами переплывают Балтийское море и усаживаются на Янтарном берегу, где, по Гезиоду и Геродоту, сидели издавна, с 800 г. до Р.Х., венеды-славяне. Питий, финикийский мореходец, посещавший Янтарный берег около 320 г. до Р.Х., находит тут уже готов, продававших янтарь тевтонам-тевтосагам. Вероятно, за это же время поселились другие выходцы в соседних местах, овладев славянами и установив у них новое правление вместо родового, с витязями во главе. Всех этих новых поселенцев с севера называли суэвами, т. е. свевами, все равно что скандинавы или норманны, или северные люди. Теперь этих северных людей зовут шведами, что однозначаще со свевами. Эта привычка северных витязей спускаться в Среднюю Европу и подчинять туземцев сохранилась у них как потребность и отметила их политику до новейших времен, до Густава-Адольфа и Карла XII. Что сделали последние в Германии и России, то делали первые пришельцы — готы.

Размещение этих суэвов в Восточной Германии среди славянских родов было приблизительно следующее: в Померании, насупротив острова Раны, разместились герулы; на юго-запад от них, среди кельтов, поместились лангобарды-амбарды; готы остановились у Янтарного берега по Вендскому заливу; гепиды — несколько южнее, по соседству; еще южнее, в Познани, бургунды; в Саксонии, среди лужичан, поместились вандалы, а по соседству, в Чехии, жили славяне-маркоманны, т. е. граничары, в смеси с боями, защищавшие славянство от римлян со знаменитым своим вождем Марибором.

Все эти группы не были известны римлянам до их перехода чрез Рин; следовательно, в тогдашних этнографических сообщениях римских историков о германцах, о их жизни и политическом существовании не могло быть речи. Только впоследствии, с движением германцев и других варваров, к которым причисляются и славяне, исторический горизонт яснеет и становится понятным. К нему мы обращаемся для решения близких нам вопросов давно прошедшего[263].

В то время, как на западе Германии скандинавы сливались с кельтами, принимая их нравы и обычаи, но зато развивая в их массе воинственность и заправляя ими, будто своими соотечественниками, последствием чего было завоевание Галлии франками и основание нового государства франкского в 486–507 гг., — в это время на востоке шла неугомонно страшная вражда между суэвами-свевами-скандинавами-готами-германцами и венедами-славянами. Последние, как мирные хлебопашцы и торговцы, не в состоянии были устоять против воинственных соседей и покорялись силе; но многие из них кидали свое отечество, удаляясь в леса, болота, на восток. Однако, дойдя до Оки, они должны были остановиться: далее начиналась Кипчакская орда, охраняемая конными отрядами передовых племен, между которыми впоследствии прославились особенно уитии, унны, гунны. Впрочем, этот восток, Поволжье, не тревожимый никем и слабо управляемый в это время из Самарканда, лежал пока в затишье.

Борьба скандинавов со славянами за водворение на землях последних шла на востоке с 380 г. до Р.X. по 182 г. нашей эры. С этого времени, а может быть и несколько раньше, замечается, что разные германские роды, водворившиеся между Вислою, Неманом и Эльбою, начинают оставлять свои места и двигаются с севера на юг между кельто-славянских поселений. Это вбивание германского клина между кельтами и славянами, начавшееся с побережья Южной Балтики, объясняется как местными условиями, так и посторонним давлением. С одной стороны, голод и холод севера и избыток населения от прибывавших вновь из Скандинавии переселенцев и от естественного прироста заставили скандинавов углубляться в материк; с другой, есть полное основание предполагать[264], что славяне, собравшись с силами на востоке, надавили на германцев с Литвы и моря и заставили своих новых соседей уйти, спуститься далее к югу. Так, герулы около 200 г. по Р.X. ушли из Кашубии у истоков Вислы и, пройдя Польшу, очутились сначала у Черного моря по Бугу и Днестру, а потом переплыли Черное и Эгейское моря, высадились в Морее, поднялись на север, дошли до Ниша, где в 269 г. потерпели поражение. Отсюда они перешли в Италию, где Одоакр в 476 г. положил конец З. Римской империи. Часть этих герулов после многих неудач сочла за лучшее возвратиться восвояси. В 493 г. они поднялись к северу, пересекли земли полабских славян, дошли до варнов и исчезли на севере у данов и скандинавов[265].

Готы в 200 г. по Р.Х. точно так же уже более не хозяева Янтарного берега у Вендского залива. Их в эту эпоху находят приблизительно в нынешней Курской губернии, откуда они переходят к Черному морю. Дорогою они покорили чудь и скифов и, накрепко соединив здесь свои роды в один готский народ, уселись по Днепру, Богу и Днестру. Гепиды, сидевшие вокруг Кракова, также уходят к Черному морю, где истребляются отчасти готами за сопротивление. В 250 г. по Р.X. бургунды, сидевшие в Познани, спускаются до Галича; отсюда, направляясь к западу, чрез Лузацию и Тюрингию, по р. Майн, они переходят Рейн и усаживаются вокруг Лиона, основывая Бургундское герцогство. Одинаково лангобарды, сидевшие севернее вандалов на Лабе около Магдебурга (Девин), также спускаются в III ст. по́ Р.Х. к Дунаю, откуда впоследствии уже переходят в Северную Италию.

Такое одновременное движение к югу нескольких германских племен не произошло бы, если бы не было напора на них с востока, со стороны славян. Римская империя в то время была еще очень сильна, и ее границы по Дунаю и Рейну были отлично ограждены и защищены громкими именами императоров и полководцев. Следовательно, суэвам оставалось только жить в мире и покое. Но они этого не могли, славяне напирали на нынешние Лифляндию, Литву и Польшу, причем движение тут совершалось как бы по оси — вокруг Пинских болот. По северной окраине этой низины шли славяне все вперед и водворялись в своем древнем отечестве, в Северной Германии; а германцы подвигались к югу по Висле и Одре и водворились наконец по берегу Черного моря, где во II половине IV ст. по Р.Х. основалось громадное Готское царство Эрманарика, которому подчинились те же анты по Днестру и Богу и будины-славяне Западнорусского края[266].

Это Готское царство, без разделения на восточных и западных готов — остготов и вестготов, существовало на юго-западе России с 332–350 гг., до прихода или, вернее, призвания гуннов. Не следует полагать, чтобы собственно готов, пришедших с севера, было много. Если на переплывших трех кораблях, которые, по всей вероятности, не были похожи на настоящие, вмещалось 600 человек, то этого будет даже очень много. Полагая, что ежегодно прибывали новые выходцы из Свевии, можно заключать, что по прошествии 700 лет, с 380 г. до Р.X. по 332 г. по Р.X., население готов на новых местах могло дойти до 700 т. душ. Эта взросшая на славянской почве масса получила на юге России большое подспорье со стороны однокровных алан, которые, не имея более прохода на север, легко примкнули к спускавшимся от туда соотечественникам. Вся эта вспухшая, выросшая чрез соединение готов и алан масса, теснимая с севера, не имея исхода, утвердилась после отчаянной борьбы с антами-славянами на юге.

Готы, как нам их описывают, равно как и аланы, были высокого роста, сильные, мясистые люди, со всеми ухватками разбойничьих народов.

Царство Эрманарика Готского

Готы сами не работали, они действовали только мечом, были заправителями, витязями. Их нападение и хозяйничанье в Дакии, Молдо-Валахии, Мизии, Фракии, Македонии, в Малой Азии и на юге России до III ст. ясно доказывают, насколько этот народ был кровожаден, воинствен, как он смотрел на соседей, как с ними обращался. Впрочем, винить его не за что, так как подобный только характер и может выработаться на чужой земле, среди чужих. В 332 г. по Р.X. готы под названием остготов сидели только между Днестром и Доном, а вестготы — в Дакии. В этом году вступает на престол старец Эрманарик. Его ум, военные дарования доставили ему очень скоро такое могущество, каким готы до того не пользовались. Он двинулся, вероятно, по Днестру, Висле и Днепру вверх и дошел до Немана и Двины. Древний аландский Асгард с верховьями Волги и Оки, до Дона — все это пространство вошло в состав его государства. Он подчинил себе, как говорит Иорнанд, скифов и чудь. К первым причисляются венды, словены и анты, ко вторым — чудь, ливы, эсты, весь и меря, также мордва[267]. Финны, всегда подвластные тем или другим соседям, народ, очень разбросанный по лесам, болотам и непроходимым местам, должно быть, не особенно тяготились своею зависимостью от новых господ. Народ этот воистину был и есть блаженнейший; при первобытной простоте и крепком закале в борьбе с природою зависимость от человека, от которого можно откупиться данью, повиновением и смирением, не могли быть тяжелы для финнов, и они беспрекословно покорились. Вовсе не таково было положение славян, всегда умевших ценить свою национальную свободу, хотя бы под угрозою бежать без оглядки, бросая все, лишь бы вздохнула свободно душа. А между тем на них-то, на этих торговцев Балтики, на этих терпеливых и прилежных хлебопашцев, кормильцев индоевропейского племени, обрушилась вся тяжесть готского варварства, необузданной военщины, своего рода юнкерства, с претензиями на христианство, цивилизацию, государственность, правду и справедливость. Такой же политики держался и всемогущий старец Эрманарик, царствовавший 18 лет и твердою рукою утверждавший свою власть среди покоренных им народов. По Иорнан-ду, славяне, подвластные Эрманарику, занимали в эту эпоху всю Галицию, Польшу, до Балтики, юго-восток Лифляндии, Северо— и Западнорусский край, спускаясь по Днестру и Бугу до Черного моря. У этого моря, по его же показанию, наши славяне назывались антами. Севернее их, там, где теперь Украйна и Белоруссия, жили настоящие славяне, которых села, деревни и хутора тянулись до Днепра и далее к востоку до встречи с финнами и угро-тюрками. У З. Двины, по морю, от Вислы, Немана и до Нарева жили венды, или венеды. Итак, в IV столетии по Р.X. славяне занимают те же места, как в VII по Константину Багрянородному, как в IX по Нестору, как в I при апостоле Андрее Первозванном.

Его учение не прошло бесследно; пещеры украинские и далее к востоку по Дону и притокам — эти древние норы, скиты первобытного человека, дали приют христианству, первым церквам с их отшельниками, тогда как кругом везде продолжалось еще служение Перуну, Хорсу, Радогощу и другим языческим божествам[268]. Утверждаясь все более и более, христианство нашло ревностных последователей в соседях и врагах греков, в готах и аланах, между которыми один прославился как знаменитый проповедник, уважаемый поныне всеми немцами: это был Ульфила. Его стараниями между готами утвердилось христианство, но не по православному, а по арианскому учению. Впоследствии, подвигаясь с готами до крайнего запада Европы, арианство укоренилось в Испании. Испанское арианство, между прочим, имело влияние на уклонение пап от чистоты православия.

Приняв христианство, готы насильственно навязывали его покоренным народам, и в особенности славянам; это было одною из причин гибели Готского царства. Славянин очень терпелив, перенослив. Он собирает по каплям невзгоды в своем народном сосуде. Но под конец сосуд переполняется, и тогда изливающееся народное негодование затопляет все окружающее, уничтожает беспощадно все враждебное, и этот страшный поток прекращается тогда, когда народная жизнь восстановится в своей норме. Так было у славян при Аттиле, у русских в XIV и XV ст. при монголах, в Смутное время и при Александре I. Таково было и будет славянство всегда.

Рассказывают, что пятый властитель готов, следовательно, в начале IV ст. по Р.Х., начал изгонять из покоренной страны каких-то колдунов[269], которые удалились в степи и там, вступив в сношения со злыми духами, нагнали будто бы на готов все последующие невзгоды. Как известно, готы не церемонились с покоренными народами: они требовали от них полного подчинения, вероятно, не довольствовались обыкновенными данями, а выжимали сок, обращались с человеком как с рабом, которого убивали, травили, продавали. Тех из князей и бояр, которые сопротивлялись, казнили, выгоняли, мучили, а их жен бесцеремонно брали себе. Таким образом многие славянские роды остались тогда без князей, сохранив, впрочем, веру, которая поддерживалась волхвами. Мы полагаем, что эти изгнанные колдуны, кудесники, волхвы и были не кто иные, как славянские жрецы, удалившиеся на восток, за Дон, в степи, где на берегах р. Уды, Донца, Дона и Оки они встречали удов, уннов, гуннов, появившихся на границах Готского царства во второй половине IV ст. Духовному притеснению вторило жестокое обращение с подвластными, которые наконец и вышли из терпения. Иорнанд рассказывает, будто Эрманарик был побежден гуннами, потому что ему изменили роксаланы, или рокасы. Они действительно первые нанесли ему удар. Обстоятельство это свидетельствует о том, что роксаланы не были одной крови с готами, противное чему утверждают западные писатели, ибо в таком разе им нечего было бы восставать против единоплеменников. Роксалане, как мы уже знаем, были руссы, славянская военщина, граничары, которые, скорее всего, и могли начать освобождение от чужеземного ига.

Ближайшим поводом к возмущению роксалан, недовольных вмешательством готов в их религиозную жизнь, было следующее обстоятельство: Эрманарик, недовольный роксаланским князем Санелом, выместил свою злобу на последнего на его жене; он приказал привязать несчастную к хвостам диких лошадей, и она была разорвана[270]. Легенда эта была очень распространена в VII столетии в немецкой истории, прославлена в поэмах и даже распевалась певцами. Последствием такого поступка Эрманарика было то, что братья Санелы, Аммий и Сар, воспользовались удобным случаем, ранили Эрманарика в бок, от каковой раны он начал хворать и, подобно Карлу XII под Полтавою, лишен был возможности управлять своим царством по-прежнему. Гордость, честолюбие и невозможность отмстить за унижение заставили его лишить себя жизни после первой неудачной встречи с гунно-славянами под предводительством Ба-ламира, или Валомира, т. е. Владимира.

Итак, вещуны, колдуны, изгнанные готами в степи, связались со злыми духами, т. е. с гуннами, и погнали их, в отместку за свое изгнание, на врагов. Подобное фантастическое сказание в основе своей кроет целую историю мщения за преследование веры и убеждений славянского народа.

Можно полагать, что жрецы, как передовой, наиболее смышленый класс, первые стали подготовлять роксалан к восстанию. Видя в христианстве враждебную силу, которая разом может лишить их почетного и выгодного положения между соплеменниками, и сознавая, что славянам собственными силами не справиться с готами, они и обратились за помощью к степным жителям востока, где, кроме того, жило немало славянских изгнанников. Убегать от тесноты — явление весьма обычное в славянстве. Так, в России в период царей от Юрьева дня, от никоновских новшеств и реформ Петра народ бежал на окраины. Сопоставляя как эти факты, так и способ ведения войны скифов против Дария с тактикою русских в войне со шведами и Наполеоном, нельзя не прийти к заключению, что все это характеризует один и тот же народ, с незапамятных времен живущий на равнине Восточной Европы.

В это время за Среднею Окою, на Волге и за Доном властвовала Кипчакская орда, которой номинально были подвластны народы между Доном и Волгою. Сюда же входили аланы-азы, уже ослабленные движением славян с запада на восток. Эти южноалаунские аланы тесно примкнули к своим соотечественникам-готам. Тогда то и началось стискивание роксалан с одной стороны готами, с другой аланами, так как последние, не имея выхода на север, двигались к западу, где находили приют среди готов, а этим, в свою очередь, было необходимо для соединения с аланами занять степное пространство между Доном и Волгою, где сидели воинственные рокасы. Отсюда и истекают все вышеизложенные притеснения роксалан готами, послужившие началом падения Готского царства. Всесильный Эрманарик ранен; он стар, слабеет; но славяне все еще боятся его, неповоротливы, разрозненны; у них нет предводителей; многие изгнаны, сотни лучших людей погибли мученической смертью. Зато работают их жрецы за всех, представляя соседям-гуннам возможность легкой победы над готами и аланами и обольстительную для гордых дикарей перспективу стать во главе славян и, освободив эту массу от ига, идти дальше и приобрести богатые степные пространства, невиданные кочевки. Вот побудительная причина движения гунн на запад.

Но что такое были гунны? О них дают нам понятие Приск, Марцеллин, Иорнанд, и каждый судит о них по-своему, на основании того, что слышал о них. Общего в этих суждениях нет ничего; одно разве впечатление страха выразилось в них, впечатление, общее всему Западу, сохранившему воспоминание об ужасных разрушениях, кровавых сечах и гибели множества людей. Там, где нации сталкиваются в борьбе, там не думают о цивилизации; война кормит войну; цель борьбы прежде всего победа; а что будет после, то скажет победитель. Запад не мог освоиться с роковым фактом разрушения и истребления всего, что он считал совершенным. Кроме своего он не видел, не слыхал и не признавал у других народов чего-либо хорошего. Выработавшись на преданиях и памятниках погибшей и поэтической Греции, на военной славе Рима, он дорожил всем греко-римским; ему были дороги даже такие имена, как Нерон и Каракалла. Мог ли этот Запад замечать то, что делается у варваров, в особенности неизвестного Востока? Мог ли он представить себе, что найдутся люди другого образа, других взглядов и понятий, которые предъявляют свои права на историческое существование и развитие; которые скажут ему: потеснись и дай нам место в истории? Нет, гордый римлянин именно и горд был сознанием, хотя не вполне основательным, только личного права создавать историю, цивилизацию и культуру. Поэтому и на появление гунн он не мог смотреть иначе, как на факт простой случайности, правда, страшный, но, во всяком случае, имеющий временный характер. На темном горизонте во время вечерней зари все кажется страшнее, необъятнее; воображение рисует чудовищные очертания фантастических страшилищ, двигающихся без определенного направления, и все-таки надвигающихся на вас, растущих, приближающихся к вам: ужас одолевает сердце робкого суеверия, и он готов в беспамятстве свалиться пред созданным им фантомом. Внимательный взгляд в темноту мог бы разрушить все страхи, но его-то и не хватает подавленному игрою воображения уму человека. Такими-то ужасными призраками представились Западу гунны, неожиданно на него нахлынувшие и так же быстро исчезнувшие. Понятно после этого, насколько должны были соответствовать действительности дошедшие до нас описания этого народа, составленные под впечатлением наведенного гуннами на Западную Европу страха. Мы уже назвали лиц, оставивших нам сообщения о гуннах: из них Аммиен Марцеллин жил во второй половине IV столетия, следовательно, в самую эпоху падения Остготского царства и появления гунн. Его объемистое сочинение, которое наполовину погибло, кончается 378 годом. Сам он не был свидетелем всего того, что происходило в древней Скифии, так как он бо́льшую часть своей жизни провел в войнах в Малой Азии, в Галлии и долго жил при греческом дворе. Все, что им собрано и сказано, все почерпнуто из уст готов, которые массами бежали от гуннов в Мизию и к Константинополю. Так как весьма вероятно, что готы просили помощи у греков, то рассказы их о гуннах должны были быть рассчитаны на то, чтобы представить своих врагов в возможно более отталкивающем и ужасном виде. Передаваемые из уст в уста, эти рассказы в народном обращении легко могли получить легендарный характер; в особенности при общем убеждении в крепости Готского царства победители. Готов должны быть разрастись в нечто чудовищное. В самом деле: непобедимый до сих пор Эрманарик разбит и со стыда и отчаяния лишил себя жизни; а победоносный враг везде торжествует, везде гонит готов, освобождая подвластные им народы, водворяя новые порядки, преследуя христианство, восстановляя язычество. Что после этого думать? Как смотреть на эти нежданно явившиеся полчища? Не в самом ли деле они демоны?

Вот как Аммиен Марцеллин описывает гунн: их едва упоминают в летописях; они всегда были известны, как дикий народ, живший издавна около Азовского моря и спустившийся с берегов Ледовитого океана. Лицо их уродуется с малолетства; его татуируют, чтобы с корнем вырвать всякую растительность волос, отчего все гунны безбороды и походят на евнухов. Сложения они крепкого, коренастого, мускулисты, с большою головою. Особое развитие плеч и груди придает их стану какой-то сверхъестественный вид, похожий на животных, с такими же привычками и наклонностями. Гунны никогда не варят своей пищи, употребляя мясо, корни и травы, все в сыром виде; мясо всякого животного всегда сохраняется у них под седлом.

Относительно лица этих гунн мы заметим, что описание его взято, вероятно, с какого-нибудь выдающегося урода, который мог быть похож примерно на последнего казанского царя, облик которого подходит к описанию Амм. Марцеллина[271]. Известно также, что кочевой народ не кормится хлебом, он питается корнями и растениями, чем попало. Да и не кочевники только, а во все времена простонародье пользовалось разнообразными средствами питания, доставляемыми ему природою: различными растениями, корнями, которые употребляет с удовольствием. А мы, цивилизованные люди, разве пренебрегаем корнями, травами, зеленью и зельем? Что касается мяса, которое гунны имели при себе, то еще вопрос, возможно ли было хранить и перевозить его в то время иначе. И теперь кавалерия, в особенности казаки, делают на походе, в военное время, то же самое. Этот умный способ держать мясо во время переходов под седлом и телом, если и не изящно кулинарный, зато, по крайней мере, практичный, так как он размягчает мясо и делает его удобоваримым. Многое, что по описанию нам кажется странным, в действительности же оно бывает вовсе не так смешно и отвратительно. Желательно было бы знать, как поступили бы рейдисты на Западе во время продолжительного рейда? Далее Амм. Марцеллин говорит: у гунн нет ни домов, ни могил; они живут в лесах и горах. До́лжно полагать, что такое указание относилось к их прежнему местожительству, так как по левую сторону Дона, в Диком Поле[272], никогда не было ни брянских, ни пермских лесов, а гор там почти нет.

Одежду гунны носят полотняную, или они одеваются в меха, добытые на охоте; одежду не скидают до тех пор, пока она не обратится в лохмотья, говорит А. Марцеллин. Их головной убор состоит из шляпы с опущенными полями, а ноги завернуты в козий мех, притом до того толсто, что трудно ходить (обычай совершенно одинаковый с существующим у казанских чувашей (буртасы) и черемисов). С лошадью гунны составляют будто одно целое, будто приросли к ней. Эти лошади невзрачны. Они спят на шее животного, сидя на нем, они торгуют и совещаются, собираясь в общины. У них нет царя, а есть только предводитель, которому повинуются беспрекословно. Атакуя, гунны делятся на небольшие отряды и бросаются тогда на неприятеля со всех сторон с криком и гиком, с удивительною быстротою (совершенно подобно казачьей облаве). Во время рукопашного боя гунны ловко пользуются выгодною минутою, когда следует накинуть аркан и затянуть противника. Их дротики и стрелы окованы железом, а оконечности снабжены острою костью. Никто не занимается земледелием; их семейства помещаются в повозках, которые заменяют очаг в широком смысле. Гунны всегда действуют под первым впечатлением; оно их единственный закон. Таким-то образом описывает Аммиан Марцеллин[273] гуннов, переходя к аланам, братьям и соседям готов.

Это описание сделано как с разных народов, из которых иные живут и поныне так, как представлено Марцеллином. Тут видны кочевники, степняки, полесовщики; там проглядывают финны, тюрки, славяне и всякий сброд, живший отдельными общинами на неизвестном Востоке; и вся эта смесь охарактеризована в ужасном типе, вроде турецких башибузуков, хотя, без сомнения, не все же племена были похожи на этих разбойников. Повторяем, что в этом описании запечатлелся страх гуннского нашествия, под каковым впечатлением и обобщено многое из того, что имеет совершенно частный характер. Собственно, гунны были передовые конные воины Кипчакской орды поволжских тюрков. Двигаясь вперед, они увлекали с собой башкир, мадьяр, финнов, угров, славян, алан и разные другие племена под общим именем скифов и сармат, живших между Волгою, Доном и Днепром, и явились перед готами и греками, окрашиваясь, подобно отраженным в водопаде лучам солнца, разнообразными цветами клокотавших и бурливших в движении своем на Запад первобытных народов. Посмотрим теперь, что говорит другой писатель о гуннах — Иорнанд, живший в VI столетии. Он писал около 552 года, был родом гот и происходил от королевской фамилии, некогда царствовавшей на юго-востоке России. Его дед Перя служил нотариусом у Кондакса, предводителя алан, во всех войнах Аттилы, помогавшего последнему волею или неволею.

Этот Иорнанд, описывая несчастья готов при конце царствования Эрманарика, говорит следующее: гунны были народом наиболее диким из всех варварских народов. Произошли они следующим образом: Филимер, сын Гондарика великого, царя Готского, пятый по счету повелитель с тех пор, как готы переселились из Скандии к южным берегам Балтики, утвердившись в Скифии, не возлюбил колдунов под названием алиорумнов. Недоверие к ним заставило Филимера изгнать их из подвластной ему страны. Для сего он их преследовал с войсками и успел загнать в отдаленные края. Там нечистые духи в вечном странствовании по степям совокупились с ними, от сего родилось племя — раса, наиболее дикое из всех тогда известных.

Переводя изложенное на исторический язык и отделив от вымысла действительность, мы найдем следующее: около 230 года до Р.Х. Филимер, пятый царь готов, теснимый с востока, с Немана и Двины, двинулся вниз, в Скифию или Белосербию по Висле, и утвердился в Польше, Галиции и в Белорусском крае, покинув Литву и Прибалтийский край. Здесь готы не только покорили славян, но оказывали давление на их быт, нравы и веру. Итак, культуртрегерство-то вон еще откуда начинается! Понятно, что такие насильственные вторжения во внутреннюю жизнь славян должны были повести к возмущению. Подстрекаемая жрецами, масса восстала против притеснителей, и началась кровавая распря. Для подавления восстания Филимер должен был напрячь все свои силы. Он победил возмутившихся и, конечно, во всей широте воспользовался правом сильного для наказания виновных славян. Все, кто опасался мщения или кто не желал влачить жизнь на всей воле победителей, как жрецы, старшины и другие более виновные или более сильные духом люди, должны были удалиться в степь, за Оку, Волгу и Дон. Там они встретились с передовыми толпами тюркской расы и вступили с этими народами в общение. Между тем покорение славян готами продолжалось до Сейма и Десны, со всеми последствиями усвоенной победителями политики по отношению к побежденным: готы стесняли внутреннюю жизнь славян, а массы последних снова бежали в степи Востока. Так продолжалось дело до половины IV века, когда при Эрманарике покорены были наконец все славяне, а их боги и жрецы изгнаны. Тогда славяне-беглецы предшествующих эпох, кишевшие массами в задонских и заволжских степях, соединились с гуннами, обрушились на готов, чтобы отмстить вековой гнет, которому подвергалась оставленная ими родная страна. Так и появились те чудовища, о которых повествует Иорнанд, чудовища, до тех пор не успокаивавшиеся, пока готы не были изгнаны из пределов Руси. Аттила говорил, что он будет воевать дотоле, пока не настигнет и не уничтожит последнего гота. Во главе этого неудержимого потока стояли свободные гунны, а основную массу составляли славяне, направлявшие гуннов по известным им путям на общего врага. Что это было так, что гунны только дали свое имя освободительному движению славян, тому доказательством служит следующее: со смертью Аттилы царство его разрушается и самое имя гуннов исчезает, а на местах гуннского движения везде появляются славяне со своими правами, обычаями и верованиями. Гунны для славян, угнетенных готами, имели значение грозы и дождя. Славянство, задыхавшееся в готском плену, как в безводной пустыне, оживилось и всюду пустило свои ростки, а вся эта вредная мошкара, вся эта готская стрекоза, которая так незаконно прыгала по полям Западной России[274], нарушая спокойствие славянских муравейников, была уничтожена. Повествуя о том, какие народы или племена были покорены гуннами во время движения последних от Азовского моря к Днепру и кончая замечанием об аланах, что они также были увлечены гуннским потоком, Иорнанд говорит, что все эти народы бежали от гунн при одной только с ними встрече: так страшен был их наружный вид.

Небольшого роста, но широкоплечие, чрезвычайно поворотливые и развязные, с отважною и гордою осанкою, с темным цветом и плоским очертанием покрытого морщинами и шрамами, лишенного растительности лица, с глазами, глубоко сидевшими в небольших черных впадинах, необузданно храбрые, гунны производили магическое действие на разных кочевников тихого Дона.

Особенно ловки были они верхом, управляя лошадью будто собственными членами, составляя с нею одно целое, наподобие центавра. Покорные дотоле готам, роксолане примкнули к гуннам; пристали к ним также прочие народы левого берега Дона: алинзуры, альпидзуры, итамары, тункасы и бойки, и вся эта масса, устремившись на готов, положила конец царствованию Эрманарика. Из этого очерка, составленного на основании слов Иорнанда, уже ясно видно, что массу составляли не гунны, а другие попутные народы и что между последними были славяне: рокасы и бойки. Гунны же представляли только незначительную часть массы, шедшую во главе движения. Подобное явление наблюдается и во всех стихийных движениях народов с востока на запад: начиная с древнейших времен, продолжая тюрками, аварами, хозарами, печенегами, уграми и кончая половцами и татарами, мы видим, что позднейшие выходцы увлекали в своем движении прежних, сливались с ними в одну массу и, в свою очередь, увлекаемы были последующими. В этом потоке народов есть сходство с движением снеговой глыбы, которая по пути увеличивается новыми массами пристающего к ней снега. Так как переговоры, важнейшие встречи и тому подобные акты всегда совершаются главным племенем, то и неудивительно, что весь конгломерат племен, шедших в IV столетии на запад, сочли за гуннов. В пояснение сказанного возьмем в пример хоть австрийскую армию: в ней состоит 45 % славян, 25 % немцев, 15 % мадьяр, 9 % роман и 4 % евреев, и, между тем эта армия не считается славянскою или какою-либо другою, а австрийскою, немецкою или мадьярскою; командные слова в ней употребляются также немецкие или мадьярские. То же было и у всех народов, повторялось и повторяется повсюду, где, законно или незаконно, как в Австрии, первенство принадлежит господствующей расе[275].

Рассмотрев свидетельства Аммиана Марцеллина и Иорнанда о гуннах и объяснив, насколько позволяют исторические данные, кто таковы были эти гунны, возвращаемся к изображению судьбы Готского царства и изложению событий, сопровождавших его падение и следовавших за ним.

Около 180 года после Р.Х. готы уже сидели у Черного моря в нынешней Херсонской и Таврической губерниях, простирая свое влияние до Среднего Днепра и поддерживая связь, родство со Скандинавиею по пути к Висле, Ловати, Волхову и к Неве[276]. На этих местах венеды, славяне, чудь, кривичи и другие племена платили им, вероятно, дань, сохраняя во всем остальном свои племенные особенности. Но вот около 332 года вступает на готский престол уже старец Эрманарик, сын Гедериха, которого готы приравнивали к Александру Македонскому[277]. Он покорил окончательно и повелевал над следующими народностями: готами (алаунские и южные), чудью, весью (vasinobronkes), мерею, мордовою, корелами (caris), роками (роксалане), тадчанами (tadzans, даны?), атумами (athual), неврами (navego), бубенами (bubegentes) и кольдами (coldes — гольды, венеды). Следовательно, весь запад России до Оки, Дона, Черного моря был в его власти.

Утвердившись над этими народами, Эрманарик подчинил себе также герул и сцир, живших тогда по Богу и Днестру. Его же влиянию подпали единокровные алане, кочевавшие по левой стороне Дона, по Манычу и отчасти в Тавриде и по Черному морю[278]. После этого, около 375 года, начались нападения готов на венед, живших по Неману, Вилии, Западной Двине, Аа и у Чудского озера. При этом Иорнанд замечает, что венеды, славяне и анты составляют один народ, чрезвычайно распространенный и за его время (552 г.). Тут-то, с этого времени, начинают действовать гунны, подготовленные предшествовавшими эмиграциями славян на Восток. К этому же времени относится коварство и насильство Эрманарика, совершенное им над рокским, или роксаланским, князем, после чего рокасы примкнули к гуннам, которым таким образом вход в Готское царство, за Днепр, был открыт. Но раньше этого им нужно было справиться с союзниками готов, с аланами, сидевшими по пути следования к югу, насупротив роксалан. Покорение и порабощение алан, единокровных союзников готов, было началом великого переселения народов, движения их на крайний запад; в это же время появляются на исторической почве дотоль разрозненные славяне. Мстителем за них, противником Эрманарика, был Баламир, предводитель гунн и славян.

Обыкновенно его почитают за гунна, а между тем имя этого предводителя звучит славянскими звуками. И не удивительно, что предводителем гуннов был славянин; у готов также встречались славянские имена, как, например, Валомир, Видемир и т. д. Дело в том, что циви-лизирующий элемент восточных кочевников все-таки составляли оседлые славяне, из среды которых гунны, готы, алане и другие выбирали себе жен. От таких браков, о которых говорится и в скандинавских сагах[279], могли рождаться полуславяне, которые под влиянием матерей чувствовали, думали и действовали по-славянски, будучи по виду готами, гуннами или аланами. Помесь двух рас, как это вообще бывает в подобных случаях, представляла богатые и разносторонние натуры, почему ими дорожили как лучшими, умнейшими и сильнейшими людьми. Таким мы себе представляем и Баламира еще на том основании, что у него было очень много политического толка, а это усматривается из его походов, осмотрительности и постепенности действий. Так, покорив аланов между Доном и Кубанью и обеспечив себе фланги и тыл, Баламир идет чрез землю роксалан, или руссов, рассчитывая на то, что они, как обиженные и злейшие враги Эрманарика, примкнут к гуннам. Отсюда гунны двигаются к западу и на берегах Южного Буга, или Бога, Эрманарик встречается с Баламиром в 350 году от Р.Х. Мы полагаем, что встреча потому произошла на среднем течении Буга, что тут могла идти грань между антами-славянами и готами, из которых первые жили севернее, по направлению от Чигирина на Бельцы, а готы — южнее, причем нынешняя Балта имеет прямое указание на готский королевский род балтов, второй после амалов. На Днепре готы не могли встретить гуннов; там вся местность была уже усеяна последними, о чем готы не могли не знать, и вот, опасаясь сильного врага, имея во главе 110-летнего старца, притом раненого и больного, они рассчитали более выгодным держаться поближе к своему настоящему гнезду, в Херсонской губернии. Баламиру, с другой стороны, тоже было невыгодно слишком уклоняться на юг, так как это удаляло бы его от теперешней Киевской губернии и Днестра, где было много гуннов, рассеянных между поселениями антов, от севера до юга. Таким образом, среднее течение Буга и должно было представлять наиболее удобный для столкновения враждебных племен нейтральный пункт. Ход сражения, данного Баламиром и принятого Эрманариком, неизвестен истории, но известно, что старец-король, которого приравнивали к Александру Македонскому, не мог пережить позора и проткнул себя мечом. Поражение готов отразилось немедленно на судьбе всего царства. Вестготы, или визиготы, т. е. те, которые жили западнее, среди антов в Подольской губернии, Бессарабии, Молдавии и Валахии, поднялись и ушли в Дакию. Остготы сохранили автономию и своего короля, но стали в зависимость от Баламира. Многие из них бросились к Дунаю и поселились, отчасти с разрешения византийского императора, отчасти силою в Мизии, т. е. в нынешней Болгарии, откуда распространились потом до Греции и Эпира. Аланы, как те, которые действовали вместе с Баламиром, так и те, которые сновали в южных степях, среди готов, также начали двигаться к западу по Дунаю, в Паннонию и дальше.

На престол остготов взошел Винитар; Баламир между тем поднялся к северу, очистил Польшу и Западную Россию от готов, потом двинулся к Балтийскому морю и, как повествует история, доходил до Швеции, где одинаково занялся истреблением готов[280]. Эти движения гуннов весьма рельефно указывают на то, что именно преследовал Баламир. Он желал освобождения славянских земель и потому двигался и сражался там, где хозяйничали готы, куда простер свою власть Эрманарик. Появление Баламира среди веси, мери, мордвы, у словен, вендов и в русском стане в Свевии положило конец готскому владычеству, дав начало новой славянской жизни.

Во время этих отдаленных походов Баламира Винитар не дремал и изыскивал средства снова подняться на прежнюю высоту, снова стать вполне независимым властелином. В некоторой степени он этого, вероятно, достиг, если отважился идти против антов, на Днестр. Но тут он не только встретил сопротивление, но даже был разбит и должен был удалиться восвояси. Тогда-то готами употреблено было средство, уже практикованное за 800 лет до этого для изгнания скифов из Малой Азии и впоследствии употреблявшееся немцами для порабощения славян в Германии, с целью отделаться от гуннов и антов. Винитар, спустя некоторое время после своего поражения, пригласил к себе будто для переговоров антского царя Бокса (Божа, Бога, Бузеня); тот явился со своими сыновьями и 70 боярами и был вместе со всеми сподвижниками изменнически умерщвлен на пиру в 376 г.[281]. Всех их распяли, и трупы их оставлены были надолго на крестах в назидание другим врагам. Такое зверство возмутило Баламира, который решил после этого покончить с готами и их царством, покорить и подчинить его себе. Если бы Баламир не был близок к славянам, он не жаждал бы мести, не подвергал бы себя опасностям. В совершившемся событии он не только сочувствовал антам и погибшим, но ясно узрел, что дальнейшее укрепление Винитара разрушит все его планы и опять может появиться новый Эрманарик. По прошествии года несметные полчища гуннов, славян и финнов двинулись под предводительством Баламира против Винитара. Место сражения неизвестно, но, соображая, что Винитар после совершенного им зверства двинулся к Днестру, покорил всех антов, а оттуда, должно быть, пошел вверх, в Польшу, можно думать, что первые две встречи произошли у истоков Днестра, З. Буга и Припети. Полагают, что это было около Холма в Червонной Руси. Третья кровопролитная встреча, долженствовавшая решить дело, была на р. Эраке. Река Эрактон встречается у Птоломея[282], который помещает ее к стороне Карпат и истоков Днестра, там же вблизи берет начало З. Буг, который, должно быть, так и зовется у Иорнанда. Как бы там ни было, третья и последняя встреча Баламира и Винитара случилась в стране бужан, прежних антов, около З. Буга. Винитар был убит лично Баламиром, и его царство покорилось победителю. Чтобы прочнее сесть и безопасно управлять от моря до моря, Баламир женился на племяннице Винитара — Валадамирке, или Володомирке, а Готское царство вручил своему подданному Гунимунду, сыну Эрманарика. Все эти имена совершенно ясно указывают, какая в то время была тесная родственная связь между славянами и гуннами, между последними и готами и между готами и славянами. Вероятнее всего, как то делается и теперь, князья готов, гунн и славян брали себе в жены княгинь соседственных народов, отчего и происходили Баламиры у гунн, Володимирки и Гунимунды у гот. Впоследствии мы видим в числе подвластных Аттиле готских князей трех братьев: Валамира, Теодемира и Видимира, вероятно, сыновей от славянок[283]. И это указывает уже на то, какое влияние имели в тогдашнее время славяне на быт окружающих кочевников, представляя им пример оседлой жизни в своих поселениях по Днестру, в городах и городищах.

После того до воцарения Аттилы нет сведений о том, что делалось в России; зато замечается особое движение гот и алан к Балканскому полуострову и на запад по Дунаю до крайних пределов. Движение алан в особенности для нашего дела тем замечательно, что и у них опять является предводитель с именем, очень близким русскому слуху, именно Радагайс, или, вернее, Радагощ. Западники зовут Ростислава Моравского Растицем, в котором невозможно узнать славянина. Таким же образом они поступали с Радагощем, именем, столь известным в Черниговской губернии (г. Радагощ на р. Судосте, притоке Десны[284]) и в Северной Германии (г. Радагощ, главный город лютичей, уважавшийся на всем Балтийском поморье[285]). Этот Радагощ вывел, вероятно, по соглашению с гуннами алан и с ними славян, которых повел по Дунаю в Италию, а потом они очутились на Луаре, возле древних антов, в Вандее. И здесь мы находим вблизи устья Луары речку Дон, а к северу, у Бреста и в Бретани, множество урочищ с окончанием он. Это вовсе не случайность, а тесно связано с историею гунн и славян. Почему алане пошли именно к Луаре, к древнему Лугдону? Не была ли это разведка, не была ли это погоня за кем-нибудь: за готами, за визиготами, которые уже начали двигаться из Паннонии к западу, одновременно с утверждением гуннов на Среднем Дунае? Далее, эти же аланы при Аттиле ищут его защиты против римлян и вестготов, и они же потом с вандалами громят Испанию. Не без того, чтобы вместе с этими аланами не шли также и славяне-анты с Днестра, и их, вероятно, было немало. Как бы там ни было, но утверждение алан на Луаре, там, где Дон, Шалон, Краон и т. д., имело большие последствия. Этот передовой отряд Востока под предводительством Радагоща, двинувшись в 400 г. из Бессарабии, был причиною движения Аттилы, 50 лет спустя, к Каталаунским полям, на помощь королю алан — Сангибану. И эти аланы должны же были усесться именно на Луаре, в кругу древнейших славянских поселений. А отсюда понятны как цель движения гуннов, так и присутствие в орде алан-славян и то, что предводителем их был Радагощ, истый радимич, которого предки были когда-то изгнаны кельтами, влахами или римлянами из их первобытного местожительства на берегах Атлантики. За аланами шли вандалы, т. е. славяне с некоторою примесью суэвов или свевов. Вандалы, виндилы или винделицы не что иное как суэвы, поселившиеся среди славян в Слезаке, около Исполиновых гор, там, где ныне город Немец и гора Суботка[286]. В продолжение нескольких веков, около четырех, они смешались до того со славянами, что их нельзя было отличить от порабощенных, и затем их собратья назвали их в насмешку вандалами — название, близкое к имени венедов, или вандов. К концу II столетия они спустились к югу, в нынешнюю Паннонию, где и сидели до 407 г. по Р.Х. По настоящее время пограничных со Штириею жителей около Дуная зовут вандалами[287]. Отсюда они неоднократно предпринимали походы до Италии в Рецию и Галлию, но всегда эти походы оканчивались неудачею. В 407 г. они почти одновременно с Радагощем двинулись по Дунаю вверх, вошли в Галлию, а оттуда в 411 г. перешли в Испанию вместе с аланами и свевами. Вслед за ними шли визиготы, или вестготы, которые, напирая все больше и больше, принудили вандалов переправиться в 429 г. в Африку, где на пепелище старого Карфагена основалось новое, грозное для Италии царство Гейзы, или Гейзериха. Этот король знал о гуннах точно так же хорошо, будто жил по соседству с ними. Множество славян, живших в вандальской орде и прошедших Западную Европу до крайних пределов, до Вандалии, Андалии (теперь Андалузии) и основавших потом около Карфагена Журжу, Журжево, одноименную с придунайскою, видались по пути с разными родами и остатками славян. Паннонские, баварские, ретующие, итальянские, ронские, луарские и испанские славяне слушали проходящих и рассказывали им о себе. Это общение поддерживалось и потом, во время морских разбоев по берегам Средиземного моря, и распространялось на славян у Лионского и Венецианского заливов, около Роси и Руссильона, около Венеды, в Истрии и Далмации. Слава гунн и Аттилы между тем все росла. Вестготы, изгнанные Баламиром из Паннонии, рассказывали о гуннах и их предводителе небылицы и служили сами лучшим доказательством силы и могущества славяно-гуннских орд. Вестготы не щадили также и сродственников славян — вандалов и, как сильнейшие числом, гнали их все дальше, пока те не ушли в Африку. Там племенная вражда продолжалась и закончилась семейной драмой в королевском доме. Сын Гейзериха, Гунерих, был женат на дочери вестготского короля Теодорика. Гейзерих из ненависти к Теодорику (или в действительности невестка желала отравить тестя) отрубил красавице нос и, изуродовав ее навеки, отослал к отцу в Испанию. После этого Гейзерих вошел в прямые сношения с Аттилою, которого приглашал идти вместе против вестготов с целию уничтожить их окончательно. Сам Гейзерих хотел двинуться морем и подать руку Аттиле, что имело последствием появление гуннов в Галлии и Италии в 451 и 452 годах[288].

Таким-то образом заранее подготовлялась почва для принятия гунно-славян, которые, двигаясь по разным направлениям, везде наталкивались на родные гнезда. До какого года царствовал Баламир, осталось сокрытым для истории. Известно, однако ж, что около 305 г. гунны, подобно потоку, разлились по Малой Азии, а разные германские народы, не находя дома покоя, должны были оставить окончательно берега Одры, Ду-нава и Лабы и устремиться на Балканский полуостров, в Италию, Францию, Испанию, Африку и Азию. Вся Европа пришла в движение, все разрушилось, все созданное готами и римлянами, которые были ненавистны гуннам за коварство и бесчеловечность. Около этого же времени начал царствовать над отделом гуннской орды Мунчук, отец Аттилы. Соправителями его над другими родами гунн были Октар и Руя, или Роас, по-нашему Рус, которому досталась в удел вновь покоренная Паннония, откуда гунны изгнали вестготов силою, вслед за победою Баламира над Винитаром[289]. Этот Рус известен тем, что ходил в Мизию и, вероятно, проникал до сердца Византийской империи, Острома, который принужден был платить ему дань. После смерти этих братьев главенство над гуннами досталось сыновьям Мунчука — Бледе и Аттиле. Последний, по особенности своего характера самолюбивый, гордый, дальновидный, умный и хитрый, не мог разделять власти и, убив брата в 443 г., сделался самодержавным властелином громаднейшего царства, какие только и возможны на Востоке. Вся нынешняя Россия до Ладоги и по Дону до Кавказа, Германия до Одры, Паннония, Иллирика до Адриатического моря и Савы — все это подчинилось его власти. Византийская империя платила дань, Запад трепетал, и слух об Аттиле предшествовал его славе и делу. Усевшись в своей столице в Паннонии, в нынешнем Токае, Аттила сидел тут, как орел, озираясь во все стороны из центра, места, весьма искусно избранного. Римский полководец Аэций был его приятелем; в Риме его знали, боялись, уважали и удивлялись; Карфаген на него смотрел и надеялся; Византия и Персия его трепетали; на Луаре и в Андалузии родные славяне ждали его прихода с нетерпением. Чрез Токай — Тока проходил торговый путь с севера от Балтики к Адриатике; а по Дунаю и Тиссе шел другой такой же путь с запада на восток. Все богатства проходили мимо Аттилы, он решал, что пропускать, с чего взять выкуп, что следует сделать, чем воспользоваться. Как тонкий знаток людей, дипломат, он у проходящего люда все выведывал, все знал и вел образцовые переговоры, словесные и письменные, смотря по надобности. И при этом в сознании своего могущества и величия он отличался необыкновенною простотою в жизни, обхождении, в одежде, потребностях, в пище и во время покоя. Закаленный в боях, солдат, обладающий всем, Аттила любил только славу и… женщину. Первой он достиг: его имя не помрет; от второй он умер, хотя и в старости.

Численность его войска определяют от 500 до 700 т. человек. Необыкновенная выдержка этого войска, слепое повиновение, раболепная дисциплина доставляли постоянные победы. Поощрение, которое Аттила давал своему войску после победы, в роде грабежа и разбоя среди ненавистных ему народов — римлян и готов с другими германцами, еще больше содействовало готовности солдат служить своему вождю. Аттила отличался остроумием, прозорливостью, хитростью в переговорах, успокаивающею добротою к побежденным, к просящим помилования, но вместе с тем он был непоколебим, ужасен в полном смысле слова, если встречались препятствия его соображениям и целям.

Держава Аттилы

Тогда не было врагу пощады, он шел вперед, не останавливаясь ни пред чем. Этой чертой характера Аттилы объясняется и убийство им брата Бледы, человека слабого, старого, бездарного[290]. Аттила был величествен в приемах обращения, твердою поступью ходил он, озираясь вправо и влево проницательным взором. Он редко смеялся, был сдержан в словах и незаменим в советах, будучи истинной их головою. Малого роста, широкоплечий, с большою головою, маленькими глазами, блестящими, как черные точки, редкою бородою с сединою, сплюснутым носом, темным цветом лица Аттила был настоящим представителем своего народа. Он верил в свое призвание, в свою звезду, и желал, чтобы все точно так же верили в него. Однажды пастух нашел на поле большой меч, который был поднесен Аттиле как ниспосланный богом войны и славы. Этот старый скифский меч, утраченный когда-то, сопровождал Аттилу повсюду и везде, и с ним шло поверье, что им он, Аттила, покорит весь свет. Так оно почти и случилось[291].

На Балканский полуостров гунно-славян привели готы, которые после поражения Эрманарика и Винитара устремились сотнями тысяч к берегам Дуная, умоляя византийского императора принять их, поселить в Мизии и считать их своими союзниками. Дело это для них было спешное, так как гунны и анты не щадили своих врагов и истребляли их беспощадно, невзирая ни на возраст, ни на пол. После тех ужасов, которые натворил Винитар, гунно-славяне считали себя вправе истреблять нещадно все, что напоминало прежние отношения, они желали и добивались полнейшей очистки своей страны от врага, которого преследовали по пятам, и не раз ходили затем за Дунай, к грекам, которые давали готам приют. Так, в 442 г. Аттила из Токая на Тиссе двинулся чрез западную Паннонию в Балканскую Иллирию, прошел мимо Ниша во Фракию, дошел до Адрианополя, потом повернул назад в Македонию и оттуда вернулся чрез восточную Паннонию домой. Он все гнался за готами, побивая и греков. В сохранившихся договорах, кроме больших даней золотом и дорогими восточными произведениями, он добивался выдачи перебежчиков, жаждал породниться с царским родом, требовал установления порядка при обмене пленных и того же для правильной, безобидной торговли на определенных торжищах. Греки между тем все хитрили, скрывали врагов Аттилы, поддерживали их, постоянно обманывали и даже посягали на жизнь Аттилы, не жалея в этом случае ни слов, ни обещаний, ни денег. Все это не обходилось, однако же, без того, чтобы не делалось известным врагу, и потому с каждым новым подобным случаем мщение со стороны Аттилы увеличивалось. В 447–448 г., когда подобные причины вновь вынудили Аттилу перейти Дунай, выкуп, остановивший гуннов, был так велик, что Константинополь совершенно обеднел. Чтобы исполнить требование Аттилы, богатые патриции продавали уборы своих жен и все драгоценности. За это же время всю нынешнюю Сербию до Ниша и Подунавье до Рущука Аттила считал своею территориею.

Этот последний поход привел к новому посольству греков, которое отправилось в 448 г. к Аттиле. Секретарем этого посольства был грек Приск, который оставил потомству довольно подробное описание всего того, чему он был свидетелем. Это драгоценное повествование проливает совершенно иной, нежели у Марцеллина и Иорнанда, свет на славян и гуннов и дорого нам по той причине, что Приск вовсе не думал услужить тому народу, о котором в то время греки имели чрезвычайно смутное понятие, — славянам. Тем, следовательно, беспристрастнее его сказание, из которого возьмем все то о славянах, что в настоящем случае выяснит хоть несколько их историю до основания Русского государства.

В 448 г. прибыл в Константинополь посол Аттилы Эдикон с требованием выдать беглых и прекратить обработку полосы земли по правому берегу Дуная, от Савы до Рущука, а также перенести раз навсегда торжище с берегов Дуная в Ниш[292]. Тогда греки задумали подкупить Эдикона и убить Аттилу, но тот узнал о заговоре, вероятно, от своего же посла. Греки и скифы (так звали греки гуннов) отправились вместе чрез Софию (Сардику) к Дунаю. Уже на правом берегу они нашли гуннов, передовые отряды Аттилы, которые будто готовились охотиться со своим царем в Иллирике (Сербии). На берегу стояло много лодок-однодеревок, на которых перевезли оба посольства. На другом берегу находился стан Аттилы, целый ряд шатров. Здесь переговоры велись верхом, но из этого еще нельзя заключить, чтобы Аттила и его гунны делали все на лошадях. В военное время и теперь многое делается на лошадях, а бивакируют под шатрами, если имеются, а то на чистом поле, среди огней, если дозволят. При таких натянутых обстоятельствах, как во время встречи с греческим посольством, когда часть гуннов уже была на правом берегу Дуная, только и можно было вести переговоры верхом и в случае их неудачи немедленно пуститься в поход и силою заставить сделать то, чего добивался Аттила. Тут видна только сила, решимость, характер Аттилы, понимание военного дела, а не иное что. Всякая лихая кавалерия, регулярная или иррегулярная, действовала бы так и не иначе. Помянутая встреча случилась приблизительно около Белграда, так как иначе нельзя себе разъяснить дальнейшего движения Аттилы с греческим посольством по левому берегу Тиссы. Кроме того, направление дороги от Ниша не минует долин Моравы и Ибара, как наиболее удобных и уже известных в древнейшие времена. Аттила, вероятно, удовлетворенный, двинулся обратно. Чрез реки Мороз, или Морош (Дракон), Тигу или Тжу (Кёрёш) и Тиссу (Тифис) они переезжали на плотах и лодках, причем перевозкою занимались береговые жители, вероятно, не случайно приставленные, а исполнявшие эту обязанность вроде ли повинности или наряда по главному пути следования с юга на север, к Токаю. Путь этот приблизительно шел от Пинчево на Вержеч, Чакова, Мегалу (Темесвар), Вингу, Арад, Симан, Чалопту, Варадин, Дебречин и Токи (Токай). По этому пути жила отдельно, как то водилось у славян, вдова Бледы, которая пожелала принять и угостить греческое посольство. Ночевало оно в хижинах. В селениях, которые встречались посольству довольно часто, подавали мед, а вместо пшеницы и хлеба — просо. Служители послов получали ячменное питье — камос, кмас или квас, а не кумыс, который делается не из ячменя, как известно, а из кобыльего молока. Население, которое обитало по пути следования посольства, Приск зовет варварами, а их язык варварским, но не гуннским. Из изложенного каждый догадается, что под варварами следует разуметь славян, столько раз до того громивших Римскую империю во II и III столетиях[293]. По пути греческие послы повстречались с послом римским, который ехал к Аттиле от Аэция уладить дело о золотых и священных сосудах, на которые заявил свои требования Аттила.

Здесь будет кстати сказать несколько слов об Аэции. Этот замечательный царедворец Западной Римской империи был родом из Доростола (Силистрии), скиф по происхождению, может быть, славянин, а то и гот, неизвестно, но только не римлянин. Достигнув в 424 г. известного положения в Риме и сделавшись необходимым советником при дворе, он нашел нужным для поддержания престола призвать к себе на помощь до 6 т. гуннов. Но в 430 г. обстоятельства изменяются, и Аэций бежит из Рима к Рую в Паннонию. Потом он оттуда возвращается с целою ордою гуннов, до 60 т., и с ними побеждает вестготов, франков и бургундов[294]. После этих событий гунны весьма хорошо познакомились с Западом, который изведали вдоль и поперек и о котором доставили Аттиле наилучшие сведения, как политические, так военные и этнографические. Здесь не без того, чтобы они не пересказали, где наткнулись на поселение своих родичей, которые, со своей стороны, должно быть, очень обрадовались, что могут опереться на силу, близкую им и полезную в будущем. Это также отчасти объясняет походы Аттилы в Северную Италию к венедам, которые в глубокой древности основали там ряд городов, между прочим Равенну[295]. Также понятно, почему Аттила устремился именно в Северо-Восточную Францию, к Орлеану, к Луаре. Там за это время в 440 г. успели утвердиться аланы со славянами под предводительством короля Самбиды, чему, как кажется, не препятствовал Аэций; по крайней мере он, знаменитый полководец, столько раз одержавший победу над вестготами, франками, сразившийся потом с Аттилою, благодушно посмотрел на такое водворение. Благодарность к гуннам, родство с этими аланами и союз с ними против бургундов, франков и — вот побудительные причины, разъясняющие несколько уступку, сделанную Аэцием чуждому для Рима народу, варварам[296].

Возвращаясь к рассказу Приска, мы замечаем его удивление, когда он въехал в столицу Аттилы. Он говорит про большое селение, где на возвышенном месте стоял лучший из дворцов. Все строение было возведено из бревен и досок, было, следовательно, деревянное. Он хвалит плотничную работу, говоря, что дворец был искусно вытесан и обнесен деревянною оградою, более для украшения, нежели для охраны. Там были и башни, была и резная архитектура, столь известная нам, русским. Другие строения были проще, но также в этом роде. Вблизи находилась баня, с подобным же устройством, как наши бани; по крайней мере, на то наводит упоминание о камнях (булыжник), которые привозили с берегов Савы.

При въезде Аттилы его встретила процессия из дев; все под покрывалами, они пели песни. Такие песни только у славян. У финнов они редки, нет мелодии, а у монгольского, угрского и тюркского племен их вовсе не имеется. При этом Приск говорит, что пелись скифские песни; какие уже это могли быть другие, как не славянские песни, которыми издавна, исторически с 580 г., славится славянский народ?[297] В то время как Аттила проезжал мимо дома своего любимца Онигисия (Анисия), его жена вышла и подала ему яства и питье, которые отведал Аттила с коня в знак особого благоволения и воздаяния великой чести жене своего любимца. И это опять славянский обычай — угощать дорогого гостя, притом не муж это делает, а жена, и именно в таком виде, как это случилось в присутствии Приска. Для дорогого гостя и поцелуй.

Далее Приск рассказывает о своей встрече с соотечественником-греком, который когда-то попался в плен, но за службу и храбрость получил свободу и имел право сидеть за столом со своим бывшим господином Онигисием. Этот грек уже женился на славянке — гуннке или скифке, на варварке; имел детей, принял одежду гуннов и стригся в кружок. Этот-то грек укорял свое прежнее отечество в беседе с Приском за тяжкие налоги, за подкупность и бесконечную волокиту судов, за взяточничество, за беззаконие среди избытка законов, так что жизнь в Византии стала невыносимою под гнетом правителей, утративших совесть и забывших доблести своих предков.

Далее Приск описывает внутренность царского двора: много домов — службы, должно быть; все они покрыты досками-шелевкою и соединены между собою заборами — резной работы. Далее он видал в постройках какие-то непонятные круги, вероятно, кругообразные крыши-бочки, а может, и украшение индейского происхождения или архитектуры. Как бы там ни было, но подобные постройки, где крыша бревенчатых стен состоит из досок, где строения соединяются заборами резной работы, где, следовательно, есть главный двор и побочные, черные, — все это указывает на известный, уже выработанный порядок, на вкус, определенность архитектуры, на потребность иметь что-нибудь получше, чем изба. Все это очень схоже с нашими великокняжескими хоромами, все это живо рисует наш русский стиль.

Отдельно от Аттилы жила одна из его жен Крека (славянка). Когда к ней были впущены послы, то она покоилась на мягкой постели, а на полу девушка занималась окраскою полотна в разные цвета. Полотно это носили варварки поверх одежды для красы, так точно, как то делают теперь малороссиянки, завертывая полу в запаску или плахту. Такое полотно, его окраска и употребление, — разве это может быть у народа, который только ездит верхом, которого семьи живут постоянно в повозках? Или гунны в сто лет переродились до того, что из кочевых сделались оседлыми и разом приобрели прихоти, прежде им не знакомые? Нет, это не так; тут кроется что-нибудь другое, и именно то, что сказано было выше: масса гунн всегда была славянская, а при Аттиле все ославянились; масса задавила гуннские пятна, как она потом задавила болгар в Мизии. Было и еще одно обстоятельство, которое сильно содействовало упрочению среди гуннов славянской цивилизации, — то ум Аттилы, его смышленость, его, может быть, славянское происхождение. Природные инстинкты направляли его внутреннюю деятельность по славянскому типу, а на войне, в решительную минуту, он мог быть неудержимым гунном, хотя и не бичом Божиим: бич Божий и его собаковерные слуги не могут жить как люди, а мы до сих пор видим только людей, притом весьма нам близких.

В присутствии Приска Аттила вышел из дому и остановился на крыльце (красном). Здесь нуждавшиеся подходили к нему с просьбами и выслушивали его решение. Это опять сходно с тем, что мы знаем из жизнеописаний русских князей и царей об их деятельности. Далее Приск сообщает отзывы об Аттиле римского посланника Ромула; он говорил, что Аттила не терпит никаких представлений; это понятно, так как он не верил ни грекам, ни римлянам. Ромул удивлялся также величию дел Аттилы, совершенных им в столь короткий срок. Наконец, очерчивая границы его царства, Ромул говорил, что он владеет островами океана, управляет всеми скифами и заставляет римлян платить дань. Коротко, но ясно то, что царство его доходило до Балтийского и Ледовитого морей и что в Риме и Византии его боялись одинаково. Он был в Европе один в своем роде.

Между прочим Ромул также упомянул о желании Аттилы идти в Персию, куда уже до него ходили гунны под предводительством именитых воинов царского рода: Васиха и Курсиха. Мы на это обращаем внимание только из-за имен, припоминая, что на византийском престоле сидел Василий Македонянин, славянин по происхождению, тогда как Кур напоминает нам путь от курдов до куров с промежуточными урочищами того же корня, и что, следовательно, обратный путь из России был хорошо знакомы гунно-славянам, не забывавшим своей первородины.

На пиру у Аттилы, где присутствовали оба посла, Приск обратил внимание как на размещение предметов, так и на обряды. Раньше чем приступить к пиру, все выпили из чаш стоя, что заменяло молитву христиан. Потом расселись по стенам на скамьях; в средине на ложе сидел Аттила, с правой стороны его любимый и старший царедворец Онигисий. Аттила был серьезен и трепал за щеку своего сына. За спиною Аттилы висела пестрая занавеска, отделявшая его спальню от приемной комнаты. Виночерпии подавали вино начиная с Аттилы; он выпил за здоровье старшего в ряду, который не садился до тех пор, пока Аттила не выпивал своей чаши. После того присутствовавшие точно так же пили за здоровье чествовавшего. Виночерпиев было столько, сколько гостей. Порядок соблюдался придворный. Когда здравица кончилась и вышли виночерпии, тогда были вдвинуты столы, на три или четыре человека каждый, и началось угощение. Аттиле поднесли деревянное блюдо с мясом, остальным подавались на серебре самые разнообразные яства. Точно так же все кубки и чаши гостей были из серебра, а у Аттилы была деревянной. Одинаково проста была его одежда и конская сбруя, тогда как у всех остальных все блистало, горело золотом, серебром и драгоценными каменьями. После первого блюда все по очереди пили здравицу за Аттилу. По окончании обеда два варвара пели песни, превознося победы и деяния своего царя. Потом появились шуты, горбуны; все смеялись, кроме Аттилы. На другой день последовал такой же пир, причем Аттила милостиво разговаривал с послами. Итак, из предыдущего совершенно ясно усматривается, насколько Аттила был варвар, как он понимал международное право, каково было его обхождение с чужестранцами, которые хотели его погубить, как он умел себя держать, принимать послов, как он при всей своей простоте был величествен, как он был ловок в дипломатии, как все у него было при дворе пышно, чисто, на месте, точно он учился всему этому в Византии или Риме. А между тем весь бытовой порядок этого дикого человека, этого варвара не был чужеземным, а принадлежал иному миру, разумеется не гуннскому, а скифскому, или славянскому, на каковом языке преимущественно и выражались при дворе Аттилы. Он сидел среди славян, он ими управлял, этими сотагами, сотаками, о которых упоминает Иорнанд и которые по сю пору живут в Северо-Восточной Венгрии, среди угроруссов и словаков, на Тиссе, вокруг Токая[298].

По смерти Аттилы справляли по нем страву, т. е. тризну, или поминки. «Страва» — слово, сохранившееся и поныне у словаков, чехов и малороссов. Царапание лица по смерти Аттилы, сожжение слуг, которые его хоронили, — все это древний обычай скифов-славян. Смерть Аттилы толкуется разнообразно: одни говорят, что он умер от прилива крови к гортани, вслед за свадьбою с Ильдигою, другие — что его отравили. Последнее очень вероятно и всегда было желательно, в особенности Византии, а может быть и Риму. Есть сказание, будто его похоронили на дне реки, и именно Днепра. Хотя старший сын его и был им посажен на старший удел у агатырцев, т. е. у ахтырцев, что, должно быть, означало Киевскую Русь, от Киева до Чернигова и Полтавы, и потому могло быть, что его перевезли на Днепр, однако ж это только догадки. Гораздо вернее, что его похоронили вблизи Токая, западнее, где также есть Киев, нынешняя Гаия около Велеграда, в Моравии. Следует, однако ж, заметить, что погребение на дне реки водилось; тому доказательством служит могила гота Алариха, умершего в Калабрии и погребенного на дне реки Баренты, вблизи Консентии, или Козенцы, в 410 г.[299] Может быть, таков уже был обычай в то время для погребения скифских царей; во всяком случае, сожжение или предание смерти тех слуг, которые занимались погребением, служит доказательством тому, как свято скифы, гунны, готы, славяне, аланы чтили своих повелителей, как они охраняли их бренные останки от всяких случайностей и поругания. Это вполне объясняет и предостережение, сделанное скифами Дарию Гистаспу, не трогать их родных могил под опасением страшной мести.

В 450 г. Аттила покоряет тюрингов. Чтобы дойти до них, ему нужно было пройти Словакию, Моравию, Богемию, переправиться чрез Лабу и Соляву и достичь до истоков Везера и Майна. Если история засвидетельствовала факт покорения тюрингов, то, значит, вся Средняя Германия, древнее жилище маркоман, или граничар, в Богемии, берега Дуная до Пассова — все это подчинялось Аттиле. Но Аттила был слишком умен и дальновиден, чтобы бросаться во все стороны без союзников и друзей. Он их отыскивал везде и ходил только туда, где были и жили славяне. А так как в то время вар — вары, т. е. славяне, уже успели опять водвориться на берегах Балтийского моря, то весьма вероятно, что и Лаба и Богемия были уже в то время заселены отдельными родами славян. По крайней мере, вслед за гибелью гунн в Богемии показываются славяне в период с 451 по 495 г.[300]. Аттила мог свободно идти чрез Богемию не только потому, что там жили славяне, но и по той причине, что еще при его предшественнике Русе, в 430 г., все маркоманны, или граничары, признали власть гуннов и вошли в состав Гуннского царства. Этого признания не было бы, если б, противно предшествовавшим доводам, в массу граничар не входил славянский элемент. Таким образом, к началу войны с Римом Аттила обладал двумя третями средней Европы, по границе от устья Лабы до истоков Савы, оттуда на Ниш до Рущука, потом по Дунаю и морю до Персии. Везде были его наместники из приближенных людей, гунн. Неудивительно после того, что славян звали гуннами около Балтики даже в VIII ст.[301], а нынешнюю Россию — Гунигардом; точно так же вполне объяснимо, почему отрасль гуннов — авары — утвердилась в Паннонии, почему славян потом звали аварами, как порабощенных ими.

С такими силами Аттиле возможно было предпринять поход на запад, после того как уже очень много накопилось причин быть недовольным Римом. Да и Аэций в это время мог более не покровительствовать гуннам, не нуждаться в них, напротив бояться, так как владычество Аттилы стало внушать самому римскому вождю опасение. Аттилу звали на запад алане-славяне на Луаре; вандалы-славяне при Гейзерихе также нуждались в Аттиле, чтобы удержать вестготов и римлян, готовых броситься на Карфаген с двух сторон. Наконец ненавистные вестготы, которых гнали славяне от берегов Днестра и Дуная на запад, все более и более утверждались и крепли в южной Франции, а потом в Испании и постоянно находились в теснейших соотношениях с Римом и Аэцием. Все это тревожило и беспокоило Аттилу, который, уверенный в слабости и покорности обедневшей Византии, двинулся с полумиллионным войском к Галлии в 451 г. Соображение Аттилы состояли в том, чтобы прежде всего утвердиться в средине Галлии, у алан и славян, вокруг Орлеана. Переговоры с их королем Самбидою, чуждавшимся Рима и вестготов, были вполне в пользу Аттилы. Чтобы еще более себя обеспечить, он написал письмо императору Валентиниану, в котором в учтивых и искусных выражениях просил его остаться нейтральным во время похода на вестготов. Но Аэций этого не желал, ему казалось необходимым для поддержания империи ослабить Аттилу, остановить его дальнейшее шествие. И это Аэцию удалось — раскрытием плана Аттилы королю вестготов Теодорику, с которым тогда же был заключен союз против гуннов. Аттила между тем двинулся по Дунаю и чрез Богемию к Рину и, переправившись сам вблизи Базеля, остальную армию переправил ниже Майна, быстрыми переходами дошел до Луары, среди алан, и осадил Орлеан. Но в это время появились с другой стороны Аэций и Теодорик и заставили гуннского вождя снять осаду. Не успев присоединить к себе алан, Аттила двинулся к Шалону на Марне, где на Каталаунских полях встретились обе армии и силы: Запад и Восток, германо-римляне и гунно-славяне. Минута для обеих была решительная.

Накануне битвы обе армии послали сильные отряды для разведок: со стороны Аэция посланы были франки, а от Аттилы гепиды. В тесноте встретились они, напали друг на друга и произвели страшную резню, которая, по одним показаниям, стоила 50 т. человек, по другим, не более 15 т. выбывших из строя.

Местность, занятая противниками, представляла громадную площадь, весьма удобную для действия гуннской конницы, чего добивался Аттила, следуя от Орлеана к северу. Между обеими армиями, к западу, лежала высота, ключ позиций, которой одинаково желали овладеть обе стороны. Аттила, расположившись лагерем уже по миновании высоты, спохватился, что упустил выгодную позицию, и поспешил было занять. ее. Но Аэций, увидав, что Аттила остановился, сделал то же самое и, имея пред собою слева помянутую высоту, послал Торисмунда, сына Теодорика, ее занять, что и было исполнено в то время, когда к ней приближались гуннские войска. Происшедшая по сему поводу стычка на склоне высоты и около реки стоила, как и под Орлеаном, много крови. Высота осталась во власти вестготов. Тогда Аттила созвал военный совет, на котором говорил долго, воодушевляя военачальников, и окончил свою речь заявлением, что человеческая жизнь не во власти противника и что он сам ударит на него первый. После того он построил свои войска: сам стал с гуннами посредине; справа поставил Ардариха с гепидами, а слева Валамира с остготами. Аэций с Торисмун-дом расположился так, что имел против себя гепидов Ардариха, в средине помещались аланы с их королем Сангибаном, которому не доверяли, а на правом фланге против Валамира стал Теодорик с вестготами. Расположение этих войск тем замечательно, что в средине армии сильнейшие стояли против слабейших, тайных союзников Аттилы. На западе слабейшие гепиды стояли против лучших войск Аэция — Римских легионов, которые занимали ключ позиции. На востоке должны были сразиться братья остготы и вестготы: одни, союзники Аттилы, под предводительством его родственника полуславянина Валамира, другие, отделившиеся некогда от остготов после смерти Эрманарика, постепенно загнанные гуннами в конец Европы, находились под предводительством старца-короля, знаменитого своими оборонительными войнами в Италии, Галлии и Испании, храброго Теодорика, походившего на своего предка Эрманарика. Пред началом сражения Аттилиа гадал на внутренностях животных, причем ему было предсказано не поражение и не победа, но вместе с тем говорилось о смерти одного из важных предводителей. Аттила полагал, что будет убит Аэций, и этого было для него достаточно в предвидении будущих успехов, когда не станет римского полководца.

Сражение началось с центра, причем Аттила со своими гуннами легко опрокинул алан и без преследования накинулся на правый фланг, на вечных врагов — вестготов. При этом был убит в схватке король Теодорик. Мстителем за смерть отца явился Торисмунд: с высоты, на которой стоял с Аэцием, он ринулся во фланг и в тыл Аттиле на выручку своих вестготов. Тогда Аттила, атакованный с двух сторон, должен был отступить, тем более что уже настала темнота. Последнее обстоятельство, по всей вероятности, заранее входило в расчет Аттилы. Сразиться с врагами ему было необходимо для поддержания своего обаяния а между тем, зная свои предшествовавшие потери, он мог предвидеть сомнительный и даже неудачный исход битвы: в таком случае ему оставалась возможность прекратить бой, не как побежденному, а по причине ночной темноты. Только это и объясняет, почему он не начал сражение с утра. А чтобы удержаться на месте, для этого у него были прекрасные оборонительные средства, неизвестные противнику, — возовые градебы, столь знакомые славянам потом в гуситскую войну и их вождям: Жижке, Прокопам и Гискре. Это средство он, как опытный вождь, употребил с большим искусством, заградив повозками весь свой лагерь. После того было предано сожжению все ненужное: седла, сбруи и т. п.; всю ночь поддерживались говор, крики, музыка, военные упражнения, все готовилось на следующий день принять новый бой, ожесточенный, не на живот, а насмерть. Торисмунд пытался было напасть ночью на укрепленный лагерь Аттилы, но сам едва не погиб. Аэций также едва не лишился жизни и всю ночь продержал свое войско наготове. Урон с обеих сторон простирался до 162 т. человек, причем наибольший % пал на долю гуннов. Уверяют, что их легло до 100 т. ч., но едва ли в то время кто-либо сосчитал выбывших из строя. На следующее утро Аэций в надежде, что справится с Аттилою, атаковал его лагерь, но, получив чувствительный отпор, отступил. Полагая, что для своих честолюбивых дворцовых замыслов он достаточно ослабил Аттилу, и рассчитывая, что Аттила впоследствии еще может ему пригодиться, как бывало прежде, Аэций, не доверяя Торисмунду и вестготам, посоветовал им идти восвояси, где предстоит еще много дел по случаю смерти Теодорика. Так и случилось; Аэций же удалился в Рим, а Аттила беспрепятственно ушел к себе в Паннонию. Во всем этом сражении видна какая-то неопределенность. Из-за грозных рядов готовых к бою масс проглядывает недостаток согласия между союзниками, чувствуется недоброжелательство со стороны Аэция к вестготам и эксплуатация их Римом и римским полководцем; чувствуется близость остготов к вестготам и недоверие к первым Аттилы. Так, Аэций начало боя предоставил франкам, потом Торисмунду, между тем римские войска будто остаются в стороне, дерутся аланы и вестготы. У Аттилы также весь бой держится на гепидах и гуннах; остготы же как будто бездействуют, не помогают. Замечательны также в этом смысле следующие подробности: Аттила побежден, но держится ночью в своем укрепленном лагере. На этот лагерь нападают два раза, и оба раза с большим уроном неприятель отступает. Из главных начальников врагов Теодорик погибает, а Торисмунд и Аэций чуть не лишаются жизни. Следовательно, они находили нужным показать пример своим войскам, которые без них трусили, не шли вперед. А потом, после мнимой победы, Аттилу выпускают безнаказанно; готы сами уходят, а Аэций уезжает в Рим. Нам кажется, что или Аэций не победил, а Аттила ушел собирать новые силы, как вследствие предшествовавших потерь, так ввиду нового похода, или, что вернее, между Аттилою и Аэцием состоялось тайное соглашение, в силу чего и произошло такое странное отступление в три стороны. Ведь для Рима было довольно и того, что у вестготов со смертию Теодорика случились замешательство, что Аттила потерял много войска и что аланы усмирились-успокоились. Слава же всего этого осталась за Аэцием, который избавил Галлию от дальнейшего нашествия. Но если Рим и Аэций могли сказать, что они достигли своего, то, с другой стороны, Аттила далеко не был удовлетворен. Он ясно видел, что хотя и спас вандалов и Гейзериха от вестготской мести, зато видел и вечное препятствие к объединению славян от Волги до Атлантики и Карфагена в Риме. Это препятствие необходимо было сокрушить; Рим с Августа, Трояна до Аэция много вредил луарским, ретующим, итальянским, богемским, иллурским и паннонским славянам[302]. Их истреблял Цезарь, резал и казнил Друз с Тиверием, их гнали на границе Богемии, на Дунае и за Карпатами, все это сохранялось в памяти славян, все это накоплялось, пока не вырос и не поспел человек с обширным умом, с такими же сведениями и опытностию, пока он не обнял весь восточный славянский мир и не разразился гневом на запад, на готов и римлян.

После битвы на Каталаунских полях, в 451 г., Аттила предпринял в следующем году поход против римлян в Италию. Пройдя чрез Норику и опустошая там все римское, Аттила перевалил чрез Юлийские Альпы, осадил Аквилею, овладел ею и разорил до основания. Такой же почти участи подверглись города Алтин, Конкордия, Падза, Виченца, Брешия и Бергамо. После этого сдались добровольно Милан и Павия, заплатив выкуп. Жители бежали и плыли по р. По к ее устьям и основали тогда возле тоней, около рыбачьих изб, на островах, обитаемых антами-славянами, нынешнюю Венецию, древнюю Адриатическую Венеду[303]. Имя это славянское, и урочищ, обозначаемых им, очень много; все они находятся именно там, где обитали и живут поныне славяне. Таким образом над устьем Луары, ниже г. Вана у залива Вилен, при Цезаре стоял город Венеция (Venetia), Вене-тя, один из венедских городов, на месте которого лежит теперь город La Roche Bernard[304]. Точно так же на острове Воллине был некогда город Венедя, тоже Венеция, Венетя, где и по сю пору водятся кой-какие остатки славян. Подобную же Венецию можно найти в Греции на реке Каламе, куда проникли славяне V и VI века.

Аттила остановил свою армию у устья Минчио, пополнил ее новыми силами и, устроив для дальнейшего похода, хотел спуститься в Рим. Но в это время восстали против него два врага: внутренний, мор в войске, и в особенности среди конницы, и Аэций, который, удалившись в Галлию, собрал там наскоро войско и направился на сообщения Аттилы. Конечно, эти невзгоды не удержали бы Аттилу, но папа Лев по просьбе императора Валентиниана успел уговорить гуннского вождя не двигаться дальше к Риму. И это окончание похода, быть может, было к лучшему ввиду страшной убыли в войсках Аттилы. Под условием ежегодной дани и руки Гопории, сестры императора, которую требовал Аттила с приданым: землями и драгоценностями, он отошел с угрозою явиться вновь, если все обещанное не будет исполнено. И он бы достиг Рима не хуже Алариха, невзирая на все дарование и искусство Аэция, если б в следующем 453 г. не помер на своей свадьбе[305].

Вскоре после его смерти народы, покоренные им, благодаря бездарности его сыновей-наследников восстали против гунн. На реке Нетоде, вероятно Нетечи, произошло столкновение племен, после чего гунны рассыпались во все стороны и наконец ушли опять за Дон. При этом замечательно то обстоятельство, что прежние союзники Аттилы, три брата: Валамир, Теодемир и Видемир, все славянского происхождения, вероятно посаженные Аттилою управлять готами, поселились в Паннонии у р. Черной воды, у озера Плесо. Племена, ими управлявшиеся, называют остготами. А между тем на этих местах очень скоро после того появились славяне, которые так или иначе, но по сю пору удерживают занятую землю за собою; тут же потом властвовал Прибина и его сын Коцел; наконец здесь у Блатного озера, у Плес, проповедовал Мефодий. Не вернее ли будет предположить, что под готами Аттилы разумелись те славяне, те пешие дружины, которые жили на землях Готского царства, уничтоженного Баламиром. Оттого у этих готов предводители со славянскими именами, оттого они селятся на древних славянских землях, оттого они на стороне гунн и Аттилы, который глубоко уважал трех братьев, своих сподвижников.

Принятием высказанного предположения объяснится, почему славян называли различными именами, напр. именем авар, водворившихся в Паннонии, тогда как известно, что поводом к истреблению авар были именно славяне. Понятна также связь Паннонии с Мизиею и Болгариею. Болгары были отродье гунн; усевшись в Мизии у Рущука и Ниша, они естественно должны были претендовать на занятие восточной Паннонии, которая при Аттиле составляла одно целое с остальными его владениями. Крум, Симеон и другие болгарские цари, кроме прочих причин, могли основывать свои претензии и на том, что их предок Аттила владел некогда Паннониею и Мизиею в указанных пределах. Как бы там ни было, но все эти подробности находятся в тесной исторической связи и последовательности, все выражают одну и ту же идею борьбы славянского востока с западом, хотя бы под водительством гунн или болгар. В последующем от всех этих племен-вожаков, конечно, остаются только имена, между тем как славяне, долгое время только выглядывавшие из-за них на историческую сцену, завоевывают себе потом место на ней. Они на Лабе, Саве, в Дакии, в Штирии, Италии, Паноннии, Дании, в Греческой империи, где доходят до морей и налагают свою печать на греческий тип, нравы и язык; в то же время мы видим славян на греческом престоле. Позднее основываются славянские государства, в тяжелой борьбе вырабатываются политический быт и формы славян, и венцом всего этого является Русское государство, могучий представитель великого человеческого племени и твердый страж его интересов. И после этого можно ли ограничивать историческую роль России только выполнением культурной миссии ее на азиатском востоке, когда от нее ждут помощи, на нее с надеждой обращают свои взоры славяне Запада? Все приходит в свое время, а люди, подобные Само и Ростиславу, подобные великанам нашего исторического сумрака — Олегу, Святославу, Владимиру и Ярославу — знали только славянство и не ведали других задач.

Что подвластные гуннам славяне принимали живейшее участие в походах гунн, признано всеми учеными. Мнения, будто славяне при гуннах были незначащим зерном общего народного движения, не выдерживают никакой критики. Если положение славян было таково, то как же могло случиться, что именно они всплыли наверх из этого страшного исторического водоворота, поглотившего даже и тех, кто произвел его? Это противоречие не видно или только для невежд, или его преднамеренно не хотят замечать люди, желающие скрыть истину. О степени участия славян в народных движениях V столетия следует судить по тем великим последствиям, которые действуют и поныне. Историческая борьба славян с Западом, начавшаяся с прихода гунн, не прекращается и доселе. Но и раньше этого нельзя не признать за славян тех антов, с которыми так бесцеремонно обращался готский король Винитар, которому они подчинились, равно как и предшественник этого изверга. Славяне до гунн стушевывались в конгломерате Готского царства. То же проделывают с ними и в настоящее время в Австро-Венгрии. Но из этого еще не следует, чтобы в ней, равно как в древности в Готском царстве, большинство населения не было славянским. Игнорировать это могут австрияки и венгры, но не остальные народы и в особенности Россия. И почему так случилось, что вслед за совершенным зверством над Богошем с его сыновьями и боярами мстителями за них являются гунны? Никогда бы этого не было, если б не существовало связи между гуннами и славянами. Последние шли рука об руку с первыми и постепенно занимали свои древние жилища и урочища. Свидетель гуннского нашествия Приск прекрасно освещает присутствие славян среди гунн, а Прокоп подчиняет в культурном смысле последних первым и этим как бы указывает на просветительное значение славян для монголо— и финно-тюркских народов, что лучше всего и подтвердилось потом отношениями между славянами и болгарами.

Постоянное смешение гунн и славян у древних, у германцев и даже в Эдде, противоречащее существу дела, не есть еще доказательство противоположного высказанному нами. Нашему первоучителю Мефодию были хорошо знакомы готские письмена Ульфилы, с которых исполнен кирилловский перевод Священного Писания, причем как в нем, так в болгарском наречии и в старых сербских законниках и положениях встречается множество готских слов, вероятно, давно вошедших в употребление у славян и потому оставшихся незамененными в качестве вполне понятных народу внушений. Соседство славян с готами с 320 г. до Р.X. по 376 г. по Р.X. не могло не повлиять на оба народа. Много народов и наречий появлялось в истории, но тот из них уцелел, кто истинно велик, и славяне, как все им подобные народы, имеют своих признанных предков, восходящих до глубокой старины. Можно ли допустить, чтобы здравомыслящий человек признал рождение славян только после Р.X.? Возможно ли уподобить славянский род валахскому (румыны), образовавшемуся как бы на наших глазах из славян, кельтов и римлян? Славянский язык носит в себе видимую отчеканку индивидуальности; его чистота, полнота, редкое богатство, деление корня на множество наречий — все это признаки глубокой древности. И до сих пор славяне занимают бо́льшую часть Европы, и ни один из народов не подходит под их оригинальный самобытный склад[306].

Чтобы свести к одному знаменателю все добытое о славянах предыдущим исследованием, соединим общей связью главнейшие моменты многовекового бытия славян и сопоставим прошлое славянства с его настоящим: тогда сам собою станет на надлежащее место животрепещущий вопрос об исторической роли славянского мира в общем ходе европейской жизни и жизни всего человечества. Начинаем с отдаленнейших эпох: есть ли у славян история до IX ст.? Были ли они известны до образования в начале Средних веков новых европейских государств? До 862 г. на востоке славянства совершалось что-то особенное; какое-то брожение заметно везде, и в особенности по Волхову, в Новгороде и Ладоге. Тут изгоняются варяги, здесь является Гостомысл, говорят об обширности земли, о ее богатстве и жалуются на беспорядок. В последнем заключается прямое указание на междоусобия, которые на окраинах земли отражались разбойничаньем, с одной стороны, варягов, а с другой — печенегов и хозар. Последние подчинили себе северян, радимичей и вятичей и, по всей вероятности, были близки к овладению Киевскою Русью. Защищали родную землю одни руссы, которые в это беспокойное время нападали то на печенегов, то на хозар, то появлялись в Крыму, то даже доходили до Константинополя и Малой Азии. Заложив свои гнезда на о-вах Днепра, поселяясь в глухих местах тихого Дона и спускаясь по Волге, они держали в страхе Астрахань (Итиль), Кубанскую область (Тмутаракань) и побережье всего Черного моря с Херсонесом, Синопом и Константинополем. А между тем западнее, на Днестре, анты, т. е. тиверцы, угличи и дулебы, должны были, благодаря аварам, болгарам и печенегам, искать убежища в Карпатских горах или на далеком севере, где ими, вероятно, было положено начало Твери, Угличу и Галичу. Так было по окраинам территории, занятой восточным славянством. Что касается характера жизни, положения дел внутри страны, то в этом отношении быт тогдашних славян востока можно уподобить полю, изрытому кротами, кишащему саранчею: пешеход, идущий по такому полю, не может твердо ступить, потому что земля проваливается из-под ступни или же нога становится на расползающуюся саранчу. Отбиваясь во все стороны от напиравшей и даже забиравшейся в глубь страны саранчи-кочевников, славяне вместе с тем отыскивали способы устроиться. Много прошло времени в попытках этого рода, пока наконец не утвердилась в стране более или менее крепкая власть. Итак, до прихода Рюрика восточное славянство жило историческою жизнью в том смысле, что оно устраивалось, искало своей государственности. Так шло дело с 453 по 862 гг. С половины же IX ст., стряхнув наконец влияние суэвов, скандинавов, авар, болгар, печенегов и хозар, оно остановилось на своем и своих, призвало родных руссов, объединилось с севера до юга и уже при Ярославе стало лицом к лицу со всею Европою — диким еще Западом — и слабою, но цивилизованною Византиею. Последняя уже давно, со времени походов Аттилы, привлекала внимание славян.

Славянство средней полосы — сербы из Белоруссии, Белосербия, с Вислы — устремляется чрез двести лет по смерти Аттилы к югу и поселяется на Балканском п-ове, там, где оно сидит и по сию пору. Что могло заставить сербов покинуть свой родной край? Бескормица и враг. Западный край, равно как и Среднеазиатская низменность, по скудости доставляемых ими средств к жизни не могут долго удерживать первобытное население, которое без помощи культуры должно гибнуть от голоду. Вот почему народы только проходили чрез эти страны, оставляя на них лишь незначительную часть своих соплеменников. Так, из Западного края, с болот волынских, бежали волыняне к морю, где скудость почвы вознаграждалась возможностью завести правильную торговлю. Должны были удалиться отсюда и сербы как по указанной причине, так и потому, что спасались от врага. Дело в том, что венеты-литовцы, оправившись после готов, нуждались в большем просторе и потянулись к ливам, потеснив сербов, которые в то время жили вокруг Вендена, Велина (Феллина), у Россиен, по Виндаве и южнее, в нынешних Гродненской и Виленской губерниях, доходя до истоков Днестра. С юга же их тревожили немало печенеги. Чтобы избавиться от всех подобных бед, сербы и двинулись в обетованную землю, хорошо уже им известную по рассказам, путешествиям, по родству с их предшественниками, давно водворившимися в Мизии, антами, со времен гуннов, готов и даже еще раньше.

Во время этих передвижений славян средней полосы западное славянство также устраивалось на свой лад. В Польше водворяется государственность; в Моравии и Богемии мы не только видим князей, но и знаем, как водворилось там христианство; как перенесена была к ним изобретенная для южных славян письменность, как проповедовали у них свв. Кирилл и Мефодий и как боролись эти племена за свою независимость и народность. Все это происходило одновременно с формированием Русского государства, которое таким образом имело возможность свободно крепнуть, не затрагиваемое своим позднейшим, главным противником, Западом, в то время громившим пока западных славян.

В VIII ст. славяне известны по войнам, союзу и дружбе с Карлом Великим, что совершается на Лабе; южнее по Дунаю они вместе с аварами встречаются при том же короле с немцами. Вся Хорутания, Истрия, Далмация, Иллирика, Паннония, все эти местности с их населением поднялись, равным образом готовились выработать новую жизнь на началах христианства и народности, воспринять формы франко-германской государственности. Одновременно с этим образуется на Балканском п-ове сильная болгарская монархия, едва не уничтожившая Византийскую империю. Еще несколько раньше, в VII ст., славяне как у себя дома в Северо-Восточной Италии, во Фриуле; а севернее, как оплот против напора франков, тюрингов и авар, вырастает первое славянское самостоятельное государство Само в Богемии. Тогда же славяне переплывают чрез Черное и Эгейское моря и усаживаются в Малой Азии, Анатолии, Сирии, Оксеции, Вифинии, у устья Галиса, или Галича, и доходят до мест, откуда некогда двигалось славянство в Европу. В то же время славянизируются Фессалия, Эпир, Македония, Аттика и Пелопонес, причем греки, дрожавшие за утрату своей национальности, получают от славян великих деятелей и полководцев вроде Юстиниана, Велисария, Василия Македонянина и многих им подобных. Итак, в VII ст. славянство запада от устьев Лабы (Эльбы) до Пада (По) и на всем Балканском п-ове двигается, формируется, везде заявляет о себе и до известной степени держит в своих руках судьбу Византийской империи.

С VI ст. до смерти Аттилы в 453 г. о славянах слышно меньше. Они собираются, устраиваются и устанавливаются на разных местах, среди множества народных остатков романского, скандинавского и тюркского происхождения. Главное движение происходит на западе, в Баварии, за Лабою, по Везеру, Майну и на Балканском п-ове, куда какой-то непонятный инстинкт тянет их к теплу: уж слишком они промерзли в своих лесах, куда их некогда загнали готы.

С походов Аттилы по IV ст. до Р. X. славяне несомненно жили в Европе. Но они были разрознены; их порабощали римляне, суэвы и кельты; на них напирали с разных сторон новые народы, покоряя, уничтожая или прогоняя с занятых мест этих мирных хлебопашцев: все это заставляло их метаться из стороны в сторону, то с юга на северо-восток и обратно, то с запада на восток, причем подобные движения иногда шли параллельно, иногда сталкивались. В этом волновавшемся море народностей, конечно, трудно уловить фактичность: тем не менее борьба готов с антами и появление гуннов в качестве защитников славян кидает некоторый свет на то, что происходило в Юго-Восточной Европе. Чрез Византию мы узнаем о великих битвах в Сарматии, решивших окончательно участь готов и освободивших венедов от ига. С появлением Аттилы славянство разливается по всей Европе, оно доходит до Адрианополя, р. Пада, Орлеана, появляется в Испании и у Карфагена. Но славян в то время так мало знал римско-греческий мир! Он так был увлечен своими победами над другими народами, так высоко ставил себя над всем остальным человечеством, что совершенно был индифферентен к тому, что делалось у варваров, и в своем гордом невежестве просмотрел, как рядом с ним вырос из лесов, туманов и болот севера иной мир, явилась иная сила, с которой потом пришлось считаться.

Уже Юлий Цезарь ведет отчаянную борьбу со славянами-венедами у устья Луары; их истребили, но от них остались имена теперешних городов: Ван и Брест (в России Брест-Литовск). При Августе идет борьба со славянами. Пасынки его Друз и Тиверий покоряют, переселяют и истребляют племена, жившие в Реции.

Эти племена были славяне, давшие имя стране; рети (rheti) от rheton — слово: этим именем римляне и греки называли придунайские племена в Винделиции[307]. От этих славян по сию пору сохранилось много урочищ. При Трояне эти презренные варвары снова и на этот раз уже грозно дают себя знать в Богемии и около Карпат; вся их масса от верховьев Лабы до верховьев Тиссы и Дуная, в Богемии, Галиции, Паннонии стоит заодно и крепко воюет с Римом. Если венеды, о борьбе которых с Юлием Цезарем сейчас сказано, при начале нашей эры были в Британии, то почему же им не переплыть оттуда в Испанскую Галицию и в Англию? И тут и там на картах того времени находятся указания, свидетельствующие, что славяне жили отдельными родами среди иберов, кельто-галлов и бриттов. А чтобы дойти до таких отдаленных мест, необходимо было побывать в Батавии, где также жили некогда славянские роды, либо спуститься по Рейну из Реции. Так или иначе, но теперь уже нет более сомнений, что славяне очень рано засели накрепко в Европе, исходили ее всю и поселились там, где было свободно и удобно, невзирая на соседей. Следовательно, история славян есть одна из древнейших, вполне вероятная и более доступная изучению, чем даже древнейшая история греков и римлян. Славяне жили и сталкивались с последними уже в то время, когда еще ни один из новейших европейских народов не народился, исключая иотунов — финнов, которые будто очищали место для славянского насаждения. Испанцы, французы, англичане, итальянцы, немцы — все это образовалось позже, из наплыва разнообразных народностей. Славяне же повсюду сохранили общность своего первоначального типа и языка: под именем венетов или антов, хробатов или сербов, виндов, чехов, сотаков или сотагов, лужан или лужичан, болгар, русских или поморян являются ветви одного и того же корня, который легко угадывается в разнообразии племенных особенностей. И если это единство в древнейшие эпохи инстинктивно чувствовалось, то теперь оно ясно сознается, потому что имеет твердый пункт опоры. «Россия, — говорит Штур[308], — есть вождь всей нашей народной семьи: соединимся же с нею, выступим на поприще истории под предводительством данного нам историею племенного старшины».

Если бы такие слова раздавались почаще в славянском мире, то вопрос Пушкина «Славянские ль ручьи сольются в русском море, оно ль иссякнет?» скоро перестал бы быть вопросом и мысль первой половины его не замедлила бы перейти в область совершившихся фактов.

Итак, славяне уже существовали в начале нашей эры и успели в то время дойти уже до крайних пределов Европы, следовательно, они жили раньше, имели свою историю хотя бы поступательного движения из какой-либо другой страны. Что же можно сказать об этом отдаленнейшем периоде?

Из трех основных рас, положивших начало народам Старого света — кушитской или хамитской, семитической и арийской, или индоевропейской, — только последняя явилась носительницею человеческого прогресса. Ни узкопрактическая смышленость хамитов, ни идеализм семитов не заключали в себе истинных основ для духовного развития человечества. Широким полетом мысли, обнимающим всю сферу мироздания, пытливостию, которой тесна земля и которая стремится за пределы ее в бесконечность, отличается только ариец. Правда, развитие его шло медленно: Хам и Сим опередили Иафета, но последний, восприняв в себя все добытое первыми, проложил новую бесконечную дорогу для общечеловеческого прогресса и далеко оставил позади своих старших братьев. Лучшим представителем этой богатой духовными силами и многосторонней отрасли человечества является славянин. Недаром гордые римляне из массы варваров отличали голосистых ретов, ретующих, словоизвергающих, поющих и на все слово имущих словен. Особенное богатство речи, обуславливаемое разнообразием выражаемых ею понятий, указывает на разносторонность натуры человека-славянина. В своем шествии с отдаленного востока до крайних пределов запада он с удивительною разумностью и с истинно художественным чутьем вбирал в себя все лучшее, что могли представлять ему природа и другие отрасли человечества, перерабатывая приобретенное в свою духовную консистенцию. Итак, этот гениальнейший сын своей семьи пошел особо и в то время, когда хамиты и семиты осели в Африке и Западной Азии, он двинулся к северу, в Европу, где прежде всего ему пришлось преодолеть природу, бороться с нею, почти погибать; но, поборов под конец все трудности, он стал твердою ногою там, откуда теперь идут его веления на весь мир.

Таким образом, первобытную родину славянина, его старое пепелище нужно искать на Востоке, в стране Эдема, там, где вытекают реки Ганг, Синд, или Инд, и Амударья. Там некогда говорили и писали по-санскритски, там у Гиндукуша было начало всех ариев, славян и литовской ветви, наиболее близкой к санскриту. Особенность географического положения всей Литвы, ее леса, болота и озера, направление естественных путей к северу и западу, мимо границы Литвы, а потому и исторический путь движения пародов по окраинам страны сохранили нам литовскую отрасль арийцев в наиболее чистом виде, равно как и язык ее в наибольшей близости к языку родов, живших некогда в стране довольства, рая[309]. Этот родоначальник европейских языков, живых и мертвых, есть санскрит, выработанный совокупностью первобытных народов («сам» — «вместе» и «кри» — «делать»); при Александре Македонском он уже вышел из употребления, был языком мертвым, как ныне древнегреческий и латинский. Как с этими последними, так с персидским, германским и славянскими языками он имеет поразительное родственное сходство. Мифология, народные предания и обычаи европейцев находят свое истолкование на берегах Инда и Ганга. Но и санскритский язык в строгом смысле нельзя считать отцом европейских наречий; напротив, существуют доказательства, что они отделились раньше от одного общего корня, еще более древнего, чем санскрит, — пракрита, на котором написаны священные индийские книги, Веды; в этих памятниках, как в зеркале, отражается первоначальный тип наших живых языков, с течением времени, с изменением условий народной жизни выработавших много новых понятий и грамматических форм. Это важное для истории европейских языков собрание Вед под названием «Ригведы» представляет ряд религиозных гимнов и поучений, составленных за 1500 лет до Р. X. Таким образом, если славяне говорят на языке, которого корень находится в древнем санскрите, то значит, что они представляют ветвь, идущую от одного со всеми индоевропейскими народами корня, значит, они уже в древнейшую эпоху образования народностей жили, действовали и составляли определившееся и притом большое национальное целое, судя по нынешнему их объему, — словом, были уже народом, по крайней мере в то время, когда в Египте властвовали фараоны Хеопс и Сезострис, когда халдеи были еще в силе, когда евреи отыскивали свою обетованную страну. Индия раскрывает нам все богатства нашей древности; только там мы можем найти узлы, давно прошедшие связи народов, там, в этой прародине человечества, откуда двинулось оно по миру земному. Там и для славянства звучит немало знакомых народному слуху названий. Правда, с тех пор, как замолчал санскритский язык, Индия уже во многом изменилась, как изменились и отделившиеся от нее славяне: однако и поныне там встречаются название урочищ, довольно понятные для славянина. Под самым Гиндукушем к югу, в Каферистане, приток Инда называется Сватом[310]. Там же мы находим притоки Каму и Шишу, урочища Каму, Дуку, Души, Гора, Тули, Тугов; цепь гор Кохи-Бабу; южнее, все по Инду и Гомульскому хребту: Медан, Кулугу (Калугу), Чаву, Мишки. В Пешавере встречается приток Инда Севан, севернее Соляного хребта; а южнее последнего местечка — Дон. Правее Джаландара и Лагора, к югу от Кохистана течет Саван, приток Вязы, впадающей в Инд-Синд. Правее, восточнее, в северном треугольнике Индостана, в бассейне Ганга и Инда, также находится целая вереница арийских урочищ, между которыми для славян особенно замечательны: Surah (Сура), Sohna (Соня), Karulu (Король), Nerowly (Неровля), Poprail (По-праль), Multaun (Мулдава — Молдава), Baroda (Борода), Nugina (Нагина), Belgram (Белград), Biswa (Бисва), Kudjwa (Кудява), р. Chouka (Щука), р. Sooraew (Сораев), Betwa (Бетва), Nitschlove (Ницлов), Lotun (Лотун), Bukra (Букра), Sewan (Севан), Mow (Мов), р. Dan (Дон), Rewah (Рева), Behut (Бегут), Ootna (Отна), Berew (Берев), Palamow (Паламов), Chittra (Щитра), Gaya (Гая Моравская — Киев). Gow (Гов, Гдов), Nowadah (Невада), Durra (Дура), Surja (Сурья), Nagor (Нагорье), Balasore (Белозоръ — Белозерье).

Как с течением времени ни изменялся первоначальный звуковой состав названий этих урочищ, нельзя не признать во многих из них: Сват, Гора, Баба, Чава, Севан, Саван, Вяза, Сура, Неровля, Попраль, Борода, Мулдава, Белград, Щука, Рева, Бегут, Берев, Невада, Нагорье, Белоозеро — тех же самых имен, которыми и теперь обозначаются многие пункты славянских поселений в Европе. Особенно часто звучат эти древнейшие имена по Молдаве, Карпатам, в Венгрии, по Днепру и на западе Балканского п-ова.

Хотя арийцев и относят к аборигенам Индии, однако прежде своего распространения по плодородной равнине Синда (Инда) и Ганга до хребта Виндиа (винда, винды, винд — славянин), замыкающего собственно Северный Индостан, они спустились сюда с севера, с большого плоскогорья Пенджаба (Лагор) и Кабулиста-на, должны были вести ожесточенную борьбу с чернокожими туземцами. В Ригведе театр этой борьбы обозначен именно здесь, у истоков Инда, в Семиречье. Эти белые индусы называют себя ариями, а свою страну — Арияварта. Подобным же образом иранцы, которые спустились с той же плоской возвышенности, зовут себя айриями, а страну — Айриана, т. е. Иран. «Арий» значит благородный, достойный, тогда как все остальные слывут варварами, неверными — «млеча».

Эта связь арийцев с иранцами ведет нас от востока к западу, на Иранское плоскогорье, с которого проливается новый свет на вопрос о происхождении славян и месте их первоначальной жизни. На этой возвышенной площади от Персидского залива до Каспийского моря сидят в древности мидяне, а южнее персы. По берегу Персидского залива и Индийского моря живут земледельцы керманы (аккерманы). Между ними расположились рыбоеды (ихтиофаги) и севернее — хищные и полудикие гедрозийцы (гедройцы). Плодоносная полоса земли к востоку от мидян и к юго-востоку от Каспийского моря была занята парфами и гирканами. Еще восточнее, по течению реки Гери-Руде в Рассане (Расса, Новый Базар, Рассан, ныне Рожаны в Сербии VIII в.) до Герата («Гората» — «высокая гора») жили ариане. Там поныне кроме названия самой области — Рассан, Расс — встречаются урочища, вполне нам понятные, — р. Атрек (Ат-рек, Отрок), Туз, Малин, р. Герируда, Сова, Роха, Оба и наконец у исхода долины на восток уже помянутая вершина Кои-Баба[311]. Выше, по р. Мурге, жили маргиане, т. е. нынешние мервцы. К востоку от Мерва страна возвышается, изобилуя водою и пастбищами; там жили бактры. По окраинам высоких гор правого берега Инда обитали некогда царанги (царане, цыгане), ариасны, арахозцы и к югу от Кандагара пашту — имя племени, которое удержалось у афганцев поныне. Во внутренней части Ирана встречаются кочевые сагарты (сарты), уксии, коссии (косоги) и др.

Большой свет на Иран, который по его географической близости к классическому миру был всегда лучше известен, чем Индия, бросил Анкетиль де Перрон, переведший на французский язык Зороастра, этого иранского законодателя. В 1771 г. этот перевод появился впервые под названием «Зендавеста (живое слово) Зороастра». Между рукописями, привезенными в Европу, нашлось собрание молитв под названием «Яспа», переведенных с зендского на санскритский язык. Эта замечательная находка доставила возможность Бюр-нуфу, знакомому с санскритским языком, изучить сравнительным способом зендский, который оказался совершенно самостоятельным языком в Иране, близкородственным санскритскому и, по некоторым признакам, даже более древним, чем тот. С другой стороны, изучение зендского языка обнаружило его близкое родство с древнеперсидским, иранским, готским и германским языками, тогда как греческий, латинский и славянский языки стоят ближе к санскритскому[312]. Какой народ говорил этим языком, в какой стране он был общеупотребителен, неизвестно; известно только, что Зороастр написал на нем свое «живое слово» — Зенда-весту, учение новой религии, магов, имевшей целью упрочить оседлую жизнь, ввести мирную сельскую деятельность и покончить раз навсегда с кочевьем, бродяжничеством и хищничеством. Судя по этому, язык, на котором Зороастр написал свою Зендавесту, был в употреблении не у санскритов и ариев и не у оседлых земледельцев и скотоводов иранских окраин и Пенджаба, а у кочевников Среднего Ирана, — значит, зендским языком могли говорить кочевые племена Кохи-стана, тревожившие окраины Ирана от Месопотамии до Индии, от Каспия до моря. На том основании, что в Зендавесте упоминается о чистоте веры и отсутствии пороков в Айриане, Аеджо (Памир), исток Амударьи, также в Бактрии, Маргиане и Согдиане, в противоположность остальным местностям, можно полагать, что учение Зороастра было лучше всего известно там, и оттуда уже дошло до Армении, Кавказа и Анатолии, где ряд урочищ может быть истолкован только при посредстве зендского языка. По исследованиям, которыми мы пользовались, оказывается, что Зоротустра, или Зороастр, мог быть современником Моисея и что самое позднее его появление до́лжно отнести к 1250 г. до Р. X.,

когда в Бактрии и во всем Восточном Иране язык этот еще жил, его понимали и нашли нужным написать для низшего, бродячего класса целый ряд установлений религиозного и бытового характера. Невозможно определить, говорили ли на этом языке первые арийцы; по крайней мере, относительно славянской отрасли арийского племени вероятнее полагать, что она употребляла язык Ригведы и что Зороастр старался о спасении тех, которые, как готы и скандинавы, те же азы, испокон веков отличались хищничеством, разбоем, добывая все мечом и силою[313]. Местности, о которых упоминает Зороастр, характерны в том отношении, что в направлении своем от востока к западу они становятся все плодороднее, представляя более условий для перехода от пастушеской жизни к земледельческой, от полукочевой к оседлой. Так, на самом востоке, там, где на семнадцатитысячной высоте лежит Памир, эта Айриано-Ваеджа, страна представляет все удобства для пастушеской жизни: вокруг озера расстилаются равнины, покрытые сочною травою, которая при благодатном климате успевает вырастать два раза в году; там животные отличаются величиною, силою и крепостию. Далее упоминается Сугда, т. е. Согдиана (Бухара) с ее нестерпимою мошкою, которая, однако ж, не мешает мусульманским писателям причислять Сугду (Аль-Согдо) к раю. Потом идет Моуру, т. е. Маргиана, Мерв, что значит «крепкое и чистое место», которое арийцы заселяли также при своем движении к западу. Затем идет Бакхди, или Бактры, Бактрия; далее Нисая, или Низа, нынешний Нишапур в Хорасане. За ней следует Вегркона, или Коркон (Корконосы), — Гиркания, наконец Рагеа, вблизи Тегерана и Каспийских ворот, там, где ныне Решта, Решт, одноименные и однозвучные с далматскою Ресною около Котора и со многими другими славянскими урочищами. Здесь прекращаются географические названия, но довольно и того, что мы могли проследить путь наших праотцев от Памира до устьев Куры, познакомились со значением для славянства Амударьи, Мерва, Атрека и южно-каспийского прибрежья, тесно связанного с Северною Индиею, где некогда жили все арийцы, составляя небольшой народец на таком же пространстве[314].

В подтверждение изложенного говорит недавнее путешествие Г. Иванова по Памиру, Шугнану и Рошану (Рассан в Сербии у истоков Тимока, по Мораве). Так как оно дает нам верное и ясное подтверждение того, что добыто было нами целым рядом исторических и географических исследований, то и находим уместным вкратце сообщить все то, что относится до этого интересного предмета. Шугнан лежит по долинам рек Гун-та, Исахдоры и Пянжа, где живет не более 12 тыс. душ, а с Рошаном все население доходит до 20 тыс. душ; оно находилось в зависимости то от Кокана, то от Бадахшана, то было независимым ханством. Несмотря на такую зависимость, иногда продолжительную и тяжелую, от соседей, горцы Шугнана и Рошана замечательны именно тем, что они сохранили не только свою народность, но и свой старинный говор, язык. Рошане с прибытием к ним русского путешественника в укр. Сереза просили о принятии их в подданство России. С виду они оказались обросшими густыми бровями, усами и бородою; по природе они добродушны, живут в бедности, однако в домах, каменных, глинобитных и деревянных, и занимаются с необыкновенным прилежанием, терпением и большим трудом земледелием на небольших клочках земли, разбросанных то тут, то там, среди пустынно каменистой и скалистой природы. Их положение значит такое же, каково было генет и ныне славян (вендов), от Лайбаха до Триеста, где природа одинакова. Их дома очень оригинальны, вмещая в себе на небольшом пространстве все, что необходимо в хозяйстве, в каковом устройстве и приспособлении принимают живейшее участие женщины, которые, кроме того, занимаются с успехом разного рода ручными работами. Г. Иванов находит между ними и жителями Сванетии некоторое сходство. Кроме того, им же замечено, что кроме официального языка, таджикского, шугнане употребляют еще свой собственный, домашний язык, причем этот очаговый говор обнаружил сходство со славянскими наречиями; так, например, «труи» — «три», «дисть» — «десять», «мест» — «месяц», «ноз» — «нос», «тонук» — «топкий», «брад» — «брат», «зик» — «язык»[315].

Как в Зендавесте, так и в Ведах религиозные воззрения покоятся на сабеистической основе, на обожании небесных светил, что видим и у славян. Тут, там и здесь свет, огонь, солнце, месяц и звезды являются как божественные существа в их могучем влиянии на землю. У арийцев мы встречаем бога Сома (оттуда Сам, Само, успокоитель), или Гаома, который даровал жизнь, силу мышцам и здоровое мышление. В Зендаве-сте эту же роль играет Вивангват, а в Ведах — Вивасват. Этот последний есть тот же поморский Святовит, которому поклонялись ране и другие славяне еще в XII ст. В мифах Вед говорится о том, чем наградил Вивасват свой народ чрез своего сына Ииму, или Иаму, т. е. Яна, Ивана; он дал ему золотой плуг, золотой посох, что означает земледелие и скотоводство[316]. Если мы сравним эти мифы с рассказами Геродота о скифах, то легко найдем между ними сходство в содержании: по словам отца истории, Таргитой родился от Зевса и р. Днепра в то время, когда на местах, обитаемых скифами, было пустынно. У него было три сына, во время царствования которых упали с небес плуг, ярмо, секира и чаша, все из золота. Предметы эти достались младшему брату, принявшему бразды правления над всею Скифиею. Случилось это, как рассказывали Геродоту, за 1000 лет до прихода Дария Гистаспа, следовательно, в эпоху за 1500 лет до Р. X.[317], или приблизительно в то время, когда на Востоке уже окончательно складывался оседлый быт, когда появился и Зороастр со своим учением. Этот плуг или соха, это ярмо или воловья запряжка, секира или топор и чаша, вековечные принадлежности славянского быта, являются истинными эмблемами, символами славянства, какие бы названия оно ни носило в разные эпохи, от ария до скифа, сармата, и от славянина до русского. Этот миф, сводящий с неба мирную земледельческую жизнь и патриархальный пастушеский быт, чтобы благосостояние золотою чашею разливалось между скифами, становится живым фактом, когда в конце VI ст. по Р. X. явились славяне-венеды к византийскому императору с гуслями в руках и заявили, что они не умеют воевать, а занимаются мирными занятиями и не желают идти против Византии с аварами, которые их призывали к союзу против греков.

Из того же мифа о Иоме мы узнаем, что когда он превратился в царя и процарствовал 700 лет, вероятно с нисходящим поколением, то за это время арийцы научились у него ковать, ткать, строиться и лечиться. Вероятно, это указание на образование в племени четырех каст, из которых одна впоследствии очутилась на Южном Кавказе под именем ковачей; может быть, нынешние кубачи[318] — остатки давно прошедшего. В песнях помаков, отуреченных славян Родопских гор, Иома или Има также воспевается как царь, «кой-то изучил от Бога много занаяти и научил наши — те-дедове»[319].

В древнейший период расселение арийцев-славян шло вполне мирным путем; уступая напору накоплявшихся в тылу позднейших выходцев из первородины. Они все шли из года в год по широкой параллели с уступами и подъемами к западу, акклиматизировались постепенно, не спеша, и в строгой замкнутости своих нравов и обычаев переносились на далекий запад. Вместе с этим подвигались и их воспоминания об оставленных местах, выразившиеся в повторении то тут, то там одноименных урочищ. Аракс, или Яксарт, Туранский повторяется на Кавказе и в Греции, где р. Арта по сию пору зовется также Араксом. В Истрии, среди хорват, подобная же река. Движение из Индии древнейшего славянства в Азии не простиралось ниже 21-й параллели, а в Европе, поднявшись уступом, занимало ширину от 40-й до 51-й пареллели; вот то пространство, которое отмежевано было для себя славянами в Европе раньше, чем история повествует о Риме и одновременно с героическими временами Греции. Переселенцы славянства двигались к западу, как будто чуждались, боялись иных условий климата, не подходящих к климатическим условиям их родины. Это именно обстоятельство послужило впоследствии к поддержанию связи между их станциями, разбросанными по пути движения славян. Что касается разметанности славян, то она вызывалась необходимостью отыскивать себе привольные места для скотоводства и возможностью сеять хлеб каждый раз на новой земле, дающей обильные урожаи: в это время славяне, как и все арийцы, были полукочевым народом, у которого главное занятие было скотоводство, а побочное — земледелие. Тот же порядок переселения существует и поныне в России, где двигаются на более привольные места к востоку до 50 тыс. душ ежегодно.

Идет это непрестанное движение по тем же почти параллелям, только на восток, точно так же тихо, спокойно, незаметно, как некогда с востока на запад. Русский народ — охотник двигаться; переселения на Руси очень в ходу: но история подмечает такую черту только тогда, когда из отдельных поселений составляется нечто цельное, заключающееся в определенные формы. Тогда возникают центры: села, посады, города, губернии с уездами, и жизнь переселенцев, составивших плотное ядро, начинает течь общегосударственною жизнью[320]. Так образовался на глазах нашей истории весь восток Европейской России, так заселилась полоса Сибири до устьев Амура, одинаково идет такое же расселение и заселение в глубь Азии, по Или, Сырдарье и Амударье, к Мерву, Памиру и Гиндикушу. И эти теперешние переселенцы на восток, уже не младенчествующие славяне, двигаются однако таким же образом, как их праотцы; они по пути кочуют со своим скотом, работают дорогою, нанимают землю, собирают хлеб и двигаются опять, пока не достигают искомой оседлости на удобном для себя месте. Движение славян от востока к западу и обратно — это характернейшая черта их истории, и, может быть, в этих мирных завоеваниях славянства заключается часть его исторической миссии. Те славянские роды, которые слишком выдвинулись вперед или во фланги массового движения, могут в силу обстоятельств обращаться в борцов, завоевателей, мореходцев, и в этих исключительных положениях могут гибнуть, но культурному движению массы ничто не в силах воспрепятствовать. Если стена уже слишком крепка, то поток народного движения находит себе исход в другую сторону, свободную или представляющую менее препятствий, как ясно показывает это история России с XIV по XIX в., а если нет нигде выхода, если чувствуется натиск, то земледелец бросает свою соху, берется за меч и тогда силою прокладывает себе путь. Иностранцам следует намотать себе на ус, что как ни сильно искусство, все же оно не может спорить с природою, не может изменить планов Творца, предназначившего каждому народу свое. В историческом смысле славянство есть своего рода человеческая стихия: раз она разыграется-разбушуется, как это уже и бывало, она произведет страшное опустошение и разгром в установившемся строе жизни. Но она вместе с тем и очистит духовную атмосферу, в которой дотоле задыхалось человечество; оно обновит жизненный строй, привнеся в него новые идеи и формы. И кто знает, что еще может дать славянство дряхлеющему Западу, когда оно сбросит с себя искусственно стесняющие его оковы и прорвет плотину, доселе мешающую свободе его разлива. Ведь западная цивилизация не есть еще последнее слово прогресса: не славянству ли предстоит великая задача освежить человечество новыми идеями и направить его жизнь на новый, лучший путь? Чем бы, впрочем, ни заявил себя славянин в будущем, во всяком случае этот исторический подъем должен быть общим всему славянству, и начало его проявится в русском народе, как в крепком ядре великого славянского организма…

Исследования новейшего времени выдвинули из темноты неизвестности жизнь давно погибших народов, которые до некоторой степени являются как бы светочами на пути нашего исследования. Так, нам стали известны некоторые весьма интересные подробности о существовании во времена ассирийского Нина Бактрийского царства с арийским населением. Лежало оно по истокам Инда, Амударьи и Атрека, включая страну Ария. Чтобы выработать государственные формы, ему несомненно потребовалось много веков жизни. А когда оно окрепло и выработалось в определенный тип, ему пришлось бороться с кочевниками-туранами и с кушитско-хамитскою культурою. Арийцы не устояли в этой борьбе и, может быть, потесненные победоносным врагом, вскоре после того появились на другой исторической площади, откуда также вытекают четыре реки: Тигр, Евфрат, Кура и Рион, в Армении, этом плоскогории, похожем на еврейский Эдем, зендавестский Меру, на тот рай, о котором поют арийцы. Впрочем, знакомство жителей Тигра и Евфрата с этими арийцами началось еще раньше, когда последние, двигаясь на запад, начали теснить семитов и преследовать их до Ханаана. За 2000 лет до Р. X. мы встречаем арийцев в борьбе с этими семитами, при Аврааме, который вооруженною рукою выручает из беды Лота. Имена предводителей царей несомненно арийского происхождения[321].

Изложенное показывает вероятность движения арийцев и с ними славян из Бактрии и с вершин плоскогорья, по северным окраинам Ирана к Каспию и Армении и о разлитии их к югу, до Палестины. Но такое движение только в одну сторону по самому географическому положению Памира немыслимо. Несомненно, что многие роды пошли другим путем, по течению Амударьи и Сырдарьи. Эта местность, известная под названием Турана, была всегда менее приветлива, чем Иран; она изобилует песками, безводна; там дуют ветры то холодные, то жгучие. Там нет той растительности, к какой привыкли арийцы, и потому им долго останавливаться в этой котловине, в этом высохшем море было невозможно. Попавшие сюда путники, переселенцы должны были рассеиваться по всем направлениям, отыскивать воду, укрытие, и, во всяком случае, стараться возможно скорее покинуть страну негостеприимную. И тем не менее по этому направлению шло немало народу, так как тут довольно простора для скотоводства. Это срединное пространство, степное море, как нельзя лучше служило переходным пунктом для арийцев, двигавшихся с востока на запад, где они опять могли успокоиться и найти то, чего лишились. На юго-востоке России, под Уралом и Волгою, у подножия Кавказа, народы, покинувшие Туран, находили приют, отдохновение; тут они собирались, укреплялись, пока не подоспевало время двинуться опять вперед для разлития по Европе. Как Армения на юге, так астраханские степи на севере играли в этом смысле одинаковую роль, а уральские ворота представляли собою такой же путь, как карпатская Дукла, сослужившая службу многим народам. Но какие были эти народы северо-востока, которые встречались с арийцами по пути их движения по Оксусу?

У Страбона впервые появляется имя Туриуа за Оксусом, что напоминает Туран, а до того этого имени не было, как не было и туранского племени и страны. Тюрки появились гораздо позже, что, однако же, не мешает монголо-татарам существовать давно до Р. X. и вести между собою ожесточенные войны, и также производить себя из земли семи рек и от общего с арийцами родоначальника Яфета[322]. Древние индусы и персы называют жителей Яксарта и выше саками. Это имя было очень распространено в рассмотренных нами арийских местностях, встречается в древней Бактрии, между Амударьей и Сырдарьей, в Арии, доходит до Куры, Шороха, Архипелага и Дуная. Геродот говорит о саках, живущих на р. Мурге, т. е. в Мерве. Они вели жизнь воинственно-бродяжническую, очень похожую на жизнь позднейших казаков.

Далее тот же Геродот говорит о персидских саках как о скифах, отождествляя тех и других и называя живших восточнее Каспийского моря массагетами. Впоследствии же зовут скифов, живших западнее Каспийского моря, дайями. Затем в число скифских родов входят также азы или аланы[323]. Таким-то образом от прямых арийцев, переходя к соседям, мы дошли опять до саков, скифов, массагетов, дайев и азов-алан. Все эти названия уже нам более или менее известны: саки-казаки, скифы-славяне (определенный род), массагеты-геты, дайи-даки и азо-аланы — свево-германцы. Со времени похода Александра Македонского Скифия получает совершенно определенное положение: от Дуная до Оксуса и Яксарта, зато делится она на множество родов. Впоследствии скифов, живших около Дуная и Черного моря, зовут сколотами, которые, по сказаниям Диодора Сицилийского, пришли с Яксарта-Аракса. Он приближает массагетов Сырдарьи к сколотам и к тем гетам и дайям, которые жили некогда по Дунаю и Карпатам. Филология не дает нам никаких указаний на племенные отношения этих отдаленных от наших времен обитателей, но нам известно как несомненный факт сродство языков, которыми изъяснялись народы Ирана и Бактрии. Можно предполагать, что массагеты, геты, даки говорили языком, сродным арийскому. Итак, тот господствующий язык, который слышится теперь от Дуная и Днепра до Сырдарьи, тот уже и в отдаленное время был господствующим для греческих писателей, еще не дошедших до познания постоянно движущихся переселенцев-кочевников, прозывавшихся по своим родам то тем, то другим именем и сбивших с толку поверхностных наблюдателей. Так-то под общим именем скифов времен Геродота мы находим множество нарицательных названий вроде земледельцев (обитатели бассейна Днепра), промышленников, охотников, воинов, рудокопов (Золотоноша и Ахтырка — агатирсы[324]), хранителей одноглазых, плешивых и блаженных. Все эти названия не имена народов, а прозвища, взятые от рода занятий, наружного вида или характера людей.

По мнению Геродота, народы, жившие по Яксарту и таковые на пространстве между Днепром и Доном (будины, поляне, северяне и др. славяне), резко отличались от народов, живших от Дона до Яксарта. Точно так же описание скифского типа, сложения, красоты и т. п. вовсе не напоминает нам монгольский тип — напротив, оно сближает скифов с германцами и славянами. Несмотря, однако ж, на все вкравшиеся у древних классиков сбивчивости, новейшая наука доказала совершенно ясно, что имена скифских царей, богов и богинь все истолковываются на санскритском и зендском языках и что, следовательно, скифы по этим признакам (по крайней мере те из них, которые жили по берегу Черного моря от Днепра до Дона) были арийского происхождения, а из этого усматривается, что Геродотовы скифы, землепашцы, оратаи были не кто иные, как предки славян.

Чтобы пополнить и округлить сказанное нами о движении ариев, коснемся китайских источников, сообщающих довольно полные сведения по этому предмету. Китайцы с особенным любопытством следили за движениями кочевых племен Турана, которые не давали Китаю покоя со II ст. до Р. X. Эти кочевники были не кто иные, как хун-ну, гиунг-ну, или гунны. Чтобы совладать с этим опасным соседом, китайцы вступили в родственный союз с племенем усун; это были длиннолицые люди, с лошадиными мордами, впалыми глазами, с уродливыми длинными носами, с голубыми или зелеными глазами, белокурые. За их государя кунми, т. е. Konig, король, они выдали замуж свою неутешную княжну. Усуны кочевали по Или, этому великому пути от срединного Китая и Тихого океана до Балтики, в том месте, где ныне стоят наши города Копал и Верное. Поселились усуны на Или с верховьев Гоанга, принужденные к тому своими вечными врагами хун-ну, гуннами, причем сами вытеснили с Или племя Юэ-чжи, которое потом называется иета, или гета: отсюда массагеты, фиссагеты и тирагеты (последние — это обитатели Прута, Днестра и притоков Тиссы). Эти геты, спустившись с Или к Сырдарье, поселились около Кокана и племени та-хиа, даков, в то время, как к западу от них, на 49 дней пути, жили асы. За 120 лет до Р. X. китайские источники указывают, что по направлению от Сырдарьи к Уралу и Волге жили алане. Следовательно, в этот период произошло переселение больших родов в Среднем Китае, вблизи Тибета, смежного с Кашгаром, Памиром, Гиндукушем и др. Гунны теснили усунов, последние — гетов, а они, в свою очередь, — даков, азов, совпадающих по месту жительства с аланами, родственными усунам. Помянутые юэ-чжи-иеты-геты признаны за массагетов, т. е. больших гетов. Так-то мы получаем целую цепь племен одной и той же индоевропейской расы: усун, асов, алан, гетов, т. е. целый ряд исторических народов от Дуная до Карпат и до Сырдарьи[325]. Все это, однако же, относится ко II ст. до Р. X., между тем Геродот в V ст. повествует о массагетах как о жителях уже известных в этих местах, следовательно, поселившихся задолго до его времени. Вследствие этого несходства показаний Геродота с показаниями весьма старательных китайских летописей приходится или сомневаться в толкованиях и догадках восточных писателей, либо принять, что даки-тахи и юэ-чжи-геты одно и то же, составляя часть массагетов, доходивших до Или, подобно тому как впоследствии фракийцев считали за таких же гетов низового Дуная и даков, их соседей в Трансильвании и Восточной Венгрии. Вероятнее всего, повествование китайцев относится к хвосту арийского переселения, указывая на движение чрез Урал.

Впоследствии, к Рождеству Христову, все это исчезло там, и по Сырдарье и Или идет борьба монголо-татар, но двинувшиеся вперед за два века гунны, хунну, уже перешли на Оку и на р. Уды, приток Донца, и были причиною, как мы уже видали раньше, падения Готского царства. Остались ли назади упомянутые выше арийцы, вошли ли они в поток славяно-гуннский, это неизвестно, но достоверно на востоке за Уралом в указанный период пред Р. X. большое волнение, которое отражается на Средней России: славяне у Балтики теснят германцев, германцы постепенно спускаются, римляне с трудом держатся в Дакии, Паннонии и на Дунае. В то время падает Готское царство, наконец рушится даже Рим, а Византийская империя подвергается из года в год нападениям, принимая нехотя новые элементы, пока наконец она совершенно не преобразуется в несколько славянских государств.

Связывая Индию с Западною Европою путем движения арийцев с востока, мы видели, что Каспийское море с его песками кругом в отдаленной древности, когда не было еще известно мореплавание, представляло неодолимую преграду двигавшимся народам. Равным образом арийцы-скотоводы, а отчасти и земледельцы, должны были идти к западу только по течению рек; на север по Амударье и Сырдарье, на юг по Мурге, Атреку. Сообразно направлению этих естественных путей они невольно расширили параллель своего пути и вдвинулись в Европу с двух сторон: на севере от Урала к Волге, на юге через Армению, по Куре, Араксу, Шороху и Риону дошли до восточных берегов Черного моря. Что касается дальнейшего движения арийцев, то трудно предполагать, чтобы они, избавившись только что от голодных, сухих, солонцеватых песков Турана, двинулись бы опять в степь, от устья р. Урала к устью Волги. Вероятнее и правдоподобнее, что они уселись около Оренбурга, Илека, Уральска и потом двигались постепенно к западу, по отрогам Общего Сырта и истокам Самары (Само-ра) и Узеней к Волге. Здесь могло быть разделение, раздвоение их движения; к северу и югу; к устьям Камы пошли те славяне, которые потом оболгарились тюркскими элементами — хун-ну, или гуннами, с их братьями-аварами и болгарами. Сюда же двинулись, вероятно раньше, литовцы-голядь, которой хвост мы застаем еще исторически в юго-восточной половине Московской губернии.

К югу по Волге пошла другая партия; у Царицына она переправилась; на то указывает течение Волги, которая иначе повела бы славян назад, в пески. Раз арийцы-славяне переправились чрез Волгу, их движение должно было направляться по Дону, или Тану, также Дану, по славянской реке скандинавских саг. На ней славяне уселись, заняв все пространство от Дона до Кубани и Кавказских гор. Эта впадина между горами и морем должна была надолго задержать усевшихся на ней арийцев. Неудивительно поэтому, что тут сохраняются все признаки пребывания арийцев с отдаленных времен, что тут встречаются древние урочища со славянскими названиями, что тут царские скифы (у устья Дона), что эта землица нужна была Святославу, разорившему сначала Болгарию, а потом основавшему Тмутараканское княжество, и что тут, далеко за границами исторического славянства, произошли первые встречи с татарами на р. Калке-Кальмиусе. Дон ведет к Донцу, а последний к Днепру, где славяне осели окончательно. В V в. до Р.Х. они уже были известны торговому миру, грекам, Геродоту как землепашцы, оратаи. На этой реке они среди необъятного пространства могли собираться во множестве, веками. Тут были лес, тучная почва для первобытного хлебопашества, а к югу привольные степи, воды, все для излюбленного скотоводства. На Днепре славяне почувствовали себя совсем дома, и отсюда началось их движение по Европе, с этих мест пошло их расселение по Роси, Припети, Десне, Сожи, Березине к Бугу, Днестру, Висле, Одре, по Неману, Вилии и Западной Двине. По этим вполне удобным путям они утвердились накрепко в нынешней Восточной Германии, Польше, Галиции, а на севере плотно примкнули к финнам-ливам по рубежу р. Аа до Псковского озера[326].

С другой стороны устье Кубани и Керченский пролив приближали арийцев к Крыму. Но тут уже жили предшественники славян, их авангард, кельты-кимры, киммерийцы. Не имея возможности сладить с ними со стороны Кубани и Керчи, скифы напирали на них с севера, с устья Днепра. Эта война, этот натиск в VII в. до Р. X. открыли скифам путь чрез перевалы и привели их в Малую Азию, куда кинулись киммерийцы, избегая натиска и напора с севера. И с этих пор переходы чрез Кавказские горы становятся известны истории. Если этот путь не служил для мирного движения арийцев с севера на юг и обратно, то из этого еще не следует, чтобы Кавказский хребет не был проходим, чтобы он представлял окончательно неприступную стену для сношений севера и юга и обратно.

Сношения эти существовали: отдельные лица, торговые люди, спасающиеся от натиска вооруженной силы, от орд завоевателей, — все это шло через перевалы, имело свои станции, пути, сообщения, несмотря на трудности, представляемые условиями природы и искусственными сооружениями кушито-семитских народов Южного Кавказа. Эти последние очень боялись севера, снегового, белого человека и для защиты от него строили длинные и высокие стены наподобие Китайской. А между тем сквозь эту массу кушитов, халдеев и семитов то и дело прорывались арийцы. Этот поток с севера встретился и смешался с движением арийцев с Атрека по южному берегу Каспийского моря, что в конце образовало население нынешних армян и курдов в Высокой Армении и Курдистане. Постоянные войны с югом, столкновения с соседями: хамитами и семитами, падение древних государств и возникновение новых не давали арийцам времени останавливаться в этих местах надолго. Кто мог покинуть Армению, тот это сделал и двинулся по Араксу, большой торговой дорогой из древней Ассирии, Вавилона, Мидии и Персии к западу, к архипелагу. Тут, по этому приморскому пути на Трапезунд, Синоп, Халкедон (Скутари) к Византии, по Понту (путь, Поти), Пафлагонии и Вифинии и южнее от Эрази, ныне Эрзерум, по долине р. Лык (Lykos) на Зару (Zara), по Галису до Мазаки, ныне Кайсария, оттуда на Анкиру, ныне Ангору, и далее в Вифинию и Пергам, по Армении, Каппадокии, Фригии и Мизии к Гелеспонту, Пропонту, Трое и Эгейскому морю[327], шло два параллельных торговых пути, связывавших издавна Индию и Европу, Персидский залив со Средиземным морем. Здесь, по этой дороге, кушиты, хамиты, халдеи завели свои сухопутные фактории со всеми приспособлениями тогдашнего комфорта, удовлетворявшими самым строгим требованиям изнеженных ассиро-вавилонян. Тут на каждом шагу стояли кушитские храмы, полные сокровищ, стекавшихся в них со всего света.

Благовонные товары, драгоценные камни, золото Востока, Индии, Биармии, янтарь Балтики, красавицы-девы, прислуживавшие при храмах, — все услаждало чувства, все располагало к неге пылкого и страстного богача-торговца. Эти-то истоптанные и изъезженные пути пригодились арийцам, которым оставалось только двигаться по торной дороге; и они шли, то в одиночку, то семьями, родами, и оседали под именем венетов в Пафлагонии, Вифинии, или Будинии, в Мизии, в Пергаме и Трое и на Гранике, по границе с греческими колониями[328].

Таким образом, одна и та же ветвь получила благодаря Кавказу и Черному морю два направления — северное и южное. Однако это обстоятельство не помешало разошедшимся родичам сохранить единство верований, нравов, обычаев и занятий: разобщение было только временное, ибо вслед за тем найдены были перевалы чрез Кавказ, а по Черному морю Анатолия подавала руку Скифии. Только греки называли Черное море неприветливым. Семиты же финикияне гораздо раньше героической эпохи жили в Малой Азии и имели сообщение с устьем Танаиса (Дона), Борисфена (Днепра) и еще больше с Крымом-Таврисом. Да и в самом деле, неужели трудно было переплыть от Синопа до Ай-Кодора, всего 40 миль? В наше время прибывают из Малой Азии в Крым лодки с фруктами — и не боятся ни бурь, ни загона; не боялись этого и те жители неизвестной для нас эпохи, которые когда-то уселись впервые на берегах Черного моря; очень скоро они должны были понять, что это море представляет лучший, легчайший, кратчайший путь в прилегающие к нему страны. Итак, сообщение между северными и южными берегами Черного моря, по всей вероятности, существовало во время передвижения арийцев по Малой Азии и поддерживало связь северной ветви с южною.

По рассмотренным путям в Малой Азии уже встречались урочища, напоминающие нам славян. Кроме того, из похода Ксенофонта за 400 лет до Р. X. мы узнаем, что у истоков Евфрата, вокруг оз. Ван, жили таохи — вероятно, отрасль тех ариев, которые во II ст. до Р. X. перешли в Кокан, как о том сказано выше. Эти таохи, даки, жили в больших селениях, богато, занимались земледелием и скотоводством. Страна их называлась Ваном, от озера Ван (Белоозеро, Тмутаракань), и между их родами были халибы и анты (славяне), жившие по Тавру[329]. Вся эта площадь к северу до главного Кавказского хребта, ныне заселенная картвелами — грузинским племенем, — была некогда чисто арийская-славянская. Потому-то мы и находим большое соответствие в именах здешних племен со славянами, сидевшими около Южных Карпат, где, с одной стороны, на западе, в Дакии, жили даки, или таиохи, а с другой — анты-тирагеты, обитатели Днестра-Тираса. Лазика, Карская область и вся Армения во времена Ксенофонта далеко еще не освободилась от древних обитателей — арийцев-славян, азов и им подобных. Однако все это были только остатки давно совершившегося движения, остатки, легко погибшие в волнах последующих переворотов, причем древние славяне по Араксу, Риону и верховью Евфрата утратили с тех пор свою народность[330].

Итак, южная ветвь арийско-славянского движения дошла до Эгейского моря. Отсюда она в силу обстоятельств должна была идти дальше. При этом часть славян пустилась по Черному морю к устьям Днепра, Бога и Днестра. Память об этом пути сохранилась у славян VI–VIII вв., которые по старой дороге ходили до Сирии; сохранилась она и у руссов IX в., предпринимавших походы на Константинополь по Русскому морю (Аскольд и Дир). Другая часть славян переправилась на Балканский п-ов и осела особенно густо вокруг Солуни. Перебираясь с о-ва на о-в, переселенцы остановились на Саме (Самос) и Тахе (Thasos), а отсюда подать рукою до древних теремов (Терме, или Солунь). С берегов же пошло расселение по Аксиусу или Вардару, по-славянски Великая, по Стримону, вероятно, Быстрица, и наконец по Нестосу, или Карасу, по-славянски Места, или Мста (Мста). Здесь к периоду Пелопонесской войны встречаются урочища: на р. Великой — Гордыня, горная цепь Бор между Дрином и Вардаром; Скотусса на Стримоне; м. Дикая на р. Троасе, или Трое, и возле Стена Stenas. Выше этого места идут Родопские горы с их теперешним населением помаков — отуреченных славян. На карте III ст. до Р. X.[331] мы находим почти те же названия, только вместо Теремов стоит Фессалоника. На Вардаре, севернее, находим Стеной, Стобой, а в Эпире, против о-ва Киркиры и на р. Тиамис, Тяме, — м. Илион, такое же, как на Малоазиатском берегу (Троя), откуда эмигрировали троянцы, поселившиеся в древней Иллирии, где, по Нестору, сидели славяне. Кроме того, м. Дикая лежит на р. Траве (Драва) — Tranos. Далее мы находим по р. Стене-Stenas-Брыжицу-Brizica[332]. Такой же ряд славянских названий мы видим и на берегах Черного моря: нынешний Кальмиус, прежде Калка, назывался в древности Лыком-Lykos, так точно как Лык, текущий в Малой Азии и насупротив Европейского, правее Кизил-Ермака. Восточнее лежит местечко Кременная — Kremnoi, где ныне Бердянск. На Борисфене, т. е. реке Борисовой, ныне Днепр, у порогов, где ныне Горноста-евка, стоит Тракона — Таракановка. В Гилан или у Гирла Днепровского, где ныне Маячка, там Торока. На Дунае, где теперь Силистрия, там Доростол, а где ныне Рущук и Журжево — там Пришта (Приштина). К этому же отдаленному времени венеты, Гомеровы энеты, сидят от Триеста до Венеции, включая Верону. Далматский о-в Братья так и называется, а против него на берегу Небрате, Небратья. Южнее Риза — Скодра.

Замечательно также, что одновременно с существо — ванием древнейших греческих колоний, фокийских во Франции, гребень гор, отделяющих бассейн Роны от Гарроны, назывался Каменным (Kamennon[333]), а южнее по берегу, в Русильоне, было село Роскин (Roskinos[334]). Кроме того мы находим, что вблизи р. Вардара, или Великой, и нынешней Купрюли, или Велеса, стояло Бело-зеро, где ныне Эгри-Паланка.

Переселение славян с Инда в Европу

Такое сочетание древнейших названий: р. Великой, Мсты и Белоозера, лежащих как на севере, так и на юге, в одном бассейне и вблизи друг от друга, и встречающиеся в героический период разные другие славянские урочища вроде Братья, Небратья, Дикая, Лык, Троя, — не доказывает ли это, что славянская отрасль арийского племени уже в глубочайшей древности расселилась там, где впоследствии возник классический мир, поглотивший аборигенов и в свою очередь погибший под ударами отдаленных потомков когда-то поглощенной им народности?[335] Теперь становится понятным указание Нестора, что влахи (в V или IV в. до Р. X.) понудили славян покинуть Иллирику, которая тянулась в эпоху римлян от Черногории до Дуная. Одинаково верно, что Венецию основали анты (Антон) за 1500 л. До Р. X.[336]. Под самым словом Venetia разумели страну венетов, а жителей звали Veneti, т. е. Венетами. Таким образом, венеты протянулись от Синда, или Инда, до Армении, а оттуда чрез Малую Азию, Балканский п-ов, по р. Великой, Дрину, Мораве, Драве и Саве, по Адриатике и Паду до Вероны. В Реции, у истоков Роны, они встретились с северною ветвью, с Дуная, откуда вместе дошли до Лимана, где совокупно перевалили в Южную Францию. Здесь от Лиона одни пошли на юг по Каменному хребту (севены), причем некоторые поселились в Руси из Лиона (Русильон); другие с именем скифов (Скифский мыс) достигли до Финистерре или конца земли. Третья жила пошла к устью Луры; это арморийские венеты с их городами Ван, Дуретье (Rieux), Сулим (Iosselin). Потом была замечательна гавань Виндона (Dourarnez), о-в Vindilis (Belle Isle), Сята (Isle de Honat), Сена или Сана (Seine), Ридуна (Isle de'Aurigny), Самия (Gouernsey) и др. Таким-то образом расселилось южное и западное славянство, к которому причисляем погибших испанских и французских славян, энетов, или венетов, в Италии, от которых уцелели на северо-востоке резане и рокаланы (роксаланы). Далее идут хорутане и возле них хорваты. Потом следует весь тот славянский корень, который в VII ст., при вторжении болгар в Мизию, составлял семь славянских, уже христианских родов, покоренных болгарами. Сюда же относится все население р. Великой с Теремами, р. Струмоны и Мсты, помаки Родопа и корень населения Эпира, древнего Иллирикума.

Это южное славянство армянское имело сношение с северным уральским чрез Кавказ и Черное море по Дунаю; и теперь северные славяне, словаки, соединяются с южными, хорутанами, овками у Блатного озера, точно так же как по Атлантике Испанская Галиция соединялась морем с Бретанью и Англией.

Северное славянство, заняв Одру до истоков, не могло не двинуться по Дунаю вверх и таким образом дошло с одной стороны по Зале и Лабе до устья последней, а с другой — до истоков Дуная. Отсюда часть переселенцев пошла по Рину вниз, достигла Батавии, Франции и Британии, а другая очутилась в Западной Швейцарии, у Лимана и на Лугдоне, между Роною, Сеною и Луарою. Отсюда она направилась к океану, основав сообща с южными славянами у устья Луары ряд колоний венетов, где встречаются днестровские анты, армянские ваны и балтийские лютичи (Лутеция, Париж — Парис — Борис, Борисфен или Днепр). Крайнею точкою соприкосновения северного славянства с другими народами была Скандинавия в пространстве между озерами Венером, Веттером и Меляром. В Лифляндии они также жили, на что указывает г. Венден у истока р. Аа, вблизи Псковского озера, к западу от которого встречаются и теперь еще р. Россита, с. Любань и т. п. урочища. Эти венеды, венеты, те же сербы и славяне, как на юге, жили здесь до II в., когда многолюдье заставило их снова идти к западу до Лабы. Окончательно они оставили эту местность в VII в., когда их остатки переселились на Балканский п-ов.

К северной ветви мы относим всех славян, погибших в Англии, Голландии и Батавии; славян, живших в пространстве от Лабы до Вислы и по Майну, живших в Старой и Остмархиях, и всех тех, на которых основалась Поруссия, нынешняя Пруссия. Потом следуют еще живущие кашубы, лужичане, поляки, чехи, словаки, угроруссы, сербы, получившие южный облик от долгого проживания на юге; малоруссы, белоруссы и велико-руссы, также вся литва и погибшие среди венгерцев и румын славянские роды.

Приближаясь к концу нашего исследования, мы считаем необходимым для полноты его представить характерные черты славянского типа. Племя виндов, или вендов, ванов, принадлежит к числу замечательнейших народов. Названы они так в древности своими соседями, а ныне называются славянами с прилежащею к ним литовскою ветвью. Различие между славянами и литовцами явилось только в Европе, а до переселения сюда славяне и литва составляли одно целое, имели один общий славянский корень; только по разделении их славянство разрослось до громадных размеров, литва осталась в прежнем положении, небольшой ветвью великого племени.

Славянская отрасль принадлежит к индоевропейской расе. Ее тип в настоящее время очерчивается приблизительно следующими чертами: форма головы приближается к квадрату; длина лица вообще менее, чем у других народов. Лоб несколько вдавлен, челюсти прямоконечные; скулы несколько выдаются, отношение длины носа к нижней трети лица менее равного. Нос без изгиба, несколько вздернутый; ноздри немного раздаются, а оконечность носа — круглая. Глаза вдавлены, расположены вполне горизонтально и относительно лица невелики; довольно редкие брови, касаясь наружных углов, выступают будто в косвенном направлении. Рот не выдается, он ближе к носу, чем к подбородку; губы скорее тонкие, борода не густа; волосы не курчавые, русые или темные.

Литовская ветвь, состоящая из древних пруссов — литвы, жмуди, куров и леттов и еще некоторых других племен, явилась в Европу в виде авангарда славянских переселенцев с Урала и потому, соприкасаясь постоянно с финскими и германскими народами, несколько изменилась; но история, язык, тип и древнее верование представляют веские доказательства принадлежности этого племени к славянскому народу.

Славянский народ, будучи старейшим среди разных западных народов, занимал в середине Европы определенное место; он был соседом: с запада — кельтов, с юга — фракийцев и этрусков, с севера — финнов, а с востока — сарматов, иранцев и тюрок. Впоследствии славяне соседили с запада с германцами, а с юга и востока — с тюрками. Эти народы звали славян ванами, виндами, вендами, венетами, венедами и урусами. Имя и местожительство славян упоминается впервые у греков в период 750–520 гг. до Р. X. Путем торговых сношений греки узнали от финикиян или от карфагенян, а быть может и от своих колонистов по Черному морю или в Марсели, что по р. Эридону, т. е. Западной Двине, тянется Янтарная земля, заселенная венедами. В период 494–360 гг. до Р. X. об этих венедах не упоминается, зато они всплывают у Адриатического моря по р. Паду под именем венетов, энетов. Одновременно в 433 г. до Р. X. Геродот, описывая Скифию, знакомит свет с обитателями северных берегов Черного моря. Он собирает у греческих колонистов всякие исторические, мифические и географические сведения о будинах, неурах, борисфенах, так называемых землепашцах и плужниках, сваленных в общую кучу скифских народов. Эти три народа по Днепру с притоками по их местожительству, быту и нраву и позднейшему пребыванию на этих местах нельзя не признать за тех же вендов, или славян. Из Геродотова же показания оказывается, что будины и неуры жили на своих местах в период 550–513 г. до Р. X., т. е. до вторжения в Скифию Дария Гистаспа: а прикарпатская равнина, т. е. долина Дуная и Тиссы, была как по Геродоту, так и по последующим греческим писателям вовсе неизвестна. Только потом выясняется, что кельты двинулись с запада на восток, заняли в конце IV ст. нынешнюю Богемию, а в 350–336 г. до Р. X. овладели Иллирикумом и Паннониею, истребив и загнав в горы после продолжительных войн их первобытных обитателей — венедов, причем многие бежали за Карпаты к своим соплеменникам.

Тем не менее на южных склонах Карпат еще долго сидели остатки древних прикарпатских славян. Кельты между тем дошли на севере до водораздела Одры и Вислы, а на юге, перейдя через Восточные Карпаты, они уселись на Днестре и таким образом заградили славянам все выходы на запад и юг. Тогда славяне двинулись к востоку, к финнам, где впоследствии дошли до устья Печоры, заняв по пути Суздальскую землю, т. е. пространство между Волгою и Окою. На Висле между тем имя славян не исчезало; по Тамаиосу, прежняя Янтарная земля слывет в это время под именем Bannoma, что значит «страна вендов», тогда как самый бассейн Вислы известен тогда же под именем Луги (Luhe), что и повторяется беспрестанно до конца II ст. до Р. X.

После того история долго не упоминает о вендах, пока не воспоследовал особый случай. В 58 г. до Р. X. погиб корабль около Батавского берега. Спасенный экипаж состоял из вендских купцов, которых батавский король переслал проконсулу Галлию Метеллу Келеру в качестве подарка.

Между тем двигается по Дону вверх мидо-персидское племя азов, которое утверждается на Алаунской возвышенности по соседству славян и среди финнов. Им навстречу двигались с севера скандинавы-иотуны, которых азы одолели. (Борьба титанов с богами и лилипутов с великанами.)

Из смеси тех и других образовалось германское племя, утвердившееся в начале IV ст. до Р. X., после легендарных похождений по Балтике, у Вендского залива, у Янтарного берега под именем готонов и других народностей. Это смешение двух племен имело последствием то, что образовавшееся новое племя скандинавов или германцев приняло религию, нравы, быт и культуру азов. В период с 50 г. до Р. X. по 2 г. по Р. X. Юлий Цезарь и Август, желая ознакомиться ближе и подробнее с Закарпатскою страною, посылали туда особых исследователей. Воспоминание об этом путешествии сохранилось в весьма неопределенных сказаниях, в которых тем не менее вполне ясно упоминается о венедах.

Более подробные и правдивые сведения о венедах почерпнули греки и римляне несколько позже, из сочинений Плиния (79 г. по Р. X.) и Птоломея (161 г. по Р. X.). В этих источниках наряду с общим названием венедов встречаются местные имена, каковы: сербы, славяне, поляне, велеты, пеняне, хорваты, кривичи, северяне и т. д. Умножению этих сведений значительно помог Нерон в 54 г. и 55 г. по Р. X. при посредстве купцов, послов и разных исследователей, которые проникали на восток по занятии Дакии (Восточной Венгрии) от Тиссы до устья Дуная и Карпат, до средины Трансильвании.

Прокоп говорит, что в глубокой древности славяне и анты назывались сербами (спорами), именем, которое и в его время было хорошо известно как римлянам, так и грекам. Плиний в 79 году по Р. X., перечисляя племена, которые жили у Балтики, упоминает за сцира-ми и гиррами венедов, а между жителями Майотиса (Азовское море) он ставит сербов. Тацит в 100 г. по Р. X. кратко, но очень выразительно характеризует нравы и обычаи вендов. Он географически помещает этот народ между германцами, певками, сарматами и финнами, т. е. между Балтийским морем и Карпатами, между Одером и Доном. Но сведения Тацита о племенном отношении вендов к германцам и сарматам довольно сбивчивы.

Завоевание Дакии при Трояне в 106 г. по Р. X. открыло римлянам доступ в Вендскую землю, куда, по всей вероятности, и заходили римские отряды, достигая, быть может, верховьев Днепра. Продолжительные войны римлян с германцами и их ненасытное честолюбие послужили поводом к большим переворотам не только в Германии, у Одры и Лабы, но и на востоке, у славян до Дона. Война с маркоманнами в 160 г. по Р. X. принудила немцев, так же как и остаток кельтов, покинуть долину Одры. Готы, покинув Янтарный берег в 170 г., спустились к югу, вверх по Эльбе. Их место заняли в 182 г. по Р. X. венеды, вельты, велеты или вильцы. Это движение славян к западу может быть объяснено двояко: или стремлением их возвратиться на свои прежние места, или вследствие напора угро-тюркских племен с Оки, вынудивших славян попятиться к западу. Вероятнее всего, что последнее обстоятельство было главною причиною движения всех германцев к югу. К этому-то времени (161 г. по Р. X.) появилась карта Птоломея, составленная на основании не только современных ему, но и прежде добытых сведений о Восточной Европе. В его Сарматии и Скифии сидят венеды, славяне и сербы и многие другие мелкие славянские племена, в довольно запутанном виде.

К концу II ст. движение германцев к югу усилилось, приняв вскоре вид общего народного потока, направлявшегося с севера. Примеру готов последовали вандалы, буры, бургунды, гепиды, сциры, герулы, турцилинги и другие, которые, направляясь с берегов Одры и Балтийского моря в Дакию, Паннонию, к Рейну и верховьям Дуная, уселись кое-как к концу IV ст. По мере очищения земель на севере их беспрепятственно занимали славяне. Частица последних, жившая в Восточных Карпатах под именем карпов (Carpicolae, Chrwati) и по соседству кельтов, на Быстрице, приняла участие с 192 по 300 г. по Р. X. в войнах германцев против римлян. Этим потоком германского движения увлечены были, кроме славян, также пруссы (Phrugudion), голяды (галинды) и финны, которые хотя и изредка, но все-таки появлялись на поле военных действий и движений того времени. Обстоятельство это подтверждается особо вычеканенною монетою кесаря Вилуцияна, судя по которой он считался победителем вандалов, финнов, галиндов и венедов. Вскоре после того германцы, упоенные военным счастьем, вновь начинают нападать на славян, мирно занимавшихся до этого хлебопашеством, ремеслами и торговлею. Так, воинственный готский король Эрманарик пошел против закарпатских венедов и отчасти покорил их в 359 г. Такое положение славян прекратилось с приходом гуннов, угро-тюркского народа, появившегося на Дону в 375 году по Р. X. Они разбили и рассеяли сначала алан, а потом победили готов. Со славянами гунны заключили союз, взяв их под свое покровительство. Готы между тем, оправившись несколько при царе Винита-ре, снова сделали нападение на венедов в 384 г., причем предательски были повешены вендский царь Боже с сыновьями и 70 главарями. Вскоре после того гунны отплатили Винитару совершенным разгромлением и уничтожением Готского царства, причем земли до Дуная и Черного моря достались славянам. На Певтингерских (Peutingersche) таблицах, появивши́хся в последний раз в 423 г. при Феодосии Младшем, говорится, что сарматские венеды жили за Бастарнскими Альпами (Восточные Карпаты), а затем венеды уже живут у Черного моря, между Дунаем и Каганлыком. Далее, при Аттиле, славяне являются в Венгрии под именем сатогов и под другими названиями; быть может, они проникли туда с севера, или, что вероятнее, это были остатки первобытных жителей, сохранившихся тут как во время прихода кельтов, так и при римлянах. Эти славяне научили гуннов лучшей жизни, смягчили их нравы и передали им свои обычаи, что послужило поводом считать довольно долго славян за тех же гуннов. Еще раньше появления гуннов и, вероятно, одновременно с движением готов к югу двинулись с севера, через земли антов и венедов, лангобарды, направляясь к Дону, к болгарам, о чем упоминает Павел дьякон, почерпнув это известие из народного сказания.

Падение гуннов и Римской империи составляет грань всех темных и неопределенных известий о славянах. После того они двигаются к Дунаю и Эльбе или для расселения своего излишка, или понуждаемые к тому напором новых тюркских орд. С этого времени их история становится яснее и удобопонятнее.

* * *

Труд наш окончен. По мере сил и возможности мы старались сгруппировать в нем все добытое как предыдущими, так и нашими собственными исследованиями по вопросам о происхождении и расселении по земле великого славянского племени; и все-таки не можем с уверенностью сказать, чтобы не явились «премудрии, книжницы и совопросницы века сего», которые не отнеслись бы с сомнением к сделанным нами выводам. В сущности говоря, против этой беды нет никаких средств; но для очистки, как говорится, совести проведем легкую параллель между прошедшим славянства и судьбою еще юной России: быть может, эта параллель кое-что и объяснит нашим совопросникам.

В течение трехсот лет одно из славянских племен, русское, распространяясь вширь и вдоль, дошло сухим путем до крайнего востока и до истоков Или, Сырдарьи и Амударьи. Еще в более короткий период русский флаг успел появиться на всех морях и прийти в соприкосновение со всем миром. Эта замечательная способность русского народа к самой широкой колонизации, к самому разностороннему общению с другими нациями не есть ли в нем общая черта со всем старым славянством, которое, даже не зная морских путей, только сушею исходило более половины Старого Света и вошло в соотношение со всеми древними народами? Правда, путь был нелегкий, но зато тогда не существовало политического равновесия, и переселенцы-славяне, тихо и мирно подвигаясь вперед, беспрепятственно могли достигнуть крайних оконечностей старого материка. Во всяком случае. факт несомненный, что венеды за 750 л. до Р. X. сидели уже у Балтийского моря, а энеты одновременно в Северной Италии. Правда, много, очень много нужно было времени, чтобы дойти до этих пределов; еще больше, чтобы устроиться так, как славяне устроились в разных местах, например в Бретани. Родовой быт не мог дать им для этого тех средств, какие дает гражданственность: в двести лет они не могли создать флота, а между тем он был многочислен, морская торговля славян шла по всем смежным берегам. Но ведь не указывает ли именно это на древность славянства? Это обстоятельство не заставляет ли исследователя уходить за крайние пределы исторического горизонта и в тумане седой древности искать начала славянского мира? И мы не ошибемся, если отнесем факт прибытия славян в отдаленнейшие места Европы к эпохе, одновременной с созданием Карфагена. Рассказывают, что карфагеняне ограничили свою территорию ремнями из воловьей шкуры; но мордва, по преданию, также уступила русским землю по подобному же способу: в каком народе окажется бо́льшая голова, на которую можно будет намотать длиннейшую веревку, тот народ и будет владеть землею. А френолог Барминский замечает большое сходство между черепами и глазами мордвы-мокши и финикиян[337]. Что значит эта общность мотива в двух легендах, принадлежащих народам, географически столь удаленным один от другого, легенда, в которой фигурирует русский народ? В настоящее время на Сахалине, в Батуме, около Тироля и Италии говорят по-славянски: почему же в старину не могли жить славяне от Днепра и Дона до устья Луары? Разве только потому, что их теперь нет уже более на Эльбе и что наша история так мало интересуется тем, что нам гораздо ближе, чем Меровинги и Капетинги? Незнание или непризнание чего-либо не может служить опровержением того, что добыто историею и наукою. А та и другая утверждают, что древнее жительство славян на крайнем западе, их сношения с окружающими народами, борьба за существование, отступление к востоку и удержание границ на западе среди множества переворотов суть неоспоримые факты, выдвинутые на свет рядом серьезных изысканий даровитых славистов. Всякий сам виноват в своем незнании!

Могут также спросить нас о пользе подобных исследований. В самом деле, к чему подобные труды, кому они нужны? Если допустить безучастность ко всему окружающему как норму человеческого бытия, если думать, что каждая душа есть единица, строго изолированная в сфере личных потребностей, то не только это, но и многое не нужно… Человеку все нужно! А народу, состоящему из массы человеческих жизней, нужно очень многое для его разумного существования. Из совокупной деятельности разнородных его сил выходит добро, счастие и благоденствие. Только человек-машина может сидеть в своем заколдованном кругу без действия, без порыва, без мысли и души. Если б славянство только прозябало, оно давно бы затерялось между другими нациями и исчезло с лица земли, как много других народов. Да и на судьбе самих славян эта истина подтверждается: пока у них еще не окрепло народное самосознание, пока они складывались в политические формы по частям, действуя каждое племя на свой страх и риск, без поддержки соседей, — многие из них погибли. Только в последнее время Россия уразумела, что родственные ей племена на юге и западе настолько же необходимы для нее, как она для них[338]. Как армия имеет впереди себя охранительные отряды, опирающиеся на тыл, так и в политике славянства Россия не может не дорожить и не защищать тех ее передовых наречий, которые в числе 30 млн далеко выдвинулись вперед на страже против Запада.

Эта масса давно уже смотрит на Восток, откуда восходит солнце ее лучших надежд на будущее. Здесь под сенью едино— и самодержавия (Божья держава, Бог держит, помазанник) исчезли споры, и древние споры-славяне сделались русскими; здесь господствующая вера — Православие, столь близкое всем славянам по их первоучителям свв. Кириллу и Мефодию; здесь язык развился в полную и могучую речь; здесь на громадном пространстве нравы, обычаи, вес, мера, счисление времени и все, чем живет величайшее государство, — все стало единым, все слилось в один могучий аккорд, к звукам которого Европа прислушивается с недоумением и боязнию.

Это давно поняли заграничные славяне. Среди них появился с 50-х гг. целый ряд ученых, политиков и государственных деятелей, считающих невозможным жить по-прежнему, покоряться, служить и работать только на пользу чужеземцев. А вместе с тем возник славянский вопрос под плащом восточного. Под последним, очень эластичным, можно разуметь что угодно и делать под шумок то же самое. Для нас же, русских, пора знать, что на Востоке нам нечего искать: мы уже дошли до пределов океана, Инда и до Анатолии; с нас будет и того довольно. Совсем иное на Западе; здесь все шло и идет на счет славянства: из него выжали все соки, из которых и вырабатывают для себя все что нужно, а славянам говорят: вон! уступайте землю и убирайтесь куда хотите. Теперь это положение дел, это отношение Запада к славянству начинают сознавать русские люди. Придет время, что еще основательнее поймут дело, когда лучше познакомятся с этнографиею, географиею, историею и археологиею родного мира. Только знание своего и самих себя дает народам полезных общественных деятелей; а откуда их взять у нас, если мы знаем все, кроме того, что нам ближе, дороже всего, на чем покоится наша будущность, наше правильное национальное развитие на свой лад? Берите с Запада все, что только можно России, но не забывайте, что вы русские, что у вас другой мир и что в этот мир нельзя без разбору вносить все со стороны, дабы не захватить и того яду, от которого уже умирает европейский старец.

Со времен Петра Великого и Екатерины II мы начали помогать живущим в порабощении у Запада славянам. Черногория, Сербия, Болгария и православные Румыния и Греция уже успели вкусить плоды нашего заступничества за них. Остались в рабском положении славяне Австро-Венгрии и Пруссии; как помочь им? А придется; это только вопрос времени, вопрос, над решением которого вся Европа останавливается со страхом и всячески ломает себе голову, изыскивая средства оттянуть это решение. Разумеется, со славянами не обращаются уже больше так, как бывало: их не продают, не истребляют, зато нещадно бьют по языку и совести. Они отбиваются как могут, но сладить трудно в этих палатах и каморах, где большинство врагов. Многие, отчаиваясь в успехе борьбы, оставляют поле нескончаемой битвы и удаляются в Россию. Так в былое время шли к нам сербы, болгары; так теперь идут чехи, словаки, поляки и другие. Этот способ для увеличения главного ядра, может быть, и хорош: ядро становится все плотнее и плотнее; но дело в том, что от этого страдают оставшиеся, не желающие бросить свою землю, на которой их предки проживали тысячелетия. Ряды этих борцов редеют, все больше и больше стесняются, теряют устойчивость, и на наших глазах совершается в Венгрии и Пруссии то, что делалось в XII и XIII ст. между Одрою и Лабою. Церкви, школы закрываются, выборные устраняются, справедливости нет, язык не признается, народа будто не существует; его рассматривают только как запасной материал для пополнения немецких армий, которые стоят наготове сразиться с соседом: и станут западнославянские солдаты против русских, братья против братьев, подобно тому как готы в рядах войск Аттилы должны были нехотя драться со своими родичами на Каталаунских полях.

Все это давно сообразили некоторые западнославянские деятели. Между ними в особенности замечателен словак Штур. Он говорит, что для своего возрождения, для занятия во всемирной истории места, соответствующего своим силам и способностям, славяне должны прежде всего освободиться от невыносимого чуждого ига, приобрести государственную самостоятельность. Но вопрос в том, каким образом приобрести эту самостоятельность и как потом устроиться. На это отвечают три решения: а) чрез образование федерации из славянских земель; б) чрез соединение всех юго-западных славян с Австриею; и в) чрез присоединение всех славян к России. Разберем каждое из этих решений.

Федерация из славянских земель, нечто вроде Соединенных Штатов или Швейцарии, была бы возможна, если б соответствовала характеру славян, их быту и стояла бы в согласии с историей славянства. Но ничего подобного мы не находим у славян в их прошедшем. Не только федерация, но даже союзы славянских родов не могли составляться или, если составлялись, быть продолжительными в самые, по-видимому, удобные для этого исторические моменты: тотчас же давала себя чувствовать славянская рознь: возникала зависть, злоба, являлись предательства, даже на собственную голову предателей. Разрозненность славянских племен по Лабе, Драве и Саве, там помогавшая Карлу Великому и его преемникам в борьбе с ними и в подчинении их; уделы Руси и поведение князей пред погромом на Калке лучше всего свидетельствуют, как была бы уродлива эта славянская конфедерация. Во всяком случае, современное положение западных славян вовсе не благоприятствует образованию подобного союза. Хорутане или словинцы совсем ослабли духом; далматы, хорваты и словенцы мечтают о триедином королевстве, но каждое племя непременно хочет видеть себя во главе этого союза; Черногория, всегда свободная в своих горах, со своим обожаемым князем, никогда не захочет перейти от самодержавия в федерацию; Сербия, как уже королевство, равным образом захочет главенства в федерации; объединенная Болгария до Солуни, со включением Македонии и Фракии, со своими воспоминаниями о славном прошедшем, с огромным населением и приморскою торговлею, также ожидает для себя чего-нибудь получше федерации. На севере Богемия, Моравия, Словакия, Угрия и Галиция с Буковиною еще могли бы устроить союз, но чехи не захотят войти в него на равных с прочими союзниками правах, а потом эту полосу будет отделять от юга густое население немцев и мадьяр. Если австрийские немцы, до Лейты, когда-нибудь и отойдут к Германии, то все-таки остаются венгры и румыны, причем в особенности первые всегда будут противниками всех славян. Остаются еще прусские поляки, лужичане и кашубы. Первых еще можно было бы примкнуть к русским полякам, но последних некуда девать; эти о-ва, окруженные со всех сторон немцами, по самой изолированности своей не могут составить ничего прочного и крепкого, ни сами по себе, ни в соединении с другими племенами. Таким образом, ни разница политического и морального состояния отдельных племен, ни современное их географическое положение, ни исторические традиции — ничто, ровно ничто не говорит в пользу федеративной идеи.

Второй способ, постановки Австрии во главе всех западных и южных славян, в настоящее время как будто осуществляется, хотя до чего-нибудь серьезного в этом отношении еще не дошло и, вероятно, не дойдет. В минувшую войну Австрии позволили занять Боснию и Герцеговину, чтобы зажать ей рот, пока покончат с Турциею, с исламом, самым старинным нашим врагом. Эту уступку нужно было сделать, чтобы беспрепятственно освободить болгар, что составляло давнишнюю задачу политики России. Но с юга Черная Гора, Сербия и Румыния, с востока Россия — все это такие соседи Австрии, которые легко могут и отнять у нее ее случайное приобретение. Но предположим, что Австрии удастся стать во главе южнославянских государств: неужели это обойдется ей даром? Ни Германия, ни Россия не отнесутся равнодушно к подобному факту. Первая потребует присоединения к империи немцев, вторая имеет неотъемлемое право на Галицию. А кроме того Черногория, Сербия, Румыния и Болгария вовсе не захотят войти в такой союз с Габсбургами, в котором их короли и князья походили бы на южногерманских владетелей. И опять Россия не могла бы смотреть равнодушно на такой союз — как потому, что другие стали бы хозяйничать среди одноплеменных ей славян, так и потому, что славяне северной полосы — чехи, моравы, словаки, угро-руссы, поляки, лужичане и кашубы были бы тогда поглощены немецким морем. Усиление Австро-Венгрии в настоящем ее положении за счет юго-западных славян невозможно; а если б Австрии обещали помощь с севера на условии уступки за это Германии австронемецкого элемента, то тогда Габсбургам придется навсегда переехать в Пешт и затем очень скоро ограничиться только одною Венгриею, а может быть, вместе с мадьярами совершенно утонуть в славянском море. Вообще как ни раскидывать предположениями разного рода, но то, что сделано Россиею на Балканском п-ове, всегда будет представлять препятствие вожделениям Австро-Венгрии, так что и комбинация в пользу Габсбургов должна быть отнесена к области утопии.

Третье предложение, присоединение всего славянства к России, по мнению Штура, единственно исполнимо и желательно. Он говорит, что Россия пересоздала и вдохнула новую жизнь в Балканский п-ов, что она же согнула мадьяр и защитила австрийских сербов, хорватов и словаков и своим влиянием на Запад вынуждает щадить, хотя бы для виду, всех остальных славян. Штур представляет себе будущую славянскую монархию самодержавною, с государственным советом из лиц от всех жуп (племен). Общею связью всех племен должны быть православие, преподанное первоучителями, и литературный язык. Таким языком должен быть русский, как наиболее развившаяся ветвь языка славянского. Высказаны эти мысли, как видит читатель, не нами и не у нас, а среди западного славянства. Там они давно таятся, но до Штура их не высказывали в столь определенной форме[339]. Национальное сознание славян, раз пробудившись, должно было искать опорного пункта для объединения славянского народа и нашло его в России. Да, только Россия — и по своей истории, и по своему современному политическому положению, — может соединить в своем лоне разорванный мир славянский. Она отстояла христианство в борьбе его с исламом. Она же одна сложилась, выросла и окрепла в могучий организм, не нуждающийся ни в чьей поддержке. В ней светлое будущее славян; на востоке сияет для них солнце свободы, которое рано или поздно разгонит вековой туман в понятиях славянства о себе, о своих отношениях внутренних и к другим народам. И пойдет эта великая отрасль человечества по пути, указанному ей Промыслом, осуществляя свои великие исторические задачи.

ИСТОЧНИКИ

Абульгази. Родословная тюркского племени / Пер. Соблукова.

Альфтан. Материалы для статистики Финляндии. 1859.

Allgemeiner Hand-Atlas. Geographisches Institut in Weimar.

Анти-Энциклика. Харьков. 1882.

Артамонов. Карта Европейской Турции. 1877.

Багалей. История Северской земли до половины XIV ст. Киев, 1882.

Буш. Materialien zur Geschichte u. Statistik des Kirchen u. Schulwesens de Ev. Luth. Gemeinden in Russ-land. 1862.

Берже. Чечня и чеченцы.

Bemerkungen über die Russischen Lappmarken.

Bulletin de la classe historico-philologique de l'academie Imperiale des sciences de St. Petersbourg. 1848.

Будилович. Статистическая таблица распределения славян. 1878.

Бекх. Der Deutschen Volk-szahl u. Sprachgebiet in den europäischen Staaten. 1869.

— Sprachkarte vom Preussis-chen Staat. 1861.

Бобриков. Историческое обозрение Болгарии. 1874.

Бентковский. Заселение Черномории с 1792 по 1825. 1880.

Брюкнер. Die Slavischen Ansiedlungen in der Altmark u. im Magdeburgischem. 1879.

Веркович. Веда Словенах. Т. I. 1874. Т. II. 1881.

Воронов. Сборник статистических сведений о Кавказе. 1869.

Галкин. Объяснительная записка к этнографической карте Царства Польского.

Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. С.-Петербург, 1870.

Головацкий. Карпатская Русь. 1878.

— Народные песни Галицкой и Угорской Руси. 1878.

— Географический словарь. Вильна, 1884.

Гауп. Die Germanischen Ansiedlungen und Landtheilun-gen in den Provinzen des Römischen Westreiches. 1844.

Гильфердинг. Собрание сочинений. 1874.

Голицын кн. Всеобщая военная история древних времен. СПб., 1875.

Грот. Известие Константина Багрянородного о сербах и хорватах. 1880.

Грец. История евреев. 1880.

General-karte v. Bosnien, Herzegovina, Serbien u. Montenegro. Militär-geographisches Institut. 1876.

Дубровин. История войны и владычества на Кавказе.

Дорн. Die jetzigen Kubatschi. 1872.

Добров. Южное славянство. 1879.

Дройзен. Geschichte der Preusschischen Politik.

Денис. Huss. 1878.

Данилевский. Европа и Россия.

Зейдлин. Сборник сведений о Кавказе.

— Этнографическая карта Кавказскаго края. 1881.

Забелин. История русской жизни. 1879.

Иловайский. Разыскание о начале Руси. 1876.

Иванов. Карта Европейской Турции. 1876.

Ионин. Куцо-влахи. Записки И. Р. Географического общества.

Кеппен. Об этнографической карте Европейской России.

— Ueber die Zahl der Nicht-russen in dem Gouvernement: Novgorod, Iaroslaw etc. 1863. Erklärender Text zu der ethnographischen Karte des S.-Petersburger Gouvernements. 1867. Zur Kentniss Finlands in ethno-graphischer Beziehung.

Подробная этнографическая карта Европейской России Кеппена (И. Р. Географического общества).

Клаус. Наши колонии. 1869.

Краснов. Военное обозрение земли Войска Донского.

Кравцов. Очерк о начале Терского казачьего войска. Харьков. 1882 г.

Кеммель. Die Anfange deut-schen Lebens in Oesterre-ich. 1879.

Котляревский. О древностях и истории поморских славян. 1874.

Короленко. Черноморцы. 1874.

Кондратьев. Гунны. 1878.

Карамзин. История государства Российского. Спб., 1830.

Карта киргизских кочевьев в Оренбургской губернии.

Киперт. Neuer Atlas v. Hellas. 1872.

Лавровский. Кирилл и Мефодий. Харьков, 1863.

Лежан. Ethnographie de la Turquie d'Europe. 1861.

Материалы для географии и статистики, офицеров Генерального штаба, по губерн. Изд. Главного штаба.

Маслаковец. Физическое и статистическое описание кочевья донских калмыков. 1864.

Mémoires de l'academie Imperiale des sciences de St.-Petersbourg. 1848.

Миркович. Этнографическая карта славянских народностей. 1870.

Меркатор. Weltbuch. Amsterdam, 1607.

Мейсен. Die Ausbreitung der Deutsehen in Deutschland und ihre Besiedelung der Slavengebiete. 1879.

Майков. Заметки по географии Древней Руси.

— Jornandes. Paris. 1878.

Обручев. Военно-статистический сборник России. 1871.

Паули. Les peuples de la Russie. 1862.

Приходские списки по губерниям. Собственность Имп. Академии наук.

Памятная книжка Воронежской губернии. 1871.

Памятная книжка Пензенской губ. 1871.

Пич. История словаков. 1877.

Петерман. Mittheilungen aus Iustus Perthes geographischer Anstalt. 1872–1882.

Попов. Русское население по восточному склону Карпат: гуцулы, бойки, лемки. 1867.

Проценко. О происхождении первоначальной Руси из Вирия, с картою. Тифлис, 1881.

Полевой. Очерки русской истории в памятниках быта. С.-Петербург, 1879.

Платонов. Жизнь и подвиги первоучителей славянских свв. Кирилла и Мефодия // Духовный вестник. Харьков, 1882.

Риттих. Атлас Западнорусского края по исповеданиям. 1863.

— Материалы для этнографии Царства Польского. Губернии: Августовская и Люблинская. 1864.

— Материалы для этнографии России. Казанская губерния. 1870.

— Материалы для этнографии России. Прибалтийский край. 1873.

— Этнографическая карта Кавказского края. 1874.

— Племенной состав контингентов русской армии и мужского населения Европейской России. 1875.

— Этнографическая карта Евр. России. СПб., 1876.

Ризлер. Geschichte Baierns. 1880.

Рихтер. Прибалтийский край и его население до прибытия немцев. Статистический временник Российской империи. 1871.

Списки населенных мест России, по губерниям. Издание Центрального статистического комитета.

Сементовский. Этнографический обзор Витебской губернии.

Сборник сведений о кавказских горцах, Кавказско-горского управления. 1868–1872.

Сборник статистических сведений о Ставропольской губернии, с 1868 по 1871.

Сборник Новгородской губернии. Списки инородческих селений Казанского учебного округа. 1870.

Стенцель. Geschichte des Preussischen Staates. Hamburg, 1830.

Соловьев. История России. М., 1866.

Светозаров. Греко-болгарский церковный вопрос по неизданным источникам. Русский Вестник. 1881.

Сабанеев. Очерки Зауралья и степное хозяйство на башкирских землях. 1863.

Сорокин. Путешествие к вогулам. 1873.

Стрельбицкий. Генеральная карта Европейской России с пограничными частями.

Томсон. Ueber den Einfluss Germanischer Sprachen auf die Finnisch-Lappischen. Halle, 1870.

— Der Ursprung des Russischen Staates. Gotha, 1879.

Теплов. Материалы для статистики Болгарии, Фра́кии и Македонии. 1877.

Услар. Древнейшие сказания о Кавказе. Тифлис, 1881.

Филипов. Военное обозрение Тифлисской губернии и Закатальского округа.

Фистер. Geschichte der Teutschen. 1829.

Френ. Ибн-Фослан. С.-Петербург, 1823.

Хвольсон. История о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах. С.-Петербург, 1869.

Чубинский. Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западнорусский край.

Черник. Ethnographie der Oesterreichischen Monarchie. 1857.

Ethnographische Karte der Oesterreichisch-Ungarischen Monarchie.

Шиммер. Statistik des Iudenthums. Wien, 1873.

Шифнер. Versuch über die Sprache der Uden. 1863.

Шафарик. Slavische Alter-thümer. 1844.

Шишкин. Между греками, болгарами и турками. Фессалия, Македония, Эпир // Заграничный вестник.

ДВОЙНОЙ ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЕЙШИХ СЛАВЯНСКИХ УРОЧИЩ

А

Aachen, Цахи (Рейнская пров.)

Adelnau, г. Одобанов или Одолянов (Познань)

Adelsberg, г. Постойна (Хорутания)

Adler, р. Орлица (Чехия)

Adige, р. Эчава (Италия)

Adriatisches meer, Сино или Ядерское море

Adrianopel, г. Дринополь, Дринов, Ядрин

Эдрене (Балканский п-ов)

Agram, г. Загреб (Хорватия)

Akkerman, г. Белгород (Россия)

Albona, г. Лабин (Австрия)

Aldenburg, Oldenburg, г. Старыград (Шлезвиг)

Alessio, г. Леш (Албания)

Almissa, г. Олмиж (Албания)

Alpa, р. Упа (Моравия)

Altenburg, г. Ветвар (Германия)

Altmark, Старая мархия (на Эльбе)

Altsohl, г. Зволень (Венгрия)

Altstadt, г. Велеград, Градишка (Моравия)

Aluta, р. Ольта (Румыния)

Antiwari, г. Бар (Албания)

Angerburg, г. Угробор, Угобор (Пруссия)

Aquila, Воглей или Алгар (Австрия, Горица)

Arad, г. Старый град (Венгрия)

Arangosch, Araniosch, Золотая река, Злотна великая (Седмигардия)

Arbo, остр. Раб (Далмация)

Arkona, г. Витов (Сев. Германия)

Auschwitz, г. Освенцим (Австрия)

Auspitz, г. Густопеч (Моравия)

Aussig, г. Усти на Лабе (Богемия)

Austerlitz, г. Славков (Моравия)

Arva, р. Ораница (Венгрия)

B

Balaton, оз. Плесо, Блатное озеро (Венгрия)

Balkan Geb., Haemus, Бълкан Barthfeld, г. Бардиев (Венгрия) Bausk, г. Буск (Россия)

Bautzen, г. Будишин (Луза-ция)

Bellegarde, г. Белград (Померания и Руссильен)

Bensen od., Beneshau, г. Бене-шов (Богемия)

Bergen, г. Горска (Сев. Германия)

Bieler See, оз. Белоозеро (Швейцария и Тироль)

Behrent, г. Костерь (Пруссия)

Bentschen, г. Збышинь (Познань)

Bentsch, г. Бенешов (Австрия) Bérat, г. Белград (Албания)

Beraun, р. Берунка (Богемия и Албания)

Berlin, г. Берлин (Германия) Bern, г. Берун (Швейцария) Beuthen, г. Битом (Германия)

Bielietz, г. Бельско (Хорутания)

Birnbaum, г. Межиход (Пруссия)

Bischofsteinitz, г. Горшувтын (Богемия)

Bitolia, г. Битель или Монастырь

Blota, Болота (в Лужичах)

Böhmerwald, гора Шумава (Богемия)

Bodenbach, г. Боруц (Германия)

Bocca d. Cattaro, Бока Которская (Далмания)

Boritz, г. Боруц (Германия)

Bomst, г. Бабий Мост (Пруссия)

Brandenburg, г. Погорельцы, Бранный Бор, Сгорелец (Пруссия)

Brasso od, Kronstadt, Брашов или Коруна (Седмиградия)

Braunau, г. Брумов (Австрия) Brazza, о-в Брач (Далмация)

Breslau, г. Переслав, Братис-лав, Вратислав (Силезия)

Brieg, г. Брег Большой (Силезия)

Bries, г. Брежно (Венгрия)

Bromberg, г. Будгощ (Пруссия)

Brück, г. Мост (Штирия)

Brünn, г. Бьрно (Моравия)

Braunsburg, г. Бранево (Поморье)

Brux, г. Мост (Богемия)

Budua, г. Будва (Долмация)

Budweis, г. Будеевцы (Богемия)

Bukecy, г. Буковец (Лузация)

Brezezan, Бережаны (Галиция)

Bunzlau, г. Болеславец (Пруссия)

C

Cammin, г. Камень (Померания)

Capo d'Istria, г. Копер (Австрия)

Carlopago, г. Баг (Италия)

Carloburg, г. Белград (Седмиградия)

Castua, г. Кастав (Истрия)

Catarro, г. Котор (Далмация)

Chemnitz, г. Ставница (Венгрия)

Chemnitz, г. Каменица (Богемия и Саксония)

Cieleçin, г. Телятин (Пруссия)

Chodiesen, г. Ходеж (Познань)

Chorutanien, Гортанка, Корошка, Хорутания

Colberg, г. Колоберг (Пруссия)

Crossen, г. Коросно (Пруссия)

Csaba, г. Чаба (Венгрия)

Cüstrin, г. Костринь (Пруссия)

Culm, г. Хелмно или Хлумец

(Пруссия)

Curzola, о-в Курчола (Далмация)

Cuculo, г. Трнава (Седмигардия)

D

Danzing, г. Гданск (Пруссия)

Dauba, р. Дуб (Богемия)

Delvino, г. пр. Дьявол, Девол

(Албания)

Demmin, г. Дымин (Пруссия)

Dermendere, г. Верлево или

Орлово (Балканский п-ов) Dignano, г. Воднян (Австрия) Dirschau, г. Тчево (Пруссия) Diurdevo, г. Журжа, Журжево

(Румыния)

Dobrudga, обл. Добрич (Балканский п-в)

Dömnitz, г. Домец (Германия)

Dohna, г. Донин (Германия)

Donau, р. Дурнав (Германия и Австрия)

Dorpat, г. Юрьев (Россия)

Dossa, г. Такса (Германия)

Dresden, г. Дрождяны (Саксония)

Drewenz, р. Древяна (Пруссия)

Drewani, Древляне (Ганновер) Duino, г. Дивин (Хорутания)

Duleigno, г. Ольгун (Далмация)

Durazzo, г. Драч, (Албания)

E

Eger, р. Огра (Богемия)

Eger, г. Хеб (Богемия)

Egri-Palanka, Белозеро (Болгария)

Eider, р. Егдора (Шлезвинг)

Eipel, р. Иполь или Уполь (Венгрия)

Eiten, г. Утин (Шлезенг)

Elbe, р. Лаба (Германия)

Elbing, г. Труса Елблонг (Пруссия)

Elbogen, г. Локет (Богемия) Elden, г. Канов (Германия)

Eni-Zagra, г. Твердица, Загора

Новая (Балканский п-в)

Enns, р. Энжа (Австрия) Elster, г. Льстра (Дузация) Eperies, г. Пряшев (Венгрия) Erlau, г. Ягра или Ягер (Богемия)

Erzgebirge, гор. Крушные горы, Рудные горы (Богемия)

Eski Zagra, г. Старая Загора, Железняк (Балканский п-в)

Essek, г. Осек и Туров (Хорватия)

Etsch, р. Эчава (Италия) Exin, г. Кцыня (Пруссия)

F

Feistritz, Weisritz, р. Быстрица (Германия и Австрия)

Fellin, г. Велин (Россия)

Feldkirchen, г. Торг (Хорута-ния)

Femern, о-в Фемерна (Дания) Fichtelgebirge, горы Смерчин (Богемия)

Finsterwald, г. Грабин (Пруссия)

Fiume, г. Река, Рекка (Истрия) Flatow, г. Златово (Пруссия) Flöhau, г. Бьлшаны (Богемия) Flöhe, р. Вьлга (Богемия) Foinitza, г. Хвойница (Балканский п-ов)

Fraustadt, г. Вшова (Силезия) Freistadt, г. Чаглов (Австрия) Freiberg, г. Прибор (Германия)

Frioul, Фурляна

Fünfkirchen, г. Печь и Печуй, Печух (Венгрия)

G

Gablonz, г. Яблонец (Богемия) Gäbel, г. Яблонь (Богемия) Garz, г. Кореница (на Рюгене) Görtz, г. Горица (Хорутания)

Gail, р. Голь или Быстрица, также Зила (Тироль)

Gaya, г. Киев (Моравия)

Garz, г. Кореница (Пруссия)

Genova, Gênes, г. Япов (Италия)

Gera, г. Гора (Германия)

Gitschin, г. Ичин (Богемия) Glatz, г. Кладско (Силезия)

Gleiwitz, г. Гливицы (Силезия)

Glogau, г. Глогов (Силезия)

Gnesen, г. Гнезно (Познань)

Göding, г. Годонин (Моравия)

Goldberg, г. Златибор (Лузация)

Görlitz, г. Сгорелец или Сгорельцы (Лузация)

Gottschee, обл. Кочевье, Кочевско (Австрия)

Grätz, г. Градишка (Познань)

Grätz, г. Штирийский Градец (Штирия)

Gran, г. Острохолм или Остригом (Венгрия)

Graudenz, г. Грудзиондз, Грудец (Познань)

Grottkau, г. Городков (Силезия)

Grossglockner, гора Великий Звон (Австрия)

Gross-Kanitza, г. Князиха (Венгрия)

Grosswardein, г. Великий Варадин (Венгрия)

Groszenhain, г. Осек Великий (Саксония)

Gravosa, г. Груж (Италия)

Gumbinen, г. Гомбин (В. Пруссия)

Guben, г. Губин (Пруссия)

Guhrau, г. Гора (Силезия)

H

Habelschwert, г. Быстрица (Силезия)

Hainau, г. Гайнов (Пруссия)

Halle, г. Доброгора, Добросоль (Германия)

Haskioi, г. Буково (Балканский п-в)

Havel, р. Гавола (Германия)

Hirschberg, г. Доксы (Богемия)

Hoheneck, г. Войник (Австрия)

Heilbrunn, м. Гойна вода (Чехия)

Heiligengeil, г. Св. Секира (Поморье)

Hohenmauth, г. Высокое Мыто (Богемия)

Hohenelbe, г. Верхлаба (Богемия)

Holleschau, г. Голешов (Моравия)

Hohenstadt, г. Забрег (Моравия)

Holben, г. Илва (Силезия)

Holsen, г. Голязина (Пруссия)

Hermannstadt, г. Себень или Сибинь (Седмиградия)

Hoierswerde, г. Воэрец (Лузация)

Horn, г. Рог (Моравия)

I

Iglau, г. Иглава (Богемия)

Insterburg, г. Инструч (Пруссия)

Iser, р. Изера или Изёзера (Австрия)

Isonzo, р. Соча, Здобба (Австрия)

Istiman, г. Златица (Турция)

J

Jansdorf, г. Янов (Богемия)

Jägerndorf, г. Крьков (Силезия)

Idria, г. Выдерга (Крайна)

Jicin, г. Ичин (Богемия)

Johannisberg, г. Гансборк

(В. Пруссия)

Julin, г. Волин, Венеда (Пруссия)

Jung-Bunzlau, г. Младоболеслав (Богемия)

Jurburg, г. Юроборк (Пруссия)

Juterbock, г. Ютробок (Германия)

K

Káden, г. Кадан (Богемия) Kalau, г. Калява (Германия) Kammin, г. Кладно, также Камень (Германия)

Karasu, р. Мста или Места (Македония)

Karasu, р. Быстрица (Македония)

Karlsbad, г. Карловары (Богемия)

Kärnthen, обл. Кореница (Хорутания)

Karlstadt, г. Карловец (Богемия)

Karlsburg, г. Белград (Седми-градия)

Karinthien, обл. Кореница (Хо-рутания)

Kaschau, г. Кошица (Венгрия)

Käsmarkt, г. Кежмарек (Венгрия)

Kazanlick, г. Шейново или Котел (Румелия)

Kastoria, г. Костур (Греция) Kempen, г. Купно (Пруссия) Kethen, г. Квец (Германия) Kimpoloung, г. Долгополе Kirkilissa, г. Сорокоцерковь или Лозинград (Балканский п-ов)

Kirchhain, г. Кустров (Германия)

Kissingen, г. Хижицы (Бавария)

Klausenburg, г. Калош или Клуш Колошвар (Седмиградия)

Klentze, г. Клонек (Германия)

Klietz, г. Ключ (Германия)

Klagenfurth, г. Целовец (Хорутания)

Körösmezo, г. Ясинье (Венгрия)

Königsgrätz, г. Кралеградец или Градец Кралевы (Богемия)

Konitz, г. Хойницы (Пруссия)

Kokel, р. Тирнова (Седмигра-дия)

Kommotau, г. Хомутов (Богемия)

Komorn, г. Комарно (Венгрия)

Königenhoff, г. Краледвор (Богемия)

Königsberg, г. Кролевец (Пруссия)

Kopreinitz, г. Копривница (Хорватия)

Körösmezo, г. Ясинье, Ясиня (Венгрия)

Konstanz, г. Костиница (Швейцария)

Köslin, г. Козлин (Поморье)

Kosel, г. Козлий (Силезия) Koritza, г. Горица (Греция) Körösch, р. Карас (Венгрия) Kotbus, г. Хотебуж (Лузация) Kostel, г. Подивин (Моравия) Kosten, г. Костяк (Пруссия) Krain, обл. Крайна (Австрия) Kreitsburg, г. Ружбор (Россия) Kreutz, г. Крыжевцы (Хорватия)

Kremnitz, г. Кремница (Угрия) Kremsier, г. Кромериж (Моравия)

Krems, г. Кремжа (Австрия)

Kronstadt od., Brasso, г. Брашов или Коруна (Седми-градия)

Krummau, г. Крумлев (Богемия)

Küprily, г. Велес (Балканский п-ов)

Küstendil, г. Велобудж (Балканский п-ов)

Kuttenburg, г. Кутная Гора (Богемия)

Kulm, г. Халум (Богемия)

Kurische-Haf, Курский залив (Пруссия)

Kweitz, г. Кваса (Германия)

L

Lagosta, о-в Ластово (Далмация)

Laibach, г. Любляна (Австрия)

Landsberg, г. Горев (Пруссия) Lauban, г. Любень (Силезия) Lauzitz, обл. Лужицы

Lautenburg, г. Лицборк (Пруссия)

Leda-See, оз. Лебско (Пруссия)

Löbau, г. Лубий или Любава (Пруссия)

Lebus, г. Любуша (Германия)

Lieben, г. Глуп (Германия)

Liepa, Чешская Липа (Богемия)

Liepzig, г. Липцы или Липско (Саксония)

Leitha, г. Литава (Германия)

Leitmeritz, г. Литомерицы (Богемия)

Lemberg, г. Львов (Галиция) Lentzen, г. Ленчин (Германия) Lensen, г. Лучин (Германия) Leoben, г. Любно или Любина (Германия)

Leobschütz, г. Глубичичи или Любочичи (Германия)

Lessino, о-в Хвар или Фар (Далмация)

Leutschau, г. Левоча (Угрия)

Levenz, г. Левица (Угрия)

Leutomischl, г. Литомышль (Моравия)

Libau, г. Любава (Россия) Liebenwerda, г. Руков (Германия)

Liegnitz, г. Легница (Силезия) Linz, г. Линец (Австрия) Lisza, г. Лешно (Германия) Littau, г. Литовля (Моравия) Littai, г. Летия (Хорутания) Laun, г. Луны (Богемия) Lissa, г. Лешно (Пруссия) Lübeck, г. Любица или Любок (Германия)

Lüben, г. Любин (Пруссия) Lüchow, г. Луги (Ганновер) Lukkau, г. Луков (Германия) Lützen, г. Лужин (Саксония) Luditz, г. Жлутица (Богемия) Lundenburg, г. Брецлав или Бречиславль (Пруссия)

M

Magdeburg, г. Девин (Германия)

Main, р. Моган (Германия) Mainz, г. Могуч (Германия) Makarsko, г. Мокрый (Далмация)

Marburg, г. Марибор (Штирия)

Marienburg, г. Кобылица (Пруссия)

Maria-Theresiapol, г. Сободка (Венгрия)

Marienburg, г. Малборк (Пруссия)

Marienwerder, г. Квидчин (Пруссия)

Markgrabowo, г. Олешко (Пруссия)

March, р. Морава (Моравия)

Meiszen, г. Мышин (Саксония)

Meleda, о-в Млет (Далмация) Melk, г. Мельник (Германия) Meonia, г. Разлук (Турция) Merseburg, г. Межибор (Германия)

Mettau, р. Мета, Мста (Богемия и Моравия)

Mewe, г. Гниев (Пруссия)

Mies, г. Стржибро (Богемия)

Mies, р. Мжа (Богемия)

Michelstatten, с. Велезово (Крайна)

Mikilenburg, г. Любов и Рарог (Сев. Германия)

Mirchau, г. Мирохов (Пруссия)

Mischkolz, Мишковец (Венгрия)

Mitrowitz, г. Дмитровица (Балканский п-ов)

Mitterberg, Pisino, г. Пазин (Австрия)

Moldau, р. Вьлтава, Волтава или Мьлтава (Богемия)

Möttling, г. Метлика (Хорутания)

Mesökövesd, г. Кивядж (Угрия)

Moldauthein, Вьлтавский тын (Богемия)

Mönchgut, г. Родовичи (Остр. Рана)

Morasch, р. Мароша (Венгрия)

Mosburg, г. Мохов, Саловар (Венгрия)

Mügeln, г. Могильна (Лузация)

Müglitz, г. Могелица или Могельница (Моравия)

Mühlhausen, г. Милевка (Богемия)

München, г. Мнихов (Бавария)

Munchsberg, г. Войнов Ме-стец (Богемия)

Münster, г. Вельно (Шлезвиг)

Münchengrätz, г. Мнихов, Градище (Богемия)

Müritz, оз. Мароча или Морьца (Сев. Германия)

Munkatsch, г. Мукачев (Венгрия)

Muskau, г. Мушков или Мужаков (Лузация)

N

Namslau, г. Намыслов (Силезия)

Narenta, г. Неретва (Далмация)

Narva, г. Ругодив (Россия)

Nehrung, Нерея (между Фриш и Куриш-гаф) (Пруссия)

Neidenburg, г. Ниборк (Пруссия)

Neisiedlersee, Пейсо озеро

(Венгрия)

Neisse, Ниш или Низ, г. Ниса

(Силезия)

Neitra, г. Нитра (Словакия)

Netze, р. Нетеч или Неточ

(Германия)

Neuhaus, г. Индрихов-градец (Богемия)

Neumark, г. Новый торг (Венгрия)

Neumark, г. Вторник (Чехия)

Neusatz, г. Новый Сад (Венгрия)

Neusohl, г. Банская Быстрица (Венгрия)

Neutitschen, г. Нов. Ичин (Богемия)

Neustadt, г. Новое Место (Богемия)

Nieman, р. Хрон или Неман (Россия)

Niolsburg, г. Никулов или Микулов (Моравия)

Nona, Нин (Далмация)

O

Oberlaibach, г. Верхник (Хорутания)

Obervellach, г. Беляны (Хорутания)

Odenburg, г. Шопрон (Угрия)

Oderberg, г. Богуман (Силезия)

Oder, р. Одра (Германия)

Oels, г. Олешница (Силезия)

Oesterreich, Австрия, Ракушская земля

Ofen, г. Буда или Печь-Будино (Венгрия)

Ohre, р. Ора, Ара, Ура и Юра (Германия)

Olmütz, г. Голомуц, Оломуц (Моравия)

Olymphe, гора Лаха (Греция)

Oppeln, г. Ополье (Силезия)

Opus, форт Терново, или Опзен (Далмация)

Ortelsburg, г. Сытно (Пруссия)

Oschatz, г. Ожицы (Зап. Германия)

Ostmark, обл. Восточная мархия (Австрия)

Ostrau, г. О-ва (Моравия)

Ouskoub, г. Скопье (Балканский п-ов)

P

Parenzo, г. Поречье (Истрия)

Passau, г. Пассов (Австрия)

Passewalk, г. Пустоволк (Германия)

Pettau, г. Птуя (Штирия) Peene, г. р. Пена (Германия)

Pest, г. Пещь или Печ (Венгрия)

Philipopel, г. Пловдив (Балканский п-ов)

Pirnitz, г. Бортница (Моравия)

Pilsen, г. Пльзно (Богемия)

Pirano, г. Пиран (Штирия)

Plattensee, Balaton, Блатное озеро (Богемия)

Pleschen, г. Плешев (Познань)

Plön, г. Плун (Сев. Германия)

Podersam, г. Подбораны (Богемия)

Polnich Krone, г. Коронов (В. Пруссия)

Polsen, г. Плучница (Богемия)

Posen, обл. Познань (Пруссия)

Potsdam, г. Поступин (Пруссия)

Pregel, р. Прегола (Пруссия)

Prerau, г. Преров (Моравия)

Presburg, г. Бретислав (Венгрия)

Preignitz, г. Брежница и Брсе-ница (Германия)

Prösnitz, г. Писечница (Германия)

Prossnitz, г. Простеев (Моравия)

Pudowa, г. Будов (Моравия)

Puglitz, г. Подлюстин (Германия)

Q

Qucizs, р. Кваса (Силезия)

R

Raab, г. Юрьев (Австрия)

Radkersburg, г. Радгона (Хорутания)

Ragusa, г. Дубровник (Далмация)

Rakonitz, г. Раковники (Богемия)

Ratzburg, г. Ратибор (Сев. Германия)

Raudnitz, г. Рудница (Богемия) Regensburg, г. Резно (Бавария) Reichenberg, г. Либерец (Богемия)

Reicnenau, г. Рихнов (Богемия)

Redenitz, р. Раданица (Бавария)

Rekenitz, г. Ракитница (Германия)

Rheims, г. Ремеж (Франция)

Reuss, г. Русс (Германия) Reval, г. Колыван (Россия) Rhein, р. Рин (Германия) Riesenburg, г. Пробута (Поморье)

Riesengebirge, горы, Исполиновы горы или Корконо-ши (Богемия)

Risano, г. Рисан (Далмация)

Ritschenwalde, г. Ричиволь (Познань)

Römerstadt, г. Римаров (Моравия)

Ronneburg, г. Ронов (Германия)

Rostock, г. Ростоки (Пруссия, Померания)

Roslau, г. Рославль (Германия)

Rovigno, г. Ровин (Истрия)

Rügen, о-в Руя или Рана (Германия)

S

Saar, г. Ждары (Богемия)

Saatz, г. Жатец (Богемия)

Saale, р. Солява, Сала (Германия)

Sagan, г. Жагань (Пруссия)

Saibusch, г. Живец (Галиция)

Saint Gotthard, Монастырь (Венгрия)

Salburg, г. Саловар (Венгрия)

Saldenhofen, г. Возеница (Австрия)

Salzburg, г. Солоноград (Тироль)

Sablioncella, п-ов Полешац (Далмация)

Sajo, р. Слана, Солона (Венгрия)

Samland, Янтарный берег (у Фриш и Куриш гафа)

Samter, г. Шамотули (Познань)

Sanct-Veit, г. Вит (Хорутания) Sandec, г. Снедец (Галиция) Satmár, г. Немтиба (Угрия) Saybusch, г. Живец (Галиция) Scargona, г. Скрадин (Далмация)

Chemnitz, г. Ставница или Щавница (Венгрия)

Schildberg, г. Острешов (Познань)

Schilenberg, г. Жумберк, Жумборщина (Крайна)

Schlan, г. Сланы (Богемия) Schleiz, г. Шлец (Германия) Schlukenau, г. Шлукнов (Богемия)

Schmölnitz, г. Смольник (Венгрия)

Schneeggebirge, горы Снежник (Богемия)

Schönlanke, г. Трчонка

(В. Пруссия)

Schrime, Шрем или Срем (Пруссия)

Schüttenhofen, г. Сущица (Богемия)

Schweidnitz, г. Свидница (Силезия)

Schwetz, г. Свичье (Пруссия)

Schweirin, Зверин (Сев. Германия и Познань)

Schwiebus, г. Сведобин (Пруссия)

Seben, г. Собинов (Венгрия)

Sebenico, г. Сибеник (Далмация)

Seltschau, г. Седлшаны (Богемия)

Sereres, г. Сер (Турция)

Siebenbürgen, обл. Седмиградия и Трансильвания

Silesien, обл. Слезака (Пруссия)

Silistria, г. Доростол или Дер-стер (Болгария)

Sirmien, обл. между Дунаем и Савою, Срем (Австрия)

Skeidnitz, Шкудичи или

Шклов (Германия)

Skutari, г. Скадр (Албания)

Soldau, г. Дялдово (Пруссия)

Saloniki, г. Солунь, Терема (Македония)

Solnok, г. Челнок (Венгрия)

Solta, о-в Дервенок (Далмация)

Sorau, г. Царев или Жаров (Пруссия)

Soovar, г. Слан (Венгрия)

Spalato, г. Сплет (Далмация)

Spree, р. Спрева или Справа (Германия)

Spremberg, г. Городок (Лузация)

Sprottau, г. Спротава (Пруссия)

Środa, г. Середа (Силезия)

Stagno grande, г. Стон Великий (Далмация)

Stargard, г. Старый Город (Пруссия)

Stein, г. Каменек (Хорутания)

Starkenbach, г. Илемница (Богемия)

Steinam-Anger, г. Каменец

(Угрия)

Stolpe, г. Слупско или Столп (Поморье)

Straszburg, г. Бродники или Бродница (В. Пруссия)

Straubing, г. Струбина (Бавария)

Steier, г. и р. Стырь (Австрия) Steiern, Стырко (Австрия) Steiermark, Стырко (Австрия) Sternberg, г. Звезда-Гора (Богемия)

Stuhlweissenburg, г. Белград-Стольный (Венгрия)

Strelitz, г. Стрелица (Германия)

Streme, р. Струмина (Сев. Германия)

Stettin, г. Щетина (Пруссия) Sueta, г. Свята (Голландия) Szekler, нар. Сикул (Седмиградия)

Szolonok, г. Сольник (Угрия)

T

Tanais, Tanaquil, Дон, Славянская река (Россия)

Tatar-Bazardtschik, г. Базарчик, Коница или Баток (Балканский п-ов)

Taus, г. Домажлицы (Богемия) Tetschen, г. Дечин (Богемия) Teschen, г. Тешин (Силезия) Taja, р. Дыя (Моравия) Theiss, р. Тисса (Венгрия) Theresiapol, г. Субботица, Суботница или Сободка (Венгрия)

Thorn, г. Торун (Пруссия)

Tilsit, г. Тылза или Тылжа (Пруссия)

Töplitz, г. Теплицы (Богемия) Tollensee, оз. Доленица (Сев.

Германия)

Torgau, г. Торгов (Германия)

Trajectum, Utrecht, Вильтабург (Голландия)

Transilvania, Siebenbürgen, Седмиградия

Trau, г. Трогир (Далмация)

Trove, г. Травна (Сев. Германия)

Triest, г. Терст (Австрия) Troppau, г. Опава (Моравия) Trautenau, г. Трутнов (Богемия)

Trübau, г. Мор. Требова (Моравия)

Tschaslau, г. Часлав (Богемия)

Tschernowitz, г. Черновцы (Буковина)

Tschernembl, г. Черномель (Хорутания)

Turnau, г. Турнов (Богемия)

Turla, р. Днестр (Россия)

Tusla, г. Соли (Балканский п-в) Thüringerwald, Дуринский лес (Германия)

U

Udine, г. Видем (Италия)

Ucker, р. Укра (Сев. Германия)

Ungh, р. Уж (Венгрия)

Unghwar, г. Ужгород (Венгрия)

Usedom, о-в Винцлав или Узоним (Германия)

Utrecht, г. Вильтбург (Голландия)

W

Wagram, г. Огрун (Австрия) Weitzen, г. Вацов (Венгрия) Walk, г. Волок (Россия) Walskleben, г. Валлислево (Германия)

Wardar, р. Великая (Македония)

Warnow, р. Варнова, Вранона, Врана (Германия)

Wda, р. Уда (Россия и Польша)

Wehlau, г. Велав или Велава (Пруссия)

Weiszkirchen, г. Белая Церковь (Венгрия)

Weiszenburg, г. Белград (Бавария)

Veglia, Wekla, о-в Карк или

Керк (Далмация)

Weitra, г. Витораз (Богемия)

Weitenau, г. Веда (Германия)

Wenden, г. Венда, или Венден

(Россия)

Wenetia, г. Венета или Венеда (Италия)

Weser, р. Въезера (Германия)

Weizkirchen, г. Граница (Моравия)

Weistritz, р. Быстрица (Германия)

Wesenberg, г. Вимирк (Сев.

Германия)

Widin, г. Будин или Бдин (Сербия)

Videnetz, г. Воденец (Голландия)

Wien, г. Веден, Беч, Вена (Австрия)

Wienerwald, Веденский лес (Австрия)

Willach, г. Белик или Беляк (Хорутания)

Willenberg, г. Вельборк (В. Пруссия)

Wilzburg, г. Вильтенбург (Бавария)

Windisch-Fiestritz, р. и г. Славянская Быстрица (Австрия)

Windischgrätz, г. Сл. Градец (Штирия)

Wischau, г. Вишков (Моравия)

Wismar, г. Весьмир (Германия)

Wittenberg, г. Витоборг (Пруссия)

Wittingen, г. Требон (Богемия)

Wittichenau, г. Кулев (Лужицы)

Vlördingen, г. Славенбург (Голландия)

Wolfsberg, г. Волковец (Штирия)

Wolgast, г. Волегощь или Болегощь (Померания)

Völkermarkt, г. Вельковец (Штирия)

Wollin, остр. Волынь, Узноим (Пруссия)

Wrechau, г. Врешня или Вресня (Познань)

Wustrow, г. О-в (Сев. Германия)

Z

Zara, г. Задер, Задар (Далмация)

Zara Vecchto, г. Биоград, Старый Задар (Далмация)

Zeitz, г. Жица (Германия)

Zeng, г. Сень (Далмация)

Zerbtst, г. Сербск, Сербиште

(Германия)

Zirknitzersee, Черновецкое озеро (Австрия)

Zithen, г. Сытна (Германия) Zittau, г. Житава (Саксония) Znaym, г. Знаймо (Моравия) Zobten, Zobtenberg, г. Соботка (Силезия)

Zühlsdorf, г. Сюсила (Германия)

Zwikau, г. Звиков, (Саксония)

Zwittau, г. Светава или Свитава (Моравия)

А

Австрия, Ракушская земля

Ара, Ора, p. Ohre (Германия)

Б

Баг, г. Carlopago (Италия)

Базарчик или Баток, г. Tatar-Bazardtschir (Балканский п-ов)

Балатон, озеро Блатное, Balaton, Plattensee (Венгрия)

Бълкан, Bakkan Geb., Haemus (Балканский п-ов)

Бабий мост, г. Bomst (Пруссия)

Банов, Банская Быстрица, Neusohl (Словакия)

Бардиев, г. Barthfeld (Австро-Венгрия)

Барлин, г. Berlin (Пруссия)

Бар, г. Antivari (Далмация) Бенешов, г. Bensen oder Beneschau, Bentsch

Белград, г. Berat (Албания)

Берунка или Мжа, р. Beraun

(Богемия и Албания)

Гора, г. Bergen (Германия)

Бережаны, г. Brzezan (Галиция)

Веден, г. Бечь, Wien (Австрия)

Битель и Монастырь, г. Bitalia

(Балканский п-ов)

Биоград, г. Zara, Старый Задар (Далмация)

Блатное озеро, Balaton (Венгрия)

Богумин, г. Oderberg (Силезия)

Бог, р. Буг (Россия)

Болеславец, г. Bunzlau, (Пруссия)

Бокка Которская, зал. Bocca v. Kattaro

Бортница, г. Pirnits (Моравия)

Бранево, г. Braunsburg (Поморье)

Бранный бор, Погорельцы, г. Brandenburg (Пруссия)

Брач, о-в Brazza (Далмация) Брашов или Коруна, Cronstadt od. Brasso (Седмиградия)

Брег большой, г. Brieg (Силезия)

Брежница, р. Брегница и Брагница, Priegnitz (Сев. Германия)

Брежно, г. Bries (Венгрия)

Брест-Литовский, Берестье (Россия)

Бретиславль, г. Presburg, Pogoni (Венгрия)

Бретиславль, Преслав, Вратиславль, Breslau (Силезия)

Бродники или Бродница, г. Strassburg (Пруссия)

Брумов, г. Braunau (Богемия)

Буг, р. Бог (Россия)

Буда, г. Ofen (Венгрия)

Будва, г. Budua (Далмация)

Будгощь или Быдгощь, г. Bromberg (Пруссия)

Будин, г. Widdin (Сербия) Будишин, г. Bautzen (Лужицы) Будов, г. Pudowa (Моравия)

Буск, г. Bausk (Россия)

Будеевицы, г. Budweis (Богемия)

Буковец, г. Bukecy (Лузация)

Буково, г. Haskioi (Балканский п-ов)

Быстрица, г. Бапская, Neusohl (Венгрия)

Быстрица, г. Habelschwert (Силезия, Кладско)

Быстрица, р. Голь, Зила, Gail (Тироль)

Быстрица, р. Weistritz (Германия)

Быстрица Славянская, р. и г. Windisch-Feistritz (Австрия)

Бьлшаны, г. Flöhau (Моравия)

Бьрно, г. Brünn (Моравия)

Белая церковь, г. Weiskirchen (Венгрия)

Белгород, г. Аккерман (Россия)

Белград, г. Bellegarde (Пруссия и Франция)

Белград, г. Berat (Албания)

Белград, г. Carlsburg (Седми-градия)

Белград, Биоград, Стар. Задар, Zara vecchio (Далмация)

Белград, г. Weiszenburg (Бавария)

Белград стольный, Stuhlweissenburg (Венгрия)

Белик или Беляк, г. Willach (Хорутания)

Белоозеро или Белозера, г. Egri-Palanka (Болгария)

Белоозеро, оз. Bielersee (Швейцария и Тироль)

Белоруссия, Белосербия (Россия)

Беляны, г. Oberwellach (Хо-рутания)

Бельск или Бельско, г. Bielitz (Силезия)

В

Валлислево, г. Walsleben (Германия)

Ванцлав, остр. Узноим, Usedom (Пруссия)

Варадин, г. Grosswardein (Венгрия)

Варнова, р. Warnow (Сев. Германия)

Вацов, г. Waitzen (Венгрия)

Веда, г. Weitenau (Германия)

Велав, Велява, Илава, г. Wehlau (Пруссия)

Велеград, г. Градишка, Altstadt (Моравия)

Велес, г. Küprily (Турция)

Велесово, с. Michelstatten

(Крайна)

Великая, р. Wardar (Турция)

Великий Звон, гора Groszglockner (Австрия)

Великий Варадин, г. Grosswardein (Венгрия)

Велин, г. Fellin (Россия)

Вельборк, г. Willenberg (Пруссия)

Вельбудж, г. Küstendil (Балканский п-ов)

Вильковец, г. Völkermarkt

(Штирия)

Вельно, г. Münster (Шлезинг)

Вендский залив (Фриш и

Куриш-гаф)

Венда или Венден, г. Wenden

(Россия)

Венеда, г. Venetia (Италия)

Верхлаба или Верхлабье, г. Hohenelbe (Богемия)

Верхник, г. Oberlaibach (Хорутания)

Весьмир, г. Wismar (Германия)

Видем, г. Udine (Италия)

Ветвар, г. Altenburg (Германия)

Вильтенбург, г. Wilzburg (Бавария)

Вимирк, г. Wesenberg (Сев.

Германия)

Витобор, г. Wittenberg (Германия)

Витово, г. Arkona (о-в Рана) Вит, г. St. Veit, (Хорутания) Витораз, г. Weitra (Австрия) Вышков, г. Wischau (Моравия) Воденец, г. Widenetz (Голландия)

Воднян, г. Dignano (Австрия)

Возеница, г. Saldenhofen (Австрия)

Войник, г. Hohenek (Австрия)

Волегощ или Боголещ, г. Wolgast (Померания)

Волтава, Вльтава, р. Moldau

Волковец, г. Wolfsberg (Штирия)

Волок, Валки, г. Walk (Россия)

Волынь, г. и о-в Волынье, Wollin (Пруссия)

Восточная мархия, Ostmark

Возрец, Воерцы, Воерецы, г. Hoierswerda (Лузация)

Вльтавский Тын,

г. Moldauthein (Богемия)

Вратислав или Вратиславль, г. Breslau

Врешня или Вресня, г. Wreschen (Познань)

Вторник, г. Ntumark (Моравия)

Вшова, г. Fraustadt (Силезия)

Въёзеро, р. Weser

Вьлтава, р. Мльтава, Moldau (Богемия)

Вьлга, р. Flöhe (Богемия)

Выдерга, г. Idria (Крайна)

Высокое мыто, г. Hohenmauth (Австрия)

Веденский лес, Wienerwald

Веден, Бечь, г. Wien

Г

Гавола, р. Havel (Германия)

Гайнов, г. Hainau (Пруссия)

Галич малый, г. Галац (Балканский п-ов)

Гансборк, г. Johannisberg (Пруссия)

Гданск, г. Danzig (Пруссия)

Гливица, г. Gleiwitz (Силезия)

Глогов, г. Glogau (Силезия)

Гломач, г. Lomatsch (Саксония)

Глубочичи, Любочичи, г. Le-obschütz (Германия)

Гниев или Гнев, г. Mewe (Пруссия)

Гниезно или Гнезно, г. Gnezen (Пруссия)

Годонин, г. Göding (Моравия)

Голешов, г. Holleschau (Моравия)

Голомуц, г. Оломуц, Olmütz (Моравия)

Голь, р. Быстрица или Зила, Gail (Тироль)

Голязина. г. Holsen (Германия) Гомбин, г. Gombinen (Силезия) Гора, г. Gohrau (Пруссия)

Горев, г. Landsberg (Пруссия) Горица, г. Görtz (Хорутания) Городков, г. Grottkau (Силезия)

Городок, г. Grodek (Германия)

Горска или Гора, г. Bergen (о-в Рана)

Горотанка обл. Choruthanien

Горшувтын, г. Bischofsteinitz (Богемия)

Грабин, г. Finsterwald (Пруссия)

Градишка, г. Велеград, Alstadt (Моравия)

Градишка, г. Grätz (Познань)

Граница, г. Weiskirchen (Моравия)

Градец Кралевы, г. Königsgrätz (Богемия)

Градец Словенский, г. Windischgrätz (Штирия)

Градок, г. Spremberg (Лузация)

Грон или Хрон, р. Gran (Австрия)

Грудец или Грудзиондз, г. Graudenz (Пруссия)

Груж, г. Gravosa (Италия)

Густопеч, г. Auspitz (Моравия)

Д

Деревенок, о-в Solta (Далмация)

Дерпт, г. Юрьев, Dorat (Россия)

Дива, р. Дева, Зап. Двина, Duna (Россия)

Дивин, г. Duino (Хорутания)

Дмитровица, г. Mitrowitz (Балканский п-ов)

Днестр, р. Турла (Россия)

Доброгора, Добросоль, г. Halle (Германия)

Долгополе, г. Kimpolung (Буковина)

Доленица, р. и оз. Tollensee (Сев. Германия)

Доксы, г. Hirschberg (Богемия) Домажлицы, г. Taus (Богемия) Домец, г. Dömnitz (Германия) Донан, г. Dohna (Германия) Дон, р. Tanais, Tanaquil, Славянская река

Доростол, г. Силистрия (Болгария)

Драч, г. Dourazzo (Албания)

Дринов, Дринополь, г. Adrianopel, Edrene (Балканский п-ов)

Древяна, р. Drewenz (Пруссия)

Древляне, нареч. Drevani (Ганновер)

Дрождяны, г. Дрезден (Саксония)

Дубровник, г. Ragusa (Далмация)

Дуб, р. Dauda (Богемия)

Дунав, р. Donau (Германия) Дялдово, г. Soldau (Пруссия) Дуринскийлес, Thüringerwald (Германия)

Дымин, г. Demmin (Пруссия)

Дыя, р. Тауа (Моравия)

Дештна, р. Liebocher (Моравия)

Девин, г. Magdeburg (Германия)

Дечин, г. Teischen (Богемия)

Дьявол, г. Delvino, Devol, Eneus (Албания)

Е

Егдора, р. Eider (Шлезвиг)

Елблонг, Труса, г. Elbing (Пруссия)

Ж

Жаган, г. Sagan (Пруссия)

Жамборг, г. Senftenberg (Богемия)

Жаров, Царев, г. Sorau (Пруссия)

Жатец, г. Saatz (Богемия)

Ждяры, г. Saar (Богемия)

Железник, Старое-Загорье, г. Eski-Zagra (Балканский п-ов)

Жеравна или Болград-Вели-кий (Россия, Бессарабия)

Живец, г. Saybusch (Галиция) Житава, г. Zittan (Саксония) Жича, г. Zeitz (Германия) Жмутица, г. Luditz (Богемия) Жумберк, г. Жумборщина, Schilenberg (Крайна)

Журжа, г. Diurdevo (Румыния)

З

Забрег, г. Hohenstadt (Моравия)

Загреб, г. Agram (Хорутания)

Загора новая, Твердица, г. Eni-Zagra (Балканский п-ов)

Задар, г. Старый Биоград, Zara, Vecchia (Далмация)

Задер, г. Zara (Далмация)

Западная Двина, р. Дива, Дева, Duna (Россия)

Зволень, г. Altsohl (Венгрия)

Зверин, г. Шверин (Германия и Познань)

Зила, Голь, Быстрица, р. Gail (Хорутания)

Златибор, г. Goldberg (Силезия)

Златна великая, р. Aranoyos (Венгрия)

Златово, г. Flatow (Пруссия)

Златница, г. Istiman, Ichtiman (Балканский п-ов)

Знаймо или Зноим, г. Znaim (Моравия)

И

Иглава, г. Iglau (Богемия)

Изъёзера, Изера, р. Isar (Австрия)

Илва, г. Halben (Силезия)

Илемница, г. Starkenbach (Богемия)

Индрихов градец, г. Neuhaus (Богемия)

Инструч, г. Insterburg (Пруссия)

Иполь, р. Eipel (Венгрия)

Исполиновы горы, Riesen ge-birge (Богемия)

Ичин, г. Gitschin, Jicin (Богемия)

К

Кадан, г. Káden (Богемия) Колява, г. Kalau (Германия) Камень, г. Камина, Cammin (Пруссия)

Каменица, г. Chemnitz (Венгрия)

Камнек, г. Stein (Хорутания) Канов, г. Elden (Германия) Карас, Körösch (Венгрия) Кастав, г. Castua (Истрия) Кваса или Квиса, г. Kweitz, р. Queisz (Лузация)

Квец, г. Kethen (Германия)

Квидчин или Квидин, г. Marienwerber (Пруссия)

Кежмарек, г. Käsmarkt (Венгрия)

Киев, г. Кыян, Куява, Кион (Россия)

Киев, г. Gaya (Моравия)

Кивядж, г. Mesökövesd (Угрия) Кладно, г. Kammin (Германия) Кладско, обл. Glatz (Пруссия) Клатова, г. Klattau (Богемия) Клонск, г. Klentze (Германия) Ключ, г. Klietz (Германия) Князиха, г. Gross-Kanitza (Венгрия)

Кобылица, г. Marienburg (Пруссия)

Козлин, г. Köslin (Поморье)

Козий, г. Kosel (Силезия)

Коронова, г. Polnische Krone

(Пруссия)

Колоберг, г. Colberg (Пруссия)

Колош или Клуш, Колошвар, г. Klausenburg (Седмиградия)

Колывань, г. Reval (Россия)

Комарно, г. Komorn (Венгрия)

Каменец, г. Steinam-Anger (Угрия)

Константинополь, г. Царьград, Вифиния (Турция)

Копер, г. Capo d'Istria (Австрия)

Копривница, г. Koprainitz (Хорватия)

Кореница, обл. Karinthien

Кореница, г. Garz (на о-ве Ране)

Корконоши, Riesengebirge (Богемия)

Коросно, г. Crossen (Пруссия)

Корошко или Горотанка, Хорутания, обл. Choruthanien

Корчула, остр. Curzola (Далмация)

Коруна или Брашов, Kronstadt od. Brasso (Седмиградия)

Костер, г. Behrent (Пруссия) Костур, г. Кастория (Греция) Котел, г. Kazanlick (Румелия) Котор, г. Cattaro (Далмация) Костница, г. Konstanz (Швейцария)

Кострин, г. Cüstrin (Пруссия)

Костан, г. Kosten (Пруссия)

Кочевье, Кочевско, обл. Gott-schee (Хорватия)

Кошица, г. Kaschau (Венгрия)

Крайна, обл. Krain

Кралеградец, г. Königsgrätz (Богемия)

Кролевец, г. Königsberg (Пруссия)

Краледвор, г. Königenhoff (Богемия)

Кремница, г. Kremnitz (Угрия) Кремжа, г. Krems (Австрия) Крижевцы, г. Kreutz (Хорватия)

Кромериж или Кромежир, г. Kremsier (Моравия)

Крумлев, г. Krummau (Богемия)

Крушные горы, Erzgebirge (Богемия)

Крьков, г. Jägerndorf (Силезия) Кулев, г. Wittichenau (Лузация) Купно, г. Kempen.(Силезия) Кутная гора, г. Kuttenderg (Богемия)

Курский залив, Kurische-Haf (Пруссия)

Кцыня, г. Exin (Пруссия)

Л

Лаба, р. Elbe (Германия) Лабин, г. Albona (Истрия) Ластова, остр. Lagosta (Далмация)

Лаха, гора Olympe (Греция) Легница, г. Lignitz (Лузация) Лебско, Leba-See (Пруссия) Левоча, г. Leutschau (Угрия) Летия, г. Littai (Хорутания) Либерец, г. Reichenberg (Богемия)

Линец, г. Linz (Австрия)

Липск, Липцы, г. Leipzig (Саксония)

Литовля, г. Littau (Моравия) Литава, р. Leitha (Германия) Литомерицы, г. Leutmeritz (Богемия)

Литомышль, г. Leutomysl (Богемия)

Лицборк, г. Lautenburg (Пруссия)

Лозинград или Сорокацерковь, г. Kirkilissa (Балканский п-ов)

Локет или Локот, г. Elbogen (Богемия)

Левица, г. Levenz (Угрия) Луги, г. Lüchow (Германия) Лужин, г. Lützen (Саксония) Луков, г. Luckau (Германия) Луны, г. Laun (Богемия) Лучин, г. Lensen (Германия) Лужицы, обл. Lausitz.

Львов, г. Lemberg (Галиция) Льстра, р. Elster (Германия) Любава, г. Libau (Россия) Любава, Лубий, г. Löbau (Пруссия)

Любань, г. Lauban (Силезия) Любица, Любок, г. Lübeck (Германия)

Любин, г. Lüben (Пруссия) Любина, г. Leoben (Штирия) Любляна, г. Laibach (Хорута-ния)

Любовь, г. Mikilenburg (Гур-мания)

Любуша, г. Lebus (Пруссия) Лешно, г. Lisza (Германия) Леш, г. Alessio (Эпир)

М

Макар или Мокрый, г. Makaraska (Далмация)

Малборк, Кобылица, г. Marienburg (Пруссия)

Маныч, р. Морава (Россия)

Марибор, г. Marburg (Штирия) Мароча, р. Müritz (Германия) Мароша, р. Marosch (Венгрия) Матица, р. Zeta (Черногория) Межибор, г. Merseburg (Германия)

Межиход, г. Birnbaum (Пруссия)

Мельник, г. Melk (Германия)

Мертвица, р. Мороча (Черногория)

Мета, р. Mettau (Богемия)

Метлика, г. Möttling (Хорутания)

Мжа, Берунка, р. Mies (Богемия)

Микулов, г. Nikolsburg (Моравия)

Милевка, г. Mühlhausen (Богемия)

Мирхов, г. Mirchau (Пруссия)

Мишковец, г. Mischkolz (Венгрия)

Мишка или Мышин, г. Meissen (Саксония)

Младо-Болеслав, г. Jung-Bunzlau (Богемия)

Млет, о-в Meleda (Далмация)

Мнихов, г. München (Бавария)

Мнихов градище, г. München-grätz (Богемия)

Моган, р. Main (Германия)

Могелица, г. Müglitz (Моравия)

Могильна, г. Mügeln (Лузация)

Могуч, г. Mainz (Германия)

Монастырь, Битель (обитель), г. Bitholia (Балканский п-ов)

Монастырь, г. St. Gotthard (Венгрия)

Морава, р. March (Моравия)

Моравск. Требова, г. Trübau (Моравия)

Морца или Морица, оз. Muritzsee (Германия)

Мост, г. Brück (Венгрия)

Мост, г. Brux (Богемия)

Мета или Мста, р. Карасу (Македония)

Мукачев, г. Munkatsch (Венгрия)

Мушков, г. Muskau (Лузация)

Н

Намыслов, г. Namslau (Силезия)

Нетечь, Нотечь, р. Netze (Пруссия)

Неретва, р. Narenta (Долмация)

Нерея, Nehrung, земля между Фриш и Куриш-гафа-ми (Пруссия)

Ниборк, г. Neidenburg (Пруссия)

Никулов, г. Nicolsburg (Моравия)

Нин, Nona (Далмация)

Нитра, г. Neitra (Словакия)

Ниш или Низ, Ниса, р. и г. Neisze (Силезия)

Новый Базар или Пасар, г. Расса (Сербия)

Новое Место, г. Neustadt (Богемия)

Новое-Загорье, Твердица, г. Eni-Zagra (Балканский п-ов)

Новый Зволень, г. Банов, Neu-sohl (Венгрия)

Ново-Ичин, г. Neititschen (Богемия)

Новое Место, г. Neustadt (Германия)

Новый Сад, г. Neusatz (Венгрия)

Новый Снедец, г. Sandec (Галиция)

Новый Торг, г. Neumark (Венгрия)

Неман, р. Хрон (Россия)

Немтиба, г. Satmár (Угрия)

О

Огра, р. Eger (Богемия)

Огрун, г. Wagram (Австрия)

Одобанов или Одолянов, г. Adelnau (Познань)

Одра, р. Oder (Германия)

Одрин, Ядрин, Дринополь, г. Адрианополь (Турция)

Ожицы, г. Oschatz (Зап. Германия)

Озеро, о-в Opsaro (Далмация)

Олешка, г. Markgrabow (Пруссия)

Олешница, г. Oels (Силезия)

Олмиж, или Омиж, г. Almissa (Далмация)

Ольта, р. Алута (Румыния)

Ольгун, Альган, г. Dulcigno (Далмация)

Опава, г. Troppau (Силезия)

Ополье или Ополе, г. Oppeln, (Силезия)

Опузен, фот, Opus (Далмация)

Ора или Ара, р. Ohre (Германия)

Ораница, р. Arva (Венгрия)

Орлица, р. Adler (Венгрия)

Орехов или Рахово (Болгария)

Освечим, г. Ausschwitz (Силезия)

О-ва, г. Ostrau (Моравия)

Острешов, г. Schildberg (Познань)

О-в, г. Wustrow (Германия)

Острохолм или Остригом, г. Gran (Венгрия)

Осек, г. Esseck (Венгрия)

Осек Великий, г. Groszenhain (Саксония)

П

Пазин, Pisino, г. Mitterberg (Австрия)

Пассов, г. Passau (Австрия)

Пейсо, оз. Neusiedlersee (Австрия)

Переяславец, Руссы, г. Rust-schuk (Болгария)

Печуй или Печь, Печух, г. Fünfkirchen (Венгрия)

Печь или Буда, г. Ofen (Венгрия)

Печь, Ипек (Ст. Сербия)

Пешт, Пещь или Печь, Pest (Венгрия)

Пирон, г. Pirano (Истрия)

Писечница, г. Prösnitz (Германия)

Плёсо, Блатное озеро, Balaton (Венгрия)

Плещев, г. Pleschen (Познань)

Пловдив, г. Philippopel (Руме-лия)

Плун, г. Plön (Шлезвиг)

Плучница, г. Polsen (Богемия)

Пльзно, г. Pilsen (Богеия)

Погорельцы, г. Бранный бор, г. Braundenburg (Пруссия)

Подбораны, г. Podersam (Богемия)

Подмоклый, г. Bodenbach (Богемия)

Познань, г. Posen (Пруссия)

Полещац, Полещец, п-ов Sablioncella (Далмация)

Поречье, г. Parenzo (Истрия)

Постойна, г. Adelsberg (Хорутания)

Поступин, г. Potsdam (Пруссия)

Пробута, г. Riesenburg (Поморье)

Прегола, р. Pregel (Пруссия)

Преров, г. Prerau (Моравия)

Прибор, г. Freiberg (Моравия)

Простеев, г. Prossnitz (Богемия)

Преслав или Братислав, Breslau (Силезия)

Пряшев, г. Eperies (Венгрия)

Псков, г. Pleskau (Россия) Птуя, г. Pettau (Штирия) Пустоволк или Поздиволк, г. Passewalk (Германия)

Пена, р. Peene (Германия)

Р

Раб, г. Юрьев, Raab (Венгрия)

Радгона, Рагдана, г. Radkers-burg (Хорутания)

Раданица, р. Rednitz (Германия)

Радовичи, г. Mönchgut (о-в Рана)

Раковник, г. Rakovnitz (Богемия)

Ракушская земля, Oesterreich

Рана, о-в Rügen (Германия)

Рарог, г. Mikilenburg (Сев. Германия)

Расса, г. Новый Базар или Новый Пасар (Сербия)

Ратибор, г. Ratzburg (Сев.

Германия)

Рахов, Орехов (Венгрия)

Ремеш, г. Rheims (Франция)

Римаров, г. Römerstadt (Моравия)

Рин, р. Rhein (Германия)

Рисан, г. Risano (Далмация)

Рихнов, г. Reichenau (Богемия)

Ричивол, г. Ritschenwalde (Познань)

Ровин, г. Rovigno (Истрия)

Рог, г. Horn (Моравия)

Розборок, г. Rothenberg (Прусия)

Ракитница, р. Reckenitz (Зап. Германия)

Ронов, г. Ronneburg (Германия)

Россия, Великая Скифь, Сарматия Vinedy, Venedy, Venedsko, Ostrogardhr, Chunigarhr, Austverg, Hol-migardhr, Gardhr, Wännäme, Ruzia, Rucia, Ruscia, Ruszia, Rusia, Russia, Ruthenia, Russaland, russland, Ruysland, Risoland

Рославль, г. Rosslau (Германия)

Ростоки, г. Rostock (Пруссия, Померания)

Ругодив, г. Narva (Россия)

Рудница, г. Raudnitz (Богемия)

Рудные горы, Erzgebirge (Богемия)

Ружбор, г. Kreitzburg (Россия)

Руков, г. Liebenwerba (Германия)

Русский, Ρως, Ρωςια, Rhos, Ruzi, Rugi, Rutheni, Ruce-ni, Ruzeni, Rutzeni, Riuze, Russin, Reussen Ryssar, Ruyschen, Rissen Orusz, Urus

Русс, г. Reuss (Германия)

Рущук, г. Ругучуг и Руссы (Болгария)

Руя, о-в. Rügen (Германия)

Резно, г. Regensburg (Бавария)

Река, Рекка, г. Fiume (Австрия)

С

Сабадка или Сободка, Maria-Theresiapol (Венгрия)

Сала или Солява, р. Saale (Германия)

Сараево, г. Босна Сарай (Балканский п-ов)

Свидница, г. Schweidnitz (Пруссия)

Свитова или Светова, г. Zwittau (Моравия)

Свичье, г. Schwetz (Пруссия)

Сведобин, г. Schwiebus (Пруссия)

Свята, г. Sueta (Голландия)

Сгорелец, Сгорельцы, г. Görlitz (Лузация)

Себен, г. Hermanstadt (Семи-градия)

Седлшаны, г. Seltschau (Богемия)

Седмиградия, обл. Siebenbür-gen, Transilvania

Сербск, Сербиште, г. Zerbest (Пруссия)

Сербец, г. Schrabitz (Германия)

Середа, г. Środa (Силезия)

Сибеник, г. Sebenico (Далмация)

Сикул народ, Szekler (Седмиградия)

Сино или Ядерское море, Адриатическое море, Adriatisches meer

Систово или Свиштов (Болгария)

Ситна, г. Zithen (Пруссия)

Скодр, г. Skutari (Албания)

Скопье, г. Ouskoub (Балканский п-ов)

Скрадин, г. Scardona (Далмация)

Скутарское озеро, Скатор-ское блато (Черногория)

Славенбург, г. Vlördingen (Голландия)

Славков, г. Austerlitz (Моравия)

Слана, Солона, р. Slajo (Венгрия)

Слан или Слона, р. Soovar (Венгрия)

Сланы, г. Schlan (Богемия)

Слепско или Столп, г. Stolpe (Поморье)

Слезака, обл. Schlezien, Silezien

Смерчин, Черные горы, Fichtelgebirge (Богемия)

Смольник, г. Schmölnitz (Венгрия)

Снедец, г. Sandec (Галиция)

Снежник, г. Schneegebirge (Богемия)

Сободка или Соботка, г. Zobten (Силезия)

Соли, г. Tusla (Балканский п-ов)

Сольник, г. Szolnok (Угрия)

Солява или Сала, р. Saale (Германия)

Солунь или Терема, г. Soloniki (Балканский п-ов)

Соров, г. Sorau (Лузация)

Сорокоцерковь или Лозин-град, г. Kirkilissa (Балканский п-ов)

София или Трядица, Средец (Болгария)

Соча, р. Isonzo (Австрия)

Сольноград, г. Salzburg (Тироль)

Сплет или Сплит, г. Spalato (Далмация)

Спрева или Справа, р. Spree (Германия)

Спротава, г. Sprottau (Пруссия)

Средец или Трядица, г. София (Турция)

Срем, обл. Sirmien (между Дунаем и Саввою)

Ставница, г. Chemnitz (Венгрия)

Старая марка, Старая. мархия, Altmark (Германия)

Старое Загорье, г. Железник, Eski-Zagra (Балканский п-ов)

Старый Задар или Биоград, Zara vecchio (Далмация)

Стырко, обл, Steiermark, Steiern

Старыград, г. Aldenburg или Oldenburg (Шлезвиг)

Старый град, г. Arad (Венгрия)

Старый город, г. Stargard (Пруссия)

Стырь, г. Steiern (Германия)

Стржабро, г. Mies (Богемия)

Стон великий, г. Stagno grande (Далмация)

Струбино, г. Straubing (Бавария)

Струмина, г. Streme (Германия)

Стрелица, г. Strelitz (Макленбург)

Суботица, г. Theresiapohl (Венгрия)

Сытно, г. Ortelsburg (Пруссия)

Св. Секира, г. Heiligenbeil (Поморье)

Сень, г. Zengg (Далмация)

Серь, г. Seres (Балканский п-ов)

Сущица, г. Schüttenhofen (Богемия)

Сюсила, г. Zühlsdorf (Германия)

Т

Тоссо, г. Doksa (Германия) Ташов, г. Taschau (Богемия) Твердица, Новая Загора, г. Eni-

Zagra (Богария)

Телятин, г. Cieleçin (Пруссия)

Теплицы, г. Töplitz (Богемия)

Терема, г. Солунь, Salonki (Балканский п-ов)

Терново, форт. Opus (Далмация)

Терст, г. Triest (Австрия)

Тешин, г. Teschen (Силезия)

Тирнова или Трнова, р. Kokel или Kükülo, Cuculo (Сед-миградия)

Тисса, р. Theiss (Венгрия)

Тылза, Тылжа, Tilist (Пруссия) Торгов, г. Torgau (Германия) Торг, г. Feldkirchen (Хорута-ния)

Торун, г. Thorn (Пруссия) Травна, р. Trave (Германия) Требова, г. Trübau (Моравия) Триглав, гора, Terglau (Хору-тания)

Трогир, г. Trau (Далмация)

Труса, Елблонг, г. Elbing (Германия)

Трутнов, г. Trautenau (Богемия)

Трчонка, г. Schönlanke (Пруссия)

Трядица, Средец, София (Болгария)

Турла, р. Днестр (Россия) Турнов, г. Turnau (Богемия) Турополье, обл. (Хорутания) Тчево, г. Dirschau (Поморье)

У

Угробор, Угроборг, г. Angerburg (Пруссия)

Угрия, г. Ungarn

Уда, р. Вда (Россия и Польша)

Ужгород, г. Unghwar (Венгрия)

Уж, р. Унг (Венгрия)

Узноим, остр. Usedom (Германия)

Укра, р. Ukern (Германия)

Упа, р. Alpa (Богемия)

Ура, Юра, р. Ohre (Германия)

Усти на Лабе, г. Aussig (Богемия)

Утин, г. Eiten (Шлезвиг)

Ф

Фембра, о-в Femern (Шлезинг)

Фурляна, обл., Frioul (Италия)

Х

Хомутов, г. Kommotau (Богемия)

Хвар, остр. Lessina (Далмация)

Хеб, г. Eger (Богемия)

Хелмно, г. Culm (Пруссия)

Хлевно, Лиевно (Герцеговина)

Ходеж, г. Chodiesen (Познань)

Хойница, г. Fojnitza (Балканский п-ов)

Хойницы, г. Konitz (Пруссия)

Хотебуж, г. Kotbus (Лузация)

Хорутания, обл. Kärnthen (Австрия)

Хрон, р. Nieman (Россия)

Хрон, Грон, р. Gran (Словакия)

Ц

Цаглав, г. Freistadt (Австрия)

Царев, Жаров, г. Sorau (Пруссия)

Царьград, г. Constantinopel, Bithinia (Турция)

Цахи, Aahen (Рейнск. пр.)

Целовец, г. Klagenfurth (Хорутания)

Ч

Чаба, г. Csaba (Венгрия)

Челнок, г. Solnok (Венгрия)

Чернецкое озеро, Zirknitzersee (Австрия)

Черновцы, г. Tschernowitz (Буковина)

Черномель, г. Tschaslau (Богемия)

Чешская Липа, г. Leipa (Богемия)

Ш

Шаматули, г. Samter (Познань)

Шейново, Котел, г. Kazanlick (Румелия)

Шклов, г. Skeiditz (Германия)

Шлец, г. Schleitz (Германия)

Шлукнов, г. Schluckenau (Богемия)

Шопрон, г. Odenburg (Угрия)

Шрем или Срем, г. Schrime (Пруссия)

Штирийский градец, г. Grätz (Штирия)

Шумава, горы, Böhmerwald (Богемия)

Шумна, Шумень, г. Шумла (Болгария)

Щ

Щетина, г. Stettin (Пруссия)

Шавница, Schemnitz (Угрия)

Э

Эчава, р. Adige (Италия) Эльблонг, Труса, г. Elbing

(Поморье)

Ю

Юра, р. на границе Пруссии, в Самогитии

Юра, хребет на границе

Франции и Швейцарии Юрборк, г. Jurburg (Россия) Юрьев, г. Dorpat (Россия) Юрьев, г. Raad (Венгрия) Ютробок, г. Juterbock (Пруссия)

Я

Яблонь, г. Gäbel (Богемия)

Яблонец, г. Gablonz (Богемия)

Ягра или Ягер, г. Erlau (Венгрия)

Ядерско или Сино море, Adriatisches meer

Ядрин, Дринополь, Adrianopol (Балканский п-ов)

Янов, г. Jansdorf (Пруссия)

Янов, г. Genova, Gênes (Италия)

Янтарный берег, Samland (у Фриш и Куриш гафа)

Ясбирин, г. Jasbiryn (Угрия) Ясинье, Ясиня, г. Körösmezo

(Венгрия)

ПРИМЕЧАНИЯ

Перечень исследований А. Ф. Риттиха

Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям. Издан Министерством внутренних дел. СПб., 1863; Статья об атласе в «Записках Имп. геогр. Общества», 1864. Кн. I.

Атлас православных церквей Западно-Русского края. Издание Министерства внутренних дел. СПб., 1863.

Этнографическая карта Западно-Русского края. Записки археологической комиссии. СПб., 1864.

Материалы для этнографии Царства Польского: губернии Августовская и Люблинская с 4 картами и таблицами. СПб., 1864.

Материалы для этнографии России: Казанская губерния. В 2 ч., с приложениями карт, планов, таблиц, типов и словаря. Казань, 1870.

Материалы для этнографии России: Прибалтийский край, с 2 картами и таблицами Издание Ильина. СПб., 1873.

Две исправленные и дополненные карты славянских народностей М. Ф. Мирковича с брошюрою Будиловича. Издание Славянского благотворительного общества. СПб., 1874, 1875.

Этнографическая карта Кавказского края, 10 в. в дюйме. Издание Ильина, 30 в. в дюйме. СПб., 1875.

Племенной состав контингентов русской армии и мужского населения Европейской России. Издание А. А. Ильина. СПб., 1875.

Этнографическая карта Европейской России, В. К. Финляндского и Кавказского края. 60 вер. в д. Издание Имп. Русского геогр. общества. СПб., 1876.

Карта славянских поселений в эпоху Карла Великого. Харьков, 1877.

Aperçu général des traveaux ethnographiques en Russia, pendant les trente derniers années. Charkoff, 1879.

Этнографический очерк Харьковской губернии //Харьковские ведомости. 1880.

Переселения. Харьков, 1882.

Исправления в приводимых картах и клише

1) Эпир (клише). Стр. 27. На 60-верстной карте славянские колонии в Эпире, добыты позднейшею разработкою и потому на клише, этих колоний меньше.

2) Памятники урочищ древнего славянства, с. 300. Пропущен город Ванн, Банн, на Саве, в Хорутании, левее Загреба.

3) Клише, с. 495. Возле озера Ван написано: «Тоски», следует читать «Таохи».

Большеформатные «Этнографическая карта Славянского мира» и «Карта западных и южных славян» в настоящее печатное издание по техническим причинам не вошли. Ознакомиться с ними в электронном виде можно на сайте Института русской цивилизации по следующим адресам:

http://rusinst.ru/docs/maps/slavs_world_ethnographical_map.jpg

http://rusinst.ru/docs/maps/west_and_south_slavs_map.jpg

Институт русской цивилизации создан для осуществления идей и в память великого подвижника православной России митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева).

Целью Института является творческое объединение ученых и специалистов, занимающихся изучением истории и идеологии русского народа, проведение научных исследований и систематизация знаний по всем вопросам русской цивилизации, истории, философии, этнографии, культуры, искусства и других научных отраслей, связанных с жизнедеятельностью русского народа с древнейших времен до начала XXI века. Приоритетным направлением деятельности института является создание 30-томной «Энциклопедии русского народа» (вышло 14 томов), а также научная подготовка и публикация самых великих книг русских мыслителей и ученых, отражающих главные вехи в развитии русского национального мировоззрения и противостояния силам мирового зла, русофобии и расизма (вышло более 160 томов).

Примечания

1

В Имп. Харьковском университете.

2

Der Deutschen Volkszahl und Sprachgebiet in den europäischen Staaten, nebst Sprachkarte vom Preussischen Staat, R. Bockh. Berlin, 1869. Allgemeiner Handatlas; geographisches Institut in Weimar.

3

Ethnographische Karte der Oesterreich-ungarischen Monarchie, von. Czörnig. Wien, 1868. Этнографическая карта славянских народностей Мирковича. С.-Петербург, 1875. Allgemeiner Handatlas, geographisches Institut in Weimar.

4

Das Sprachgebiet der Lausitzer Wenden 1850–1872 von K. Audren. Petermanns geographische Mittheilungen. 1873.

5

Народные песни Галицкой и Угорской Руси. Головацкий. М., 1878.

6

Материалы для статистики Македонии и Фракии Теплова. СПб., 1877. Доп. Светозарова. Русский вестник. 1882.

7

Atlas Y. Hellas Kiepert. Berlin, 1872.

8

Schafarik. Schlawische Alterthümer. Leipzig, 1844.

9

Шафарик. Die Ethnographie der Balkan-Halbinzel im 14 und 15 Jahrhundert, o. Herzberg, Petermaus Mittheilungen, L. 24, 1878. Известия Константина Багрянородного о сербах, хорватах. Грота, СПб., 1880.

10

Herzberg. Исторический очерк Болгарии Бобрикова. СПб., 1875.

11

Ethnographie de la Turqui d'Europe, par Lejean. Justus Perthes. 1861.

12

Ионин. Куцо-влахи Эпира, Фессалии и Македонии. 1873.

13

Herzberg. Léjean.

14

Лежан

15

Шафарик.

16

Herzberg.

17

Лежан.

18

Многие переселившиеся к нам греки из Малой Азии говорят до настоящего времени по-турецки, хотя исповедуют православие.

19

Лежан, Теплов.

20

Не канавлии ли это?

21

Племенной состав русской армии и мужского населения Европейской России. Санкт — Петербург, 1875 г.

22

Шафарик и Меркатор. Weltbuch Amsterdam. 1607.

23

Головацкий, Herzberg и Шафарик.

24

Обручев, Лежан, Теплов. Племенной состав русской армии.

25

Лежан, Обручев.

26

Черник.

27

Головацкий, Обручев. Военный обзор восточных областей Австро-Венгрии. Европеус.

28

Шафарик.

29

Головацкий, Обручев, Н. Попов. Русское население по восточному склону Карпат. Шафарик.

30

Ионин. О куцо-влахах Эпира, Фессалии и Македонии. 1873. Лежан, Герцберг.

31

Племенной состав контингентов Русской армии.

32

Этнографическая карта Ев. России. 1875.

33

Шафарик, Гильфердинг. История балтийских славян. СПб., 1874; Грот. Известие Константина Багрянородного о сербах и хорватах. СПб., 1880; Котляревский. О древностях и истории древних славян в XII веке. Прага, 1874; Кондратьев. Гунны. 1878.

34

Этнографическая карта русского народонаселения в Галичине, Северо-Восточной Угрии и Буковине, Головацкого. Приложение к статье «Карпатская Русь».

35

Племенной состав контингентов Русской армии и мужского населения Европейской России. СПб., 1875.

36

Риттих. Казанская губерния.

37

Обручев. Австро-Венгрия. СПб., 1874.

38

Riezler. Geschichte Baierns. Gotha, 1880

39

Забелин.

40

Шафарик.

41

Шафарик. Гильфердинг.

42

Забелин. История русской жизни. М., 1876.

43

Проценко. О происхождении первоначальной Руси из Вирия; Грот. Известия Константина Багрянородного о сербах и хорватах. СПб., 1880.

44

Иловайский. Розыскание о начале Руси. М., 1876.

45

Материалы для этнографии России. Казанская губерния.

46

Шафарик. Меркатор.

47

Меркатор.

48

Забелин.

49

Буш. Materialien zur Geschichte und Statistik der Ewangelisch Luth. Gemeinden in Russland.

50

Шафарик. Гильфердинг. Котляревский, Поморские Славяне. Прага, 1874.

51

Шафарик.

52

Буш.

53

Веда Словена, Веркович. Белград, 1874. Шафарик. Гильфердинг. Веймарский атлас

54

Шафарик. Веймарский атлас.

55

Шафарик.

56

Шафарик.

57

Шафарик.

58

Шафарик.

59

Стенцель. История Прусского государства. Гамбург, 1830.

60

Черник. Головацкий. Шафарик. Этнографическая карта Кавказа. Племенной состав контингентов Русской армии.

61

Котляревский.

62

Коялович. Уния.

63

Шафарик. Грот К. Известия Константина Багрянородного о сербах и хорватах. СПб., 1880.

64

Шафарик, Грот.

65

Головацкий.

66

Головацкий.

67

Пич. Очерк политической и литературной истории словаков за последние сто лет. 1877.

68

Черник.

69

Пич. История словаков. СПб., 1877.

70

Шафарик.

71

Черник.

72

Чехия и Моравия. СПб., 1871.

73

E. Denis. Huss. Paris. 1878.

74

Меркатор.

75

Riesler, Geschichte Baierns. Gotha. 1880.

76

Шафарик.

77

Шафарик.

78

Шафарик.

79

Шафарик. Грот.

80

Шафарик.

81

Denis. Huss.

82

Denis.

83

Шафарик.

84

Чехия и Моравия. СПб., 1871.

85

J. E. Pfister. Geschichte der Teutschen. Hamburg, 1829.

86

Шафарик.

87

Шафарик.

88

Шафарик.

89

Шафарик. Грот. Пич.

90

Шафарик.

91

Риттих. Атлас народонаселения Западнорусского края по исповеданиям. 1863 г.; Атлас Западнорусского края Ильина; Буш. Списки населенных мест.

92

Меркатор.

93

Шафарик.

94

Шафарик. Грот.

95

Kiepert. Hellas. Berlin, 1872.

96

Гильфердинг. Багалей.

97

Проценко. Вирия, 1881.

98

Шафарик. Грот. Бобриков.

99

Теплов. Материалы для статистики Болгарии, Фракии и Македонии. СПб., 1877; Светозаров Н. Дополнение к статьям Теплова. 1882.

100

Шафарик. Веда Словена, Верковича.

101

Hand-Atlas. Weimar.

102

Шафарик и Грот.

103

Hand-Atlas. Weimar.

104

Гильфердинг.

105

Riezler. Geschichte Baierns. Gotha. 1878.

106

Шафарик. Гильфердинг. Riezler. Geschichte Baierns. Gotha, 1878. Фистер.

107

Dr. A. Brückner. Die Slawischen Ansiedlungen in der Altmark, im Magderburgischen. Leipzig, 1879.

108

Гильфердинг.

109

Памяти И. Сусанина, Самарянова. Рязань, 1884.

110

Гильфердинг.

111

Гильфердинг.

112

Гильфердинг.

113

Брюкнер и Мейцен.

114

По Гильфердингу, Шафарику, Котляревскому, Бестужеву-Рюмину и др.

115

Подробнее об этом сказано будет ниже. — Авт.

116

Около Баязета тянется долина Магомета, залитая лавою. Посредине стоит вековечное и древнее укрепление, воздвигнутое из монолитов, которое окружающее население зовет Урусским (Русским). При Ксенофонте, за V ст. до Р.Х., лава уже залила долину и укрепление стояло так, как теперь, следовательно, оно могло быть возведено в VII столетии до Р.Х. вторгнувшимися скифами, при Циаксире Мидийском.

117

Проценко.

118

Рада-бей.

119

Географический словарь Головацкого. Вильно, 1884.

120

Веда Словенах, Верковича.

121

Услар.

122

Веркович.

123

Гильфердинг.

124

Гильфердинг.

125

Гильфердинг.

126

Головацкий.

127

Марков.

128

Головацкий, Багалей.

129

Гильфердинг.

130

Гильфердинг.

131

Гильфердинг.

132

Бестужев-Рюмин. Русская история. СПб., 1878.

133

Киперт и Меркатор.

134

Гильфердинг и Бестужев-Рюмин.

135

Бестужев-Рюмин.

136

Гильфердинг.

137

Бестужев-Рюмин.

138

Френ. Ибн Фослан. СПб., 1823.

139

Птичьими дворами назывались кварталы в немецких поселениях, занятые славянами.

140

Фистер, Штеньцель, Котляревский, Гильфердинг, Шафарик.

141

Кн. Н. С. Голицын. Всеобщая военная история. С.-Петербург.

142

Фистер. Стенцель. Мейцен. Дройзен.

143

Гильфердинг. Шафарик.

144

Так назывались славяне, жившие в Реции. — Примеч. автора.

145

Шафарик.

146

Гильфердинг.

147

Гильфердинг.

148

Droisen. Geschichte der Preussischen Politik. Leipzig, 1869.

149

Издана в 1875 г. И. Р. Географическим обществом под редакциею А. Ф. Риттиха.

150

Барминский. Медико-топографическое описание Саратовского уезда. 1868.

151

Материалы для этнографии Ц. Польского, губ. Августовская и Люблинская.

152

Шафарик. — Т. I. Ст. 61.

153

Переселения. Харьков.

154

Грот.

155

Шафарик.

156

Прибалтийский край. СПб., 1873.

157

Weltbuch. Amsterdam, 1607.

158

Проценко Вирия, 1882. Тифлис. Марков.

159

Мейцев.

160

Гильфердинг.

161

Шафарик — Иорнанд.

162

Шафарик — Грот.

163

Веда Словенах. Веркович. СПб., 1882.

164

Гильфердинг.

165

Меркатор. Weltbuch.

166

Пич.

167

Шафарик.

168

Фистер указывает, будто Святополк кончил свою жизнь в монастыре, притом сложил добровольно власть. Полагаем, что этого не допустили бы враги, а вероятнее всего, он имел такую же участь, как его дядя, кн. Ростислав.

169

Фистер, Шафарик.

170

Характеры папы Николая I и императора Николая I, несмотря на тысячелетний промежуток, как будто схожи между собою. Твердость характера и непоколебимость того и другого удивительны. При первом Восток пошел против Запада, при втором — Запад против Востока. Тот и другой скончались неожиданно. При первом разделилась Церковь, при втором в этнографии Европы прошла резкая черта между Западом и Востоком. Как Церковь Восточная осталась при своем, так желательно, чтобы славянство Востока, сознав свои силы, признав свою народность в эпоху и. Николай I, никогда бы более не склонялось пред Западом, а стремилось выработать свою новую, свежую, восточную культуру на свое собственное благо и на благо всего человечества.

171

Будилович. Статистическая таблица распределения славян. СПб., 1857.

172

Лавровский. Кирилл и Мефодий. Харьков, 1843. Шафарик. Фистер. Стенцель. Будилович. И. Платонов; Жизнь и подвиги первоучителей славянских св. Кирилла и Мефодия. Духовный вестник. 1842, апрель.

173

Dr. W. Thomson. Gotha. 1879. Der Ursprung des Russischen Staates.

174

Гильфердинг.

175

Гильфердинг.

176

Забелин.

177

Иловайский и Забелин.

178

Костомаров.

179

Томсон.

180

Киперт.

181

Проценко. Карта Вирия. Тифлис, 1881.

182

Карамзин, Забелин.

183

Этнографическая карта Кавказа. Племенной состав контингентов Русской армии; Усларь. Древнейшие сказания о Кавказе. Тифлис, 1881.

184

Сообщение очевидца, князя Дм. Ив. Святополка-Мирского 25 апреля 1881 г.

185

Проценко.

186

Френ, Хвольсон, Харкави.

187

Веда Словена.

188

Абульгази.

189

Шафарик.

190

Томсон.

191

Шафарик. Томсон. Иловайский.

192

При покорении Кавказа наши войска приоделись в черкесскую одежду-форму, обратившись в руссо-черкесов, что и было повторением давно прошедшего.

193

Шафарик.

194

Абульгази. Казанская губерния; Риттих.

195

Абульгази. Родословная тюркского племени, перевод Саблукова; Риттих. Материалы для этнографии России. Казанская губ. Казань, 1870.

196

Шафарик.

197

Смотри карту Киевской губернии. 10 в. в дюйм.

198

Атлас Западнорусского края по исповеданиям Риттиха. С.-Петербург, 1863.

199

Меркатор. Шафарик.

200

Шафарик. 10-верст. карта Евр. России.

201

Шафарик. Гильфердинг.

202

Шафарик.

203

Буш. 10-верстная карта. Прибалтийский край. СПб., 1873 г. Риттих.

204

Гильфердинг. Соловьев. Риттих.

205

Томсон.

206

Меркатор.

207

Handatlas Weimar. Меркатор.

208

Шафарик.

209

Шафарик. Харкави. Сказания славянских писателей о славянах и русских с VII по X века. СПб., 1870; Иловайский. Забелин. Соловьев. Карамзин.

210

Шафарик.

211

Меркатор. Handatlas. Шафарик.

212

Шафарик.

213

Шафарик. Забелин.

214

Таких общих могил было три: Могильна в Познани, вблизи Гнезно; другая на Днепре, выше Рогачева, т. е. Могилев на Днепре, а третья — Могилев на Днестре. Вокруг этих мест множество курганов, холмов и могил.

215

Позор Дария был поставлен ему на вид жрецами храма Ифеста; он требовал поклонения себе, как то было оказано Сезострису в 1445 г. до Р.Х. за покорение Скифии последним; но Дарию было в этом отказано. Забелин.

216

Списки населенных мест. Атлас Зап. — Русского края по исповеданиям. Шафарик.

217

Материалы для этнографии России. Казанская губерния. Риттих.

218

Шафарик. Забелин.

219

Забелин — Геродот.

220

Шафарик.

221

Забелин — Геродот.

222

Меркатор. Старые: Германия, Франция, Италия, Испания; Киперт. Neuer Atlas v. Hellas. Berlin, 1872.

223

Czörnig.

224

Riezler. Geschichte Baierns.

225

Меркатор. Старая Германия и Allgemeiner Handatlas. Weimar.

226

Меркатор, карта старой Германии и течение Рейна. Веймарский атлас.

227

Веймарский атлас.

228

Веймарский атлас.

229

Меркатор. Карта Франции времен Цезаря и Страбона.

230

Меркатор. Гильфердинг. Шафарик.

231

Меркатор. Веймарский атлас, Франция. Кн. Голицын. Всеобщая военная история с древних времен. СПб., 1875. Комментарии Юлия Цезаря.

232

Гильфердинг.

233

Меркатор. Старая Франция Цезаря, Страбона и карта Испании. Веймарский атлас, карты Франции и Испании. Киперт, древний атлас Греции.

234

Проценко.

235

Киперт, древний атлас Греции.

236

Меркатор. Описание Старой Франции по Страбону и другим писателям.

237

Меркатор. Карта старой Испании и Веймарский атлас.

238

Шафарик.

239

Фистер, Шафарик, Соловьев, Карамзин.

240

Riezler, Фистер, Шафарик.

241

Шафарик.

242

Фистер и Шафарик.

243

Шафарик.

244

Шафарик. Риттих. Казанская губерния. Усун.

245

Шафарик.

246

Шафарик. Риттих. Племенной состав контингентов Русской армии. СПб., 1875; Марков. Осетины.

247

Проценко.

248

Гильфердинг.

249

Карта Вирия Проценко. Этнографическая карта Кавказа Риттиха, 1873, и Зейдлица, 1880. Дорожная карта Кавказского края, 1870.

250

Предыдущие источники.

251

Шафарик. Славянские древности.

252

Шафарик.

253

Шафарик.

254

Вблизи прихода Вендов имеется приписная деревня Разин, где некогда была таможня и склад русских товаров. Эти имена: Русин, Разин (у нас впоследствии был Стенька Разин) — все это то же измененное Русь.

255

Буш.

256

Шафарик. Иорнанд в переводе Низара. Париж, 1868.

257

Шафарик. Смотри карту Евр. России Ильина по Стрельбицкому.

258

Меркатор.

259

Шафарик.

260

Буш.

261

Шафарик. Риттих. Племенной контингентов Русской армии.

262

Иорнанд, Шафарик.

263

Буш.

264

Шафарик.

265

Шафарик.

266

Шафарик.

267

Остаток этих готов жил еще в XVII ст. в Крыму от Балаклавы до Судака. В Хорутании сохранились памятники готов, в немецкой области Готше, по-славянски — Кочевье.

268

Святогорский монастырь Изюмского уезда на Донце уже в VI ст. был местом ссылки провинившихся греческих священников, которых ссылали на жилье в пещерах. Сказание старого монаха.

269

Иорнанд.

270

Иорнанд.

271

Казанская губерния, Риттих.

272

Меркатор.

273

Ammien Marcellin par M. Nisard. Paris, 1878.

274

Иорнанд — Шафарик.

275

Казанская губерния. Риттих; Австро-Венгрия; Риттих; Военная история кн. Голицына; Jornandes par Nisard.

276

Шафарик.

277

Иорнанд.

278

Шафарик. Иорнанд.

279

Шафарик.

280

Иорнанд. Шафарик.

281

Иорнанд. Шафарик.

282

Шафарик.

283

Иорнанд.

284

История Северской земли до половины XIV ст. Дм. Багалея. Киев, 1882.

285

Гильфердинг.

286

Шафарик.

287

Шафарик.

288

Иорнанд. Шафарик.

289

Иорнанд и Шафарик.

290

Шафарик.

291

Иорнанд.

292

Забелин.

293

Шафарик.

294

Кн. Голицын.

295

Иорнанд.

296

Кн. Голицын.

297

Славяне у греческого императора, как певцы с гуслями и без оружия.

298

Шафарик. Забелин.

299

Иорнанд; Кондратьев. Гунны. 1878.

300

Шафарик.

301

Забелин — Беда достопочтенный в 735 г.

302

Шафарик. Иорнанд. Забелин. Кн. Голицын.

303

Черник.

304

Меркатор. Веймарский атлас.

305

Шафарик. Иорнанд.

306

Шафарик.

307

Князь Голицын.

308

История словаков Пича.

309

Барон Услар. Древнейшие сказания о Кавказе. Тифлис, 1881.

310

Allgemeiner Hand-Atlas. Weimar.

311

Услар. Allgemeiner Hand Atlas. Weimar.

312

Услар.

313

Услар. Шафарик.

314

Услар.

315

Русский инвалид. 1885. № 26.

316

Услар.

317

Забелин.

318

Риттих. Этнографическая карта Кавказского края. СПб., 1874.

319

Веда Словенах. Веркович. СПб., 1881. Ст. 162.

320

Риттих. Переселения. Харьков, 1882.

321

Услар.

322

Абульгази.

323

Услар.

324

Князь Голицын. Забелин. Еще недавно были найдены около Золотоноши золотые кубики, вероятно, остатки заброшенных в древности руд. А недалеко оттуда жили агатирсы (г. Ахтырка), что значит рудокопы.

325

Услар.

326

Меркатор. Этнографическая карта Прибалтийского края. Риттих. СПб, 1873. Hand-Atlas.

327

Меркатор. Киперт. Веймарский атлас.

328

Услар.

329

Кн. Голицын. Проценко.

330

Услар.

331

Киперт. Наброски этих древностей помещены выше.

332

Киперт. Neuer Atlas v. Hellas.

333

Киперт.

334

Меркатор.

335

Киперт. Меркатор. Веймарский атлас.

336

Czörnig.

337

Медико-топографическое описание Саратовского уезда.

338

Ламанский.

339

Пич.

Content

Александр Федорович Риттих
Славянский мир

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

I

II

III

ИСТОЧНИКИ

ДВОЙНОЙ ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЕЙШИХ СЛАВЯНСКИХ УРОЧИЩ

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания