Всё, что исхожено…

Марат Гизатулин

© Марат Гизатулин, 2016

Редактор Наталья Владимировна Торбенкова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уж ты сад, ты мой сад

Царский фрукт

Здесь у нас участочек небольшой вокруг дома, сотки четыре всего, но я его так обсадил всякими растениями, что местные жители на экскурсию приходят. И ведь всё колосится, всё плодоносит, причем с первого года! Не могу удержаться, чтобы не перечислить все свои посадки, но – только плодовые, названий остальных я, как правило, не знаю.

Итак, с четырёх соток я собираю урожай: лимонов, апельсинов, мандаринов, лаймов, памело и кумкватов (это всё цитрусовые). Конечно, яблоки, груши, персики, сливы, абрикосы. А ещё виноград шести сортов. А ещё мушмула, киви, инжир, хурма…

Вспомнил про инжир и не могу не остановиться на любимом фрукте чуточку подробней.

Года два назад я тут бесхозное дерево случайно обнаружил. Инжир, или, как говорят англичане, фига, или, как говорят местные жители греческого происхождения, сига. А в Черногории, помнится, его смоквой называли. (Да уж, в некоторых словах я просто полиглот.)

Фрукт этот универсальный. Недаром ещё в Библии говорится, что Ева, вкусивши эту прелесть, его же листиком и свою прелесть прикрыла. Там же есть легенда о том, как смоква стала царём среди всех деревьев. И я, хоть и не могу разделить все постулаты названного книжного творения, здесь целиком и полностью согласен – это царский фрукт. А ещё он очень при кашле помогает, если в виде варенья его употреблять с горячим молоком.

Глянул про свой любимый фрукт в интернете и обнаружил вот что:

Для того чтобы образовались соплодия (фиги), на участке среди женских экземпляров обязательно должны быть мужские деревья. Обычно на сотню женских деревьев равномерно высаживают 5—6 мужских особей, которые используются в основном как опылители.

И в подтверждение приводится занимательная легенда:

Рассказывают, что некий купец не знал об этом и попал впросак. Проведав, что торговля инжиром – дело прибыльное, он приобрёл большой фиговый сад. Его конкурент, хитрый и завистливый, решил навредить ему. В разгар уборки урожая он зашёл к купцу и сделал удивлённый вид: «Зачем ты держишь в своём саду эти бесполезные деревья? Только место занимают, а плодов не дают. Я уже давно избавился от них у себя». Малоопытный в растениеводстве купец побежал за топором и вырубил «бесполезные» деревья. Когда же через год пришло время сбора урожая, в его саду убирать было нечего. Так повторилось несколько раз, пока недалёкий купец не вырубил весь сад.

Здесь я должен с полной ответственностью заявить – враньё всё это. У меня в саду сидит деревце инжира, единственное на весь наш аул, и само оно от горшка – два вершка, а ничего, плодоносит. Пока немного, правда, штук по сто плодов даёт.

А то дерево, о котором я начал рассказывать, в радиусе трёхсот метров вообще никаких деревьев-соседей не имеет.

Причём, нашёл я его недалеко от собственного дома. Огромное дерево, крона метров пятнадцать в диаметре. Ну, хорошо, пусть будет десять. Но больше ни сантиметра не уступлю. Разве мог советский человек пройти мимо такого сокровища? Не мог, тем более что здесь инжир на рынке четыре-пять евро стоит за килограмм, а в магазине и вовсе шесть. Но, если честно, кроме экономических соображений, меня к набегам на это дерево подвигло ещё и то, что я не могу равнодушно смотреть, как прекрасные фрукты падают и гниют, никем не востребованные. А на Кипре это сплошь и рядом – под апельсиновыми, мандариновыми деревьями, под хурмой и под гигантским кактусом-опунцией – ковёр из гниющих плодов. И никому до этого безобразия дела нет, в том числе и хозяину плантаций.

С тех пор, как я познакомился с гигантским инжирным деревом, с октября по декабрь включительно я хожу вокруг него, как пушкинский кот вокруг известного дуба. Только вместо златой цепи на моем дереве фрукты. В каком-то невероятном количестве. В первый раз я набрал килограммов десять, и мы всей семьёй так объелись сладкими плодами, что потом чай пили без сахара. Потом стал собирать понемногу, килограмма по три-четыре. Домашние его не доедали, и инжир портился. Тогда я стал собирать килограммов по шесть-семь и из несъеденного варил варенье. Инжир ведь ещё чем замечателен – он зреет постепенно. Собрал ты две сумки, и вроде больше ничего не осталось, остальное – зелёное, а через пару дней приходишь и снова две сумки собираешь. И так в течение двух, а то и трёх месяцев.

Я, правда, проговорился, выдал своё тайное дерево знакомым. Но они не нанесли большого урона моей плантации. Они один раз приехали, собрали штук десять-двадцать плодов, но им показалось трудным и небезопасным это занятие. Там, говорят, вокруг всякие колючки растут, рвут одежду и человеческую плоть. Надо же, а я не замечал! Правда, сам каждый раз прихожу домой после сбора урожая весь в крови, но это потому, что, когда чем-то увлечён, не вижу ничего вокруг. И жена моя удивляется, как же это я так зверски расцарапал все руки и ноги и не почувствовал? А на то я и советский человек!

…Ну, ладно, оставим мой любимый инжир в покое, я ведь ещё манго с гранатами чуть не забыл упомянуть! А ещё бахчевые всякие, типа арбузов, дынь, тыкв и помидоров, перечислением которых не буду утомлять читателя.

За неимением в саду достаточного места пришлось уставить горшками с растениями все веранды, коих, на счастье, у нас в доме целых шесть, и не таких, как в Москве, а таких, что по ним на велосипеде ездить можно. Это при выборе дома у меня главным критерием было – наличие множества огромных веранд. Вырос я в Узбекистане и знал, что в тёплых странах основное время человек проводит не в доме, а на улице. Там он завтракает, обедает и ужинает, а это, согласитесь, занимает если и не основное время, то уж, во всяком случае, приятное. Я тогда так увлёкся верандами, что все остальные помещения в нашем доме оказались маленькими и тесными. Когда же от моих горшков и горшочков и на верандах стало трудно ходить, жена взроптала, и тогда я обратил свой пытливый взор за забор нашей фазендочки. За забором, насколько хватало моего не слишком качественного взора, лежала бескрайняя и бесхозная степь. Недолго поразмыслив, я перелез через забор и стал втыкать в степь саженцы разных деревьев, на которые не хватило места в моём саду.

Законопослушные соседи-киприоты с ужасом наблюдали за моими действиями:

– Ты что делаешь?! Это же чужая земля!

– Ну и где он, ваш хозяин этих бескрайних просторов, где? – пытал я близких к инфаркту соседей, продолжая копать.

– Не знаем… – растеряно озирались по сторонам киприоты, надеясь отыскать владельца, который среди бела дня пострадал от потерявшего всякий стыд русского агрессора. Не найдя беднягу, они пообещали, что он всё равно объявится, не успею я полить свои саженцы, да не один, а с полицией! Я понял, что совершаю невиданное доселе в этих местах преступление, и может быть, даже моё имя будет увековечено в местных преданиях и эпосах, как имя Джека-Потрошителя, Аль Капоне или Бонни и Клайда, и на всякий случай уточнил:

– Хорошо, а если я всё вырублю, когда придёт владелец этих земель, удастся ли мне избежать виселицы?

Поняв, что конец света уже наступил, киприоты потянулись к своим домам, качая головами и бормоча себе под нос молитвы…

…В прошлом году я собрал первый урожай с оккупированных мною территорий.

…Однако жизнь вносит свои коррективы в повествование, и я вынужден вновь вернуться к любимому гигантскому инжирному дереву – вернуться совсем напоследок, ибо никогда я о нём ничего больше не напишу. «Как же, как же, – скажет недоверчивый читатель, – обещалася свинья чистоплотной стать. Знаем мы цену твоим обещаниям – теперь каждый год будешь нас инжирным вареньем потчевать, рассказывать, какое оно вкусное и полезное». А вот и нет, здесь ошибётся набравшийся мудрости от общения со всякими обманщиками читатель – варенья больше не будет.

Впрочем, хватит предисловий, пора переходить к моей страшной истории.

В этом году я, как обычно, ещё в сентябре наведался к своему дереву – посмотреть, какой урожай меня ожидает и как идёт созревание. Выйдя из машины, я встал как вкопанный – в этом диком и заброшенном уголке Кипра поселились люди! И не просто поселились, – они раскинули свои шатры из телевизионных коробок и целлофана прямо под моим инжиром! Дерево было, как я уже рассказывал, огромное, поэтому под его кроной вольготно расположились пять-шесть выходцев из Румынии мужского пола.

С минуту я ошалело смотрел на этих бомжей-интуристов, на этот результат безвизового режима в Евросоюзе. Они, в свою очередь, пристально оглядывали меня – хоть и без явной угрозы, но не отводя глаз. Видно было, что они твёрдо решили дождаться здесь созревания царского фрукта. Силы были явно неравны, и я первым отвёл глаза. Сел в машину и поехал домой – жаловаться на несправедливость и несовершенство окружающего мира.

Друзья советовали заявить в полицию на непрошеных гостей, но мне эта идея показалась неприемлемой.

В последующие два месяца я ещё несколько раз наведывался к обесчещенному дереву в надежде, что интуристы нашли себе другое пристанище, но надежды были тщетны. Не всегда я их заставал на месте, – видимо, днём они ещё где-то промышляли, но когда заставал, мы всякий раз снова обменивались многозначительными взглядами. Спелых фруктов на дереве не было – трудолюбивые румыны зорко за этим следили. А не поспевших становилось всё меньше и меньше.

В конце ноября я приехал посмотреть, как гости готовятся к зиме – ночами стало ощутимо прохладно, и спать, укрывшись полиэтиленовой плёнкой, должно быть, становилось уже некомфортно. Я очень надеялся, что бомжи покинули, наконец, свой лагерь, и ещё две-три недели можно будет пособирать любимые плоды.

Я был «после вчерашнего», и баночка пива приятно отягощала мою руку. Выехал на знакомую большую поляну, и…

Открывшийся вид потряс меня так, как не потрясали уже давно ни события на моей большой родине, ни высказывания вождей нации.

Людей здесь не было. Не было и их недорогих жилых объектов – даже маленького кусочка картона или целлофана мне не удалось обнаружить. То есть, – ни единого артефакта, свидетельствующего о том, что планета Земля населена людьми! Но не это меня потрясло больше всего: не было дерева! Не было даже намёка на то, что оно здесь когда-то было, – ни пенёчка, ни сучочка, ни листика! Только ровное поле, равномерно покрытое молодой зелёной травкой. Я даже не сразу нашёл то место, где оно совсем недавно росло.

Невесёлые мысли сопровождали меня по пути домой. Надо всё-таки бросать пить… Жена, выслушав страшный рассказ, подтвердила, что завязать с алкоголем самое время, – ещё есть надежда, что не все мозговые клетки умерли. И успокоила, уверяя, что если я вернусь туда не «после вчерашнего», а в нормальном виде, то дерево будет стоять на месте.

Для надёжности я не поехал туда сразу же завтра, а несколько дней постился и повторял таблицу умножения, чтобы возродить мозговую деятельность. Но это не помогло. С опаской я выехал на поляну и… не выходя из машины, круто развернулся и уехал. Наваждение не исчезло.

Ещё несколько раз я повторял эту попытку – мне всё время казалось, что в прошлый раз я что-то перепутал и заехал не туда.

В этой связи мне сейчас даже вспомнился фильм «Покаяние». Там была страшная сцена в кульминации, когда герой застрелился: его отец приоткрывает дверь в комнату, в щёлочку смотрит на мёртвого сына, потом закрывает дверь и через мгновение снова потихонечку открывает – в надежде увидеть что-то другое…

Моя ситуация, к счастью, была не столь трагична, но – более загадочна. До сих пор, проезжая мимо поворота на заветную поляну, я борюсь с искушением свернуть и ещё раз проверить – а может быть, я всё-таки ошибся?

Я садовод

Я садовод, конечно, известный. Писал об этом уже не однажды и всё равно не устаю. Особенно широка моя известность в узких кругах широкого восточного Подлимассолья. Тамошние даже на экскурсии ко мне частенько хаживают. А я всё сажаю, всё сажаю. Всё, что под руку подвернётся, сажаю. Что не подворачивается, специально ищу.

Но тяжело мне одному, да и знаний с уменьями не хватает. И вот однажды мне мой здешний друг Слава говорит:

– Слушай, я тут такого садовника нашёл! Потрясающих знаний человек. Его, оказывается, весь Кипр уважительно зовёт Мичуриным. Тебе он просто как воздух нужен!

У Славы участок по периметру стеной затмевающих божий свет чудовищных размеров ёлками засажен. В центре участка сапфировый бассейн, пригодный для пестования олимпийских резервов. Всё остальное – газон, если не считать пяти-шести деревьев, примитивных, неинтересных: апельсин, мандарин, гранат, лимон, банан… Зачем ему садовник? Оказывается, нет, очень нужен – и забор с газоном обстригать, и вообще.

Они договорились, что Мичурин будет приходить к нему каждую неделю по средам и получать за это 180 евро в месяц.

На этом месте я заметно поскучнел, но Слава поспешил уверить, что, зная меня, он не сомневается, что мне удастся договориться с Мичуриным вдвое дешевле. Я что-то пробурчал в ответ, не давая понять сразу, что и эта сумма для меня неприемлема.

Но Мичурину всё же позвонил. Тот тут же приехал посмотреть мои угодья и уже сразу с секатором. Маленький, кругленький с короткой стрижкой в шортах на босу ногу. Глаза Мичурина светились добротой сквозь толстые стёкла очков.

Сад ему понравился, а мой уход за садом нет. Мы ходили от дерева к дереву, и он, ловко орудуя секатором, доходчиво демонстрировал мне мою тупость, убогость и никчемность. Как будто я сам этого не знаю. Стал бы я его звать, не будь я убогим и никчемным.

Хотя, когда Мичурин попытался стрижку винограднику моему поправить, я заслуженного садовника довольно резко осадил. Он, не внимая моим словам, продолжил вивисекцию, и мне ничего не осталось делать, как попытаться зарезать его собственным же его секатором. Потому что, как обрезать виноградник, я и сам хорошо знаю. Даже лучше, чем он, как я понял. Я вообще кое-чего всё-таки знаю и умею, в том числе и в саду. Но с годами мне всё труднее нагибаться, приседать, на коленках ползать, сорняки выдирая, и всё такое прочее.

На Мичурина, как ни странно, мой гнев произвёл благоприятное впечатление. Он понял, что имеет дело не совсем с лохом, но с настоящим садоводом, пусть и не профессиональным. Обладатель растениененавидческого секатора с удовольствием продолжил инспектировать мой сад-огород, не закрывая рта.

Наконец словоохотливый агроном перешёл к приземлённой теме денег. Он сказал, что работы у меня вчетверо больше, чем у Славы, но он, как татарин татарину, готов предложить мне свои услуги лишь за вдвое большую сумму, чем платит Слава, то есть за смешные 360 евро в месяц.

Вслух я оценил его благородство и приверженность к родовым корням, но про себя подумал другое. Почему-то в моём воспалённом мозгу промелькнуло видение, что этот обезумевший на почве любви к агрономии Мичурин будет ухаживать за моим садом бесплатно. При торге, конечно, такую цену сразу озвучивать было неприлично, и я предложил, как татарин татарину, шестьдесят евро в месяц. Мичурина эта сумма почему-то не оскорбила. Хотя это странно, ведь я потом доподлинно узнал, что есть дома, где он по пятнадцать евро за час работы получает. А здесь он вдруг моментально согласился работать за шестьдесят евро в месяц. Я понимаю, конечно – как татарин татарину, но не настолько же! Но он уже и сам понял, что продешевил. И оговорил условие, что тогда он будет приходить не в конкретно назначенное время, а когда ему вздумается. Меня это тоже устраивало, и мы ударили по рукам.

Месяца через два Слава мой повинился, что напрасно он, наверное, меня познакомил с Мичуриным. Великий агроном оказался очень необязательным человеком, несмотря на энциклопедические знания в области растениеводства, равно как и во многих других областях тоже. Он, оказывается, редко в среду приходит, как договаривались, и то, не к 9 часам утра, а к 10 в лучшем случае. Всё время переносит свой визит на другой день. И каждый раз у него уважительные причины и не просто, а какие-то вон выходящие. То его змея за причинное место укусит, а то тарантул в ухо заползёт.

Я Мичурина потом спрашивал приватно, ну надо ли так изощрённо ум упражнять, ты что, не мог сказать, что у тебя ангина, например? А он клянётся, что всё так и было, и пытается показать мне укушенное место, от чего я резко отказываюсь, заверяя его, что и так верю.

Кто его знает, может, он и не врёт. Во всяком случае, я быстро обнаружил, что агроном мой больших способностей человек в поисках небывалых приключений.

Едем мы, скажем, как-то с ним на предмет ревизии близлежащих рассадных магазинов. И на беду, по дороге вдруг пиво кончается. Ну, проблема не самая страшная – по пути много маленьких магазинчиков, которые у киприотов носят почему-то название периптеро. Сельпо, по-моему, правильней было сказать.

Остановились у ближайшего. Мичурин пошёл по покупки, а я в машине остался ждать. Пять минут жду, десять жду. Нет Мичурина. Странно, думаю, что он там, пиво выбирает так долго? Тем более странно, что мы с ним давно уже определили для себя наше пиво. Не то, что за два евро и не то, что за евро пятьдесят. И даже не за евро десять. Наше пиво в разных магазинах стоит от семидесяти пяти центов до семидесяти девяти. Нет, есть, конечно, магазины, где его и по восемьдесят два цента продают, но мы в такие принципиально не заходим.

Пятнадцать минут жду. А может быть, он там торгуется? Да за это время любой продавец ему уже бесплатно бы пиво отдал!

Подождав ещё минут десять, я почувствовал неладное и сам пошёл в магазин. Мичурина там не оказалось. Странно, ведь я видел, как он туда входил. Неужели продавец, не выдержав словоохотливости моего друга, расчленил его и куски попрятал под прилавок? Я пристально посмотрел в глаза продавцу и в ответном взгляде уловил некоторое беспокойство. Но бить его сразу было бы некрасиво, и я ещё раз обошёл все витрины и полки, вглядываясь в каждую банку. Мичурина не было. Тогда я уже с серьёзными намерениями – к продавцу. А у того морда чёрная, волос чёрный, по всему видно, что ему зарезать человека всё равно, что банку с пивом открыть.

Продавец затрясся, но не колется. Да, говорит, видел я здесь какого-то странного русского, он все банки с пивом перещупал. Но куда он потом делся, не заметил – другие покупатели отвлекли.

Я продавцу так задушевно говорю, что ты чё, мол, блин, все рамсы поперепутал? Мы, русские, таких обидок не терпим, говорю. Выдай мне хоть что осталось, а то я твою периптеру сейчас вдребезги и пополам, как говорит Михал Михалыч. При упоминании имени Михал Михалыча продавец мелко задрожал, и даже слеза навернулась на его глаза. Это правильно, я сам от Михал Михалыча часто не могу сдержать слёз.

Однако несмотря на то, что чёрное лицо продавца побелело, труп он мне не соглашается выдать, чтобы я предал его земле по нашим христианским обычаям. Тогда я ещё раз обошёл магазин. И обнаружил завуалированную дверь в подсобку. Не раздумывая больше ни минуты, я ринулся туда. Там опять никого. Мешки какие-то, ящики и холодильник размером с гараж. Нет, был там, конечно, и чёрный выход, но дверь закрыта изнутри. Потряс я мешки, пошевелил ящики, устал. Дай, думаю, пивком свежим утолюсь из холодильника. Открываю дверь, а там на ящике с пивом Мичурин сидит и ледяным напитком из баночки греется. Сосульки на нём ещё не наросли, но выглядит он неважно.

Мичурин заметно обрадовался моему появлению и сразу же заговорил:

– Понимаешь, тут все стены железные, поэтому мобильник не работает.

– А, так ты сюда проверить работу мобильника забрался?

Оказывается, нет, ему пиво на витрине показалось недостаточно прохладным, и он решил взять в подсобке из холодильника. А дверь холодильника за ним возьми да и захлопнись. И изнутри она, оказывается, не открывается.

Вот такой он способный, мой Мичурин.

Так что я был готов поверить и в укусы змеи в неприличное место, и в прочие его россказни. Например, он, напившись, любил рассказывать, что он полковник КГБ. Я делал вид, что верю. Но не настолько, чтобы интересоваться подробностями.

Неинтересно мне было так же и неважно, в какой день и час Мичурин придёт заняться моим садом. И придёт ли вообще на этой неделе.

У меня с Мичуриным отношения развивались стремительно, но в другом направлении, не как у Славика. Мы подружились. За первый месяц работы я успел уплатить ему шестьдесят евро, о чём до сих пор горько жалею, но больше я ему не платил, что говорит о моей прозорливости и даёт душе некоторое успокоение.

Предчувствие меня не обмануло. Мичурину очень понравилось, что я стремлюсь заполнить свой садик, как Ной свой ковчег заполнял. Чтобы всё было, но в отличие от Ноя я ограничил сферу своих интересов только съедобными растениями. Декоративные меня не интересовали, если только это не кактусы.

К тому же Мичурин оказался стойким приверженцем религии Бахуса, и мы частенько стали сиживать у него или у меня с баночкой пивка или винца, чтобы не сказать вискаря, и обсуждать замечательные свойства того или иного злака. Тема эта настолько нам обоим доставляла удовольствие, что порой мы забывали даже свои саженцы поливать и те засыхали, укоризненно роняя головы.

Некоторое время Мичурин ещё вспоминал, что я ему деньги должен платить. Тем более, что уставший от замечательных рассказов своего садовника Слава вынужден был с ним расстаться. Мне же расставаться с необязательным и словоохотливым садовником никакого резона не было, тем более, что когда у меня случился очередной денежный коллапс, я вынужден был взять взаймы у своего садовника 1000 евро без оговорённого срока отдачи. И если я, не дай бог, с Мичуриным вздумаю рассориться, кто меня потом кредитовать будет? Учитывая, что банки в этом вопросе давно ко мне охладели.

Особенно мы любим с ним ездить по всяким рассадникам, как я называю магазины, где продают саженцы, семена и рассаду. Бродя по гектарам всякой причудливой зелени, мы получаем истинное удовольствие, обсуждая тот или иной вид и запивая это пивком. Приземистый и почти слепой Мичурин буквально на коленках ползает вокруг понравившегося ему экземпляра. Иногда ему что-то нравится настолько, что он начинает меня уговаривать купить это для моего сада. На что я обычно сухо отвечаю, что у меня нет денег, и, как правило, не вру. Тогда Мичурин покупает это на свои деньги, не забывая упомянуть, что деньги я ему потом должен буду вернуть. С этим я никогда не спорю. Конечно, верну, но потом. Если потом, почему же не вернуть?

Затем Мичурин стал приносить мне из дому всякие химикаты и инструменты. Но инструменты постепенно выходят из строя, а химикаты заканчиваются, и тогда Мичурин обращается ко мне, что мол, надо бы прикупить то-то и то-то. Я вообще человек покладистый и никогда не возражаю – ну, надо, так надо – покупай. Он, бормоча себе под нос, что деньги я ему потом отдам, бежит в магазин.

При этом надо заметить, что сам Мичурин плодов нашего сада не ест. У него аллергия почти на всё, кроме водки, вина и пива.

А однажды Мичурин меня познакомил со своим коллегой, садовником Резо. Резо оказался хоть и тоже пьющим, но очень рукастым и работящим. И не таким балаболом. Нет, Мичурин тоже, конечно, рукастый и работать умеет. Но с годами это у него получается всё медленней и медленней. Тем более, что одна рука постоянно занята баночкой или коробочкой пива или вина.

Длинный, как каланча, и высохший, как осенний лист, Резо заканчивает шестой десяток на этой прекрасной своими фруктовыми садами земле. Я почему-то с первого взгляда влюбился в этого человека. А он, когда узнал, что я книжки пишу, стал вдруг называть меня на «вы». Я возмущался, грозился, что тоже перейду на «вы», но Резо только виновато улыбался и обещал, что больше не будет. Обещаний своих, правда, не сдерживал. А когда я ему подарил свою книгу о его земляке, он вообще потерял всякую адекватность.

На следующий же день приехал и обрезал весь виноградник, как раз пора уже было. Это большая работа, я думал посвятить этому пару недель, но Резо очень быстро работает. За три часа он усыпал весь двор виноградными лозами по самое колено, собрал их в кучу, упаковал и погрузил в свой грузовик. Я очень настойчиво предлагал ему деньги, не помню ещё, чтобы я когда-нибудь бывал столь настойчив, если, конечно, не с женщиной. Но Резо оказался крепче самой девственной девственницы из монастыря. От денег он категорически отказался. На это я ему, отъезжающему, кричал вслед, чтобы ноги его в моём саду больше никогда не было. Но Резо подло всякую весну и осень выбирает время, когда никого нет дома, приезжает и обрезает виноградник.

…А когда-то, больше тридцати лет назад, мы ведь шли с ним от Курского вокзала – он в институт землеустройства, а я в институт химического машиностроения. Эти институты по соседству были. Но шли мы не вместе – он чуть впереди или чуть позади. Мы тогда не знали друг друга. И этого мне очень жаль теперь.

Мы стали сиживать тёплыми зимними вечерами в моём или мичуринском дворе втроём. Резо рассказывал, что скоро уедет в свою родную Кахетию, он уже несколько контейнеров туда отправил с сельскохозяйственным оборудованием. Мичурин объяснял, как ему лучше обустроить его кахетинские гектары. Я плакал от любви и жалости к ним. Не вслух, про себя.

Резо постепенно осмелел и стал тоже какую-то деятельность в моём саду творить помимо виноградника. Я всё меньше и меньше участвовал в их дискуссиях по поводу будущности моего совхоза. Иногда они спорили, не договорившись, куда и что надо посадить. Я кивал и соглашался с обоими.

Резо давно уговаривал меня купить тонну перегноя, чтобы разбросать под деревьями – земля тут у меня очень бедная. Если можно назвать землёй известковые камни. Я ему всякий раз говорил, что позже, мол, сейчас у меня денег нету, а стоит это немало – 40 евро и ещё за доставку я Резо должен буду заплатить.

Тогда Резо заявил, что он всё равно привезёт, потому что ему в оптовом магазине эту тонну, оказывается, забесплатно дадут как постоянному клиенту, а доставки никакой и не будет, потому что он всё равно мимо едет. Я ему отвечал, что на близких подступах к моему дому изрешечу его грузовик из берданки, если увижу, что он землю везёт. Резо утих, но что-то затаил.

А вчера таки еду я за конским навозом на соседское ранчо, там у них лошадок штук восемь. Я лошадок очень люблю – они навоз производят очень качественный. Ни с каким другим он ни в какое сравнение не идёт. Вот кроличий тоже очень неплох, но насыщенный, зараза. Разбавлять надо, а то погорят корешки у питомцев. Опять же, полный багажник пока им набьёшь, это сколько же кроликов надо!

Хозяин ранчо Никас другой бизнес на лошадках имеет. Ну, там свадьбы, кареты, Рождество, Санта-Клаус… Если просто покататься кто-то захочет, тоже пожалуйста, двадцать евро в час.

Наши дочери очень дружат. Никас тоже со мной раза три знакомился, пока я научился его идентифицировать. И случилось это только тогда, когда я в первый раз у него навоз брал.

Ну вот, еду я, значит, за навозом к соседу, он метрах в трёхстах от меня, а навстречу гляжу – грузовичок Резошный пылит. Поравнялись, остановились. Я, говорит Резо, к вам еду, я там у вас забыл что-то. Грузовичок у него закрытый, я не вижу, что внутри. Ладно, говорю, езжай, я сейчас навозом багажник набью и тоже буду, минут через десять.

Возвращаюсь, а Резо уже разгрузил тонну компоста и в ожидании меня карманным секатором деревья подрезает. Ладно, говорю, я тебе за эту землю всё равно деньги отдам. Он говорит, конечно, отдадите, но в Кахетии, когда вы ко мне в гости приедете. Пока мы с ним спорили, Мичурин появляется. Компост одобрил и сразу к деревьям. Вдруг, слышим крик, мат на весь посёлок. Оказывается, Резо неправильно персик обстриг, на который Мичурин четыре разных сорта привил. Выскакивает Мичурин из сада, весь красный, вино из коробки по дороге расплёскивает и чуть не с кулаками на Резо:

– Я твой виноградник трогаю! Не трогаю! Так какого же ты… к моему персику со своим поганым секатором лезешь?

– Я всё правильно сделал, – отвечает Резо, – А то было бы сто персиков, но мелких.

– А теперь будет один, но крупный? – ярится Мичурин. – А ты понимаешь, что мне нужно было посмотреть, как ведёт себя каждая привитая ветка?

Я понимаю, что лишний здесь, и бочком, бочком вглубь двора убираюсь. Чтобы не участвовать в скандале. Ведь я их обоих люблю, и мне трудно будет выбрать чью-то сторону.

Но вскоре они поутихли, и мы сели под виноградником отдохнуть после напряжённого дня.

Сидим, пивком оттягиваемся. Прохладная жидкость оргазмирует пересохшее до состояния камня с вкраплениями крыл птеродактиля горло. И даже говорить не можется. Изредка только перекидываемся ленивыми словами постепенно оживающих после ледникового периода давно вымерших животных.

Резо говорит:

– Лучок, что неделю назад посадили, неплохо взошёл.

Мичурин соглашается:

– Да, а ту кавафу, что у тебя в Турции, надо бы перепривить.

Турцией он называет те территории, которые я незаконно захватил за моим забором. Сам я предпочитаю эти земли звать временно оккупированной территорией.

Я тоже делюсь сокровенными мыслями с друзьями:

– Гибискусы опрыскать собираюсь.

Резо возражает:

– Мандора что-то мне не нравится. Надо бы подкормить.

Мичурин, сделав большой глоток из новой холодной баночки, резюмирует:

– Мушмула у забора цветом пошла. А ведь не ожидали мы с тобой, когда я её два года назад косточкой посадил.

Тут я его осадил, не люблю, когда зарываются:

– Простите, маэстро, но эту косточку посадил я!

Вот что мне не нравится в Мичурине, так это то, что он постоянно все лавры себе забирает.

Я прекрасно помню, как в горшок на веранде сунул пару косточек от только что съеденных фруктов. Одна была большая – авокадо, другая много меньше – мушмула. Я и забыл о них, когда из горшка вдруг выскочило небольшое, но наглое деревце. Стебель, или как ему самому, наверное, казалось, ствол, был прямой и блестящий, как лазерная указка. И своими огромными красивой формы листьями деревце как бы заявляло о своих особых правах на эту землю и эту веранду. Все остальные, присутствующие в соседних горшках, как-то сразу сникли, пожухли и поскучнели при виде такой красоты. Тархун в соседнем горшке вовсе засох.

Почему-то я решил, что это авокадо выросло. Может быть потому, что название красотой своей соответствовало красавцу-гордецу.

Решил я это деревце убрать с веранды, чтобы оно остальных не травмировало. Да и не солидно это – полноценному фруктовому дереву, как герани какой-нибудь недоделанной, в горшке расти. Надо его в сад, на временно оккупированную территорию. Позвонил посоветоваться Мичурину. Тот велел ничего не трогать, он сам выберет место для посадки. И да, выбрал и посадил, объяснив мне при этом, что это мушмула, а не авокадо никакое.

Вскоре выяснилось, что он очень близко к забору посадил это гордое дерево. Буквально через год оно разрослось так, что я уже за судьбу забора стал опасаться. И зацвело миллионом красивейших цветов. Эта мушмула напоминала мне чем-то ребёнка, который хочет, чтобы всё родительское внимание только ему доставалось. Мичурин, как велят правила педагогики, внешне прохладно к дереву относился. Дескать, из косточки… Уродит ли вообще, а если уродит, то кого? Но потом, отведши меня в сторонку, чтобы мушмула не услышала, шептал мне на ухо:

– Если фрукты будут некрупные, перепривьём.

Но фруктов не случилось никаких. Мичурин сказал, что он же говорил, что если из косточки выросло, то это дичок. Ничего этот непомерно разросшийся красавец нам не даст. Мичурин настаивал, что сей же час эту мушмулу надо обрезать как следует и привить хорошим сортом – у него как раз есть одно дерево на примете в чужом саду.

Я не захотел. Подождём, говорю, до следующего года.

В следующем году дерево взялось за ум. Или оно подслушало наши с Мичуриным разговоры. Мушмула дала столько прекрасных плодов, что сами мы съесть их не могли, и пришлось раздавать соседям.

Однако я отвлёкся. У меня так всегда бывает, если я о любимых вспоминаю.

Сидим мы значит с Резо и Мичуриным. Холодным пивом горла оргазмируем, а тут возьми и появись откуда ни возьмись Боря-болгарин, сосед Мичурина.

Несмело как-то входит в калитку и лаптоп подмышкой держит. Весь такой лучистый, доброжелательный и готовый поработать за пять евро в час. Он вообще мечтает у меня в саду работать Неважно что: уборка двора, прополка огорода или полив цветов. А зачем он мне нужен, если любой бангладешец за пять евро десять болгарских часов отработает и ещё сдача на пиво останется?

Поздоровавшись, Боря постоял немного, от пива отказался пока, а отозвал меня в сторонку и лаптоп свой раскрывает. А там шея женщины какой-то. Увитая огромным многорядьем жемчугов. Я говорю Боре, что жены мне вполне хватает, и даже не хватало бы, я сам привык решать этот вопрос. А он, оказывается, не женщину, а это многорядье мне предлагает.

– Боря, – говорю я, – у кого из нас белая горячка? Я разве когда-нибудь говорил тебе, что интересуюсь жемчугами?

А он на меня руками машет:

– Дурак, я же тебе хороший бизнес предлагаю! Хозяин в Болгарии владеет этим. Сейчас у него проблемы и он отдаст это очень дёшево! Цена ожерелью пять миллионов евро. А он готов уступить за полтора! И ещё мне десять процентов оттуда! Я хочу их поделить с тобой. Я знаю, что у тебя много богатых друзей!

Я сглотнул набежавшую слюну и сказал:

– Боря, а можно я уже сейчас поделю наши барыши? Возвращайся к столу и возьми банку пива из пакета на полу. И больше никогда мне ничего подобного не предлагай, а то я эту банку у тебя через суд обратно отыграю, и все судебные издержки как раз покроет твоё замечательное ожерелье, евросоюзец ты хренов!

Он сначала решил обидеться, заморгал-заморгал своими пятидесятилетними моргалками, но банка пива всё же перевесила.

Я вернулся к столу и пиву, Боря трусил следом, оставивши свой лаптоп на заборе. Мичурину я сказал:

– Кумкват думаю на лимон, тот, что в поле, привить. Только надо такой, как у Кати растёт.

Мичурин обстоятельно замял сигарету в пепельнице и молвил раздумчиво:

– Пожалуй… Но там мне одна ветка понравилась, я на неё мандору привью.

Уроки садоводства

Недели две назад неожиданно ко мне в гости папа пожаловал. На всякий случай поясню – мой папа. А то некоторые думают, что у меня, кроме правнуков, уже и родственников других не может быть. Однако нет, у меня много родни, и папа с мамой в том числе. И вот приезжает мой папа, ненадолго, на три дня всего, даже на два с половиной. Посмотреть, как тут его сынок и внучки поживают.

Папа не молоденький у меня уже, за восемьдесят, а вот не сидится же ему дома, ездит по миру, пристально присматривая за своими чадами. Прямо с Кипра он ещё на пару дней в Лондон заглянуть поехал проверить, всё ли там путём у моей сестрицы.

Но прежде он на Кипре успел порядок навести. Наутро после его приезда я решил встать пораньше, памятуя, с каким презрением он всегда относился к любителям долгого сна. Поэтому я вместо своих обычных шести часов утра встал в пять. Опоздал, конечно, он уже давно орудовал в саду с секатором, пилой и кетменём. Я пожелал ему доброго утра и спросил, не свозить ли его куда-нибудь по достопримечательностям. Папа ответил, что никак невозможно, потому что у него всего два дня осталось, а сад у меня очень запущенный. На это обидное заявление я не нашёлся ничего ответить, кроме как удалиться в свой кабинет и углубиться в компьютер.

Часа через три жена моя развезла детей по школам и позвала нас завтракать. За завтраком воодушевившийся папа демонстрировал мне семена фасоли, выращенные им в Москве из привезённых с Кубы, и давал рекомендации по их посадке. Оказывается, именно эта фасоль очень хороша. Там у них на Кубе с мясом большие проблемы и весь необходимый организму белок аборигены получают именно из этой фасоли. Меня подмывало спросить, вывез ли он ещё чего-нибудь с Острова Свободы, кроме фасоли и знания, что там нет мяса, но я удержался. И сажать фасоль мне у себя не хотелось, хоть она и заменяет мясо. Потому что здесь в одном знакомом мясном магазине нам мяса бесплатно дают для нашей собачки столько, что ей одной не съесть.

После завтрака папа снова кинулся к своему кетменю, а я к своему компьютеру. Я знал, что мне никак нельзя пытаться составить ему компанию, это может закончиться трагически для моего изношенного организма. Он тоже это знал и щадил мои натруженные больные ноги, руки и спину. Я ему с балкона кричал время от времени, чтобы он не слишком усердствовал – у него ведь ноги и спина тоже немолодые. И даже неуверенно предлагал свою помощь слабым голосом. Но он отмахивался, справедливо беспокоясь за моё здоровье. Сам же он не напрягается, говорил мне папа, так потихоньку, в своё удовольствие.

В обед выяснилось, что папе всё-таки нужен помощник. Иначе ему не успеть осуществить задуманное. А задумки его размахнулись куда дальше моей фантазии, когда я начинал оккупировать чужие территории, раскинувшиеся за моим забором. Папе понадобились какие-то траншеи, какие-то дорожки, уводящие далеко за пределы нашей территории. Нужен был мальчонка из бангладешцев или пакистанцев, а лучше узбеков, которые по своей работоспособности с кетменём и киркой не имеют себе равных. Договорились, что назавтра я такого помощника найду.

После обеда я, покряхтывая от болей в костях, поплёлся наверх вздремнуть, а папа, пружинисто подскочив, побежал в сад.

Я лежал и сквозь накатывающую дрёму видел картинки давно ушедшей юности. Как мы живём ещё в Узбекистане и как мой склонный к компромиссам папа просит меня вскопать огород. А я уже старшеклассник, и мне погулять хочется. Но он мне говорит: конечно, сынок, вскопай совсем небольшой участок и иди гуляй. И показывает – от сих и до сих. Я кричу: ты что, издеваешься? Это же за неделю не вскопать! А он смеётся – здесь на пятнадцать минут работы, максимум на двадцать, я старый и то за полчаса сделаю.

Я пытаюсь выполнить задание – ребята уже давно ждут. И только с бешеной скоростью я укладываюсь в полтора-два часа. И уже не до гуляний мне после этого – все кости, все мышцы гудят, как высоковольтные провода, и глаза из орбит.

Но гулять, конечно, всё равно шёл. И так каждый раз. С тех пор разучился я работать спокойно – только, как ужаленный.

Через несколько лет я уже в Москве, женат и еду с тестем на дачу. Там нам песок привезли, а вывалили далеко – к участку не подъехать. И тесть говорит, что неплохо бы было сегодня хоть несколько тачек песка привезти. Я беру тачку, лопату и бегу к куче с песком. Сделал несколько рейсов, вдруг смотрю – тесть на дорогу вышел и смотрит на меня с открытым ртом. Когда я приблизился, он спросил с удивлением:

– А почему ты всё время бежишь? Куда ты торопишься? Устанешь же!

Действительно, подумал я. Чего это я бегу, куда? И пошёл медленней. И только возле ополовиненной уже кучи песка обнаружил, что я снова бегу. Так я за два часа целую машину песка и перевёз. Тесть был в шоке и потом вспоминал много лет о виденном.

…На следующий день я привёз папе помощника, молодого узбека, чтобы им удобнее объясняться было. Папа по-узбекски говорит в совершенстве – так жизнь сложилась, что вырос он в глухом кишлаке. Узбек из уважения к такому работодателю с особенным усердием работает. Как заведённый, только пыль столбом стоит. А дедушка в обед задумчиво так говорит мне:

– Не нравится мне этот работник. Лентяй какой-то. Завтра до отъезда у меня ещё полдня есть, ты мне на полдня другого работника найди.

Я отвечаю твёрдо:

– Нет, папа. Я сам потом потихоньку закончу то, что ты начал.

– Хорошо, – соглашается папа, – я тебе покажу, что надо доделать. Только ты потихоньку, не напрягаясь, ладно? По пятнадцать-двадцать минут в день. Это тебе будет даже полезно.

А мне так и слышится недоговорённая концовка фразы:

– И иди гуляй.

О воде

У нас тут с водой не очень хорошо. Остров маленький, дождей мало, находимся чуть ли не в Африке. Та Африка, что близко к нам, конечно, северная. Но она много, много жарче Южных Курил.

Ну, Африка или не Африка, а мы, конечно, Европой себя мним, оттопырив нижнюю губу. Впрочем, я не про Африку или Европу сегодня, а про воду. Нет, я не жалуюсь, в кране вода, конечно, практически всегда есть, если только не засуха, случающаяся раз в несколько лет. Тогда нам воду танкерами из Греции привозят. Да и тогда-то, положа руку на сердце, в кране вода не иссякает, не давая кинуться искать виноватых, зорко вглядываясь в сопредельную страну с нашего восточного берега.

Вот интересно, в дни моей счастливой, но не подозревающей об этом, юности, вода почти ничего не стоила. Это сейчас человечество достигло в своём развитии таких высот, что проще выпить банку пива, чем бегать искать недостающих копеек на банку воды.

Впрочем, я и не про юность сегодня вышел рассказать, хотя это интересней, чем про сегодня. Кому интересней? Ну, мне, конечно же. Вот так начнёшь рассказывать, увлечёшься, а потом вдруг в холодной испарине – да неужели же это был я! И вот там! И так жил! Не может быть!

Ладно, ладно, возвращаемся к воде. Хотя юность моя, уверяю, много интересней была, чем даже сегодняшняя вода, которая, судя по цене, должна быть слаще пепси-колы.

Я, собственно, к чему всё это сегодня не сплю. Дело в том, что у меня тут садик есть. Ну, там деревья всякие и прочее. И всё это хозяйство пить хочет. Дешёвой пепси-колой его не удовлетворишь, ему чистую воду подавай. И если водопроводной водой поливать, то на моих деревцах сплошь золотые фрукты висели бы. Но в нашем славном посёлочке для полива специально артезианская скважина есть. И оттуда регулярно, два раза в неделю по тридцать минут на каждый дом водичка поступает. Чтобы газон и две пальмы на участке чувствовали себя хорошо. И они счастливы – что газоны, что пальмы.

А вот моему саду этого маловато. Их у меня слишком много, растений. Вы скажете – ты же врал, что садик у тебя маленький. Маленький. На первом этаже маленький, на третьем маленький, а на втором совсем малюсенький. Там, правда, на втором, ещё поле за нашим домом бесхозное, вот оно-то как раз уже большое. Но я же не виноват, что там заборов нет, насколько у меня хватает глаз.

В общем, поставил я на этом поле два двухтонных бака, чтобы у меня вода всё время в запасе была. И вроде ничего мы зажили с моими деревцами, не жирно, конечно, но и жаловаться грех. Зимой вообще хорошо, многие деревья вообще пить не хотят, я им даже завидую – неплохо бы было тоже каждые полгода в завязку уходить.

Но вот пришла весна, садики мои маленькие, малюсенькие и прочие укоризненно шевелят жабрами, и я кидаюсь к своим бакам, а там – чуть на донышке. Я к соседу. Дело в том, что мой ближайший сосед – он же и управляющий всей этой артезианской системой и вообще посёлком. Он же и застройщик всего нашего посёлка. И я хорошо помню, как сочувствовал ему, когда он бился головой о стену, узнавши, что легкомысленно продал ближайший к себе дом семье с тремя малолетними детьми. В минуту слабости он даже предлагал мне взятку – десять тысяч евро, если я соглашусь на другой дом. Но я взяток брать не научился в своё время, негде было, а начинать на старости лет уже поздно. Да и дом мне очень уж приглянулся. Особенно тем, что прямо за моим забором посёлок кончался и дальше простиралось необъятное русское, ой, нет, кипрское поле, при виде которого у меня начиналось неконтролируемое слюноотделение.

Так вот, побежал я к соседу, скрипя кулаками и сжимая зубы. Надо сказать, что Йоргас давно смирился с соседством и у нас, конечно, вполне теплые взаимоотношения. Свои позиции он сдавал не сразу, постепенно. Наши с ним дома в некоем аппендиксе находятся, куда не ходят чужие, и между нами, или точнее, между ними, домами, площадка есть – паркинг машин на шесть. Несколько раз, с трудом разъехавшись с нашими многочисленными и постоянными гостями, семья Йоргаса перестала пользоваться своей половиной паркинга, так что к нам теперь вдвое больше гостей могут приезжать.

И вот прибегаю я к соседу Йоргасу и кричу, зачем он мне воду перекрыл. Йоргас делает большие глаза и божится, что ничего такого не делал, но если я так возбуждён, он перенастроит компьютер, чтобы я отныне вдвое больше воды получал.

Я успокоено пожал ему руку.

Утром просыпаюсь и первым делом – к бочкам. Не обманул киприотский лэндлорд, водички стало больше. Но не так, как хотелось бы – всего по четверти в моих баках. А у меня помидоры, огурцы только из рассады вышедши, нежные, им пить хочется.

Снова бегу к соседу – так, мол, и так, но воды мне всё равно катастрофически не хватает. Он возражает, что я уже воды получаю почти столько, сколько весь остальной посёлок.

– Ну и что? У всех там, кроме газона, только две чахлых пальмы, которых я бы и вовсе поливать не стал. А у меня манго с черимойей, тропические растения, очень серчают!

– Ладно, – говорит Йоргас, – я тебе ещё добавлю.

Всю ночь меня мучили сны о внутреннем содержании моих баков. Утром, не умываясь и не почистив зубы, я кинулся на второй этаж. Сорвал непослушными пальцами крышку с ближайшего бака и понял, что Йоргас меня снова обманул. Вода не доходила даже до половины. Тогда я, как когда-то некто Ульянов В. И., решил пойти другим путём.

Я выловил Симо, основного работника Йоргаса и задушевно взял его за лацканы. Мы с ним вообще почти земляки, потому, что Симо – черногорец, а я в Черногории жил когда-то чуть не два года. И я из уважения стараюсь разговаривать с ним по-сербски, а он из уважения старается разговаривать со мной по-русски. Со стороны очень увлекательно получается, говорят. Я шепчу Симо:

– Ты знаешь, брат, начальник твой большая крыса и крохобор! Я его уже давно прошу прибавить мне воды, а он, видимо, издевается надо мной. Не любят нас, русских! И притесняют!!!

Симо меня успокоил, шепнув, что он сам, без ведома хозяина, ещё добавит мне водички. Я сказал:

– Хвала, тебе дорогой земляк Симо!

Именно так, с ударением на первый слог – хвала. По-сербски это значит: спасибо.

Но наутро значительных изменений в бочках я снова не обнаружил.

А позавчера Мичурин ко мне пожаловал. Я ему говорю, что сволочи всё-таки киприоты, что бы там кто ни говорил. И эти, как их, черногорцы, тоже сволочи и мерзавцы. Удивительно, что раньше я этого не замечал. Вот мы, русские, не такие. Другие мы. Много-много лучше.

Мичурин слушает меня вполуха и всё что-то на пучки моих шлангов косится.

– Смотри, – говорит, – у нас сейчас все поливочные компьютеры отключены, а один шланг как-то дёргается.

– Да я сам скоро дёргаться буду, а ты мне про шланги пургу несёшь!

Мичурин отхлебнул из баночки и пошёл вдоль нервного шланга. И очень быстро нашёл – у забора толстый и твёрдый до неприличия шланг перегнулся. Не понимаю, как это могло произойти, эту пластиковую трубу я с трудом даже впрямую изогнуть могу. А тут – просто переломился, образовав непроходимое колено. И ведь это была именно та труба, через которую в мои танки вода из скважины поступала.

Конечно, в пять минут неисправность была устранена.

Наутро я был разбужен шумом фонтанирующей воды. Выглянул в окно и увидел, как из-под закрученных крышек моих баков ожесточённо бьёт вода, превращая в жидкую грязь всё на своём пути. Я обрадовался и побежал вниз, чтобы включить на полную катушку все шесть линий полива. Слава богу, давление вроде немного спало. Но вода продолжала прибывать. Я разрешил жене помыть из шланга все шесть веранд, а дети внизу из других шлангов обливали друг друга.

Ну, вроде, угомонил я эту стихию. Заглянул в успокоившийся бак, а там всего-то на две трети воды. Следующим утром я обнаружил, что сад мой на втором этаже превратился в болото. Ступить было некуда, чтобы не провалиться по щиколотку.

И что мне теперь делать? Пойти к Йоргасу и сказать, чтобы он убавил мне воды? Боюсь, это будет плохое решение. Убавит, потом опять хватать перестанет.

Эх, придётся мне осваивать эти бескрайние поля за моим забором ещё немножко. Ну, ещё пару гектаров хотя бы. А то ведь потонем, как «Титаник».

Харам

В сентябре должна была приехать подруга из России, и я решил к её приезду привести свой сад в надлежащее состояние. Не то чтобы мне сад мой не нравился – как раз наоборот, но моя благоверная устала меня пилить, что во всём Кипре больше нет таких страшных джунглей. Мне и соседи, бывалоча, из тех, что доходили до дому, а не были растерзаны до белых костей обильно водившимися в моих джунглях дикими ящерицами, собаками и кошками динго, говаривали, переведя дух, что неплохо бы мне прорубить тропинку к дому, но особенно не настаивали. Да и жена не в том смысле устала, что она устала, а в смысле – меня утомила. В русском языке есть, конечно, хороший синоним этому неудачному выражению, но мне его здесь использовать как-то неловко. Да и пилила она меня не так уж чтобы по-настоящему, а как-то мелкими зубьями, можно сказать, ножовкой по металлу. Но я, будучи неметаллическим, всё-таки сдался и решил навести порядок, благо и повод был, как сказано выше – гостья из России.

Кинулся я тогда звонить своему близкому садовнику. Ну, в смысле, что он не коренной киприот, а тоже наш бывший соотечественник. Звоню, а он, собака, в запое. Ладно, думаю, может, это и к лучшему. Наш великий Мичурин всё равно умеет только щёки надувать и пальцем показывать, где в саду что сделано неправильно. Справедливости ради должно заметить, что Мичуриным его весь Кипр прозвал, и не напрасно: агроном он от бога – к палке черенок привяжет, и тот через неделю уж и колосится.

Такое погоняло (слово это пишу, чтобы понравиться поклонникам нашего нынешнего национального лидера) как нельзя лучше подходило к этому человеку. Он благосклонно относился к своей партийной кличке (а эти последние два слова – чтобы понравиться коммунистам, хотя, боюсь, что двух слов тут недостаточно). Вообще-то он Тимирязевскую академию закончил и защитил диссертацию даже, но это всё тогда, в приснопамятные (а может, уже и никакие не памятные) советские времена. А ныне правая его рука была бездействующей (занята бутылкой с пивом), а одной левой он мало что мог сделать.

Но вообще-то здесь у нас для того, чтобы джунгли расчищать, специальные приезжие есть. Из Пакистана или из Бангладеш. У них обе руки действуют, да ещё и как! У меня их немало перебывало, ещё с тех пор, как я не вырубать свои джунгли собирался, а засаживать. И равных им в земледельческих работах ну просто нет. Помню, тесть мне рассказывал, как во время войны не было в армии лучших землекопов, чем узбеки. Видимо, у азиатов это просто в крови.

Ну вот, перед приездом любимой подруги (оговорюсь сразу, чтобы кто-то не подумал увести повествование в неправильное русло: калужская подруга – это моя названная сестра, а не что-то другое). Такую длинную вставочку в скобках я сделал, что и забыл даже, что хотел сказать.

А, ну да, – перед приездом калужской подруги я обзвонил всех «узбеков» пакистанского или бангладешского разлива (натуральных узбеков здесь не водится). И все они, представьте, были чем-то заняты или вовсе поменяли место жительства.

В общем, подругу я встретил в прежнем состоянии моей убогой латифундии. К этому времени как раз уже и система автополива вышла из строя, и я, показав гостье, как пользоваться шлангом, отбыл куда-то на две недели. Я вообще всё время куда-то отбываю.

По возвращении на родную Кипрщину я с удовлетворением убедился, что джунгли стали ещё гуще. Поливальщица смело продиралась в самые кущи – оказывается, она сразу по моём отъезде договорилась с их кровожадными обитателями, что будет отдавать им свой обед, потому что хочет похудеть, и они её тут же полюбили. Так что, вернувшись, я обнаружил гостью сильно похудевшей. И тут же возобновил поиски азиатских садовников. Но всё мы как-то с ними, с азиатскими садовниками, не совпадали. То они заняты, то я не готов их видеть.

В общем, через два месяца гостья уехала в родную Калугу, так и не увидев красивого сада. За это время в доме перебывало ещё много гостей (дней без гостей у нас, как пасмурных дней на Кипре, – штук двадцать в году).

И вот тут-то мы совпали по фазе с неким бангладешцем. Я ведь почему ещё их, этих кипрских «узбеков», люблю – они работают очень быстро. Ну, столько работы за пять евро в час переделают, что я и за неделю за все деньги мира не сделаю. Бангладешца звали неблагозвучным для английского уха именем Девил. Потом-то он мне признался, что его зовут совсем по-другому, но сейчас я склонен думать, что только такого имени он и заслуживает. Я показал ему фронт работ, а сам отправился на второй этаж разъяснять свои пожелания мастерам по поливу, которые тоже случились, на беду, в этот же день. И вот я объясняюсь с киприотами на смешанном языке из английского, греческого, бровей, рук и ног, и тут поднимается к нам Девил. Поднимается и спрашивает:

– Масса! А хотите, я и деревья заодно обрежу? Я поначалу удивлялся такому обращению вместо привычного мне и одному знакомому пролетарию титула «сэр», но, вспомнив романы про быт английских колонизаторов в Африке, с удовлетворением согласился на такую кличку.

– Конечно, Девил, делай, как знаешь, – пробормотал я и вернулся к демонстрации своих инженерных навыков несмышлёным ирригаторам. Потом поднялся на третий этаж, чтобы оценить фронт работ в верхнем саду (у нас сады на каждом этаже).

Спустился вниз – и тут мне ударило в глаза небывало яркое солнце. Я очень удивился: ведь оно давно уже забыло дорогу к нашему дому. Не сразу понял, в чём дело, а поняв, упал и, не пытаясь подняться, просто скрёб землю обгрызенными ногтями, пытаясь закопаться поглубже, чтобы не видеть…

Этот чёртов дьявол из Бангладеш, оказывается, остриг все мои деревья до состояния палочек с пупырышками.

Я дополз таки, шепча слабым голосом слова невесть откуда взявшейся в голове молитвы, на верхний этаж, до жёнушки, и молвил ей, как старик из сказки:

– Теперь твоя душенька довольна?

Она вышла на балкон, окинула взглядом окрестности и удовлетворённо заметила:

– Вот теперь неплохо, но можно и ещё…

В слезах я скатился обратно вниз. А тут ещё на беду не вовремя вышедший из запоя мой друг Мичурин случился. Подходит такой уважаемой походкой кандидата сельхознаук, по-гурмански отхлёбывая из своей бутылочки, но вдруг останавливается и роняет бутылку из правой руки:

– Это… что?.. Это… кто?!..

Чуя недоброе, я кинулся к нему – вязать руки. Он вообще похлипче меня, и я с ним справился, но он стал плеваться, стараясь попасть в юного бангладешца. Порой ему это удавалось, и тогда Мичурин истерически оглашал какие-то свои не очень приличные планы насчёт всех живых и умерших родственников несчастного азиата. Вся эта речь не поддавалась адекватному переводу на любой из существующих языков, поэтому, чтобы не портить рассказ, я отправил его домой.

– Что-нибудь ещё, масса? – оживился после ухода Мичурина сатана в человечьем обличье.

– Иди наверх и вырви там всю травку, – чтобы избавиться от него, пробормотал я. – Только деревья не трогай!!!

Но он до отхода наверх ещё успел спросить, не муслим ли я. Я удивился его проницательности и поинтересовался, как он это понял. Не из того ли, что Аллах запрещает убивать слабоумных, а я, наступая себе на горло, следую этой заповеди? Нет, говорит, я услышал, как вы свою дочку зовёте – Амина. Хорошо, говорю, но имей в виду, что мне как твой, так и остальные боги, все по барабану (что означает последнее словосочетание, мне неведомо, но – красиво).

От всего пережитого, увиденного и услышанного я сел в машину и отъехал в магазин. Там, будучи убеждённым противником пьянства, купил только пива, десять бутылок. Вернулся, загружаю приобретённое в уличный холодильник, и – тут как тут мой новоявленный садовод:

– Масса, а вы дадите мне одну бутылочку, когда я закончу работу?

– Бутылочкой бы тебе дать, – пробормотал я по-русски угрюмо, но по-английски просто согласился.

Запасшись парой-тройкой пива в качестве противоядия, я поплёлся вслед за бангладешским резником на третий этаж. Там сразу нашёл себе дело, чтобы он у меня был под присмотром, – жена уже года два вспоминает, что я хотел собрать купленный четыре года назад шатёр.

И вот идиллическая картина: я пытаюсь совладать с шатром, инструкция по сборке которого давно истлела от времени и дождей, Девил уничтожает всё живое вплоть до мантии Земли. Тут поднимается к нам моя жёнушка, несёт сэндвичи, – дескать, перекусите, работнички дорогие.

Мы, забыв свои дела, тут же кинулись на зов. Я вгрызся в предназначенное мне, Девил тоже было с удовольствием схватил сэндвич, но, разглядев этикетку, тут же отбросил. Оказывается, там свинина была. Я ему простодушно предложил помочь – съесть всю колбасу из его бутерброда, на что он ещё возмущённее замахал руками, дескать, если там свинина, то весь бутерброд обесчещен. И доходчиво объяснил мне, что если свинина даже просто лежала рядом с тем, что ты собираешься употребить, то это всё уже тоже можно выбрасывать на помойку.

– Харам! – торжественно молвил устроитель садового геноцида. (А харам в переводе с древнеармянского на древнегреческий – это грех).

– Харам?! – задыхаясь от возмущения, переспросил его я. – А пить пиво, которого мне и самому мало, – не харам?!

– Харам, – согласился юный злодей, – но оно мне очень для здоровья полезно.

Услышав такое, я не стал спорить, а поспешил за своей баночкой. Выкушав её, отметил, что здоровье моё, действительно, поправилось. Ровно настолько, чтобы не промотыжить благочестивого собеседника в мелкий бефстроганов, а ограничиться крупными шашлычными формами. Но кетмень Девил предусмотрительно не выпускал из рук, а своим ржавым секатором я мог разве только попортить его одежду.

Мичурин

В пятницу звонит мой Мичурин, весь такой официальный и неприступный, и сухо говорит, чтобы в ближайшую неделю я его не беспокоил. Мичурин – это такой наш местный Тимирязев, совершенно обезумевший на почве садоводства. Меня мои друзья несколько лет назад с ним познакомили, полагая, что мы с ним очень будем друг друга дополнять, и теперь я не устаю о нём писать.

И вот звонит Мичурин и говорит, что все ему надоели и он уезжает на неделю. Я по простодушию не понял всей торжественности момента и спросил, а куда, собственно, ты собрался, когда у тебя кошек полон дом, и двор, и близлежащие улицы до самого моря. А он мне отвечает трагическим голосом, что, мол, неважно и вообще это не твоего ума дело.

– Ну, ладно, – зевнул я, – вернёшься – звони.

А через два дня вдруг снова звонок от Мичурина:

– Ты чего делаешь?

– Жду, когда через неделю ты вернёшься.

– Давай съездим в Лидл?

Лидл – это у нас с ним тут магазин есть один любимый немецкий.

– Давай, – не удивляясь его раннему возвращению, говорю я.

И мы поехали. Дорогой Мичурин мне рассказал, что в пятницу машина сбила Гучика, его самого любимого кота. И как он с фонариком искал Гучика повсюду, ещё не зная о свершившийся трагедии. И нашёл в пятидесяти метрах от дома мёртвого, на обочине. Или Гучик сам отполз от дороги, умирая, или его сбившие отнесли в надежде, что кот ещё поправится.

Мы уже подъехали к магазину, а Мичурин всё ещё не закончил рассказа:

– Я его по квартире всегда с фонариком искал. Он, наверное, привык к этому свету и не испугался света фар.

Я нашёл место на паркинге в тенёчке и выключил двигатель. Я не перебивал кошколюба, и он не ждал моих комментариев. Только один раз он обратился ко мне с вопросом:

– Хочешь, я тебе одну притчу расскажу?

Я хотел, и он рассказал. Я, вообще, плохой пересказчик анекдотов и притчей, но попробую поделиться.

Один человек очень любил свою собаку. И она его тоже очень. Когда человек этот умер, его похоронили, и собака пришла на его могилу и лежала на ней, пока тоже не издохла от голода и горя.

И вот они оба попадают на небеса, а там сразу двери перед ними с названием «Рай». То есть, это, видимо, неплохой был человек, если ему сразу райские врата предъявляют. Обрадовались они и ринулись в эти двери. Но там привратник стоит и ладошкой их останавливает:

– С собаками нельзя!

Пригорюнился недавно усопший и спрашивает:

– А куда можно с собаками?

Привратник махнул рукой на другие двери, без вывески. Пригорюнились друзья, и пошли туда. А там тоже привратник сидит. Наш законопослушный человек на всякий случай спросил, можно ли сюда с собаками. Да, можно, оказывается.

– А здесь у вас ад? – упавшим голосом спросил бывший собаковод.

– Нет, здесь у нас рай, – сидя на скамеечке, ответил ему привратник.

– Да как же, рай у вас вон там!

– Нет, не смотрите на вывеску, там у нас как раз ад.

Мичурин с трудом дорассказал притчу и залился неутешными слезами. Я тоже не мог сдержать эмоций, хотя, казалось бы, почему? Притча, конечно, хороша, но ни кот мичуринский мне родным не был, ни балаболка Мичурин не должен бы был меня так растрогать. А может быть, меня тронуло то, что душа его, избитая и испитая, так и осталась доброй по-детски?

Мы ещё посидели немного в машине на лидловском паркинге и уехали. Чего мы в этом Лидле не видали?

А сегодня мы с Мичуриным в дым разругались.

Дело в том, что Мичурин очень любит разные эксперименты с растениями, и здесь я ему даю полную волю. Потому что я добрый и демократичный. Он тоже не злой, этот Мичурин, как его прозвали в православном Кипре, хотя в миру он совсем даже Олег Валеев. Правда, не демократичный, в отличие от меня. И он всё время пытается насадить автократию в моих владениях. А мне это в тягость, поэтому я решил выделить ему для его фантазий отдельное поле.

У меня тут за забором поля расстилаются, не знаю чьи. Ну, я их и начал потихоньку осваивать. Ненавязчиво и даже с застенчивой улыбкой. Вначале парочку хиленьких деревцев воткнул, потом небольшой огородик, совсем несерьёзный, к деревцам присовокупил. Киприоты не то, чтобы возмущались – недоумевали, как это у меня сад-огород на чужой земле плодит. Я тоже удивлялся их наивности, а потом плюнул. Засадил ближайший к моему забору гектар и стал точить свою мотыгу для дальнейшего. И одно поле, особенно полюбившееся Мичурину, подарил ему широким царственным жестом. Ну, не то чтобы подарил – разрешил ему сажать там всё, что он захочет. Мичурин был безумно рад, и я не стал ему говорить, что это поле он мог бы не брать у меня в пользование, а сам бы мог его захватить.

Воодушевившийся Мичурин сказал, что он там зимний огород для начала сделает – дело-то ведь к зиме. Он там посадит исключительно зимние культуры – редечку, редисочку, капусточку – он недавно из Греции потрясающие семена привёз – ну и прочий там укроп, лучок, петрушку. А в лето уж только тыквы, дыни и арбузы. Я не возражал. Конечно, конечно…

И вот вчера он сделал первую посадку. Пьяный от счастья, вина и пива, он заставлял меня смотреть, какие красивые рядочки салата, сельдерея и петрушки у него получились. Он дотемна их сажал, поэтому я не только петрушку с сельдереем не мог увидеть уже, но и самого Мичурина только на ощупь.

И вот сегодня утром. Я вообще рано встаю, но мой птичник ещё раньше. И они, не дожидаясь папы, перелетают через забор и бродят по близлежащим гектарам. Благо, забор курятника это последний забор на их пути – гипертрофированно развитая совесть не позволяет мне на чужих территориях своими заборами злоупотреблять. Уж очень я совестливый человек. Поэтому мои индюки и утки идут далеко и кушают всё, что попадается на их пути. Не потому, что я совестливый, а потому, что забора нет. Причём, они предпочитают подальше от уже оккупированных нами территорий отойти, справедливо полагая, что у себя дома они и потом всё поесть успеют, а вот чужая пшеница много слаще. И вот попался им дорогой мичуринский участок. Дорогой попался, в смысле, что мимо шли.

А Мичурин сегодня собирался чесночок высаживать. И главное, я уже ничего исправить не успеваю. Грядки мичуринские пустые, как жизнь не любящего книги человека, и я лихорадочно придумываю, что ему рассказать – про тайфун, неожиданно обрушившийся на наше поле, или про вообще тщетную жизнь.

Пришедший весёлый Мичурин быстро потерял свою весёлость. И сказал обо мне нехорошо, что было несправедливо – ведь это же не я его посадки повыклевал! Потом в течение дня он, расчищая почву для новых грядок, ещё несколько раз сказал обо мне нехорошо. К вечеру он стал просто невыносим. Я человек добрый, за что и страдаю всю жизнь. А добрые люди, они такие – их злить нельзя. Все это знают и избегают того, чтобы меня злить. Но Мичурин был очень расстроен и рубежа не заметил. Рубеж был взят, и я громким голосом предложил Мичурину пойти по известному адресу, если он не хочет, чтобы я располовинил его бестолковушку его же мотыгой. Обиженный Мичурин стал собирать весь садовый инвентарь, что он натаскал ко мне за несколько лет. А я вернулся к компьютеру.

Сидя за компьютером, я слышал, как выносит к воротам свое многочисленное имущество мой сумасшедший агроном, но не пытался ему помочь. Потом всё стихло, и я подумал даже, что он ушёл домой пешком. Но ещё чуть погодя я увидел, как он снова поднимается на второй этаж сажать замоченный вчера в гумате чеснок. Я отходчивый и вышел к нему. Он сказал, что чеснок не виноват и до завтра он сгниёт, намоченный. Я ответил, что крупный сорт надо сажать в одну грядку, а мелкий – в другую, чтобы потом не перепутать. Он не спорил.

Потом мы спустились вниз промочить горло, хотя и наверху оно у нас не просыхало. Мичурин захотел почитать мне свои стихи. Он их пишет блокнотами, тетрадями, километрами. Я ему много раз говорил, что стихов не люблю, но он мне всё равно их читает.

А ещё он очень любит мультфильмы. Самые примитивные, самые детские, и я их скачиваю для него из интернета. Приготовил как-то для него целую коллекцию мультиков про Тома и Джерри, которые я сам с удовольствием смотрю, особенно ранние. Потому что они гениальные, по-моему. Гениально нарисованы – мимика, пластика, юмор. Но Мичурин категорически потребовал удалить эту гадость с его жёсткого диска! Оказывается, он терпеть не может этих мультфильмов из-за того, что там Тома всё время обижают.

И вот сейчас обиженный за Тома и за себя Мичурин предложил мне свои стихи, а я согласился. В этот раз мне стихи его показались. Отчасти, наверное, потому, что я ни за что, ни про что его обидел. Отчасти потому, что читал он по своему блокноту в очках с толстыми линзами и при этом ещё с лупой. Потому, что он – слепой вообще-то, мой Мичурин. В этом он достиг таких же высот, как в алкоголизме. Или даже в агрономии.

Фикус

Нет, я его сегодня всё-таки убью.

Изо дня в день откладываю этот момент, но знаю, что всё равно придётся. И Мичурин говорит: будь же ты мужчиной! Я уже в стволе и дырочки просверлил длинным сверлом, чтобы до самой сердцевины. Осталось только яд залить, но я каждый день откладываю.

Этот фикус я посадил пять лет назад совсем тоненьким хиленьким прутиком. Чтобы его ветром не поломало, к нему была привязана тростиночка бамбука. И я мечтал о том, как я его буду поливать, как он у меня разрастётся и крону его я буду обрезать точно по периметру веранды, чтобы нещадное солнце пяди моего тучного тела не увидело, выпивающего на свежем воздухе в шезлонге.

Но сначала строители дома забетонировали всю веранду целиком, хотя накануне я им сказал, чтобы они оставили ямку для дерева. Они покивали, дескать, да, да, как вам будет угодно, сэр. Но забыли, конечно. Увидев результат, я приказал брать отбойный молоток и сделать то, что их просили. Они сначала в отказку, мол, невозможно это и вообще нельзя, и жёнушка моя была с ними солидарна. Но я был непреклонен. И они бедняги полдня потом ломали тридцатисантиметровую толщу бетона. Веранда хоть и на втором этаже, но под ней земля, ибо избушка наша к горе приделана.

Жена была против, чтобы я сажал тут плодовое дерево, чтобы не убирать бесконечную грязь от упавших перезревших фруктов. Да я и сам хотел, чтобы здесь росло что-то вечнозелёное. А главное быстрорастущее, чтобы успеть дождаться времени подрезки лишней кроны. Поэтому цитрусовые тоже пришлось исключить, и остался только фикус.

В прошлом году крона моего фикуса совсем уж было покрывала всю веранду, но приехала моя чересчур самостоятельная тёщенька, а мы с женой на беду куда-то уехали. И в чёрный час звонит жене её подруга и говорит, чтобы она меня подготовила, а то со мной удар случится по приезде, ибо деятельная не в меру тёщенька мой фикус пообпилила до формы корабельной мачты. Чтобы дерево солнце не загораживало, а то зимой холодно. Тёща как раз зимой у нас была и почему-то не подумала, что зима у нас два месяца, а остальное – лето. А может, и подумала, но чего не сделаешь, чтобы любимому зятю приятное сделать, потому что и зимой-то у нас лучше от солнца под фикусом прятаться.

Я думал, убью тёщеньку, но ничего, пока вернулись, поостыл, только наорал и отправил её восвояси в Москву.

За год деревце вернуло себе половину своих размеров. И вот теперь я сам поступлю с ним гораздо жестче, чем даже способна моя тёщенька.

Дело в том, что месяца два назад моя благоверная обратила внимание на то, что плитка вблизи дерева трескаться стала. Смотри, говорит, что твоё дерево наделало, видишь? А я отвечаю, что не вижу, потому что у меня с детства плохое зрение. Тогда она меня чуть не носом в пол тычет:

– Видишь? Видишь?!

– Ничего не вижу, – упорствую я, да и действительно не вижу. Ну, может, есть там маленькая трещинка, а где их нету?

– Твой фикус скоро нам весь пол взломает, и ты же первый убьёшься, споткнувшись о его вылезшие из земли корни.

– Не мешай мне работать! – подвёл я итог неприятного разговора.

Тогда она выждала с месяцок и обратилась к помощи специалиста, то есть вызвонила Мичурина. Мичурин, прихлёбывая из баночки и причмокивая, два раза обошёл вокруг дерева и замычал в нерешительности. Видно было, что он готов меня предать, но побаивается. Наконец, он решился:

– Да, это дерево через пару лет весь пол на веранде вам переколбасит.

– Ну и чёрт с ним! – не отступал я. – У нас в других местах пол останется.

Жёнушка с Мичуриным обменялись многозначительными взглядами, и она ещё покрутила пальцем у виска, чтобы он всё правильно понял. Он всё понял и продолжил:

– Согласен, чёрт с ним, с полом. Но дальше это дерево за дом возьмётся, можешь не сомневаться.

Я обозлился на его двурушничество – пиво пьёт со мной, а чуть что – и вот она, цена настоящей мужской дружбы:

– До дома здесь целых два метра, сволочь!

Он вздохнул и велел мне идти в машину, он меня сейчас на экскурсию свозит.

Приехали мы в один дом, а там точно такое же дерево растёт. Только огромное, с необхватным стволом. Ему уже десять лет, пояснил мне Мичурин.

Толстенные стволы, в которые превратились бывшие когда-то корни дерева, горизонтально расходились поверх земли в разные стороны на два-три метра, превратив в труху бывший когда-то асфальт.

Я молча посмотрел на дерево минуты с две, потом уважительно погладил его по стволу, повернулся и пошёл к машине.

Потом несколько дней искал дрель, чтобы сделать в стволе моего фикуса дырки. Потом ещё несколько дней искал сверло. Потом ещё несколько дней мне было некогда. Потом просверлил дырки. Сверло шло плохо, завязая в живой и сырой плоти. Потом надо было налить в эти дырки специального яда, который убивает любую растительность. Яда я не нашёл, хотя он всегда у меня стоял в специальном шкафу. А магазины сегодня закрыты! Мичурин, наблюдавший за моей деятельностью, сказал, что у него дома есть.

– Нет, сегодня я к тебе не поеду! – закапризничал я.

– Я сам привезу! – встрепенулся Мичурин.

– Нет, я сказал!!! – заорал я, и Мичурин отшатнулся.

Прошло ещё несколько дней. Сейчас я сижу, дописываю и еду к Мичурину за ядом. Я возьму пластиковую соломку для коктейлей, наберу в неё яду и выпущу в дырочку. И так несколько раз.

И через несколько дней листочки с моего деревца попадают на пол. Их будет очень много, полная веранда, по колено или даже ещё больше. Я буду ходить в этом озере взад и вперёд, и оно будет укоризненно шуршать под моими чуткими к боли ногами.

В мире животных

О братьях наших меньших

1

Люди в большинстве – нацисты по своей сути. И с этим ничего поделать невозможно. Им почему-то кажется, что только они одни умные. Все остальные – иноверцы бездуховные.

Так принято почему-то считать, что чувства доступны только нам, человекам прямоходящим. Некоторые даже полагают, что не всем. Некоторые думают, что цвет кожи или вера тоже могут быть препятствием для настоящих чувств. Откуда такое самомнение? Впрочем, с этими мне вообще не о чём говорить, ибо, как мне кажется, – чувство боли одинаково неприятно и тибетским монахам, и папе римскому.

Я же сейчас хочу поговорить о людях, не настолько глубоко погрязших в нацизме. Я только о тех, кто отказывает в чувствах нашим так называемым братьям меньшим. Причём я не имею в виду ни чувство боли, ни чувство голода, ни чувство необходимости немедленного совокупления. Я имею в виду более высокие чувства, более сложные. Например, любовь, ненависть, чувство вины. Чувство собственного достоинства, наконец. И здесь я, старый животновод, должен остудить нарциссизм высшего, как ему самому кажется, творения.

Есть у меня собачуха. Небольшая такая, с кошку средних размеров. И будь она даже с большую кошку, это её званию собаки много очков не прибавило бы. Общую картину портит ещё её выходящее за рамки приличия добродушие и дружелюбие.

Но происхождение обязывает, и Дина, как всякая собака, бесстрашно носится по двору за всяким заблудившимся кузнечиком. И когда нечаянный гость оказывается уже вне пределов контролируемой ею территории, она победно оглядывает весь двор, ища наших одобрительных взглядов. И даже на соседский балкон искоса поглядывает – видели оттуда её беспримерный подвиг?

Наши соседи англичане, на собаках вообще помешаны – у них собак аж целых три. Поэтому они понимают чувства нашей Диночки и выражают ей всяческое одобрение. А она, сука такая, так и млеет – я же вижу – и потявкивает, и мордой поводит в сторону, куда улетел кузнечик. Дескать, если бы не забор, я бы живо с ним разобралась. А соседи ей почтительно:

– Of course! Of course!

Хотя надобно бы заметить, что собачушка наша не самого смелого десятка. И совсем не такая кровожадная, какой ей хочется казаться. Другой раз она увлечётся без меры, подстёгиваемая взглядами с английского балкона, да как возьмёт и за индюшкой погонится с неистовым лаем! Хотя за минуту до этого они рядом паслись и даже обменивались друг с другом последними новостями о биржевых котировках. А тут индюшка, глупышка, бежит панически со всех ног, как будто это я за ней с ножом гоняюсь. Но вот добегает она до забора – дальше бежать некуда. Добегает и поворачивается лицом к преследователю. Может быть, для того, чтобы успеть клюнуть агрессора перед смертью, а может, чтобы тому стыдно было в глаза смотреть.

И что же моя Дина? Она тут же выжимает до отказа и задние, и передние тормоза так, что падает, бедная, с ног и вспахивает небольшой участок нашего сада своей бесстрашной и справедливой мордой. После чего вдруг обнаруживает что-то необычайно интересное совсем в другой стороне от прижатой к забору птицы и бросается туда. Я-то вижу, что ничего там нет, и она тоже видит, но чувство собственного достоинства сохранено! Она там что-то озабоченно покопает в травке и тогда уже только кинет мне взгляд:

– Всё нормально, хозяин. Я тут всё разрулила.

На балкон соседей при этом она старается не смотреть. Лицо она, конечно, сохранила, но не настолько, чтобы соседям в глаза смотреть.

2

И кот у нас уникальный. Не знаю, что это за порода такая, но он очень необычный. У него чрезмерно худая морда и длиннющие ноги. И огромные глаза. Откуда он вообще на Кипре взялся, я таких здесь раньше не видел. Может быть, это не кот вовсе, а рысь. Я сам не кошатник, в породах ничего не понимаю и никогда не помышлял кошачьих заводить. Но они почему-то сами постоянно заводятся.

Этот рыжий сфинкс не хочет, чтобы я писал про Булата Шалвовича, про себя или хотя бы про него самого. Или он за глаза мои беспокоится, или чтобы я не перетрудился, но совершенно не даёт работать. Вскочит на стол и сядет перед носом, перегородив собою монитор. Уж как я его только не увещевал. И руками, и ногами. Однажды вышел на балкон и со второго этажа его сбросил. Через две минуты он снова сидел на столе. Первый раз вижу такого необидчивого и преданного кота.

Сначала я думал, что если выкину его на улицу и закрою все окна и двери, покой мне будет обеспечен. Ничуть не бывало, он всегда находит на одном из трёх этажей какую-то лазейку и через две минуты снова у меня на столе. Сидит, перегородивши монитор, и в глаза мои смотрит. Я пытался его пересмотреть, но больше, чем на пять минут меня не хватало. Но и он через пять минут обычно меняет своё поведение. Задними лапами оставшись на столе, он передними становится мне на живот и начинает его топтать, массажировать. Это недолго обычно, тоже минут пять-десять. Потом он спускается весь ко мне на живот, расклинивается между столешницей и животом и засыпает.

Это вообще незнакомый мне кот. Во всяком случае, ещё недавно был таким. А где-то с год назад стал наш дом некий рыжий бандит обхаживать. И главное – с поля идёт, с оккупированной территории, где совсем невозможно контролировать наш суверенитет.

Надо заметить, что вся наша домашняя живность к нам с оккупированной территории самовольно пришла. Кроме кошек, в этот список входят куры, черепахи, ежи и перепёлки. Неизвестно откуда и неизвестно за что. Может быть, они думают, что у нас тут Ноев ковчег? А может быть, это за то, что я под свой сад бесхозную землю прибрал, которую и называю оккупированной территорией. Бесхозная-то она бесхозная, но хозяин точно где-то есть, только не даёт до поры до времени о себе знать.

Новый соискатель работал профессионально. Приближался постепенно. При этом всем своим видом давал понять, что домыслы наши ему оскорбительны, он и не смотрит в сторону нашего дома. Он так просто ходит по оккупированной территории, и ещё неизвестно, у кого из нас на неё больше прав.

Собственно, почему уж так активно мы его не хотели? Дело в том, что к моменту, когда этот рыжий облюбовал наш дом, у нас уже несколько кошек с выводками было, на всех этажах. Которые, к слову, тоже сами пришли. И мы, конечно, со всей присущей нам строгостью даём понять новому соискателю, что свободных номеров нет. Что, мол, баста! Поищи себе других дураков!

Самое поразительное, что других дураков он нашёл уже давно, но они его чем-то не устраивали. Соседи через три дома от нас, две приятных англичанки, кормили этого проходимца, поили и ошейник ему красивый купили. Но он почему-то, даже не вытерев салфеткой рта после их яств и не сказав спасибо, стрелой летел к нашему дому. И методично сужал круги. Если мы встречались глазами, он не смущался, а всем своим видом давал понять, что если я там деревьев насадил, это ещё не значит, что я землю эту купил. Я не находил, что ему возразить.

Когда он вплотную приблизился к нашей веранде, я сам вышел с ним поговорить по-мужски. Дескать, борзеть не надо, мы тут сами парни из девяностых. Выслушав мои угрозы, он зевнул и прошёл между моих грозно расставленных ног на веранду.

Жена, чтобы сохранить чувство моего собственного достоинства, предложила:

– Да и пусть этот хам сидит здесь на балконе и мокнет от дождя! Не стоит, тебе, милый, с ним связываться. Мы его всё равно кормить не будем.

Мы закрыли дверь на задвижку и задёрнули занавески. На следующий день мы приоткрыли занавески, чтобы понять, можем ли уже снова пользоваться верандой. Оказалось, не можем.

Тогда на семейном совете было решено вынести на потерянную уже для нас веранду миску с водой. Не в качестве капитуляции, а из уважения к Женевской конвенции. Рыжий кот, не моргнув глазом, остался сверлить стекло, отделяющее нас от него.

Я предложил отдать ему мои любимые свиные хрящики, чтобы он убрался уже отсюда, наконец. Жена засомневалась, что это подействует именно так, как я хочу, но не возражала. На хрящики кот не купился и продолжал всматриваться в наше жилище. Ну и пусть смотрит. В конце концов, он так скромен и ненавязчив, что выступать с моей стороны было бы мелочностью и шариковщиной.

Через пару дней мы обнаружили его в доме. Рыжий нахал стоял посереди зала задумчивый, как бы недоумевая, как он сюда попал, когда совсем не собирался. Жена моя, женщина слишком добрая и чтящая законы гостеприимства, застеснялась и предложила ему кусочек колбаски. От колбасы гость скромно отказался. Не гордо и нахально, дескать, плевал я на вашу колбасу, а именно скромно. Мол, спасибо, но я только недавно из-за стола.

Кот ещё несколько дней ничего у нас не ел, есть бегал к англичанкам, демонстрируя, что он к нам не корысти ради, а по зову сердца пожаловал. Но всё остальное время он проводил в нашем доме. Для меня навсегда останется загадкой, зачем ему это было надо.

А немного освоившись, он в первый раз вскочил мне на стол, загородил собою монитор и посмотрел мне в глаза. И после этого перестал ходить на ланч к англичанкам. А я перестал думать о себе, как о венце природы. Способным кого-то приручить или научить. Но я не грущу, а если вдруг случится, он бодает меня своими несуществующими рожками до тех пор, пока я не пригрожу снова выкинуть его с балкона.

3

Теперь про упоминавшуюся уже индюшку. Она, сволочь, всей семье уже душу вынула. Прошлым летом припёрлась к нам неспешной исполненной достоинства походкой – дескать, я тут погощу у вас. А мы что – мы ничего, гостям всегда рады. Но на всякий случай я всё же побегал по посёлку, поспрашивал о месте её постоянной прописки – никто не колется. Ну ладно, у нас курятник не перегружен, от одной индюшки кормушка не оскудеет. Тем более, что обитатели курятника целый день по полю гуляют, домой только спать приходят.

День гостит красавица, другой гостит, да так и осталась. Мы не удивляемся, это у нас обычная практика, к нам многие приходят навеки поселиться, как уже выше было замечено. Добровольно мы только собачушку завели.

Вот проходит время, и решила индюшка на яйца сесть. Свои все под себя сгребла, да от жадности ещё и куриных прихватила. А из мужского братства я один в доме, не считая котов! То есть напрасно она, дурочка, села, о чём я и пытался ей донести в доступной форме. Но она и слушать ничего не желает, сидит и сидит. Полтора месяца просидела! Осунулась вся, с лица спала. Наконец, я тёмной ночью яйца у неё потырил. А то бы она, глядишь, так и околела бы от неутолённой потребности материнства.

Ладно. Проходит ещё пару месяцев, индюшка опять яиц напасла – и плюх на них. Только уже хитрее, на чердаке курятника, куда никто из нас залезть не может. Жена моя сердобольная пыталась её оттуда шваброй извлечь, но та только шипит и прочь нас гонит. Что делать? Сидит опять, не ест, не пьёт, только ругается при нашем появлении. Пришлось ей туда еду и воду доставлять.

Поехал я тогда индюшат новорождённых искать, чтобы подсунуть суррогатной матери. Нашёл-таки, но продавец по 10 евро затребовал за каждого индюшонка. Я при всей своей любви к животным на такую жертву не был готов. Пришлось ехать на Северный Кипр, где всё подешевле. Действительно, там купил по три евро.

Наивную и малообразованную птичку, конечно, всякий обмануть может. Поэтому, мне немного стыдно было, но меня научили, как не уронить её достоинства. Оказывается чужих индюшат ей надо подсовывать ночью, а её собственные яйца, в которых всё равно ничего нет, одновременно выкрасть. Дескать, она спросонья не заметила процесс вылупления детишек.

Я подкрался к мирно дремавшей девушке, тщетно готовящейся стать матерью, и бессовестно воспользовался её беспомощным состоянием. Она спросонок огрызалась, дескать, не дело ночью постороннему мужчине в будуар к леди, но я парень шустрый, к тому же не чрезмерно отягощённый моральными принципами. В конце концов, она сама виновата, она сама ко мне пришла. Мама не предупреждала её разве, что не следует заходить в гости в незнакомый дом. Поэтому моя индюшка не успела оглянуться, как сама стала матерью.

Наутро я пришёл проведать социально неблагополучную семью. В том смысле, что дети без отца растут. Индюшка встретила меня враждебно, будто это не я ей детей покупал по три евро за штуку. Наглость, конечно, но молодым редко бывает знакомо чувство благодарности. Я проглотил обиду и предложил ей помочь спустить её выводок с чердака. Она меня грубо послала и даже пыталась совершить физическое насилие по отношению к своему благодетелю. Плюнул я и ушёл, освежив кормушку и поилку.

Днём вернулся, смотрю, один индюшонок свалился с чердака и бегает внизу, жалобно взывая к помощи. А мамаша сидит на краю и тоже очень громко нервничает. Я не стал поднимать упавшего, а взял швабру и с риском быть покалеченным стал выуживать других индюшат с чердака. Мамаша бесновалась и норовила выклевать мне последние глаза. Женщины вообще бывают очень скандальными, я давно заметил.

Приятель, услышав потом мой рассказ, сказал, что моими глазами, собственно, особо дорожить нечего. Нет глаз и это не глаза. Но мне они всё-таки дороги. Совсем без глаз мне как-то будет чего-то не хватать. Что имеем, тем и дорожим.

В течение ожесточённой борьбы число нижних индюшат прибавлялось, а верхних сокращалось. Наконец, мать догадалась пересчитать остаток, и сама слетела вниз. Дура-дура, а понимает, что лучше больше, чем меньше. Я быстренько спустил остальных и ретировался.

Наступила идиллия. Суррогатная мама целый день что-то нежно ворковала своим деткам, выпуская их из-под крыльев на прогулку и кормёжку. Меня, когда я приносил еду и воду, по-прежнему встречала сурово и сварливо.

Но тут мне пришло в голову, что для такой солидной мамаши маловато деток будет. Поехал я снова на базар и прикупил ещё сброда всякого – кроме индюшат, ещё курячьих детей и утят, и даже цесарят, как потом выяснилось.

Расселил пока новоприбывших по коробкам у себя дома, лампы над ними повесил, чтобы тепло было. Но в мои планы не входило из собственного дома птичник делать. Не столько даже в мои планы, сколько в планы жены. И стал думать, как бы мне новых питомцев к сварливой мамаше пристроить. И даже словами разумными пытался ей донести, что большая семья лучше, чем маленькая. Но она, дура, ничего не понимает и только гонит меня прочь. Матери, они очень зашоренные, как правило, даже и суррогатные.

Вообще характер её сильно изменился в худшую сторону. Ладно со мной – с собачухой Диной и то индюшка рассориться умудрилась. Хотя Дина, как я уже говорил, добрейшей души экземпляр. Поэтому она любит всем помогать. Котят помогала кошке рожать, потом воспитывала выводок наравне с матерью. Сама не доедала – лучший кусок детям. Курице тоже хотела помочь яйца нести, но та ей быстро мозги вправила и собачушка, жалобно скуля, побежала жаловаться нам. Это настолько добрая собака, что все об неё ноги вытирают, как это всегда бывает в жизни, к сожалению. В том числе только что продравшие глаза котята. И только индюшка панически боялась нашей недотёпистой Дины. И Дина, бывало, самозабвенно гоняла несчастную индюшку, гордая от своей храбрости и ловкости. Но это только когда индюшка бездетной была.

А тут как-то Дина заскакивает деловито в курятник, увязавшись за мной, дескать, не надо ли чем-нибудь подсобить? И тут трусливая когда-то индюшка как врежет непрошеной помощнице, что несчастная собачуха пулей вылетела из курятника.

Я это всё к тому про Дину опять вспомнил, чтобы понятно было, что индюшенька наша резко изменилась характером, став матерью.

И вот мне как-то надо пристроить остальных квартирантов к ней. А как, если она уже вполне счастлива и ничего ей больше не нужно? Причём из новичков три цыплёнка какие-то экзотические, не похожие на других. Хозяин сказал, что это иранская курица. Ну, иранская, так иранская, мне без разницы. А вот что скажет строгая мамаша? Про утят я уж и не говорю.

Дождался я, пока стемнеет, и просто зашвырнул ей в конурку несколько новых индюшат. Пока индюшат только, чтобы сразу сильно не нервировать скандальную мамашу. Там в курятнике мы такую небольшую конурку соорудили, её она и облюбовала для гнезда. Индюшка заворчала, но писка истязаемых малышей я не услышал. Тогда я ещё парочку зашвырнул. Индюшка вылезла из укрытия с недобрыми намерениями, и я поспешил сделать вид, что просто вышел покурить, на звёзды полюбоваться. Она посмотрела на меня подозрительно и, чертыхаясь, вернулась к детям. А я стою и слушаю, как она там бормочет что-то любовно. Через несколько минут голову высунула и вперила в меня свой немигающий строгий взор. Дескать, чего стоишь – ступай вон отсюда, откуда пришёл.

Наутро я обнаглел и, не стесняясь света дня, присовокупил к ним ещё нескольких цыплят. Семейство как раз подзакусить из конурки вышло, и новые тут же затерялись в толпе. Индюшка ничего не сказала, лишь посмотрела на меня укоризненно. Я ей объяснил, что случайно выронил своих, а теперь как их найти, как отличить моих выродков от её замечательных чад? Индюшка согласилась, что это будет непросто, прервала бранч, и поспешила увести всю толпу в конурку.

Теперь у меня оставались только так называемые иранские цыплята (которые выросши, оказались цесарками) и утята. Ну, троих иранцев я привычно вбросил ей в конуру, как вбрасывает мяч баскетболист в сетку, и стал ждать, надеясь, что в темной хижине она не разберёт, кто тут чужой. Но через минуту двое из троих оттуда с плачем выбежали. Индюшка высунула голову и победно посмотрела на меня. Ну и чего ты смотришь, дура, третий-то остался!

Я уже думал вернуть в дом двух несчастных сирот, но тут вся компания снова вышла потрапезничать. Вообще, я заметил, у них очень напряжённый график – они минут пять сидят в конуре, греются под мамиными крыльями, потом выходят и минут пять едят. И так весь световой день.

И двое сироток смешались с непомерно разросшимся потомством глупой, но самоотверженной мамаши. Ну, вот они заморили червячка и по знаку мамы все дружно опять в конуру полезли. Снаружи не осталось никого. Через минуту озадаченная индюшка вылезла на свет. Я ей показал язык. Она была очень обескуражена и расстроенная вернулась к детям.

Теперь у меня осталось только пять утят. Я дал время индюшке успокоиться, дождался, когда у них по плану время отдыха, и принёс утят. В курятник, правда, запустить их не решился. Посадил их на землю снаружи и широко раскрыл дверь. А сам сделал вид, что вышел помидоры посадить и знать больше ничего не знаю. Утята в нерешительности топтались на пороге, но тут как раз подошло время очередного приёма пищи, и разбухшее за два дня стадо птиц высыпало из конуры. Увидев пёструю компанию, утята встрепенулись и не спеша вперевалочку, как боцманы по палубе, зашагали в курятник. Индюшка заворчала было, но, увидев, что я далеко и не имею отношения к происходящему, постепенно успокоилась.

Через несколько минут я неслышно подошёл и убедился, что снаружи ни одного птенчика не осталось, все в конуре. Всего тридцать пять особей, не считая строгой, но подслеповатой, как и я, мамаши. Только я, в отличие от неё, считаю лучше.

Ну и славненько. Я умыл руки и пошёл в дом. Надо было подумать не спеша, И вот я думаю: эх, если бы и людские мамаши все были такими же, как моя индюшка! А ведь нет, среди людского племени попадаются и другие.

4

А тут ещё курица у нас пропала со двора. День нет, два нет. Жалко, хорошая курица была, совсем ручная. Удивительная – сама на руки идёт, как будто она не курица вовсе, а кошка или собака.

На третий день спускается откуда-то с горы – и сразу в дом, дескать, проголодалась я. Обрадовались мы, но всё же в дом – это слишком, иди к себе в курятник, говорим. Но она поела-попила и вновь исчезла. Опять только через два дня заявилась. Выследили мы гулёну, оказывается, она залезла на гору, что за нашим домом, там, в укромном местечке яиц нанесла и сидит, ждёт чего-то. Индюшке позавидовала, наверное.

А ждать-то нечего, ибо петушок за отсутствием в этих яйцах участия не принимал. Ну, купил я хороших яиц на базаре, да и подсунул ей вместо тех, пустых. Не дожидаясь темноты, ибо там шею сломаешь, пробираясь к ней при свете дня, не то, что в темноте.

И обман, конечно, скрыть не удалось. Возмущённая курица спустилась с горы, громко выговаривая всё, что она обо мне думает. Я, как человек, склонный к компромиссу, сел рядом с ней на стул и стал увещевать расстроенную курицу. Дескать, чего тебе ещё дура надо, я тебе хороших дорогих яиц с базару привёз, а ты, тварь неблагодарная, свои пустые требуешь назад.

А она вскочила мне на колени и настаивает на своём. Я ей говорю, посмотри, мол, неразумная, какие у индюшки прекрасные детки получились. А она взлетела на плечо и на ухо шепчет: видели, дескать, мы этих деток. Ты, небось, и мне хотел такое ассорти подсунуть, но я не такая глупая, как твоя индюшка.

Ну, что ты с ней поделаешь? Минут десять с моего плеча не сходила, всё канючила. Пока я не скинул её и не скрылся в доме.

А вот ещё петушок, муж моих курочек.

Принято считать, что мир жесток, потому что самцы очень должны доказывать своё право. Это так, но только отчасти. Гораздо страшнее на самом деле самки. Когда они матери. Тут уже просто не подходи.

Из всего куриного поголовья я только одного петушка оставил, самого мощного и самого красивого. И любо мне видеть, как он гордо выхаживает возле курятника, всем давая понять, кто здесь хозяин. Куры в восторге, конечно, но остальные – утки, цесарки и индюки – не особенно прислушиваются к его бахвальству. Но и не мешают ему самоутверждаться.

А ему того и надо.

– Смотрите, – раздувается он от гордости, обращаясь к своим хохлаткам, – все меня уважают.

Но сегодня случилось… Не знаю, как петушок – я до сих пор в себя прийти не могу.

Презрев старательно устроенные мной гнёзда для высиживания яиц, все самки моего птичника сами находят, где им усесться. И главное, подлюки, в самых недоступных местах.

Одну индюшку я выследил всё-таки, уже довольно давно, хоть и забралась она в самую чащобу. А сегодня петух мой высокомерный в тех краях очутился. Кинулся я его остеречь, а уже поздно было. Он, гордо вскинувши голову ввысь и ничего не видя вокруг, так и ввалился в гнездо чересчур подозрительной будущей мамаши.

Всей последующей дискуссии я не услышал, хотя видел, что петушок мой, как ошпаренный, вылетел из кустов с обезумевшими глазами. Немного придя в себя, он начал оправляться и показывать своим курочкам, что всё под контролем, мол, немножко оступился я в танце и немножко ногу подвернул.

Тут из кустов появилась неудачно потревоженная будущая мамаша с самыми недобрыми намерениями. Петушок, не теряя лица перед дамами, чуть отошёл в сторону. Дескать, не дело мне в эти ваши бабские дела влезать. Но мамаша, поправши всякое его мужское самолюбие, направлялась прямо к нему, выкрикивая на ходу что-то оскорбительное.

Мой петушок вообще-то очень галантен, кроме, конечно, того момента, когда по долгу службы овладевает дамами, но тут он просто растерялся. А индюшка, не сбавляя шагу, подошла к нему и со всего размаху своей глупой, но на очень длинной шее головой, клюнула его прямо в гребешок.

Ну, здесь уже – а вы как бы себя повели – моему петушку ничего не оставалось, как осадить зарвавшуюся бабу. И он ринулся в бой. Бой был жестокий, хотя я случившимися под рукой граблями, пытался придать ему более спортивный вид. Муж индюшкин суетился рядом, растерянный, как и я, и так же боялся подступиться к дерущимся, хотя в другое время эта индюшка визжала, прижатая к земле его цепкими когтями, а петушок просто обходил его стороной.

Готовящаяся стать мамашей индейка всё-таки победила моего красивого бабника, и он помчался от неё наутёк, теряя перья и уважение курочек. Хотя ничего постыдного в этом поражении не было – весовая категория всё-таки очень разная.

Тем бы всё и закончилось, если бы конфликт случился с индюшкиным мужем. Отходчивые мы, мужики. А эта стерва вместо того, чтобы вернуться к своим остывающим яйцам, поспешила преследовать своего врага. И нагнала его в два счёта – длина ног у них тоже очень разная – и давай снова бить-убивать последнего мужа моих курочек. Тут уже я, откинув грабли, сам кинулся в гущу конфликта. Бедный петух воспользовался замешательством – и в курятник из последних сил. Индюшка за ним. Я, чертыхаясь и матерясь, тоже. Пока подоспел, она на нём, уже не сопротивляющемся, втоптанном в землю, сидела и выклёвывала его хохолок, добираясь до мозгов.

Я вырвал петушка из её цепких когтей и обозвал её сукой. Индюшкин муж всё время находился рядом и не счёл моё высказывание чрезмерным.

Я отнёс трясущегося петушка в отдельную клетку, где одна из его жён детишек их общих воспитывает. Моя собственная жёнушка испугалась, как бы он цыпляток там не обидел. Как же, обидишь здесь кого-то! Там тоже мама есть. Которая постоянно позволяла петушку втаптывать себя в грязь, но только до момента, когда стала мамой.

Петушок трясся и просился обратно ко мне на ручки. Подросшие цыплята взлетали ему на спину и требовали банкета.

Весь вечер сижу и жду, запоёт ли снова мой петушок. Я ведь за чистоту тембра голоса его особенно полюбил. Не знаю. Если до утра не запоёт, придётся его зарезать.

Да, вот есть у нас ещё улитки виноградные в саду. Большие такие, степенные. И не многословные. Ой, нет, про улиточек я пожалуй, в другой раз расскажу.

Диночка

Диночка у нас девушка нежная и очень благородная. Несмотря на то, что не из хорошей семьи. Так себе семья у неё, по-моему, – и росточком Дина не вышла, и цветом каким-то чёрно-белым, как дагерротип. И шерсть вся какая-то неравномерной длины – скорняку стыдно показать.

Мы её щеночком взяли из питомника, где добрые англичане приголубливают у себя бездомных собак. Когда мы пришли, малолетних питомцев только двое было, и оба такие несчастные, так тянули к нам свои умные мордочки сквозь сетку клетки. И глазки их, наполненные бездонной тоской, умоляли поверить, что они нас не подведут.

Но мы дочке пообещали подарить на день рождения только одного щеночка, и счастливый билет выпал Диночке, хотя так её тогда и не звали.

Отходя от клетки, я чувствовал себя последним подлецом, ведь там остался второй щенок, которому сегодня не повезло. Он что-то кричал нам вслед, что, мол, погодите, не ошибиться бы вам с поспешным выбором. Что мол, где одна, почему ещё одного быть не должно? Но люди жестоки, и я сделал вид, что не слышу его слов, и для убедительности даже пошевелил у себя пальцем в ухе. По-моему, он не поверил, но мы уже удалились на безопасное для совести расстояние.

Так вот, повторюсь, Диночка оказалась на редкость благородной собакой – ела мало и не писала жалоб в общество защиты животных, когда я, сгибаясь под тяжестью сумок с выпрошенными в мясных лавках для голодающей собачки кусками и костями, воровато на цыпочках проходил мимо неё к холодильнику, старательно пряча глаза.

Повезло нам с собачухой! И смелая, главное! Настоящий сторож. Можно спать спокойно. Самоотверженно бросается на амбразуру, если там черепаха или ёжик какой ведут себя как-то не так. Те, правда, ни во что не ставят хозяйку двора, и иногда даже спрятаться от неё ленятся – только повернутся к Диночке лицом. И Диночка сразу же резко меняет траекторию своего целеустремлённого бега, делая вид, что она вообще-то за кузнечиком бежала. Сестрица курочка, не поможете мне его найти, я ведь, собственно, для вас за ним бежала. Вас думала угостить!

Но сестрица курочка не обладает такими душевными качествами, как наша смелая Диночка, и сквозь зубы просит непрошеную подругу отвалить, пока та финдюлей не огребла. Курочка хамка, конечно, спору нет, но и её я могу понять. Она бедная изо дня в день яички несёт, надеясь увидеть детишек пушистых жёлтеньких. А вместо этого видит, как мы кушаем яичницу. Что поделать – неутолённая жажда материнства кому хочешь может характер испортить. Диночка понимает, что у курочки жизнь сложная, и потому сама продолжает искать несуществующего кузнечика.

А недавно вокруг нашей избушки какой-то чёрный кобелёк начал круги сужать. Нет, сначала он, конечно, серенады пел под луной такие красивые, что я уже и сам готов был согласиться, ибо камни под рукой закончились. Да и какие камни или даже скалы могут противостоять любви? Нету таких скал.

Особенно, если у Диночки течка.

Мы с семьёй посовещались и решили, что Диночка имеет право на счастье материнства. Нам, кстати, всё время услуги по стерилизации предлагали, и не дорого, а мне, как участнику всех войн последнего столетия, так и вовсе бесплатно. Но мы посчитали себя не вправе решать за Дину, а сама она стерилизовать себя не просила.

А сейчас я, старейший собаковод всех времён и народов, должен повиниться – маху дал. В смысле опростоволосился. Кобелёк тот влюблённый не пара нам был, конечно же, я сразу это видел. Но вот моя приверженность к демократии меня подвела. Ну, ладно-ладно, интернационализм тоже. Видно же было, что этого чёрного кобеля никогда не отмоешь до англичанина. А ещё он и по размеру в три раза больше мой Динульки. Не подходит он ей. Хотя… Я своей жены тоже раза в три больше, а никто не жаловался.

Но мне, выжившему из ума старейшему собаководу, жених понравился, тем более, напомню, что камни на участке закончились.

И чёрный жених сделал своё чёрное дело. Прямо в поле ржи, что рядом с нашим домом. Диночка кричала, но я не понял, от радости или от расового несоответствия.

После этого будущий отец вдруг по делам засобирался и исчез с нашего горизонта, не оставив адреса. Диночка не обиделась, а я был несколько обескуражен. Сволочи всё-таки эти мужики, что бы вы о них ни говорили! Самой Диночке я ничего не сказал. Хотя осадок, конечно, в душе…

Прошло ещё немного времени и у Диночки сосочки налились. Я настроил рогатку, если её бывший муж вдруг вздумает пересмотреть свои взгляды на брак.

А сегодня утром дочка мне шутит:

– Гляди, папа, у Диночки детки народились!

Я не поверил ей – сосочки сосочками, но животик-то не ровня моему – впалость одна!

Дочка сказала, что в сравнении с моим животов всё остальное – впалость.

А вечером я виноградником занимался, Мичурин какие-то редкие итальянские белые огурцы сажал, Алсушка с Аминушкой и Алиюшкой что-то пропалывали, готовили под новые посадки.

И вдруг кто-то увидел Динушку, которая тут же, рядом с нами, выкопала гнёздышко в земле и уже родила. Родила одного, чёрного, как отец-гусар. Крупный такой… и мёртвый.

Да, так и должно было получиться, родители слишком не подходили друг другу. Девчонки мои, плача, побежали гладить неудавшуюся маму и её чёрненького, ещё не успевшего остыть, ребёночка.

Она не возражала. Он тоже. Только я. Я сказал, чтобы они оставили её в покое, чтобы она побыла наедине со своим дитяткой. Немножко, пока мы не его закопаем.

В мире животных

Н. Г. Шиловой

Давно собирался в гараже порядок навести, да всё руки не доходили. Вообще мы по назначению им никогда не пользовались – лень машины во двор загонять. Поэтому там всякие хорошие вещи лежат – старые игрушки, рыболовные принадлежности, лодки, ласты, средства для ухода за садом, мебель какая-то надоевшая. Словом, в большинстве своём это вещи, которые уже не нужны, но ещё могут понадобиться. Или нужны, и мы потом надеемся их найти. Чего никогда ещё не случалось. И постепенно столько всего накопилось, что дальше входа и пройти нельзя.

Здесь, на Кипре, гаражи, как правило, открытые – вообще без ворот. И всякий приходящий без труда имеет возможность составить впечатление о нашем благосостоянии и аккуратности прямо во дворе, даже не входя в дом. Поэтому мне давно хотелось там ревизию провести или, может, занавесочками входной проём убрать.

А тут для ревизии как раз повод появился – кризис наступил. Может, там съестное что-то завалялось? Два дня пробивался вглубь, захламив заодно весь двор.

Это мой стиль наведения порядка – для начала разбросать вещи по всей территории дома и двора. Потому, что я люблю делать всё основательно и не торопясь. Чтобы потом каждая вещь на своём месте была. К сожалению, через два-три дня от начала работ мне этот процесс надоедает, и я возвращаюсь к компьютеру.

Жёнушка моя потом ещё два-три дня ждёт, чтобы я вернулся к начатой работе, напоминает мне или предлагает свою помощь. Но я кричу, чтобы она ничего не трогала, потому, что она всё складывает неправильно, бессистемно и бестолково. Любимая соглашается, что бог её не наградил умением правильно всё складывать, и отступает. Она ещё недельку спотыкается о что ни попадя, чтобы выбраться на улицу, потом потихоньку всё убирает, как было. То есть неправильно, бессистемно и бестолково. Я потом долго ворчу, что мне не дали довести до конца задуманную реорганизацию.

Вот и на этот раз, на второй день, ближе к обеду, уже почти добравшись до противоположной стены гаража, я почувствовал, что вдохновение меня покидает. Но тут вдруг услышал в самом дальнем углу какое-то шевеленье. Любопытство меня раззадорило, и я быстро проложил себе дорогу к источнику звука. Там, в углу стояла высокая картонная коробка, набитая до половины всяким тряпьём. Я заглянул внутрь и обнаружил незнакомую красивую чёрную с коричневыми вкраплениями кошку. Под брюхом её копошились три крохотных совсем ещё слепых котёнка. Похоже было, что только-только она ими наш гараж украсила.

Кошка подняла голову и пристально посмотрела мне в глаза. Я тоже посмотрел. Мы долго смотрели друг другу в глаза, и мысленно многое успели друг другу сказать. Но это настолько личный был разговор, что я не смею вынести его на публику. Могу лишь вкратце изложить главную составляющую её мыслей:

– Ну, что, ты сейчас возьмёшь меня за шкирку и выбросишь через забор? А детей моих утопишь в ведре с водой? Вперёд!

И не было в этом взгляде ни испуга, ни негодования, просто вопрос.

Я смутился первым, отвёл взгляд и вышел из гаража, заявив домочадцам, что в таких условия работать не могу. Наконец-то нашлась уважительная причина для прекращения надоевшей уборки.

Радости наших детей не было предела. Они визжали от восторга на весь посёлок. А потом отнесли незваным квартирантам миску молока прямо в коробку. Молоко было благосклонно принято.

Надо сказать, что всего недели за две до появления в нашем гараже кошек, мы себе щеночка взяли из приюта для бездомных собак. И так скоро заводить новую живность в наши планы не входило. Тем более, что я, например, кошатником никогда не был, мне всегда собаки были роднее. Но не выбрасывать же мать-одиночку с новорожденными детьми. Ладно, решили мы, пусть котята пока подрастут, а потом мы их раздадим, или увезём куда подальше. А кошка – кошка ладно, раз она такая умная, пусть живёт.

Но в облюбованном ими гараже мы оставлять их не собирались. Я решил семейство кошачьих на второй этаж переселить, на оккупированную территорию.

У нас тут принято называть северные земли Кипра оккупированной территорией, потому, что после войны 1974 года там – Турецкая Республика Северный Кипр. Никем непризнанная, кроме Турции и Абхазии. Последняя, правда и сама никем не признана, кроме тех, кому Россия достаточно денег заплатила. Но это не важно.

Так вот, мой сад на втором этаже находится на юге острова и не имеет отношения к вышеупомянутым оккупированным территориям северного Кипра, равно как и сады первого и третьего этажей. Однако сад второго этажа я называю оккупированными территориями. Только не подумайте, запутавшись в многообразии моих садов, что я крупный латифундист, сады которого привели бы в зависть маркиза Карабаса, распространяясь во все стороны света, насколько хватает глаз.

Просто с моей веранды, что на втором этаже, есть выход в огромное чистое поле, которое мне не принадлежит. Я не знаю, чьё оно, но уже в первый год своего проживания я посадил на нём пару деревцев. Маленьких таких деревцев и очень близко к моему забору. Как бы невзначай. А может быть, они сами выросли.

Не дождавшись реакции пострадавших от моей агрессии, я на следующий год высадил ещё четыре дерева, уже в следующий ряд. И постепенно, постепенно я это поле осваиваю. Калитку прорубил, чтобы мне туда через забор всякий раз не прыгать. Детские качели и тренажёры вкопал. Бочки свои ирригационные вынес. Деревьев плодоносящих там уже десятка два.

А теперь ещё и кошку с выводком решил туда пристроить, которая, вообще мне не родня. Надо отдать ей должное, кошка, которую я сразу с присущим мне полётом фантазии назвал затейливо Кошкой, молча наблюдала, как я коробку с её выводком на оккупай переносил. Ни слова не сказала и когда я её саму, взявши под мышки, воссоединял с детишками. Просто смотрела мне в глаза своими ослепительно зелёными глазами.

Коробку я пристроил под раскидистым деревом мимозы, чтобы их солнце не беспокоило, и сам успокоился. Кошка проводила меня задумчивым взглядом.

Через полчаса слышу – в доме шум, гам, веселье. Думаю, не иначе, это новые жильцы моих детишек забавляют. И действительно, оказывается, этой неизвестно хуже кого незваной гостье не приглянулось выбранное мною место, и она перетащила своих питомцев в дом, а именно в наш платяной шкаф. Я возмутился своеволием гостей и вытащил оттуда за шкирку всех четверых. Она ни разу не огрызнулась, только пыталась поймать мой взгляд своими сумасшедшими по глубине глазами. Я даже жалею, что не она у нас в правительстве. Нет, ей-богу, в Госдуме, скажем, такие умные глаза вообще не встретишь.

Хорошо, сказал я, не нравится вам под мимозой, я вам другое место подыщу. И поселил их под мушмулой. Перетащили мы туда коробку, миски с молоком и закуской, а я ещё от сердца кусочек свиного уха оторвал. Вроде все остались довольны.

Собачуха наша, не умеющая по малолетству правильных с кошками отношений выстроить, новых жильцов приняла весьма радушно. Она забиралась в их гнездо и помогала маме вылизывать котят. И мама-кошка спокойно на это смотрела. Она для всей компании стала за старшую, как самая взрослая и самая умная.

А однажды Кошка прибегает откуда-то вся в крови, а на шеё у неё страшная рана. Огромный кусок шкуры на шее выгрызен неизвестно кем так, что голое белое горло напоказ. Зря я, наверное, в чисто поле их переселил. Говорят, какой-нибудь хорёк мог напасть на нашу Кошку.

Жена, конечно, запричитала: к ветеринару, к ветеринару! Я говорю:

– Сейчас, разбежался! Тут на свои похороны денег не знаешь, как накопить, так я ещё приблудных кошек лечить стану. Само заживёт!

Но через пару дней рана так загноилась, что голова у Кошки раздулась, аки шар. Собачка Дина, как могла, вылизывала кошкину рану, но нужных результатов это не принесло.

За операцию мы заплатили сорок евро и ещё столько же за двухдневную госпитализацию. Нельзя было иначе, котята были ещё совсем маленькие, погибли бы. Но всё обошлось.

После этого приключения я вернул семейство кошачьих в гараж. Ей всё-таки видней было, когда она место для гнезда выбирала, зря я в это вмешался. Стыдновато мне было в Кошкины глаза глядеть – ну, что, от меня убыло бы, если бы она в гараже осталась?

И вот живут они у нас, живут, едят из одной миски, объедают нашу большую многодетную семью. Котята подросли, и собачуха Дина таскает их по всему двору то за ногу, то за голову, рискуя задушить или причинить увечье. Я сначала Дину порицал, но потом увидел, что самим котятам это тоже нравится и устранился. Но собака всё-таки неадекватная какая-то нам досталась – стоит у миски и ждёт, пока котята наедятся. А они, сволочи, наедятся только тогда, когда всё кончится. Моя прекрасная жёнушка жалеет собаку Дину, и, заманивши её в дом, подкармливает отдельно.

Одного котёнка нам всё же удалось отдать в хорошие руки. Пока одного. Двое – рыженькая девочка и чёрненький мальчик ещё у нас. Они уже совсем самостоятельные, и у каждого свой характер и привычки. Мальчик, как и подобает представителю кошачьих, гордый и независимый. Тем более – мужик.

А Рыжуха повадилась ко мне приходить, пока я за компьютером работаю. Вспрыгнет на стол и ходит по клавиатуре, разные предметы на моём столе грызёт и меня целует. И старается чайник на пол сбросить или коробку с вином, чтобы я оставил свою работу. Я ей объясняю, что не успею, дурочка, мне ещё много нужно сегодня сделать. А она только «мур» да «мур», скотина рыжая.

Потом мы с ней всё же договариваемся, и Рыжуха уютно устраивается в промежутке между принтером и монитором. Она лежит на спине, бесстыдно раскинув во все стороны света свои молодые руки и ноги, и сладко спит, чутко прислушиваясь к стуку моей клавиатуры. И мне тоже становится так сладко, так спокойно и я стараюсь не очень громко бить по клавишам.

Но вскоре наша идиллия прекратилась, и только я тому виною. Я же говорил, не кошатник я, не умею с ними обращаться. Как-то раз застукал я Рыжуху за непотребством – она пыталась на обеденный стол залезть. Я ей объяснил, как мог, что она не права, но видимо, неубедительно. Тогда я с металлом в голосе, а ей опять недоступно. Ну и съездил кошечке по мордам слегка, не без этого. А она обиделась.

Господи, собаке никогда бы за такое обидеться в голову не пришло, тем более, если за дело получила. А эта фифа, не кошка ещё даже – котёнок, обидеться изволили. К моему компьютеру не подходит и в глаза мне глядеть избегает. День избегает, два, три… Я тогда изловил её и сам к себе на стол посадил. Она не убежала тут же, для виду посидела минутку. Видно было, что Рыжуха не хочет демонстрировать свою обиду и желание продолжать холодную войну, но в то же время ничего с собой поделать не может – неприятно ей со мной за одним компьютером находиться.

Только недели через две она меня окончательно простила. Но уж после этого мы с ней зажили! Она мне о своих делах что-то рассказывает, я с нею тоже делюсь. Как-то нежнее мы стали друг к другу относиться, бережнее. Она любит бодать меня несуществующими рожками, а я люблю положить её себе на шею в виде воротника. И что ещё надо добавить – она никогда больше не лезет на обеденный стол. А зачем, если на моём рабочем столе много вкусненького для неё всегда припасено. Правда, Рыжуха не ест практически ничего, чем я её у компьютера потчую. Надо гостинцы сначала на пол сбросить, где весь народ. И я понимаю, что она этим хочет показать, что она здесь не из-за денег, а по любви.

Садик на оккупированной территории недолго пустовал. Природа не терпит пустоты и через некоторое время в заброшенный детский игрушечный домик, что там стоял, вселилась невесть откуда взявшаяся другая кошка. И тоже сразу без лишних слов котят снесла. Штук пять, наверное. И что нам с ними было делать? Поставили миску, пусть выкормит ребятишек, а потом мы их всех сразу и отвезём куда подальше. Но эта нерадивая мамаша, оказывается, имела на будущее свои планы и в один прекрасный день сбежала, не оставив адреса, куда обращаться за алиментами. А детишек своих, только-только научившихся молоко лакать из миски, как раз оставить не забыла. Мы решили лишить негодницу родительских прав, чтобы она в будущем на обеспеченную старость не рассчитывала, но от этого было не легче, пришлось нам её выродков растить. Из новых собачка Дина полюбила только двоих и следила, чтобы её любимцы у миски задерживались подольше, а остальных строго порицала. Я понимал, что этих двоих она готова принять в нашу большую семью, но не мог с ней согласиться, будучи хорошим математиком. А математические расчёты были неутешительными.

Видим мы – не прокормить нам неожиданно разросшуюся семью, и однажды моя дражайшая половина в мясную лавку поехала христарадничать, дескать, не найдётся ли чего ненужного для собачки. Мясники так обрадовались этому вопросу, что побросали все свои дела и давай в несколько рук нагружать собаководку тем, что не нужно. Улов дня: 12 поросячьих ног, 12 ушей, две свиные головы (с языками) и ещё другая разная прелесть. Всего килограммов пятнадцать.

Собравшиеся вокруг меня представители собачьих и кошачьих с грустью глядели, как я набивал морозильник неожиданной добычей. Они укоризненно провожали в морозильную камеру мои натруженные дрожащие руки. В глаза я старался им не смотреть.

Через пару месяцев мне снова мясца захотелось. Я вообще-то настолько неприхотливый, что обычно мне хочется того, что вот-вот из холодильника в мусорку полетит. Иногда женуля успевает быстрее, и тогда мне приходится выуживать свои деликатесы из ведра под раковиной. Она меня увещевает: дескать, испорченные продукты моей печени могут быть неполезны, а я сардонически (кстати, что это такое?) хохоча, объясняю ей, глупышеньке, что протухшие продукты, это лучшее, что видела моя несчастная печень в своей суровой жизни.

Так вот же ж. Это любимая приговорка одного моего хорошего друга. Он, вообще-то из Харькова и всё же ж время пытается мне донести, что несмотря на географию и выговор он опять же ж таки и не еврей. Хотя мне это практически всё равно, даже еврей поестественней был бы при его остроумии и размере бассейна в его дворе. Но ему это принципиально. Дескать, русские мы, и я сардонически (вы-то хоть знаете, что это означает?) хохочу ему в лицо. Так вот, зачем я приплёл в нить повествования этого весёлого харьковчанина? Вот приплёл же ж зачем-то, но кровоснабжение того, что у людей называется мозгом, у меня давно нарушено. Чёрт с ним, с харьковчанином, не буду его вырезать. Вдруг потом вспомню? А не вспомню, так он в каком-то из последующих рассказиков появится, когда я про его собаку Чучу буду повествовать.

Так вот моя благоверная снова в мясную лавку засобиралась. Там на её просьбу не дать умереть собачке с голоду, на сей раз выдали неприличный и где-то даже издевательский вопрос:

– Вам лучше с костями или только мясо, мэм?

Жёнушка моя, конечно, опешила от такого вопроса, но собралась с силами и молвила, что её собачка к мясу больше склонна. Через две минуты ей большой пакет вынесли килограммов на шесть или семь. Денег не взяли, хотя бы пятидесяти центов, на которых она очень настаивала.

Вернувшись домой, жена оторвала меня от компьютера, чтобы вместе осмотреть содержимое пакета. Животных к просмотру не допустили, чтобы зря не травмировать. Раскрывши пакет, я отшатнулся от неожиданности. Никогда такого мяса не видели мои советские родители, а про бабушек и дедушек я и не говорю. И без единой косточки. И всё сало аккуратно срезано и куда-то выброшено. Только обрезки свежайшего мяса граммов по тридцать, по пятьдесят. Маленькие, на стейк уже не годятся, вот их и отдали собаке. Слёзы навернулись на мои глаза.

Когда-то я, обычный советский мальчик, на базар был посылаем родителями мясца купить. К этому времени в магазинах мясо уже не продавалось, только на базаре (москвичам не читать). Нужно было прийти к павильону в шесть часов утра, не позже, иначе день будет вегетарианским.

В очереди стоять было недолго, слава богу, часов семь-восемь. И вот, наконец, ты получаешь граммов семьсот огромной мосолыжки, художественно укрытой тремястами граммами мясных обрезков. Из этих трёхсот граммов мои родители научились неделю семью кормить. Некоторые покупательницы истошно кричали на весь базар, и тогда продавец доводил им соотношение мясо-кости 50 на 50.

Возвращаясь из далёкого прошлого и смахивая слёзы, я понимаю, что сегодня кормить кошек и собаку снова решительно нечем. Куплю-ка я им лучше собачьих консервов.

Вышел я во двор рассказать животным, что собираюсь им собачьих консервов купить, а у нас праздник – наша Кошка родила опять котят.

Я подошёл к ней и потихоньку, на ушко, чтобы котята не услышали, молвил: что же ты, шлюха ты эдакая, всякий стыд потеряла? Я тебя как порядочную приютил, а ты мне уже второй раз за полгода в подоле приносишь! Какой пример ты показываешь своим и моим детям? Я же не избавился ещё от твоего прошлого приплода!

А она бесстыже смотрит мне в глаза своими ослепительными зелёными, и новых котят выпячивает: дескать, посмотри, дурень, какая прелесть получилась, где ещё тебе таких сделают?

Я отвечаю, что потомство таки да, неплохое, но ты же мне со своими котятами не оставляешь другого выбора, как открыть небольшую чебуречную для туристов. Потому, что больше я не придумаю, как мне реализовать плоды твоей бурной личной жизни.

Выслушав меня, она зевнула и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен, хотя я много чего ещё собирался сказать справедливого.

А тут и собачуха Дина подскочила и сразу шасть в гнездо к свежим котятам. А любвеобильная мамаша и не беспокоится нисколько, даже подвинулась, чтобы собачухе удобнее было вылизывать её слепышей. Вылизавши котят, собачуха ко мне и тоже облизала. Дескать, друзья, к чему нам конфликтовать из-за ерунды, мы же одна большая дружная семья.

Вздохнул я и, кляня себя за безволие, поплёлся за «Фрискасом». Сзади меня семенило вступающее в половую зрелость и готовое меня осчастливить внуками живое тёплое и мурлыкающе сообщество.

А вчера утром одна знакомая живого петуха нам притащила. Кто-то её угостил, но не успел зарезать и ощипать. Она сама этого не умеет, и держать ей петухов негде. Достал я птицу из мешка и привязал за ногу к дереву – пусть попасётся, пока я нож наточу.

Петух, конечно, красавец – сам огромный, разноцветный, хохолок огненно-красный, и перья на солнце переливаются. Ходит по двору, как павлин и оглушительно кукарекает время от времени. Дина от возмущения истошным лаем заходится, но близко к петуху подойти боится.

А потом он как-то от верёвки освободился. Не пойму даже, как, вроде я хорошо его привязывал. Не поймать мне его теперь. Вечером к нам друзья пришли и давай нас стыдить за жестокое отношение к животным. Дескать, петушку без курочек будет некомфортно. В ближайшие же выходные они обещали привезти нам с базара курочек.

На ночлег петушок устроился в ветках абрикосового дерева, а в пять часов утра возвестил весь наш посёлок о том, что настало утро. Я лежал, просыпаясь, и думал, а может, действительно, ему курочек купить для компании? Может быть, он поспокойней станет? А то ведь, неровён час, соседи напишут на нас куда следует или вообще подпалят.

Крысюк и Чуча

На новогодние праздники все наши соседи поразъехались кто куда, одни мы остались. Ну и, конечно, всю домашнюю скотину нам оставили на воспитание. Сначала одни притащили шиншиллу, которую я сразу окрестил Крысюком, хоть это и была тётка.

Крысюк сидела задумчивая в просторной клетке с полной кормушкой и поилкой и к перемене места жительства отнёслась индифферентно. Ей выделили отдельную комнату, потому что хозяева предупредили, что у зверя слабое сердце и при нём не следует громко разговаривать и размахивать руками. Я вежливо раскланялся с временным постояльцем, стараясь не размахивать руками, осторожно засунул клетку под стол и на цыпочках вышел из комнаты, заперев дверь на замок. Чтобы мои дети не довели до инфаркта благородное создание с чувствительным сердцем. Вообще они способные, мои дети, и могут довести до инфаркта кого угодно, не то что слабую шиншиллу.

– Имей в виду, – отдавал последние наставления хозяин зверя, – особенно она боится собак. Если увидит собаку, сразу издохнет.

Я его успокоил:

– Езжай-езжай, не беспокойся – страшней меня никого в доме нет, а она видишь, перенесла это зрелище мужественно.

Сосед согласился, что я выгляжу куда ужаснее любой собаки, успокоился и отбыл, исполненный гордости за храбрость и выносливость своей питомицы.

Следом подоспел другой сосед. Он как раз привёл собаку. В юности у меня было много знакомых корейцев, поэтому я, вспомнив старых друзей, невольно новую постоялицу оценил соответствующим взглядом. Собака – чёрная, лохматая, не без чау-чау в генеалогии, была хороша. Большая, гладкая, килограммов на пятнадцать. Зовут Чуча, хотя имя при таком взгляде на предмет значения не имеет. Я сразу изложил хозяину свои виды на его любимицу – дескать, недурное хе или кукси должно получиться к новогоднему столу. Не склонный к спорам хозяин предложил компромисс – отъесть от его красавицы одну ногу, справедливо рассудив, что этого для новогоднего стола должно хватить.

Новая квартирантка, в отличие от прибывшей чуть ранее, обладала, видимо, крепким сердцем и слушала обсуждение новогоднего меню с добродушным любопытством. К Чуче прилагались: огромный неподъёмный мешок с кормом, ошейник с двумя красивыми медальонами, где была изложена подробная информация, проливающая свет на всё семейство соседей, шлейка и поводок для прогулок. И ещё пакет с засушенными до деревянности свиными ушами. Их полагалось выдавать Чуче по одному вечером в качестве игрушки и лакомства одновременно.

Эти уши и меня не оставили равнодушным – ведь если их поварить часиков пять-шесть, они могут стать вполне привлекательными в кулинарном смысле и для нас. Ну не для всей моей семьи, конечно, но для меня точно – обожаю хе из свиных ушей! Но хозяин Чучи уговорил меня не покушаться на собачью игрушку, пообещав, что по возвращении после Нового года купит мне точно такой же пакет. На том и порешили, и довольный хозяин поспешил уехать, пока я не придумал нового применения ещё чему-нибудь из его имущества. Он только крикнул на прощание, уже садясь в машину, что не рекомендует оставлять обувь во дворе. Я занёс обувь в дом и скрепя сердце честно выдал Чуче её ежевечернее свиное ухо.

Утром следующего дня мы смогли убедиться, что Чуча наряду с прочими положительными качествами обладает ещё и замечательными зубами. Да было бы и странно, если бы у собаки стоматологических олигархов были другие зубы. За ночь Чуча, презрев свиное ухо, сгрызла всё, что ей подвернулось во дворе – свою шлейку, детские игрушки, какие-то предметы посуды и инструменты. Сгрызла она и свою мерную посудину, с помощью которой ей нужно было корм давать. Я, озирая разгромленный двор, мстительно перебирал в памяти рецепты из собачатины, но вслух заявил только, что отныне буду выдавать паёк на глаз и меньше положенного, чтобы Чуча не переедала. Мои угрозы не испортили настроения этой, мягко говоря, суки, и она продолжала приветливо вилять хвостом. По правде сказать, я не слишком расстроился результатом первой ночёвки китайского отпрыска. Собачку заинтересовали только предметы материальной культуры, и она совсем не уделила внимания зелёным насаждениям, а это для меня – самое ценное имущество.

Я имел уже опыт наблюдения за взаимоотношениями собачки и садовых посадок, и опыт этот был ужасен. Как-то, когда мы ещё жили не в доме, а в квартире, в редакции газеты «Вестник Кипра» мне сосватали чудесного щеночка. Мы его назвали Гуфи и поселили на веранде. Гуфи рос не по дням, а по часам и к четырёхмесячному возрасту, к моменту нашего переселения из квартиры в дом, вымахал в здоровенного кабана. Во дворе нового дома ему было раздолье, и он сразу повёл ожесточённую борьбу против молодого сада, который я любовно начал формировать. Думаю, ему не понравилось, что я в ущерб ему слишком много внимания уделяю деревцам и кустикам.

Те деревца, на которые ему хватало сил, он вырывал из земли с корнем, более крепкие отгрызал под корешок так, что я потом не сразу даже мог место найти, где это деревце начинало свою бесславную короткую жизнь. Что я с ним только ни делал, с этим Гуфи – ничего не помогало. Он не мог совладать со своею пагубной страстью! Пришлось нам расстаться. Шедевром кулинарии он не стал, а отдал я его одному местному охотнику, который приобретению был очень рад. С тех пор я, старейший и опытнейший собаковод нескольких стран, зарёкся впредь заводить собаку.

Но время от времени собаки у нас ненадолго всё же поселяются – когда их хозяева куда-то уезжают. Как-то раз нам притащили на недельку таксу, и я подумал, что благородных кровей создание не будет уподобляться необузданному Гуфи. Но на всякий случай поселил её всё-таки не внизу, а на террасе третьего этажа, где все деревья уже были взрослыми. И деревьям, действительно, никакого ущерба причинено не было. Эта растянутая в длину крыса нашла своим зубам другое применение – она сгрызла в труху все шланги поливной системы.

Так вот, наша новая постоялица Чуча и шлангов не тронула, чем очень тронула моё сердце. Я даже решил оставить ей все четыре ноги и Новый год встретить другими блюдами. Но в этот же день Чуча выкинула новое коленце – едва мы сели в машину и отъехали, она, хоть и не без труда, но перемахнула через забор и пустилась за нами вдогонку. Пришлось останавливаться, но к остановившейся машине близко она не подошла, справедливо рассудив, что на этом её вольница и закончится. Мы изрядно побегали по нашему и близлежащим посёлкам, чтобы поймать негодницу, но тщетно.

Тогда мы плюнули на эту затею и вернулись к своим делам. Через несколько часов нам привели собаку из соседней деревни. Я провёл с ней воспитательную работу, в процессе которой Чуча осознала недопустимость своего поведения и божилась впредь вести себя сдержанней. Для того, чтобы ей легче было сдержать своё обещание, на ночь я её привязал. Но цена её обещаниям оказалась невелика – утром она перегрызла поводок и опять отправилась на прогулку. Её несколько раз приводили дальние и ближние соседи, но она всякий раз убегала снова. В конце концов, все успокоились, тем более, что, побегав, она неизменно возвращалась сама. А уж к ужину она никогда не опаздывала и ночевала, как приличествует честной девушке, всегда дома.

В дом мы её не пускали, тем более, что здесь находился другой постоялец, со слабым сердцем. Но однажды мы не уследили и забыли захлопнуть входную дверь. Сижу я себе наверху за компьютером и слышу внизу какую-то возню и рычание. Думаю, Чуча во дворе нашла ещё что-то нетронутое, но спускаться лень. Потом задумался – что-то очень хорошо слышна мне жизнерадостная деятельность постоялицы, как будто она не во дворе, а дома. Дома?! Ну, конечно, дома!

С прыгающим, как у нежной шиншиллы, сердцем я скатываюсь в нижнюю комнату, где проживает, или, скорее всего, уже проживала эта чувствительная Крысюк. Обнаруживаю жуткую картину – действительно, Чуча тут. Она сосредоточенно работает над клеткой несчастной шиншиллы, сопровождая свои действия рычанием и лаем. Каким-то образом ей удалось открыть дверцу клетки, и она старательно пытается извлечь лапой обитателя клетки на свет божий. Желая, видимо, поближе познакомиться или разнообразить свой стол.

Крысюк забилась в дальний угол клетки, но ещё жива. Я предложил Чуче покинуть помещение и найти себе другое занятие. Она с неохотой согласилась, и шиншилла была спасена. Надо будет сказать её хозяевам, что они напрасно беспокоятся за сердечную мышцу своего питомца – мало кто сумел бы пережить то, что выпало на долю Крысюк, а она ничего, через пару дней оклемалась.

Так что вернувшиеся после отпуска хозяева шиншиллы не понесли никакого урона. Если не считать нескольких пар обуви, которые они по неосмотрительности оставили во дворе, уезжая отдыхать. Оказывается, Чуча в своих ежедневных прогулках не забывала навести порядок и в соседних дворах.

Мы пока сидим тихо, из дому выходим редко в ожидании судебных исков от других соседей.

Соперник

Андрею Крылову

Холодным зимним днём заехал я как-то на Павелецкую посмотреть один подвал на предмет покупки для моего бизнеса. Ну, подвал и подвал, цена вроде неплохая, но уж больно на отшибе он от цивилизации. Никаким общественным транспортом не доберёшься.

Выходя на улицу, споткнулся о какую-то картонную коробушку, в которой копошился облезлый кот. И тут же забыл об этом, погружённый в размышления о возможных перспективах использования подвала. Вообще, впору было самому там поселиться, ибо с недавних пор я жил в съёмной квартире, которая ежемесячно требовала непомерной арендной платы. Жил не один, а с той, из-за которой и превратился на старости лет в безответственного квартиросъёмщика. Как раз из-за подвалов я с ней и познакомился.

Дело было так. Приезжаю однажды посмотреть очередной объект. Жду риэлтора, который должен мне его показать. Он приезжает – и я тут же забываю о цели приезда. Риэлтор – девушка, да какая! «Молодая, красивая, белая…». Совсем девчонка, а такая умная, приветливая, так хорошо умеет говорить… Только на неё и смотрел, пока она расхваливала прелести помещения. Но мои попытки тут же начать ухаживать за ней успехом не увенчались – она мягко, с улыбкой, но достаточно определённо дала понять, что затея эта бесперспективна.

Ну что делать, пришлось купить тот подвал. А как иначе, если других поводов для следующего свидания нет? А тут договоры-переговоры, оформление – будет время сломить сопротивление упрямицы.

Но я просчитался и только зря потратил деньги на эту покупку. Озадаченный, я просил её показывать мне всё новые и новые объекты, хотя покупать ещё что-то у меня уже не было ни денег, ни желания. Мне только нужно было видеть её, и я, забросив все дела, мотался за ней по городу, как инфекция за ослабленным больным.

Вначале-то, оказывается, я ей показался безнадёжным стариком, они с подругой-коллегой в разговорах называли меня не иначе, как дедушкой, в чём она потом сама признавалась. Мне, правда, и самому казалось, что вид мой далёк от совершенства, но это же не повод для такого долгого и упорного сопротивления! Она с видимым удовольствием продолжала со мной общаться, слушала, раскрывши рот, всякие мои бредни, на которые я очень способен был, смеялась моим шуткам, но не более того.

Однако вода камень точит. В конце концов она поняла, что я молодой и красивый, и зажили мы с ней вместе на съёмной квартире на Полежаевской.

И вот теперь, весь в мыслях о подвале на Павелецкой, прихожу я домой, а немного погодя и она приходит с работы. Прямо с порога кричит:

– Смотри, милый, что я принесла!

Мы уже жили вместе несколько месяцев, я её более или менее хорошо узнал и, не рассчитывая увидеть ничего путного, всё же сделал заинтересованное лицо и вышел в прихожую. Но то, что я там увидел, превзошло мои худшие опасения. В руках она держала полудохлого белого кота. Того самого, о которого я споткнулся возле подвала на Павелецкой и который показался мне тогда полуоблезлым. Сейчас я увидел, что ошибся – кот был практически полностью голым, лишь кое-где торчали остатки роскошного когда-то меха.

Оказывается, они с той самой подругой-коллегой, с которой обсуждали мои геронтологические особенности, вскоре после меня тоже посетили тот подвал. Ну, и не могли пройти мимо сокровища, обнаруженного возле. Моя, правда, поначалу засомневалась, справедливо догадываясь, что я могу не оценить по достоинству их замечательной находки. Но ушлая подруга успокоила мою глупышку – сказала, что кота она заберёт себе. Потом, через пару дней.

И они повезли находку в ветеринарную лечебницу. Там его осмотрели, провели какие-то процедуры и сказали, что животное хорошее, домашнее, дорогое (наверное, потерялся), но находится в крайней степени истощения и обезвоживания. Потому у него и шерсть повылезла.

– Ты представляешь, это – перс! – приглашала меня порадоваться вместе с ней моя ненаглядная. А я-то как раз к любым персам вообще с осторожностью, и даже к котам.

– Так когда ты, зайка, говоришь, Наташа заберёт его от нас?

При этих словах умирающий перс посмотрел на меня таким недобрым взглядом, что можно было забыть все надежды на возможность его скорого летального исхода. Я понял, что нас ждут непростые взаимоотношения.

– Да послезавтра же! Не волнуйся, дорогой!

Я, опасаясь ещё раз встретиться взглядом с благородным существом, малодушно сменил тему. Ладно, подумал, ничего, за два-то дня трагедии не должно случиться.

Но прошло два, а потом три и четыре дня. Наташа за своим сокровищем не торопилась. По телефону она уверяла, что заберёт его вот-вот, что это не такое простое дело, надо подготовить квартиру к приезду высокого гостя.

Время шло, а мы продолжали стеснять благородного перса в нашей убогой съёмной квартире. Первое время я орал Наташе в трубку нехорошие слова, потом постепенно затих. А она набралась наглости снова приходить к нам в гости. Правда, чтобы задобрить меня, всякий раз приносила трёхлитровую коробку вина. Лучше бы «Вискаса» принесла, ворчал я, но она справедливо решила, что кота задабривать ни к чему.

Между тем, умирающий очень быстро приходил в себя, питаясь нашими сливками. Никаких сомнений в его благородном происхождении быть не могло – найдёныш вёл себя не просто как перс, а как настоящий персидский шах. Еду от хозяйки принимал так, будто одолжение делал, ходил по квартире неспешно и с достоинством, виляя бёдрами, как модель на подиуме. От модели его отличало лишь брезгливое выражение физиономии, не менявшееся даже во сне. Эта его хамская мимика меня особенно раздражала. По всему было видно, что он считает себя неописуемым красавцем, с чем, в общем-то, скрепя сердце, я вынужден был согласиться. Его белоснежная шерсть быстро отрастала, что придавало ему всё больше величия.

Меня этот персидский котошах просто в упор не видел. Речи быть не могло о том, чтобы он уступил дорогу, если столкнёшься с ним вплотную в коридоре. Он замирал, не отрывая глаз от пола, и ждал, чтобы я отошёл в сторону. Его презрение ко мне сквозило в каждом взгляде, в каждом его движении, и с каждым днём я всё больше и больше укреплялся в мысли, что добром это закончиться не может.

Вскоре я заметил, что в наши непростые отношения начинает подмешиваться ещё одна неприятная составляющая – ревность. Когда хозяйка бывала рядом, перс начинал вести себя по отношению ко мне особенно вызывающе. Он явно недоумевал: что хозяйка могла найти такого хорошего во мне, что вечерами берёт в спальню меня, а не его. Отход наш ко сну его ужасно раздражал, он бесновался и ломился в дверь спальни, которую я обязательно закрывал, не будучи испорченным настолько, чтобы впускать кого-то в свою интимную жизнь. Да и опасно было, я чувствовал это.

Выходя утром на кухню, я заставал кота лежащим во всю его огромную длину на нашем кухонном диванчике – так, что сесть уже было некуда.

– Подвинься, скотина, – миролюбиво говорил я ему, не желая с утра никому портить настроение. Но он даже головы кочанчик не поворачивал мне в ответ.

Тогда я просто скидывал его с дивана, чтобы он на всякий случай не забывал, кто в доме хозяин. Плюхнувшись на пол, он неспешно поднимался на ноги и невозмутимо и величественно выходил из кухни, всем своим видом показывая, что ему просто связываться со мной неохота.

…В тот роковой вечер мы уединились, как обычно, в спальне, и я проверил, хорошо ли заперта дверь. Кота не было слышно, – наверное, смирился с тем, что эта женщина – моя. Перед сном мне захотелось почитать вслух своей подруге какую-то книжку. Но то ли книжка показалась ей не очень интересной, то ли юный возраст не давал покоя, а только стала она щипаться и щекотать меня. Я до поры взывал к её серьёзности, но потом всё же решил положить этому конец и сам стал щекотать и щипать её. Она завизжала.

В следующую секунду свет померк в моих глазах от нестерпимой боли. Ничего не понимая, я вскочил с кровати. Ощущение было такое, что с меня содрали скальп кровожадные индейцы. Пытаясь понять природу боли, схватился рукой за голову и обнаружил на ней что-то мягкое и пушистое. Я схватил это пушистое, с большим трудом оторвал его от своей головы, оставляя в когтях четырёх его лап кусочки своей плоти и, что было сил, шваркнул его об пол. На агрессора это произвело впечатление, но недостаточное, ибо он даже не покинул поля боя. Тогда я вдохновенно пнул его ногой. Он полетел по красивой траектории, и только запертая дверь помешала ему плавно завершить этот радующий моё сердце акробатический этюд.

Теперь кот уже был согласен выйти из спальни, но мне стало не до него. Глаза заливало кровью, что мешало насладиться видом потерявшего царскую величественность хулигана. Побелевшая больше обычного виновница раздора сидела на кровати и с ужасом смотрела на мою голову. Протерев глаза, я глянул в зеркало и тоже ужаснулся – всё лицо моё было залито кровью. Кровью были залиты постель и пол, и она продолжала хлестать в разные стороны из растерзанной головы. Но настроение моё было близко к праздничному – персидский шах тоже получил своё и сидел теперь скучный, ожидая, когда ему откроют дверь.

Вызванный среди ночи друг отвёз нас с ненаглядной в травмпункт. Я напоследок, увидев в коридоре своего несколько обескураженного оппонента, раскрыл входную дверь и точным движением ноги, в которое вложил всю силу обуревавших меня чувств, предложил ему покинуть квартиру. Он летел молча и сосредоточенно.

Пока в травмпункте меня зашивали с разных сторон, я рассказывал, как было дело, а они что-то записывали, уточняя подробности по мере моего рассказа.

– Животное не бешеное?

– Как это не бешеное? Бешеное, бешеное, ещё какое бешеное!!!

Моя трагическая повесть почему-то ввергла в буйное веселье персонал травмпункта. Я закончил рассказ, и они закончили писать, продолжая помирать со смеху. Я решил глянуть, чего они там понаписали, и увидел строчку, объясняющую причину инцидента. Она гласила: «животное было спровоцировано».

Тут уже в бешенство пришёл я:

– Так, по-вашему, я же его ещё и спровоцировал?

Но они, не в силах говорить от смеха, отмахнулись от меня, перевязали мою голову и велели уходить как можно скорее, а то у них уже животы болят.

Первым, кого я увидел, вернувшись домой, был кот. Он никуда не убежал, сидел возле двери в квартиру, но продолжал сохранять достоинство. Весь его вид предлагал забыть об инциденте: «ну, погорячились оба, с кем не бывает, будем мужчинами». Но я не стал вступать с ним в переговоры и молча захлопнул дверь перед его носом, давая понять, что между нами всё кончено.

Остаток ночи мы с любительницей щекоток гадали, как могло такое случиться. Видимо, этот гад задолго до отбоя пробрался к нам в комнату и спрятался на подоконнике за занавеской. Моя любимая решила, что он хотел в тот вечер просто проверить, чем мы там без него занимаемся, ну, а когда услышал визг ущипнутой хозяйки, кинулся на её защиту.

– Зря ты за него пытаешься заступаться, – задумчиво сказал я, – мне кажется, я понял, почему он среди зимы оказался один на улице. Вряд ли он потерялся – его намеренно потеряли предыдущие хозяева, не горюя о деньгах, потраченных на его приобретение.

Дождавшись утра, я нашёл большую сумку и открыл дверь в подъезд. Я нисколько не сомневался, что наш герой никуда не ушёл, и не ошибся. Он сидел в той же позе, как будто и не ложился спать, и впервые доброжелательно посмотрел мне в глаза. Но на меня эта уловка не подействовала. Я знал, что гнусный характер только могила исправит, и его доброжелательства хватит ненадолго. Я взял кота за шкирку и сунул в сумку. Он не сопротивлялся.

…Наташа долго не открывала дверь. Наконец, вышла, заспанная, недоумевающая:

– Ты чего припёрся в такую рань? И что с твоей головой?

Я молча отодвинул её, молча внёс в прихожую сумку и молча удалился.

Несколько дней мы Наташу не видели, и я уже начал беспокоиться за неё. Но она, наконец, пришла. И рассказала, что дала денег соседке, чтобы та увезла персидского шаха к себе в деревню, подальше от Москвы.

Больше мы его не видели, о чём я лично ничуть не жалею.

Исповедь преступника

Вчера утёнка порешил.

Некоторые из друзей, что читали мои птицеводческие заметки, интересовались, что же я буду делать со своими питомцами, когда они вырастут. Обеспечу ли я им такую же спокойную и радостную старость, каким было их детство? И как я буду провожать их в последний путь, когда случится грустное?

Так вот, должен, как честный человек, открыть наивному читателю глаза. На жестокость мира и на жуткое мурло реального человека, который своими лукавыми опусами пытается себя выдать за добряка и гринписовца. Да-да, в обыденной (чуть не написал «в обеденной») жизни птицелюбивый автор совсем не такой, каким пытается себя нарисовать.

Пришла пора раскрыть своё истинное лицо. Вчера я ни за что, ни про что убил двухмесячного утёнка. В нём оказалось 3200 грамм живого веса и 2600 после потрошения. Замечательного вкуса 2600 грамм, должен заметить, хотя эта фраза, чувствую, не вполне уместна в моём покаянии.

Не знаю, что можно сказать в своё оправдание. Попытаться свалить своё зверство на других, как это любят делать все люди? Конечно, а как же иначе. В юности мне не прививали любовь к учению Махатмы Ганди и навыков вегетарианства. А вот домашнюю скотинку резать как раз научили. И отец мой научил меня это делать так, чтобы божья тварь не испытывала при этом ни беспокойства, ни страха. Надо очень нежно, но крепко взять её рукой за голову, одной ногой наступивши на нижние конечности, а коленом другой на крылья и говорить ей хорошие слова, поглаживая свободной рукой, в которой хорошо наточенный нож. И когда птичка совсем успокоится, надо быстро перерезать ей горло. Тогда жертва не успевает даже понять, что произошло что-то нехорошее, хотя из горла её фонтаном бьёт тёплая кровь. Она даже беспокоиться не начинает. Но её надо по-прежнему крепко держать. Потому что скоро начнётся агония, и в последних конвульсиях она весь двор кровью зальёт.

Дети, конечно, заподозрили неладное, когда увидели уже ощипанную и потрошёную утиную тушку, но я им солгал, что я это в магазине купил. Вот так одно преступление тянет за собой следующее, ещё более страшное. Ибо ложь, как мне кажется, самое страшное преступление.

Старшие поверили, и только младшая походила, подумала и опять ко мне:

– Зачем утку убил?

Долго запираться я не умею и ответил прямо:

– Кушать будем.

Она снова отправилась походить, подумать. Что она там надумала, не знаю, но за обедом запечённую в духовке утку ела. А вот старшая дочка наотрез отказалась. Она, правда, вообще мяса не ест.

Чтобы не было мучительно больно

Иногда мне безумно хочется вернуться туда, где раньше я был. И так безумно, что останавливает лишь одно – нету больше тех мест, где раньше я был. Смешно даже – я ещё есть, а географии уже нет.

Там, в прошлой географии, я бы лицом упал в глубокую белую среднеазиатскую пыль. И лежал бы, лежал бы, лежал бы… Это жаркое сладкое солнышко землю мою родную превратило в пыль такую мягкую и ласковую.

А ещё мне очень хочется упасть лицом в глубокий снег давно несуществующего уже городка Красноярск-26. Он такой пушистый и мягкий и добрый.

А нету уже! Нет уже больше ни снега, ни пыли горячей, ни Красноярска-26.

А я ещё есть, не мягкий и не добрый, пытающийся за юмором прятаться от грусти и безысходности.

Я люблю в небо ночное смотреть. Говорят, там есть звёзды, но я в это не верю. Хотя в раннем детстве и сам их видел. Но теперь их уже нет – знаю точно.

Как важно не ошибиться в выборе профессии

В Переделкине среди дач писателей есть ещё большой дом отдыха. Для них же, для писателей. Для тех, кто личных дач не заслужили пока, а может, уже и не заслужат никогда. Потому что писателей много, а дач мало. Но нельзя же незаслуженных писателей совсем не уважать – кто знает, как завтра изменится список заслуженных. Надо же всем дать шанс творить не в душной Москве, а под духовитыми переделкинскими соснами.

Вот и возник этот писательский дом отдыха, точнее не отдыха – ну какой у писателей отдых, они всё время в работе. Поэтому и названо это было Домом творчества.

Одно время я занимался музеем Булата Окуджава там же, в Переделкине. И даже просто жил там, в музее. И в Дом творчества небожителей был не просто вхож, а даже машину мою они позволяли парковать на служебной стоянке, а не на общей. То есть я там свой был, потому что наведывался чаще остальных писателей, исключая конечно тех, что жили в Доме творчества постоянно, как Михал Михалыч Рощин, например. Замечательный, между прочим, писатель, драматург в первую очередь, с которым я был очень дружен. К счастью, он потом получил-таки свою личную дачу, но к несчастью, перед самой смертью.

Потому я и примелькался там, в Доме творчества – то к Рощину поболтать заедешь, то ещё к кому-нибудь.

Из музея Булата Шалвовича меня, в конце концов, вычистили как чуждый элемент, но меня приютил музей Чуковского, и теперь я там стал жить. Они мне даже построили мансарду над служебным домиком, чтобы я чувствовал себя комфортно и не стеснялся приводить гостей.

Однако жизнь моя радикально менялась, и мне стало нужно где-то с будущей женой проводить время. От мансарды в музее Чуковского она категорически отказалась. Можно было, конечно, снять квартиру в Москве, но директор музея Чуковского так же категорически запретил мне покидать Переделкино. Грозился даже ноги переломать.

Вот и надумалось мне идти на поклон в Дом творчества. А они не только членского билета писательского союза не спросили – вывалили передо мной на выбор ключи от лучших номеров! Я выбрал в новом здании – от него до музея Чуковского мне было только узенькую дорожку перейти.

Стыдновато, конечно, было. Вон заслуженные писатели долго в очередях томятся, чтобы на две недели получить койку в Доме творчества. Заявления их рассматривают придирчиво, в справки от врачей не верят… А тут в лучшем номере самозванец какой-то. Хотя почему самозванец? Никому я не говорил, что я писатель. Они сами так решили.

Потом так получилось, что моя прежняя жена уезжала куда-то и мне нужно было сыновей к себе забрать. Пошёл я в администрацию Дома – так, мол, дескать, и так, а не хватает мне одного апартамента! Они обрадовались – только сегодня освободился такой же, как у меня, номер и прямо рядом с моим!

Разместил я сыночков, и совсем мне стыдно стало. Нет, думаю, если теперь я не стану писателем, никогда себе не прощу такой подлости!

Пришлось писать. Тем более, что через дорогу директор музея Чуковского меня постоянно третировал требованием что-то написать.

А ведь в детстве я мечтал стать разведчиком. Это очень здорово, когда ты один в окружении врагов, как один в поле воин, защищаешь свою красивую и беззащитную родину. Она такая нежная, бедная, как улитка, лишённая раковины, и без моего героизма ей просто никуда. И она меня, спасённая, уже застреленного или отравленного, осыпает нежно своими орденами и пионерскими салютами. А в ЦК комсомола уже и песню заказали про меня. И не просто, а чтобы непременно детский хор Попова пел под дирижёрство Силантьева в Кремлёвском дворце съездов. И чтобы самые красивые девочки в хоре плакали бы, с любовью глядя на мой мужественный портрет во всю стену. Или во все стены.

Сегодня стыдно об этом признаваться, но, если уж я не стал разведчиком, а выбрал этот шест блестящий, вокруг которого раздеваться приходится, то уж поздно пить боржоми, как говорят безнадёжно больные гепатологического отделения грустного комплекса на Каширке.

Я-то сначала думал, что несерьёзно всё это. Ну, галстук сниму. Все обрадуются. Снял и шляпу, и галстук. Чувствую – мало. Недостаточно этого, не идут слова.

Снял тогда разом и сюртук, и смокинг. Они цеплялись друг за друга и не хотели. Не хотели слезать с меня. Но я их рвал обгрызенными ногтями и выпавшими зубами. Я очень упрям бываю, и вот теперь я совсем голый. Вы спросите меня:

– А тебе не стыдно?

– Стыдно. Почти за всю прожитую жизнь, за все поступки стыдно.

– Зачем же тогда, зачем? Иди, оденься и полей огород!

– А как же я тогда вам всё расскажу?

– Да кому нужны твои идиотские рассказы?!!

Действительно, кому? Подумал-подумал, оказывается мне нужны. Но зачем же для себя раздеваться догола? Я же не Нарцисс какой-нибудь. Посмотрел на себя раздетого в зеркале, немножко вырвало. И понял я, что только так и могу писать о себе. Голым и перед зеркалом. И непременно с рвотными спазмами.

А о других писать я не умею.

Отец позвонил и сказал строго:

– Можно три минуты твоего внимания? Только не перебивай, пожалуйста. Три дня подумай, а потом выскажешь свои соображения или бред какой-нибудь, как обычно.

– Хорошо, – говорю, – постараюсь.

А самого так и подмывает свой обычный бред вынести в люди прямо сейчас.

– Ты понимаешь, что когда ты был маленьким, мы не могли тебя воспитывать так, как надо и как хотелось бы нам? У нас просто не было времени!

– Да меня вроде бы и полученное воспитание вполне устраивает. Меня вообще почти всё устраивает!

– Ну вот, опять ты споришь! А ведь просили же тебя не перебивать! Три минуты всего! Можешь ты помолчать хоть три минуты?

– Хорошо, попробую, – ответил я и включил секундомер.

Из следующих трёх минут я понял, что не получивши должного воспитания, я написал омерзительную книгу, прочитавши которую, моя мама уже неделю плачет. Мне хотелось добавить, что я сам уже давно и горько плачу, но секундомер ещё не вышел. Тут собеседник перешёл на щекотливую тему:

– Ты знаешь, конечно, что о взаимоотношениях мужчины и женщины писали многие писатели. Но пойми, это такая тема, что о ней может писать только очень талантливый человек. Ты же таким себя не считаешь, надеюсь?

– Отчего же? Именно таким я себя и считаю! – вскричал я, забыв про секундомер.

После минутной паузы до меня донеслась последняя фраза этого разговора:

– Уничтожь книгу. Не говори больше ничего. Просто подумай пару дней и сам поймёшь, что её надо уничтожить.

Я убрал телефон в карман и задумался. Или, действительно, неплохую книгу написал. Или папа чего-то не договаривает и зря я всё-таки не стал разведчиком.

«Всё, что исхожено, что оно стоит»

Мише Сиперу

Сколько раз я хаживал этой кривой дорожкой от метро «Сокол» до дома номер три по улице Алабяна и обратно! Дворами, дворами, срезая углы. Сначала, из метро выйдя, нужно отворотить в сторону от огромного и тяжёлого дома, который в народе прозвали генеральским. Хотя, судя по многообразию мемориальных досок на нём, там жили преимущественно маршалы. Там на углу ещё гастроном был с невиданными мною до московской жизни яствами и деликатесами.

В первое время моего москвичества я любил туда заглядывать чуть не ежедневно, просто погулять, посмотреть. Потом надоело, и стал только по делу заходить – ну, там рулета из скумбрии и лосося грамм двести прикупить или палтуса холодненького копчения. Рыбный отдел я особенно любил и подолгу стоял у прилавка, выбирая, чему отдать предпочтение. Стоило всё недорого. Вообще, если не лениться и из метро выйти на другую сторону Ленинградского проспекта, там ещё большой магазин специально по моей любимой тематике был. Он так и назывался – «Океан». Но зачем мне «Океан», когда в генеральском гастрономе, как его прозвали аборигены, было тоже вполне себе достойное «море».

Следующим зданием на моём пути был Дом медика, как прозвали его «сокольчане». Это был кооперативный дом, за тридцать лет до моего появления в Москве неосмотрительно заселённый сплошь врачами-вредителями, как потом выяснилось. Тоже пафосный был дом, и даже возле него ряд полуразрушенных уже кирпичных гаражей ещё стоит. К счастью, очень скоро выяснилось, что врачи были не вредителями, а как раз наоборот, но к гаражам своим они уже поостыли. В моё время было там ещё несколько недобитых «Волг» или «Побед», но большую часть гаражей уже занимали машины отделения милиции, разместившегося на первом этаже кооперативного дома бывших вредителей.

Однако тропинка моя стремится скорее миновать отделение милиции, и вот уже следующий дом – «правдинский». Это потому, что его для сотрудников газеты «Правда» построили, но они нам малоинтересны, да и коснёмся мы слегка лишь не толстого его торца. Здесь и тропинка наша заканчивается, которая на моей памяти была ещё просто протоптанной и лишь потом её придавили тяжёлым асфальтом.

А чего я так тропинку эту вдруг завспоминал? А просто привиделось мне вчера или понял я, что никогда больше этой тропинкой не пройду. Никогда не увижу ни генеральского дома, ни его гастронома, ни отделения милиции в кооперативном доме медиков.

И это никогда так оживило, так расцветило мой пятиминутный путь от метро «Сокол» до дома номер три, что на Алабяна! И увидел я себя, растянувшимся на гололедице прямо напротив входа в генеральский гастроном. И весёлого себя увидел под зелёной летней ласковой сенью, нависающей над моей тропинкой. И понял я, что не привиделось это. Не увижу больше. И не пройдусь этой тропинкой. И ключевое слово – никогда. Страшное слово.

Однако надо пройти этот путь до конца, раз уж в последний раз.

Вот сразу после «правдинского» дома хрущоба стоит пятиэтажная, гнилым зубом втиснутая в окружающее великолепие и величие. Это, между прочим, первый мой московский адрес. Там бабушка одна жила, Прасковья Николаевна. Очень славная старушка, царствие ей небесное! Она прожила девяносто восемь лет, и если бы не я, возможно, прожила бы и сто.

Меня к ней сосватала дама из соседнего дома, из того, что номером три по Алабяна. Дама была женой доцента, который и заманил меня, передового пролетария, в Москву. Жена доцента была очень доброй женщиной и была одержима манией всем помогать. Выдумщик для красного словца сейчас написал бы, что она была такая добрая, каких сегодня мало встретишь. Я же, мемуарист пятиминутной тропинки, скажу честно, что и тогда такие люди были штучными и почти музейными.

Так вот эта жена доцента уговорила бесхитростную Прасковью Николаевну взять меня на постой. Потому что мальчику тяжело в общежитии в Мытищах. Он очкарик и книгочей. Совершенно оторванный от жизни, и родители его, живущие за три тысячи километров, с ума сходят от беспокойства за своего очкарика. Родители готовы тридцать рублей в месяц платить Прасковье Николаевне, если та согласится оградить их мимозное чадо от жестокого мира.

Мягкосердечной старушке ничего не оставалось, как согласиться. И зажили мы с ней душа в душу. Она мне рассказывала о себе, и я был благодарным слушателем. Она рассказывала, как пережила голод, как схоронила в 1942 году 19-летнюю дочку, и я был благодарным слушателем.

И всё-таки однажды Прасковья Николаевна высказала упрёк протежировавшей меня соседке, доцентовой жене. Вы говорит, обещали, что мальчик в очках и только книгами интересуется. А у него всякую ночь гости, иногда он не в дверь, а в окно их принимает. И гостьи эти потом всю ночь стучат ногою в стену, не давая мне уснуть. Как будто я виноват, что кровать в моей комнате слишком узкая!

Мне, правда, Прасковья Николаевна ни одного слова противного не сказала.

И всё равно я вскоре от неё съехал. Потому, что переехал в дом 3 по Алабяна, в семью доцента и его чересчур доброй жены. Я женился на их дочери.

Дочка их тоже бывала в моей съёмной комнатке. Но не одна, а со своим парнем, студентом-пятикурсником. Они приходили, чтобы объяснить мне что-то трудное по физике или математике. Они пожениться скоро должны были, но пока он мне физику втолковывал, я ей про историю и литературу что-то витийствовал. И вот они не поженились… И мне очень неловко теперь. Ну, хоть бы он мне физику не втолковывал, что ли. Или ударил бы меня по морде, что ли. Но он был очень интеллигентный и достойный человек. И я не успел ему этого сказать и уже не скажу, потому что, говорят, он умер уже.

По тропинке не пройду, слов хороших не скажу… Неужели никогда? Эх, хорошо бы ещё одну попытку!

А от Прасковьи Николаевны я хоть и съехал, но почти каждый день видел её на лавочке возле её подъезда. Я всегда подсаживался узнать о её делах и рассказать о своих. Я её очень любил. И сейчас люблю. И мне очень жаль, что мы больше никогда не увидимся. Это чудовищная несправедливость.

И уже очень много людей, которым я никогда не смогу сказать хороших слов. Тех, что не успел в своё время. Или попросить прощения. И уже много дорог и тропинок, которыми я больше никогда не пройдусь. Тех, что исхожены и заучены, как азбука.

Сестра в этом году в Узбекистан подбивала меня съездить. Напоследок. Пройтись по родным улочкам, которые мне грезятся в тяжёлых алкогольных снах, подышать тем горячим сухим воздухом. А я и так там бываю каждую ночь и каждую щербинку на тротуаре помню, и каждый поворот арыка. И горячая белая земля, растёртая в белую муку, ласково обволакивает мои больные ноги, истоптавшие так много, по самую щиколотку и шепчет умоляюще:

– Вернись!

Не вернусь я. Некуда мне возвращаться. Нет уже ни тропинок тогдашних, ни дорожек, ни людей.

Надо идти дальше. Куда глаза глядят. Не глядят, правда, уже. И ноги тоже не идут. Но это не важно. Ползти буду дальше, наощупь. Неизвестно куда. Вперёд куда-нибудь.

Потому, что сзади – только выжженная пустошь.

«По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места».

Толстая и тонкая

Бабушек у меня было, как у любого нормального человека, только две. Но в отличие от нормального внука, обе они ненормальные были. Ну, в смысле, не обычные. Одна очень толстая и потому очень медленная. Как динозавр в фильме Спилберга. Другая в другую крайность ударилась – худая была, как Кощей Бессмертный. И очень быстрая.

Пока одна думала, улыбнуться ли ей случайному прохожему или сразу на чай его позвать, а там, глядишь, и одарить его каким-нибудь старым тряпьём из кладовки, другая успевала весь город обежать и всех обругать.

Их невозможно было общим именем называть, поэтому одну я звал бабулей, а другую бабусей.

Естественно, они друг друга не любили. Хотя виделись всего лишь однажды.

На тридцатилетии моего папы виделись, которое произошло во дворе толстой бабушки. Вот зятя та как раз очень любила, и всегда к его приходу у неё было припасено секретное в глубоких закромах старого серванта, которое они вместе тайком от дедушки моего и мамы моей и распивали. И конечно, она с удовольствием проводила тридцатилетие моего папы у себя в доме.

Эта первая и единственная встреча моих бабушек не прошла бесследно для истории и литературы. Потому что под конец вечера они таки подрались. Да и как могло быть иначе, ведь они такие разные.

Самой драки я не помню, мне было всего три года. Но подробностями меня потом сами бабушки обеспечили.

Всё у них было по-разному. Единственно общей была только любовь к внуку, а он по капризу природы случился у них один на двоих. Нет, были у них и другие внуки, но самый любимый, до беззаветности, только один. Надеюсь, умный читатель поймёт, о каком внуке речь.

До сих пор не могу понять их выбора – ни при их жизни, ни после я не давал повода, чтобы меня любить. Не в пример другим их многочисленным внукам я бывал дерзковат и язвителен. Но правильно говорит народная мудрость – любовь зла, полюбишь и козла.

А может быть, они меня жалели больше других внуков, потому, что я вижу плохо? Не знаю теперь. Это слабое объяснение, но другого я не вижу.

Помню последние встречи с ними.

К одной я специально приехал из Москвы, чтобы проститься, на один день. Её дочка Вилия, которая повзрослев, вдруг решила, что её зовут Валентина, позвонила в Москву, чтобы сказать, что бабушка уже никого не узнаёт, даже её. И мы с моим папой тут же прилетели.

Моя худая бабушка превратилась в мумию. Весу в ней было теперь, может быть, килограммов пятнадцать. Глубоко запавшие в открытый беззубый рот губы не шевелились. Обесцветившиеся глаза смотрели в никуда. Мой папа присел к ней и взял её за руку. А она никак не обозначила, что она жива и рада видеть своего старшенького. Никак. Бывшая Вилия сказала, что мама уже второй день даже воды не пьёт и невозможно понять, жива она ещё или уже нет.

Папа погладил маму по голове, и на краешек кровати присел я. Её глаза оставались устремлёнными куда-то за потолок. Она меня не видела. Я взял её за руку. И вдруг она ожила, затрепетала, а изо рта её послышался какой-то клёкот. И её мёртвая рука вдруг ожила – она крепко сжала мою. Её двое единственных из не умерших в детстве семерых деток стояли и не верили своим глазам. Бабуля показала признаки жизни и, не выпуская мою руку, что-то клекотала, что-то хотела сказать. А я ей говорил, чтобы она не беспокоилась – я всё слышу, всё понимаю. Понимаю, что она хочет сказать. Врал, конечно. Что она хотела мне сказать?

Сейчас вспоминаю, как она, прижав к себе меня совсем маленького, в нашей общей постели шёпотом рассказывала мне сказки. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Вдруг что-то не так скажет или соседям покажется, что не так сказала?

Смерти толстой бабушки я не увидел. Она умерла в одночасье. Помню только нашу последнюю встречу. Мы сидим у неё во дворе под виноградником, она держит меня за руку и улыбается. Улыбается, а по лицу её бегут слёзы. Она собирается что-то сказать, но не успевает. Ведь завтра мне уже на самолёт.

Зелёная тишина

Вечерами вся комната бывала зелёной. Они не зажигали верхний свет и коротали время у старенькой настольной лампы с большим стеклянным абажуром, от которого всё вокруг становилось зелёным, и даже стены, куда свет доходил слабо, тускло зеленели в темноте. Им было хорошо вдвоём, но говорили они мало, наслаждаясь тишиной.

Они слушали Тишину. Свет от абажура создавал такой уют, такое спокойствие, что порой казалось, что и Тишина как-то связана с лампой. Дом стоял в глубине двора, ни звуков машин, ни людских голосов не доносилось из окна, – только кромешная темень и – Тишина.

Это Она его научила – слушать Тишину. Он и не думал раньше, что Тишину можно слушать. И вначале нет-нет да и пытался заговорить или спросить о чём-то. Но потом они совсем перестали разговаривать вечерами. Каждый был занят своим делом: Она шила, он занимался своими книжками. Что Она слышала при этом, он не знал. Может, голоса родителей, умерших, когда Она была совсем маленьким ребёнком, или смех своей дочери, умершей ещё в детстве, или совсем ещё близкие в памяти лязг засовов и окрики охранников? Он не знал, Она ему об этом ничего не рассказывала. А он, листая свою любимую книгу с цветными картинками, слышал звонкие песни весёлых детей, рёв рвущихся в небо ракет и шум огромных красных флагов, гордо полощущихся на ветру.

Иногда в их Тишину негромко и даже как будто бы вкрадчиво врывалась швейная машинка. Но её стрёкот им нисколько не мешал, они к нему привыкли, машинка казалась ещё одним живым существом в комнате, – она знала правила игры и ни о чём не спрашивала: пробормочет что-то своё, не требующее ответа, и снова тихо замолчит. Иногда он так и засыпал со своими книжками под бормотанье швейной машинки, и в тот момент ему казалось, что он понимает, о чём она бормочет.

Так было каждый вечер.

Время от времени, раз в час или в полчаса, откуда-то издалека доносился страшный грохот или даже взрыв – это на химзаводе, в специальном цехе, происходило деление воздуха на две составные части – азот и кислород. Громкий звук длился недолго, всего лишь несколько секунд, но кончался не вдруг, а постепенно затухая: Тишина всё сильнее наступала ему на пятки и в конце концов совсем побеждала его. А сама, торжествуя, становилась ещё громче, ещё пронзительней. Поэтому далёкие взрывы не только не мешали их Тишине, – наоборот, усиливали её, были её составной частью, и если бы вдруг через положенное время грохота не последовало, это было бы непорядком или даже какой-то бедой для их Тишины.

Ложась спать, они тушили лампу с абажуром и включали ночник на стенке у кровати. Ночник был сделан в виде цветка с зелёной лампочкой в серединке, и у него тоже было имя: Она называла его Лилией. Прозрачные пластмассовые лепестки отбрасывали загадочные зеленоватые тусклые узорчатые тени по всей комнате. Было приятно засыпая, разглядывать эти тени и о чём-то мечтать.

Они вставали чуть свет и отправлялись гулять по городу. Ранним утром люди спешили по своим делам, и никому до них не было дела. Основным развлечением для него в этих походах было искать кусочки хлеба на дороге. Она его научила, что бросать хлеб – большой грех, и если увидишь брошенный на улице кусок и не поднимешь его, обязательно будет голод. Хлеб нужно поднять и положить куда-нибудь на возвышение, чтобы его скушали птички.

Она зорко наблюдала за ним. Ему хотелось бегать, но Она говорила: «Не бегай! Упадёшь!». Он не слушал Её и действительно падал. Но особую опасность для него представляли незнакомые люди, изредка встречавшиеся на их пути. Если попадавшийся навстречу незнакомец пытался улыбнуться или подмигнуть ему, Она настораживалась, смотрела, прищурив слезящиеся глаза, так враждебно, что незнакомец спешил пройти мимо, а Она, обернувшись, долго ещё провожала его недобрым взглядом, шепча какие-то проклятия. Казалось, Она каждую минуту и от каждого ожидала беды.

И только дома, вечером, оставшись одни, они снова обретали спокойствие и счастье. Они ни к кому не ходили в гости, и к ним никто не приходил. Шила Она допоздна, потому что это было Её работой. Она шила красивые платья для знакомых и незнакомых заказчиц, то есть занималась незаконной трудовой деятельностью, и от этого, наверное, была ещё более подозрительной ко всем незнакомым и знакомым людям. А машинка, казалось, всё понимала и старалась вести себя как можно тише.

В конце недели они ходили в Парк химиков, построенный специально для них – за то, что они слушают разделение воздуха на азот и кислород. В парке их всегда ждал грустный пожилой еврей фотограф. При виде их он сразу оживлялся, грусть его сменялась радостью, – казалось, что они не просто постоянные его клиенты, а вообще единственные. И в это легко было поверить, ибо никаких других клиентов они у него никогда не видели.

Перед походом в парк Она наряжала его в обновку, которую сшила за эту неделю из обрезков, из отходов от своих заказов. Иногда это был матросский костюмчик, иногда ещё что-то, но всегда настолько яркое, красочное и нарядное, что ему и сейчас неловко смотреть на те фотографии: за прошедшие почти полвека они не только не потускнели, но стали ещё ярче, ещё наряднее, ещё неуместнее, чем тогда. Хоть и были чёрно-белыми. Фотографии Она отсылала его родителям, чтобы они видели, как счастливо он улыбается и в каком достатке живёт.

А потом издалека приехали его родители. Получили квартиру в новом четырёхэтажном доме. Жизнь изменилась, стала интересней. Дом стоял на самом краю города, дальше, насколько хватало его малозрячих глаз, расстилались только холмы. Родители весь день были заняты на работе, и он, по сути, был предоставлен сам себе. Никто теперь его не опекал так дотошно, не причитал: «Не бегай, упадёшь!».

Вот только зелёного света не стало. Не было в родительском доме ни лампы с зелёным абажуром, ни ночника-Лилии. Он ещё долго пытался слушать Тишину, когда все ложились спать. Но её больше не было, хотя завод был далеко, на другом конце города, и приглушённый грохот от разделения воздуха сюда еле доносился. К тому же его заглушал монотонный стройный хор лягушек с ближайшего болотца, прямо под окнами. Они жутко досаждали ему своим непрерывным «бре-ке-ке-ке-ке, бре-ке-ке-ке-ке» и просто не давали уснуть.

…Прошли годы, и однажды ему вдруг захотелось вернуть, вспомнить ощущения, какие он испытывал тогда, несколько десятков лет назад. Но вернуть не удавалось, помнилось только, что было хорошо и спокойно, так хорошо и так спокойно, как больше никогда.

Он заходил в магазины с огромным выбором электроосветительных приборов, там было много светильников с зелёным светом, значительно лучше и красивее, чем были у них тогда, но – тех уже не было. И швейная машинка давно уже и навсегда умолкла, и если бы даже удалось найти такую же, она не сумела бы так ворковать, как это делала в Её руках.

И только иногда он просыпается в слезах и вспоминает сон, а снились ему – грохот от разделения воздуха на азот и кислород и та Тишина, которую он много лет ищет и не находит. Силясь продлить воспоминание, он просыпается окончательно, а за окном тишина – недобрая, зловещая и гнетущая.

И даже лягушки молчат.

Мавлиха

Гляжу на свою среднюю дочку – кого-то она мне напоминает. Очень необычная, очень добрая, всегда улыбчивая, задумчивая и мечтающая о чём-то своём – не сразу до неё докричишься. И внешность у неё необычная. В детском саду воспитательницы после первой же недели не выдержали и спросили меня, ежесекундно извиняясь:

– У вас очень хорошая дочь, послушная, ласковая, но… нас мучает один вопрос. Кто она, японка или китаянка? Простите, пожалуйста, но у нас тут спор вышел.

Действительно, думаю, вроде я на японца не очень похож, жена тем более…

А потом как-то попалась мне на глаза фотокарточка, где моя бабушка, которую звали Мавлиха, изображена совсем молоденькой, и я понял, что к чему. Оказывается, доченька – точная копия моей бабушки.

И призадумался я, хорошо это или плохо.

Стал вспоминать свою бабусю.

В Химпосёлке, где жила Мавлиха, её знал каждый, и все любили, несмотря на некоторые особенности её характера – я о них чуть позже скажу. Правда, настоящим татарским именем её называли только татары и узбеки, русские же упростили её имя до Маруси. Мавлиха была толстая, ходила медленно, с трудом неся своё большое тело на больных ногах. Издали завидев встречного прохожего, сразу начинала улыбаться независимо от того, знакома с ним или нет. Доброта её не знала разумности, она готова была отдать последнее, забывая, что заёмщик не вернул ещё прошлый долг. Дочь её, бывало, ругала за это, а бабуся оправдывалась, говорила, что этому человеку очень нужны были деньги именно в тот день и что если бы они были не очень нужны, она ни за что бы не дала. К тому же заёмщик клятвенно обещал вернуть через два дня…

Но денег у неё бывало немного и нечасто.

Сколько помню, у бабушки всегда дома кто-то был. Соседи обожали приходить к ней в гости. Она не то чтобы как-то особо их принимала – чай, конечно, и всё, что нужно к нему, выставит, но не более того, но гости не уходили, сидели целый день. Точнее, чай и всё, что нужно к нему, у неё всегда было на столе, но гостям не этого нужно было, им нужно было общение. Маруся занимается своими делами: прядёт шерсть, вяжет (по выходным она ходила на базар продавать шерстяные носки, связанные за неделю), готовит еду, а гость рассказывает о своих проблемах. И так часами. Бабушка Маруся – терпеливая слушательница – не перебивает, только иногда издаст какой-нибудь возглас по-татарски. Если гость не понимает по-татарски, неважно – всё равно поймёт по интонации, одобряет или не одобряет его Маруся, и ещё больше оживится, видя, что она активно участвует в разговоре.

Но была одна посетительница, которую и гостьей-то назвать было нельзя, – скорее, полноценным жильцом. Это была Зойка, дочка ближайших соседей, взрослая уже девушка. Она приходила утром, садилась на веранде на маленькую скамеечку рядом с бабушкой и так сидела весь день, всё время улыбаясь чему-то своему. Один глаз её смотрел в одну сторону, а другой – в другую, и казалось, это помогает ей видеть больше, чем обычным людям, и больше находить поводов для хорошего настроения. Она была не в себе, сильно не в себе, эта Зойка. Над ней смеялись и издевались и на улице, и дома, и только на этой веранде она чувствовала себя спокойно. Вечером она уходила домой спать, и из-за забора слышно было ворчание её домочадцев, недовольных тем, что ей не сидится дома.

– Мёдом, что ли, там тебе намазано? – кричала мать Зойки. – Завтра никуда не пойдёшь!

Но наступало завтра, ранним утром, с ещё рассветной прохладой калитка открывалась, и во двор неспешно входила Зойка, шаркая калошами, надетыми на шерстяные носки независимо от времени года и погоды. Ни с кем не здоровалась, молча входила в дом и неслышно садилась на свою скамеечку, благо ни дом, ни калитка на ночь не запирались. Собственно, часто ей просто не с кем было здороваться, ведь было так рано, что в доме ещё спали. Она сидела и ждала, пока все проснутся, терпеливо теребя свои пальцы и улыбаясь.

Первым обычно выходил дедушка Абдурахман.

– А, коза, ты уже здесь? – притворно удивлялся он. – Ну и чего сидишь? Иди в огород, капуста там! Ты же коза!

Почему и когда Абдурахман прозвал Зойку козой, я не знаю. Помню только, что он всё время беззлобно подтрунивал над ней, а она начинала беспокоиться, глаза её с углом обзора в 180 градусов начинали бегать сильнее. Вообще все эти разговоры велись по-татарски, поэтому я понимал не всё. Наконец выходила бабушка, прикрикивала на деда – Аптрахмана, как она сама его называла, и Зойка, успокаиваясь, объясняла Мавлихе, что «Аптрахман – дурак». Бабушка соглашалась с ней, Аптрахман выходил в сад по хозяйству, и на веранде воцарялась идиллия. Мавлиха что-то говорила не то Зойке, не то сама себе, но Зойка очень радовалась, что с ней разговаривают, и не кто-нибудь, а сама Мавлиха. Иногда Мавлиха прикрикивала на Зойку за что-то, но та не обижалась.

Только однажды Зойку действительно не пустили к Мавлихе и не пускали целую неделю.

Вот тут наступило время рассказать, почему бабусю в посёлке не только уважали, но и побаивались, и что я имел в виду под особенностями её характера. Дело в том, что при всём своём дружелюбии и незлобивости Мавлиха бывала неожиданно вспыльчива. И поводом для очередной вспышки могло послужить любое неосторожно сказанное собеседником слово. Причём трудно было предположить, какое именно слово может вызвать бурю. На внука её раздражительность никогда не распространялась, поэтому я мог смело сидеть рядом и наблюдать за развитием скандала. Вот идёт неспешная дружелюбная беседа, вдруг выражение лица бабушки меняется, видно, что в её голове идёт мучительный мыслительный процесс. Наконец, она перебивает воркующую соседку, дескать, ну-ка объясни поподробнее, что это ты такое сказала? Соседка пугается, пытается вспомнить, когда прозвучала неудачная фраза, а бабушка переходит в атаку:

– Ты что этим хотела сказать? – зловещим шёпотом начинает она.

– Да ничего, Маруся, ничего!

Я как свидетель инцидента могу подтвердить, что ничего страшного сказано не было, но бабушка выстраивает хитроумную логическую цепочку, и выходит, что собеседница что-то нелестное сказала о бабушке или её родственниках. Или хотела сказать. Или хотела подумать.

Дальше события обычно набирали оборот, как снежная лавина в горах, и бабушка Маруся переходила на повышенные тона, раздражённо обвиняя свою товарку в неблагодарности. Напрасно побелевшая подруга пыталась сказать, что ничего плохого и в мыслях у неё не было, ну, может, выразилась неудачно. Это ещё больше распаляло хозяйку, она расходилась всё сильнее. Иногда она успокаивалась ненадолго, и у несчастной, попавшей «под раздачу», возникало ложное ощущение, что буря уже позади, но я знал, что продолжение обязательно будет.

Зойка, которая, как и я, становилась невольной участницей событий, ещё в начале конфликта всегда старалась улизнуть домой, и не напрасно: бывало, что под горячую руку перепадало и ей. Дед Аптрахман прятался в саду.

Буря заканчивалась тем, что бабушка, исчерпав возможности своего дома, выходила на улицу, догоняя позорно бежавшую подругу. Догнать обычно не удавалось, и бабушка продолжала бушевать на улице, но направить свою ярость ей было не на кого – 1-я Моторная улица моментально пустела, как во время грозы.

Бабушкина ярость проходила так же внезапно, как и начиналась. Справедливости ради должен заметить, что до рукоприкладства дело, как правило, не доходило. Если, конечно, бабушка не была под градусом. Хотя выпивала она редко, но, как говорится, метко.

Вообще-то, подвыпив, бабушка Маруся становилась сильно добрее, особенно по отношению ко мне. Она бросала всю работу и самозабвенно играла на гармошке, безошибочно и моментально подбирая любую мелодию, а какие-то мелодии, как я подозреваю, придумывала сама. И очередным гостям не боязно было с нею сиживать, главное было – не заводить никаких разговоров.

Но однажды соседка Рая, мать той самой дурочки Зойки, что-то такое неудачное через забор сказала. То ли на неё нашло, – недаром у неё дочь «с приветом», то ли не заметила, что Мавлиха сегодня не в форме, но вдруг решила она посочувствовать:

– Эх, Мавлиха, вот дожила ты до старости, все трое детей твои учёные, институты закончили, а ты по выходным на базаре старьём торгуешь…

Это была роковая фраза. Мавлиха, как обычно, впала в мыслительный ступор на некоторое время, но, не успев ещё из него выйти, двинулась к забору с неясными намерениями. Наконец, подойдя вплотную, спросила шёпотом, ломая высокий штакетник:

– Что плохого ты хочешь сказать о моих детях?

Рая закричала, зовя на помощь своего мужа Сафука. Штакетник был неслабый, и когда Мавлиха вступила на вражескую территорию, как раз подоспел Сафук, чтобы принять первый удар на себя. Завязалась потасовка. У хозяев не было никаких шансов, и они возопили, зовя на помощь сына Равиля. Сын выбежал из дома не сразу, и к его приходу поскучневший Сафук уже лежал на земле. В дальнейших прениях он участия не принимал. Наконец, вышел здоровенный тридцатилетний Равиль и тоже получил своё.

Сафук попал в больницу, Равиль отлежался дома.

Но такое редко бывало, крайне редко. Я помню только один такой вопиющий случай. Правда, рассказывали ещё, что один раз в городе, на автобусной остановке, Маруся с каким-то мужиком повздорила, и тот тоже попал в больницу. Её даже грозились в милицию забрать, но куда уж там, такую старую…

А Зойка после того недоразумения с её родственниками целую неделю к Мавлихе не приходила – не пускали её. Но потом всё улеглось, и она снова стала проводить время на той своей скамеечке от темна до темна, как будто ей и впрямь мёдом там намазано было.

Когда бабушка Мавлиха умерла, весь посёлок горевал. Все вспоминали, какая она была добрая. А Зойку с того дня больше не видели, она перестала выходить из дому, а через месяц и сама умерла, хотя ей было всего около тридцати лет.

Я вспоминаю сейчас, какой радостью светилось лицо моей бабушки, когда она играла на гармошке, и ломаю голову, думая о том, хорошо это или плохо, что моя средняя дочь так сильно похожа неё. И не нахожу ответа.

В гостях

Третьего дня или четвёртого, не помню уж точно, некие смелые люди меня опять в гости пригласили. Не в смысле, что одни и те же смельчаки меня дважды в гости позвать могут, а в смысле, что смелых людей на земле много и многие из них бросанию себя на верёвке в пропасть предпочитают более острые ощущения. И тогда они зовут меня в гости. На викенд.

А я всегда беру с собой всю фамилию, чтобы, если сам буду не в ударе, детишки мои в овчинковое небо превратили всё вокруг. Но в эту викендицу детишкам даже не довелось выступить. Потому что сегодня ночью, в три часа, мне непреодолимо захотелось выкупаться в бассейне. Но я, это, конечно, как интеллигентный человек очень тихо всё обставлял.

Бассейн там у них один на полтора десятка коттеджей, и они, коттеджи эти, сгрудились вокруг него, бассейна, как измученные засухой бегемоты на водопой в саване. В один из этих коттеджей нас и поселили. И надо было не шуметь в три часа ночи, я это понимал. Поэтому я не плюхнулся с разбегу в воду, а осторожно спустился по лесенке, дабы не поднимать волну. И так же осторожно стал плавать из конца в конец бассейна – не брассом, не кролем, а так как-то тихонько, по-собачьи.

Бассейн небольшой, метров двадцать пять в длину, поэтому я успел раз пять или шесть сплавать туда-сюда, прежде чем понял, что достаточно. Поднимаюсь по лесенке, по которой спускался, и к дому. А они, шутники, дверь на замок закрыли. Поскрёбся я, поскрёбся в дверь, не поднимая шума, а сам всё думаю, какой из дочерей такая глупая шутка в голову пришла. И главное – не понимают, что для шуток время уже прошло и надо бы открыть дверь мокрому ночному папке. Ан нет, они продолжают шутить! Тогда я стал уже настойчиво стучать во все окна, в том числе и в то, где наша с женой спальня. Пусть она сама встанет и сама накажет проказниц. А из спальни вдруг голос незнакомый испуганный слышится:

– Ху из ит?

Я рассвирепел и говорю: открывай быстро, а то я сейчас покажу, кто тут у нас из ит. Тем более, что и начало предложения мне показалось несколько оскорбительным. Голос сказал, что он сейчас будет вызывать полицию.

Я отошёл в сторону – да нет, всё правильно: вот он мой дом, вот стол и стулья в том же порядке на веранде, как я их оставил. Только пепельницу со стола кто-то убрал зачем-то.

Не дожидаясь полиции, я вернулся к бассейну и понял, что вылез из него не по той лесенке. Мне надо было с другого конца бассейна вылезать, строго по диагонали. Там точно такая же лесенка.

Когда приехала полиция, я, зевая, вышел из своего временного дворца, чтобы помочь им в расследовании:

– Видите, тут забор не очень высокий! Злоумышленник мог перелезть через него.

Полиция не оценила моего энтузиазма и попросила меня вернуться в постель. Я спорить не стал, хотя, если бы они не были такими гордыми и умными, я на многое сумел бы открыть им глаза.

Надо срочно что-то продать

Не устаю удивляться этой жизни. В хорошем смысле, не русско-украинской или еврее-арабской, – вообще жизни. Уж где только я ни побывал и чего только ни повидал, а он мне, тот, который некоторые думают, на небе сидит, всё новые и новые забавы для нас с ним ищет.

Ну, чего в моей жизни не было? Всё было и в разных качествах.

Богат был, помню, так, что детишки дома на ковре замок из кубиков строили. Только кубиков я не успел купить, и они вынуждены были довольствоваться перевязанными толстой банковской бечёвкой оковалками денежных купюр.

А перед этим беден был. Так, что батона рижского за двенадцать копеек и кружки кваса за шесть копеек мне на весь день хватало. И не скажу, что я был меньше счастлив тогда, чем когда оковалки из денежных купюр.

Нет, деньги сами по себе счастья не приносят, это я уже несколько раз в жизни проверял. Безденежье, правда, ещё хуже. Думать больше приходится.

Вот вчера я заправил машину Ритулину на предпоследние двадцать евро. Предпоследние потому, что ещё пять осталось. Которые я тут же, заручившись поддержкой жены и пропил. На пять евро знаете, как можно напиться, если умеючи и грамотно? Всё надо делать умеючи. И, главное, грамотно.

В детстве я услышал такой посыл, что в жизни каждый человек должен успеть построить дом, посадить дерево и родить ребёнка. А я эту жизню так полюбил, что мне их несколько прожить захотелось. И всё успеть. И я на всякий случай родил пятерых детишек, построил с десяток домов, а деревьев насажал столько, что ботанический сад отдыхает, как пересыхающий фикус на кухне у легкомысленной хозяйки. Детишек нарожал бы больше, но деньги кончились. В смысле, что я не за деньги их рожал, а образование им очень дорогое.

И вот вчера… А нет, уже сегодня. Встаю я, как обычно, в шесть утра и радуюсь. Радуюсь солнышку, ещё не жестокому, продирающемуся через жалюзи в моё окно. Радуюсь кур квохтанью и цесарок пронзительному щебетанью. Радуюсь уточек кряканью, которого я на самом деле не слышу, ибо перенёс утятник подальше от дома.

Порадовавшись, я начинаю думать. И думаю я, ну вот всё и хорошо. Только вот где бы мне это семьдесят центов раздобыть на баночку пива, если копилки дочек мы давно уже опустошили? Весь дом перетряс, все три этажа – на две банки пива насобирал.

Нет, надо бы что-то продать, надо быстро что-то продать! Ой, как бы надо что-нибудь продать!

Тогда заживём! Заживём! Как побегу сразу, как куплю всё! Вот проволочки моточек куплю, чтобы помидоры подвязывать. Потом очки ещё куплю – у этих опять дужка отломалась. Не знаю чего ещё – всё куплю!

А что продать-то? Что продать?! Ум, честь и совесть давно никаким спросом не пользуются. Даже с любыми скидками. Даже в рассрочку.

Недавно друзья из Москвы в Черногорию поехали:

– Не дрейфь, – говорят бодро – сейчас мы там твой дом мигом продадим.

Ну, приехали они уставшие, понятно, день приезда не будем считать. Успели только в магазин заскочить и холодильник забить бутылками. И со скайпа меня вызывают. Давай, говорят, пока ночь всё равно, мы тем временем в виртуальном режиме выпьем, будем делать чин-чин и смотреть друг на друга любовными со слезой глазами.

– Ну, если всё равно ночь, почему же не выпить. Когда ещё и пить – днём-то вы дом будете продавать.

Утром я до них не дозвонился. Да и не звонил, если честно сказать. Но и они тоже хороши! Тоже не позвонили. Несколько дней не звонили, потом всё-таки объявились.

– Что, продали дом? – заволновался я как тетерев на току.

Нет, говорят, невозможно – несколько дней ливень страшный, а твой дом всё равно, наверное, смыло уже. Мы пока туда не ездили.

– Сволочи! – отвечаю я им. – Сволочи и мерзавцы!

Нет, возражают друзья, ошибочка вышла. Не сволочи мы, а работяги, мы вот завтра же, если развиднеется, даже в магазин не пойдём, а сразу твой дом продавать отправимся, не завтракамши.

Сел я дальше думать, чего бы мне ещё продать – ничего не придумывается.

Пока я так мечтал, из Черногории сообщения поступать начали. Разные ссылки на битловские ролики. Посмотри, говорят, какая борода у Маккартни.

Похоже, так и не развиднелось у них. Да и по новостям говорят, что в Европе всё плохо.

Нет, ну нужно что-то срочно продать! Машину разве? А на чём потом ездить? Да и не моя она, если сказать по так и не нашедшей своего покупателя совести, – сосед дал покататься. Несколько лет, как уже, мы про это и забыли оба.

Ничего не придумавши, вышел в городской парк книжки своих рассказиков продавать. Опять неудача. Те, что меня не знают, завидевши моё свекольное лицо, сразу с тротуара в кусты бросаются, в кровь раздирая одежду и тело. Те, что знают, ещё хуже – подходят и книжки бесплатно берут, по дружбе. Но одну книжку всё-таки продал. Так что жизнь налаживается.

Вернулся я домой весёлый, жене похвастался. Она говорит:

– Вот видишь! А завтра совсем всё изменится, и мы снова станем богатыми.

Я ей верю, она у меня большая умница!

О пользе дефолиантов

Хло́пок – волокно растительного происхождения, покрывающее семена хлопчатника, важнейшее наиболее дешёвое и распространённое растительное волокно.

Википедия.

1

Я так отвык от этого слова, что будто бы хлопок услышал сегодня в разговоре со старой приятельницей. Или даже выстрел. Ну, такой ненавязчивый, с глушителем. А в моём изысканно угасающем сознании звучит тот выстрел, отдавая эхом. Как будто бы он без глушителя.

Слово изысканно, я в первоначальном смысле имею в виду, то есть что-то ещё я сознаю и даже помню, но этого всё меньше и меньше. Мозг мой сам изыскивает, что оставить ещё пока, а что на помойку отправить. И остающегося всё меньше и меньше, а помойка всё полнее и полнее. Но ещё помню что-то иногда. Хотя чаще всего помню не то, что хотелось бы, а от того, что я сознаю, просто хочется убежать. Но бежать уже некуда, да и не надо, поэтому – хлопок.

Да, хлопок. Главное достояние и предмет необычайной гордости советского Узбекистана. На каждом углу огромные плакаты и транспаранты нас радовали, что пахта – это ок олтын, то бишь хлопок – это белое золото. Вообще, это какая-то мания у нас была, у советских – к золоту мы были очень неравнодушны. Просто какой-то коллективный Гобсек. Всюду нам золото мерещилось, куда ни плюнь.

Всё у нас было золотым. Кроме упомянутого белого золота, были и другие цвета. Нефть – чёрное золото, газ – голубое золото, икра лососёвых – красное золото. И так далее, вся палитра. Но золота в СССР было так много, что для всего и палитры не хватило, поэтому икру осетровых тоже называли чёрным золотом, как и нефть. И это при том, что и обычного золота, которое аурум, тоже было завались. Единственное, чего у нас было мало, это здравого смысла. Не ума, нет, этого тоже было в избытке, а вот именно здравого смысла. Вот в прямом смысле этого слова, то есть здорового.

Впрочем, я сейчас не о нездоровом уме советских людей пришёл поговорить, хотя его было так много у нас, что тоже надо было бы каким-нибудь золотом его обозвать. Напрашивается определить это как жёлтое золото, но боюсь, будут путать с тем, которое аурум. Так вот, сегодня мы поговорим только о белом золоте, а именно о хлопке. Это я уточняю на всякий случай, потому, что могут найтись умники, которые скажут, что и белой горячки у нас было богато и, стало быть, её тоже надо отнести к золоту белого цвета. Впрочем, к делу, хватит уже разглагольствовать!

На этой благодатной земле можно было много чего диковинного и вкусного вырастить, но нужно было только хлопок. Дехкане озолотились бы, выращивая на своей земле дыни и арбузы, персики и виноград. Но сажать можно было только хлопок, потому что это не их земля была, а всенародная. У нас тогда всё было всенародное, поэтому народ был очень богатый, а люди бедные. Бедные и измученные каждодневными битвами. Если не с кем-то, то с чем-то.

А битва за урожай – неважно чего, хлопка или хлеба, – это была самая грандиозная битва всех времён и народов, что бы там ни врали учебники истории. Помню, как в начале семидесятых в некоем колхозе некий парень, по-моему, Анатолий Мерзляков его звали, сгорел на пожаре, пытаясь потушить поле созревшего зерна. И про его подвиг раструбили по всем газетам, не замечая, что это – идиотизм.

Ещё помню, что если в прошлом году советский Узбекистан дал любимой Родине пять миллионов тонн хлопка, то в наступившем мы обещали собрать шесть. Всё это я помню потому, что память моя изысканная.

Помню, как первую четверть в школе мы не учились – собирали хлопок. Не все, конечно, а только с восьмого по десятые классы. И ну, конечно, не всю четверть – только с середины сентября и по 6 ноября, обычно. Обычно к седьмому ноября детей возвращали родителям. Но не всякий год, как подсказывает мне моя изысканная память. Иногда до декабря там развлекались.

Холод собачий в актовом зале сельской школы, где мы спим. Утро приносит облегчение, всех выгоняют в поле, и видишь, что не одному тебе холодно. Всем несладко, а это уже и весело.

Весело видеть своего одеревеневшего шмыгающего носом товарища. Весело вместе исходить поносом в засранном сортире без перегородок, но с дырками в полу. Весело умываться из крана на улице ледяной водой. Всё весело. Потому что молодость. А теперь, в Куршавеле этом проклятом не так весело! И в отеле пятизвёздочном всё не так, и море не такое мокрое, как хотелось бы. Официантки не такие приветливые и попастые, и от вина их гадкого изжога. Почему так, непонятно. На хлопке школьники, бывало, если портвейна не хватит, у девчонок одеколон выпивали. И изжоги не было.

Высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах. Некоторые злопыхательствуют нынче, что, дескать, в СССР рабский труд использовался. Вот здесь я готов поспорить. Нет, нет и нет! За эту работу нам деньги платили, и немалые – по две или по три копейки за килограмм. Конечно, собрать килограмм хлопка гораздо труднее, чем мешок картошки, но ведь и дневная норма у нас была щадящая – всего сорок килограммов. Но времена нам достались хорошие, за саботаж уже не расстреливали, потому за всего лишь восемь собранных за день килограммов ваты нас никак не наказывали. Были, конечно, передовики, которые даже дневную норму умудрялись перекрыть. Делалось это несколькими способами. Например, можно было в середину своего мешка-фартука, который вешался на шею и завязывался тесёмками за спиной, накидать камней и комьев глины. А ещё некоторые умудрялись несколько раз через взвешивание пронести свой мешок.

Опять я отклонился. Мысль свою потерял на том, что высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах.

А что там отличать? Собственно всё, что можно было собрать с этих грядок, давно уже собрано, ещё комбайном. Так только, какие-то остатки сырой протухшей ваты нет-нет, да и встретятся случайно. Но… республиканский план горит, а значит, мы его потушим «в полях под снегом и дождём». Делалось это так: два ученика брали за разные концы длинную верёвку, растягивали её и шли, сбивая снег верёвкой с давно отдавших всё, в том числе и богу душу, кустов. И мы отдавали всё, что могли. Потому что мы очень любили свою Советскую Родину. И мы знали, что родине не хватает именно той коробочки хлопка, которую мы сейчас преподнесём ей непослушными окоченевшими пальцами.

И Родина тоже нас очень любила. Поэтому перед тем, как послать детей на сбор хлопка, она посыпала хлопковые поля с самолётов-кукурузников дефолиантами. Дефолианты, это то, что уничтожает к какой-то матери всё живое, все листики с куста. Остаётся только стебель сухой и коробочка с ваткой, чтобы нам было удобно собирать. Вот ничего Родина для нас не жалела, лишь бы нам было хорошо. И я это хорошо помню, несмотря на особенности своей памяти.

Такими же дефолиантами несколькими годами раньше американцы посыпали вьетнамские поля и джунгли, чтобы земля облысела и легче было выявить тамошних партизан. Они, партизаны, как коробочки хлопка будут белеть после того, как вся зелень опадёт.

2

Однако мой рассказ будет неполным или даже, не побоюсь этого слова, клеветническим, если я не скажу, что хлопок не одни лишь школьники собирали. Нет, его собирали и рабочие разных предприятий любого города, будь то Чирчик, будь то Алмалык, не говоря уже о Ташкенте. Из обкома партии приходила разнарядка на каждый завод на количество пахтакоров, или по-русски – хлопкоробов. Ну, хорошего слесаря или сварщика кто же пошлёт в длительную командировку на месяц, на два, и заводы слали тех, что поплоше. Получались на зависть капиталистам жизнерадостные и боевые отряды. Под бравурные речи на заводской площади будущих передовиков-хлопкоробов рассаживали по автобусам. Некоторых, особо прытких, уже не рассаживали даже, а заносили. Жёны и дети печально махали платочками уходящей веренице автобусов. За автобусами следовали грузовики, набитые матрасами, которые завод за свой счёт предоставлял своим любимым, своим гегемонам, цвету человечества.

Приехавши на место, гегемоны, конечно в течении своей многодневной командировки показывали всякие чудеса, всё, на что они способны. А способны они были на многое, прошу поверить на слово. Единственное, к чему у них не было ни способностей, ни желания, это сбор хлопка. И в этом, если честно, я их понимаю.

Однако и это не последняя категория городских пахтакоров. Все предприятия и организации города должны были ещё на выходные посылать на сбор хлопка своих сотрудников, из числа оставшихся, не командированных надолго. Сразу охолоню недругов – не каждые выходные мы там резвились. То есть по графику нас посылали – в субботу, скажем, Иванов, а в воскресенье уже Петров. В следующую субботу уже наоборот, Сидоров, а в воскресенье, вообще, Гизатулин. Но это опять же никакой не рабский был труд – на заводе нам за хлопкоуборочный день давали отгул.

Меня теперь в Америке издают, так боюсь, что заморский читатель может и не найти в словарях, что это за слово такое – отгул. А это такое, что если ты, скажем, отработал день в неурочное время или кровь сдал, как донор, так тебе полагается один день отдыха, оплачиваемый, конечно. И это очень хорошо! Жалко только, что у меня лично до сих пор осталось около полугода не догулянных отгулов. Нет, отгулять-то я их и сегодня могу, вот только кто мне их будет оплачивать?

Опять я отвлёкся не туда. И вот с каждого цеха в выходной день по два-три-четыре человека собирали в зависимости от размера цеха. И так несколько автобусов от одного нашего завода с флагами в колхоз колонной едет. И милицейские машины колонну сопровождают, потому что мы едем по важному делу, и препятствовать на дороге нам не моги.

И, как минимум, один ИТРовец от цеха, чтобы он старшим был, за дисциплиной следил и не отрывался от гегемонов. В прежние времена их, инженеров, попутчиками называли, но в описываемое мною время они уже стали полноценными гражданами. Потому что ни в чём уже не отставали от пролетариев, ни в лексиконе, ни в употреблении горячительного, ни в прочих ухарских деяниях.

День однодневников заслуживает отдельного описания. Однодневников в колхозе не кормили, поэтому каждый вёз с собой авоську или котомку, чтобы было, чем пообедать. Но ехали-то мы, как на праздник, поэтому котомки наши были соответствующие. Женщины набивали их изысканной снедью, чтобы похвастаться способностями хорошей хозяйки. Ой, каких только волшебных пирожков-ватрушек мне на хлопке есть не привелось! Мужчины тоже, чтобы не ударить в грязь лицом, свои торбы набивали так, чтобы их жлобами не сочли коллеги, но уже выпивкой, преимущественно. Выпивки у каждого было столько, что хватило бы на троих-четверых, чтобы попасть в больницу с алкогольным отравлением. Но в больницу почти никто не попадал, потому что закалённые люди были. Гвозди бы делать из этих людей. Или спирт гнать.

От Чирчика до колхоза путь не близкий, поэтому из автобусов мы выгружались что-то около десяти часов. Хорошо хоть утра, а не вечера. Это при том, что от завода мы отъезжали в восемь. Но эти два часа езды мы ни-ни почему-то, сам уже теперь не понимаю, почему. Нет, всё-таки высокодуховные мы были, советские люди, хоть и больные головушками. Сейчас я не могу понять, почему мы содержимое котомок и авосек не оприходовали прямо в автобусе, но возможно, этому было разумное объяснение, которое я за давностью лет позабыл. Наверное, не хотели портить ритуала, это уже был бы праздник не праздник. Нет, мы должны были выйти из автобуса своими ногами, расправить молодецкие плечи или девичьи бёдра в предвкушении трудового подвига. Должны были повязать на себя мешки-фартуки для сбора хлопка. И два часа резвиться на грядках. Мальчишки должны были смешить девчонок, а девчонки благодарно хихикать и говорить, что мальчишки непозволительные пошляки. И не важно, что девчонки давно уже не девчонки, а мальчишки уже больше хорохорятся, чем пошлят.

Два часа пролетали незаметно, а в двенадцать уже законный обед, извините. Как на заводе. Обедать расползались группками по 4—8 человек по ложбинкам, по овражкам, по полянкам. На поле больше не возвращались, обед продолжался до подхода автобусов. В процессе обеда группки, бывало, менялись – одни переходили к другим, а некоторые вообще по двое уединялись в кустах. К концу трудовой вахты многих тружеников приходилось в автобус заносить. Но наиболее стойкие, вернувшись в город, шли к кому-нибудь из вернувшихся домой продолжать праздник. Некоторые умудрялись пропраздновать ещё пару следующих рабочих дней. Но на заводе их за эти прогулы особенно не корили – человек с хлопка приехал.

Теперь говорят, что очень вредные для человека были эти химикаты, эти дефолианты. А мы этого не замечаем, мы этого не замечаем, мы этого не замечаем… Это я у Жванецкого потырил, но мы, действительно, не замечаем.

Мы вообще ничего не замечаем. Тогда не замечали потому, что юные были и счастливые. Сейчас не замечаем потому, что качественные, видимо, были дефолианты.

Но мы всё-таки не зря прожили эту странную жизнь, ничего не замечая и ни о чём не задумываясь. Может быть, кому-то, кого дефолиантами не посыпали, эта жизнь станет поводом задуматься.

Красивый пупок

Незадолго до того, как окончательно покинуть самый большой город в самой большой стране самого большого материка и перебраться в самый маленький кишлак на один из самых небольших островов самого Средиземного моря, почувствовал я, что с головой у меня нехорошо. Окружающие это давно заметили, оказывается, просто не хотели мне говорить. А я вот за множеством забот как-то упустил момент начала болезни. И теперь даже не помню, когда эта шишка у меня на голове выросла.

Ну, она не то, чтобы неожиданно в одночасье раз и вскочила. Нет, она росла, росла, воспалялась, воспалялась, а потом из неё какая-то грязная жижа вытекать стала. С примесью мозгов, как мне показалось. Но я не обеспокоился – у меня этого добра навалом. Мозгов то есть. Помог, как мог, процессу, повыдавил остатки, шишка как будто бы и поскучнела. Я успокоился и вернулся к прежнему занятию. А занятие у меня простое: наблюдать жизнь и удивляться.

Через некоторое время притаившаяся шишка снова плечи расправила и давай опять заявлять о своих правах. Пуще прежнего загордилась, говорит, это я здорово голову выбрала – есть куда расти. Не стану скромничать, голова у меня действительно выдающаяся, в том числе и размерами. Но я не стал потакать зарвавшейся нахалке и снова жестоко подавил её поползновения. Потом для верности ещё об ствол дерева потёрся головушкой своей большой и постучал больным местом о ствол. Растёртая об кору дерева, шишка совсем разобиделась и сделала вид, что её здесь больше нет. Теперь вы видите, что голова у меня действительно работает неплохо? Я вообще обычно предпочитаю лечиться сам и никаких таблеток никогда не пил. У меня свои снадобья, но пропагандировать их здесь я не стану, ибо мой народ и без моей помощи благополучно вымирает.

Вскоре рана на головушке моей стоеросовой зажила и лишь небольшое углубление осталось. Прошло некоторое время, пока я совсем забыл о своей голове думать, как там вместо углубления снова бугорок появился. И быстро так набирал силу, как птенцы индоутки на хорошем комбикорме. Наконец шишка повзрослела, стала ещё больше и краше, чем прежде, и даже волосы вокруг себя повывела, чтобы её всем хорошо видно было. Скоро я здесь главная буду, говорит.

Я решил действовать более радикально и выбирал, на чём мне остановиться, – на молотке или на топорике для рубки мяса. Но домашние меня остановили и предложили совсем неожиданное решение, а именно: сходить к врачу. Мне предложение показалось скучным и глупым. Зачем, если я и так давно установил, что это у меня неоперабельная опухоль мозга. Тесно ему стало в моей головушке, вот он и вылезает. Но родные настояли.

Пошёл я в какую-то платную поликлинику. Вообще-то раньше это была обычная поликлиника, бесплатная, но теперь они линолеум заменили на плитку, материться на больных перестали и руки зачем-то помыли, хотя последнее, конечно, уже перебор.

Направили меня к хирургу. Сказали, что мне повезло, ибо хирург у них в поликлинике очень хороший. Ну да, ну да, скажете вы разве, что плохой, в том и отличие платной поликлиники от бесплатной. Но хирург, действительно, оказался неплох, весел и доброжелателен, и мы сразу с ним перешли на ты. Правда, к голове моей он интереса не проявил:

– Ладно-ладно, что ты мне голову свою тычешь? Нет ли ещё каких-нибудь жалоб?

– Есть, – обрадовался я, – и много.

Хирург оживился и дрожащей рукой хищно потянулся к скальпелю:

– Ну! Ну! Выкладывай!

– Ну… не знаю даже, с чего начать… Ну, президент мне наш не нравится, например…

Хирург с сожалением отложил скальпель и грустно сказал:

– Похоже, придётся нам сделать тебе полное обследование. Чтобы понять природу твоей шишки.

– Что же тут непонятного? – говорю я. – Голова у меня очень умная, вот мозги и выпирают!

– Нет, я бы не сказал… – задумчиво пробормотал эскулап.

– Это почему же? – обиделся я. – Из-за того, что я к тебе пришёл лечиться, что ли?

Он повеселел и заявил, что последняя моя догадка снимает сомнения в неполноценности моего мозгового аппарата. Но всё-таки ему хотелось бы услышать другие мои жалобы, не относящиеся к Кремлю и не выходящие за пределы моего большого тела.

– Пожалуйста, – говорю. – ноги у меня ещё болят.

Я было собрался показать ему, где болят, и рассказать, как, но он уже не слушал:

– Всё-всё, ничего больше не надо. Обследование, срочно полное обследование!

И написал мне на бумажке номера кабинетов, которые мне нужно посетить. Кабинетов было много, но я их обежал быстро – нигде никакой очереди, меня они весь день только и ждали. Разочарование было только в том кабинете, где мои ноги осмотрели. Разочарован я был потому, что мне сказали там, что нормально всё с моими ногами. А когда я возразил, что ненормально с ногами, они мне к психиатру посоветовали.

Зря я предварительно не ознакомился с их прейскурантом, похоже, поликлиника-то не по-детски платная, а по серьёзному, по-взрослому. Сейчас они меня налечат на всё, что нажито непосильным трудом. Но ничего, я не поддамся, пусть шишку на голове вырежут, а насчёт остального шиш им.

Вернулся я к своему хирургу с пачкой результатов трудовой деятельности его сообщников, то есть коллег, и стал наблюдать за выражением его лица, пока он их изучал. В смысле результаты изучал, а не сообщников. Этих он и так знал. Но лицо его было бесстрастным. Наконец он закончил и неожиданно спросил:

– Пьёшь много?

Я оторопел от такой беспардонности – в интимную жизнь, можно сказать, лезет – и даже хотел спросить: «А ты мне что, наливал?», но он опередил меня:

– Да мне это для анестезиолога надо знать! Хотя я уже и так знаю, просто хотел уточнить, что ты подразумеваешь под много или мало.

– Пью по мере возможностей и сил, – с достоинством ответил я, – но при чём здесь анестезиолог? Он единственный, что ли в поликлинике, кто остался сегодня без заработка?

– Анестезиолог здесь вот при чём. Тебе срочно нужно сделать операцию! – плохо скрывая радость, заявил воодушевившийся хирург.

– Э, нет – отвечаю хитрый я, – шишку на башке ты мне и так вырежешь, без общего наркоза.

– Ой, да при чём здесь твоя шишка? Ну-ка задери майку?

Я поднял майку, и он начал тыкать меня в пупок:

– Видишь?

– Вижу! У тебя такой же!

– А вот и нет! – залился счастливым смехом доброжелательный хирург, расстёгивая халат и вытаскивая из брюк рубашку.

– Видишь? Видишь, каким должен быть настоящий пупок?

– Слушай, – говорю я ему задушевно, – ты мне последние не вытекшие мозги вынесешь со своим классическим пупком. Ты мне скажи лучше, будешь ты или не будешь голову мне резать.

Он отмахнулся от моей головы, как от назойливой мухи:

– Да отстань ты от меня со своей головой! Так уж и быть, голову тебе тоже отрежу, причем бесплатно, в качестве бонуса. Но главное, что тебе надо резать, это пупковую грыжу! А это уже операция с общим наркозом и госпитализацией, – жмурясь от удовольствия, заключил счастливый хирург.

Да, спорить не буду, пупок у меня действительно несколько выпирал. Но я это относил на счёт без меры потребляемой жидкости. А оказалось, грыжа. А воодушевившийся хирург не давал мне опомниться:

– Я тебе сетку туда поставлю, чтобы в дальнейшем уже ничего из тебя не выпирало. И не простую, не простую, заметь, а хорошую, импортную, за пятнадцать тысяч рубликов!

Ошарашенный, ещё не дав согласия на операцию, я зачем-то ввязался в обсуждение деталей:

– А как я проверю, что ты мне именно за пятнадцать тысяч сетку поставишь? Может быть, ей красная цена четырнадцать пятьсот? Или вообще мне ржавую отечественную в живот запихаешь, которой цена двести рублей за рулон?

Эскулап обиделся:

– Зуб даю! Век воли не видать!

Ответ меня удовлетворил, но тут же я снова забеспокоился:

– Слушай, какая операция, какая госпитализация? У вас же здесь ПОЛИКЛИНИКА! Ты не смотри, что у меня половина мозгов вытекла, я знаю разницу между клиникой и поликлиникой!

Он посмотрел на меня заговорщицки и зашептал:

– Пойдём, покажу.

Врач отодвинул шкаф, и за ним оказалась неприметная дверь. За дверью было две комнаты, одна операционная, другая – двухместная палата для выздоравливающих больных. Всё обставлено простенько, но со вкусом. В палате даже телевизор есть.

– Ну, как?! – горделиво поинтересовался моим впечатлением доктор.

– Сильно… – только и сумел вымолвить я.

Не дав мне прийти в себя, хирург горячо зашептал:

– Всё сделаем тип-топ, ты не беспокойся. В пятницу, когда начальство по дачам разъедется. И денег сэкономишь! Только мы с анестезиологом, ассистентка и медсестра будут участвовать. Я тебе ещё сала немного вырежу лишнего! В виде бонуса! И индивидуальный послеоперационный уход тебе обеспечен будет! Не то что в клинике, где на сто больных одна медсестра!

Теперь-то я думаю, что у меня тогда через эту шишку слишком много мозгов наружу вылезло. Потому что я согласился. Неудобно было как-то человека отказом расстраивать, он так воодушевился.

Дома я не стал распространяться о подробностях, сказал лишь, что мне, оказывается, срочно операция нужна, которая и назначена на ближайшую пятницу.

В пятницу ранним утром, не завтракамши, как было велено, я вошёл в кабинет ушлого хирурга, откуда меня немолодая медсестра препроводила в подпольную клинику, велела раздеться и ложиться на операционный стол. Зачем-то трусы тоже снять велела.

Вокруг операционного стола столпились четверо: мой знакомый хирург, не верящий своему счастью, незнакомый мне анестезиолог и две женщины тоже в белых халатах. Они сосредоточенно ощупывали мой пупок и вели неспешную беседу. Главарь раздумчиво молвил:

– Пупок совсем уберём… Зачем он ему в его возрасте?

Женщины засомневались:

– Да может, сошьёте ему новый пупок? Кто знает, вдруг пригодится.

Интересно, а меня они даже и не спрашивают, нужен ли мне мой пупок, с которым я столько лет вместе прожил и успел к нему привязаться. И кляну себя за мягкотелость: врача обидеть, видите ли, я постеснялся, поэтому и позволил себя зарезать шайке жуликов. В случае чего, они ведь труп мой, наверное, растворят в азотной кислоте, и поди потом докажи, что ты к ним приходил.

Весёлый хирург согласился пошить мне новый пупок, краше прежнего, и на этом консилиум был закончен. Ко мне подступился анестезиолог и ловко вонзил иглу в неизвестно как обнаруженную им у меня вену. Я в последний раз проклял себя за мягкотелость.

…Очнулся я в палате для выздоравливающих. Возле меня сидела одна из принимавших участие в вивисекции. Она обрадовалась, сделала мне обезболивающий укол и дала пульт от телевизора. Первым делом я решил проверить, не забыли ли они про голову. Нет, молодцы, на месте шишки какая-то заплатка стоит. Тогда я попросил сиделку дать мне мой мобильник, чтобы успокоить родных и позвать врача. Хотелось поблагодарить его за то, что он меня не зарезал. Тем более, что поступок его не имел разумных объяснений, ибо деньги за операцию я ему заплатил раньше. Поэтому я проникся к нему большим уважением.

Телефон сиделка мне дала, а вот врач, оказывается, уже уехал. Сегодня пятница, и он очень торопился на дачу. Вообще все уехали, только мы вдвоём с ней во всей поликлинике. Она тоже посидит со мной какое-то время, а потом её сменит другая медсестра. Я включил телевизор и задремал. Это у меня всегда так, если телевизор включаю, значит, скоро усну. Поэтому дома я сразу таймер выключения ставлю на десять минут, этого более, чем достаточно.

Не знаю, сколько я проспал на этот раз, но проснувшись, обнаружил пропажу моей сиделки. Видимо, она уехала на дачу, сегодня пятница же. Это бы ничего, но сиделка, что должна была сменить первую, не пришла. Пятница.

А тут как назло болит новорождённый пупок, и хорошо бы сделать укол. В туалет опять же хорошо бы. Но это всё полбеды, беда в том, что пока я спал, телефон мой в щель между кроватью и стеной провалился и звонит теперь, заливается. Родственники, поди, с ума сходят, а я ведь им даже не сказал, откуда забрать тело, если что. Осторожный хирург не велел никому говорить.

Что делать? Решил я всё-таки встать попробовать, превозмогая боль. Авось швы крепкие, не разойдутся. Кое-как встал, вышел из палаты, побродил по этажу и нашёл швабру. Шваброй с трудом извлёк из-под кровати сошедший с ума телефон и назвал родственникам адрес, откуда меня забрать. Попытался снова лечь, превозмогая боль, но не сумел и пошёл в операционную покурить. Так и курил в ожидании родственников.

Наконец снова зазвонил телефон. Отец, оказывается, уже приехал и стоит на улице под закрытой дверью. Сторожа нет, пятница. Тогда я собрал свою одежду, сигареты, телефон и сам пошёл вниз. С шестого этажа я спускался долго, лифт же отключен, все на даче. Слава богу, внизу я нашёл дверь, которая открывалась изнутри.

Через неделю я снова приехал в поликлинику – швы снимать. Доктор, увидев меня, очень обрадовался и даже не стал ругаться, что я в его операционной бычки разбросал. Я тоже не был в претензии. Он любовался моим пупком и говорил, что в первый раз ему такой красивый пупок удался. Я ответил, что с таким пупком теперь надо жить да жить, не умирая.

Но главное, голова моя мозгами разбрасываться перестала, и за это никаких денег не жаль.

«У вина достоинства…»

Сегодня после магазину сидел у Мичурина часа полтора в обсуждении преимуществ мамордики жёлтой перед оранжевой. Он уже было собрался, сменив тему, поговорить о засухоустойчивости гуайявы североамериканской, но тут я вспомнил, что мне книгу надо дописывать и засобирался. Мичурин возразил: пиво сегодня хорошее ему удалось взять, жалко будет потом ещё раз его охлаждать. Но я был непреклонен. «Ни дня без строчки» – подгонял меня Юрий Карлович, и «Если хочешь написать – надо писать» – вторил ему Анатолий Наумович. Мичурин вцепился в мою больную ногу и волочился до самой машины. Я уже сел за руль, когда он вдруг пронзительно закричал:

– А что это у тебя на крыше?!

Я не скрывая досады, вышел, чтобы объяснить, что это антенны нынче такие делают, тупица! Но поражённый Мичурин смотрел немного в сторону от антенны, куда и мне пришлось. А там… Там лежала литровая коробка белого сухого вина за один евро и шестьдесят семь центов. Увиденным я был поражён даже больше, чем уронивший челюсть на асфальт Мичурин. Вот оно, думаю, уж как я только не богохульствовал, а он всё равно меня любит. Прямо на крышу машины кидает мне вкусненькое. Мичурин тут же предложил вернуться к нему в сад, чтобы опробовать небесный подарок – не отравленное ли. Но вино было горячее от долгого лежания на крыше машины, а горячее я себе позволяю не часто, и то, если оно красное. И то, если простуда подступает.

В общем, закинул я божий дар в салон машины и уехал. Дорогой многое успел передумать, благо ехать мне от Мичурина до дому не близко – минут пять. Думал – нельзя так с богом. Всё-таки любит он меня. Время от времени я отрывал свои подобревшие с влажной поволокой глаза от дороги, чтобы убедиться, что коробка всё ещё на пассажирском сиденье. Она лежала смирно, не выказывая беспокойства, безропотная и готовая ко всему…

Ещё думал я, едучи к дому, о некоторых своих здешних друзьях. Они всегда смеялись над моими плебейскими вкусами. Они покупали совсем другие сухие вина. Одному нужно было, чтобы бутылка была непременно нумерована. Другому в рот вино не лезло, если он не знал, на какой стороне французского холма рос этот виноградник – на южной или на северной. Третий придирался к качеству пробки. Их вина стоили совсем других денег – я на эти деньги месяц бы пил, не просыхая. А они посмеивались надо мной, как над каким-то замшелым пролетарием. Но я всегда отвечал на их смешки, что моё вино за евро шестьдесят семь за литр много лучше, чем их сорокаевровые за ноль семьдесят пять.

И вот однажды с одним из этих друзей мне случилось в горах на пикнике выпивать. Пафосное вино быстро закончилось, хотя я к нему не притрагивался, и пришлось всей компании перейти на моё коробковое. И вот тут мой друг и сделал для себя открытие:

– Зачем же я, мудак, пятьдесят лет всякую дрянь пил, когда есть такое вино!

Я угодливо поддакнул, дескать, действительно, зачем же ты такой мудак?

Но на днях ещё злей случай случился. Мой самый близкий здешний друг зовёт меня на отвальную. Уезжает он в отпуск, а семья уже несколькими днями раньше выехала. Стало быть, небольшой такой мальчишник у нас будет. Зная мои пристрастия, он мне заранее целую лохань «Кровавой Мери» приготовил. Со всеми специями, всё, как положено, – море кровавой субстанции и в ней куски льда, как дельфины, поигрывают. Друг только на протяжение всей ночи беспокоился – не надо ли подлить водки?

Себе же он купил короб вина в специальном французском винном бутике. Там его давно знают, он почётный клиент (меня подмывает сказать пациент), поэтому ему вместо сорока четырёх евро за бутылку пришлось заплатить всего по двадцать два. Чему он был бесконечно счастлив. И не столько даже сэкономленные евры его окрыляли, сколько уважение лучших виноделов нашей маленькой вселенной.

Бутылку он открывал ритуально – специальным штопором, который стоит немного меньше моего автомобиля. Потом специальной накрахмаленной салфеткой, которая стоит чуть больше, чем весь мой гардероб, он перевязал бутылке её нежное горлышко. Чтобы капли вина не скатывались по бутылке. В бокал полилась волшебная влага. Мой друг, мечтательно закатив глаза, стал приближать бокал к своему одухотворённому лицу. Постепенно, чтобы не сойти с ума от неземного аромата. Не пройдя половины от расстояния вытянутой руки, он вдруг широко раскрыл глаза и с ужасом посмотрел на свою руку. Мне показалось, что это уже перебор и все эти театральные номера неуместны. Меня он всё равно не переубедит.

Но он не играл. Быстро поднеся к носу свой бокал, он втянул в себя воздух, колышащийся над хрустальной вымытости стеклом, и обиженно посмотрел на меня:

– По-моему, спиртом пахнет…

Я много лет уже не чувствую никаких запахов, но – мастерство не пропьёшь – этот запах я ещё чувствую. Принюхался – нет никаких сомнений. Сюда влили спирт. Тогда я вздумал пригубить из его бокала, хотя мой друг меня и останавливал. Пригубивши, я понял всё, потому, что я химик вообще-то. Среди сонма моих разнообразных профессий эта была одной из главных. Так вот, пригубивши я понял, что пью уксус. Не может быть таким кислым вино, у которого на этикетке значится 13% спирта. Кислость вина и его градусы находятся в обратной зависимости. И я даже могу без ошибки сказать, сколько в вине градусов, только попробовав его. Если в него, конечно, ничего не подмешали.

Но это как раз был не тот случай. И я рассказал моему дорогому другу историю купленного им вина с красивой этикеткой. Не знаю на каком этапе – у производителя или у одного из торговцев вино скисло. Но эта метаморфоза влечёт за собой ещё и обезалкоголивание напитка. Пришлось им туда немного спирта брызнуть.

Мой друг был и так совершенно раздавлен последними событиями, но я по доброте своей и человеколюбию не преминул напомнить, что вот в том, что за рубль шестьдесят семь за литр, мне такого встречать не доводилось. Он чуть не плакал и я тоже доволен был, что я такой хороший друг.

Тут встал вопрос – а что же сегодня будет пить мой фанат французского вина? «Кровавая Мери» двоих не вынесет – вечер только начинается. Можно было бы ещё набодяжить – водки, хоть залейся – но томатного сока больше нет. Он купил только три литра, в расчёте на меня.

Пришлось ему пить тривиальную водку. Нет, я настаивал, конечно, чтобы наоборот, но гостеприимный хозяин и слышать ничего не хотел. Потому, что он очень хороший друг.

Часа в четыре утра я и в одиночку всё равно покончил с «Мери» и демократично присоединился к его напитку. А он меня всё просил, чтобы после его отъезда я бы забрал эту коробку вина и бросил им в харю. Для себя он решил, что ноги его больше не будет в этом французском бутике. Отныне он будет пить только те вина, что стоят не более двух евров за литр. А если вдруг рука его потянется за тем, что стоит два пятьдесят, просил меня бить его по рукам.

Я выполнил последнюю волю отъезжающего, правда, не на следующий день. На следующий день я продолжил анализ вкусовых качеств разных вин, чтобы убрать послевкусие от дорогого французского. А уж после этого и собрался.

Сначала, правда, я попал не в тот магазин. Тоже винный, тоже понтовый и на той же улице. Там внимательно выслушали мои гневные тирады на моём английском языке и объяснили, что для получения удовлетворения мне ещё пару кварталов проехать надо. Однако предложили освежить пересохшее горло возмущённого потребителя перед дальней дорогой. Они мне нальют хорошего вина, настоящего. Я отказался и продолжил путь, с ненавистью закинув обратно в машину обрыдлую коробку.

В искомом магазине весь персонал оказался, действительно, французским. Они прохаживались с какими-то лохами и с бокалами вина по лабиринтам штабелей из ящиков. Слава богу, по-английски они тоже говорили. Хотя о чём тут говорить? Чека у меня не было, и я сразу взгромоздил им на прилавок их вонючий ящик. Тем не менее радости их от нашей встречи не было предела. Хозяин бутика заверещал, что у него в загашнике давно хранится бутылочка, которую он сейчас и хочет открыть. Потому что вот сейчас он по лицу моему видит, какой и в кои-то веки к ним зашёл настоящий ценитель и знаток.

Я порадовался, что он оценивает меня по лицу, а не по застиранным шортам и рваным вьетнамкам на натруженных ногах. Приободрился, живот расправил и гордо отказался от его угощения, заявив, что токмо волей своего друга сюда направлен. И вообще не пью! Он ещё раз посмотрел на моё лицо и не поверил. Предложил мне хотя бы бокальчиком кальвадоса скрасить моё трагическое непитиё.

Пока я забавлялся кальвадосом, а весь магазин искал, чем мне заменить мои бутылки, подскочил главный менеджер и извинился. Он извинился, что моему другу они забыли сказать, что это было особенное вино и вкус у него своеобразный, на любителя. Это очень хорошее вино, и они даже рады, что я принёс коробку этого вина обратно, ведь оно уже закончилось, а они не сообразили хотя бы бутылочку сохранить для коллекции. Я предложил менеджеру выпить стаканчик этого вина, но он не захотел.

Выходил из магазина я уже с новым коробом, значительно дороже того, что покупал мой друг. Кстати, уезжая, он просил, чтобы, если мне удастся обменять вино, я бы сам его и выпил. Коробка на заднем сиденье тряслась и позвякивала, а я думал – да как же такое великолепие пить можно! Если только волосы смазывать. По праздникам.

Однако я не с этого вроде начинал. Надо перечитать, что там было в начале.

Ах, ну да, ну да, боженька же ж мне сегодня, как вороне сыр, винишка послал. И ненавязчиво на крышу автомобиля моего коробочку пристроил. Ну да, приезжаю я домой и первым делом к жене – а где тут у нас поблизости религиозный храм, не важно какой конфессии? Мне туда по делу срочно. А она мне:

– Да успокойся ты, миленький! Я же вчера, как увидела, что ты за рассказик засел, тут же в магазин и кинулась, пока не очень поздно. Купила коробочку, а потом подумала, что вдруг рассказик длинный будет и побежала за второй, а эту пока на крышу машины положила, да так и забыла о ней потом.

Вот и я всё время всё забываю.

Утренние грёзы

Сегодня всю ночь песни пел. Не один, а по скайпу дуэтом с заокеанским коллегой. У него, правда, с головой нехорошо. Может, поэтому мы и спелись. У него какое-то генетическое нарушение. Ему под тридцать, но уровень развития пятилетнего ребёнка. Мне под шестьдесят, но я стремительно приближаюсь к его уровню, и, похоже, добился уже неплохих результатов.

Сначала я с мамой его побеседовал, моей институтской подругой. Пообщавшись со мной часа полтора, она поняла, что лучше позвать сына Диму. Она мне давно говорила, что мы с её сыночком имеем что-то общее. И это общее, оно, видимо, главное. Есть у него такая особенность – он, как и я, обожает песни Булата Окуджава. Несмотря на генетический сбой, а может, благодаря ему.

Я ещё тогда пытался своих взрослых сыновей стыдить, что вот, мол, смотрите, человек с генным сбоем, и то эти песни любит. А они мне отвечали цинично, что только такие особенные люди, как ты, папа, и Дима, могут любить эти песни. Конечно, отцу так говорить нехорошо, но и возразить нечего. Поклонников у нашего с Димой любимца, действительно, много меньше, чем у какого-нибудь Лепса-разлепса.

В общем, ночь с заокеанским Димой мы по скайпу славно провели. Поговорили, попели.

Утром проснулся, чувствую – нехватка пива в крови. Быстренько за руль – и в магазин. Шесть баночек в пакете приятно оттягивают больную руку и внушают забытое вчера чувство самоуважения. По дороге решил к Мичурину заскочить, дабы избежать обезвоживания организма. А то, пока до дому доедешь, глядишь, и не доедешь вовсе. А Мичурин прямо возле магазину живёт в многоквартирном доме. Квартир шесть или семь, ни разу не хватило сил сосчитать. Там у них при доме ещё дворик есть, который Мичурин занял весь своими кактусами и прочими растениями и столиком со стульчиками, чтобы было где с обезвоживанием бороться.

Думаю, посижу в тенёчке, выкушаю баночку пива в одиночестве. Не пьянки ради, а исключительно, чтобы не засохнуть, как саксаул. Мичурина, к счастью под навесом не случилось. Упылил куда-то на велосипеде или спит после вчерашнего.

Дефлорировал баночку и сделал три первых жадных глотка. Хорошо! Цикады поют счастливые песни, кактусы колосятся.

Вдруг подходит к моему столику некто и без приглашения садится на стул. После некоторого раздумья я вспоминаю его – это турок Хасан, молодой парень, я его видел уже однажды. Помолчали. По-турецки, я, кроме «здрасьте-пожалста», не очень много знаю. А его английский чуть хужее моего. Но он мне начинает рассказывать. Что голова очень болит. Работы больше нет, а бывший работодатель всё время велит позвонить через две недели. А голова очень болит, как будто её в тисках жмут. А врач, чтобы измерить давление, десять евро просит. Он ничего не просит, этот Хасан, просто рассказывает. Он меня второй раз видит и второй раз рассказывает. Про свою жизнь. Про то, что голова очень болит. Зачем он это делает, гад? У меня, что, голова не болит?

Вообще-то, если честно, голова у меня не болит. Вообще не болит никогда. Думаю, потому что голова – это кость. А в костях нервных окончаний не бывает. Но умные и ехидные люди по-другому объясняют природу отменного здоровья моей головы. Говорят, что у меня давно уже отмерли в голове те места, которые отвечают за боль.

Чёрт с ними, со знающими людьми я не спорю. Но, с другой стороны, если голова моя не болит, это не значит, что я здоровый человек. У меня душа болит, и это не лучше. Душевнобольные вообще не вылечиваются.

А он всё рассказывает. Медленно, на турецком английском, чтобы я успевал понимать. Ничего не просит, просто рассказывает. Оказывается, несколько лет назад кто-то его по голове молотком стукнул. Преувеличивает, конечно, знаю я этот молоток, это не обычный, а для мяса. И человека, его стукнувшего, тоже знаю. Мичурин божится, что бил не той стороной, где шипы для отбивки стейков, а другой, гладкой.

Слушая Хасана, я разглядываю лимонное дерево в пяти шагах от меня. Хорошее такое дерево, большое, крепкое. И лимонами всё увешано. Лимоны крупные такие, с голову моей собачухи. Интересно, у собачухи голова болит когда-нибудь?

А Хасан всё говорит и говорит, монотонно, как будто телефонный справочник зачитывает. Но тут, на счастье, появляется новый гость.

Это сосед Мичурина болгарин Боря. У него подружка пьющая работает в отеле. Сам он тоже работает, в ресторане, посудомойкой. Но это временно, пока на стройке работа не подвернётся. Боря принёс бутылочку домашней болгарской раки, которую ему привезли родственники.

Самогонка с утра, поверх пива… Не в этом ли смысл жизни?

Боря говорит почти по-русски, даже чуть лучше наших эстрадных звёзд. Это уже облегчение. Но он тоже жалуется. С работой очень плохо. Хорошо, сейчас хоть какая-то есть. А сезон кончится, ресторан закроют наверняка. А тут ещё со здоровьем неполадки, надо ехать в Болгарию операцию делать.

А я всё на лимонное дерево посматриваю. У него листочки зелёные такие, весёлые, причём круглый год. Никогда не пожелтеют. Одна ветка особенно хороша, метрах в трёх от земли. На ней сидеть было бы удобно, наверное. Или висеть.

Пока мы Борину самогонку пробовали, из дома другая соседка вышла, Майя. Всегда улыбчивая, доброжелательная. Маленькая, худенькая, килограммов тридцать, наверное, весит. Поэтому не видно, что она почти наша с Борей ровесница. Майя подошла к нам, сияющая:

– Ну, как вы тут? С утра самогонку пивом лакируете? Хотите, я вам закуску принесу, я хачапури вчера напекла?

Она из Грузии сама, Майя. Живёт здесь нелегально, поэтому всех боится. С работой-то всё нормально, она нянькой в хорошей семье, но если кто заложит, что она без разрешения на работу, её мигом депортируют. Поэтому ей квартиры менять часто приходится.

Пока Майя за закуской ходила, Резо приехал. Он садовником здесь, на Кипре, но сегодня у него свободный день. Резо длинный, как старая виноградная лоза, и такой же высохший. Ему пятьдесят семь, но никто ему столько не даст, минимум, семьдесят.

Несколько лет назад Резо купил себе подержанный грузовичок за 2400 евро. Один знакомый ему посоветовал автосервис, чтобы всё проверили и смазали. Счёт в автосервисе ему выставили 2800 евро. Резо не сразу пришёл в себя, а когда пришёл, через три месяца, уже болел диабетом инсулинозависимым. Резо говорит всегда тихо и уважительно, но любит шутить, что мне особенно в нём нравится.

Резо виноградник хорошо обрезает, но я каждый раз вынужден отказываться от его услуг. Он нечестно со мной работает. Денег не берёт. Года три назад я рюкзачок для его внучки в Грузию отвёз. А ещё про земляка его пишу. Этого, ему кажется, достаточно для того, чтобы он пожизненно мне виноградник обрезал бесплатно.

Сейчас Резо за деньгами к Мичурину приехал. Одолжить для покупки велосипеда двести евро. А Мичурина всё нет. Я предложил Резо искомую сумму, но он отказался, зная моё финансовое положение. Встречно предложил холодного пива, за которым он сбегает для меня. Я мысленно привязал верёвку к выбранной мною ветке на лимонном дереве.

И тут запыхавшийся после вчерашнего Мичурин появился. Оказывается, он в аптеку бегал за таблетками, чтобы у Хасана голова перестала болеть. Заодно купил ему сигарет, потому, что у Хасана денег на сигареты нету.

Я потуже затянул воображаемую петлю и с чувством оттолкнулся от табуретки.

Гемералопия и Ленин

В институте на пятом курсе мне учиться практически не довелось. Оговорюсь сразу, это не теперь, а прежде было, когда институтами называли то, что нынче зовут академиями и университетами, а не ПТУ и техникумы, как нынче.

Сначала летом мне операцию на глазах сделали. Не где-нибудь, а в клинике Фёдорова! Попасть туда на операцию было так же сложно, как в отряд космонавтов. А может, и сложнее. Как узнать, я же в отряд космонавтов не пробовал попасть.

Я-то думал, что они обрадуются мне – таких негодящих глаз поискать надо. Они же там про меня сразу все диссертации напишут. Близорукость у меня очень качественная – минус 10,5! Ну и бонусы всякие: астигматизм, отслоение сетчатки, гемералопия… На всякий случай, пока читатель не бросился руки мыть, в ужасе отшвырнувши рассказ, поясню, что гемералопия – это «резкое понижение зрения в условиях недостаточной освещённости», или по-народному – куриная слепота. То есть вечером я ничего не видел даже в очках, тогда как днём ничего не видел только без очков.

Так что переступал порог клиники я с высоко поднятой головой. Я вообще очень гордился своим зрением и при знакомстве с новыми людьми первым делом делился своим анамнезом. Новые знакомые уважительно цокали и начинали смотреть на меня другими глазами.

К соответствующему приёму в клинике я и приготовился. Единственное, что меня беспокоило – отсутствие косоглазия. Но я себя успокаивал, что и на солнце есть пятна, а уж людей без недостатков подавно не бывает. К сожалению, оценить мои достоинства там не спешили. Все коридоры были забиты народом, который не видел во мне никакого превосходства и не кидался меня под руки проводить в кабинет самого академика.

Целый день протолкавшись в очередях, я не солоно хлебавши вернулся домой. Оказывается, у них там даже Герои Советского Союза и лауреаты Государственной премии в очередях толкаются. Эдак я скоро совсем ослепну, ведь близорукость моя прогрессирует как страны социализма, и кто потом оценит всю прелесть моих астигматизмов и гемералопий!

Вечером с далёкой родины позвонил отец спросить, как прошла операция. Я рассказал, что записался на очередь и года через три-четыре пусть он ещё раз перезвонит по этому вопросу. Он тоже удивился, что меня не уважили, но развивать тему не стал.

Через день отец снова позвонил и велел завтра утром быть в отделе здравоохранения города Москвы и назвал кабинет, где меня ждут. Хозяин кабинета изучающе посмотрел на невзрачного студента и спросил:

– Ты в Москве живёшь?

– В Москве…

– А чего это Министра здравоохранения СССР просит за тебя Председатель Совета Министров Узбекистана? Ты что, сам не мог ко мне придти?

Действительно, подумал я, неудобно как-то получается, таких людей из-за меня от работы отрывают, и промямлил, кляня себя за тупость:

– Не догадался…

– Не догадался он, – пробурчал чиновник себе под нос, быстро что-то начеркав на клочке бумаги.

Вообще-то я не очень был удивлён, что за меня вступился сам Председатель Совета Министров Узбекистана. Дело в том, что тогда этот пост занимал старый друг моего отца и, более того, наш сосед. Настолько близкий сосед, что иногда и я с ним выпивал. А с какой это стати мы с предсовмина республики соседствовали? Дело в том, что прежде чем возглавить Совет министров, он у нас в городе первым секретарём горкома партии был. И даже перебравшись в Ташкент, долго ещё не хотел уезжать из нашей махали, но потом всё же уступил место новому первому секретарю города.

Новый оказался тоже очень славным соседом, а по части выпить вообще большим мастером. В благодушном расположении духа он любил захаживать к нам в гости и непременно с подарками. К сожалению, через несколько лет он умер от цирроза печени. И его именем в нашем городе даже улицу назвали.

Вообще-то узбеки – в основном люди непьющие. Но это не касается высшего руководящего состава. Дело в том, что на высокие посты в республике назначались, как правило, местные кадры, но получившие высшее образование в Москве. Правда, и этого было недостаточно для успешной карьеры, нужно было ещё, чтобы они и женились в Москве, и на родину возвращались бы с русской женой. Я не думаю, конечно, что лояльное отношением к спиртному в их дальнейшей карьере обусловлено наличием русских жён. Видимо, весёлая московская студенческая жизнь накладывала свой отпечаток.

Что касается нашего знакомого, который звонил по поводу моих глаз Министру здравоохранения СССР, не могу сказать, что он так уж беззаветно находился в объятиях Бахуса, поэтому он и нынче жив, дай бог ему здоровья. В последние годы он живёт в Москве, и там мы тоже иногда видимся. Последний раз выпивали в прошлом году на юбилее моего отца. Там нас, узбеков, было немного, и бывший предсовмина всё больше со мной хотел чокнуться, ностальгируя по родине.

Протягивая мне записку, строгий чиновник вдруг лучезарно улыбнулся и сказал:

– Ну, беги к Фёдорову!

Выйдя из кабинета, я первым делом прочёл бумажку. Там было написано: «С.Н.! Проконсультируйте, пожалуйста!» И всё! Настроение сразу упало. Ну и чего бежать, что я, без их консультаций не знаю, что ничего не вижу?

Однако поехал. До самого Святослава Николаевича меня не допустили, только до его заместителя. Красивая женщина (по-моему, это была жена Фёдорова), прочитав записку, встала из-за стола, сказала, что отведёт меня к врачу и повела куда-то по длинным коридорам. Наконец, мы вошли в какой-то кабинет, сопровождаемые дружелюбными взглядами двух десятков сидящих под дверью пациентов. Приведши меня, красивая заместитель Фёдорова о чём-то пошушукалась с врачом и ушла.

Врач, приятная молодая женщина, посмотрела на меня, как на близкого родственника после долгой и мучительной разлуки, но без слезы. Однако консультировала она меня недолго – минут пять. Записала в карточку мои данные, посмотрела через стёклышки в мои богатые глаза и велела быть завтра к восьми утра.

На следующий день я пришёл, как было велено, и в течение рабочего дня прошёл полное обследование. Мне кажется, кабинетах в двадцати я побывал. И если бы не специально приставленная ко мне медсестра, которая водила меня по клинике за руку, я бы недели две обследовался. А с сестрой удобно, она идёт по коридору и, не сбавляя шага, сразу в какой-нибудь кабинет шасть, не выпуская моей руки и не прислушиваясь к ропоту в очередях. Да и ропщут-то, в общем, не очень, несмело. Опасаются, наверное – разропщешься чрезмерно, эскулапы могут и осерчать. Вырежут тебе глаз к чёртовой матери и скажут, что так и было. Но я всё равно с очередниками взглядами старался не встречаться. Напустил на лицо отрешённое выражение, дескать, не я это вовсе и вообще я не в себе. Видите же, за руку водят!

В общем, к вечеру мы прошли все нужные кабинеты, и сестра вернула меня родному врачу. Та с полчаса изучала результаты нашей беготни и резюмировала:

– Завтра на операцию.

Я был поражён и даже не готов:

– Как, уже завтра?!

– А чего тянуть? – удивилась врач, – Завтра один глаз прооперируем, через неделю другой!

Домой я возвращался с двояким чувством. С одной стороны, радость переполняла меня – завтра изменится вся моя жизнь! А как это, интересно, хорошо видеть? Насколько же я буду хорошо видеть после операции? С другой стороны, червячок сомнения подтачивал: а чего нового я увижу, о чём не знал четверть века, что живу на земле? А ещё и страшно ведь, чёрт побери! Лежишь ты в полном сознании, даже не выпимши, а кто-то в это время режет и ковыряет твой глаз! Ладно бы руку или ногу, да что угодно ладно бы! Но глаз! А ты лежи и смотри. Но радость пересиливала: ну, страшно, конечно, но надо потерпеть. Это же недолго. Всё кончается, и операция закончится. И при чём тут новое, если сегодня ты видел близко, а завтра будешь видеть далеко?

Забегая ещё на четверть века вперёд, должен констатировать: ах, какое же это было счастье – видеть близко! Тогда я этого не ценил и даже не представлял, как это может быть – не видеть близко. Сейчас представляю.

Но надо сказать, что какого-то особо зоркого глаза после операции мне опасаться было нечего. Меня моя лечащая врач сразу предупредила, что стопроцентного зрения после операции она не гарантирует. Более того, надеется лишь на половину от стопроцентного зрения. Ну, или хотя бы процентов на сорок:

– А чего ты хотел? Ну, было бы у тебя хотя бы минус 4, а не минус 10! А так – нет…

Я почувствовал себя виноватым, и не стал торговаться, но добрая врачиха утешила меня, что через пару лет мы ещё раз прооперируем твои глаза, и тогда будет ещё лучше.

– Насколько лучше? – воодушевился я, но она ничего больше обещать не захотела.

Ничего, всё равно хорошо. А то ведь сейчас я вижу всего один процент, если без очков. А если в очках, то почти двадцать.

Кто настолько счастлив, что не знает, как подсчитать процент своего зрения, расскажу. Если вы видите десять строчек таблицы для проверки зрения, ну той, где первой строкой идут буквы Ш и Б, а второй М, Н и К – стало быть, у вас стопроцентное зрение. А вообще в таблице двенадцать строк, а тех, кто видят и последние две, – поубивал бы! Я вот, например, первые две строки хорошо запомнил потому, что остальных никогда не видел. Поэтому видящие одиннадцатую и двенадцатую строки мне представляются людьми безнравственными и никчемными. Не надо излишнего самомнения!

Так вот же ж, дальше всё просто. Видишь пять строк – пятьдесят процентов получи. Видишь одну – довольствуйся десятью. Если ни одной не видишь, тоже ещё не слепой. Врач начинает к тебе подходить по шагу, показывая свои пальцы. С девяти шагов разобрал, сколько пальцев – запиши себе в актив девять процентов. С пяти – пять. Я начинал разбирать количество пальцев с одного шага или даже полушага, когда уже ощущаешь дыхание экзаменующего.

Поэтому почти любые результаты операции меня устраивали, если, конечно, они мне совсем не вынут глаз и не скажут, что так и было.

Мне так повезло, что я был на открытии новой гениальной идеи Фёдорова. Я сейчас не иронизирую и действительно считал, и всю жизнь буду считать Святослава Николаевича Фёдорова гениальным человеком. И всегда пребуду в низком поклоне перед ним. Однако в тот день, когда я пришёл на операцию, мне чуть не оторвали голову. Да-да, не так гуманно, как это сделала бы молодая жизнерадостная комсомолка – отрезать, а именно оторвать мне её хотели, как какой-нибудь толстомордый буржуй с хищным носом с карикатур Бориса Ефимова.

В день этот как раз испытывался операционный конвейер. В операционной одновременно находились пять столов и пять врачей. Врачи стояли неподвижно, а столы двигались от одного врача к другому. И каждый делал только какую-то свою часть операции. Время на каждого пациента снижалось в разы. Это чудо техники по заказу Фёдорова соорудили немецкие, по-моему, инженеры. Потрясающе красиво всё и удивительно! Как в научно-фантастических фильмах.

Меня уложили на стол ещё в сенях. И привязали, что мне уже не понравилось. Потом блестящая стена сбоку от моего стола вдруг ушла куда-то вверх и мой стол вместе со мной въехал в операционную. Стена за нами плавно опустилась, а мы подъехали к первому эскулапу. Он поздоровался и, не говоря более ни слова, зажал мою голову в тиски. Затем вставил мне в глаз какой-то металлический инструмент, не дающий векам смыкаться. Потом что-то покрутил, и одно из моих век устремилось к затылку, а второе к пупку.

Мне велено было смотреть на какую-то крупную специально нарисованную кляксу на потолке. Что я героически и делал, несмотря на всякие нескромности в моём глазу со стороны доктора. Наконец, он закончил свои манипуляции, а в то же время их закончили и его коллеги на остальных четырёх столах. Прозвучала команда, и столы поехали. Последний вон из операционной, в сени, но уже с противоположной стороны. На моё место из вновь раскрывшейся стены въезжал новый стол, а я поехал ко второму эскулапу.

И тут я почувствовал, что раздваиваюсь – туловище моё уезжает, а голова остаётся у первого доктора. Оказывается, мой доктор забыл тиски с моей головы снять. И ладно бы, я был не привязанный, ну скинуло бы меня со стола, делов-то. Но я был привязанный. Гляжу, мой доктор тоже растерялся – к нему уже другая голова подъезжает, а моя всё ещё изучает кляксу на его потолке. Я ещё успел подумать – надо же, улучшил зрение! Вот не надо никогда ничего улучшать! Как есть, так и хорошо! Но тут один из присутствующих при испытании конвейера немецких инженеров догадался куда-то кинуться и обесточить конвейер. Через несколько минут все пришли в себя и конвейер снова запустили.

По окончании операции мне заклеили глаз пластырем и отпустили домой до завтра. Шея, конечно, побаливала, но глаз пока ничего. А пока не начались боли, я с сыночком двухмесячным поиграть вздумал, а он возьми да залепи мне в глаз кулачком! И ведь знал, в какой глаз! Но думаю, не со зла. В общем, результат первой операции – десять процентов. Ну, первый блин… Зато голова при мне, а без неё и глаза-то не очень нужны!

Как всегда, забыл, зачем садился. Наверное, меня тогда всё-таки сильно за голову дёрнули. А садился я сказать, что на пятом курсе практически в институте не был. Сначала летом операция на глазах… Так, стоп! Боюсь, по второму кругу это даже самые близкие друзья читать не станут. Хотя гонорар, конечно, больше.

Ну, так вот, прооперировали мне оба глаза, и второй даже стал видеть прогнозируемые сорок процентов. Но после этого мне запретили врачи читать и писать. В течение полугода. И чёрные очки носить столько же велели. А тут как раз учёба начинается.

Я прихожу, против обыкновения, в институт в начале сентября и сажусь в аудитории в первый ряд и ручки сложил, как первоклассник. Все конспектируют, а я ручки сложил и сижу. Преподаватель в недоумении смотрит, а я ручки стараюсь ровнее положить. Наконец, он не выдерживает:

– Ну, что ещё опять?

– Нельзя мне писать – операция! – страдальчески говорю я, поправляя очки.

– Так, может, домой пойдёте? – участливо вопрошает профессор.

– Нет, – говорю я голосом Павки Корчагина, – Я вас слушать хочу! Да вы не беспокойтесь, я запомню.

– Ну-ну…, – сдаётся профессор и продолжает лекцию.

Ладно, думаю, дай-ка я ещё в деканат зайду, припугну их. Рассказал декану, что так, мол, и так, может, мне в академический отпуск податься? В следующем году доучусь.

– Как, ещё один год? Ну, нет, доучивайся уже скорей!

Так полгода я и проходил в чёрных очках по институту с высоко поднятой головой. Так и сессию сдавал, не приспуская головы. Вечерами освежал в памяти кадры из «Золотого телёнка» с Паниковским. Там, где зачёты были нужны, мне их ставили просто автоматом, как отличникам. Отличники расступались и уступали мне очередь, когда я, выставив вперёд зачётную книжку наподобие палочки Паниковского, ненавязчиво двигался к очередному зачёту. Мне это было непривычно, отличникам и преподавателям тоже.

Экзамены тоже прошли на ура. Тем более, на пятом-то курсе много уже было специального, чего я раньше на заводе насмотрелся.

Ну, вот, сессия прошла и началась преддипломная практика. Меня, единственного из всего потока, распределили в хорошую проектную организацию с поэтическим названием «Техэнергохимпром».

Шеф конторы, Николай Тимофеевич, принимал меня лично. Может быть, потому, что ему доложили, с каким лицом я по экзаменам в институте хожу, а может, он сам догадался, что я умный. Мне он тоже понравился. Изборождённое жизненными неурядицами лицо цвета высохшей томатной пасты и умные живые глаза, как две игривые оливки где-то там, в глубине этой пасты. Говорил он не очень здорово, половины букв не выговаривал. Чувствовалось, что ещё учится говорить после недавнего инсульта. Неожиданно он спрятался в тумбе своего стола и вынырнул оттуда уже не один. В руке его неповторимым бриллиантом сверкало полбутылки армянского коньяка. Лицо преобразилось, и уже не засохшая томатная паста была это, а молодецкое такое ухарское обветренное лицо ямщика-гулёны.

Николай Тимофеевич порадовался произведённым на меня впечатлением и предложил:

– Махнёшь грамулю?

Я даже очки свои тёмные снял от удивления, но всё-таки спросил:

– А вы?

– Мне нельзя, – после недолгой паузы с трудом выдавил из себя Николай Тимофеевич. – А ты выпей, не стесняйся! За знакомство.

Мне было неловко обижать человека вдвое старше себя, тем более начальника, и я выпил. Николай Тимофеевич с большим вниманием наблюдал, как я это делаю, кадык его двигался в такт моему, и видно было, что он получает удовольствие, едва ли не большее, чем я.

Так я определился на преддипломную практику. Вообще-то я месяц там должен был проработать, но судьба видит всё по-своему, и уволился я оттуда только через три месяца, и то не по своей воле и не по воле этой конторы.

В коллективе встретили меня радушно. Выделили рабочее место у окна – кульман и стол. Что делать с кульманом, я не знал, потому что в институте все проекты за меня друзья чертили или жена. Ввиду моей подслеповатости, мягко говоря. Николая Тимофеевича все обожали, говорили, что он гениальный конструктор. Мне возразить было нечего – я сердцем чувствовал, что он такой и есть. Говорили, что он очень хороший и добрый человек – здесь я двумя руками был за. Но у него, оказывается, есть недостаток…, скорее даже физическое нездоровье, но он с ним борется каждые несколько лет. И вот сейчас как раз у него ремиссия, но он всё равно держит бутылку коньяка под рукой, чтобы угостить всякого к нему входящего. Я проникся к начальнику ещё большим уважением.

Оформили меня техником. Зарплата приличная – рублей восемьдесят. Со стипендией в сорок шесть рублей (стипендию мне мой родной завод платил, повышенную, на радостях, что шесть лет отдохнут от меня) и пятьюдесятью рублями, что мне родители присылали их Узбекистана, не так уж и плохо, как будто бы. Но мне всё равно не хватало, тем более, что перед тем, как оперировать глаза, я лишился ещё двух источников дохода. Пришлось уволиться из общежития военной академии имени Дзержинского, где я промышлял слесарем-сантехником, и с зеркальной фабрики, где я служил сторожем. Конечно, назвать это фабрикой можно было с большой манией величия, скорее, это артель была.

Особенно фабрики было жаль. Это была такая маленькая фабричка, затерявшаяся в дебрях посёлка художников на «Соколе», недалеко от моего дома. И если у меня какие-то другие дела, меня легко на фабрике тёща подменяла. Тёща мне вообще золотая досталась.

Теперь она давно не тёща мне уже, но когда мы с ней встречаемся в редкие мои приезды, она прижимает мою голову к своей груди и гладит мои седые волосы. Моя прежняя жена говорит, что мама совсем старенькая и потому не отдаёт отчёта в своих действиях. Может быть, не знаю.

Да, хорошо мне работалось на зеркальной фабрике! Я там даже новую профессию освоил – взломщика. К сожалению, в дальнейшей жизни эта профессия мне не пригодилась.

Приходил я на службу в конце рабочего дня и оставался на фабрике до начала следующего рабочего дня полным хозяином всей фабрики. И так через каждые трое суток. В первое же своё дежурство я проинспектировал всю территорию фабрики, на что мне хватило десяти минут. Зеркала меня не очень интересовали, я в них никогда ничего хорошего не видел, но наткнулся я на одну дверь, которая была закрыта на замок. Замок меня, конечно, остановил бы, если бы на двери не было написано «Библиотека». Я подивился, что на таком игрушечного размера предприятия ещё и библиотека своя есть, и пригляделся к замку. Замок был так называемый английский и такой же старый, как Англия, но в отличие от последней, сохранился куда хуже. Весь он был какой-то расхлябанный, разболтанный. А сама дверь и вовсе казалась старше самой Англии и вызывала большое сочувствие. Однако я безжалостно решил не церемониться с ней, и если с замком не слажу, то просто высажу болезную. К счастью, такого радикализма не потребовалось, замок услужливо подался, едва лишь я попробовал крутануть в нём подобранной в цеху щепочкой.

Внутри помещения оказалось много занимательных книг, и я прекрасно провёл дежурство, к утру только прилёг на пару часиков. И с тех пор я на дежурство на фабрику бежал, как на праздник. Вот интересный феномен – дома изрядно есть книжек не читанных, но нет, на стороне чтение слаще! Ведь те, что дома, я всегда успею прочесть. Так, наверное, рассуждает легкомысленный муж, говоря жене, что сегодня задержится на работе.

И вот я работаю техником в Техэнергохимпроме, проходя одновременно преддипломную практику и тоскуя по работе на зеркальной фабрике. И думаю себе, что недурно бы ещё куда-то работать устроиться так, чтобы сутки работать, трое суток отдыхать.

И таки устроился в одну контору. Новая контора была куда солиднее зеркальной фабрики, то есть это был в моей сторожевой карьере неоспоримый рост. Называлась контора Министерством среднего машиностроения СССР. Но здесь надо было дежурить не с вечера до утра, а целые сутки. В Техэнергохимпроме вошли в моё положение и сказали, что перетерпят как-нибудь, если иногда я не буду у них появляться.

Для несведущих поясню, что Министерство среднего машиностроения, в отличие от своих собратьев, министерств легкого и тяжёлого машиностроений, было особое, секретное, сугубо оборонное. И охранял его я не один, а целый отряд охранников, человек десять. Там были одни старушки и старички, в прошлом преимущественно кадровый состав НКВД. Из нестарых – я да ещё сам начальник нашего отряда. Он был большой начальник – на посты дежурить не ходил, а сидел себе у пульта с разными рычажками и лампочками и наблюдал, чтобы там всё было в порядке. И телевизор там у него работал.

Думаю, меня взяли, чтобы как-то оздоровить коллектив – старички часто болели, и тогда вся нагрузка ложилась на оставшихся бойцов сторожевого фронта. А нагрузка нешуточная – из 24 часов смены только три часа полагалось на сон, всё остальное время нужно было стоять на посту. Ну, в основном посты были такие, где нужно было сидеть, и только два поста было таких, где именно стоять нужно было – на входе в министерство и около двери первого отдела. Ну, ещё на въезде в министерство нужно было вставать, но это только когда самого министра привозили или увозили на его правительственном ЗИЛе.

Оказалось, что напрасно руководство охранной службы так уж питало надежды, что я буду поддерживать бригаду старушек своим молодецким плечом, если одна из них, а то и две в одночасье уйдут на больничный. Я успел отработать лишь одну смену и уже к следующей, всего через три дня, умудрился сломать ногу. И не как-то там по-детски, а серьёзно, чтобы три месяца из гипса не выходить. Но я пришёл, не подумайте, что я сачок какой-то! Пришёл на костылях и с больничным листом наперевес. Для большего эффекта нацепил на переносицу совсем недавно упрятанные было в тумбочку чёрные очки. Старушки-нквэдэшницы ахали и причитали, жалея меня и не понимая, что они теперь вместо меня ближайшие три месяца будут отдуваться. Старички-энкавэдэшники были более сдержанны и менее сочувственны. Да и что с них возьмёшь – энкавэдешники. Профессию не пропьёшь.

Строгий начальник, хоть и не был из спецслужб, смотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью. По взгляду его я чувствовал, что он прекрасно видит, что я типичный самострел и ему безумно хочется прямо сейчас отдать меня под трибунал. А я только прятал глаза под миролюбиво затемнёнными стёклами чёрных очков и дружелюбно постукивал деревяшками костылей по полу.

Ну, так вот. Принёс я, значит, больничный лист в ещё не успевшую стать родной охранную службу, и отправился увольняться туда, где я преддипломную практику проходил. Дело ведь в чём – эти коммунисты-суки так всё дельце обтяпали, что нельзя было один больничный лист предъявить сразу по всем местам твоей работы. Только в одном. Пришлось выбирать. И хотя в Техэнерго… и так далее ко мне было очень даже дружелюбное отношение, а в охране не очень, – так и вижу, как начальник по-бериевски на меня стёклами очков посверкивает, я всё-таки выбрал охрану. Там зарплата была побольше, не помню уже, девяносто или сто. Стало быть, мне по больничному листу, все три месяца, пока я буду костылями постукивать, эту сумму и будут платить.

Ну да, преддипломная практика закончилась, и надо было снова в институт ходить. С этими глазами я и так первые полгода пропустил практически. И я бы, конечно, наверстал во вторые полгода, я бы с утра до ночи из института не вылезал. Если бы, как выше было сказано, не сломал ногу. Но совсем же не прийти я не мог! Поэтому, уладив дела со своими работами и начистив до блеска костыли, я отправился на кафедру, спросить, ждут ли они ещё, что я в этом году буду защищать диплом. Или, может, они меня всё-таки отправят в академический отпуск до следующего года. Перед выходом из дома осмотрел себя в зеркале, подумал, что чего-то в моём портрете не хватает, и добавил чёрные очки.

На кафедру входил я скорбно и торжественно, стараясь не слишком выказывать лицом гордость и превосходство. Прошёл на середину кабинета, чтобы присутствующие могли увидеть меня без помех. По ходу неловко задевал костылями ножки стульев и застенчиво улыбался.

Эффект был силён. Взоры всех присутствующих обратились ко мне, но почему-то они сразу решили почтить меня минутой молчания, что мне показалось несколько преждевременным. В конце концов, от перелома ноги и чёрных очков ещё никто не умирал. Во всяком случае, не сразу. Наконец, я решился нарушить этот неуместный траур:

– Вот так случилось, товарищи. Рок довлеет надо мной. Пойду, наверное, в деканат оформлять академический отпуск…

– Нет-нет, только не это! – встрепенулся завкафедрой, но тут же погасил эмоции:

– Зачем горячиться? Ничего страшного, до защиты ещё далеко. Сидите дома, работайте. Раз в неделю будете приезжать, консультироваться. Не трудно вам это будет? Или раз в две недели приезжайте.

Я заверил профессора, что совсем не трудно, а про себя подумал, что я ведь к такому графику посещения института уже и привык.

На том и порешили.

Я сидел дома, холил свою сломанную ногу и готовился приступить к дипломной работе. Вскоре научился снимать гипс, чтобы почесать ногу. Гипс по форме был похож на кирзовый сапог, поэтому проблем с его надеванием-сниманием не было. Постепенно я всё больше времени обходился без гипса, а через месяц, забывшись, даже похаживать стал без него, правда, только по квартире. Не знаю, из-за этого или ещё по каким причинам, но нога зажила раньше, чем через три месяца.

Всё кончается, кончился и мой больничный. Надо было, наконец, форсировать дипломный проект, да и на работу выходить пора.

Приехал я в министерство в нашу смену, а на меня все смотрят недоумевающе, и только начальник вспомнил, что я же его сотрудник. Сразу видно, умный человек. Наряду с умностью его мне показалось, что он ещё и очень строгий, и совсем непьющий. Я думал, он много старше меня и долго продолжал звать его Леонидом Александровичем, в то время как он ко мне обращался просто по имени, правда, на вы.

Потом я увидел, что не так уж намного он меня и старше, всего на четыре года. И первое впечатление о нём оказалось справедливым лишь на первые две трети. Но всё это выяснилось сильно позже.

А пока я снова влился в стройные ряды здорового коллектива. Посидел час на одном посту, потом пришёл сменщик и велел мне идти на другой пост менять тамошнего бойца. И так в течение суток, только три часа ещё для отдыха полагалось. А ночью можно было сидеть, кемарить на любом посту, даже на главном входе в министерство. Нормально. Только возле первого отдела не посидишь – там даже стула не предусмотрено. Но ничего, зато я уже через неделю прекрасно научился спать стоя. Не дремать, а спать крепким сном.

За сутки каждый охранник успевал по нескольку раз на разных постах подежурить. Но самым хорошим местом для дежурства было место рядом с начальником возле его пульта управления. Да, начальник не один там сидел, с ним постоянно должен был находиться ещё кто-нибудь. Ведь по инструкции нельзя было оставлять заветный пульт хоть на минуту. Да и начальство могло позвонить. Поэтому рядом с начальником постоянно находился кто-нибудь из рядовых охранников, и каждый час они менялись. Дублёр одновременно выполнял и функцию порученца. Пойти разбудить отдыхающего, сделать развод караула и так далее.

Как-то раз в моё время сидеть у пульта мы с начальником вместо телевизора разговорились. Оказывается, он очень сведущ был в литературе, в истории и вообще. Ну очень, очень сведущ. Никогда мне не попадалось столь интересного собеседника. Мой час дежурства у пульта просвистел, как пуля у виска. Мы были лишь в начале беседы, но оставлять меня возле себя ещё на час Леонид Александрович не мог – ежечасную ротацию нарушать было нельзя. Поэтому он поставил меня на следующий час недалеко от своего кабинета, возле главного входа в министерство. А сам, оставив вместо себя моего сменщика, присоединился ко мне.

Следующий час пролетел так же стремительно, как и предыдущий. Строгий начальник перетасовал нашу колоду. Но меня опять недалеко от пультовой поставил и вскоре снова ко мне присоединился.

С литературы мы очень быстро опустились на новейшую историю и день сегодняшний, и тут выяснилось, что Леонид Александрович оказался не только не бывшим коллегой стареньких наших сотрудников, но и махровым антисоветчиком. Я, сказать по правде, и сам был не страстным поклонником Софьи Власьевны. Это мягко говоря. Если очень-очень мягко. Но до такого радикализма мне было далеко. Ну, понятно, Сталин там и прочий советский маразм и ужас. Но Ленина то за что? Он же хотел как лучше! Это негодяй Сталин всё извратил.

Сейчас уже далеко не все молодые вообще слышали это имя. Вот анекдотец в тему:

Дедушка с внуком, гуляя по городу, наткнулись на памятник Ленину. Внучок спрашивает деда:

– А это кто?

– Это, внучок – дедушка Ленин.

Внучок осмотрелся по сторонам и спрашивает недоумённо:

– А где же сама Лена?

Тем труднее сегодня кому-то объяснить, какой всенародной любовью тогда пользовался вождь мирового пролетариата. И до встречи с начальником охраны секретного министерства мне ни от кого не доводилось слышать о Ленине хоть сколь-нибудь неуважительного эпитета.

А здесь! Собеседник мой прямо дрожал от ненависти, сыпля цитатами из пятидесятичетырёхтомного собрания сочинений нашего бессмертного вождя. Я не верил. Леонид Александрович грозился на следующее дежурство притащить пятьдесят четвёртый том, самый интересный, с последними письмами. Я не верил. Заспорили. В пылу спора перешли на личности. Он говорил, что я кретин, называя меня по имени. Я кричал, что он идиот, обращаясь к начальнику, как требует субординация, по имени и отчеству. Крик мой эхом разносился по гулким ночным коридорам недоумевающего секретного министерства.

До рукоприкладства всё же не дошло и внезапно наступившим утром мы, наконец, расстались.

Следующие три дня я часы считал до очередного дежурства. Часы тянулись медленно. Но всё проходит, и эти семьдесят два часа тоже прошли.

На утреннем разводе я сразу увидел на столе у начальника пухлый синий том из собрания сочинений возмутителя нашего спокойствия с множеством закладок. Старички и старушки энкавэдэшники тоже заметили и смотрели влюблёнными со слезой глазами то на книгу, то на начальника. Видно было, что они потрясены, и это было понятно. Дело в том, что, несмотря на всеобщую безумную, до зубовного скрежета любовь советских людей к своему вождю, не было среди них ни одного человека, который хотя бы раз в жизни по доброй воле открыл его книгу. Это касалось не только пролетариев, за которых так всем сердцем радел этот величайший мыслитель всех времён и народов, но даже самых продвинутых профессоров-попутчиков.

Я, к слову, буквально перед дежурством сдал на «отлично» экзамен по научному коммунизму, не открывши предварительно ни одной ленинской брошюры. Мне на экзамене первым вопросом досталась его великая работа «Империализм и эмпириокритицизм». Что означает второе слово, я до сих пор не знаю, но наплёл что-то с точки зрения банальной эрудиции. Профессор был в восторге, и даже мы с ним немного поспорили. Потом мы ещё немного поспорили по второму вопросу в экзаменационном билете, сути которого я не помню. Помню только, что спор наш крутился вокруг «хрущёвок», почему-то.

Пятьдесят четвёртым томом собраний сочинений Ленина я был раздавлен. Так вот он какой был, оказывается, наш дедушка Ленин! Причём ведь, это не злопыхатели какие-то забугорные про него гадости выдумывают, это же он сам о себе пишет. В голове почему-то непрерывно вертелись строчки из далёкого детства:

Камень на камень, кирпич на кирпич —

Умер наш Ленин, Владимир Ильич!

Жалко рабочему, жалко и мне:

Доброе сердце зарыто в земле…

Дядя Володя! Мы подрастём,

Красное знамя в руки возьмём!..

Красного знамени в руки брать не хотелось. А ведь каким красным был прежде я! В детстве собирал марки про героев-революционеров. Песни пел всю жизнь соответствующие. Одну и по сей день люблю, где говорится:

И вновь продолжается бой.

И сердцу тревожно в груди…

И Ленин – такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

Но эта уже в юности моей появилась, а в детстве я любил другую. Мы её на каждом параде 1 мая и 7 ноября пели, и я особенно старался:

Будет людям счастье,

Счастье на века;

У Советской власти

Сила велика!

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

Всё, всё испохабил начальник сторожевой службы своей поганой книжкой и гадкими речами.

С тех пор мы каждое дежурство проводили вместе и говорили, говорили сутки напролёт. В данном случае без всякого преувеличения и красного словца.

Потом стали встречаться и вне работы. Его померещившаяся мне вначале непьющесть оказалась сильно преувеличенной.

С тех пор за тридцать лет совместной жизни (прошу не понять меня неправильно), мы с Леонидом Александровичем не один пуд съели, а для выпитых совместно жидкостей арифметика ещё и чисел таких не придумала. И где мы с ним только ни побывали и чего только ни повидали. Но об этом всём потом, в следующий раз.

Да, с солью нам теперь поосторожнее надо – возраст. А вот допить хотелось бы всё-таки вместе.

Чтобы не было мучительно больно

В жизни всегда есть место подвигу, и прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно. Поэтому я селиться предпочитаю на отшибе. Нет, не совсем, конечно, чтобы на голой скале моя сакля одиноко белела, как бельмо. Мизантропия меня пока не задушила так, как это делает порою первая любовь.

Я хочу, чтобы соседи были всё-таки. Это называется раздвоение личности. Или даже растроение, если я ещё что-нибудь вспомню из того, чего хочу или хотел когда-то. Или вообще полный распад, если покопаться в себе или повспоминать ещё как следует. Или просто глянуть на мусорное ведро возле моего стола, с выпадающими через край опорожнёнными банками, бутылками и коробками.

Но нет, нет, полного распада мне удастся избежать, кажется, потому, что в жизни всегда есть место подвигу. И потому, что желания мои и хотения с годами как-то поскучнели, потускнели и скукожились. Большинство из них просто умерли. Как у моей собаки, когда она умирала у меня на руках, случайно съев крысиного яда. Я псу предлагал молока и пирожков своих любимых ливерных по четыре копейки за штуку и мяса дорогого. А он смотрел на меня потухающими карими, как у меня, глазками, и лишь одно желание я видел в его карих, как мои, – чтобы не было мне мучительно больно. Я уже был взрослый мужчина – мне было семнадцать лет, и я сумел совладать с эмоциями, и разрыдался лишь тогда, когда взгляд его совсем потух и блеск его глаз стал высыхать на моих глазах.

Да, я вот люблю, чтобы соседи всё-таки были. Но только с одной стороны. А с другой должно быть чистое поле или безбрежное море насколько хватит глаз. И чтобы я мог сидеть и часами туда смотреть. Некоторые скажут, что это каприз, тем более, что глаз моих хватает метров на тридцать, и то в очень солнечный день. Так что я вполне мог бы удовольствоваться хорошим соседским бассейном вместо безбрежного моря.

Но нет, я не так прост. Я-то знаю, что мне надо. Мне надо знать, что там, куда я смотрю, только чистое поле или безбрежное море. Чтобы мне их ничего не загораживало.

И ещё есть меркантильные, конечно, соображения. Там, в чистом поле, я могу потихоньку деревца любимые высаживать. Ненавязчиво или даже невзначай. Они такие беззащитные, прутики просто, которые, чтобы не упали от ветра, я к тростиночке бамбуковой подвязывал. И они понимали, что незаконнорожденные, – жались к тёплому моему забору, дескать, мы случайно сюда забрели на минутку, мы вообще-то оттуда, из-за хозяйского забора.

Но через год они вспомнили, что в жизни всегда есть место подвигу, возмужали и плечи расправили. И смотрят на меня недоумённо – чего это ты нас, как тополя на Плющихе, здесь одних стоять оставил? Скучно нам! Усовестился я и посадил ещё рядок деревцев, уже чуть подальше от забора. Соседи-киприоты с визитами официальными повадились на это всё посмотреть. И удивлялись, дескать, не стыдно тебе на чужой земле свои сады разводить? А я им по простоте душевной отвечаю, что нет, стыдно нету у меня. У меня есть лишь одно – мучительно стыдно. Но не за посаженные деревца.

А оно бывает только так, мучительно на всю жизнь. Вот очень давно совершил ты подлость и ничего вроде, даже и не заметил. И только с годами оно саднить начинает. И тем больше, чем дальше.

Это случилось более тридцати лет назад. Я, молодой москвич, и по возрасту, и по стажу, выгуливаю собачек. Недавно женившись, я живу в семье жены. А у них там ещё две собачки, если правомерно скотч-терьеров называть собаками. Сам-то я большой и давний поклонник собак, но не до такой же степени, чтобы скотч-терьеры. И вот я вечерами выгуливаю этих, не знаю кого, не к ночи будут вспомянуты. Поводков даже и не беру – ну куда эти коротконогие бочоночки убегут – их младенец на четвереньках обставит.

И вот гуляем мы с ними как-то, время ближе к полуночи, людей никого. Только чернь вокруг, и где-то в черни этой чёрные силуэты моих собак чернеют, неспешно перебирая тем, что у других называется ногами.

Вдруг видим – со стороны метро какое-то шевеленье неуверенное. Я вижу не очень хорошо, поэтому это движенье мне поначалу показалось просто звуком. Но нет, оно всё близилось и близилось, хотя и очень медленно. Наконец, оно приблизилось настолько, что я услышал его плач.

Это был старик, очень нарядный и даже с бабочкой, и он простирал ко мне свои дрожащие высохшие руки, не желающие иметь ничего общего с гордой от накрахмаленности до бесстыдства бабочкой.

Оказалось, что он артист. И театр сегодня пригласил его на какой-то свой юбилей. И даже привезли его на машине. А вот обратно…

Он давно уже потерял практически всё зрение и много лет не выходил из дома. И не представлял, что однажды о нём вспомнят и позовут на театральный юбилей. Захотят сделать ему приятное. Ну, не представлял. А они сделали ему приятное.

И вот теперь он стоит передо мной и плачет, и просит проводить его домой. Надо сказать, что моё зрение и тогда-то вряд ли много превосходило зрение моего визави, но всё же я как-то ещё ориентировался в пространстве.

Стали выяснять адрес – а он и адреса своего не помнит. Что-то про улицы Песчаные говорит, а у нас их вон сколько, не считая переулков! Ходили мы с ним, ходили, наконец, поняли, что нам улицу Алабяна надо перейти. А как же я на ту сторону – у меня же собаки без поводков. Довёл я его до перехода и отпустил. Да и то сказать, два часа мы с ним проконоёбились. Он перёшёл дорогу – за этим я зорко следил, и его плачущая фигурка в праздничном одеянии слилась с каждодневной чёрнотой. А мы с собаками вернулись домой.

Нет уже ни дома и ни собак. А я ещё есть. А есть ли? И если есть, то зачем? Может быть, только для того, чтобы было мучительно больно? Ведь я уже тогда понимал, что делаю какую-то подлость, отпуская слепого старика одного.

Соседи, покачавши головами, уходили. А я всё новые и новые деревца в чистом поле высаживал. Чтобы первым было не так скучно. А тут ещё кошка какая-то незнакомая в гараже нашем котят родить надумала. Я говорю, ладно, ну почему же обязательно в гараже? Давайте я вас, миссис, на оккупированную мною чужую территорию переселю? Она не возражала, но по лицу её я понял, что новая жилплощадь ей не очень нравится. И я оказался неплохим физиогномистом. Ей, действительно, новая квартира не понравилась, хотя я очень старался их устроить так, чтобы они ни в чём не нуждались. И незванная кошка, пока я проводил общее собрание со своими деревцами, взяла, да и перенесла весь свой выводок в дом, в платяной шкаф. Это была очень самоотверженная кошка и ей, во что бы то ни было, нужно было сохранить своих детишек. Я же и говорю, что в жизни всегда есть место подвигу.

А я, идиот, взъерепенился. Дескать, вас сюда и так никто не звал, так ты ещё будешь мне здесь свои порядки устанавливать? И водворил мамашу с выводком обратно на оккупированную мною территорию. Она больше не возражала, и от этого мне до сих пор мучительно больно. Ведь она знала, что там им нельзя, что это опасно. А я же не знал!

Через несколько дней кошечка моя – да, моя, моя, ибо я уже успел с нею сродниться – почти бездыханной лежала и кормила своих уже открывших глазки малышей. На горле её зияла огромная рана – кусок мяса был вырван до оголившегося белого пищевода. Я не мог понять, что произошло, но дружок мой, живущий на Кипре уже пятнадцать лет, старый натуралист и садовод, заявил, что это лиса так обошлась с твоей квартиранткой. Кошка, конечно, убежала бы от хищницы, но ей надо было защищать своё потомство. Потому что в жизни всегда есть место подвигу.

Он, вообще-то человек пьющий, этот мой дружок, может быть, это нас и сблизило, но не до такой же степени! Я говорю, что ты, мол, это брось, я живу в Лимасоле, центре цивилизации! Какие могут быть лисы?! Иди, проспись! Он не обиделся, но от полемики отказался.

Опуская подробности дальнейшего нашего бытия, скажу лишь, что постепенно оккупированная мною, моими деревцами и моими животными, территория, оказалась очень оживлённой. К нам, как в Ноев ковчег, понабилось ещё много всякой живности. Причём приходили они сами неизвестно откуда. Мне даже пришлось соорудить некое подобие курятника, чтобы было, где приткнуть голову нашим многочисленным курам, индюкам, уткам и цесаркам. Они так кричат истошно, эти цесарки мерзкие. Крики петухов в четыре часа утра много слаще, много! Я обожаю крики петухов хоть в четыре, хоть в пять, хоть в два часа ночи. Слыша это сквозь сон, я счастливею и сплю ещё слаще, чем, если бы этого крика не было. Соседи у нас, киприоты, тоже не возражают. Пусть, говорят, кричат твои петухи, когда им вздумается. И даже не вспоминают теперь соседи, что курятник мой и вообще весь зоопарк находятся на чужой территории.

А я чуть поодаль от курятника уточкам своим отдельный загончик устроить решил. Они ходят так смешно, почти как я, и видно, что это не самое любимое их занятие – ходить. Но ходят постоянно вместе и обязательно друг за другом. Я понял происхождение этого слова – гуськом.

Сам-то я как раз ходить люблю, не гуськом, правда, но умение к ходьбе постепенно утрачиваю. Как утратили домашние утки умение летать. Тем больше они мне меня напоминают.

Они купаться очень любят, как и я, поэтому я на новом месте жительства небольшой прудик им придумал. Ох, как же они любят купаться! А загончик я им не доделал – сетки не хватило. Загородил только от сада-огорода, а с другой стороны гора – они неуклюжие всё равно туда не заберутся.

И вот возвращаемся мы как-то с моря – всего-то пару часов отсутствовали. Я на оккупированную территорию: как там мои подопечные, всё ли у них в порядке. Зашёл к индюшкам сначала – они ближе к дому и чувствую, чего-то не хватает. Проверил кормушки, поилки – всё на месте. А не хватает чего-то всё равно. И вдруг понимаю, что не хватает мне кряканья. Побежал к загончику. Нет никого. Загончик – это так, из скромности я назвал. На самом деле это довольно большая по площади непроходимая от кустарников чащоба – а чего скромничать, земля-то чужая. Причём такая большая – насколько хватит глаз.

Кликнул домашних вместе искать наших уточек. И довольно быстро мы нашли трёх жмущихся друг к другу дрожащих уточек. И ещё четыре трупика нашли с отгрызенными головами. Голов не нашли. Теперь уже ясно было, что это какой-то серьёзный хищник здесь поорудовал – наша собачуха на такие подвиги не способна, хотя в жизни, казалось бы, всегда есть место подвигу. Но её извиняет то, что она в два раза меньше хорошей утки. Пятого трупика совсем не нашли – видимо, лисичка его деткам своим отнесла.

И вот стыдно мне. Стыдно, что посмеялся над заслуженным алкоголиком, который предупреждал меня о лисах. Стыдно перед не умеющими бегать и летать уточками, не успевшими высидеть ни одного яйца. Они меня так доверчиво ждали каждое утро.

Нет, я их и сам резал, бывало, к столу. Потому что в жизни всегда есть место подвигу. Но я умею резать. Я их резал нежно, любя, без суеты. Говорил им при этом приятные слова, и они мне верили. В моих умелых руках они бывали совершенно спокойны до самого конца, и в глазах их не было ни беспокойства, ни тоски, какую я увидел сорок лет назад в глазах моей уходящей от меня собаки.

Зато недавно мышки у нас завелись. Прямо в доме. А третьего дня жена змею обнаружила на диване. Ядовитую. Это всё потому, что кошек у нас больше нет. Они все исчезли в одночасье. Кому-то из соседей не понравилось, что на их участки наши кошки забредали. Не ближайшим соседям, нет, они киприоты и англичане. Они даже с цесарками смирились. И вот не киприоты, а бывшие мои соотечественники специальную службу вызвали. И кошек у нас больше нет.

Зато есть змеи – природа не любит пустоты. Я тоже не люблю – пустота, это такая страшная штука, так страшно увидеть её в чьих-то глазах! А я всё чаще и чаще думаю, что более полных, более выразительных глаз, чем у Бурана, когда я, семнадцатилетний, прощался с ним, не видел больше.

И зря я, наверное, отринул одинокую белую саклю на голой скале. Ведь в жизни всегда есть место подвигу, поэтому прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно. А я не сумел.

Просыпаюсь, как обычно…

Просыпаюсь, как обычно, в полшестого утра. И как обычно, в самом приподнятом настроении. Если, конечно, накануне не слишком нарушил режим. Отогнавши остатки сна, целых полчаса строю планы на сегодняшний день. Он очень большой, каждый приходящий в мою жизнь день, и надо постараться всё успеть.

В семь часов я девчонок в школу повезу. И надо подумать, что мы в машине будем слушать. Или сказку какую, или что-то посерьёзнее. Я много всего интересного в интернете скачал.

Но до этого ещё целый час у меня будет, и я успею компьютер включить и немножко продвинуть давно вынашиваемую мной книжку. Или закончить пару давно томящихся рассказиков, которые тоже уже своё место имеют в другой книжке. Или написать пару абзацев третьей книжки, что давно уже и безжалостно чешется во всех местах и днём и ночью.

На обратном со школы пути надо в овощной магазин заскочить, где меня уже ждут два-три ящика начинающего терять товарный вид товара. Это для моих птичек, индюшек всяких, цесарочек, уток и проч. К слову, цесарок здесь, вдали от моей родины, называют почему-то птицей фараон. Неужели те египтяне так же истошно орали, как мои? Впрочем, если по совести, все мои пернатые очень близки к фараонам. Потому что питаются круглый год почти исключительно виноградом, персиками и грушами. Это не от богатства нашего чрезмерного, а просто не успеваем мы с семьёй сами реализовать всё, что к сегодняшнему утру начало терять товарный вид. Большую часть приходится выносить в курятник.

Потом я выгружу эти ящики дома, подниму их на второй этаж, где в бескрайнем русском поле резвится моя птичья стая, но сначала их через кухню пронесу, и большая часть добычи там и останется. Остаток высыплю своим питомцам в вышеупомянутое поле, с которым не сравнятся с ни леса, ни моря. А они уже со всех ног ко мне бегут, мои пернатые, со всех концов нашего маленького острова Кипр и дела им нет, что это не только не русское поле, а вообще не наше.

Потом я, взмокши с этими фруктово-овощными ящиками, на море поеду освежиться. Там я, балуемый предновогодней ласковой волной Средиземного моря, сниму с себя приятную утреннюю усталость. Потому что дел ещё очень много. Я должен буду вернуться домой и засесть, наконец, по-серьёзному за клавиатуру моего компьютера. И сидеть упорно до обеденного времени, когда мне снова надо будет ехать в школу.

Потом мы пообедаем всем нашим дружным семейством тем, что мы с женой готовим обычно из продуктов, что в одном магазине нам дали для собачки, а в другом – для курочек. Готовить я люблю, и готовку мою любит не только моя семья, но и весь русскоязычный Лимассол. Это потому, что я помалу готовить не умею, только помногу. И нам приходится развозить мои творения в ведёрках от катыка, который здесь почему-то называют йогуртом. Но многие, слава богу, сами приезжают.

О моих соленьях или маринадах легенды ходят, не сочтите это за бахвальство. Ну, или сочтите, если хотите. Я бы и сам так посчитал.

Вот после обеда время как раз хозяйством заняться. Во-первых, птичник достроить надо. Опять же, удобрения под деревья внести или опрыскать сад от вредителей. И ещё я люблю всякие осветительные приборы всюду втыкать. Я имею в виду именно свет, но чтобы от солнечной энергии. Свет, свет, мне его с каждым днём всё больше и больше не хватает.

А ещё ведь как-то продукты спасти надо из тех, что я птичкам не донёс. И это уже до ночи. Ноги мои уже не ходят, руки не держат, но я рад. Завтра снова будет день, и снова я переделаю массу дел.

Да, завтра переделаю. Сегодня ничего не успел – устаю очень, уже с утра. Сел в шесть часов утра за компьютер поработать перед поездкой в школу, да и включил новости зачем-то. После новостей не захотелось ни продолжать одну книгу, ни заканчивать другую, ни начинать третью. Захотелось поиграть в Кандикраш. Играл, пока доченьки в машину не сели.

На обратном пути в овощной магазин заехал, а они там, гады, не три ящика сегодня для меня приготовили, а шесть. Они их для меня в подвале магазина снаряжают – пока забивал ими машину, показалось, что этим днём и путь мой жизненный ограничится. Хотя когда-то, когда мне было четырнадцать лет, я сто двадцать таким весом ящиков в грузовик закидывал и разгружал тоже, и так три раза за смену.

Я недооценил свои силы. Шесть утренних ящиков не убили меня. Еду я домой, ртом хватая воздух, и думаю, ладно, ящик лука, сельдерея и петрушки я сразу птичкам отнесу, не заглядывая внутрь. Ящик моркови я на сок изведу, из ящика баклажанов сделаю свои фирменные маринованные кружочками, которые так любят бывшие россияне, а ныне киприоты. Что делать с остальными двумя, в одном из которых груши, а в другом бананы? Мусс или сок?

Доехал до дому, выгрузил ящики прямо на дороге у дома – и на море скорей.

Я полчаса обычно плаваю, и выходить не хочется. Я знаю, что оно меня родило и всё могу ему рассказать.

А водичка такая ласковая, она мне шепчет в ушко:

– Я знаю. Я знаю, что тебе трудно, потому, что планы твои – бред собачий. Знаю, что ты их придумываешь для того, чтобы не признаваться себе, что старенький ты и больненький. И даже ходить тебе тяжело. Ляг на меня, отдохни.

А я ей:

– Ну почему, почему, почему? Я же так ничего и не успел!

А она мне врёт, как всякая любящая мать:

– Ляг мне на грудь, мой сыночек, и расслабься, наконец. Ты уже всё успел.

Content

Всё, что исхожено…
Марат Гизатулин

Уж ты сад, ты мой сад

Царский фрукт

Я садовод

Уроки садоводства

О воде

Харам

Мичурин

Фикус

В мире животных

О братьях наших меньших

1

2

3

4

Диночка

В мире животных

Крысюк и Чуча

Соперник

Исповедь преступника

Чтобы не было мучительно больно

Как важно не ошибиться в выборе профессии

«Всё, что исхожено, что оно стоит»

Толстая и тонкая

Зелёная тишина

Мавлиха

В гостях

Надо срочно что-то продать

О пользе дефолиантов

1

2

Красивый пупок

«У вина достоинства…»

Утренние грёзы

Гемералопия и Ленин

Чтобы не было мучительно больно

Просыпаюсь, как обычно…