Книголюб

Марат Гизатулин

Редактор Наталья Владимировна Торбенкова

Редактор Леонид Александрович Соколов

Тех. редактор Сергей Сергеевич Весёлый

Иллюстратор Игорь Меглицкий

© Марат Гизатулин, 2025

© Игорь Меглицкий, иллюстрации, 2025

ISBN 978-5-0065-4391-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Принтер

Боже, как же трудно жить!

С этим научно-техническим прогрессом, будь он неладен, утром просыпаться страшно! Что они там ещё сегодня придумают? Раньше бывало соберёшь ведро вишни, и бутылка лимонада тебе обеспечена, а, если повезёт, то и портвешок может перепасть.

Совсем, казалось бы, недавно я гордился тем, что калькулятором умею пользоваться, а нынче без специального образования к обычной картофелечистке не подходи!

Причём дети во всём этом шарят, как нынче принято выражаться. А я даже не уверен, что правильно это слово расслышал. На оживлённой набережной меня ждёт голодная смерть – я не умею заказать в кафешке бутерброда. Везде требуют сосканировать кюаркод какой-то, а для этого надо уметь телефоном пользоваться.

А ведь каким продвинутым пользователем я был когда-то! Бутылку с портвейном я умел глазом открыть, а бутылку с пивом – зажигалкой. В магнитофонах разбирался! А нынче они забыты, как некогда грамофонные валики. Прошла моя мирская слава, как с белых яблонь дым.

Потом всё покатилось под откос. Вместо бутылок с портвейном какие-то компьютеры появились и даже, не к ночи будут помянуты, принтеры… Слово-то какое гадкое! То ли дело портвейн был с поэтическими названиями в моё время – 26-й, 72-й, три семёрки…

Но я долго не сдавался, и одно время у меня даже бизнес был по продаже компьютеров и принтеров. И я даже обогатился тогда несказанно, правда, не на долгое время.

А потом я в тоскливых воспоминаниях о креплёном вине и ведре с вишней совсем потерял нюх на технический прогресс. А уж когда мобильные телефоны появились, я как раз перестал видеть, что у них на экране светится. И теперь ваш хвалёный технический прогресс – просто издевательство какое-то над несчастным пенсионером, ветераном химического производства!

Вот хотя бы давеча. Все мои домашние принтеры вдруг в одночасье приказали долго жить и мне намекнули, подыхая, что я тоже зажился на этом свете. Да и ладно бы, я и без этой погани как-нибудь дотяну свою лямку, но дочкам он постоянно нужен. Старшим по учёбе, младшей раскраски напечатать.

Ну и поехал я в главный магазин электроники в Лимасоле и выбрал там чего попроще. Я в последние годы приверженцем Hewlett-Packard стал и взял там недорогой, беспроводной.

Распаковал, начал устанавливать, и новый принтер меня озадачил до выпадения челюсти. Требовать стал с меня, скотина, каких-то интимных подробностей типа девичьей фамилии моей мамы и про дедушку моего несусветных неприличностей наговорил. И ещё пароль какой-то заставлял меня придумать 8-значный обязательно с разными регистрами и никому не понятными символами. А я придумывать вообще не умею, ни полфразы ещё ни в одном рассказике придумать на получилось, как я ни тужился! Ну, не наградил бог талантом!

Я ему так ласково и говорю:

– Пидор, к чему такая амбиция, я же ж тебя покупал раскраски ребёнку печатать!

А он мне, сволочь, напившимся кровью глазком подмигивает похабно.

Позвал дочку. Думаю, по-английски эта железка лучше поймёт – никто нынче не любит русского языка. Дочка переругивалась с ним не по нашему часа два и сказала, что жизнь коротка, а она ещё макияжа сделать не успела.

Позвал другую. Детишки мои, конечно, понимают в компьютерном деле получше меня, что немудрено, но одна особенно. Она тоже попробовала было, но слово за слово – скандал случился. Я орал на неё, будто она у меня ведро вишни украла. Я хлопнул дверью так, что на набережной пешеходная дорожка обвалилась в море.

Пришлось дочке с мамой обратно в магазин ехать, с претензией. Дескать, так мол и так, семья на грани крушения. Там их встретили очень любезно, даже тупицами не обозвали, но обменять принтер не обещали – мы же уже чернила вскрыли.

За дело с воодушевлением взялся их главный принтерный специалист, но через час поскучнел и сам предложил обменять этот принтер на какой-нибудь другой.

Новый принтер, теперь уже EPSON, был скоро привезён домой, и меня девочки позвали на крестины, то есть на инсталляцию. Я пришёл с блестяще наточенным топором, выбирая взглядом середину принтера, чтобы картридж его не запачкал своей чёрной кровью мой беспросветно серый свет.

Этот принтер тоже упрямился и задавал неприличные вопросы, но девчонки мои не дали мне приблизиться к нему и выдали-таки напечатанным мой рассказик. Я его почитал и, пожалуй, да, предыдущий мерзавец был прав – не стоило этого печатать.

Вот вам и технический прогресс! Гнусь одна, да и только!

Живи, пока я живу

1

В последние дни все мои близкие не уставали удивляться, как я стал чудесно выглядеть. Мама звонит по вотсапу и радуется:

– Сынок, у тебя лицо стало белое одухотворённое, не то, что раньше – фиолетовое обрюзгшее!

– Это что, – хвастаюсь я, – у меня ещё и давление стало лучше, чем у космонавтов!

– Молодец, так держать!

– Постараюсь, мама!

Друзья по скайпу тоже поразились моему одухотворённому лицу и неладное заподозрили:

– Да ты никак в завязку ушёл?! Надолго ли?

– Не уходил я никуда! – обиделся я.

В общем, все, кого ни встречу, удивляются и радуются.

Прилёг я после обеда тоже порадоваться. Я ведь год почти уже, как здоровьем своим озаботился, лишнего веса четверть центнера решил сбросить. Ходить начал помногу, плавать в любую погоду, рацион ограничил, временами вино стал боржомом перемежать. Вот и результат наконец!

Включил я телевизор, да и задремал на приятных мыслях.

Гляжу, а по телевизору какое-то судебное заседание показывают. Ух ты, обрадовался я, не иначе как новая серия про Перри Мэйсона!

Пригляделся, а это, оказывается, не про Перри, это меня судят. И прокурор справедливыми глазами до темечка меня высверливает и требует мне высшей меры наказания. Как? За что? Ну перешёл я однажды улицу в неположенном месте, и что, сразу расстрел? А сколько раз до этого я правильно переходил дорогу? Это что, не в зачёт?

Но прокурор суров:

– Вы своими действиями создали аварийную ситуацию на дороге. Это могло повлечь повреждение дорожного полотна. А дороги у нас стратегические, тем более в условиях специальной антиковидной операции. Стало быть, вы изменник родины и террорист!

– Как террорист, как террорист?! – забеспокоился я.

А тут и Мейсон за меня заступился:

– Обвиняемый не был раньше замечен в неправильном переходе дороги. У меня есть все доказательства – записи со ста пятидесяти тысяч камер наблюдения. И в ввиду однократного нарушения закона прошу ограничить наказание моему подзащитному двадцатью пятью годами лагерей строгого режима.

Но суд был неумолим и справедлив.

И вот заслуженный финал: расстрельная команда вскинула пистолеты ТТ в ожидании последней команды.

Я плачу и бормочу что-то, пытаясь оттянуть последнюю секунду. И командир расстрельщиков, интеллигентный такой человек, устало спрашивает меня:

– Ну, чего ты, вошь лобковая, трепыхаешься? Что, не виноват ты ни в чём?

– Не виноват, не виноват, не виноват!..

– А не ты ли когда-то радостно распевал:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия!

Сегодня в гости к нам придёт

Лаврентий Палыч Берия!

– Да, распевал…

– А потом, когда его объявили врагом народа и шпионом, не ты ли выколол ему глаза швейной иголкой во всех своих книжках?

– Да, я…

Командир расстрельщиков удовлетворённо потянулся:

– Ну, хорошо, а когда ты был маленьким, письку теребил?

– Ну, да… Ну так это ведь все…

– А ты на всех не кивай, – взъярился на меня командир. – Всё, хорош, бля! Пли!!!

Раздались выстрелы, и я открыл глаза. На меня смотрел чёрный экран выключенного телевизора.

Пошёл я в туалет уже не такой радостный, как отдохнуть ложился. Пописал, посмотрел в унитаз, а он почему-то весь в густой крови. Уже не сон.

Говорю Ритуле, это жена моя:

– Надо бы мне к урологу записаться. Наверное, песочек в почках зашевелился.

Пока она звонила врачу, я новое надумал:

– А едем-ка мы сразу в госпиталь, что-то мне нехорошо.

Поехали в госпиталь, а по дороге Ритуля подружке своей решила позвонить, большой специалистке в любых вопросах, особенно в области здоровья. Машка давно мечтала мне масляные обёртывания сделать, но я стойко уклонялся. Машка сразу диагноз поставила:

– А это потому, что он у тебя, придурок, в январе часами из моря не вылазит, вот почки и застудил. Езжайте быстро домой, положи его в горячую ванну, он и отойдёт.

Развернулись, поехали домой, а я чувствую, что ещё до ванны отойти успею, так мне нехорошо.

– Всё, говорю, останавливайся и вызывай скорую помощь!

В госпитале за меня круто взялись – давай из меня кровь качать и мочу цедить, вопросы какие-то глупые про курение задавать. Полдня упражнялись, а потом подходит ко мне доктор и говорит, радостно потирая руки:

– Онкология, сэр! Надо удалять!

Я на него квадратными глазами:

– Вы что тут, с папайи рухнули? Я только-только жить начинаю, боржом пить стал!

А он мне ласково так:

– Молодец! Только ты это… поздновато боржом надумал пить…

– И ничего не поздно, ничего не поздно! Я много буду пить!

– Много ты уже пил, и к сожалению, не боржома.

2

Ну вот, через три дня у меня отнимут почку, и я стану ещё меньше весить! Жизнь налаживается! Только это уже другой госпиталь будет, из первого меня выгнали. Но сначала тамошний доктор, даже не пытаясь скрывать радость, торжественно объявил мне, что операция завтра. Как будто медаль олимпийскую вручил.

– Что? Кто? Какая операция? За что?

– Как какая? – немножко обиделся на мою тупость и неблагодарность доктор. – Так ведь почку же тебе вырежем! Правую!

– За что?! Почему правую? – продолжал тупить я.

– Так ведь поражение у тебя 95 процентов!

При последней фразе эскулап не смог сдержать эмоций и зажмурился от счастья.

Я задумался ненадолго – надолго я не умею – и выдал:

– А-а-а, всё понял! Вы хотите на сторону продать мою великолепную почку! Не выйдет, жулики! Я лучше сам её продам, когда срок подойдёт кредит отдавать!

– Ну да, ну да, посмотри сам на свою великолепную почку. Она же уже в два раза больше другой своей сестры! И не подумай, что её теперь в два раза дороже можно продать – здесь у нас не мясной ряд на рынке.

– Ладно, убедил, душегуб! Только смотри, если обманул, тебе же потом стыдно будет!

– Да век воли не видать!

Я откинулся на спинку каталки.

– Ну вот и славненько, вот и славненько! Завтра же и оформим это дельце! – засуетился, потирая повлажневшие ладошки, доктор и зычно кинул кому-то:

– Везите его в палату и готовьте.

Пока я лежал в палате, позвонил похвастаться друзьям, а они меня пытают:

– А ты, старый пень, хотя бы поинтересовался, какая это будет операция?

– Сами вы тупицы! Говорю же, почку мне вырежут!

– Ладно, ты только не волнуйся. Скажи, тебе при этом полностью брюхо распорют или это будет лапароскопия?

– Лапаро… что? Ну откуда я знаю? Я же литератор, а не хирург!

– Вот узнай, пожалуйста. И, если не лапароскопия, не соглашайся. И ещё. Смотри там, проследи хорошенько, чтобы тебе вместо правой левую почку не удалили. А то это у них самая частая ошибка.

Оказывается, при удалении почки, если обычную операцию делают, то человека просто пополам разрезают, как исстари любят делать фокусники, лапароскопия же более щадящая.

Задумался я во второй раз за этот день, а тут ко мне в палату сам доктор пожаловал и рассказал про разные виды операции. Как будто под дверью подслушивал, но он ведь русского языка не знает. И заявил, что он будет делать обычную операцию, то есть пополам разрезать.

– Ах, так! – вспомнил я наказ друзей, – Тогда я не согласен!

Доктор не обиделся и не удивился, но засобирался, сославшись на занятость. Наскоро попрощавшись и пожелав мне удачи, он вышел из палаты и велел медсёстрам вытащить из моей вены катетер и проводить меня до лифта. И чтобы духу моего здесь больше не было!

Зато другой катетер оставили, и побрёл я с двухлитровой ёмкостью в руке, куда вместо мочи весело струилась кровь, делая моё лицо всё белее и одухотворённей.

Жена моя с машиной уже ждала внизу.

И вот я в другом госпитале, где мне пообещали лапароскопию. Тут тоже мешкать не стали – операция срочная. Сказали отдохнуть денёк дома и к семи утра приходить.

Пришёл я к семи утра, а они мне говорят, что в госпиталь абы кого не пускают, сначала надо тест на ковид сдать. Я говорю:

– Вы что, сдурели? Я к вам не на вечеринку, а на операцию пришёл, между прочим!

– Ничего не знаем, такой порядок!

– Да пожалуйста, мне не жалко!

Ну, сделали тест. Подождали немного, а потом и говорят укоризненно:

– Ну вот, сэр, результат-то положительный!!!

– Ну и что мне теперь, домой идти?

– Нет, подождите! Давайте ещё раз попробуем.

– Ну пробуйте-пробуйте. Отчего ж не пробовать, если у вас рабочее время!

А там, небось, хирург в вожделении все ножи на нет сточил, анестезиолог, поди, весь материал уже на себя перевёл от волнения, а медсёстры пока друг на дружке тренируются.

Вторая проба нашу жизнь не разнообразила. Они давай звонить хирургу, дескать так, мол, и так, больной-то неблагонадёжный. Что делать будем?

– Что делать, что делать?! Давайте его сюда немедленно!!! – прорычал кровожадный хирург.

Я попытался укорить их:

– Зачем же вы мне, собаки, дважды тест делали, если всё равно уже твёрдо зарезать решили?

Тут кто-то из толпы собравшихся крикнул:

– А чего с ним разговаривать, валите его на каталку, ребята!

Меня свалили и повезли. Сначала в палату привезли, где я буду реанимироваться. Если, конечно, из операционной меня не вперёд ногами вывезут. Дорогой я их уговаривал не перепутать и вырезать мне именно правую почку.

– Вы, ребята, для верности, чтобы не ошибиться, мне на правую руку бирку повесьте!

– Лежи-молчи, а то мы тебе раньше нужного на правую ногу бирку повесим.

Палата мне понравилась, светлая, со всякими пультами управления кроватью, телевизором и медперсоналом, который незамедлительно пожаловал знакомиться. Я их всех попросил не перепутать мне почку. Они обещали, но каждый из них почему-то интересовался, как меня зовут, хотя моё имя было написано на двери моей палаты, в ногах моей кровати и чуть ли не на лбу.

Наконец за мной пришли и прямо с кроватью куда-то повезли. Возчиков было двое, они оказались очень любознательными, и каждый из них по два раза спросил у меня моё имя, на что я напомнил, что больная почка у меня правая. Завезли меня в лифт, а там оказалась попутчица. Она открыла было, рот, чтобы спросить, как меня зовут, но я опередил её:

– Правая!!!

Понял я, что они тоже очень опасаются перепутать, только не право-лево, а пациента.

Наконец меня привезли по адресу, переложили на операционный стол, и куча народу по очереди стала пытать, как меня зовут. Я как вежливый человек пытался удовлетворить любопытство всех, но, кажется, не успел, а они все вдруг перестали интересоваться моей анкетой и стали спрашивать, как я себя чувствую. Спасибо, отвечаю вежливо, и вам не хворать. Хотел было попросить за правую почку, но понял, что это уже ни к чему.

Повезли меня обратно в палату, и всю дорогу я шутил и балагурил. В палате меня уже ждала жена, которую в госпитале приняли за дочку, и ещё сестрёнка моя Альфия зачем-то прилетела из Лондона.

Вспомнился почему-то Швейк, и я пробормотал:

– А здесь недурно! Нары из струганого дерева!

Оказывается, они ждали меня уже пять часов. А я ничего и не заметил – вот что значит добротные препараты! Весь остаток дня я был бесконечно счастлив и весел, делился со своими девчонками радужными планами на светлое будущее и сожалел, что давно не заменил алкоголь более стоящими препаратами.

И только поздней ночью мне стало невесело, и за ночь я раза три или четыре просил меня ширнуть. Но это тема уже другого рассказа, а я такие не люблю.

3

Ух ты! Я дома и даже сам хожу по стеночке до туалета! Если это мне вдруг неизвестно за что дана ещё одна попытка, я её недостоин. Но если вы настаиваете, всё теперь будет по-другому. В прошлой жизни я пил, пил, изредка ласкал детей и ещё реже писа́л. Теперь же буду больше общаться с детишками, пи́сать, пи́сать и изредка писа́ть. А может, и не изредка. (Чёрт, это из меня ещё не до конца, наверное, наркоз выветрился).

Несколько лет назад прочитал мемуарную книгу Войновича «Автопортрет», и тут вдруг вспомнился один эпизод оттуда. Однажды с сердцем у Владимира Николаевича стало нехорошо, и жена его привела к видному немецкому кардиологу – Войновичи жили в Германии.

Осмотрел врач Владимира Николаевича, обследовал досконально и говорит: да, есть проблемы. Вам, говорит, надо срочно бросать курить.

Жена Войновича Ирина подхватила радостно:

– Вот именно! Вот именно! И пить!

Доктор посмотрел на её искоса и не поддержал:

– Нет, пить можно…

И продолжил рассказ о состоянии сердечной мышцы пациента. В какой-то момент он опять вспомнил про курение, и Ирина опять воодушевилась:

– Ну да, если пить понемногу, то конечно… Вот если бы меру знать… А так-то где уж… Надо завязывать с алкоголем. Правда?

И она заискивающе посмотрела на доктора. Но тот никак не хотел её понимать:

– Нет, пить можно!

И вот вчера я вспомнил. Вчера у меня был юбилейный десятый послеоперационный день, и доктор, делавший мне операцию, по такому случаю пожелал меня осмотреть.

– Как себя чувствуете, сэр? – начал доктор.

– Отлично! Первый раз так хорошо!

Я, конечно, с женой приехал, и она давай пытать эскулапа: какие будут рекомендации? Диета там и прочее.

Доктор решил её порадовать:

– А не беспокойтесь вы. Всё вашему мужу можно!

– Как всё? – с досадой воскликнула обескураженная Рита.

И тут же задала наводящий вопрос:

– Алкоголь—то ведь нельзя, правда?

– Ну почему же? – добродушно возразил доктор. – Можно!

– Ну да, ну да… Но у нашего больного такая особенность, он за вечер три-четыре литра вина усидеть может!

– Ну, это у кого какой аппетит… – не желая спорить, пошутил доктор.

– Да, аппетит и утром следующего дня тоже…

– Ну и на здоровье!

Рита сдалась, а я решил закрепить успех:

– Доктор, я привык круглый год купаться в море. Можно мне уже снова начать плавать?

– Да вы что, сэр?! Ни в коем случае!

– Ага-ага… А вот я ещё ходить полюбил в последний год, ходил каждый день по десять километров. Можно возобновить?

– Что вы, сэр! Не более двух километров.

«То есть до магазина и обратно», – удовлетворённо подумал я, но вслух ничего говорить не стал.

Мы ехали домой, и я не уставал восторгаться высоким профессионализмом своего доктора. А Ритуля, по-моему, в нём несколько разочаровалась.

Кстати, про курение Ритуля доктора вообще не спрашивала, а он и сам эту тему не поднимал. Дело в том, что к нему я уже пришёл некурящим – мне так надоели вопросы, курю ли я, пока мне ставили первоначальный диагноз, что я ещё до операции понял, что не курю, оказывается.

А с Владимиром Николаевичем Войновичем мы в последний раз виделись в холле лимасольского отеля «Аполлония» лет за шесть до описываемых событий. Он тогда уже торопился на самолёт и пообещал, что выпьем в следующий его приезд. Но на следующий год я в это время как раз уезжал в Москву проститься с умирающим от рака отцом, а на следующий год ушёл уже и сам Владимир Николаевич.

Стал я задумываться о разном. Например, о том, что пора бы мне зоопарк свой закрывать. И не потому лишь, что кадровые проблемы надвигаются, но и территориальные – мы переезжаем в новый дом. А в новом доме места будет мало не только для индюшек, но даже и для рыбок. Прежде я думал, что индюшек мы съедим, а сейчас что-то и к ножу рука не лежит, и аппетита нет. А рыбок аквариумных вообще замучаешься потрошить.

И тут подумал:

– О! Отвезу-ка я всю эту прелесть к Роберту!

Роберт – хороший мой друг и совершенно оголтелый держатель приюта для бездомных и больных собак. Он словак, но по-русски очень даже неплохо говорит. Познакомились мы с ним случайно лет пять назад.

Однажды хорошая наша подружка прослышала про альтруистический собачий приют, куда можно приехать и поводить на поводке приглянувшуюся собачку по близлежащим красотам. Прослышала и повезла туда свою доченьку, которая очень любит собачек.

Погуляли они, восторгаясь собачками и их смотрителем, и он им решил ещё и другую часть своей фермы показать. А там рыбы в огромных аквариумах и количествах! Да-да, не рыбки, а рыбы или даже рыбищи, потому что некоторые из них выходили размером больше метра.

Гости так обалдели от увиденного, что Оля набралась смелости и сказала, что у её друга завтра день рождения и он аквариумист с более, чем пятидесятилетним стажем. И можно ли у вас, Роберт, купить рыбку в подарок другу? Роберт тут же бесплатно отдал Оле пару великолепных дорогостоящих, не скажу, рыбок – они были сантиметров по пятнадцать.

И я, конечно, захотел сам увидеть этого дарителя породистых рыб.

Роберт оказался на целых тринадцать лет моложе меня, но с таким испитым лицом, что мы выглядели ровесниками, и все возрастные границы между нами рухнули. Но он уже много лет был в завязке, и я имел шанс через несколько лет стать его дедушкой. На фотографии, конечно.

Потрясающим другом оказался Роберт. Он мне дарил аквариумы и оборудование для них, корм для рыб, которые сам получал от дарителей – никакого финансирования ниоткуда его приют не получал. Одной привилегией от своего приюта Роберт беззастенчиво и нагло пользовался – любовью сотен безногих, безруких и безглазых больных собак.

Поэтому я Роберту даже звонить не стал – сразу поехал выбирать вольер для своих индюков.

Мы давно не виделись, и он встретил меня очень радушно.

– Ты хочешь, чтобы я забрал твой зоопарк? Ну почему же нет, изволь!

– Ну вот спасибо, дружище! – кинулся обнимать его я.

– Только я тебе должен сказать, Маратка… У меня последняя, четвёртая, стадия рака лёгких.

Роберт заулыбался победно и закинул на голову свою майку. На груди были следы от недавней операции.

А я тогда ещё не знал, что у меня уже тоже рак лёгких в заключительной стадии, и тоже вскинул майку.

– Щенок! Из вас, лёгочников, при нынешней науке только редкодырчатые дуршлаги делают. А мы, почечники, наполовину разрезаемся!

Мы обнялись с Робертом, и он прошептал мне на ушко, что щенок-то я, поскольку он уже восемь раз химиотерапию перетерпел. А я сколько раз?

Роберт, оказывается, вначале не имел страховки, и операцию ему сделали за счёт богатых не только деньгами, но и душой людей. Потому что сеанс химиотерапии восемь тысяч евро стоит, и так каждые три недели. И кто-то оплачивал эти счета.

И кто-то купил Роберту «Лэнд Круизер», чтобы ему не очень жёстко было больных собак катать. И кто-то нанял трёх работников, чтобы теперь они кормили рыбок и собачек и следили бы, чтобы они вместе со смотрителем своим были веселы.

И Роберт был очень весел, когда в тот день мы с ним увиделись:

– Что, Маратик, неужели, если плакать мы с тобой будем, нам будет легче?

– Нет, дорогой мой Роберт, я люблю смеяться. Вообще люблю смеяться, а с тобой мне особенно радостно.

4

Жизнь прекрасна и удивительна. То, что прекрасна, я особенно сильно удивился, поняв месяц назад, что болею очень нехорошо. Я сразу полюбил своих близких сильнее и стал сердиться на себя, что любовь свою прежде скупо показывал.

А друзья у меня чудесные! Нежные и трепетные, как лесная лань. Не хотят они меня расстраивать, а только радовать хотят.

Пожаловался я в гостях в дружеской семье за ковшом сидра, что вот, мол, шёл-шёл, никого не трогал, а они накинулись и почку у меня отняли. Правую, любимую. Я её, может быть, продать собирался, чтобы левую подлечить. Так эти шакалы в белых халатах и разговаривать со мной не стали.

Друзей прямо в хохот кинуло от моей новости. Особенно Лариска смеялась:

– Вот тоже дурачишка, нашёл, чем хвастаться! У сестры брата моего свёкра почту отняли, тьфу, почку, когда ей едва за шестьдесят перевалило. Так она ещё сорок лет прожила! Всех пережила! Внуков похоронила!

Я было попытался возразить, что не хочу хоронить внуков, но тут муж Ларисы включился:

– А у меня, Маратик, был знакомый – ты его не знаешь – ему, даже не помню когда, почку отняли – как раз правую!

– И что?

– А то, что он с тех пор два раза от сифилиса лечился и три раза от белой горячки!

– Илюшка, я не хочу лечиться от сифилиса! И почему это я не знаю твоего знакомого сифилитика с белой горячкой?

– Ты тогда уезжал к бабушке и всё пропустил!

И все остальные друзья тоже меня на смех подняли, узнавши, что у меня отняли только одну почку.

Ладно, подумал я, ладно, чего я, действительно, кипишую.

Но люди в белых халатах не унимались, продолжали искать во мне что-то своё любимое и таки нашли.

– Наверное, нам придётся от вашего левого лёгкого немножко отрезать. Так, самую малость! Но это ещё не точно! Вы не возражаете?

– Я? Возражаю?

Последний раз я пытался возразить, когда мне, первокласснику, сломали палец неразорвавшимся снарядом. Нет-нет, я не партизанский сын полка, просто школа наша была возле танкового училища, и там мы собирали металлолом.

Ну, в общем, пошёл я опять друзьям жаловаться, а они ещё пуще надо мною потешаются:

– Да ты издеваешься! Ну, ладно, в прошлый раз хоть целую почку отняли, а сейчас ведь будет только кусочек лёгкого! Ты знаешь, сколько людей на земле потеряли разного размера кусочки лёгких?

– Даже не представляю! И что они?

– Пьют, гуляют и веселятся!

– Друзья, а нельзя это всё делать без отъёма частей моего ливера?

А они мне назидательно:

– А это тебе потому, дорогой наш дружище, что в первые шестьдесят лет ты выбрал весь ресурс, что тебе был выделен ненавидимым тобой господом богом!

Ну, ладно, пошёл я вспоминать, как хорошо мне было, когда меня не свежевали, как молочного поросёнка перед копчением. Прилёг я вздремнуть, а за мною кто-то бежит, ноги сбивая. Оглянулся, а это некто в белом халате, запыхался весь:

– Сэр! Я спешил вам сообщить, что не только пить, но и курить вам опять можно. Ни в чём себе больше можете не отказывать!

– Что, не помогло отрезание разных частей моего тела?

– Почему же не помогло? – обиделся доктор, – Вот же, мы с вами ещё разговариваем!

Пошёл я к друзьям грустной новостью поделиться. А они мне:

– Ха, опять он нас всех обштопал!

– Ну, ты хитрец, а ведь всю жизнь татарином притворялся!

– Маратик, ты сам-то видишь, как ты всех нас обошёл! Нам здесь ещё мучиться и мучиться, а у тебя уже не будут болеть ни спина, ни ноги. Ты не будешь больше вскакивать по ночам оттого, что ноги судорогой сводит или руки. Неблагодарный!

Я уже говорил, что так совпала моя болезнь, что нам переезжать надо в другой дом. И, конечно, все мои друзья умоляют меня позволить помочь с упаковкой вещей. А я не люблю суеты – сам я, сам. Но у жены моей подружка есть, и у неё муж тоже чувствует себя очень нехорошо. И подружка говорит, что они с мужем приедут помогать, потому что он очень хочет. Ну как тут откажешь?

Муж её, голландец, мне в сыновья годится, но успел отличиться. У него рассеянный склероз, и сейчас у него стремительным домкратом падает зрение. Он видит уже хуже, чем я, и ему Европейский Союз даже собаку-поводыря выделил за 30 000 евро.

Когда в первый раз они приехали к нам, я просто обалдел, хоть и видел в этой жизни уже очень много. Сандрос был полон энергии, а его поводырь полон дружелюбия. Эту огромную, с телёнка, собаку моя младшенькая сразу принялась таскать за её огромные уши, а я воздержался, чтобы уделить внимание гостю, которого Евросоюз такими дорогими собачками балует. И этот Сандрос, хоть и говорил со мной по-английски, очень симпатичным человеком оказался.

Он так весело стаскивал коробки с третьего и второго этажа, что я усомнился, что он безнадёжно и смертельно болен. Они ещё и ещё приезжали помогать нам.

А сегодня жена Сандрика, как я для себя его обозвал, Света, позвонила Ритуле и объявила, что привезёт его одного, буквально на часок. Пусть он поработает, пока она делами занята. Пусть, конечно. Они приехали, и Олаф, поводырь, побежал в дом посмотреть, не надо ли помочь моим девчонкам. А мы с Сандриком сели во дворе возле развёрстых коробок и тихо так накидались винищем до изъявлений любви. Несколько раз я в магазин дополнительно ездил.

Сандрос уговаривал меня забрать его почку, но на крыльцо вышли моя Ритулечка и его Светулечка. Они попросили своих замечательных парней угомониться на сегодня, ведь завтра Марату в онкоцентр ложиться по поводу теперь уже лёгких. Сандрос встрепенулся и пообещал мне и лёгкое тоже отдать.

Странная штука жизнь. Всякий раз есть чему удивляться. То улыбке, ни за что вспыхнувшей тебе навстречу на лестнице Эйфелевой башни, то незнакомый человек подошёл и погладил тебя по голове в Стамбуле.

Всю жизнь я провёл в окружении прекрасных друзей. Теряюсь в догадках, откуда они всегда брались и за что меня любили. Но когда я один, мысли меня одолевают одинокие и грустные. Что-то не так у меня в голове. Я даже в машине должен ехать, слушая какие-то чужие истории, чтобы не думать о своей.

Хотя жизнь, она ведь только начинается. Это особенно ощущается, когда тебя вывозят после онкологической операции, а наркоз ещё не прошёл.

В ближайший понедельник снова на операцию ложусь. Там доктора решили в лёгких моих поупражняться. А почему нет? Ведь те, с кем я рос на 1-й Моторной улице в Химпосёлке города Чирчика Ташкентской области, умерли давным-давно. Я слышу их голоса и воспоминания за них пишу.

Они столпились у ворот:

– Дружище, ты слишком хитрый! Почему мы давно здесь, а ты всё ещё там?

– Простите, братцы! Но не мог же я всё быстро обстряпать. Сначала родителей не хотелось расстраивать, потом детей сиротить было жалко.

5

Сегодня выписался из клиники с гордым названием «Германский онкологический центр». Ну они там, действительно, молодцы – ряд современных красивых корпусов, в коридорах портреты Джона Леннона, Ринго Стара и других знаменитостей. Оборудование опять же очень впечатляет. Не меня уже, конечно, – я всякого оборудования навиделся и в других клиниках и госпиталях, а районных поликлиник и фельдшерско-акушерских пунктов у нас тут нет.

Со мной одновременно мой близкий друг, ещё чирчикский, болеет похожим, только в Москве, и мы постоянно обмениваемся впечатлениями. И вот он грустит, что в Москве лекарства очень дорогие и палаты в госпиталях не такие, а мне как-то и сказать нечего. Обидно, сука, немножко – всю жизнь мы на родине медициной бесплатной гордились, а халява ни за что, ни про что меня в обществе со звериным оскалом бездуховности ждала. И это при том, что я ни дня на них не работал!

Но и на солнце есть пятна – макароны варят здесь неправильно. Хотя это следует списать на мою привередливость – мне не всякий итальянский ресторан угодит.

Так вот, в последние полтора месяца я необычные для себя интересы в жизни обнаружил и множество приятных знакомств приобрёл. Мне даже кажется теперь, что люди, работающие с онкологическими больными, особенно хорошие и приятные, и добрые, хотя мой московский друг моих взглядов не разделяет.

В другом госпитале искали-искали и всё-таки нашли у меня в лёгких что-то не то, и в немецком тут же всполошились:

– Мы сами ему биопсию сделаем, сами! Хватит вам его правой почки!

И вот, как обычно, к семи утра я приезжаю в клинику, теперь уже немецкую. Они определили меня в палату и дали полчасика полежать, послушать вышеупомянутых знаменитостей, пока мне в вену какой-то особо громоздкий катетер впихивали. Отсутствие вен у меня такое, что вставить в них ничего нельзя. Только впихнуть, как в фильмах для взрослых. Недаром клиника немецкая.

Потом пришли молодые весёлые медсёстры и покатили меня с кроватью в операционную. Глядя на их молодость, и я развеселился:

– А слабо́, фройляйны, куикли-куикли меня покатать?

Оказалось, не слабо, и мы влетели в лифт так, что мой катафалк едва не пробил противоположную стену.

В операционной меня огорчили, что общего наркоза не будет, а я ведь в последнее время к нему так приладился. Всякий раз в отходе от общего думаешь, что с выпивкой подошло время расшаркаться. Зачем читать всякую ерунду, когда есть Фазиль и Воннегут?!

Оказывается, наркоз невозможен потому, что я должен буду вдыхать, выдыхать и задерживать дыхание по приказу. Ладно, мне-то это не в труд – я ведь так первую половину жизни и прожил.

Велено было мне лечь на живот, и врач в тонких очках принялся всаживать двенадцать ножей в спину пионера-героя. Было больно, но терпимо. С годами физическая боль вообще притупляется, а духовная только вызывает недоумение.

Час они меня терзали, вкатывая меня в томограф и выкатывая, чтобы вонзить новые ножи, но я всем был доволен. Снявши меня с эшафота, эти добрые люди пообещали мне, что какое-то время я буду кашлять, всё вокруг забрызгивая кровью. И снабдили меня ёмкостью и салфетками, чтобы я не забрызгал кровью свой телефон.

– Вы тут сумасшедшие! Какой телефон?! У меня кровью вся душа не забрызгана, а залита из брандспойта.

Эскулапы укоризненно посмотрели на анестезиолога.

В палате меня оставили в покое, предупредив, что сильные боли не надо терпеть – у них всегда наготове капельница. Я походил, попробовал кашлять – ничего не вышло. Вышел в коридор, и ассистент, увидев меня гуляющим и дирижирующим неслышной музыкой в голове, упал в обморок. Сбежавшийся народ обругал меня и велел лежать, не вставая, хотя бы два часа.

Два часа я лежал, и персонал уговаривал меня согласиться на обезболивание. Я был готов только на общий наркоз.

«Всю ночь кричали петухи…» Ах, нет. Всю ночь мне меряли давление и пульс. И уговаривали снять боль. А мне не было больно и хотелось крикнуть им слова благодарности:

– Мне не больно, дорогие мои, молодые и красивые! Я вас люблю!

Но у меня чудовищная и безжалостная память, которая все жилы мне перекрутила.

Мне было десять лет, и я лежал в больнице, чтобы никчемные глазки превратить хоть в какое-то подобие видящих. Это была Первая городская больница города Чирчика. В палате напротив моей лежал старик, который монотонно кричал каждые тридцать секунд. Кричал днём и ночью. Трое суток он меня терзал, пока не замолчал. И я на всю жизнь возненавидел людей, которые позволили ему это.

А я счастлив и люблю! Мне не будет больно. Только бы шестеро моих детишек были счастливы. И я вместе с ними буду смеяться и радоваться.

Раньше меня штормило не по-детски насчёт рукописей моих. Начну одну вещицу, дойду до третьего слова и принимаюсь за следующую. Потом допишу. Через 20 лет возвращаюсь к первой, когда у меня уже начатых рукописей, как пьес у Шендеровича. Но только он, хитрый, дописывает их тут же, как начал.

А когда в больнице меня огорошили, я строго пообещал себе не начинать новых рукописей, пока не открою дверь хотя бы двум топчущимся на выходе. Сказал – и тут же начал новую, задвинув пока эти две. Зарекалась свинья в грязи валяться! Самому стыдно, но бля буду и зуб даю – за десять дней закончу эту маленькую смешную повестушку.

Я в таком восторге от всего вокруг! Лежу, раскрывши беззубый рот, и кино досматриваю, как красиво и в строгом соответствии с планом летит в штопоре самолёт, который когда-то назывался моей родиной. Да и икс бы с ней! Ненавижу! За что они тому деду в больнице дали так умирать? И себя, летящего рядом, ненавижу за то, что её любил. Правда, уже недолго любить осталось.

6

Жизнь прекрасна и удивительна. Как же она прекрасна, братцы! Но удивительно, что понимать это начинаешь, когда тебя уже трясут за плечо:

– Эй, юноша! Ваша остановка!

– Как это, как это, как это?! Совсем не моя! Я только вошёл!!! Да нет, я только собирался войти!

– Давай-давай, не разглагольствуй! Собирай манатки и на границы 1997 года! Что-нибудь успел накопить?

– Да когда же ж? Я вот только-только собрался рассказик написать, хороший между прочим, а вы меня уже ссаными тряпками с подножки гоните!

– Что-то долго ты собирался с рассказиком! Другие люди, меньше твоего проехавши, успевали собрание сочинений в пятидесяти пяти томах выдать в синем переплёте! А ты-то что делал все эти годы?

– Что делал, что делал… Многое делал… То одно, то другое… Всё разве упомнишь…

– Да чего тебе вспоминать-то – всю жизнь пил да гулял, как тварь последняя! Не упомнит он…

– Ах так?! Тогда я вам скажу, что не приведи, господи, вам встретить ваших других людей с пятьюдесятью пятью томами! Такого вашего другого человека лучше было бы ещё дедушкам и прадедушкам трамваем переехать! А я своим сволочным поведением никого не обижал, кроме близких, конечно, но без этого не бывает. Кстати, обратите внимание, как я виртуозно числительные склоняю! Вот выйду я из трамвая, кто у вас будет числительные склонять?

Да, нынче такому на филфаках не учат! Не говоря уже о том, чтобы разницу между частицами не- и ни- знать. Про эти частицы раньше многие знали. Ну, не певцы, конечно. Помню, ещё в прошлом веке, вернее, в прошлом тысячелетии одна знаменитая певица из каждого окна сокрушалась:

«Жизнь невозможно повернуть назад, и время НЕ на миг не остановишь…»

И я диву давался: ну, ладно, певица – с неё какой спрос, а что же автор слов ей не поправит? Или он так и написал?

Зачем это я, однако, прошлое тысячелетие кинулся тревожить, когда меня сегодня с трамвайной подножки спихивают самым беспардонным образом. А я кричу, что не согласен я, потому что жизнь прекрасна, а я так ничего и не успел об этом сказать. Спохватился, когда не я уже им, а юные девчонки втыкают мне свои многолитровые капельницы. Нет, не ожидал я от жизни такого коварства и подлянки.

А часики тикают, тикают, тикают,

тикают ночи и дни…

Да что же они так быстро тикают! Предупреждать же надо!

Я иду по бесконечно длинному коридору, а навстречу мне всё люди, люди, люди. Они молодые, красивые и улыбчивые. Они спрашивают меня о чём-то, не уставая улыбаться, и зовут за собой. А я только беспомощно развожу руками, потому что я должен в другую сторону. И зачем это они, молодые и красивые, улыбаются мне? Какая им выгода?

Девяностолетняя мама из Москвы приехала уговаривать, чтобы я не уходил раньше её. Пожалуйста, говорит, живи, пока я живу.

А я, забравшись на вершину горы Олимп, осматриваю, что умею, то есть капот своей машины, уходящий в бесконечность моих глаз, и сетую, что на мамино горе ничего-то из меня не получилось – ни космонавта, ни нефтепромышленника, ни хоть какого-никакого репортёра или журналиста, чтобы соседкам показывать газету.

Мне очень неловко перед мамой за то, что я не стал нефтепромышленником или хотя бы космонавтом. Хорошо в этой истории то, что Федерация космонавтики всё-таки отметила мои заслуги в космосе особой медалью, а плохо то, что мама говорит: я тебя не для того рожала, чтобы ты нефтепромышленником не стал!

Она очень неумеренная читательница, мама моя. Читает, как алкоголик пьёт – безо всякой меры и удержу!

Раньше и я так жил, без удержу к печатному слову. У нас с ней и близорукость когда-то была одинаковая – минус 3, когда я был совсем маленький.

Приехавшая мама захотела вдруг все мои книги перечитать.

– Мама, да ты же читала их все и, помню, не слишком одобряла.

– Давай-давай, я ещё раз хочу прочитать! Только не про Окуджава!

Мама читала и всё время плакала или смеялась. Мне понравилась её реакция, я именно так и хотел написать.

А потом мама вдруг каяться стала:

– Прости, сынок, что мы тебе любви и внимания не додали. Рос ты, как подорожник, сам по себе. А нас только и хватало, чтобы чтение тебе запрещать, а то ты совсем ослепнешь. И в больницу тебя клали каждое лето, чтобы ты не ослеп. Мы с папой всё время на работе были заняты, иногда от темна до темна. И гордые были, и радовались, что мы так нужны на работе. А то, что детям нужны, не понимали. Прости нас, сынок, из тебя ведь приличный человек мог получиться, непьющий. Виноваты мы с папой очень перед своими детьми!

А я ей смеюсь в ответ:

– Мамочка! Ты напрасно посыпаешь голову пеплом! Это оттого, что ты ничего не помнишь и не понимаешь! А я помню и понимаю всё лучше тебя, прости. Всё, что вы с папой делали в жизни, было от души и по совести, а значит, правильно.

Я сейчас тебе расскажу, мама. Я помню, как вы с папой, дети войны, голодали, я помню, как он скитался беспризорником. Я помню, как война окончилась, и вы такие счастливые были – ты даже папу своего увидела. Ты не помнишь, а я помню, хоть меня там и не было. Помню, как вы хотели выучиться, чтобы не голодать и не быть беспризорниками. И вы выучились и стали очень нужными стране людьми. Очень, очень нужными, потому что «КОММУНИЗМ – ЭТО МОЛОДОСТЬ МИРА, И ЕГО ВОЗВОДИТЬ МОЛОДЫМ». Сейчас мне никто не поверит, но вы тогда верили в коммунизм!

На вас нет греха – вы же не виноваты, что вас развели, как лохов!

Меня тоже обманули, и я очень хорошо помню, как про коммунизм нам учительница в первом классе рассказывала. Я сидел за партой и удивлялся, как же мне в жизни повезло! Ведь мог же я родиться где-нибудь во Франции, или – страшно даже подумать – в Америке! А вот поди ж ты! Никогда мне в лотерею не везло – а тут! Пусть один раз всего, но как!

И радость вперемешку с гордостью переполняли меня! Переполняли, переполняли, я чуть не лопнул, и даже марки почтовые собирал про великих революционеров и коммунистов. И читал про них, читал…

Читал я, читал, читал, читал и дочитался – там, где гордость была, одна лишь горечь осталась. А там, где радость – алкоголизм.

– Сыночек, зачем ты всё это помнишь? Мы же с тобой скоро уйдём!

– Это оттого, мама, что память моя болит. Зато я теперь счастливый, каким не был, когда был здоров. Это счастье, когда боль отступает, а раньше я этого не знал.

Я теперь даже молиться умею, хотя никогда не верил в бога, а религию просто ненавидел, как футбол.

Господи, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого.

Господи! Не надо мне мудрости, чтобы чего-то отличать, дай мне хотя бы силы принять и понять глупости и подлости людей, взрывающих дома себе подобных.

Дай мне, Господи, радости встречать рассвет и провожать заход солнца, как это делают имеющие разум твои сыновья и дщери. Было такое давно – я стоял и смеялся, глядя, как из моря выходит диск солнца цвета глазуньи. Теперь снова научился

Да что же это я всё «дай да дай»! Бери, Господи, забери заблудшую истерзанную душу, истопчи её в пыль и пусти по ветру. Если можно – ну чего тебе стоит! – над долиной реки Чирчик.

Ким чи

Было это много-много лет назад. Однажды в суровом Японском море потерпело крушение утлое корейское рыболовецкое судёнышко. И чудом спасся один рыбак – его выбросило на необитаемый остров. Много лет прожил он на острове в ожидании спасения, каждый день мучительно всматриваясь вдаль.

И вдруг однажды видит – в море опять трагедия, но спаслась одна прекрасная молодая кореянка и пытается доплыть до его острова. Плывёт она, плывёт, силы уже покидают её, и тогда она кричит корейскому Робинзону:

– Помоги, добрый молодец! И я дам тебе то, о чём ты столько лет мечтал!

Кореец обрадовался и стал прыгать и плясать:

– Оооо!!! Чимча!!! Чимча!!!

Я это к чему, собственно? А к тому, что вчера у нас встреча была диаспоры нашей узбекской. Диаспора у нас небольшая – Феликс, еврей из Хорезма, Костя и Оля, молодая корейская супружеская пара из Ташкента, и ваш покорный слуга – татарин из Чирчика. Но вчера у нас даже узбечка была – в гости приехала к Феликсу. Вообще-то она в Америке живёт, но вот приехала плов приготовить.

Феликс – старый узбек, я тоже, сорок пять лет назад навсегда покинул Узбекистан, а вот корейцы наши совсем молодые, они даже поженились тут, и у них сейчас трёхлетняя дочка. Жениться на Кипре им было нетрудно – фамилию никому менять не пришлось – оба Кимами оказались.

Тут меня может спросить недоумевающий читатель:

– Хорошо-хорошо, узбеки вы недоделанные, но при чём здесь какая-то чимча? Это что, узбекское блюдо?

Нет, это корейское блюдо, но и наше тоже – узбекское, татарское, немецкое, греческое, русское, уйгурское и так далее, так далее. Нас много там собрали. В небольшом двухсоттысячном Чирчике, который был ровесником моему папе, жило около ста национальностей. Из них коренными были только узбеки, казахи и таджики, все остальные – приезжие. И это очень плохо, если, допустим, межэтнических конфликтов кто-то ждёт. Но мы не ждали и радовались, что в той тяжёлой и весёлой жизни мы оказались вместе. Может быть, не все радовались, но я безумно благодарен судьбе, что жил с ними, ел с ними, плакал и смеялся с ними, качал люльку с соседской деточкой.

Мы закрывали глаза на мелкие чудачества соседей. У казахов, скажем, кумыс такой же, как у татар, и здесь вовсе не за что бить морду друг другу. Но есть же и принципиальные разногласия! Казы, скажем, конская колбаса, это же для нас святое, всё равно, что чимча для корейца! И здесь полное поле для геноцида! Вот, скажем, всякий же дошкольник в Австралии понимает, что мясо валлаби кушать духовно, а мясо опоссума безнравственно. Так и с казы. Казахи – вы не поверите – конскую колбасу казы не вялили, а варили! Ну, разве это не безнравственно? А мы ничего, ко всему привыкли. И нынче я затрудняюсь сказать, какая казы вкуснее.

К счастью, казахам с татарами долго спорить не пришлось – бабушка Яга Софья Власьевна заботилась, чтобы никому скучно не было, и она ещё тысячи и тысячи людей разных национальностей подогнала сюда, в казахстанские степи.

Некоторые – евреи и татары – даже добровольно сюда переселились, остальные, как положено, под дулом автомата. Когда я про добровольцев-татар сказал, я, конечно, не имел в виду крымских татар – те под дулом.

Им было очень холодно, очень голодно и очень жарко, и вода дизентерийная. Очень многие умерли. Но те, что выжили, многому научили друг друга – и баклажаны по-гречески, и рулька по-немецки, и варенья разные, и колбасы, и ещё много-много всякого сладкого горьким людям. И не задумывались мы, что русский борщ – это украинский борщ, а то, что русскими пельменями называют – это у нас, узбеков, чучварой называется.

Про чучвару я мог бы сейчас пару-тройку лекций сходу прочитать, но сегодня случилось про чимчу вспомнить.

Она очень острая, моя чирчикская чимча, которая продавалась в тугих тубах из полиэтиленовой плёнки, перевязанных суровой ниткой, по одному рублю за большой пакет и по пятьдесят копеек за маленький.

Она очень острая, эта корейская чимча, и правильнее говорить ким чи, но мне привычнее так, как называли её в Чирчике. Я её очень люблю, особенно, если вместе с горячими узбекскими лепёшками и пухлыми от перезрелости помидорами с намечающимся целлюлитом.

В 2015 году ЮНЕСКО внесла божественную чимчу в список высочайших достижений человечества, а в Торонто, Зальцбурге и Куала-Лумпуре открыты культурные центры с монументами чимче и музеями её имени. Я её и сам люблю готовить.

Почему я так неистово люблю чимчу? Видимо, потому, что это – частичка моей родины. А люди, сидящие со мной в кружок за трапезой – мои братья. И это уже навсегда – глаза закрою, вижу нас сидящими в кружок. А рядом река камешками перебирает:

– Чир-чик, чир-чик, чир-чик…

Он позвонил…

1

Он позвонил и представился знакомым моего ленинградского приятеля. Ой, нет. Сначала он не позвонил. Сначала случилась перестройка.

Перестройка. «Совок» хоть и тронут уже ржавью, но ещё кажется, что это только снаружи. И в страшном сне никто не видел, что конец совсем близко. Или в приятном сне, неважно, главное, что не видел никто. Теперь, правда, чем дальше, тем чаще встречаются люди, которые давно всё знали и предвидели, но тогда они стеснительно молчали.

И вот гласность, понимаешь, ускорение и плюрализм… Они как наберут силу, как снова зашагаем мы вперёд семимильными шагами! Да что там зашагаем – побежим, с ветерком догоняя и перегоняя Америку! У нас это издавна любимый вид спорта.

А главное – новые формы хозяйствования, возможность не батрачить на неведомого дядю, как это было принято семьдесят лет, а самому зарабатывать. Зачатки свободного предпринимательства, кооперативы со своими уставами, директорами и счетами в банке. Нам сказали:

– Давайте, ребята, вперёд, всё в ваших руках!

Но сначала, ещё до кооперативов, появились так называемые центры Научно-технического творчества молодёжи (НТТМ). Скромно и как будто даже ничего общего с предпринимательством. Само слово это – предпринимательство – пока ещё воспринималось как ругательное. От него уже и до слова «бизнес» рукой подать.

А бизнесменов мы знаем! С детства насмотрелся я в газетах и журналах на омерзительные рожи тех, кто занимается этой гадостью. Все бизнесмены в карикатурах были как правило горбоносыми, плешивыми и старыми американцами. В отличие от меня, прямоносого, красиво причёсанного и молодого. Вот ничего общего у меня с этими мерзкими бизнесменами не было, и тем неприятней они выглядели в моих глазах, эти акулы с Уолл-стрита.

Хотя насчёт носа… Он у меня весь изломан так причудливо, что прямым его только сильно выпивший Сальвадор Дали решится назвать. Но если смотреть на мою фотокарточку в профиль, нос мой будет вполне даже прямым. А здесь ведь главное – вид в профиль. У акул уоллстритовского бизнеса носы в профиль фрагментами московского Садового кольца смотрятся, в отличие от моего, напоминающего Ленинградский проспект. И это ещё неприятней. Хищные такие носы, злые, как у стервятников. Не то что у хороших людей – добрые, курносые, как у дельфинов.

Ладно, о носах и морально-этических качествах их носителей мы ещё как-нибудь поговорим. Здесь есть чего возразить глупым фантазиям Ивана Ефремова. А сейчас мы за бизнес пришли поговорить, чтоб ему ни дна, ни покрышки!

Я, пока не подрос до политической зрелости – лет до восьми – думал, что онанизмом заниматься очень плохо. Так мне говорили родители. Но, ставши зрелым и сознательным октябрёнком, я уяснил, что бизнесмены ещё хуже, и повеселел.

И вот жил я, жил, наслаждался рисунками Кукрыниксов и Бориса Ефимова, где они соревновались в кривизне носов отрицательных и в прямоте носов положительных героев. И постепенно понял, что с самого рождения я попал в королевство кривых зеркал. И, прожив в этом королевстве всю свою жизнь, я не могу теперь адекватно оценивать не только прямизну носов, но даже преимущества онанизма перед бизнесом.

Ну, так вот, неожиданно свалились нам на голову гласность, ускорение и, не побоюсь этого слова, плюрализм.

Народу объяснили, что бизнес – это не так уж и плохо, а где-то даже хорошо. Но если только маленький, почти игрушечный. Народ не поверил. Потому, что не знал никогда, что частная собственность – это не ругательство, а просто нечто такое, чего никогда не было не только у нас, но даже и у прадедушек наших.

Ведь даже те поместья и крепостные рабы (тоже мы), что у некоторых из нас были, не были настоящей собственностью. Царь дал, царь мог и забрать, проснувшись не с той ноги. Недавно где-то прочитал, что в Японии есть маленький отель, которым более тысячи лет владеет одна семья!

Странные они всё-таки люди, эти японцы! Забегая вперёд, вспомню, как на исходе второго тысячелетия купил я у государства (нашего, к сожалению, не японского) небольшой подвальчик в доме хрущобного типа. Всё чин чинарём: договор купли-продажи, свидетельство на собственность получил – вот она, частная собственность. Хороший такой подвальчик, только без света, трубы текут, и в образовавшихся озерцах крысиные трупы плавают. Но неважно это всё – частная собственность же, можно и на ремонт потратиться. К началу третьего тысячелетия я ремонт, наконец, закончил и всё засияло в моём подвале! Потолки подвесные со встроенными светильниками, стеклопакеты и двери дубовые.

Тут и третье тысячелетие нагрянуло, а с ним и новый президент страны. Пришли в мой новый подвал новые чиновники, похвалили ремонт и огорошили:

– Это… Неправильно мы вам подвал продали. Передумали мы.

– Как это передумали? Вот же у меня и свидетельство на собственность есть!

– Не-не, неправильно это всё. У нас московские и федеральные законы в противоречие вошли.

– А я здесь при чём? Я деньги за подвал заплатил сполна?

– О, не извольте беспокоиться, мы эти деньги как арендную плату вперёд будем считать. Сидите пока в своём подвале, – милостиво разрешили мне новые чиновники нового президента и удалились.

Мне не хотелось больше сидеть в моём подвале, и вообще сидеть я не хотел. Захотелось бросить всё и уехать и забыть, как страшный сон, все мои попытки заниматься бизнесом в России.

Но это всё потом, а пока всё очень радужно, и даже Центры научно-технического творчества молодёжи появились. Никакого бизнеса, только творчество. Притом научное и даже, чёрт побери, техническое.

2

И вот в этом ещё, казалось бы, крепком «совке» начали твориться такие вещи, что дух захватывало! Зарплата молодого инженера ещё была 120 рублей, а в НТТМах заработки стали составлять четырёхзначные цифры. В этом, как ни странно, ничего удивительного или криминального не было: молодые специалисты, объединившись впятером-вшестером по профессиональному признаку, напрямую заключали договоры с предприятиями и распоряжались заработанными деньгами по своему усмотрению. А раньше ту же работу выполняла какая-нибудь проектная организация со штатом в двести человек. Или научно-исследовательский институт со штатом в две тысячи.

Помню один из первых своих заработков на этой ниве – договор на проект пожарной сигнализации с одним из дворцов культуры. Мы тогда втроём за месяц тысяч шесть заработали, если не изменяет память. И поделили их поровну. А если эти деньги поделить на весь штат проектного института, пусть даже поровну? Но нас было только трое, нам не нужно было содержать партком, профком и комсомольскую организацию вкупе с дирекцией и штатом уборщиц, поэтому зарплатка у нас вышла солидной и приятно тяжелила карманы. Проект этот мы провернули на дому, в свободное от основной работы время. Это был 1988 год, и инженер в НИИ, повторюсь, всё ещё получал сто двадцать рублей в месяц, а буханка хлеба продолжала стоить двадцать копеек.

Потом были ещё какие-то проекты, и венцом моего предпринимательства в Узбекистане стал завод по производству мраморной крошки под городом Самаркандом. Ну, завод, это громко сказано, наверное, – оборудование стояло прямо под открытым жарким узбекским небом, и одна бытовка рядом, чтобы было, где рабочим переодеться-перекурить. Ну, для начала и это неплохо, главное, что завод уже выдавал продукцию.

Предприятие по выработке мраморной крошки мы построили опять втроём с двумя моими приятелями. Всё основное оборудование я купил на своём родном заводе в Чирчике. Купил как металлолом, как бы не за те же шесть тысяч рублей, какие мы заработали в начале предпринимательства. Но для этого пришлось сначала облазить на родном предприятии все свалки металлолома и заброшенные бездействующие цеха. Так что урона родному заводу я не нанёс, если не считать, что прихватил оттуда ещё своего приятеля инженера-механика. Всё найденное, в том числе новоявленный главный инженер будущего завода, было перевезено двумя длинномерными КАМАЗами на месторождение мрамора под город Самарканд. И через месяц завод действовал. Тогда чиновники ещё не придумали миллионы всяких согласований, чтобы самим поучаствовать, поэтому мы быстро завод сделали. Конечно, если бы нынешних ушлых чиновников в те времена, мы бы и по сегодня завод не запустили.

К сожалению, воспользоваться плодами мраморного завода мне не довелось, ибо пока мы его строили, я всё чаще уезжал в Москву и оставался там всё дольше. И, в конце концов, однажды оттуда не вернулся.

Вот странная в моей судьбе закономерность – время от времени я вынужден бываю бросать всё, что нажито непосильным трудом, и начинать всё сначала. И в первый раз это случилось, когда я навсегда покинул Узбекистан. Всё, что нажито было за долгую тамошнюю жизнь, я оставил там. Только свою огромную коллекцию марок забрал с собой. Ну, автомобиль ещё перегнал в Москву. Писем от друзей и подруг ещё был чемодан, но их в Москву я забирать не стал – сжёг их все в банной топке. Вроде и небольшой чемодан был, но как же долго они горели! Минут сорок я с ними пропыхтел.

Всё остальное оставил. Особенно жаль мне огромного количества старых книг, журналов и газет, которые я всю сознательную жизнь покупал, собирал по помойкам и тырил из макулатуры, которую мои бесхитростные одноклассники, как муравьи, тащили в школьный двор. Из остального имущества почему-то ничего больше не вспоминается.

В Москве осел, казалось, навсегда, хотя она мне и не нравилась. И, действительно, почти четверть века прожил там по одному адресу. А потом вдруг снялся, как перепуганная цесарка, и улетел, опять оставив всё, что нажито непосильным трудом, чуть ли не в одних трусах. И даже письма в этот раз не успел сжечь. Но марки зачем-то опять забрал.

Потом ещё два-три года послонялся по Москве, вновь обрастая имуществом и жирком. Но Москва и погода её, стремительно меняющаяся, мне нравились всё меньше, и вздумалось мне опять переехать. Подальше куда-нибудь. Выбрал Черногорию.

Уезжая, не думал, что это будет навсегда. Поэтому крупное имущество – мебель, технику – оставлял родственникам и друзьям на временное пользование, а остальное всё, любовно упакованное в коробки, – книги, домашнюю утварь, детские игрушки – свалил в подвале у отца на даче. Марки спрятал понадёжнее – на антресолях в гараже. Я потом вернусь и разберусь. Потом.

В Черногории надолго я не задержался – меньше двух лет прожил. Успел только обставить дом, обустроиться и садик посадить. Уезжая оттуда, я уже ничего по коробкам не упаковывал, оставил всё, как есть. Только игрушки мы с женой в детскую кроватку покидали, чтобы они на полу не валялись.

Даже автомобиля на этот раз не забрал. Я переезжал на остров, машиной туда не доехать. Можно было, конечно, отправить её паромом, но не стоила она таких затрат. Да и руль у черногорской машинки не с той стороны для этого острова.

В последний приезд в Москву обнаружил, что всё более или менее стоящее из моих вещей, оставленных папе на хранение, он раздал. В подвале остался только хлам. И правильно сделал папа, потому что вся та мебель и техника, что я оставил на хранение друзьям и родственникам, давно уже устарели морально и физически.

И только марки, надёжно упакованные на антресолях гаража, так и остались нетронутыми. Конечно, если бы я вернулся в Москву насовсем, а не на два дня, я бы их достал с антресолей и расставил бы свои альбомы красиво в книжном шкафу. Хотя они, наверное, истлели давно. Но я этого никогда не узнаю. Потому что не вернусь я сюда ни завтра, ни потом. Хотя бы потому не вернусь, чтобы не узнать, что марочки мои истлели.

Последние тринадцать лет я на Кипре. Барахла неизвестным образом опять накопилось столько, что и в гараже не помещается – даже сад пришлось захламить. И если вдруг опять куда-то переезжать, то всё это опять бросить придётся. Ладно – барахло, а курочки, а уточки, а деревья? Нет, надо найти здесь свой покой.

3

Барахолка в маленьком узбекском городе открывалась ранним утром по субботам в пойме давно высохшей реки, о которой и старожилы уже позабыли. Все, кому есть, что предложить не особо придирчивому советскому покупателю, уже в полшестого утра красиво раскладывали свои богатства в придорожной пыли вокруг своих худых и натруженных или толстых больных, но тоже натруженных ног. Чего здесь только не было!

И одежда всякая, потерявшая всякий лоск и смысл, если она не военная. Последняя оставалась выглядеть горделиво, даже с не выжженными солнцем участками от ремней, портупей и дырочками от наград и знаков отличий.

Нет, ругать за бедность нашу барахолку не надо. У нас там и всякая цивильная одежда была, и не просто пиджаки и юбки, Пиджаки ценились за количество карманов в них, а юбки за количество оборок. Даже трусы, лифчики и носки ношеные тоже продавались. Но последнюю мелочёвку продавец обычно в одну кучу сваливал, и жаждущие могли в ней копаться, сколько им вздумается, удовлетворяя свои эстетические и прочие потребности.

Были и другие продавцы, которые предлагали покупателю только что-нибудь железное. Ржавые болтики, замочки, задвижечки и шпингалетики составляли их основное предложение. Среди их железок попадались и не ржавые, а светящиеся благородным светом даже через патину времени какие-нибудь бронзовые задвижки или даже подсвечники, бесстыдно напоминающие, что до нашего времени было и другое какое-то время.

Почему-то ни продавцам, ни покупателям не казалась странной или даже ужасной разница между современными задвижками и старинными. Хотя если бы догадались сравнить нынешнюю с той, что продолжает светиться сквозь патину времени, то повесились бы сразу, купив предварительно здесь же не до конца сгнившую верёвку.

Другие специализировались на полиграфических изделиях или на пластинках музыкальных, или на своих физических увечьях или недостатках.

Моя бабушка ни на чём не специализировалась. Она продавала всё. Всё, что ей домой приносили на продажу жители Химпосёлка. Поэтому её два квадратных метра на барахолке я по справедливости должен назвать универмагом. Или даже правильнее, универсамом – она ведь и продукты продавала. Семечки, пастилу фруктовую собственного изготовления.

А вот сосед бабушкин по барахолке дядя Коля – тот специалист был. Он торговал исключительно радиодеталями. Они хоть и мелкие, но их же миллион, радиодеталей, если кто понимает. И все два квадратных метра перед продавцом были, как поле с задумавшимися тараканами. Не могу сказать, что у радиолюбителя торговля бойчее шла, чем у моей склонной к супермаркетному бизнесу бабушке.

Но вот однажды в одну из суббот не с утра уже, а ближе к закрытию барахолки подскакивает к бабусиному соседу очень возбуждённый гражданин. И умоляет о спасении. Ему срочно нужна некая радиодеталь, притом в большом количестве.

Оказывается, ему нужен резистор, маленький такой, зелёненький, на 20 Ом, причём постоянный. Переменные резисторы, конечно, подороже будут, но ему нужен именно постоянный, которому цена две копейки и которым завалены все радиомагазины.

Кстати, отвлекаясь от повествования, хочу про переменные резисторы сказать два слова. Чтобы не подумал недоверчивый читатель, что выдумываю я всё, в том числе и слово «резистор». Так вот, переменный резистор – это крутилка на радиоприёмнике, например, чтобы громкость регулировать. Ну, это я для тех читателей говорю, которые помнят ещё, что раньше была крутилка. А? Нет? Не помнит уже никто?

Ну и ладно! Пусть резистор останется моим изобретением!

Так вот, незнакомцу нужен был именно постоянный резистор, маленький, зелёненький с двумя проводками по концам. Ему цена, напоминаю, две копейки, и им завален весь радиоотдел нашего магазина.

А тем временем любитель резисторов на барахолке аж трясётся весь. Оказывается, он специально из Ленинграда приехал. Там у них очень большой институт, и работают они над очень серьёзным экспериментом, и очень срочно им кое-чего не хватает. А именно резисторов на 20 Ом. Их надо, оказывается, ни много ни мало двести семнадцать тысяч штук. Ну, конечно, весь Совет министров Советского Союза напрягли. Министерство радиоэлектроники без выходных работало, но смогло пообещать, что в такие ограниченные сроки они смогут только сто пятьдесят тысяч сделать. Выручило Министерство торговли. Оказывается, выпущено уже достаточно много этих резисторов, и они пылятся в торговых сетях нашей необъятной родины. Особенно в среднеазиатских республиках они плохо расходятся – радиолюбителей мало.

И вот ленинградский институт снарядил нескольких своих сотрудников добрать недостающее.

Сосед моей бабуси по барахолке дядя Коля так растрогался и так преисполнился патриотическими чувствами, что тут же согласился продать ленинградцу всё, что у него есть – по пятьдесят копеек за штуку. Вообще-то в магазине эта радиодеталь стоит раз в пять дешевле, но дядя Коля преисполнился важной государственной задачей и побоялся продешевить. Ленинградский покупатель зашикал на него – негоже подробности сделки так громко озвучивать. Можно, оказывается, по семьдесят в документах записать, а с лишними двадцатью копейками они как-то разберутся.

У продавца, к сожалению, с собой оказалось только четырнадцать штук искомых деталей, но он пообещал, что дома ещё штук тридцать есть. Поехали домой, и там, действительно, ещё нашлось. Ленинградский покупатель рассчитался сполна полноценным рублём и даже выписал квитанцию за 44 единицы по 70 копеек за штуку. Сверхприбыльные деньги тут же поделили, но ленинградец расстроенным остался – такими темпами наш эксперимент не скоро закончится, и американцы обгонят нас в космосе, империалисты проклятые!

Покупатель очень добросовестным работником оказался и тем же вечером выехал на поезде в соседнюю среднеазиатскую республику, пообещав, что вернётся через неделю, ровно к следующей барахолке, чтобы выкупить всё, что успеет найти его новый друг.

Владелец радиоотдела узбекской барахолки назавтра побежал в родной универмаг, чтобы всё перепроверить, и да, оказывается, позавчера приходил некто странный и выкупил все резисторы по 20 Ом.

В очередную субботу дядя Коля, объездивший за неделю все близлежащие кишлаки и выдравший из всей домашней радиоаппаратуры все кишки, сидел на барахолке праздничный и где-то даже торжественный.

Да, он не сумел собрать искомое количество, да и где уж – весь Советский Союз надрывается. Дядя Коля взял больничный на работе и за эти дни умудрился объехать всю республику в поиске нового золота. И преуспел в этом – 2600 штук резисторов у него лежало в неприметной сумке.

До базарного дня оставалось время, и дядю Колю обуревало беспокойство – а ну как ленинградский учёный больше не приедет? Но профессор приехал, никуда не делся. Узнав, что дядя Коля так много резисторов сумел выискать, ленинградец похвалил его за хорошую работу.

Пока профессор радовался, к нему вдруг подошли два очень скромных и уважительных узбека и говорят:

– Володя-ака! Куда же вы пропали? Мы для вас плов сделали, не побрезгуйте! Можно мы вас на полчасика отвлечём от важных дел?

Володя-ака забеспокоился было, но, увидев, что дядя Коля-барахольщик одобрительно улыбается, тоже разулыбался. И даже портфель свой с важными бумагами дяде Коле оставил на сохранение.

Едва Владимир-ака скрылся из вида – дядя Коля ещё продолжал улыбаться – как к нему подскочил какой-то другой псих и тоже русский с необычной пенопластовой коробкой в руках. Возбуждённый незнакомец спросил ленинградского Владимира, и дядя Коля доброжелательно объяснил ему, что Владимир отошёл, но через часок вернётся. Психованный остался ждать, но очень нервничал и всё время поглядывал на часы.

Володя задерживался, незнакомец всё чаще беспокоил свои часы. Наконец, он не выдержал и бросил свою пенопластовую коробку на землю. Оказывается, он на самолёт опаздывает, а там, куда он летит, жена рожает первенца.

Попричитав, он снова схватил свою коробку и быстрым шагом пошёл к выходу с рынка. Неожиданно он остановился, вернулся и раскрыл коробку, зеленеющую нутром резисторами зелёного цвета.

– Здесь 5800 штук! Мне Владимир обещал по 70 копеек за штуку. Я вам отдам по 35 копеек.

Коля, конечно, у всех своих соседей денег назанимал, но сумел набрать только полторы тысячи рублей. Эти полторы тысячи рублей дядя Коля и предложил владельцу пенопластовой коробки – всё, что есть. Готовящий стать отцом психопат ещё подёргался немножко и согласился. И, получивши деньги, тут же побежал на самолёт.

Больше дядя Коля никогда его не видел, как не видел больше и Володю-ака или вообще кого-нибудь из ленинградцев.

Надо заметить, что Володя-ака из Ленинграда не был большим оригиналом – такая схема мошенничества описана многажды, поэтому оставим о нём рассказ и вернёмся к предыдущему.

4

Однако на мысли о том, что я всё чаще и чаще стал уезжать в Москву и, в конце концов, остался там, Остапа понесло не в ту степь. Здесь надо объяснить, чего же это я, если за предыдущие десять лет, включая учёбу в институте, Москву так и не полюбил, стал туда наезжать всё чаще и чаще. Сидел бы себе под Самаркандом на мраморном заводе да барыши подсчитывал. Но нет, появились новые задачи.

Начиналась эра персональных компьютеров, и начиналась она, конечно, в Москве. Ну, в смысле в СССР она здесь начиналась. На Западе эта эра началась двумя десятилетиями раньше.

Плодотворная дебютная идея заняться компьютерами принадлежала моему троюродному брату, отцу-основателю нашего кооператива. Это всё он. Это он, превосходящий по своей талантливости, нудности и упёртости всякие разумные пределы, заставил меня уволиться с химического предприятия и отправиться в свободное плавание.

Нет, здесь, пожалуй, надо вернуться сильно назад, ещё до мраморного завода в Навои и даже до пожарной сигнализации во дворцах культуры.

Это почему же меня всё время так штормит, что я никак не могу последовательно события излагать? Наверное, потому что урок в школе, когда объясняли, что к сочинению прежде план надо писать, я пропустил. Ну и общее моё разгильдяйство нельзя со счетов сбрасывать. А также крепчающий возрастной и усугублённый нехорошими привычками маразм не станем скрывать.

Вернёмся во времена, когда я ни на какие авантюры нового времени и нового мы́шления не поддавался, а работал себе тихо-мирно на крупном химическом предприятии. И не собирался оттуда увольняться ни за какие коврижки. И тому была веская причина – я был записан в очередь на швейную машину, хотя непонятно, зачем она мне. Но если, чтобы её купить, надо несколько лет в очереди стоять, должно быть, вещь хорошая.

Дело в том, что, когда я пришёл в цех после окончания института, ко мне тут же подскочила симпатичная такая в рыжих завитушках председатель цехкома, взяла меня под руку и говорит, чтобы я, не откладывая, сейчас же в очередь записался на швейную машинку «Подольск».

Я попытался возразить, что шью редко – всё больше крестиком вышиваю.

Её красивые голубые глаза вдруг похолодели, как айсберг, а красивые крылья носа пришли в трепет, как крылья бабочки-капустницы в самый весенний момент сексуального восторга. И я услышал гневные слова:

– Ты что, ебанутый?!

Я опешил и на всякий случай, чтобы избежать скандала – может, здесь у них так принято, нормальных не держат – согласился, что да, есть немного. Но в самую меру, только чтобы мастером в их цехе работать.

Она потушила гнев и дарила меня своей улыбкой, пока я подписывался в очередь на швейную машинку «Подольск», и поводила по строчкам сладкими пальчиками незамужней ручки.

Потом она отвела меня в сторонку и, горячо дыша мне в ушко, сказала, что уже через два месяца меня в очередь на холодильник запишет вместо того, чтобы полгода ждать.

На холодильник я так и не записался, а швейную машинку «Подольск» купил бы, если бы через три года не уволился.

Так вот, мой троюродный брат сам жил в Ташкенте, но с завидной методичностью по несколько раз в неделю приезжал в Чирчик, чтобы свернуть меня с пути, как мне тогда казалось, истинного. В первый приезд он спросил меня своим бесцветным скрипучим фальцетом о моей зарплате на заводе. Я гордо ответил, что с разными премиями и добавками за вредность получаю 450—550 рублей в месяц, и посчитал вопрос исчерпанным, потому что в то время зарплата в 150 рублей считалась очень даже неплохой. Но кузена эта сумма не смутила, и он без всякой интонации и нажима заявил, что в НТТМ я буду зарабатывать 2000 рублей в месяц. Минимум.

Поверить в такие астрономические суммы было невозможно, и я, советский до мозга костей человек, возражал, что всё это ещё бабушка надвое сказала, а здесь, на государственной службе, я уверен в завтрашнем дне.

Да, в этом и было главное преимущество социализма перед капитализмом – уверенность в завтрашнем дне. Там, в социализме, я мог быть уверен, что завтра, как и вчера, и позавчера, и послезавтра я встану в полседьмого и пойду себе на родной завод, весело насвистывая или грустно прихрамывая, в зависимости от стажа работы.

Вот хоть что бы ни случилось, а я встану и пойду. И там, на заводе – я знал это твёрдо – в двенадцать часов дня меня бесплатным обедом накормят. Очень вкусным обедом. Во всяком случае, тогда он был очень вкусным, я был уверен. И много, главное: супа полная тарелка, второе вообще чуть ли не из мяса и чуть ли не сметаны полстакана в придачу. И ещё компот, компот не забудьте!

И на что я всё это должен был променять?

Сегодня-то у меня нет никакой уверенности, что завтра будет компот. Даже наоборот, есть уверенность, что компота завтра не будет. Потому, что не пью я компота давно. И что обидно – не тянет совсем.

Возвращаясь к обеду заводскому: а хлеба вообще сколько хочешь! И всё это бесплатно, напомню! Нам на месяц давали бумажную простынку талонов, ими мы и расплачивались за великолепный обед.

Мало того, нам по талонам ещё в качестве компенсации за вредность (не нашу – химзавода) целых поллитра бесплатного молока полагалось, целых поллитра! Это уже ближе к концу рабочего дня, как бы на полдник. Многие, правда, предпочитали на молочные талоны в буфете сигареты брать, и в этом я вижу ещё одно проявление торжества демократии и преимущества социализма над капитализмом.

Всё это я пытался доходчиво объяснить своему назойливому кузену, который сам ни дня в своей жизни на заводе не работал, а теперь ещё во что бы то ни стало решил меня вырвать из цепких лап здорового мировоззрения и коллектива. На мой последний довод мне кузен заметил, что в новой жизни я буду иметь вместо бесплатных сигарет, цена которым четырнадцать копеек за пачку, платные по рубль пятьдесят, и мне они не покажутся дорогими.

Хорошо, не сдавался я, а здесь, если однажды я не встану вдруг и не пойду на любимый завод, то самая бесплатная в мире медицина меня быстро на ноги поставит. А на работе тем временем у меня будет копиться каждый день по поллитре молока.

Но если при всём этом однажды я таки всё равно не встану и не пойду на любимый завод, меня забесплатно свезут на городское кладбище, будет бесплатно играть духовой оркестр, и над свежевырытой могилой будут бесплатно говорить про меня проникновенные речи представители завкома, профкома и комсомольской организации. А на могилку мою потом поставят обелиск и оградку, и не просто железные, как всем, а из дорогущей высоколегированной нержавеющей стали работы высококвалифицированных заводских сварщиков.

– А ты, ты что мне предлагаешь? Будет у вас в Ташкенте для меня оградка из высоколегированной стали? Не говоря уже про проникновенные речи завкома?

– А это главное, что тебе надо?

– Ладно, даже если я не умру и даже не заболею, завод меня два раза в год в свой собственный профилакторий устраивает. Без отрыва от производства, недалеко от проходной, чтобы близко к работе. Там я живу в тёплой палате целый месяц, ем три раза в день и оздоравливаюсь душами Шарко и кислородными коктейлями. И всё это совершенно бесплатно!

Дима мой – кузена Димой зовут – машет на меня рукой, как на безнадёжно больного, и уезжает восвояси, чтобы через пару дней вернуться и снова меня смущать. А я уже новые аргументы приготовил:

– Летом я могу на нашу заводскую базу отдыха поехать, хоть на выходные, хоть на весь отпуск, и всю дорогу жрать там бесплатный заводской спирт самой высокой очистки!

Дима сам не пьющий и не курящий, поэтому цедит сквозь зубы презрительно, что на новой работе я смогу не спирта сколько мне влезет пить, а коньяка французского, и не на псевдоречке Акташке, а в благородных кабаках.

Забегая вперёд, должен заметить, что Дима как в воду глядел – довелось мне впоследствии напитки дорогие в интерьерах изысканных употреблять. Но что интересно – спирт на Акташке был много слаще, много…

Я ещё не успел Диме донести, что на пенсию я выйду в пятьдесят лет. Потому, что за вредность (не нашу – химическую), нас на десять лет раньше других на пенсию отпускали. Не все, правда, далеко не все доживали и до этого льготного срока. А те, что доживали, долго на пенсии не задерживались – год, два, но это детали… Про это я вовремя остановился и не стал Диме рассказывать, а вместо этого вдруг вспомнил, что у меня очередь на покупку швейной машинки «Подольск» подходит.

На это Дима слово в слово повторил вопрос, заданный мне когда-то рыжей председательшей цехкома. На что я ответил, что да, да, я такой! И не чуть-чуть, а на всю голову!

Здесь он впервые со мной согласился и резонно заметил:

– Ну, не понравится тебе на вольных хлебах, в своё родное стойло путь тебе всегда будет открыт.

Мне это почему-то в голову не приходило.

– Ну, хорошо, – наконец сдался я, – но теперь объясни, зачем именно я тебе так нужен, что ты, не жалея времени и сил, столько раз ко мне приезжал и печень мне выедал?

Дима засмеялся:

– Хороший вопрос! А ответ прост: ты умеешь разговаривать с людьми. Это, пожалуй, твой главный талант.

5

И вот теперь в Москве этот мой мнимый или реальный талант, был просто необходим. Надо было протоптать дорожку к сердцу директора магазина «Электроника», что на Ленинском проспекте, и здесь таланта могло не хватить – гений нужен. Там продавался один из первых советских персональных компьютеров с красивым и неизбитым названием БК-0010. Точнее, на витрине он был, но купить его было нельзя. Существовала какая-то сложная система записей-отмечаний на это чудо советской вычислительной техники, полгода надо было ждать. Причём, купивши компьютер один раз, ты лишался возможности купить ещё один, хотя бы снова через полгода. Паспортные данные счастливого обладателя БК-0010 вносились в магазинную базу данных.

Это при том, что стоила эта штучка совсем нешуточных денег – 650 рублей! За такие деньги хороший мотоцикл можно было купить, а этот БК был размером с нынешнюю клавиатуру, только попухлее и покорявее. Собственно, он почти что только клавиатурой и был. Чтобы пользоваться им, нужен был ещё телевизор и кассетный магнитофон.

– А зачем же магнитофон? – удивится нынешний продвинутый компьютерщик.

А те, что помоложе, спросят:

– А что такое магнитофон?

Ну, что такое магнитофон, я объяснять не стану, тем более, что и сам уже забыл, а вот каким он боком к компьютеру тогда был, скажу. Он выполнял функцию накопителя информации. То есть все программы были записаны на кассете, которая входила в комплект. Программ было немного, в основном, игры: стрелялки какие-то, поедалки типа «Диггера», но, главное, конечно, «Тетрис». Это была умопомрачительная игра, на много лет сведшая с ума всё прогрессивное, и не только, человечество. Кстати, этот «Тетрис» был чисто нашим, советским ноу-хау. Потом, конечно, появилась уйма разных вариантов этой игры, в том числе и на Западе, но первый был советским. Возможно, потому что наши сразу поняли, что главное предназначение компьютера – это игры, и «Тетрис» очень помогал советскому человеку на работе скрашивать томительные годы ожидания, когда же, наконец, появится «Пасьянс».

Так вот, ждать полгода, чтобы купить одну корявую, об углы которой можно было одежду порвать, клавиатуру, я не мог. Тем более, что не одна мне нужна была, а много. Потому, что наш кооператив нацелился на этот бизнес. А именно: покупаем в Москве компьютеры и продаём их в Ташкенте разным организациям, докупив в комплект телевизор и магнитофон.

Ходил я, ходил по магазину «Электроника» и вокруг него, да и нашёл какие-то ходы-выходы. Ну, не по шестьсот пятьдесят рублей, а за тысячу получалось, но всё равно хорошо, ведь комплект мы продавали уже за десять тысяч рублей.

Но не просто перепродавали, а с обучением и технической поддержкой в течение года. А техническая поддержка ой как нужна была. Очень капризные и нежные это были изделия, и постоянно у них что-то ломалось или просто не хотело работать. Наши специалисты неделями не выходили от покупателя, потому что не успевали они дойти до дверей, как снова что-то ломалось.

Поэтому мы быстро остыли к этим компьютерам и перешли на более продвинутые.

Новые назывались ещё красивее – ДВК, что расшифровывалось так: Диалоговый Вычислительный Комплекс. Но остановились мы на этих комплексах не из-за красоты названия, а из-за их технического совершенства. К ним уже ни телевизора покупать не надо было, ни магнитофона. У них был свой громоздкий, но с малюсеньким экраном монитор и жёсткий накопитель информации объёмом аж в 5 мегабайт! Это, поясню, пять миллионов байт, что всего лишь в 12 800 раз меньше, чем помещается на крошечную, чуть больше булавочной головки, карточку, что теперь стоит в мобильниках моих малолетних дочерей.

Вначале я покупал эти ДВК всё через ту же «Электронику», хотя ДВК делали совсем рядом с Москвой, в Зеленограде, на заводе, который по забавному совпадению, назывался так же, как и наш кооператив – «Квант». Новые компьютеры упаковывались в огромные деревянные ящики, поэтому привозили их ко мне домой на грузовике. Я тут же, даже не распаковывая ящиков, звонил специалистам с «Кванта», с которыми уже успел познакомиться, и вызывал их к себе. Потом несколько дней специалисты с завода «Квант» прямо у меня на дому пытались запустить свои замечательные компьютеры, и иногда им это удавалось, чему они сами удивлялись и радовались, как дети. Тогда я эти удачные экземпляры укладывал обратно в ящики и самолётом вёз их в Ташкент. В аэропорту тоже пришлось подружиться с людьми, чтобы они принимали в багаж мои контейнеры.

Меня могут спросить: а какой дурак вообще покупал ваши компьютеры, если никто никогда о них не слышал, о существовании «Тетриса» не подозревал и, стало быть, никакой практической пользы в этих компьютерах не видел? Директора какой организации можно на это уговорить?

Оказывается, можно. Можно уговорить директора той организации, где работают наши друзья или знакомые. И если этим друзьям удаётся убедить своего начальника, что ХХ век на исходе и без компьютера им теперь никак нельзя, то этот друг включается в группу разработчиков проекта с соответствующим материальным вознаграждением. А заодно и директор предприятия.

6

К этому времени многие наши друзья поразъехались из Узбекистана кто куда, что сыграло добрую службу в расширении географии наших продаж.

Мой самый давний друг Валера, например, с которым мы когда-то сутками в шахматы играли, обосновался под Ригой. Он там на каком-то автопредприятии сумел убедить директора, что им крайне необходим вычислительный центр, а Валера на их счастье как раз программист.

Я несколько раз ездил к Валере в Ригу, мы обсуждали проект с их директором, и вот, наконец, я еду с оборудованием. Багажа много, ящиков двадцать. К счастью, это уже не ДВК, а гораздо более современные УКНЦ (тоже красивое название!), и ящики значительно меньше. Но одному мне всё равно не справиться, и со мной едет мой московский друг Лёня. Он когда-то был начальником в охране, где я студентом подрабатывал, а в тот момент журналистом стал и никакого отношения к нашему бизнесу не имел. Но как другу не помочь!

Ну вот, затащили мы с Лёней в плацкартный вагон наши многочисленные ящики, заставили ими все третьи полки вагона и сели на свои места, отдуваясь и утирая пот. Проводница вначале роптать было вздумала, но я с ней договорился.

Кроме вычислительной техники, наш багаж включал ещё десять литровых бутылок водки.

– А это зачем? – воскликнет недоуменный читатель.

А затем, что в то время в СССР всё ещё продолжалась ожесточённая из последних сил борьба с пьянством и водка была в большом дефиците. Валера как раз звонил из Риги за пару дней до поездки и очень просил привезти хоть немножко водки. Хоть немножко, очень просил! Там у них с этим вопросом было почему-то особенно трудно. Рижский бальзам есть, но его много не выпьешь.

– Хорошо, но для чего надо было брать именно литровые бутылки?

А это для того, чтобы Валериной жене не показалось, что водки слишком много.

И вот сидим мы с Лёней, пыхтим, отдуваемся, от погрузки отдыхаем. Вагонная обстановка ему воспоминания навевает. Он рассказывает, как они с друзьями, которые художники, каждый год на день рождения Пушкина в Ленинград ездят. Каждый год ездят, ни один не пропустили. Вот так же поездом. Вообще, друзья у нас общие, но сам я как-то ни разу с ними не собрался. А они каждый год. Ни разу не пропустили.

И ни разу не доехали, потому что всякий раз их аккурат на полпути с поезда ссаживают, в Бологом. А я и не сомневался в способностях своих друзей. Потому что художники – они такие люди… как бы это сказать… художественные очень. Я уже рассказывал как-то, как они всем кагалом ко мне из Москвы в Чирчик на день рождения пожаловали. Но тогда они благополучно добрались до места назначения, потому что летели самолётом, а с самолёта на полпути не ссаживают, как правило.

Посмеялись мы Лёниному воспоминанию, а поезд всё не трогается и не трогается. Обсудили детали предстоящего путешествия. Я рассказал, что Валера обещал нас по грибы сводить. Интересно, там грибы, как у нас, или другие?

– А вот ещё интересно, водку мы хорошую взяли или так себя? – вдруг вслух подумалось мне.

– Ты это к чему? – с подозрением воззрился на меня Лёня. – Не забывай, у нас груз! И это… бутылки литровые только!

Да, это резонно. Литр на двоих – перебор, пожалуй, когда мы в командировке. Беды бы не было! Он вообще очень резонный и здравомыслящий, Лёня мой, что нас с ним и разнит. Помолчали. Поезд тоже молча стоял у перрона Рижского вокзала, чего-то ожидая.

Зато я находчивый:

– Так у нас же бутылки с закручивающейся крышечкой! Открутим, снимем пробу и закрутим опять.

– Ага… Закрутим мы… Знаю я, как мы закручиваем, – загрустил здравомыслящий Лёня. Но тут поезд тронулся, бутыли под сиденьем дрогнули, мягко и зазывно звякнули, а с ними дрогнуло и сердце Лёни:

– А, впрочем, кто нам помешает закрутить? Откручивай!

Нас не ссадили в Бологом. Потому что на маршруте Москва—Рига такой станции нет. Нас ссадили в Великих Луках, что аккурат тоже на полпути по нашей трассе.

Лёня кричал, что его нельзя ссаживать, потому, что он – Пресса. И для убедительности махал удостоверением сотрудника газеты «За кадры московского автомобилизма». Милиционеры и проводники, которые выпроваживали нас из поезда глухой ночью на незнакомой станции, с ним не спорили, но аккуратно и проворно выносили наши пожитки и элементы будущего вычислительного центра, чтобы не слишком задерживать поезд. И оставшиеся литровки наши в количестве семи с половиной штук бережно вынесли – и прямо в руки нам.

Вокруг ночь, мороз, пурга, но местные милиционеры не оставили нас на перроне, помогли переместиться в здание вокзала. Уважали раньше прессу.

И наши друзья художники здесь, оказывается, не при чём. Не такие уж они и художественные. Просто дорога из Москвы, хоть в Ленинград, хоть в Ригу такая длинная, что за раз её никак не осилить.

7

Ранним утром, обнимаемый добрым, проснувшимся в хорошем настроении солнышком и обдуваемый ласковым ветерком, по берегу черноморского пляжа прогуливался заслуженный шахтёр средних лет, присланный на курорт за доблестный труд с далёких северных краёв огромной страны. Он только вчера приехал, и кожа его была ещё неестественно белой для здешних мест.

Навстречу ему такой же прогулочной походкой двигался тоже очень белокожий безобразно худой и вообще весь какой-то несуразный в шортах на четыре размера больше, чем надо, человечек. В руке у него болталась авоська с бутылкой кефира и нарезным батоном за тринадцать копеек.

Когда они поравнялись, кефиропоклонник дружелюбно поздоровался. Заслуженный шахтёр снисходительно кивнул несуразному и собрался было продолжить путь, как вдруг незнакомец продолжил разговор:

– А вы видели, вон там на берег дельфина выбросило?

Шахтёр не видел, и обладатель огромных шорт вызвался быть экскурсоводом. Дорогой он рассказал шахтёру, что служит бухгалтером в каком-то ленинградском тресте и вот профсоюз ему дал путёвку за треть цены потому, что он два последних года в отпуск зимой ходил. Он только вчера приехал и никого здесь не знает и очень рад сегодняшнему знакомству.

Шахтёр тоскливо думал, что неплохо было бы сейчас водовки выпить по маленькой, но косясь на авоську своего визави, не очень надеялся на понимание. Они всё шли и шли, а дельфина, выброшенного на берег, всё не было и не было. Но незнакомец неожиданно оказался очень приятным собеседником, и надежда выпить с ним возрастала, заглушая желание увидеть какого-то дохлого дельфина.

Наконец экскурсовод остановился, обескураженный:

– Вот здесь он лежал! Час назад я его видел. Наверное, уже увезли…

Он был очень расстроен, что напрасно потревожил уважаемого и, наверное, очень занятого человека и не знал, чем загладить свою вину.

И тут шахтёр повеселел и быстро нашёл, как сможет загладить вину его новый друг:

– А не выпить ли нам водовки по маленькой? Я угощаю!

Обладатель кефира и батона за тринадцать копеек поморщился:

– Да язва у меня… Впрочем, если немножко, почему бы и нет. Просто за знакомство с приятным человеком.

Шахтёр несказанно обрадовался, мечтая, что обрёл друга на весь отпуск. При язве водовка – первое лекарство! Друзья весело зашагали от берега. Шахтёр шагал особенно быстро, что выдавало в нём человека несколько более пристрастного к алкоголю, чем рекомендуют врачи, язвенник за ним еле поспевал.

Взяли беленькой, колбаски двести грамм попросили продавщицу нарезать и ещё по плавленному сырку прихватили для разнообразия праздничного стола.

Выпили по одной, но разговор не клеился, словоохотливый бухгалтер вдруг поскучнел. Сам шахтёр был не бог весть какой говорун, и возникла томительная пауза, которую заслуженный пролетарий собрался было нарушить сообщением, что между первой и второй перерывчик небольшой, но тут бухгалтер предложил в картишки перекинуться. Картишки, как рояль в кустах, оказались тут же, в кармане у бухгалтера.

Предложение шахтёру понравилось, но он всё же довёл до своего друга новость про перерывчик. Его новый друг с удовольствием согласился, забыв про свою язву. Выпили по второй и раскинули карты.

Сыграли пару раз в дурака, шахтёр оказался на высоте. Этот несуразный бухгалтер был и в картах полный лох. Он даже держал свои карты как-то неумело, всё время ронял их, всё более расстраиваясь от своего невезения, но играл азартно. И так разазартился вдруг, что предложил от дурака к более серьёзным играм перейти и на деньги сыграть. Так, чисто символически, по десять копеек, для интересу. Шахтёр снисходительно согласился, заранее жалея неудачливого соперника.

Начали играть. Шахтёру опять везло, а бухгалтер всякий раз хлопал себя по голове, проклиная её за бестолковость. При этом он совсем потерял рассудок – видимо, водка с непривычки на него так подействовала – и всё время повышал ставки. Шахтёру было жалко своего нового друга, и он уже подумывал вернуть в конце игры половину выигранных денег пострадавшему.

Они всё играли и играли, и шахтёр чаще выигрывал, чем проигрывал, но в какой-то момент вдруг обнаружил, что денег у него больше нет! Ни рубля из огромных шахтёрских отпускных за два отпуска – он на два месяца приехал отдыхать.

Водки ещё оставалось немножко, но его новый друг поскучнел и вспомнил вдруг, что ему кефиром запить таблетки пришло время и моментально откланялся.

Ошарашенный шахтёр всё ещё пытался прийти в себя, когда мнимый язвенник садился в такси за углом, чтобы переехать на другой курорт.

А проигравший так и не понял, бедняга, что его новый друг не отдыхать сюда приехал, а работать.

8

Работать с отечественной вычислительной техникой было интересно, конечно, но крайне хлопотно, если учитывать, что с ней постоянно что-то случалось. Всё время там, напомню, что-то надо было налаживать и переналаживать. Да и не такая прибыльная эта работа оказалась, если посчитать затраты на гарантийное обслуживание. А ещё и тяжёлая, как показывает пример с рижским проектом. Но сравнительно не опасная. Вот, пожалуй, все характеристики этой деятельности: хлопотная, малоприбыльная, тяжёлая, но и малоопасная.

Конечно, хорошо бы переключиться на другую технику, но западных компьютеров к нам не возили – на эту продукцию действовало эмбарго. И всё-таки, эра советских персональных компьютеров закончилась очень быстро. В общем-то, даже не успев начаться. Потому что через границу контрабандой начали просачиваться компьютеры с Запада. Их начали возить частные лица из числа тех, что были когда-то нашими соотечественниками. Давно когда-то, потому что и акцент иностранный они уже приобрели. Меня познакомили с одним из таких, по фамилии Амедюри. Он согласился привезти мне компьютер. Не помню уже, Amstrad это был или Atari, но цена на него была какая-то несусветная – пятнадцать тысяч рублей, что немногим меньше, чем стоили тогда три автомобиля «Жигули». Причём, это был очень простенький компьютер, не сравнить с тем, что сейчас в копеечном мобильном телефоне.

И как-то неожиданно быстро Амедюри этот компьютер привёз. Приехал он чуть ли не на один день, и ему срочно деньги вынь да положь! А у меня, как назло, денег сейчас нет, не то чтобы всей суммы, а совсем нет. Кинулся я к друзьям-художникам – они меня на смех подняли: откуда у них такие деньжищи? И всё-таки собрали с миру по нитке: один уговорил свою мать снять тысячу рублей со счёта в сберкассе, другой у тётки своей выпросил то, что она себе на похороны приберегала, третий у соседа взаймы взял пятьсот рублей… Этого всё равно было мало и бо́льшую часть суммы мне тесть дал. Снял со всех своих сберкнижек всё, что накопил за много лет, и отдал.

Я ему их так и не вернул – он сам отказался и при этом был очень рад, что успел так удачно распорядиться своими многолетними сбережениями. Другим повезло меньше – буквально через несколько месяцев их сбережения превратились в ничто.

Купленный за 15000 компьютер был отправлен в Ташкент и сразу же продан там за 40000. И без всякого обслуживания – этому оборудованию обслуживание не требовалось.

И пошло-поехало, всё более разрастающимися ручьями в страну хлынули зарубежные персональные компьютеры. А на отечественных «Электрониках», ДВК и УКНЦ была поставлена жирная точка.

В стране сложилась целая каста компьютерных бизнесменов, на которую тут же был открыт охотничий сезон. Их били как мух – уж очень там барыши были серьёзные. Это тебе не «мелочь по карманам тырить»: договорился о сделке, назначил встречу и хлопнул продвинутого бизнесмена. Навар сразу тысяч 40—50.

И тут он мне позвонил. Позвонил и представился знакомым моего ленинградского приятеля. Что это за приятель был, помню плохо уже, и даже, как познакомился с ним, вылетело из хорошо проветриваемой головы. Наверное, через французов, компьютерных коробейников. Помню лишь, что сходился с ним настороженно. Уж очень он похож был на авторитетного человека. Точнее, на человека в «авторитете». Было это году в 1989-м или 1990-м, и тогда такие «авторитетные» люди, как раз вовремя освободившись после очередной отсидки, начинали новую жизнь в новых условиях.

Десятью годами позже многие из этих вовремя тогда «откинувшихся» составляли половину властных и бизнес-элит. Те, кто дожил, конечно. Справедливости ради надо сказать, что таких осталось немного. Но на Кремль, Госдуму и госкорпорации почти хватило. Недостаток заполнили бывшие партийные и комсомольские функционеры.

Но тот мой ленинградский приятель при всей своей «авторитетности», в отличие от нынешних кремлёвцев и думцев, производил впечатление интеллигентного человека, и это сыграло свою решающую роль в наших отношениях. Он был очень аккуратен, вежлив и щепетилен. Приезжая ко мне из Ленинграда, он непременно привозил сувениры моим жене и детям. А мне так не просто сувенир, а полотно хорошего художника, например.

Что-то мы с ним вместе покупали и что-то продавали. Однажды лазерный принтер – появились уже и такие, – мы с ним продали не кому-нибудь, а самому Ходорковскому. Но тот тогда ещё был просто Мишей и, наверное, не помнит этого эпизода в своей жизни. И мы тогда знать не могли, с кем имеем дело. Помню только, что кооператив его в каком-то из Тверских-Ямских переулков был.

И вот вдруг позвонил неизвестный мне знакомый моего ленинградского приятеля.

Впрочем, раз уж мы так много говорим о бизнесе, надо сначала нарисовать более полную картинку тогдашней деловой жизни в стране.

9

И здесь я как раз подошёл к той интересной и загадочной особенности юного российского предпринимательства, о которой давно хотелось рассказать. Загадочность её проявлялась в выборе предметов торговли. Дело в том, что самыми популярными товарами тогда были «тушки», красная ртуть и медвежья жёлчь. Изредка кто-то предлагал что-то другое, например, пчелиный яд или шкурку гюрзы.

Дело в том, что большинство граждан компьютерный бизнес пугал сложностью и непонятностью объекта купли-продажи, а ещё более того внезапной и преждевременной смертью самого предпринимателя. А заработать быстро и много хотели все.

Был такой анекдотец на заре постсоветского капитализма. Встречаются двое. Один говорит другому:

– Слушай, есть два вагона маргарина. Интересует?

– Конечно! За сколько?

– Полтора миллиона!

– Не, дороговато… Давай за миллион?

– Договорились!

И разбежались в разные стороны – один побежал искать деньги, а другой – маргарин.

Новоявленные бизнесмены, вчера ещё тихие скромные научные сотрудники разных НИИ как с цепи сорвались! Раньше, в советское время, предпринимательская их деятельность не выходила за рамки того, чтобы засадить свой садовый участок картошкой с тем, чтобы потом её весь год есть, пусть подгнившую, но зато бесплатную, как им казалось. Этот вид бизнеса был очень популярен среди москвичей, тем более что в магазинах картошка была тоже гниловатая, но не бесплатная, а по десять копеек за кило.

И вдруг буквально в одночасье всё коренным образом изменилось! Вчера ещё сшибавший трёшку до получки научный сотрудник вдруг стал таким важным, таким серьёзным! На работу ходить забросил и, сидя дома, сутками изучал какие-то контракты, кому-то названивал, оговаривая детали сделки по купле-продаже каких-то «тушек» и комиссионные проценты.

Должен заметить, что мобильных телефонов в описываемое время всё ещё не было, хотя сам уже себя чувствую каким-то лжецом, в лучшем случае фантазёром. Время от времени продавец «тушек» вскидывался, сгребал свои бумаги в портфель и бежал на деловую встречу. Встречался он где-нибудь в метро с таким же, как и сам, бывшим научным сотрудником, но из другого НИИ. Встретившись, они заговорщицки шептались, свысока поглядывая на других пассажиров, и, обменявшись бумагами, разъезжались с сознанием своей многозначительности.

Теперь надо пояснить, что же это за «тушки» были, торгуя которыми, люди преисполнялись таким самоуважением. «Тушки» – это совсем не продукция куроводческих ферм, как, может, кто-нибудь подумал. Это – самолёты. Большие такие, пассажирские. Аэробусы тоже. Не настоящие Airbus, конечно, так у нас тогда называли ИЛ-86.

Потом я размышлял над природой происхождения этой клички и думаю, что первым продавцам в голову пришло начинать с самолётов марки ТУ, поэтому они ласково прозвали предмет своего интереса «тушкой». А потом увидели, что это обозначение подходит вообще ко всем самолётам, и слово приобрело в русском языке новое значение. Почему я говорю о полноправном вхождении этого слова в язык – а потому, что «тушками» тогда не торговал только ленивый, по-моему. Ну или тот, кто уже торговал компьютерами.

А таких, кто торговал более прозаическими вещами, ну, там продуктами или одеждой, я тогда просто не встречал. Нет, были, конечно, коробейники, тягающие неподъёмные баулы с разным барахлом из Польши или Турции, но это мелкий бизнес.

А я сейчас о крупном бизнесе говорю потому, что мелким бизнесом никто заниматься не хотел. Всем хотелось, глядя на компьютерщиков, сразу и много.

Поэтому прейскурант молодой рыночной экономики составляли почти исключительно три вышеупомянутых товарных наименования. Продал литр жёлчи – получи сто тысяч комиссионных, продал «тушку» – получи миллион, продал банку ртути – миллиард! И посрамлённые компьютерщики горько плачут в стороне.

Нет, были, конечно, и любители змеиного яда или мумиё, но там всё не так интересно – ценник напоминает не международный телефонный номер, а лишь автомобильный.

Причём, если самолёты многие видели, а некоторые даже летали в них, то медвежью жёлчь и красную ртуть видеть не доводилось никому – ни тем, кто покупал, ни тем, кто продавал. Так же, как никто не знал достоверно сферы применения этих замечательных товаров.

Не довелось мне так же встретить человека, который хотя бы одну из подобных сделок довёл до конца. Но зато было очень много таких, кто почти совершил сделку, но в самый последний момент что-то сорвалось по какой-то ерундовой причине. Ещё больше было таких, у которых ничего не сорвалось, всё шло по плану и вот-вот должно было счастливо закончиться. Но, боюсь, что у них тоже ничего не получилось, во всяком случае у приверженцев красной ртути, потому что через несколько лет выяснилось, что такого вещества просто не существует в природе.

Я, человек прозаический и без фантазии, старался держаться подальше от этой коммерции. Спокойно занимался компьютерами, не помышляя о более высоких сферах. Но многие мои знакомые считали своим долгом и меня вовлечь в эту интересную и бесплодную деятельность. Особенно мой сосед, Владимир Иванович, немолодой уже человек, мучил меня. Почему-то он очень хотел, чтобы я поучаствовал с ним в баснословных прибылях, и таскал на разные встречи, питая ничем не обоснованные иллюзии по поводу моего коммерческого гения. Я ездил с ним, отчасти из любопытства, отчасти от нежелания обижать соседа, но уж никак не с целью наживы – мои устремления, повторяю, были скромнее.

Да, все эти жёлчи, «тушки» и ртути сулили моментальное обогащение, и именно эта лёгкость перехода в новое качество и была так мила моим соотечественникам, многим из которых, в том числе и моему соседу Владимиру Ивановичу, так и не удалось пережить то интересное время.

10

Однако вернёмся к тому, что он мне позвонил. Позвонил и, представившись Анатолием Константиновичем и хорошим знакомым моего питерского приятеля, поведал, что у него есть хороший компьютер. Полный комплект – системный блок, монитор, клавиатура и даже мышка. Рассказал о конфигурации и характеристиках компьютера. Стоит комплект всего шестьдесят тысяч рублей, но владельцу нужно очень быстро продать, он должен срочно возвращаться в Ленинград, поэтому пять тысяч он готов уступить сразу, без торга.

В общем да, для этой конфигурации шестьдесят тысяч – действительно неплохая цена, но что-то сразу скороговорка моего собеседника мне не понравилась. Вот именно скороговоркой он как-то всё это говорил, не давая собеседнику опомниться. Я поблагодарил и вежливо отказался, мотивируя отказ отсутствием средств. Отказ мой его не смутил, он сказал, что в Москве проездом, с компьютером в машине ему ездить не удобно, он готов его привезти и оставить у меня дома с тем, чтобы я в спокойной обстановке протестировал бы машину, насладился ею и назвал свою цену. И, если мы не сойдёмся, завтра он компьютер заберёт. Это был неслыханный акт доверия – вот так, незнакомому человеку отдать, пусть на время, вещь, которая стоит, как одиннадцать автомобилей «Жигули»!

Но он как будто услышал моё удивление и сказал, что наш общий знакомый много обо мне говорил, как о человеке, которому можно безгранично доверять.

Ну ладно, пусть везёт, думаю, это меня ни к чему не обязывает.

Через некоторое время звонок в дверь. Открываю и, взглянув на лицо гостя, понимаю, что никакого компьютера мне от него не нужно, даже и забесплатно. Анатолий Константинович, хоть и в изысканном галстуке, и в отутюженном костюме, был страшен. Он улыбнулся мне улыбкой Квазимодо, и худющее измождённое лицо его, изъеденное оспой, стало жутким до умопомрачения. И мало того, что он заговорил скороговоркой, он весь был, как скороговорка – необычайно подвижен во всех суставах и даже вне их.

Я был так ошарашен, что не успел и слова сказать, как страшный гость ненавязчиво протолкнул в дверь две большие коробки и поспешно откланялся, не напрашиваясь на чашку чая. Напоследок он, так и не переступивши порога, протянул мне руку для рукопожатия, и пальцы его показались мне бескостными, потому что извивались, как щупальца осьминога.

Закрывши за гостем дверь, я накинул цепочку, и тут силы оставили меня. Я сел на одну из принесённых коробок и стал думать, как жить дальше. По всему выходило, что никак.

К вечеру я успокоился и даже стал укоряться, что негоже так по одёжке встречать гостей. И, может быть, это и не оспа никакая, а банальная ветрянка так разукрасила моего гостя. Так расхрабрился я в конце концов, что решил открыть коробки и посмотреть, что же там мне предлагают с хорошей скидкой. Я знал, конечно, что бесплатный сыр только в мышеловках лежит, но разные же бывают обстоятельства! Сам я не раз продавал что-то дешевле, чем покупал – обстоятельства.

Но увиденное в коробках меня опять не порадовало. Да, всё там было на месте, но это был не новый компьютер и даже не из одного комплекта. Монитор одной фирмы, а системный блок другой. Вооружился я лупой и стал изучать винтики на системном блоке. Ну, конечно, их уже откручивали. Да, это был так называемый «рабочий» аппарат, который уже не раз и не два, наверное, продавали таким идиотам как я. И я, скорее всего, назначен быть следующим покупателем, труп которого ночные дорожные рабочие должны будут закатать в свежий асфальт за скромное вознаграждение в сто долларов.

Что делать? Надо как-то избавиться от этого комплекта, но о том, что хозяин его ещё раз придёт ко мне домой, не может быть и речи. Надо на нейтральной территории.

На следующий день никто мне не позвонил обеспокоиться судьбой своего компьютера. И я даже совсем успокоился и думать стал, что у страха глаза велики и ни к чему так нервничать. Через день опять никто не позвонил, и я подумал, что, если позвонят, почему бы мне и не купить этот товар. Ну, не за шестьдесят, конечно, тысяч, а, скажем, за сорок очень даже может быть.

На третий день утром раздался телефонный звонок, и я услышал, наконец, скрипучий голос страшного обладателя сборного компьютера. Оказывается, он, как и обещал, уехал тогда в Ленинград, но дела его там задержали, и он приносит извинения за то, что его компьютер несколько дней у меня квартировал. Он сейчас приедет за техникой, если я не надумал покупать, а в качестве компенсации с него бутылка хорошего коньяка причитается.

Да ладно, говорю ему я, приезжать ко мне не обязательно, я тебе сам этот компьютер привезу, куда скажешь. А если, действительно, хочешь продавать, могу тебе предложить сорок тысяч, больше у меня нет. Если согласен, скажи, куда подвезти деньги.

Анатолий Константинович расстроился:

– Нет, на такую цену я полномочий не имею… Я сейчас хозяину позвоню, а потом с вами свяжусь, ладно?

Через какое-то время, действительно, звонок, и ленинградский продавец расстроенным голосом скрипит, что хозяин компьютера не только торговаться – вообще продавать компьютер раздумал. И надо бы его забрать у меня в любом месте, где мне удобно. Но коньяк за беспокойство остаётся в силе, и даже умноженный на два.

– Ладно, – говорю успокоившийся я, – приезжайте ко мне домой, ваши коробки стоят в прихожей.

Анатолий Константинович был очень признателен мне и примчался через полчаса. Он опять не сделал попытки войти в квартиру, и в этот раз он мне не показался таким уж страшным. Ну, скелет и скелет, со всяким может случиться, и даже случится обязательно.

На прощанье он вручил мне две бутылки действительно очень хорошего коньяка, а я, пожимая его руку, не заметил, что пальцы его похожи на щупальца осьминога.

11

Вечером следующего дня вдруг звонок. Анатолий Константинович, не давая мне опомниться, своей обычной скороговоркой, глотая слова, спрашивает заговорщицки, могу ли я срочно, через полчаса подъехать к такому-то метро. Оказывается, у хозяина компьютера вчера случился ужас – сын в аварию попал, лежит со сломанной ногой в реанимации – и ему срочно нужно возвращаться в Ленинград. Поэтому он готов расстаться со своим замечательным компьютером и при том на моих условиях! Но ему срочно деньги нужны, через три часа ему в аэропорт.

Времени остаётся мало, через час я должен быть на месте и с деньгами.

Я обескураженно:

– Ну, за час мне туда на машине никак не успеть.

– А вы на метро поезжайте! Я у выхода вас встречу на своей машине, – заливается скороговористый соловей.

Не понравилась мне его прыть, и что это вообще такое – семь пятниц на неделе: продаю – не продаю. Но главное, что мне не понравилось, это то, что я должен на его машине ехать неизвестно куда. С полной сумкой денег не хотелось ехать, а торговля компьютерами у метро тогда была не принята. Но и поездка куда-то на его машине была совершенно исключена.

Тогда я решил позвонить своему близкому другу – он как раз недалеко от той станции метро живёт, куда мне ехать надо. Думаю, если Серёжа сможет поехать со мной – поеду, а нет, так провались пропадом этот слишком дешёвый компьютер! Серёжа смог.

Едва выйдя из метро, я тут же столкнулся с ушлым продавцом компьютеров по сходной цене, и он заторопил меня – вон его «Волга» стоит, и шофёр скучает, не глуша мотора. Но тут я и встречавшего меня Серёжу увидел и заявил владельцу «Волги», что я поеду на своей машине, вон она стоит, рядышком с твоей «Волгой».

Видно было, что визави мой несколько обескуражен, но возразить он не нашёлся чего и только сказал, чтобы мы ехали за ними.

Мы с Сергеем ехали за этой «Волгой» по каким-то незнакомым улицам и переулкам и всё ближе были к тому, чтобы развернуться неожиданно и ударить по газам обратно. Но, казалось, пока контролируем ситуацию, и откладывали разворот. И вдруг мы въехали в кромешную тьму, и впереди идущая «Волга» резко затормозила. Мы оказались рядом с последним подъездом какой-то потрёпанной пятиэтажной хрущобы, и путь вперёд был нам преграждён «Волгой» продавца этого треклятого компьютера, который мне совсем уже не хотелось покупать. Мне хотелось одного – выйти живым из этой переделки. Хотя, будучи здравомыслящим, я почти не допускал такой возможности. Ведь знал же всё про бесплатный сыр, но алчность лишила рассудка!

Но теплилась, теплилась надежда, что у нас только отберут деньги, а самих оставят в живых. Ну, почему нет? Мы же сопротивляться не будем. Особенно Серёжу было жалко, который пострадает только за то, что не умел правильно выбирать друзей.

Темень стояла уже кромешная, и для вящей убедительности Толина «Волга», что загораживала нам путь вперёд, потушила огни. В ту же секунду из «Волги» выскочил скороговорочный осьминог в изысканном галстуке и подскочил к нам. Я закрыл глаза, но Анатолий Константинович почему-то не мог стрелять через стекло и просил открыть окно.

Я открыл – не могу не откликнуться на вежливое обращение. Вместо звука пистолета из-за окна послышался смеющийся скрипучий голос этого гада:

– Что, даже грузить сами не будете? Вон ваш компьютер у подъезда стоит.

Действительно, у подъезда белели две большие знакомые мне уже коробки. Грузить не хотелось и даже видеть эти коробки не хотелось и, наблюдая наше замешательство, осьминог в галстуке, продолжая похохатывать и балагурить, сам пошёл за коробками и крикнул своему шофёру, чтобы тот помог. Но видно было, что несмотря на весёлость, продавец немного нервничает.

Коробки были большие и просто так в багажник Серёжиной «восьмёрки» не поместились бы. Пришлось нам с ним выйти из машины, чтобы сложить заднее сиденье.

Уложивши коробки с компьютером, Анатолий Константинович с хохотком призвал нас посмотреть, не кирпичи ли он в коробки нам положил, но мне уже было всё равно, я уже был согласен и на кирпичи и вслух сказал, что доверяю ему. Крышку багажника захлопнули, и только тогда продавец поинтересовался деньгами. Я протянул ему сумку, но он её даже раскрывать не стал, сказав, что тоже доверяет мне.

Мы собрались было уезжать, но Анатолий Константинович попросил подождать ещё немного: он отнесёт деньги в квартиру и вернётся. Оказывается, у него ещё есть сказочное предложение для нас. Отдавши деньги, мы с Сергеем почти совсем успокоились – зачем нас теперь убивать? Забрать обратно компьютер? Он мог его и не загружать, не мучиться, мы бы и так ему деньги отдали.

Вернулся он быстро, но слегка озабоченный. Оказывается, его «Волга» должна срочно везти в аэропорт бывшего хозяина компьютера, и ему самому не на чем теперь уехать. Он просил о маленькой услуге – подвезти его до метро, которое, кстати, скоро должно было закрыться. Подвозить осьминога не хотелось – опять зашевелились страхи. Тем более, что он стал особенно суетлив.

– Анатолий Константинович, у нас же и места нет! Мы же сложили заднее сиденье!

– Да ничего, я худенький, куда-нибудь протиснусь, – продолжал суетиться всеми щупальцами осьминог.

Конечно, можно было как-то потесниться, но чем больше суетился этот субъект, тем отчётливее понимал я, что сажать его к нам в машину никак нельзя.

Сергей включил задний ход, и Осьминог Константинович совсем расстроился:

– Подождите, подождите, я же вам ещё не рассказал о сказочном предложении!

– Завтра, Толя, завтра, всё завтра! – прокричал я в открытое окно, пока Серёжа лихо выруливал из тупика.

12

Мы успели на задней скорости вырулить на улицу и проехать по ней метров пятьдесят, как вдруг сзади нас нагнал милицейский «Москвич» с включённой сиреной. Ну попали! Из огня да в полымя! Сейчас повяжут: откуда у нас среди ночи в машине компьютер и безо всяких документов. В лучшем случае до утра в милиции продержат, а в худшем… Милиция в то время создавала здоровую и успешную конкуренцию бандитам. Отличие было в том, что милиционеры выглядели поаккуратнее – они тогда ещё в форме, а не в спортивных штанах ходили, но зато бандиты попорядочнее были.

Мордатый сержант подошёл к нашей машине и предложил выйти и предъявить документы. Лейтенант остался стоять у своего «Москвичонка», готовясь применить оружие. Мы с Сергеем вышли из машины и увидели бегущего в нашу сторону… Толю. Но он не добежал до нас, остановился возле милицейского «Москвича» и стал что-то эмоционально говорить лейтенанту. Вот ведь, молодец какой, за нас заступаться прибежал! А я так плохо о нём думал…

Анатолий Константинович в красивом галстуке не зря размахивал руками перед лицом лейтенанта, через минуту тот вдруг приказал своему подчинённому оставить нас в покое. После этого Толя подошёл к нам и сказал, что всё урегулировал и мы можем спокойно ехать дальше.

Мы и поехали, окончательно успокаиваясь и впадая в бурное веселье.

В два часа ночи Сергей довёз меня до дому, мы затащили с ним треклятый компьютер в квартиру, и он поспешил домой, справедливо полагая, что на сегодня с него довольно.

Едва лишь под окном стих звук удаляющегося Серёжиного автомобиля, в доме раздался телефонный звонок. Это был многорукий Анатолий. Убитым голосом он сообщил, что случилась накладка и наша сделка отменяется. Он скоро приедет и привезёт мои деньги, а взамен хочет получить свой компьютер.

Это уже было слишком, и я категорически возразил, что сегодня об этом не может быть и речи, подождём до утра.

– Нет-нет! – горячо возразил Толя. – Именно сегодня! Я выезжаю!

И повесил трубку.

Мне снова стало страшно, хотя в квартире я был не один, а вместе со всей семьёй. Но оттого и страшней было. Времена были очень лихие.

Через короткое время звонок в дверь. Я, не открывая, велел гостю убираться восвояси. Он уговаривал меня открыть дверь, забрать деньги и вернуть компьютер. Голос его был спокоен и тем страшней. Я сказал, что вызываю милицию.

– Давай-давай, вызывай, – тем же спокойным голосом воодушевил меня проклятый компьютероторговец.

Может быть, он подумал, что я не решусь, чтобы не объясняться с милицией про непонятный компьютер, но я набрал «02» и сказал, что бандиты ломятся в мою квартиру.

Милиция приехала чуть ли не тут же, как будто они ждали моего звонка за углом дома, но настырный гость удивительным образом успел покинуть подъезд и двор нашего дома буквально в последнюю секунду. Я смотрел из окна – едва его «Волга» скрылась за углом нашего дома, как из-за другого угла показался милицейский «УАЗик».

Я, наконец, открыл дверь и встретил двух вооружённых автоматами милиционеров, один из которых взбежал по лестнице, другой поднялся на лифте. Они выслушали мои объяснения и извинения за ложный вызов и приободрили:

– Ничего страшного, если он вернётся, сразу звоните снова.

Про компьютер ничего спрашивать не стали, сразу откланялись. Всё-таки были ещё в Москве хорошие милиционеры.

Тоскливо было оставаться одному, захотелось позвать кого-то из друзей, чтобы не так тоскливо было – не будить же семью. Но Серёжа уже уехал, а мобильных телефонов, как я уже говорил, ещё не придумали. И тогда я позвонил другому своему старому московскому другу, старейшему. В двух словах обрисовав ситуацию, я ему сказал: приезжай, что-то скучно мне. Он, ни слова не говоря, взял такси и приехал. И это удивительно, ведь из рассказа моего было понятно, что его здесь убьют.

Как-то мы с ним скоротали остаток ночи, а утром вновь позвонил обладатель красивого галстука и сказал, что ему всё же крайне необходимо вернуть компьютер обратно. Он подъедет и не будет заходить в подъезд, готов меня встретить внизу и отдать деньги. А потом я сам поднимусь домой и вынесу ему его проклятый металлолом. Предложение звучало разумно, но я всё же вызвал ещё подмогу на двух машинах для нашей новой и, как я был уверен, последней встречи.

13

Прошли дни, а может, и месяц, и я стал потихоньку приходить в себя, забывая нашу последнюю встречу с экстравагантным продавцом компьютеров.

Но он не успокоился и, выждав некоторое время, пока я перестану бояться тёмных подъездов, снова позвонил. Жуткий голос дружелюбно обрадовался моему «Алло», извинился за недоразумение, которое он мне непременно разъяснит при ближайшей встрече, и вообще с него ящик коньяка за доставленное мне беспокойство. т

Я попросил компьютероторговца коньяк выпить самому, а мне больше не звонить никогда.

Но он время от времени продолжал звонить, не часто, раза два в месяц, но регулярно. То предлагал какой-то выпавший из контейнера на таможне телефакс совсем за бесценок, то ещё что-то неожиданное и сладкое.

Телефакс – это уже точно надо объяснять, что такое, причём не только старым, но и молодым. Потому что это гениальное изобретение человечества просуществовало совсем недолго – лет десять-пятнадцать. Сначала хотел написать два-три года, потом решил посчитать и, господи, как быстро летит время!

Телефакс в двух словах – сунешь у себя дома в аппарат письмо какое-нибудь, даже написанное от руки, или даже дулю нарисованную, или сторублёвку и набираешь на аппарате телефонный номер того, кому письмо хочешь донести. Потом ещё одну кнопочку нажмёшь, и они там, куда ты звонишь, сию же секунду получат эту сторублёвку или дулю.

Если, конечно, у них есть такой же аппарат.

И пока мы с отвисшими челюстями наблюдали, как телефакс этот чудесный выкакивал с противным скрипом очередную бумажку, время опять ушло вперёд, и теперь уже любой может послать дулю своему другу по интернету без всякого дополнительного аппарата.

Теперь не только телефакс, даже и бумажка не нужна. Биде придумали. А за несколько лет до смерти своей бесславной это аппаратик-телефаксик успел ещё и кастрацию пережить – стали его звать просто факсом, что без приставки теле- вообще всякие приличия потеряло. Ну да бог с ним, с этим бесстыжим телефаксом.

Так вот, этот компьютерный аферист продолжал мне звонить, но теперь он расширил свой ассортимент до телефаксов и прочих новинок оргтехники. Я всякий раз от всех его предложений вежливо, но категорически отказывался, но он не унывал и продолжал позванивать.

В последний раз он предложил мне выкупить вместе с ним партию телефонов-автоответчиков Panasonic-2490 с двумя кассетами. Новая модель. На одной кассете записываешь своё сообщение для тех, кто тебя домогается, а на другой записывается их ответ. Это был сравнительно громоздкий аппарат, потому, что микрокассет тогда ещё не придумали и в него надо было вставлять две обычных.

Оказывается, это задержанный на таможне товар, и они его продают за бесценок. Но только брать надо сразу целую коробку, а там не то шесть, не то двенадцать телефонов, сейчас не помню. А у него на всю коробку денег не хватает.

Ну вот, он нашёл всё-таки правильное время позвонить, когда я сидел в квартире один, немного навеселе и поэтому смелый. И я согласился посмотреть на его телефоны.

Он приехал довольно быстро и деловито втащил в квартиру большую коробку автоответчиков Панасоник. Зайдя в комнату, он осмотрелся и несколько фамильярно и неодобрительно заметил:

– Квасишь?

Составить компанию отказался и сразу приступил к финансовым выкладкам. Рассказал, сколько мы сможем на этом заработать. Точных цифр не помню, но что-то раз в семь-восемь мы должны были подняться.

И я согласился поучаствовать в совместном с ним предприятии, но сначала захотел выслушать его рассказ про ту нашу первую, так и не состоявшуюся сделку.

Толя подробно рассказал мне о той сделке, а заодно и многое о себе. Оказывается, зря я его так боялся – он не бандит никакой, а скромный вор и честный мошенник. Позже выяснилось, что зря он скромничал – Толя был высокопрофессиональным вором-карманником, входящим в десятку лучших в СССР и гениальным мошенником.

Он недавно освободился после шестилетней отсидки и решил начать честную жизнь – времена, пока он сидел, сильно изменились, и незачем теперь было мелочь по карманам тырить – можно зарабатывать по-честному и по-крупному.

– Неплохо же ты новую жизнь начинаешь! – съехидничал я, имея в виду нашу первую сделку, с которой теперь стало всё ясно.

Оказывается, это была блестяще задуманная афера, которая сорвалась только потому, что у нас с Серёжей места в машине для Толи не оказалось. Он должен был непременно сесть в нашу машину, чтобы милиционеры в «Москвиче», которые были с ним в доле, задержали нас всех троих. Нас должны были доставить в отделение милиции, а ближе к утру отпустить, причём нас с Сергеем пораньше. Выйдя из отделения, мы должны были не обнаружить нашей машины, потому, что ночью её кто-то угнал. И это всё! Рабочий компьютер вернулся бы к Толе, с которого теперь взятки гладки, потому что он в момент угона машины вместе с нами сидел в отделении милиции.

Я был поражён:

– Ну и что? Ну забрали бы менты только нас с Сергеем, без тебя? А дальше менты сами так же бы угнали машину и вернули тебе компьютер! Почему нет?

– Нет, потому что в таком случае вы могли заподозрить меня! А это в мои планы никак не входило.

Потом, спустя долгое время, я его спросил как-то, как когда-то своего кузена Диму в Чирчике: зачем я ему так был нужен? Он меня не знает, я его не знаю, почему именно я так потребовался ему, чтобы начинать какой-то бизнес? Что он, своими друзьями не обзавёлся за почти сорок лет жизни?

– Нет, – ответил мне Толя, – не обзавёлся. Как-то не удалось. А тебя я выбрал потому, что ты очень осторожный. Ты тогда разрушил всю мою любовно придуманную операцию.

Странно, я-то всегда думал, что я бесшабашный и где-то даже безбашенный. Трусливый, может быть, но бесшабашный всё равно.

– Ты хочешь сказать – трусливый я и этим тебе понравился?

– Нет. Ты не трусливый, ты именно осторожный.

Так я и не понял, в чём разница. Но думаю, была и ещё причина, почему свою новую жизнь Толя решил строить с моей помощью. У меня были наработанные связи в части реализации оргтехники, которых у Толи из-за пребывания в местах не столь отдалённых, не завелось.

Но и мне от этого сотрудничества большая польза была. Дело в том, что сам я очень неорганизованный и ленивый. И занятие бизнесом, не знаю почему, но никогда мне особого удовольствия не приносило. Того самого, когда вложенная копеечка в рубль превращается, а рубль в миллион, и ты, как игрок маниакальный, стоишь над этим процессом. Я занимался этим для денег. Но как только деньги появлялись, я сразу терял интерес к работе, ибо не могу я работать, когда есть у меня деньги, – их надо срочно потратить. И вот теперь Толя заставит меня работать.

14

Однажды тёплым весенним вечером в середине 1970-х годов из парадного ленинградской гостиницы «Европейская» вывалился в благодушном настроении и в ненашенском костюме гражданин в поисках алкогольных и сексуальных приключений. Он уже выпил, но пока недостаточно.

Не только по костюму – по всему видно было, что человек он не нашенский. Хотя бы потому, что он в гостиницу «Европейская» вхож.

Единственное, что роднило его с нашими, это изрядное, хоть и недостаточное подпитие.

Не успел гость северной столицы сделать и нескольких шагов, как к нему подскочил какой-то вертлявый абориген и, охваченный невероятной радостью, начал суетиться руками, лицом и словами, обнимая и тиская недоумевающего финна.

Да, это был финн, и его неожиданный обниматель и целователь прекрасно это знал, потому что суетился не просто словами, а исключительно финскими. Любвеобильный абориген не давал гостю и слова сказать, и финские слова выскакивали из его захлёбывающегося от радостных всхохатываний рта, как пули из автомата Калашникова.

Некоторые пули могли бы показаться знакомыми и нашим людям, не знавшим финской мовы. В частности, несколько раз прозвучало имя уставшего от бесконечного президентства финского лидера Урхо Кекконена, который был большим другом Советского Союза и даже кавалером ордена Ленина, что для лидера капиталистической страны было просто нонсенсом.

Советско-финская дружба в те годы была тесной до неприличия – с некоторыми социалистическими странами у нас были более прохладные отношения, чем с капиталистической Финляндией.

Поэтому наши друзья финны любили на выходные в Ленинград смотаться. Сейчас это назвали бы алкотуром. А чего им дома не пилось: что у нас водка слаще, что ли? Может и не слаще, но дешевле и доступней. Финляндия, хоть и не была в то время совсем «сухой» страной, но любителю, а тем более профессионалу, разгуляться было трудно.

Вот такого туриста и выждал виртуозный специалист по чужим карманам Толя, выучив в финской газете несколько абзацев речи Брежнева на встрече с дорогим другом Урхо Кекконеном, который, говорят, и сам был не дурачок выпить и, может быть, частил в СССР тоже по алкотуру.

Ну, им там с Брежневым хорошо, а вот соотечественнику Урхо повезло меньше. Довольно быстро его визави понял, что ошибся, приняв финна за друга детства и, расшаркавшись, быстро удалился, пряча в рукаве бумажник алкотуриста.

Толя вообще-то не склонен был хвастаться, и подробности его биографии я узнавал очень постепенно, гомеопатическими дозами. Как-то – не специально, а к слову – он сказал, скромно потупив взгляд, что в своё время входил в десятку лучших карманников Советского Союза, и я в восхищении стал требовать его продемонстрировать своё искусство.

Я не то чтобы сомневался в его способностях – просто хотел посмотреть, на какие хитрости пускается карманник, чтобы облапошить свою жертву. Хотя и сомнения, конечно, тоже были. Даже не то чтобы сомнения – упрямство какое-то. Дескать, ну, с какими-то лохами у тебя это, может быть, и проходило, но не со мной! Хотя это и не совсем честно с моей стороны было (если слово честность вообще применимо к карманному ремеслу) – ведь я сам провоцировал преступление, то есть был готов к нему, предупреждён.

Но Толя всякий раз отмахивался. Дескать, забыл всё и руки навык потеряли – сколько уж лет прошло, как не практиковал. Но я нет-нет и вспоминал снова о своём желании быть обворованным.

И вот однажды, когда мы с ним прогуливались по участку моего загородного дома, я снова вспомнил, что неплохо бы слова подкреплять делами. В тот день я был в туго обтягивающих моё доброе тело джинсах. Настолько туго, что объёмистое портмоне, покоившееся в левом кармане этого изобретения американских пастухов и доставлявшее мне страдания при ходьбе, сам я достать не мог. Ну не то чтобы совсем не мог – если лечь, вытянувшись в струнку, двумя руками – одной вытягивая портмоне, другой поддерживая карман, чтобы не оторвался вместе с содержимым, можно было. Не знаю, зачем я его и носил, ибо потребительского смысла в этом не было никакого, и деньги я держал в другом кармане.

И вот теперь я с особенным злорадством снова предложил своему другу занести меня в список «пострадавших». При этом я на всякий случай левой рукой крепко придерживаю карман с портмоне. И только ядерный взрыв способен оторвать от кармана эту руку. Пальцы сжаты до хруста и белизны. Я понимаю, что он захочет дождаться, пока я забуду и расслаблюсь. Но не дождётся, злодей.

Мы стояли возле грядки с хорошо уродившимся чесноком, и Толя только поцокивал языком, расхваливая мои агрономические успехи. На мои претензии он снова запел было песню о старых забывших ремесло заскорузлых руках и вдруг безо всякого перехода неожиданно и прямо-таки хамски крепко схватил меня за место, где сходятся штанины джинсов или, по определению Игоря Губермана, «за фаберже».

Возмущённый и ошарашенный, я инстинктивно отбил его руку и предложил объясниться. Он миролюбиво заявил, что пошутил. С трудом приходя в себя от его идиотской шутки, я посетовал, что лучше бы он занимался, чем велено было, – сегодня не его день для шуток, и тут обнаружил, что рука моя бросившаяся на защиту самого драгоценного, так ещё и не вернулась к своей главной обязанности на сегодня – защите кармана. Рука моментально метнулась к своему посту, но… вместо твёрдости высушенной воловьей шкуры нащупала сквозь материю брюк лишь податливую и вялую человеческую плоть.

15

Мы начали работать вместе. Я его сразу предупредил, что криминала у нас не будет, и он с удовольствием согласился. Мы быстренько открыли свою фирму, наняли добросовестного и исполнительного юношу, и работа закипела.

Толя был генератором идей, но окончательное решение, принимать их или нет, было за мной. Большинство из его идей были потрясающе интересными, но сомнительными в плане законности, и я их сразу отсеивал.

И всё-таки одно из самых первых наших дел удостоилось заметки с обидным названием «Жулики из…» (далее шло название нашей фирмы) в одной из московских газет.

Так уж прямо и жулики! Просто нам надо было быстренько сколотить первоначальный капитал для нашей молодой фирмы, и Толя придумал простой, как две копейки, способ, который я счёл безобидным.

Тогда была такая услуга (а может, и сейчас есть) – письма наложенным платежом. То есть это какое-то ценное письмо, которое не доставлялось адресату, а оставалось на почте, пока адресат сам за ним не придёт и не заплатит сумму, в которую письмо оценено отправителем. А почта потом переводит эти деньги на счёт отправителя. Вот и вся схема.

Мы напечатали тысячу экземпляров нашего предложения, а предлагали мы купить у нас компьютеры и другую оргтехнику, запечатали их в конверты и разослали наложенным платежом в двадцать рублей тысяче крупных предприятий, адреса которых почерпнули из телефонного справочника.

Лихо это было, конечно, – не просто навязывать свою рекламу потребителю, а ещё и за деньги.

Жулики! А бумага, а печать, а конверты? А почтовые услуги? Да мы рублей как бы не сто на всё это потратили!

И получили в итоге не двадцать тысяч, а гораздо меньше, тысяч двенадцать – многие ушлые предприятия не захотели на почте выкупать кота в мешке. Но мы на много и не рассчитывали.

С Толей мы очень быстро сближались – почти каждый день встречались у него или у меня дома. Он оказался очень интересным, начитанным и остроумным человеком.

Вначале я ещё искоса на него поглядывал и даже сказал как-то: вот, я тебя привечаю у себя дома, а ты меня потом ограбишь! Он сразу посерьёзнел и сказал, что у них так не принято:

– Если я с тобой за одним столом ел-пил, то нет, никогда!

Он был очень привержен каким-то старым воровским кодексам, но наступали новые времена, и в криминальном мире такие, как он, оставались недовымершими мамонтами. На смену им приходили молодые, но сразу отмороженные беспредельщики, которые быстро перестреляли недовымерших, а потом и друг друга.

Жёны наши тоже благосклонно отнеслись к нашей дружбе. Моя – потому что Толя оказался непьющим, и это одно перевешивало всё его прошлое. Боюсь, она даже серийные убийства простила бы ему за его трезвость, хотя и не принципиальную, а просто здоровья у него не было, чтобы ещё и пить. Вспоминаю в этой связи другого своего друга, с которым подружился уже сильно после Толи, лет через пять. Его звали Юрий Карякин, и он не входил ни в какие рейтинги воров и аферистов, а был известным писателем и философом. И вот сидим мы как-то с Юрием Фёдоровичем у меня в машине вблизи его дома в Переделкине, выпиваем, закусываем сухомяткой, и он мне жалуется:

– А ты знаешь, почему я спился? У меня было слишком хорошее здоровье!

Мне показалось излишне упрощённым такое объяснение природы алкоголизма, и я усомнился:

– Дык! У меня тоже здоровье нешуточное!

– Так ты не беспокойся, ты тоже сопьёшься!

Философ, однако!

Жена же Толи, моя землячка Надира, тоже была мне рада. Но не за то, что я алкоголик, а до меня, оказывается, у её мужа вообще друзей не было, во всяком случае таких, чтобы домой приходили и часами до ночи чай пили на её кухне.

В наш бизнес жёны совсем не лезли, но Надира, подсмеиваясь над своим мужем, говорила, что в тандеме самый хитрый и ушлый совсем не он, с чем Толя радостно соглашался, как старший брат, правильно воспитавший младшего. Он был на семь лет старше меня. А теперь он на двадцать лет меня младше. Какая странная наука арифметика!

Сыновья мои малолетние тоже беззаветно полюбили дядю-волшебника, потому что он им всякий раз показывал какие-нибудь фокусы, притом приятные. Придёт, например, и прямо с порога спрашивает старшенького, нет ли у того взаймы пяти копеек?

Тот бежит, находит у себя пятачок и приносит еле помещающуюся в детской ладошке монету. Дядя Толя с благодарностью пятачок принимает, зажимает его в кулак и тут же разжимает его снова, а на ладони пятачка уже нет. Вместо него лежит бумажка в пять долларов.

Довольный фокусом ребёнок убегает с пятью долларами и через минуту присылает братишку с пятачком. Пока волшебник дядя Толя повторяет фокус с младшим, я быстренько снабжаю старшего ещё одним пятачком и отправляю его повторить, но фокусник уже машет руками:

– Э. нет, братцы, хорош! С вашим папкой фокусы показывать я не договаривался!

Фокусы всегда были разные, дядя Толя не повторялся.

Он, оказывается, не лукавил, когда говорил, что настоящий вор не украдёт у того, с кем хлеб за одним столом ел. Действительно, он меня больше никогда не обманывал, не то что обворовать.

Случалось, я ездил в Узбекистан, где у меня ещё оставались родители, и иногда надолго ездил, чуть не на месяц. Тогда Толя работал один, мы только обсуждали с ним какие-то дела по телефону, а когда я возвращался в Москву, он приходил с чемоданом, спрашивал ехидно, сладкая ли водочка была в Узбекистане, и вываливал из чемодана на стол пачки денег.

– Вот твоя доля за то время, что ты узбекскую водочку трескал!

Однажды в очередное моё пребывание в Узбекистане, Толя вдруг и сам, как снег на голову, свалился – решил посмотреть, как я там живу. На родителей моих он произвёл глубокое, но удручающее впечатление, и отец мне даже сказал потихоньку:

– Вижу, хороший человек твой друг, но он же профессиональный вор! Ты хоть знаешь об этом?

Я засмеялся:

– Как же ты видишь, что он вор? На нём написано, что ли?

– Написано, сынок, написано. Большими буквами написано.

Я объяснил папе, что Толя давно в завязке и теперь он честный бизнесмен и надёжный друг.

Толя прогостил примерно с неделю, и за это время я успел ещё раз нанести удар по его самолюбию мошенника и игрока. Как-то вечером он предложил мне поиграть – так, по-дружески, чисто символически. Почему бы не поиграть, согласился я.

Но в карты я играть категорически отказался и предложил шахматы. Шахматы, в свою очередь, так же категорически отверг Толя. Сошлись на нардах. Я, конечно, знал, что он будет мухлевать нещадно, но понадеялся на своё везение.

Многие мои друзья считают, что мне как-то сказочно везёт в нарды, поэтому я почти всегда выигрываю. А мне кажется, просто играть уметь надо. Нарды, конечно, не шахматы, чего тут, казалось бы, уметь? А вот есть, что уметь. Надо уметь быстро считать и навязывать свой темп противнику. Чтобы он в суматохе не успевал правильный ход выбрать.

Мы проиграли с Толей всю ночь. Костяшки нард так и летали по доске, не задерживаясь на одном месте. Чтобы мухлевать, Толе тоже нужен был быстрый темп. Он, конечно, мухлевал, как мог, и не всякий раз я ловил его, но к утру он проиграл двадцать две тысячи рублей.

Толя невозмутимо расплатился, но заявил, что с таким мошенником, как я, больше никогда не сядет играть.

Мы часами сиживали у него или у меня на кухне, строили очередные планы или трепались о том о сём. Иногда он рассказывал что-нибудь из своего прошлого. Иногда даже и выпивали понемножку, чтобы мне сделать приятное. Обычно многословный, он, когда выпьет, вообще не остановить. Да и не хотелось останавливать, если честно. Но выпивал он нечасто и понемногу, мотивируя тем, что ему своей дури хватает.

Очень жалею, что не было диктофона – так колоритно, занимательно и смешно Толя рассказывал. Мне, к сожалению, так не пересказать.

16

В советское время многое трудно было купить в магазине. Что-то трудно, что-то просто невозможно. Машину, скажем, – это ж целое дело. В очередь сначала запишись, а потом много лет жди. Но, чтобы в очередь записаться, тоже разнарядку надо было получить сперва – абы кого в очередь не записывали. А «Волгу», крутейший советский автомобиль, вообще среди номенклатуры распределяли. Помню, как папочка мой мечтал о «Волге», и даже цвет её мы с ним обсуждали. Ему нравился серый. И, став главным энергетиком огромного химического объединения, он пошёл к генеральному, чтобы ему выделили квоту. Вахид Кадырович остудил папу:

– Погоди, Рустамчик! Некрасиво получится. Все главные специалисты только «Жигули» в личном пользовании имеют, а главный инженер, твой друг, вообще на «Москвиче» ездит. Погоди, позже мы тебе «Волгу» сделаем.

Но неправильным будет думать, что «Волга» в Советском Союзе только академикам или директорам овощных рынков была доступна. Были и другие категории граждан. Например, мой же папа отправлял своих инженеров в дружественные Афганистан или Кубу на два года, где они трудились на таком же, как у нас, предприятии. И возвращаясь, увешанные коробками с надписями «Sony» или «Sanyo», они тут же приобретали «Волгу» в магазине «Берёзка», куда вход обычным советским людям был запрещён.

Папа так и не купил «Волгу», но должен сказать, что через годы я осуществил его мечту и купил просто в магазине без записи и очереди его любимый автомобиль и, конечно, серого цвета. И эта «Волга» стала последним отечественным автомобилем в моей жизни. Редкое говно!

Да, я отвлёкся, как обычно. Так вот, с мотоциклом попроще, конечно, было. Особенно, если «Ковровец» или «Восход». Вообще-то это один и тот же мотоцикл, просто он бренд поменял, но это, наверное, один только я знаю.

Не то чтобы совсем просто, но недолго, полгодика всего и надо было походить в магазин, поотмечаться, чтобы купить «Восход». Даже коммунистом не обязательно быть, демократично всех в очередь записывали.

А вот хороший мотоцикл, скажем, «Урал» с коляской или чехословацкую «Яву» потруднее было купить. И желающие пускались на всякие хитрости.

Однажды один такой страждущий, сам не местный, судя по растерянному виду, забрёл в один из московских магазинов, где продавались и мотоциклы тоже. Ходил он, ходил по магазину, с тоской вглядываясь в глаза каждого встречного, пока в очередных глазах не увидел сочувствие и понимание. Мотолюбитель был благодарен за сочувствие, но подойти не решался – уж больно важный вид был у того человека – в галстуке красивом и с солидной кожаной папкой в руке.

Но сочувствующий вдруг сам еле заметным кивком пригласил потенциального мотоциклиста следовать за ним и задумчивой походкой вышел из магазина.

На улице он выслушал проблемы страждущего и предложил записаться в очередь. Даже предложил свою помощь в оформлении бумаг. Но его собеседника такое решение вопроса не удовлетворяло. Он поморщился и умоляюще произнёс:

– Да мне сейчас очень надо…

Благодетель посмотрел на него строго и с горечью укорил:

– Без очереди хотите… Вот из-за таких, как вы, мы никак коммунизма и не построим…

Мотолюбителю стало стыдно под презрительным взглядом обладателя кожаной папки, но мотоцикла всё-таки хотелось больше, чем коммунизма. Чтобы вернуть сочувствие собеседника, он принялся сбивчиво объяснять действительно серьёзные обстоятельства, срочно требующие транспортного средства, и добился своего – глаза того потеплели.

– Что же мне с вами делать? – задумчиво произнёс добросердечный благодетель.

Взалкавший мотоцикла понял, что ответа не требуется, и почтительно и даже подобострастно молчал, остановив дыхание.

Подумав с минуту, добрый человек вдруг взглянул на небо и неожиданно огорошил собеседника:

– Кажется, дождь после обеда будет…

Потом глубоко вздохнул, раскрыл свою папку и стал перебирать разные бумаги. Пальцы его, сверхмузыкальные какие-то, казалось, изгибаются в разные стороны, как чрезмерно упитанные дождевые черви. Соискатель, как заворожённый, следил за божественными руками благодетеля, не умея справиться с охватывающим его волнением. У него даже ноги задрожали, и он переминался, не в силах их унять.

Наконец благодетель захлопнул папку и задумчиво произнёс:

– Есть сейчас у нас один «Урал»… Инвалид войны отказался. Обычному очереднику мы его предложить не можем, только инвалиду – это две разные очереди. Послали открытку следующему инвалиду войны, а он неделю уже как не идёт. А мотоцикл стоит на складе, людям глаза мозолит, разговоры всякие…

Не в силах больше справиться с эмоциями без пяти минут мотоциклист вскричал шёпотом:

– Конечно, конечно! Я заплачу сверху, сколько надо!

Глаза благодетеля похолодели, и он сказал с отвращением:

– Ещё раз услышу о взятке, и вы точно останетесь без мотоцикла!

Соискатель совсем сконфузился.

– И вообще, я вам пока ничего не обещаю. Мне надо поговорить с директором. Я попробую объяснить ему ваши обстоятельства и, если он согласится… Пойдёмте в магазин.

Они подошли к кабинету директора, благодетель велел покупателю подождать в коридоре, а сам вошёл в кабинет. Он пробыл там минут пять, в течение которых оставленный в коридоре мотоциклист мучился проблемой, как бы ему отблагодарить благодетеля, чтобы тот не обиделся.

Благодетель вышел повеселевший и сказал, что вопрос решён! Только операция ведь не совсем законная получается – продажа мотоцикла без очереди – и сегодня через кассу оформить покупку нельзя. Придётся покупателю приехать с деньгами в начале следующего месяца.

Уже представлявший, как будет возвращаться домой на новеньком мотоцикле, а не на поезде, покупатель снова приуныл:

– Да как же так?! Неужели ничего нельзя сделать? Давайте я мотоцикл заберу сегодня и деньги отдам вам, а вы внесёте их в кассу, когда будет можно?

Благодетель на несколько секунд задумался и снова скрылся в кабинете директора магазина. Вернулся очень быстро, сияющий:

– Директор согласился! Сегодня оформим все документы, и заберёте мотоцикл, но за кассовым чеком вам ещё раз приезжать придётся!

Покупатель еле сдержался, чтобы не расцеловать своего благодетеля, и прошептал с мольбой:

– Вы так много для меня сделали! Мне всё-таки очень хочется как-то вас отблагодарить!

Собеседник нахмурился:

– Вы опять за своё?

Но, увидев бесконечно расстроенное лицо этого простоватого, но хорошего без пяти минут обладателя мотоцикла, смилостивился с улыбкой:

– Ладно уж, когда приедете за чеком, вспрыснем вашу покупку! Только приезжайте без мотоцикла – за рулём выпивать нельзя!

Затем таинственный работник магазина перешёл к делу:

– Сейчас выйдете из магазина и у входа увидите киоск «Союзпечати». Купите там конверт без марки и положите в него сумму для покупки мотоцикла. Не вздумайте положить больше, чем на ценнике, директор у нас очень принципиальный. И возвращайтесь сюда.

Счастливец на крыльях слетал к киоску и выполнил всё, что от него требовалось.

Благодетель, дождавшись счастливого покупателя, раскрыл папку и сказал:

– Кладите конверт сюда. Я деньги пересчитывать не собираюсь, я не кассир.

Счастливец благоговейно положил потный конверт в дорогую папку, и благодетель, застегнув молнию, снова скрылся в кабинете директора магазина.

Вышел буквально через минуту, раскрыл папку и велел покупателю забрать конверт обратно. Увидев вытягивающееся лицо мотолюбителя, он засмеялся:

– Да не беспокойтесь вы! Всё идёт по плану. Просто директор сейчас занят и просил зайти через десять минут. А мне как раз отойти надо на пять минут, не хочу, чтобы вы беспокоились, что я с вашими деньгами ухожу.

– Что вы, что вы, я вовсе не беспокоюсь, – залепетал вконец сконфуженный владелец денег, но благодетель был непреклонен, заставил покупателя забрать деньги и велел ему ожидать возле директорской двери и приготовить паспорт для заполнения документов.

Пока его новый знакомый куда-то ходил, покупатель ненароком раскрыл конверт и ещё раз прощальным взглядом окинул свои кровные трёшки, пятёрки и десятки, доставшиеся ему большим трудом и ещё большей экономией.

Вскоре появился благодетель, снова раскрыл папку, будущий мотоциклист снова положил в неё свой конверт, добавив теперь ещё и паспорт, и благодетель снова вошёл в кабинет директора. На сей раз он вышел обратно уже почти мгновенно и – о, ужас! – снова раскрыл папку, но уже со смехом:

– Забирайте свои деньги! Да не беспокойтесь вы так! Всё уже оформляется, вас вызовут в течение двадцати минут. А мне срочно нужно в министерство, и боюсь, не успею сегодня увидеть ваше счастливое лицо обладателя замечательного мотоцикла.

Они сердечно попрощались, и благодетель от всей души поздравил показавшегося ему симпатичным покупателя с удачной покупкой, а симпатичный покупатель от всей души приглашал его в гости, обещая роскошную рыбалку и невиданную грибную охоту.

Минут через двадцать томительного ожидания в коридоре, счастливый мотоциклист решил снова заглянуть в заветный конверт, но обнаружил там лишь пачку аккуратно нарезанной газетной бумаги и внутри неё ещё почему-то смятый до плоского бумажный стаканчик от мороженого.

Вот и вся история. Кто-то, может, подумает, что директор магазина был в сговоре с мошенником, а ничуть не бывало. Директор, хоть и находился всё время в кабинете, ни сном, ни духом к мошенничеству не был причастен. Во всяком случае, конкретно к этому мошенничеству.

А было дело так. В первый раз бескомпромиссный радетель коммунизма вломился к директору с претензией, что купил у них неделю назад резиновую надувную лодку, а она некондиционная. Поспорив пять минут, он понял свою неправоту и ушёл.

Во второй раз он зашёл спросить, будут ли в следующем квартале велосипеды Пензенского велосипедного завода.

Третий раз последним должен был быть, но в этот заход посетитель раскрыл свою папку, как будто в поисках какой-то бумаги для директора, а на самом деле, чтобы сравнить конверт будущего пострадавшего со своим, приготовленным заранее. Мошенник не ожидал, что у пострадавшего, простого и хорошего советского человека, в конверте будут преимущественно трёх- и пятирублёвки. И он окажется толще, чем рассчитывал мошенник, поленившийся нарезать лишней газетной бумаги. Пришлось бедняге ещё четвёртый заход сделать, предварительно выудив из мусорки возле магазина бумажный стаканчик от мороженого и присовокупив его к своей основной сумме.

17

Анатолий Константинович всё-таки гениальный был придумщик, и я до сих пор считаю, что делёжка поровну между нами была несправедливой его затеей. С рекламными письмами, это так было – мелочь по карманам тырить. Но через короткое время у него новая затея появилась – купить брокерское место на недавно появившейся Российской товарно-сырьевой бирже и непременно опять пополам.

Я даже ещё знать не знал, что появился такой гениальный бизнесмен, который придумал такую гениальную структуру, а Толя уже загорелся стать биржевым брокером.

Изобретателя новой биржи звали Константин Натанович Боровой. Да и сейчас так зовут. Но тогда мы ещё не знали, как зовут нашего будущего благодетеля, Толя мне только рассказал, что брокерское место на бирже сегодня стоит 282 000 рублей и с каждым днём дорожает. И если бы я вчера не водку пил, а кумыс, мы купили бы место гораздо дешевле. А завтра будет в два раза дороже.

Я ему возражал вежливо:

– С чего это ты взял, что завтра дороже будет? Может быть, наоборот, в два раза дешевле… Подумать надо…

– Потом будешь думать! Завтра я сам тебе водочки куплю! А сегодня нам срочно нужно по четырнадцать тыщ найти, чтобы десять процентов стоимости внести! Вставай уже!

– А остальные 90 процентов где возьмём?

– А на остальные 90 нам сама биржа рассрочку даёт. На бирже мы быстро заработаем и рассчитаемся.

В это время, напомню, хлеб всё ещё 20 копеек стоил. Это если в Чирчике, но там большая буханка. А в Москве, скажем, батон нарезной всё ещё 13 копеек стоил, но масса его много меньше была чирчикской буханки.

То есть 28 200 рублей – немалая сумма, хоть это всего и 10 процентов от стоимости. Пришлось вставать. Пришлось думать. Друзей, конечно, напрячь опять пришлось.

Деньги удалось собрать только завтра, но сегодня мы своё брокерское место зарезервировали.

На Российской товарно-сырьевой бирже продавалось всё – от носков до автомобилей «Жигули». Вот хотел сейчас написать без слова «автомобилей», но подумал, что читатель может решить, что это про пиво, и это снизит значимость упомянутой биржи.

И понеслась наша брокерская жизнь! Сами мы, конечно, в торгах не участвовали – брокеров наняли. Толя совсем нет, а я иногда и сам забредал и руководил нашим брокерским отделом. Тогда мы покупали партию веников из сорго или весь тираж двухтомника Зигмунда Фрейда. А это, оказывается, были не самые лучшие вложения.

Вскоре и Толя заметил, что водку пить у меня лучше получается, чем биржевать, и начал задумываться: не пора ли нам продать наше брокерское место. Тем более, что цена на него выросла и можно уже было получить три с половиной миллиона против 282 000 потраченных.

Пока мы с ним думали и решали, цена на наше брокерское место подскочила до шести с половиной миллионов рублей. И тут мы уже перестали думать и быстренько продали наше брокерское место.

С чемоданами вырученных денег мы кинулись по магазинам – квартиры и другую недвижимость законно тогда купить ещё было нельзя.

Но мы опоздали – магазины уже были пустые совсем, как голова после вчерашнего застолья. В промтоварные и соваться было нечего, а полки продуктовых магазинов буквально пару дней назад ещё были уставлены километрами консервов с морской капустой по 40 копеек и сушёными бананами по 90 копеек. Я морскую капусту очень люблю и, заходя в магазин, подсчитывал судорожно, сколько на свою половину в 3 250 000 рублей смогу банок купить.

Но нисколько не получилось – сегодня полки магазина сверкали белизной и чистотой, как операционная кремлёвской клиники. Не понимаю, почему вообще магазины были открыты – продавцам абсолютно нечего было делать.

И вот здесь Толе его резисторы вспомнились. Мы зашли в пустой радиомагазин. Он не совсем пустой был всё же, то тут, то там на полках валялся какой-то неликвид сорокалетней давности.

И Толя сказал продавцу, чтобы он полки полностью освободил – мы покупаем всё. Склад тоже надо вычистить, мы и со склада покупаем тоже всё. Магазинщики не спорили, всё собрали, до последней крошки. Барахла набралось много, мы еле в «Ниву» мою всё запихнули.

– Сколько с меня? – завопил счастливый Толик.

– Семьсот двадцать восемь рублей и семьдесят девять копеек!

Мы приуныли… Что же делать с остальными шестью миллионами четыреста девяноста девятью тысячами двумястами семидесятью одним рублём и двадцать одной копейкой?

– Что, совсем больше ничего нет? – спросил расстроенный Толя.

– Совсем ничего, – горестно развёл руками директор магазина. – Можете сами обыскать.

Но нас выручил сам Константин Натанович, который так нас сильно озолотил. Пока мы по магазинам бегали, он оказывается, акционерное общество открыл под названием РИНАКО. Телевизор по всем каналам захлёбывался рекламным слоганом, который я, может быть, помню неточно:

Вот разбогатею и куплю собаку,

Назову не Шариком, назову Ринако.

Чтобы разбогатеть до покупки собаки, мы с Толяном побежали и купили акций РИНАКО на сто тысяч рублей – по пятьдесят каждому. Там же, в новом офисе, торговали акциями ещё одного нового акционерного общества гениального Борового – «Ваше коммерческое телевидение». Взяли до кучи и этих по двадцать пять тысяч на лицо.

Потом нашли других ловкачей – акционерное общество «Военно-промышленная инвестиционная компания». Здесь мы уже не мелочились – купили по 500 акций каждому стоимостью по тысяче рублей за каждую.

Мудрый Толя говорил, что инвестиционный портфель должен быть диверсифицирован – разные акции будут расти в цене по-разному.

Но здесь он ошибся – кинули нас все эти АО без затей и совершенно одинаково.

В общем, распорядились своими миллионами мы довольно бездарно – накупили на нашей же бирже всякого мусора, а на остатки съездили с Толей в круиз по Средиземноморью.

«ВПИК», конечно, гады, но на «Ринако» и ВКТ я не в такой обиде – я прощаю все свои потери Константину Натановичу за один его поступок.

Это случилось ещё до того, как мы с Толей продали своё брокерское место на РТСБ. В самом конце советской власти и нашей с Толей биржевой деятельности, в августе 1991 года, мы с Боровым несли огромный российский флаг во всю улицу Кирова, который за ночь успели пошить в здании биржи. Путь лежал неблизкий до Белого дома, и на Лубянской площади дорогу нам преградили танки, но в последний момент давить нас они всё-таки не решились.

Жалею ли я об этом эпизоде в своей биографии? Нет, никогда!

18

Фирма наша разрасталась. Мы сняли большой подвал в Свиблово и набрали штат. Я съездил в Промстройбанк и довольно легко получил кредит в десять миллионов рублей, о котором вскоре забыл, но утешает одно – не один я забыл, они тоже забыли.

У нас уже был не один помощник, а человек до сорока работников от компьютерщиков до сторожей. И милиционеры дежурили при входе. И ещё собака Толина поселилась у нас в подвале – огромный немецкий дог по имени Бари. Он быстро влился в коллектив и стал его полноценным членом. Ночными сторожами у нас подрабатывали мои друзья из числа творческой интеллигенции, и они время от времени устраивали ночные пирушки. Барика тоже не обходили, и он, бедняга, напивался подчас так, что ноги его разъезжались в разные стороны и он падал.

Даже не знаю, что бы мы без Толи делали. Бандиты тогда в очередь выстраивались, чтобы ввалиться к предпринимателю с предложением, от которого невозможно отказаться. К тем, кто попроще, приходили и говорили, что на нашей территории, мол, работаете, ребята, делиться надо. Тем, что покруче, ворковали, что господа вы уважаемые, делом занимаетесь серьёзным, вам защита нужна. Милиционеров, стоящих при входе, они не боялись и даже в упор их не видели. Милиционеры их тоже не замечали.

Но у нас проблем с бандитами не было. Один только раз ввалилась к нам компания из пяти-шести особей коротко стриженной молодёжи в кожаных куртках и сообщила, что такой уважаемой фирме непременно защита нужна, а они как раз на этой территории за порядком следят.

Все, кроме Толи, оцепенели. А Толя не оценил вежливого тона гостей, смело шагнул к ним и строго спросил, от кого они работают и почему позволили себе прийти без звонка. Разговаривать с кем попало у него времени нет.

Старший из стриженых выдержал паузу, сверля ледяными глазами моего Толю, и спросил очень тихо, но веско:

– Мы от Отари Витальевича работаем. Могу ему позвонить.

Толя обрадовался:

– Звони, конечно, и не забудь сказать, что он мне партию на биллиарде на Аэропорте остался должен.

Свирепый глаз заколебался, но звонить никому не стал. Толя потребовал, чтобы незнакомцы представились, он сейчас сам позвонит Отари Витальевичу и расскажет, что его нерадивая шпана без толку шляется на районе, серьёзных людей от дел отвлекает.

Незнакомцы вдруг засобирались – вспомнили, что у них дела неотложные:

– Мы в следующий раз зайдём!

– Милости просим! Отари Витальевичу привет! – радушно провожал незваных гостей Толик.

Следующего раза не случилось. Больше к нам никто не приходил – ни от Отари Витальевича, ни от кого бы то ни было ещё.

Кстати, Толя не блефовал – он действительно был знаком с Отаром Хванчкарашвили ещё по прежним далёким временам.

Наладив работу, мы с Толяном решили отдохнуть и проветриться в Таиланде. Поселились там в маленьком, но роскошном отеле на берегу океана близ города Патайя. Такого великолепия я раньше не видел – сады диковинные, бассейны, пруды с золотыми рыбищами по килограмму каждая, скульптуры мраморные, мебель садовая из витого чугуна. И всё это великолепие прямо на берегу океана и только на четверых. Дело в том, что, кроме нас с Толей, в отеле жили ещё только два молодых человека, остальные номера пустовали.

Вообще, русских в те годы не так много ездило, но двое наших соседей по отелю оказались-таки ими, точнее, один был русский, другой татарин.

Соседи оказались приятными во всех отношениях людьми, дружелюбные и вежливые. Сразу видно, что бандиты на отдыхе. Потом, познакомившись поближе, мы узнали, что они не совсем бандиты, но бойцы профессиональные – борьба, каратэ, бокс – всё в одном флаконе. То ли они телохранителями где-то трудятся, то ли костоправами – неясно, а спрашивать бестактно как-то. Но зато о своём хобби ребята рассказывали с удовольствием – оказывается, в свободное время они ещё на «Мосфильме» каскадёрами подрабатывали. Они очень интересно рассказывали о каких-то киношных эпизодах, и мы подружились.

Всюду стали ходить вчетвером.

Однажды вернулись мы в отель из города как обычно, около двух часов ночи, и сели за столик у бассейна горло промочить.

Хорошо, тихо, вокруг ни души, весь обслуживающий персонал спит давно и не в отеле даже, а у себя дома. Только мы да лунная дорожка, убегающая в океан.

Вдруг наша идиллия была нарушена – из кустов выполз какой-то обкуренный абориген и, не мешкая, направился к нам. Подходит и говорит без обиняков на своём полуанглийском, полутайском, что вот, мол, тут такое дело, что Америка – это намбер ван, а Россия, наоборот, – недоразумение сплошное. Не знаю про первую, но насчёт второй я мог бы согласиться, если бы этот разговор не в Таиланде и не с незнакомым обкуренным тайцем был.

Кстати, вблизи нежданный гость уже не показался таким уж сильно незнакомым – какое-то отношение к отелю он имел. Видел, видел я его пару раз то лампочки вкручивающим, то газон стригущим.

И вот теперь этот поклонник Америки стоит перед нами и всякие песни обидные поёт про географию. Я кстати, допускаю, что, если бы мы были американцами, он бы пел свою песню наоборот. Ну, не понравились мы ему, что делать!

Мои уставшие от впечатлений длинного дня друзья знали, что делать, но я их остановил, потому что международные отношения – это моя прерогатива.

Я сдержанно поблагодарил туземца за исчерпывающую политинформацию и дружелюбно предложил ему продолжить путь, который он из-за нас вынужден был прервать. В ответ на это разумное предложение мой визави понёс что-то насчёт тайбоксинга. Дескать, он сейчас выступит, а я буду иметь возможность по достоинству оценить его мастерство. Мои товарищи нетерпеливо заёрзали на своих стульях, но я их снова остановил и выдал оппоненту контрпредложение: заменить тайбоксинг армреслингом. Русоненавистник неожиданно легко согласился, и мы пошли с ним за другой столик, чтобы было где локти расставить.

Пока мы шли вдоль бассейна, я размышлял о глупости моего соперника: на что он рассчитывает, когда его вес пропорционален моему, как 1:3. Но противник мой оказался не столько глупым, сколько подлым. Когда я шёл по самой кромке бассейна, он, семенивший сзади, вдруг изловчился и толкнул меня. Но, не рассчитав разность наших масс, незадачливый таец скользнул руками по моему мокрому после купания телу и сам полетел в бассейн. Я же в недоумении и возмущении остался стоять на берегу.

Из-за нашего столика раздались хохот и аплодисменты. А подлый тайбоксёр тем временем стал проявлять себя как тонущий. Простодушный, я помог ему вылезти из бассейна, после чего, не мешкая ни секунды, он снова попытался столкнуть в воду меня. Но снова я остался стоять на берегу, а мой толкатель снова очутился в воде. Он, наверное, плохо в школе учился по физике, если не понимает, что при соотношении масс, как 1:3, надо рычаг использовать или строительную технику.

За моим столом смех перерос в гомеричский, а обиженный таец больше не стал изображать тонущего, отплыл в сторонку и сам вылез на берег.

И в этот момент я вдруг вижу, как из темноты, из-за каждого дерева, каждого куста вырастают и двигаются в мою сторону фигуры друзей нашего надоедливого туземца. Прямо, как тараканы, только покрупнее. Вероятно, его коллеги по тайбоксингу.

Я с грустью понял, что переговоры на высшем уровне провалены, поняли это и мои товарищи, но с радостью. Они с облегчением вскочили из-за стола и моментально оказались возле меня. И вовремя, ибо один из самых шустрых гостей примеривался уже своей изящной тайской ножкой в мою грубую татарскую головушку.

И тут началось! Прямо как на «Мосфильме». Наши с Толей новые знакомые показали себя во всей красе! Они встали между нами и нападавшими и косили агрессоров мельтешащими руками и ногами, как из автомата.

Мы с Толей никакого участия в драке принять не могли – наши защитники танцевали вокруг нас, не давая ни нас достать, ни нам как-то поучаствовать в дикуссии. Но нападавших всё прибывало и прибывало, и они уже начинали нас теснить.

Из-за спин наших друзей, умудряющихся в своём бесконечном танце загораживать нам всё поле боя, мы с Толей ничего не могли разглядеть. Тогда мы стали хватать тяжёлые стулья из кованого чугуна и бессистемно кидать их через головы наших защитников в эпицентр пожара. Что-то вроде артиллерии.

Я кидал, как учили меня на разгрузке вагонов, чтобы не устать – размеренно и неторопливо. Но стулья вскоре закончились, и пришлось нам браться за кресла и столы.

Противник всё прибывал, и мы стали тесниться к отелю, в котором так ни единой души и не было, чтобы хотя бы позвонить в полицию. Мы уже были совсем рядом со зданием, и, кинувши последний стол через головы моих защитников, я бросился внутрь звонить в полицию.

Первое, что я увидел в холле, это лежащий навзничь без признаков жизни любитель Америки, виновник всего торжества. Кто его здесь мог пришибить, ведь никто из нас с момента начала конфликта в отель не заходил? И понял я, что эта скотина, заварившая всю кашу, попросту сбежал и прятался в холле, пока не увидел меня. Тогда он лёг на пол и притворился бесчувственным или мёртвым. Хотелось мне пнуть мерзавца, но времени на это не было, бой уже шёл в холле.

Полиция подоспела вовремя, и вскоре мы с Толей оказались в полицейском участке. Оказалось, что от наших действий тяжело пострадало тринадцать мирных тайских тружеников, девять из которых госпитализированы. Кроме того, мы разнесли по кочкам весь прибрежный отель, гостеприимно нас приютивший, а именно – фонтаны, балконы, бассейны с золотыми рыбами, статуи древнегреческих богов и ещё четыре стола, восемь кресел и четырнадцать стульев из кованого витого металла.

Отвечать пришлось нам с Анатолием, ибо наших подельников тоже увезли в госпиталь, где наложили девять швов на голове Рушану, а Сергею восемь. Но вскоре их тоже привезли в полицию и закрыли нас четверых в одной камере.

Не помню, сколько мы просидели, прежде чем снова начались переговоры, теперь уже нас с полицейскими. Мне, как опытному дипломату, наша компания делегировала все полномочия. Переговоры были трудными, и одним днём дело не закончились. В итоге сошлись на четырёх тысячах долларов. Но за эту сумму полиция должна была нас ещё из разрушенного отеля вывезти и перевезти в другой, в самой Патайе, уже без океана, но с бассейном, где мы могли бы спокойно дожить оставшиеся нам от таиландского отпуска несколько дней.

Мои товарищи больше не вернулись в свой отель, даже за вещами. Меня одного свозили полицейские забрать все вещи и сразу отвезли в Патайю, в новый отель. А чуть позже привезли и моих товарищей.

Хочу успокоить сегодняшних туристов – описываемое мной действие происходило в начале девяностых, когда руссо туристо для таиландцев что-то вроде белых медведей были. Вот слышали же, что есть такая страна и глобуса она чуть ли не половину занимает, а кто, что, зачем – непонятно.

19

Мы потом ещё в круиз по Средиземноморью с Толей съездили. И тут он единственный раз на моей памяти напился. Сейчас я понимаю, мне кажется, какие чувства тогда им овладели. Вот он – сиделец и изгой, вдруг дожил до того, что в круиз едет, как белый человек, с заходом в порты лучших европейских стран.

Он умудрился напиться ещё до входа на трап нашего корабля, мирно ждущего нас в Одесском порту.

Когда мы добрались до своих кают, Толя уже совсем поехал и предлагал молоденькой стюардессе, или как там у них это называется, двести долларов, чтобы она вступила со мной в половой контакт, а он за эту же сумму по-стариковски понаблюдает со стороны. Девушка была возмущена, я тоже – мне он за стариковское наблюдение ни цента не предложил, скотина такая!

Однако закругляться надо. Никому не интересны наши с Толенькой круизы, а тем более описание подробностей.

Я только чего хотел сказать – этот круиз стал последним, когда мы были так счастливы вдвоём. Не надо думать неправильно, прошу, – мы были счастливы, как друзья.

Ещё до круиза дела наши были совсем уже нехороши. Компания наша компьютерная хирела на глазах. Конкуренция стала страшной. На рынок ворвались бывшие коммунистические и комсомольские функционеры с деньгами партии и связями в правительстве и попы во главе с патриархом всея Руси, разжиревшие на беспошлинной торговле питьевым спиртом и сигаретами.

Очень скоро стало ясно, что счастье наше кончилось. И тут Толя делает ход конём – объявляет мне, что уходит из фирмы. Уходит как настоящий мужчина – ничего, кроме трусов с собою не берёт. И даже больше того – Барика нам оставляет. Хотя кому нужен был спившийся уже к тому времени Барик?

Толя нашёл каких-то старых знакомых, и они устроили его в группировку, базирующуюся на фармазаводе «Херейн», хозяином которого был знаменитый тогда Дрынцалов. Группировка эта когда-то и помогла новому хозяину отжать успешный советский завод и была на заводе главной в руководстве. Так им казалось до какого-то времени.

Так и братьям Хванчкарашвили казалось тогда, что они вкупе со своими шестёрками Мудзоном и Ротенбаумом всегда будут руководить Москвой. Но времена менялись, и братьев пришлось застрелить, а певцы удовольствовались местами в Госдуме.

И Дрынцалов тоже вышел в большие политики и забыть захотел, конечно, тут же тех, кто его из грязи когда-то вытащил. Пришлось всю группировку поубивать. И надо же было Толе незадолго до этого туда влиться!

В последний раз мы с Толей виделись на проходной «Херейна». Он был очень счастлив и воодушевлён. Сказал мне, чтобы я готовился, – скоро он меня на «Херейн» заберёт. Он уже со всеми переговорил, и все согласились, что такие люди, как я, им очень нужны в руководстве.

Не забрал, скотина! Хотя нет, он не виноват – он никогда не разбрасывался невыполнимыми обещаниями. Он не смог не по своей вине, он исчез. Вся группировка в одночасье исчезла, но до неё мне дела нет. Исчез Толенька мой, и тела его не нашли до сих пор.

20

Он позвонил… Позвонил однажды и в жизни моей тем звонком большой след оставил. И я всё время жду, но он не звонит больше. Много лет не звонит, и ясно, что не позвонит больше никогда, но я всё равно жду.

Теперь он уже реже меня мучает, а в первые годы я очень тяжело ощущал пропажу Анатолия Константиновича. Ночами часто снился мне он, причём так явственно, так отчётливо, что, проснувшись, я ещё минут пять никак не мог поверить, что неживой он, это лишь сон был. Наверное, потому это, что не похороненный и свидетельства о смерти нет.

Поэтому, надо думать, и меня долго ещё не трогали насчёт поделиться, и только когда всем стало ясно, что больше Толя не появится, на меня, как мухи на дерьмо, кинулись «разруливатели вопросов», воркуя задушевно, что надо поделиться.

Делиться, впрочем, уже было нечем, но Толя продолжал помогать мне разговор вести с бандитами. Он приходил ко мне во сне, как обычно, многословный и смешливый, и учил, что и кому я должен сказать, чтобы отстали, а на какую стрелку вовсе не должен ходить – там в меня пулю всадят. Я удивлялся мудрости его советов, он казался мне аксакалом, а ведь было ему всего сорок лет.

С его ли помощью или нет, но от меня отстали.

Незадолго до полного краха моей незадачливой бизнес-карьеры мне позвонила жена Толи Надира. Позвонила и приехала ко мне в офис, откуда уже выносили вещи. Приехала, поговорили мы о том о сём, и она попросила денег – совсем ей тяжело одной сына Костика растить.

Просьба была вполне уместной и законной. Но денег у меня уже не только в сейфе не было, но и в кармане случилось только то, что я сегодня, в 6 утра выехавши потаксовать, сумел заработать. Я, конечно, отдал ей всё и сказал, что завтра ещё где-нибудь разыщу и непременно ей домой привезу. Она посмотрела на меня пристально и с сожалением и не велела больше приезжать. Потом я её следы потерял.

Распродав остатки компьютерного барахла и бытовой техники из нескольких когда-то магазинов, я закончил очередной этап своей жизни, протекающей почему-то всегда по синусоиде, и в очередной раз впал в бедность.

Меня это, правда, уже мало занимало – я нашёл себе новое увлечение и почти переехал жить в писательский городок Переделкино.

У Толи никогда не было друзей. Облик его жуткий и путь, который он выбрал, не предполагали настоящей дружбы. И вот всего за три года до смерти в его жизни случилась настоящая и бескорыстная мужская дружба.

Настоящая дружба всегда наносит непоправимый урон каждому – оба становятся другими людьми. И наша дружба – не исключение. Он стал другим человеком, что-то взяв от меня, и я за эти три года нашей дружбы стал другим человеком.

Он был вором когда-то, а кончилось дело тем, что это я у него наворовал много.

Помню, ещё в раннем детстве меня бабуля любимая всё время уговаривала красть. Она говорила, чтобы я воровал у всех, кто имеет какие-то знания. И дружить я должен с теми, кто имеет много знаний, тогда будет много, чего украсть. Она переборщила, бабуленька моя. Я послушался её и за жизнь свою успел украсть так много, что в голове моей огромной не помещается давно. От переполнения её так и подмывает взорваться иногда, бестолковушку мою, наполненную ворованными знаниями. Надо бы отдать кому-то, так не берёт же никто.

Он давно мне не снился, не говоря уже о том, чтобы позвонить. А тут вдруг опять, как раз, когда я заканчиваю этот опус. И опять живой, опять смеющийся всем своим испещренным глубокими оспинами лицом. Говорит: я же специально так долго скрывался, чтобы понять, как ты ко мне относишься.

А как я отношусь? Не знаю.

Я позвонил своему сыночку старшенькому. Он, конечно, тогда маленький был, но вдруг вспомнил:

– Я прекрасно помню дядю Толю-волшебника. Он всегда был весёлый, громкий, шутил, показывал фокусы, смеялся. Один только раз я спросил его о чём-то, и он неожиданно ответил на мой вопрос серьёзно. Не помню, о чём я спрашивал, не помню, что он ответил. Но то, как резко он переменился, каким стал грустным и тихим голос его, как он не смотрел на меня, отвечая, – этого не забуду никогда.

И я тоже не забуду.

И снись мне дальше, Толя! Я больше ничего тебе не должен.

Время пить водку

Бывали разные времена, прошу поверить на слово. Владимир Семёнович вспоминал, что бывало даже, что и цены снижали. Я и сам прекрасно помню всё и знаю даже, что дальше будет.

Так вот, хочу задушевно признаться, что много лет пил исключительно водку. В детстве, конечно, кислогоном всяким домашним пробавлялся и бормотухой, но не от начитанности – от безденежья.

А как на ноги встал, так кроме водки, ни с чем ко мне больше и не подходи. Всякими виски и прочим пойлом клизму себе сделайте, меня же оставьте с моей музыкой.

Но это тоже уже было давно. Потом я как-то стареть начал и с водки на красное сухое вино вынужден был перейти. Объём пришлось увеличить в разы, но в общем и целом жизнь продолжала удаваться. Потом я почувствовал, что и красное вино уже тяжеловато заслуженному советскому пролетарию, и перешёл на белое.

Сейчас совсем уже было на кефир думал перейти, так опоздал чуть-чуть вскочить на подножку уходящего поезда.

Однако зачем вся эта вкусная преамбула, за исключением кефира? А затем, что я про раньше собрался рассказать, когда ещё водку любил.

Тогда время от времени мне разные знакомые и незнакомые люди водку в подарок приносили. И не простую, как во времена, когда я сантехником в военном общежитии подвизался, а пафосную и этническую. Коллекционную, можно сказать, в красивых бутылках.

И вот однажды, когда деньги в семье совсем закончились, даже и литр винишка за рубль семьдесят в соседнем сельпо не купить, я вдруг вспомнил, что коллекция же у меня имеется!

– Жена, а где тут у нас водка в красивых бутылках, даренная мне за писательский талант? Что-то я не помню, чтобы я её дегустировал, и на бутылочные осколки не помню, чтоб наступал?

А она мне нагло так:

– Так нет, любимый, в доме даже капли водки, я за этим строго слежу!

– Ааа… А где же мои подарки за писательский талант? Я же хорошо помню хоть двух-трёх настоящих трезвых читателей на этой земле!

А она, бесстыжая, глазом не моргнув, отвечает с улыбкой:

– Я твоей водкой, любимый, пульверизатор для мытья окон заправляю. Сильно уважают твой писательский талант – я даже забыла, когда специальную жидкость для этого покупала.

Я аж задохнулся от возмущения – вот для чего я пишу, оказывается.

– Ты что – совсем?!!

– Нет, это ты совсем, поэтому водку я в доме не держу! С вином ещё туда-сюда – рассказики пишешь. А с водкой ты слишком активный становишься и кидаешься огород копать. Потом три дня лежишь в коме, и всё, что ты посадил, успевает засохнуть.

И вы ещё хотите, чтобы я 8 марта праздновал после этого?!

Уткнулся я горестно в окно монитора, обиженный, но высокий интеллект и здесь не позволил впасть в уныние:

– Что-то у меня монитор запылился. Где у нас пульверизатор?

Жена, бесхитростная такая, принесла требуемое.

Хорошая жидкость оказалась, по-моему, словацкая грушевая. И главное – бутылочка почти полная была, вовремя я успел.

Успел-таки! Хоть к последней бутылочке, но успел. А сколько всего хорошего в жизни своей бездарно проморгал!

Жить по графику

С этими эпидемическими ограничениями совсем редко стали мы с друзьями видеться, а тем более выпивать. Мы и в молодости-то не частили – ну, пять раз в неделю, ну, шесть, редко чаще. Здоровье, знаете ли, не купишь. Опять же работы много, за всякой пьянкой не угонишься.

Один из моих друзей особенно благоразумен, он в нашей компании широко известен как входящий в тройку лучших романистов всех времён и народов, уступая пока немного Толстому с Тургеневым. Но он скоро их обойдёт, тем более, что это было бы и логично – его фамилия в алфавите буквой раньше стоит, чем фамилии его конкурентов. Я его вообще побаиваюсь – сам, кроме заметок на шнурках от ботинок, других литературных жанров освоить пока не сумел. К тому же он образованный, аж жуть. А я уже перестал скрывать, что и в школе-то не учился.

Ну так вот, друг, говорю, у меня очень порядочный и правильный. Всё у него по полочкам. Увидит у меня в машине бумажку на полу и тут же начинает биться в падучей: останови, мол, я пойду мусорку искать. И неважно ему, на перекрёстке ли я стою или мчусь по автобану.

И даже алкоголизм у него строго регламентирован по дням недели – когда пить, когда опохмеляться. Не дай бог сделать наоборот!

Но и на солнце есть пятна, и друг мой тоже без недостатков не обошёлся. Он, видите ли, не может пить один, без компании. Такая психическая особенность, я бы даже сказал, заболевание. Ну, все мы не без уродств, друзей не выбирают.

И вот он меня корит всякий раз:

– Вот если бы ты вместо того, чтобы в Candy Crash играть, когда умные люди с тобой разговаривают, озаботился бы однажды бессмысленностью своей никчемной жизни, ты бы научился, как я, выпивать не с бухты-барахты, когда приспичит, а по системе! Это же не понос! А ты живёшь, как перекати-поле – ни толку, ни смыслу, ни даже малейшей попытки научиться жить, как нормальные люди, или, хотя бы правильно пить.

Я лениво возражаю, что поздно, дескать, мне учиться, я и сам в этой области давно в профессорах ходил бы, если бы не завистники. А друг ещё пуще ярится:

– Нет, нет и нет! Ты никчемный человек! Но из тебя ещё может какой-никакой человек получиться, если ты научишься пить по системе! Ну, вот посмотри, хотя бы на нас с Владиком, ведь мы интеллигентные алкоголики – пьём строго два раза в неделю: в среду и в субботу.

Я вынужден был согласиться, и зачем бы я стал спорить против истины. Действительно, они пьют два раза в неделю – в среду-четверг и в субботу-воскресенье. Даже понедельника не захватывая, что совсем уже глупо. И мне остаётся лишь дивиться их силе воли и по-чёрному завидовать.

А давеча он мне говорит:

– Завтра среда, хороший день, надо выпить.

Ну почему же не выпить завтра? Завтра, действительно, хороший день, среда. На том и порешили.

Назавтра я, как обычно, весь день, как пастушья овчарка, с языком на плече, бегал по делам всяким, все ноги стоптал. Ну и, конечно, перехватил где-то пару пивка, чтобы не свалиться от переутомления и обезвоживания в придорожную пыль.

Вечером прибегаю к нему, запыхавшийся. А ему блеск моих глаз не понравился – где он и глаза-то у меня разглядел. Шепчет зловеще:

– А ну-ка дыхни!

Я похолодел, но деваться некуда, дыхнул.

– Ах ты мерзавец! Ты уже напился, как свинья! Убирайся прочь и будь ты проклят вдребезги и пополам!

Понуро я побрёл в свою берлогу. Опять культурно выпить не получилось.

А через два дня суббота. И мои друзья хочешь-не хочешь, с утра пораньше отправились пить. График! И не просто на ближайший пляж, а в Ларнаку их потянуло. Там они встречают и провожают самолёты на ближних подступах к аэропорту: свистят, улюлюкают, хлопают себя по давно высохшим ляжкам и поют: «Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда!»

Меня в наказание оставили в Лимасоле шкаф собирать. Я ещё вчера, когда мы покупали этот шкаф, сильно огорчился, что третьего дня выбился из графика. А беда началась ещё позавчера, когда жена Владика решила, что им нужен новый шифоньер. Хотел я ей сказать, что лучше бы она другого мужа завела, но промолчал тактично. И мы поехали в Икею, но там подходящего по цене не оказалось, и мы вернулись в Лимасол в какой-то древесно-стружечный склад, который оказался совсем даже рядом с домом.

Быстро нашли сборный шкаф, цена была привлекательная – денег ещё на двадцать бутылок вина оставалось, всё остальное не так привлекательно. Толщина его древесно-стружечных стенок и дверок вселяла опасения, что мебель превратится в мешок опилок при транспортировке. Я ещё раз пожалел, что не умею жить по графику.

Тут друзья мои заторопились, опасаясь, что не успеют и суббота пройдёт так, что потом им будет мучительно больно, и помахавши мне платочками, впрыгнули в автобус. А я вернулся в их квартирку разбираться с шифоньером, или, как говорили в моей далёкой юности особо закоренелые интеллигенты, шифонэром.

Едва лишь я приблизился к этой куче дров с отвёрткой, из неё сразу посыпались опилки, но я был нежен и уговаривал её не капризничать. Главное было собрать каркас до такой степени твёрдости, чтобы он перестал извиваться, как змея, выплёвывая при этом ранее вкрученные шурупы вместе с истлевшими ещё до моего рождения опилками.

До обеда я пытался из этого киселя стоимостью в две бутылки вина за комплект сделать что-то прямоугольное. И мне это удалось-таки! Я вообще большой мастер! Осталась ерунда – дверцы навесить и в низ шкафа два выдвижных ящика собрать, это уже на десять минут работы. Эти ящики Лене вчера особенно понравились – вместительные, во всю ширину шкафа. И глубина вполне приемлемая – пьяного Владика можно затолкать.

И тут мне вдруг из дому звонят – не мог бы я одну из дочурок к подружке отвезти?

– Отчего же нет! – благосклонно согласился я, мысленно оттягивая и отпуская несуществующие подтяжки для брюк, которых у меня тоже нет. Действительно, надо сделать перерыв, отдохнуть, ведь самое страшное уже позади.

Еду обратно, и вдруг приятель мой Мичурин звонит – оказывается, его в магазин «Суперхоум» не пускают, как не сделавшего прививку или тест на ковид. А мы вчера как раз в этом магазине шкаф покупали, и вчера ещё пускали всех – ужесточение режима началось с сегодняшнего дня. И вот Мичурин просит, чтобы я со своей прививкой купил бы ему там, что ему надо. Ну, как не помочь другу, тем более, что он человек достойный, не обременённый никакими графиками?

Я подъехал к магазину, и мы с Мичуриным всю мою машину вверх дном перевернули в поисках бумажки о моей прививке. Нет бумажки, как сквозь землю провалилась. Ну, что делать? Едем, говорю, тогда хоть мне шкаф поможешь дособрать, тем более, что ты всё равно уже пьяный. Поехали. Вдвоём, конечно, сподручнее – он один ящик собирает, я – другой. Ящики вставили, гору лишних опилок под кровать замели. Красота такая, аж душа радуется! Прямо, действительно, шифонэр какой-то получился.

Осталось только дверцы навесить. А здесь вдвоём уже не развернуться, и добрый Мичурин усадил меня пивком дух перевести, а сам с энтузиазмом кинулся последние штрихи наносить. Одну дверцу он мастерски в две минуты повесил и повернулся ко второй. А вторую теперь левой рукой крутить надо. Не так сподручно, и Мичурин, забыв обо всём, решил присесть прямо там, в шкафу, на полки, пять минут назад поставленные. Я даже крикнуть не успел – в следующее мгновение раздался грохот, и Мичурин оказался на полу, а сверху него громоздилась бесформенная куча дымящихся пылью опилок!

– Скотина, – говорю я ему, – не умеешь по системе жить, иди повесься! Ты вчера пил?

– Пил…

– Сегодня надо было пропустить, будь ты проклят вдребезги и пополам, как справедливо заметил Михал Михалыч!

А сам я твёрдо надумал отныне жить по графику! Жалко только, недолго осталось с этими ковидными ограничениями.

Трезвость – норма жизни

Папа у меня большим поборником трезвого образа жизни был. Прямо до неприличия. Ну нравится тебе здоровый образ жизни, зачем же её всем портить! Дай ты людям спокойно помереть, от чего кому нравится.

Так нет, он почти до середины девятого десятка дожил, а всё не уставал поучать с юношеским задором своих молодых и старых родственников, как нужно правильно выпивать и с какой регулярностью. Нет, он, конечно, очень интеллигентно свои лекции читывал, не в лоб, а даже за рюмочкой для усыпления бдительности. Лекции обстоятельные, подробные, и не всякий воспитуемый в состоянии бывал досидеть до конца. Некоторые падали раньше. Дедушка таким делал назидательное замечание:

– Вот! Я же говорил!

Надо отдать должное моему папе – лекции его имели некий воспитательный эффект. Потому что после такой лекции воспитуемый длительное время даже смотреть на алкоголь не мог без рвотных спазмов.

Эта воспитательная страсть моего папы мне немного странной казалась, ведь больших приверженцев алкоголя в нашей семье практически не было. Если не считать… Ай, что там считать-то, к чёрту подробности!

Но надо заметить, что не всегда папа мой таким строгим был в отношении алкоголя. В молодости совсем не строгим. И к курению тоже примирительным. С друзьями по детдому и ремеслухе какие уж там особые строгости! Но у будущего моего папы устремления были нешуточные. Он образование мечтал получить инженерное и чтобы дети непременно в музыкальной школе учились. Ну, такой каприз был у человека. И вот родился у него сын, и счастливый папа на радостях тут же покончил и с выпивкой, и с курением. Чтобы ребёнку подрастающему примера не подавать плохого.

День не подаёт плохого примера, два не подаёт. Нет, ну в гости, конечно, пойти иногда случается или наоборот, и тогда совсем без возлияний не обойтись. И мне такие дни очень нравились. Потому что в такие дни папа бывал очень весёлым и мы с ним всякий раз боролись на ковре понарошку. Так что с показательными примерами получилось всё не так, как хотелось. Справедливости ради надо сказать, что гораздо больше примеров отрицательных я видел вокруг себя и зарекался когда-нибудь рюмку брать в рот. Зарекалась свинья в грязи валяться…

А папа посмотрел-посмотрел, в какую сторону развивается его чадо, и решил: да что я, дурак, что ли, – и перешёл на преподавательскую работу. И вдохновенно трудился, несмотря на возрастные и географические границы.

Едет, скажем, дедушка в Англию внучат навестить. А там зять Роджер, муж младшей доченьки Альфии, шестидесятилетний аристократ-англичанин, крупное финансовое светило. Роджер любит хорошее сухое вино и выпивает в течении дня обычно одну или две бутылки. Дедушка какое-то время смотрит на это неодобрительно, а потом присоединяется, чтобы за бокальчиком провести с Роджером душеспасительную беседу.

На следующий после удачно проведённой беседы день ни лектор, ни его слушатель не то что выпить – с постели встать не могут.

И только недоумевающий Роджер, принимая от жены холодный компресс на лоб, мучается вопросом: ну почему, почему её папа такой строгий ревнитель трезвого образа жизни? Почему нельзя чуть помягше?

А она ему:

– Ты видел, дурачок, на столбах высоковольтных таблички висят: «Не влезай, убъёт!» Сам уже понимать должен! Что мне, на папу табличку вешать?

Но особенно не повезло первому зятю Толику. В смысле первому мужу Альфии. Толик вообще непьющий, поэтому после первой же лекции тестя он чуть не умер, бедный. Но зато теперь можно быть уверенным – до конца жизни он больше к спиртному не прикоснётся.

И мне обидно немножко – меня папа обошёл. Со мной он за бокалом вина никогда воспитательных бесед не проводил. Возможно, понимал, что я и сам из профессорского состава и учить меня будет большой бестактностью.

Напоследок он всё-таки ещё раз показал мне хороший пример. Хотя я за всю нашу жизнь не могу припомнить от него ни одного плохого примера, только хорошие.

Вот наступил его последний день, и врач сказал, что папе теперь всё можно. Пусть выпьет и покурит с удовольствием. Я побежал, воодушевлённый, притащил пива вкусного, раскурил ему сигарету. Он сделал одну затяжку и вернул мне сигарету, пригубил стакан и поставил на тумбочку. Посмотрел на меня с улыбкой и прошептал:

– Вот видишь, сынок, я же говорил…

О некоторых особенностях характера престарелых ослов

Я мало, что рассказиков придумывать не умею, так названия им давать – вообще нож острый по самые фаберже. А друзья у меня такие умные, что я на них, как на солнце смотрю – в маске сварщика. Нет, правда, правда, а они, конечно, всякий раз об меня ноги вытирают до полного износа подмёток. Просто дедовщина какая-то пожизненная.

Нет, я понимаю, старики всегда такие – шипят и ущипнуть хотят, это нормально. Вот гусак Лёня тянет ко мне свою длинную шею:

– Что ты пишешь? Ну, что ты пишешь?! Ты сам-то посмотри, что ты пишешь!!! Ты хоть понимаешь, что это не литература никакая? Фантазия у тебя очень, очень слабая! Чудовищно скудная у тебя фантазия не то, что для писателя, но даже для истопника!!

– Не литература? А что это у меня? Мягкий шанкр?

– Да что угодно! Чечётка с пуканьем, кёрлинг, макраме… Что угодно, только не литература! Ну вот сам посмотри, что ты пишешь?

– Ну не знаю… Вот, например, захотелось про Виктора Викторовича Конецкого вспомнить. Некоторые называли его писателем-маринистом, но это звучит так же оскорбительно, как обозвать Воннегута или Стругацких писателями-фантастами. Нет, они были просто писателями. Вернее, так – они были просто Писателями. Говорят, талантливый человек во всём талантлив. Вот и Конецкий, как подобает гению, был талантливым не только писателем, но и художником.

– Ты сумасшедший? Какой Конецкий? Зачем? Почему? Замолчи наконец!

Вот только в вокале он не преуспел. Об этом вспоминал его друг режиссёр Георгий Данелия, который снимал фильм «Путь к причалу» по сценарию Конецкого:

Два с половиной месяца мы провели в одной каюте – изучая материал к фильму, шли на сухогрузе «Леваневский» по Северному морскому пути. Каждое утро Конецкий пел. Пел он фальшиво, гнусным голосом, всегда одну и ту же песню… Ох, как хотелось ему врезать по затылку! Но я сдерживался.

В другом исполнении эту песню я услышал, когда мы вернулись из плавания и пошли в гости к писателю Юрию Нагибину. Там усатый худой парень взял гитару и запел: «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…» Я тронул парня за плечо и вежливо сказал:

– Я вас очень прошу, пожалуйста, спойте что-нибудь другое. От этой песни меня тошнит.

Так я познакомился с Булатом Шалвовичем Окуджавой.

– Ты издеваешься, да? Почему, если спросить тебя который час, ты всё равно про Окуджава начинаешь рассказывать? Что за дефект такой странный?

– Ну почему дефект? Почему обязательно Окуджава? Вот же, про Конецкого с Данелия собрался рассказать! И вообще, чем тебе макраме не шоколад? И чёчётка с пуканьем вполне себе художественной на планете Марго представляется…

– Ты не на планете Марго, пукай без чечётки! Только не называй это «рассказиками». Рассказ предполагает хотя бы частицу вымысла.

– А зачем?! Да заставь ты меня фантазировать, разве сумел бы я Бабий Яр или Освенцим придумать? И никто не сумел бы! Зачем мне фантазии уважаемого мною писателя Стивена Кинга, когда ему в самом белогорячечном сне не может присниться то, что было у нас на самом деле.

– Ай, да что с тобой говорить, с дураком? Не спорь, а делай, что тебе велено! Сказано тебе было написать пару десятков книг к столетию Булата Окуджава! Мы бы после этого пару лет не на речке, а в театральном буфете пить могли бы! А ты опять всё испортил!

– Так написал я, написал! Не пару десятков, а полторы сотни написал! И где буфет? Теперь будем двухсотлетия ждать?

– Ладно, – примиряется он, – напиши, что ли, про Михалкова пару-тройку книг…

Я ему напоминаю:

– Про Михалкова ты сам написал лет пять назад. Где буфетные бутерброды с плачущим от пережиривания сыром и лоснящимся от самодовольства сервелатом? Да если бы Владик не работал, на что бы мы эти пять лет даже на речке пили бы без бутербродов?!

Лёня ещё туда-сюда, а Владик очень умный, ну очень, и злой потому, как казахский волкодав, который вчера волка не задавил. Нет, если он сегодня выпимши, тогда добрый, конечно, если вчера, тоже ещё ничего, а если позавчера, жди беды!

Я, было, хотел тему Конецкого развить и ещё одну цитату вспомнил, но и об неё они с отвращением ноги вытерли:

Надо рассказать и о своей болезни. Курить я начал рано, лет в тринадцать. Пишу об этом, т. к. табак и алкоголь в отрочестве действовали на меня схожим образом. Будили веру в мечту. В тринадцать лет я пьянел от махорки, как в шестнадцать-семнадцать от пива и вина. Первые выпивки связаны с первыми получками (очень мало нам платили, когда я был воспитанником военно-морского училища, но все-таки платили). И еще мы продавали пайковый сахар и мыло. Несколько раз в возрасте до 18—20 лет я напивался до отравления и отвращения. Но твердо помню, что с первых глотков алкоголя мне хотелось «добавить». Ощущение «недохватки» сопутствовало уже самым первым выпивкам. Мне было мучительно возвращаться из города в училище, если я не выпил хотя бы пива. Пили «ленинградскую» водку. Кажется, 150 грамм ее стоили 10 рублей. Запивали газировкой. Пили и «плодоовощное».

Но особенно их названия к моим рассказикам в бешенство приводят. Я и сам знаю, что название – не самое моё сильное место, Третьего дня рассказик гениальный написал про старого ослика и послал, конечно, идиот, друзьям любимым на отзыв, не удержался. Так лучшее, чем они мне ответили, было:

– Ну ты и осёл!

А я о другом там хотел рассказать. Как мы с семьёй жили тогда в новом панельном доме по улице Юбилейной. После грандиозных юбилейных торжеств 1967 года в каждом городе появились улицы с таким названием, и все они были застроены такими же домами, которые не так давно придумали и строили теперь невиданными темпами целыми не улицами даже, а микрорайонами и городами. Только в других регионах дома были пятиэтажные, а у нас в четыре этажа, видимо, в силу особых сейсмических условий. Ну и конечно, одинаковые школы на несколько микрорайонов и одинаковые детские сады. И, конечно, одинаковый кинотеатр «Октябрь».

Наш микрорайон строили на пустыре, прежде служившем полигоном для располагавшегося рядом танкового училища. Поэтому благоустройством особенно не заморачивались – возле каждого из домов жильцам выделили участки для сада-огорода. Но всем участков не хватало, поэтому их давали только тем почему-то, кто жил на первом и на третьем этажах. Наша квартира как раз была на третьем, поэтому огород у нас был. А папа мой очень азартный огородник был, ну очень, и садовод. Я таких больше никогда не видел. Он в Чирчике первым начал цитрусовые выращивать, а таких по форме, цвету и содержанию помидоров, какие он выращивал уже через много лет в Москве, я тоже больше никогда не видел.

И вот у нас огород, бывший танковый полигон, и вместо земли тут белая-белая пыль. И папа говорит:

– Так мы ничего не вырастим. Надо нам на огород навоза навозить. В Химпосёлок привезут машину, я договорился. Арбу с ослом у Вани Калитки попросим и перевезём потихоньку навоз за пять-шесть ходок. Хочешь заняться?

Кстати, раз уж вы хотели про Окуджава послушать. Данелия тогда опустил подробности о реакции Булата на то, что кого-то от его песен тошнит, но для меня было важно другое – ленинградец Конецкий знал и любил эти песни раньше, чем многие представители творческой элиты Москвы вообще узнали имя их автора. Это, конечно, прибавляло весу имени Конецкого в моих глазах. Хотя и он, конечно, был не без дефектов. Об одном из них он даже сам писал:

До двадцати лет ограничивался стаканом водки или бутылкой вина на двоих, но не от отсутствия желания, а от отсутствия средств. На «днях рождения» и других датах я напивался уже тогда. В моей семье алкоголиков не было. Отец любил выпить, но со вкусом, под хорошую закуску, только в субботу. В сознательном возрасте я никогда не видел отца пьяным. Иногда в увольнении отец угощал меня водкой под хорошую по тем временам закуску. И когда я шел домой в увольнение, то уже предвкушал, что выпью. В юности у меня были приступы нечеловеческой беспричинной какой-то тоски. Я способен был от тоски кусать подушку и кататься по дивану. Моим самым типичным времяпрепровождением в возрасте 18—22 лет в увольнении было выпить и ходить по набережным, хотя замкнутым я никогда не был. Просто мне часто было тошно. Такие приступы тоски у меня бывают и сейчас.

Друзья мои той поры все были многочитающими, думающими ребятами. Все они стали алкоголиками. Самый близкий мне парень потом покончил с собой – повесился. С другим я случайно встретился много лет спустя в Бехтеревке.

И этот дефект, надо заметить, роднит меня с Конецким. Не скажу про Виктора Викторовича, но у меня это не единственный дефект. У меня дефекты складывать просто никаких полок в доме не хватит.

Но здесь Виктор Викторович меня просто порадовал, ведь и мне всю жизнь непьющие люди были подозрительны. Я не знал, почему, просто на инстинктивном уровне. А оказывается, непьющие – малочитающие и недумающие люди!

Однако я про ослика не дорассказал.

Я тогда даже ушам своим не поверил, когда папа предложил мне на арбе навоз возить. Какое счастье! Один, как взрослый, буду управлять транспортным средством! Мама, правда, засомневалась, можно ли считать нормальным человека, который посылает маленького ребёнка управлять арбой с ослом чуть ли не через весь город по оживлённой автомобильной трассе.

– А что такого – горячился я, – верховую-то езду на осле я уже давно освоил, чего же мне с арбой не проехать!

А папа на мамины сомнения ответил, что он в моём возрасте один ездил на поезде. На это мама от возмущения просто не нашлась, что возразить – настолько некорректным ей показалось это сравнение, хотя, действительно, такой эпизод был. Мне об этом тётка рассказывала, папина младшая сестра. Оказывается, когда их маму забрали, советская власть проявила заботу об оставшихся без родителей детях и определили брата в один детский дом, а сестру – в другой. Очень удобно, правда, в разных городах.

Мой будущий папа сбежал из своего детдома, украл на базаре лепёшку и немного черешни и отправился на поезде навестить сестрёнку. До места ему доехать не удалось – проводник сбросил с поезда безбилетного пассажира прямо на ходу, разбив при этом своим жезлом нарушителю голову. Но тот всё равно как-то добрался и даже гостинцы не растерял, нашёл сестру в детском доме и принялся её угощать. Она предлагала брату разделить с ней трапезу, но тот категорически отказался, сославшись на то, что так объелся этой черешни, что его уже тошнит. Мне тогда казалось смешным, что моего будущего папу тошнило от черешни, но тётя почему-то всегда плакала на этом месте.

Я, правда, не этот случай имел в виду, когда обещал привести пример ослиного упрямства, хотя в упорстве моему отцу нельзя было отказать.

В общем, кое-как мы уговорили маму, что ничего здесь сложного нет, тем более, что я с первого класса самостоятельно ходил и ездил через весь город, хоть и без осла. Я и сам мог бы неплохо сойти за него – уроки заканчивались в двенадцать часов дня, а домой я возвращался в шесть.

Папа за три рубля договорился с соседом насчёт осла. Мне выдали вилы, и я с энтузиазмом взялся за погрузку арбы. Старенький ослик, которого звали Мишкой, был уже запряжён в арбу, Нагрузив арбу доверху, я устроился на ней сам и взялся за поводья. Хозяин осла проводил нас немного, пожелав мне быть внимательным на дороге, и ласково хлопнул своего питомца по крупу.

Я был счастлив! Я еду на арбе, один, как взрослый! Осёл слушается моих поводьев, спокойно поворачивая в ту сторону, куда я укажу, не ускоряя и не замедляя хода. Мишка оказался незлобивым, спокойным и задумчивым животным. Совсем, как я.

До места мы добрались через час. Я быстро разгрузил арбу в нашем огороде и отправился во второй рейс. И так три раза. К последнему, четвёртому, рейсу я был уже заправским ломовиком и всерьёз начал задумываться о профессии. Я выработал командный голос и на длинных прямых участках пути заставлял Мишку бежать повеселей. Он не возражал. И вот, поворачивая из Химпосёлка на главную дорогу, на Юбилейную, я, пропустив машины, хлестнул Мишку, чтобы он не мешкал. Это бы ничего, я всякий раз его слегка подхлёстывал, когда он дорогой слишком задумывался. Но в этот раз я ещё и громко высказался в его адрес, как подобает старому опытному мастеру камчи. И в тех же примерно выражениях.

И тут вдруг задумчивый Мишка встал. Уже выйдя на перекрёсток, прямо посередине дороги. Мне бы, дураку, соскочить с арбы и подойти к нему, попробовать договориться, прощенья попросить. Но я растерялся и в панике только нахлёстывал упрямца и орал на него.

Мишка ни с места. И только выражение лица обиженное. Я его толкаю вперёд, назад – Мишка как вкопанный. Тут стали прохожие подходить и водители машин, которым мы с Мишкой мешаем проехать. Все со своими советами, все принимают горячее участие – одни тянут осла, другие лупцуют. Чувствуя, что скоро моего Мишку линчуют, я бегом припустился за хозяином, благо ещё не очень далеко отъехали. Прибежали мы с ним обратно, хозяин о чём-то пошептался с Мишкой, потрепал его за ухом и… Мишка пошёл. Я быстро вскарабкался на арбу, а хозяин осла пошёл обратно домой.

Вот так я получил наглядный урок об ослиной поговорке. И ещё о том, что разговаривать со всеми надо уважительно. Даже с ослами. Не так, как мои друзья со мной разговаривают. Конецкий им не щоколад…

А он вон как умно про непьющих написал. Я прямо заложил эту страничку и пошёл жене показать. А она без всякого пиетета перед большим писателем:

– Ой, да свинья грязь всегда найдёт! Все вы горазды придумывать уважительные причины для своего алкоголизма!

Вот и поговори с ней после этого об искусстве! Хуже Владика!

Перечитал я написанное – да, такое только сильно опившись псевдолимонадом, можно придумать. А я ведь ничего не придумывал – не умею. Но чувствую, что всё равно бит буду.

Хорошее воспитание

Прежде было, если человек выдающийся, то на его доме табличку вешали соответствующую. Так, мол, и так, в этом доме жил и творил такой-то титан. И дом своей табличкой бахвалился ещё добрую сотню-другую лет. Теперь всё иначе. Такие таблички не в ходу – не на доме, а только на могилке впору списочек вывешивать, в каких домах живал покойник.

Это потому, что теперь здания долго не живут. Сколько я навиделся в своей длинной жизни, как строилось здание на моих глазах, как в нём потом долго жили люди или показывали кино и как потом это здание сносили в виду прихода в полную ветхость. А я за это время в ветхость не пришёл, что говорит всё-таки не столько об успехах медицины, сколько о качестве строительства. Да что там дома – города на моих глазах и памяти рождались, жили и умирали в страшных мучениях, придя в полную ничтожность. А ещё, глядишь, и со странами такое кино досмотреть доведётся.

Когда сестрёнка моя родилась, мне уже семь лет было. Взрослый, можно сказать, человек. И с новорождённой сестрёнкой наша семья переехала из глинобитной мазанки от дедушки с бабушкой в новенький бетонный четырёхэтажный современный дом. Я тогда не знал, что эти дома были рассчитаны всего на 20 лет, аккурат до построения коммунизма. А если бы знал, то подивился бы, как надолго. Ведь двадцать лет для семилетнего человека – целая вечность. И коммунизма ждать замучаешься.

Через двадцать лет эти хрущобы, как потом их стали называть, предполагалось разрушить, а вместо них построить каждому советскому человеку достойное жильё в соответствии с его возросшими потребностями. Но тогда нам наши новые дома казались очень красивыми и торжеством нашей страны над другими, тем более, что сравнить было не с чем – в других странах мы не бывали и твёрдо знали, что никогда не побываем.

Наш микрорайон красиво назывался вторым микрорайоном. Он же пока был и последним. А дом наш был предпоследним в микрорайоне и в городе. После последнего расстилались бесконечные для человеческого глаза холмы, служившие полигоном для нашего ближайшего соседа – танкового училища.

Танки очень пылили, и их пыль застилала глаза и меняла цвет всего в комнате. Мыть полы в новой квартире приходилось по два раза в день. Слава святителям, это был уже не паркет какой-нибудь буржуазный, а гладкий и дружелюбный пролетарский линолеум. Его легче было мыть.

Про аллергию мы тогда ничего не знали, поэтому с удовольствием дышали пыльным жарким воздухом.

Мой новый друг Саша жил в соседнем с нами последнем доме в городе. Мы с Сашей ходили по квартирам друг друга и щупали темечки наших новорождённых сестрёнок – у них как раз тогда же прибавление в семье случилось.

Саня сказал, что у его сестрёнки темечко очень мягкое – надавишь, и палец проваливается. Действительно, я экспериментально убедился. У моей сестрёнки палец на темечке не проваливался, а приложить чуть больше усилий я Саше не позволил.

Саша очень гордился, что у его сестрёнки голова мягкая. Мы всё время проводили вместе, а вечером приходил из танкового училища его пьяный отец прапорщик и заставлял Саню читать вслух. Саня читал плохо, и тогда прапорщик протягивал книгу мне. Я, к сожалению, притворяться в детстве не умел и читал. Тогда прапорщик снимал ремень и начинал пороть Сашу.

А мама у Саши была хорошая. Она работала в Горгазе, ходила по домам и проверяла исправность газовых плит. Иногда она и нас с Сашкой брала с собой, чтобы мы не болтались без дела, и мы вместе ходили по незнакомым домам.

Я очень любил свою новорождённую сестрёнку. Потому что не знал, какая в будущем она станет вредная. Или не потому – просто любил. Никогда не пойму этой странной необъяснимости человеческой любви. Уже она и вредная стала, а я её всё равно продолжал любить. Пройдут годы, и моя сестрёнка будет нравиться противоположному полу, а я так и не смогу понять почему. Или мужики не видят, бедные, ослеплённые её внешним и внутренним великолепием, какая она вредная?

Удивительно, как много было тогда таких пар детишек в разных семьях, в семь лет разницы. У нас в подъезде, например, Гена и Галя Королёвы были нашими с Альфиёй ровесниками. Когда мы с Геной учились во втором классе, сестрёнок наших отдали в ясли, и каждое утро по дороге в школу мы несли их на закорках в свежевыстроенный через забор от нашей школы детсад. Кроме нашей школы и детсада, в наших микрорайонах было ещё одно здание не из бетона, а из кирпича. Красивый такой был кинотеатр «Октябрь», куда каждое воскресенье на десятичасовой сеанс нас с сестрёнкой отправляли родители. Впрочем, его тоже уже давным-давно снесли, и некуда будет повесить табличку, что я здесь смотрел кино каждое воскресенье в течение многих лет.

Это нам уже по восемь лет с Генкой было. Иногда мы менялись наездниками. И мне почему-то очень хотелось в такой момент больно укусить Галю за руку, которой она цепко держала другую свою руку, обхвативши меня за шею. Мне неприятна была её спокойность и какая-то раздражающая медленность, хотя я и сам не был очень холеричным. Но Галя уж очень спокойно реагировала на всё, и это меня сильно бесило. И однажды я, таща её на себе, таки укусил её за руку. Разговаривать Галя ещё не умела, а отпустить руки побоялась, чтобы не упасть, и только тихо заплакала.

Потом наши сестрёнки научились ходить и уже своими ножками шли в садик. По дороге, чтобы не скучать, мы с Генкой устраивали гладиаторские бои нашим сестрёнкам – заставляли их лупцевать друг друга. Девчонки дружили между собой и драться не хотели. Но отказаться было нельзя – в этом случае мы сами обещали их отлупить. Приходилось им драться. Потом проигравшая сторона – как правило, это была Галя – ещё получала тумаков от брата. Чтобы знала, как плохо проигрывать! В общем, я считаю, что хорошее воспитание дал сестрёнке, подготовил её к взрослой жизни.

Что касается Королёвых, мы вообще немало урона этой безобидной семье нанесли. То Альфия остригла Галчонка чуть не наголо – они в парикмахерскую играли, то я банку топлёного сала у них сожрал. Им с Украины родственники посылку прислали, и там была банка топлёного сала. Генка решил меня угостить, пока родители на работе. Они вообще бедно жили – папа-алкоголик на каком-то заводе сварщиком работал, а мама где-то медсестрой. С чёрным хлебом сало было волшебным лакомством! Банки едва хватило.

Через двадцать с небольшим лет я заехал зачем-то на несколько дней в Чирчик и пошёл побродить по местам, где жил когда-то. Всё ещё было на месте, даже кинотеатр «Октябрь» ещё не снесли.

Вот и дом наш, убогий, полуразрушенный, который я видел когда-то новеньким и гордым. Нашёл наш подъезд и постучался в квартиру на первом этаже. Нет, конечно, никого из прежних жителей, ну, а вдруг? Дверь открыла сильно постаревшая тётя Света, мама Гены и Гали. Она меня сразу узнала почему-то, хотя за четверть века я сильно изменился:

– Марат!

Она ввела меня в квартиру, непрерывно рассказывая, что Коля умер, а дети уехали в Россию, в Волгоград. Но вот сегодня как раз Галчонок приехала на несколько дней маму проведать. И тут из другой комнаты выходит Галя, Галчонок. Я испугался – а вдруг она вспомнит, как я её укусил когда-то. Но она, не сказав ни слова, кинулась мне на шею целоваться. Потом мы с ней выпили – тётя Света отказалась выпивать, сославшись на здоровье. Выпивку я с собой носил по городу на всякий случай – вдруг кого-нибудь встречу. Выпив, мы с Галчонком вышли целоваться в подъезд и договорились встретиться завтра.

Наши сестрёнки начали разговаривать, и это было моим звёздным часом. Я показывал Альфие рыбок в моём аквариуме, рассказывал ей, как их нужно содержать. Она ничего не понимала, просто радовалась разноцветью, тыкая пальчиком в стекло. Первый мой аквариум на 120 литров моему папе на заводе сделали, а рыбок дал энергетик цеха контрольно-измерительных приборов и автоматики Тимур Ханович Ханов, потрясающий аквариумист.

Таких рыбок, как подарил мне Тимур Ханович, я больше никогда не видел. Если это гуппи были, то самцы еле волочили свои огромные хвосты, расцвеченные всеми красками нынешнего непотребства. Самки их были огромные, с чудовищных размеров пузами, сквозь которые просвечивали ещё не родившиеся мальки.

И вот я учил едва начавшую разговаривать Альфию бизнесу. Хотя такого слова тогда у нас не было. Рассказывал ей, как надо выращивать валлиснерию, которую у меня оптом закупал чирчикский зоомагазин. Мою валлиснерию с лепестками до метра там особенно любили, Они у меня, десятилетнего, закупали эту валлиснерию по целых пять копеек за куст! Директор зоомагазина даже распорядился не закупать больше валлиснерию ни у кого, кроме меня. То есть я выходил уже в монополисты, как Генри Форд, но другие увлечения не позволили развить этот бизнес.

И где-то в это время я научил Альфию читать. После чего интерес к аквариуму она потеряла и ничего-то путного из неё не выросло. Если не считать её знакомства накоротке с английской королевой.

Интересно, она успела рассказать подружке, что наш кинотеатр «Октябрь» снесли и некуда теперь повесить табличку про нас?

Яблоки на снегу

Мама приехала попрощаться и всё удивляется:

– Сыночек, зачем ты всё помнишь? Почему ты помнишь, а я нет то, что было в Красноярске, когда тебе было три года? Почему Химпосёлок в Чирчике ты помнишь, а мне не верится, что такое могло быть? Почему ты напоминаешь мне имена людей, умерших шестьдесят лет назад, и знаешь, что они умерли в страшных мучениях. Я думала, что они просто умерли. Да зачем ты помнишь то, чего и не можешь помнить, потому что тебя тогда ещё не было!

– «А я всё помню, я был не пьяный»…

– Но мы же с тобой скоро уйдём, сыночек! Зачем твоя память так болит?

– Ну, зачем-зачем? Когда больно, не спрашивают, зачем. Просто больно, и всё.

Помню, года за три до моего рождения, шёл из Красноярска длинный и медленный поезд в Москву. Там было много людей, возвращавшихся из ссылки. И остальные пассажиры смотрели на них с опаской и недоверием. Как так – вчерашние враги и шпионы вдруг теперь нормальные граждане? Да вряд ли…

Но одна добрая женщина решила угостить яблочком красивую черноглазую девочку из ссыльных. Девочка ехала на свободу и улыбалась так открыто и радостно.

Девочка надкусила яблочко, выплюнула его и отбросила. Она не знала, что кроме вкуса картошки, бывают и другие вкусы.

Я знаю, как зовут эту девочку, – Натела, а папу её – Гиви. Но мне сейчас свой рассказик дописать надо. Через пять лет после того, как девочка оттуда уехала, я вместо неё приехал в Красноярский край. И было мне ещё меньше лет, чем ей, когда она яблоко выплюнула. И я там, в отличие от этой девочки, как сыр в масле катался. Мои папа и мама серьёзным делом занимались, и мы были обеспечены не хуже кремлёвских небожителей.

Вот только яблоки зимой у нас в Красноярске часто морожеными бывали. А я их и полюбил именно такими! Купишь их, принесёшь домой, а они через час оттают и станут такими мягкими, такими податливыми, такими любимыми – кожицу надкусишь и в мелкий надрез весь сок выпиваешь. А потом уже спокойно доедаешь кожу их, косточки и палочку, на которой они выросли. Я всегда яблоки целиком съедал, вместе с палочкой.

Меня быстро выдворили оттуда, где я любил мороженые яблоки. Туда нормальных людей ссылали, а вот любителя поедать гнилые яблоки с косточками и палочками сослали в Узбекистан.

А там в саду моего дедушки дивные яблоньки были. По осени он собирал их плоды любовно, заворачивал каждое яблочко в газетный листочек и укладывал их аккуратно в чемодан. Чтобы зимой любимому внучку по яблочку выдавать. Но это не то, конечно, что было в Красноярске.

Потом оказалось, что один месяц в году я должен проводить в больнице. И мне папа с мамой каждый день вкусностей приносили. И яблоки, конечно. Твёрдые, не мороженые, но что было делать? Я, лёжа на кровати, всё подбрасывал яблочко в потолок. Не яростно – чтобы оно в пюре не расползлось на моём лице, а чтобы сок их выпить можно через дырочку.

В больнице мне делали всякие больные уколы в глаза и в попу. Не знаю, чем они накололи мои доверчивые, как у колхозного буйвола, карие глазки, но видеть я стал очень хорошо. Правда, не вокруг себя, а назад, в прошлое. Наверное, очень больно было. Им. Мне. Нам.

Я и сейчас с охапкой пожухлых яблок стою на перроне у грустного вагона весёлого поезда и жду, когда выйдут улыбчивая Натела, ничего не понимающая в яблоках, и её папа, Гиви Михайлович Окуджава, уже всё понявший и пытающийся простить.

Он стоит на подножке и на меня смотрит с надеждой, что я не прощу.

А я и не прощаю, батоно Гиви. Спи спокойно, «брат беловолосый, стройный, добрый, молодой».

Я уже съел все яблочные косточки на земле, и яда их мне хватит до конца.

Жена моя покупает гордые своей красотой яблочки, а я люблю собирать пожившие уже, помягчевшие телом и потускневшие, как моя душа, и почерневшие, как моя память, фрукты.

Цвет титульной нации

В силу своей превосходящей всякие разумные размеры природной скромности всё забываю рассказать, как обо мне лет двадцать назад в японской детской энциклопедии написали. Вообще-то я не только рассказать забываю – о самом факте напрочь позабыл. А тут взялся перебирать книги – подрастающей младшенькой дочечке библиотеку составить – и мне эта энциклопедия японская возьми да попадись. Раскрыл я её на нужной странице – всё на месте, никуда не делось.

И после ожесточённой борьбы с одним из немногих своих недостатков – скромностью – решил сделать этот знаменательный факт всенародным достоянием, чтобы облегчить работу будущим биографам и библиографам.

Удовлетворённый сделанным, встал и прошёлся по комнате, радостно похлопывая себя по бокам, как бы убеждаясь, что да, вот именно об этом представителе российского этноса решили поведать своим детям умные японцы.

Походив минут десять, вернулся к столу и задумался. Обнародовать-то обнародовал, но ведь не совсем правду написал. Точнее, не полную правду. И всё из-за неё – сопротивляющейся ещё недобитой скромности.

А полная правда состоит в том, что в той замечательной энциклопедии не про меня лишь одного написали, а про всю мою семью. И не просто написали, а посвятили моей семье две страницы – полный разворот – с биографическими подробностями и множеством цветных фотографий. И это всё, что там было о России.

На этом можно было бы рассказ и закончить, но чувствую, что читатель мне не очень-то верит и будущие биографы и библиографы, глядишь, не удосужатся проверить этот факт, решив, что я в кои-то веки решил что-то придумать.

Поэтому я продолжу и обнародую все подробности, а подробности я придумывать не умею, это всякий знает. Я вообще ничего придумывать не умею – не наградил бог талантом. Но, может быть, для пишущего человека это и неплохо.

Сам я когда-то, ещё до того, как попал в японскую энциклопедию, был страшный книгочей. Читал всё, что под руку попадётся. И всё мне было интересно. Это потом я охладел к художественной литературе – перестал воспринимать сюжет. Прочту страницу, переверну её и следующую начинаю как новое произведение, начисто забыв, что было на предыдущей. Окончательно разучившись читать, вынужден был начать писать, чтобы совсем не забыть буквы. А тогда, когда я ещё был читателем, один только мой сумасшедший дядюшка превосходил меня по любви к печатному слову – он с упоением мог читать, скажем, школьный учебник физики или химии. Да ладно бы просто читать – прочитанное он потом подробно и безошибочно пересказывал.

В чём же тогда, спросите вы, было его сумасшествие? А этого разве мало? Я вот, будучи здравомыслящим, всякие учебники исключил из своего обихода ещё задолго до окончания школы.

Но дядя Асхат отличался от нормальных людей не одним лишь запойным чтением учебников и специальной литературы, он ещё совсем не ел хлеба. Понимаю, что это как раз, по мнению многих, не является признаком душевного заболевания, хотя я придерживаюсь другого мнения. К тому же он не просто не ел хлеба, а по убеждению. Дядюшка был убеждён, что весь хлеб отравлен – яд специально добавляют прямо на хлебозаводах. Я уже ребёнком был очень вдумчивым и любознательным, поэтому попробовал уяснить для себя систему его взглядов. На мой вопрос, почему же он ест всё остальное, ведь никто не мешает добавить отраву во все продукты, он вполне резонно отвечал, что это сложно. Потому что разные люди едят разные продукты и травить всё подряд слишком накладно. А хлеб едят практически все, поэтому достаточно яд подсыпать только в хлеб. Против этого мне нечего было возразить, а вопрос, зачем вообще нужно подсыпать яд, у меня почему-то не возникал – это казалось естественным и само собой разумеющимся. Другой особенностью дядюшки, из-за которой окружающие считали его нездоровым, были его больные ноги. (Перечитал последнее предложение и порадовался – хорошо написано!) Только попрошу не делать поспешных выводов о семейном безумии – я сейчас объяснюсь. Дело в том, что дядюшка занимался самолечением. Чувствую – не убедил, а только укрепил в мысли о генном сбое в нашей семье, ибо самолечением у нас не занимается только мёртвый. Но у дядюшки был весьма особый, не вполне обычный даже для самолечащихся рецепт – чтобы ноги не болели, он мазал их вареньем. Причём неважно каким – всякое годилось.

Написав это, я встал и снова прошёлся по комнате, довольный, что болезнь дядюшки объяснил доходчиво и отвёл от себя беспочвенные подозрения. Хотя подозреваю, что некоторые останутся думать, что моё место в психушке: собравшись рассказать про японскую энциклопедию, я умудрился съехать на измазанные вареньем ноги сумасшедшего дядюшки! Но ехидный читатель пробормочет, наверное, мне при встрече вполголоса, опасливо отводя глаза, что ничего, мол, это всё где-то рядом. Ну, пусть тогда сумасшедшими японцев считает – я же не сам там про себя написал!

Нет, в следующий раз надо прежде чем писать, план составить. Я этого, правда, совсем не умею – в школе, когда объясняли, как составить план к сочинению, я как раз дописывал последнюю фразу самого сочинения. Да и лень. И вообще, как можно что-то планировать? Запланировал, скажем, человек в планетарий сходить, а вместо этого в вытрезвителе очутился. Все под богом ходим…

Так, пора бы всё-таки из вытрезвителя если не в японскую энциклопедию, так хоть в сумасшедший дом вернуться. В планетарий-то всё равно не попасть.

Пока я тут путешествовал по разным интересным местам, понял, что варенье в качестве лекарства для больных ног тоже не может служить признаком сумасшествия моего дядюшки. Ведь миллионы моих соотечественников для этой же цели используют вместо варенья мочу, а некоторые даже не только к ногам её прикладывают, но и пьют. Этих любителей мочи показывают на всю страну по главному телеканалу, чтобы они научили остальных, и никому в голову не приходит назвать их сумасшедшими. Хотя вряд ли кто-то будет спорить, что есть варенье куда приятней, чем пить мочу.

А по мне так и ходить в церковь и просить исцеления у опухшего от беспробудного пьянства батюшки ничуть не эффективнее, чем использовать для этой цели варенье. И столь же безумно. Мне возразят, что молитва многим помогает. Ну, так и моему дядюшке варенье помогало.

Но его сочли сумасшедшим, хотя мочу он не пил. Он, правда, ещё разговаривал своеобразно – негромко, медленно, с расстановкой. Но теперь-то после неоднократного общения с Беллой Ахатовной Ахмадулиной я понимаю, что это просто признак интеллигентности и большого ума. А тогда я этого не понимал, как не понимали и остальные жители посёлка химзавода.

К слову сказать, никакие из перечисленных особенностей моего дядюшки не были важны профессиональным психиатрам при вынесении диагноза. Для подтверждения инвалидности раньше существовали (наверное, и теперь существуют) специальные комиссии, которые раз в два года вызывали больного, чтобы убедиться, что он за отчётный период не выздоровел и государственную пенсию проедает на законных основаниях. Причём неважно, по какой статье человек получил инвалидность, шизофрения у него или отсутствие конечностей – он всё равно должен прийти и доказать, что не поумнел и руки-ноги у него не выросли. С безногими долго не разговаривали – посмотрят, что новая нога не выросла, и отпускают с миром. А вот инвалидов с конечностями экзаменовали серьёзно. Каждый же хочет инвалидность получить, чтобы не работать. Так вот с моим дядюшкой у комиссии проблем не было. Двух минут общения хватало. Они задавали ему всего пару-тройку вопросов, причём не про отравленный хлеб или целебные свойства варенья.

Обычно диалог строился примерно так:

– На что жалуетесь, больной? Что болит?

Больной после минутной паузы с удивлением отвечает:

– Почему болит? Не болит…

– Зачем же вы сюда пришли?

– Венера привела! – с укоризной показывает больной на свою двоюродную сестру, мою маму.

– Значит, вы можете работать?

– Могу.

– Всё, вы свободны, – не сговариваясь, решала комиссия и продлевала дядюшке инвалидность.

Пора и нам, пожалуй, закончить этот экзамен и перейти к заявленной теме, если удастся её вспомнить.

Был у нас один отдыхающий… Нет, я вроде не про это хотел… Это что-то из Райкина.

Ах да! Япония, страна сакуры, хокку и детских энциклопедий.

Было это на излёте второго тысячелетия. На этом излёте я познакомился и быстро подружился с литературоведом и звукоархивистом Львом Шиловым. Нас объединила безумная (опять безумная!) идея создания музея. И вот как-то приезжает в Москву из Японии сотрудник тамошней телерадиокомпании NHK и большой друг Шилова русистка Хироко Кодзима. А раз Шилов мой друг – значит, и Хироко стала моим другом. Потрясающей эрудиции женщина, она и мне на многое глаза открыла. Да что мне – рядом со мной немудрено умным прослыть – она по своей эрудированности в области русской культуры заткнёт за пояс многих профессоров российской гуманитарной академии! И что мне было особенно близко – она первой переводила на японский стихи Булата, ещё в 1972 году. Очень тронула она меня, когда плакала в домике в Переделкине, где совсем недавно жил Булат Окуджава и вещи на столе, казалось, ещё хранили тепло его рук.

Хироко часто приезжала в Москву в командировку с кучей заданий от разных изданий и компаний. Я ей как-то помогал, и мы ездили с ней по разным городам, музеям и усадьбам, где она рассказывала мне много интересного об объектах её интереса, будь это усадьба Блока или Чехова. Или в гости к кому-нибудь хаживали – к Юрию Норштейну, например, или к Эдуарду Успенскому.

Я так много времени проводил с Хироко, что думаю, во мне могли бы заподозрить японского шпиона. А может, ещё и объявят – времена быстро меняются.

Иногда она приезжала с мужем-фотографом. И вот как-то они приехали вместе, и одной из целей командировки у них было сделать материал о простой, типичной русской семье. Для детской энциклопедии, в качестве статьи о России.

Со всеми другими их задачами мы как-то справились, загвоздка оставалась лишь с типичной русской семьёй. И сколько мы ни бились, найти достаточно типичную, да ещё и русскую семью нам не удавалось. Найдём какую-нибудь русскую, так она не типичной окажется, или вот, казалось бы, самая типичная-растипичная попадётся – ан нет, не русская она. Уже заканчивалось время их командировки, а мы всё искали, рыскали по переделкинскому посёлку, пока, наконец, Шилов не вперил в меня пытливый взгляд.

– Кажется, я нашёл… – задумчиво пробормотал он, и японцы, проследив за его взглядом, радостно захлопали в ладоши.

– Как же я сама не догадалась! – защебетала счастливая Хироко.

– Вы чего, ребята?! – забеспокоился я.

Я попытался объяснить, что мою семью, лишь сильно опившись сакэ, можно назвать «типичной русской семьёй», что это будет подлог и обман бедных японских детей, у которых сложится совсем неправильное представление о России. Но никто даже слышать не хотел моих возражений.

Весь следующий день мы посвятили фотосессии – снимали моих многочисленных домочадцев дома, во дворе, на даче, куда специально всех вывезли. Снимали мою машину «Волга», последний из отечественных автомобилей, который я сумел себе позволить в этой жизни. «Волга» и тогда не была типичной машиной типичной русской семьи, а всего лишь за несколько лет до этого частная «Волга» была чем-то вроде частного самолёта сейчас. Исключение составляли люди, которые работали за границей и в «Берёзке» по чекам могли купить себе «Волгу». «Берёзка» – это такой магазин специальный был, где всё продавали на чеки, а чеки – это такие специальные деньги, которые простым смертным иметь запрещалось, как и вообще, вход в этот магазин. Кроме работавших за границей посольских работников и прочих специалистов, «Волгу» себе могли позволить ещё академики. Ну и торговцы фруктами на рынке, конечно, куда мы, кстати, по дороге на дачу, заехали с японцами, и там они снимали моих детей, пробующих немытые фрукты.

В этот день я так вжился в образ, что стал чувствовать себя самым типичным представителем русского народа. Подобное приключилась когда-то с автором песни «Губы окаянные…» Юлием Кимом. Выступает как-то по телевизору молодой артист Игорь Скляр и поёт эту песню, предварив её словами, что это русская народная песня. Услышав такое, дочь Юлия Черсановича забегала в радостном экстазе, выкрикивая: «Я дочь русского народа! Я дочь русского народа!»

Но думаю, моё лицо всё же больше даёт оснований выдавать себя за типично русского, чем лицо Кима…

Вот так я и попал в японскую энциклопедию. Не только я, а и мои жена, дети, тесть с тёщей, соседи и собака.

Теперь, когда энциклопедия нашлась, я её положу где-нибудь рядом с моим рабочим столом, чтобы иногда оживлять в памяти образы типичных русских. Текст, который сопровождает фотографии, мне недоступен, но зная Хироко, уверен, что ничего плохого она не написала.

А через несколько лет мне довелось и самому напечататься в Японии. Там готовилась к изданию книга Льва Шилова, уже после его смерти, и Хироко захотела, чтобы я написал предисловие. Готовую книгу она мне потом привезла. Я не могу с полной ответственностью утверждать, что под предисловием написано именно моё имя. Не говоря уже о том, что не знаю, что именно написано в предисловии. Оригинал на русском я потерял, а японский пока не выучил. Но Хироко я знаю, она обманывать не станет. Так, если только по мелочи – выдаст, например, за типичную семью не самую типичную.

А, может, она и права – издалека видней.

Любовь зла

Бабушек у меня, как у любого нормального человека, было только две. Но в отличие от нормального внука, обе они были аномальные какие-то. Одна очень толстая и потому очень медленная. Как динозавр в фильме «Миллион лет до нашей эры». Другая, наоборот, худая была, как Кощей Бессмертный. И очень быстрая. Она бегала по городу, как голодный гепард, успевая за день сделать несколько кругов. С такими бабушками мне ничего не оставалось, как стать совершеннейшим психом, благополучно переняв свойства характера обеих бабушек.

Пока одна думала, улыбнуться ли ей случайному прохожему или сразу на чай его позвать, а там, глядишь, и одарить его каким-нибудь старым тряпьём из кладовки, другая успевала весь город обежать и всех облаять.

Их невозможно было называть одинаково, поэтому одну я звал бабулей, а другую бабусей. Естественно, они друг друга терпеть не могли, хотя виделись, по-моему, всего лишь однажды.

На тридцатилетии моего папы виделись, которое произошло в саду у толстой бабушки. Зятя тёща как раз очень любила, и к его приходу у неё всегда было припасено секретное в глубоких закромах старого серванта. И конечно, она с удовольствием проводила его тридцатилетие у себя в доме.

Эта первая и единственная встреча моих бабушек не прошла бесследно для нашей семьи, потому что под конец вечера они таки подрались. Да и как могло быть иначе, ведь они такие разные. Самой драки я не помню, мне было всего три года.

Всё, всё у них было по-разному, единственно общей была только любовь к внуку, а он, по капризу природы, случился у них один на двоих. Нет, были у них и другие внуки, но самый любимый, до беззаветности, только один. Надеюсь, умный читатель поймёт, о каком внуке речь.

Сам-то я до сих пор не могу понять их выбора – ни при их жизни, ни после я не давал повода, чтобы меня любить. Не в пример другим их многочисленным внукам, я бывал дерзок и язвителен. Но правильно говорит народная мудрость – любовь зла, полюбишь и козла.

А может быть, они меня жалели больше других внуков, потому, что я вижу плохо? Не знаю теперь.

Я уже рассказывал как-то, как с худой бабушкой мы любили тишину слушать, а теперь вспомнилось, как толстая бабушка меня к бизнесу приобщала.

Сама она очень предприимчивая была – на пенсию-то не проживёшь. Зацветёт сирень во дворе – она уже продаёт букеты на автобусной остановке. Поспели яблоки – она пастилу крутит. Ничего не поспело – она на барахолке всяким хламом торгует.

Пастилу она делала в сезон, а потом весь год продавала возле школы. Не знаю, как правильно назвать её продукт, но она называла это пастилой и делала её так: собирала в своём саду фрукты, варила из них пюре, без сахара, без ничего больше. Это пюре она размазывала тонким слоем по противням, по доскам разным и выставляла на солнце, пока не высохнет. Готовая продукция напоминала рубероид, только не чёрного, а красного, оранжевого, жёлтого цвета – в зависимости от цвета фрукта. И подобно рубероиду она сматывала свои лакомства в рулоны и куда-то прятала на хранение. Потом по мере необходимости доставала, ножницами резала на кусочки и шла на бойкое место, к школе или к магазину, продавать. Брала с собой раскладной стульчик, столик, куда выкладывала своё богатство.

Дети очень любили её пастилу, и бизнес её процветал бы, но часто у ребёнка не было денег, а пастилы очень хотелось, и он стоял, не отходил, любуясь её ассортиментом. Тогда бабуся давала ему пластинку пастилы бесплатно, приговаривая, что ничего, мол, завтра принесёшь пять копеек, если будут.

Вот и меня бабуся, когда жил у неё, приобщила к наживе. Иди, говорит, внучок, собери ведро вишни, на лимонад заработаешь. Я тогда ещё в школе не учился, но в лимонаде толк знал. Он разный бывал по вкусу и по цене, самый дешёвый по семнадцать копеек за бутылку с учётом, что сама пустая бутылка стоила двенадцать копеек, которые можно было выручить обратно, выпив лимонад.

Соберёшь ведро вишни, вынесешь на большак, продашь за три рубля и на обратном пути покупаешь бутылку лимонада.

Хотя тоже, конечно, непростое дело – поллитровую стеклянную банку надо на шее приспособить на верёвочке и ползать по дереву, пока не наполнишь. А вишня – это не арбузы и даже не грецкие орехи, поди, наполни! Если только не думать в это время о чём-нибудь приятном. О лимонаде, например. А наполнил баночку – надо спускаться на землю, и от приятных мыслей тоже вниз, чтобы пересыпать баночку в ведро. А в ведре при этом вишни, кажется, совсем, не прибавляется, что тоже не способствует приятным мыслям. И так полдня – вверх-вниз, вверх-вниз, как панда какая-нибудь ненормальная, а вишни в ведре не прибавляется. Панда, оказывается, согласно Википедии, «может лазать по деревьям и спать на ветках, но обычно не делает этого». А я, согласно Википедии, «исследователь творчества и первый биограф Булата Окуджавы», поэтому на ветках тоже обычно не сплю. Хотя порою подмывает, начитавшись Википедии.

Однако всё кончается, даже место в ведре. Зато какое счастье обратный путь после удачного гешефта – идёшь себе, ведром помахиваешь, в котором позвякивает бутылка с лимонадом.

А ещё ведь и разные другие радости случались! Однажды я вообще чуть ли не в лотерею выиграл – прихожу домой с ведром и бутылкой, открываю последнюю, а там вместо лимонада какая-то гадость. Бабушка тоже решила попробовать, но горечи моей не разделила. Оказывается, там вместо лимонада оказался вермут за один рубль две копейки со стоимостью посуды! А бабушка моя была ценительницей креплёных вин. Как и все остальные обитатели нашего Химпосёлка, за исключением одного лишь моего дедушки, который вместо дела читал Коран.

Сунула бабуся мне в руку монеток на две бутылки и обратно отправила в магазин за лимонадом – вдруг там опять перепутают. Тогда такие путаницы иногда случались – бутылки были одинаковые, а этикетки часто отклеивались. Но нет, два раза в одну лотерею не выиграешь.

Помню последние встречи с моими ненормальными бабушками, у которых я трудолюбиво перенял все их ненормальности.

К одной я специально приехал из Москвы на один день, чтобы проститься. Её дочка Вилия, которая повзрослев, вдруг решила, что её зовут Валентина, позвонила в Москву, чтобы сказать, что бабушка уже никого не узнаёт, даже её. И мы с моим папой тут же прилетели.

Моя худая бабушка превратилась в мумию. Весу в ней было теперь, может быть, килограммов пятнадцать. Глубоко запавшие в открытый рот губы не шевелились. Обесцветившиеся глаза смотрели в никуда. Мой папа присел к ней и взял её за ледяную руку. А она никак не обозначила, что она жива и рада видеть своего старшенького. Никак. Бывшая Вилия сказала, что мама уже второй день даже воды не пьёт и невозможно понять, жива она ещё или уже нет.

Папа попрощался с мамой, и на краешек кровати присел я. Её глаза оставались устремлёнными куда-то за потолок. Она меня не видела. Я взял её руку и погладил. И вдруг она ожила, затрепетала, а изо рта её послышался какой-то клёкот. И её мёртвая рука вдруг ожила – она крепко сжала мою. Её двое единственных из не умерших в детстве четверых деток стояли и не верили своим глазам. Бабуля показала признаки жизни и, не выпуская мою руку, что-то клокотала, что-то хотела сказать. А я ей говорил, чтобы она не беспокоилась – я всё слышу, всё понимаю. Понимаю, что она хочет сказать. Врал, конечно. Что она хотела мне сказать?

Сейчас вспоминаю, как она, прижав к себе меня совсем маленького, в нашей общей постели шёпотом рассказывала мне сказки. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Вдруг что-то не так скажет или соседям покажется, что не так сказала?

Смерти толстой бабушки я не увидел. Она умерла в одночасье. Помню только, как я приехал из Москвы на побывку, мы сидим у неё во дворе под виноградником, она держит меня за руку и улыбается. Улыбается, а по лицу её бегут слёзы. Она собирается что-то сказать, но не успевает. Она очень медленная, а мне ведь завтра уже на самолёт.

Вечерний чай

Петру Трубецкому

За окном унылый летний дождик моросит, и за вечерним чаем бабушка с дедушкой внучке сказки рассказывают, каких она никогда раньше не слыхивала, да и не услышит больше никогда. Бабушка говорит монотонным неинтересным голосом, удивлённо вертя в руках непонятно откуда взявшийся сырник. Забыла, что сама же их и испекла полчаса назад.

– Когда война началась и отца забрали на фронт, нам очень голодно стало. Мне было шесть лет, и мы с мамой и сестрёнкой четырёхлетней пошли на поле колхозное, чтобы после уборки поля колоски и зёрнышки собирать, те, что не попали в комбайн. Эту сказку я никогда не рассказывала, потому что мне стыдно очень. Но тебе, деточка, я расскажу.

Действительно, почему ж не рассказать восьмимесячному ребёнку, который ничего ещё не понимает, даже о слове «мама» подозревает только. Он улыбкой своей неизменной ищет любви и понимания у бабушки с дедушкой, за что те свою восьмимесячную внучку очень любят. И бабушка от внученьки ничего не скрывает – поёт и поёт свою песню, как тот брадобрей.

Дедушка, правда, сегодня не в форме – сидит безучастно, и его недавно обритая голова с седым мальчишеским бобриком устало клонится набок, и глаза его, раньше всегда смеявшиеся, сегодня закрыты. Так что и не поймёшь даже, смеются они сейчас или нет. Хотя… Смеются они, конечно, смеются. Дедушкины глаза не могут не смеяться, это даже восьмимесячный ребёнок знает!

Бабушка монотонно и без эмоций продолжает исповедоваться восьмимесячному младенцу. А та – благодарный слушатель, улыбается любым словам бабушки.

– Вдруг налетел колхозный сторож с камчой. Я так испугалась, что совершила подлость, за которую мне и сейчас стыдно. И мне стыдно, что этот случай я в воспоминаниях своих опустила. Но тебе, внученька, я всё расскажу! Я сказала сторожу, что это мальчик, с которым мы собирали колоски, меня подбил на это. А на самом деле было наоборот. Ему, как и мне, было шесть лет, но он был очень болен, внученька, – у него была астма. И он был единственный ребёнок у мамы. А у меня ещё сестрёнка была…

Тут бабушка вдруг скривила лицо и запела. Её внученька тоже любит петь в полный голос, но бабушкина песня ей сейчас не понравилась. И она тоже скривила лицо и заплакала. Тихо, плачем обиженной женщины.

Тут все спохватились – мама кинулась чайник греть, а бабушка вдруг заулыбалась лучезарной улыбкой. И даже дедушка приоткрыл измученные добрые глаза и погрозил бабушке пальцем.

Он сегодня первый день не вышел в свой любимый огород поработать. Ещё вчера он выходил и внученьку с собой нёс, чтобы похвастаться огородом. И она его очень одобряла. Да и как тут не одобришь – дедушка её был не только в Подмосковье выдающимся садоводом-огородником, но и в Узбекистане когда-то. Узбеки его так уважали, что приглашали на большие тои плов приготовить. При этом он занимал высокую должность главного энергетика главного узбекского предприятия. И коттедж его государственный умопомрачительный находился в самом центре города, в минуте ходьбы от площади Ленина. И в центре города многие, кто заставал пятичасовое утро, наблюдали с открытыми ртами, как один из главных людей города выпасает корову, ещё без галстука, в кирзовых сапогах. И все узбеки, от пастуха до министра, независимо от возраста, звали дедушку восьмимесячной улыбчивой девочки не по имени и не по отчеству даже, а Рустам-акя. В переводе на русский это означает дядя Рустам.

Только председатель Совета министров Узбекистана называл дедушку на ты. Потому что они студентами ещё дружили, а годы спустя в соседних коттеджах жили. А ещё мне помнится, как отец восьмимесячной внучки Рустама дочурку Гайрата на мотоцикле катал.

Рустам-акя снова прикрыл глаза, чтобы никто не видел, как тяжело ему умирается. А бабушка решила вспомнить что-нибудь повеселее из своего детства. Оказывается, колоски на колхозном поле они недолго собирали – мама заболела тифом. Что неудивительно, ведь воду они пили из арыка. Забегая очень сильно вперёд, должен сказать, что неграмотные они были тогда, – я, например, в своём детстве воду из арыка пил не иначе, как профильтровавши через материю своих трусов.

Бабушка рассказывает, как мама их вела домой после работы. А четырёхлетняя Фируза всё плачет – зуб у неё болит. Ну и зашли по пути домой к врачу. Мама пошла с ребёнком в кабинет, а сумку свою стеречь старшей оставила, шестилетней. Ну, шестилетними почти все из нас бывали – поёт, пляшет, сумкой крутит будущая бабушка восьмимесячной улыбчивой внучки.

А в сумке возьми что-то да и разбейся. И потекло из неё. Оказывается, в сумку мама свой недоеденный обед положила – тушёную капусту. Она работала в детском саду, и там весь персонал кормили так же, как и детей коммунистического будущего. А мама свой обед решила для своих детей сберечь.

Ну разбила и разбила. Подумаешь – тушёная капуста! Но моя бабушка пришла в совершенное бешенство. Она бегом доволокла своих дочек до дому, нашла где-то жгут аллюминиевой проволоки и принялась нещадно этим жгутом охаживать будущую бабушку. Она кричала:

– Ты хочешь, чтобы меня посадили, да?! Ты хочешь, чтобы меня посадили?!

Еле-еле её соседки оттащили.

И вот я думаю, что лучше бы мне о пришельцах и попаданцах писать. Дольше бы, наверное, прожил. Только непонятно, зачем.

А дедушкина уставшая голова совсем безжизненно упала на грудь, и дальше бабушкиного рассказа он не слышал. И только рука его, лежащая на столе, продолжала держать чашку вечернего чая.

За полярным кругом

1

Ольге Гусевой

В тот раз жена додавила меня таки, уломала.

Из года в год всё одно и то же – чуть осень на порог: поедем да поедем на Новый год в Лапландию живого Санта Клауса детям показать. Я вначале пытался ход её мыслей в правильное русло вернуть – дескать, не для того мы из московских холодов на Кипр уезжали, чтобы теперь искать сомнительных развлечений за Полярным кругом. А она парирует, что нельзя же всё время в невыносимой жаре сидеть, надо для разнообразия и в холода иногда съездить. Опять же младшенькая наша, родившаяся на Кипре, совсем снега не видела. Я ей на обидный эпитет «невыносимая» возражаю, что ошпаренных по статистике меньше, чем обмороженных, и что в гробу я видел такое разнообразие, и что не просто же так преступников в Сибирь ссылали, а не в Сочи.

Ну не люблю я зиму! На Кипре ещё ничего, её как-то можно терпеть. В конце концов, если уж очень приспичит, здесь можно в горы съездить снега посмотреть.

А в Москве я тридцать лет прожил, да так и не сумел привыкнуть. Особенно зимы меня угнетали. И чем дальше, тем больше. Вначале-то я ещё и на лыжах бегал, и вообще мог по улицам гулять. Но постепенно не только лыжи забыл – старался зимой лишний раз из дому не выходить. Это же не только холодно, а ещё слякотно, скользко и темно. Темень особенно неприятна. Мне кажется, что в зимней Москве даже днём темно, а много ли там этого дня? Только-только заутрело, тут и обед уже, а после обеда сразу опять ночь настаёт.

А как можно забыть про страдания автомобилистов? Тогда автомобили у нас были не то, что нынче, и, оставляя машину на ночь, нужно было с собой домой аккумулятор забирать, если хочешь утром завести машину. И ещё горячей воды из дома надо было утром прихватить, чтобы немного отогреть двигатель, и лопату, чтобы машину откопать (тогда и зимы были не то, что нынче). Я уж не говорю про стеклоочистители или в просторечье «дворники», которые тоже нужно было каждый раз с собой домой забирать, а то наутро их не будет. Многие и не ставили их вовсе, эти «дворники», держали их в бардачке на случай крайней необходимости, а на поводки надевали кусочки резинового шланга, чтобы стекло не царапалось.

А однажды я даже серьёзно пострадал из-за этой проклятущей зимы. Это уже в конце моего студенчества было, когда я, учась в дневном институте, умудрялся ещё и работать в двух-трёх местах одновременно. И вот, как-то возвращаясь после института или работы, я поскользнулся на гололедице прямо возле метро и неудачно плюхнулся на лодыжку подвернувшейся своей правой ноги. Боль нестерпимая, идти не могу. Хорошо, что до дому минут пять пути, доскакал как-то на одной ноге. Наутро нога распухла так, что ни в какую обувь не помещалась, и меня на машине отвезли в ближайший травмпункт. Там весёлый или навеселе доктор осмотрел ногу и с шутками и прибаутками отправил меня на рентген. Получив снимок, он, не переставая веселиться, обозвал меня симулянтом и велел идти домой. Оказывается, перелома нет, только растяжение.

Через несколько дней опухоль спала, нога уже практически не болела. И в выходной я поехал с тестем на дачу. Электричкой поехали – зимой тесть свою машину из гаража не доставал, а я свою ещё не купил. Прямого поезда до нужной нам станции не оказалось, и мы сели в ближайший, чтобы дожидаться своего уже на полпути. Выйдя на промежуточной станции, я от нечего делать решил прогуляться до газетного киоска. И тут чрезмерная любознательность, как это часто со мною бывает, меня подвела. Я поскользнулся и упал на ту же лодыжку, что и несколькими днями ранее. Она ещё даже не совсем перестала болеть. С огромным трудом и не сразу я поднялся и, превозмогая адскую боль, повлёкся назад на платформу, стараясь не симулировать и наступать на больную ногу. Не симулировать удавалось плохо, и двое прохожих дотащили меня, закинув себе на плечи мои руки.

Я, смущаясь, что подвёл, сказал тестю, что, пожалуй, дальше я с ним не поеду, а вернусь-ка я лучше домой. Он не возражал. Кое-как я добрался до дому – спасибо сердобольным соотечественникам – и снова попросил соседа свозить меня в травмпункт. Хоть и стыдно было беспокоить эскулапов по пустякам, но очень уж нога болела.

Там дежурил уже знакомый мне постоянно весёлый или навеселе травматолог. Он меня узнал и радостно поприветствовал:

– А-а-а, снова симулянт пожаловал!

Но не выгнал сразу, а, осмотревши ногу, опять отправил на рентген. На сей раз результат его порадовал – изучив снимок, он с удовлетворением похвалил меня:

– Молодец! На этот раз хорошо постарался!

Он пригласил меня порадоваться вместе с ним и показал на снимке, что лодыжка моя разбита теперь вдребезги. Доктор поинтересовался ещё, чего это я, дурак такой, из Подмосковья с этой ногой своим ходом добирался, а сразу не вызвал скорую.

– Да неловко как-то было, вдруг опять ничего серьёзного… Неудобно пустяками людей отвлекать! – промямлил я.

Он посмотрел на меня внимательно и спросил, не стукнулся ли я ещё и головой при последнем падении? Я его радости разделить не мог, хоть и пытался, а он не мог понять, почему я такой скучный, похожий на ушибленного на голову, и не хочу веселиться вместе с ним.

Следующие три месяца я провёл на костылях.

2

Всё это хоть и не имеет никакого касательства к поездке в Лапландию, о которой я собирался поведать, но возможно, как-то объясняет одну из причин, по которой я не люблю зиму.

Итак, в этот раз мне отвертеться не удалось. Тем более, что теперь жена моя для верности ещё и соседей на помощь привлекла. В том смысле, что и они тоже поедут. Не понимаю, им-то зачем это надо было – они уже были там в прошлый Новый год – но допускаю, чтобы мне досадить.

И не успел я оглянуться, как соседушка мой ещё в начале октября уже нам домики зарезервировал за Полярным, будь он неладен, кругом и автомобили зарентакарил. Отступать было некуда, пришлось ехать. В самом конце декабря вместо того, чтобы собирать урожай кумкватов и помело, я отправился в Хельсинки, да ещё с пересадкой в Мюнхене. Как это всё мучительно! Вот правильно же говорят – всему своё время. Когда-то был я молодым – мне за счастье бы любое путешествие! Но тогда не было никаких, разве что в соседний кишлак. А теперь езжай куда хочешь, а уже не хочется. Всё не вовремя.

Глубокой ночью прибыли в Хельсинки, в аэропорту нашли свой автомобиль и поехали. У нас промежуточная точка ночёвки была забронирована – коттедж в шестистах километрах от Хельсинки. Там мы должны были дожидаться своих соседей, прилетающих завтра из Амстердама.

При выезде из столицы термометр в машине показывал восемь градусов мороза снаружи, что плохо, конечно, но терпеть можно. Но чем дальше мы продвигались на север, тем цифры на приборном щитке становились всё тревожнее и тревожнее, пока не достигли тридцати двух градусов, причём со знаком минус, если кто забыл. И я совсем загрустил, вспоминая, как прозорлив я был, несколько лет уклоняясь от этого путешествия. Почему-то вспомнился старый анекдот про попугая, который на советскую власть вслух очень ругался, и хозяин его на пару часиков в холодильник запер. А потом, вынувши почти окоченевшую птичку, вопросил ласково:

– Ну, что, сволочь, понял теперь, чем Сибирь пахнет?

Не знаю, понял ли попугай, но я, вспомнивши анекдот, и Сибирь вспомнил, и то, как она пахнет. Дело в том, что я там когда-то жил. В самой, что ни на есть сибирской Сибири.

Было мне тогда года четыре или пять. И жил я с родителями в глухой тайге в нескольких сотнях километров от Красноярска. Городок наш был, видимо, очень небольшой, потому что тайга начиналась прямо при выходе из подъезда нашего дома. И вот там снег был такой, какой я увидел в сердце Финляндии – ослепительно белый, чистый и честный. Никогда я потом такого чистого снега до Финляндии не видел ни в Москве, ни ещё где бы то ни было. Всё было белым вокруг моего подъезда и чистым, и лишь чёрные деревья чуть поодаль убредали в глухую тайгу, чтобы ещё сильнее обнажить ту белизну вокруг, что так слепила глаза.

И вспомнив ту красноярскую тайгу, я понял, почему Булат Окуджава написал когда-то: Там так же полыхают густые краски зим. Раньше-то я думал, что это для красного словца как-то или для ритма – ведь летние краски намного богаче зимних. Но нет, летние богаче, действительно, у зимы их всего две, но какие же они густые!

Утром везёт меня мама на саночках в детский сад, а я упрашиваю её не наступать на ещё никем не тронутый снежок – он такой ровный, гладкий, воздушный! Как он искрится в солнечных лучах, пробивающихся сквозь мощные кроны сосен и елей! Такую красоту, такую ровность и гармонию нельзя попирать ногами. Мама уговаривает меня – снег только выпал, и если мы не будем топтать его, мы и вовсе от подъезда не отойдём. Хорошо, соглашаюсь я, но ты иди тогда по следам того, кто прошёл уже до нас, чтобы не испортить остального снега.

3

Ехать по незнакомой стране поздней ночью за рулём после длительного перелёта было тяжеловато. Прочитать, что написано на указателях, невозможно, даже если остановиться у щита и несколько минут шевелить губами, рискуя их вывихнуть. Очень уж эти финны себе язык особый придумали, без полбанки нет никакой возможности разобраться. Хорошо, хоть навигатор у меня с собой был, да и машины нынче не те, что прежде.

Время от времени я выскакивал из машины покурить, чтобы не заснуть. Несмотря на зимнюю экипировку, купленную мне перед поездкой, я понимал, что при такой температуре я в Финляндии недолго протяну, ну один-два раза выйду покурить ещё – и всё!

Наконец, добрались до места промежуточного пристанища, но это уже утро было, что-то около девяти. Как раз и мороз ослаб до двадцати восьми. Управляющий открыл нам хорошо протопленный коттедж, показал, как пользоваться камином и сауной, и ушёл праздновать Рождество. А я, вместо того, чтобы тут же броситься в зовущее лоно постели, кинулся обратно в машину – искать супермаркет. Надо же было купить чего-то, пока они все праздновать не ушли.

В супермаркете я обнаружил вопиющее отсутствие отдела винно-водочных изделий. Был, правда, довольно большой ассортимент пива, но крепостью исключительно до 4,7 градусов. А цена на пиво, надо заметить, чуть ли не зашкаливала за эти цифры. Нет, правды ради надо упомянуть, что и вина там были, и даже такие, что у нас принято называть шампанскими. Но достоинства их были ещё ниже, чем пива – от нуля до двух градусов. Это мне показалось уже просто безнравственным, и я поспешил покинуть этот отдел, бормоча проклятия в адрес неразумных чухонцев.

На кассе возмущённому туристу объяснили, что настоящее спиртное у них в Финляндии продаётся в специальных, закрытых и огороженных от нормальных людей, отделах и мне нужно поспешить именно туда, пока они не закрылись. «Совсем так же, как свинину в Эмиратах, продают, сволочи», – думал я на бегу к вожделенному отделу. Но я не успел – по случаю Рождества отдел работал только до двенадцати дня.

Пришлось возвращаться и набивать телегу разным 4,7-градусным пивом, чтобы было чем скрасить долгожданную дорогу до постели и рождественскую ночь.

4

…Мама отвозила меня в садик на саночках ранним-ранним утром, а потом они с папой садились на поезд, и он увозил их куда-то ещё дальше нашего закрасноярского Красноярска, причём, куда-то под землю. Названия нашего городка я не помню, наверное, его и не было вовсе, но где-то в глубинах почти высохшего колодца моей памяти мерцают слова «Девятка» и «Красноярск-26». Видимо, одним из этих и был наш городок, а может, и обоими сразу.

Родители возвращались с работы очень рано, уже в два часа дня поезд выбрасывал их снова в городок. Они обедали в ресторане, забирали меня из садика, и мы шли гулять. И все в городе нам улыбались. И всё нам везде давали бесплатно. И что это были за вкусности! Я прожил длинную жизнь в Советском Союзе, но ничего подобного больше не видел. И потом, когда увидел другие страны, всё равно ничего из того, что было у нас, больше не встретил. Это был коммунизм, там, где мы жили. Или рай, в котором надеются оказаться те, кого не удалось соблазнить коммунизмом. Вся неимоверная зарплата жителей городка шла им на сберкнижку, а повседневная жизнь обеспечивалась специально выдаваемыми талонами. Ими можно было расплачиваться везде, даже в парикмахерской.

А потом у меня вдруг резко стало падать зрение. Или не резко, но родители совершенно случайно заметили, что я плохо вижу. Я даже помню этот момент, как я из нормального человека вдруг превратился в очкарика. Сидим мы однажды вечером дома с папой и мамой, и папе вдруг вздумалось научить меня пользоваться часами. Спрашивает он меня про стрелки висящих на стене часов, а я, оказывается, и сами часы-то с трудом различаю. Повели меня в поликлинику, а там и говорят, чтобы увозили сына отсюда поскорее.

И отправили меня тогда к бабушке в Узбекистан.

5

Утром погода смилостивилась – было всего около двадцати градусов. А днём приехали наши кипрские соседи, мы допили с ними пиво и назавтра готовы были продолжить путь уже вместе.

Оставшиеся до места назначения триста километров мы преодолели быстро. На месте нам выдали по домику на семью и повезли на снегоходе кормить оленей. И хотя мороз совсем ослаб, градусов до десяти, я чувствовал себя очень неуютно, обдуваемый в лицо на большой скорости колючим снегом.

Олени, конечно, были очень славные, не скажу такого про своего соседа, из вредности загнавшего меня сюда. Назавтра была запланирована поездка на собаках, от которой я категорически отказался закоченевшими и онемевшими губами. Потом я ещё один раз свозил семью к Санта Клаусу за сто шестьдесят километров от нашего стойбища и впредь отказался выходить из коттеджика. Ну, если только до магазина.

А детишки мои и супружница веселились от души! На лыжах и санках катались, снежками кидались, сосульки грызли и пугали меня бенгальскими огнями. Особенно в новогоднюю ночь они все с ума посходили. Сосед мой купил где-то арсенал небольшой, но гордой страны и устроил фейерверк в финском небе, пугая старых и мудрых оленей, и меня, и собак ездовых, тоже превосходящих по мудрости моего соседа и оттого мне близких.

И мы, хоть и жались в сторонке, но тоже были счастливы. Счастливы глядеть на них, молодых, хохочущих и грызущих сосульки и пускающих в небо снопы огня. Мудрые олени, правда, беспокойно поводили рогами, а ездовые собаки в мелкой дрожи льнули к моим больным и нуждающимся в их тепле ногам.

Но это не мешало нам радоваться и скулить от радости, что мы видим такое счастье. И сейчас не мешает, если что.

Призрак бродит по Европам

Святославу Гусеву

1

С друзьями мне необыкновенно повезло.

Сами мы не местные, поэтому смотрим на этот мир глупыми и дружелюбными глазками щеночка породы бигль.

Смотреть-то не на что, конечно, а у меня ещё, как по заказу, глазки биглевые для чего угодно приспособлены – ну, там капли закапывать или очки носить – только не чтобы видеть. А ещё я мечусь по глобусу, как щеночек мечется по комнате в поисках сахарной косточки.

Но друзья меня любят и таким почему-то. И ладно бы какие-нибудь там обычные друзья, но у меня все очень талантливые и где-то даже особо одарённые.

Неделю назад звонит мне один из самых любимых моих друзей. Он из разряда особо одарённых, хоть и живёт, будучи гражданином Кипра, в Германии, а работает в Люксембурге топовым менеджером. С соответствующим жалованьем и уважением в самолёте. Сам же при этом русский.

Но не перечисленное только, даже то, что он русский, говорит о его безграничной талантливости. Он ещё и замечательный философ, поэт и прозаик. И это далеко не всё, в чём он замечателен. Что меня особенно радует – он не старый ещё. Если бы я вовремя начал половую жизнь, он мог бы быть моим сыном.

И вот он звонит мне из своей Германии и говорит, что в своём кипрском доме кое-что забыл и не мог бы ты, дружище, мне это привезти?

– Дык как же, – растерялся я, – так неожиданно… А на когда билет-то брать?

– Да билет я тебе уже взял, на завтра. Квартиру подмёл, портрет Марка Кнопфлера в твоей спальне повесил, яблок в чужом саду насобирал. Ты прилетаешь во Франкфурт, в аэропорту я тебя буду ждать. На всякий случай буду с книжкой про Булата Окуджава в руке, а то ведь, знаю, на мужские лица ты не обращаешь внимания, а с некоторых пор уже и женские только через бинокль можешь разглядывать. Но книжку свою ты, конечно, не пропустишь!

Ошарашенный его прытью, я продолжал тормозить:

– Всё это так неожиданно… Сомневаюсь, что Ритуля…

Это жена моя – Ритуля.

Но он не дал мне закончить:

– Зная, что Ритуля надолго тебя не отпустит, я взял обратный билет на рейс через два дня. Но только уже из Голландии. Извини, ничего походящего из Германии не было. В Голландию я тоже тебя на своей машине отвезу, по пути послушаем музыкальные новинки твоего детства.

Мне возразить было нечего:

– Ну, раз так, я пошёл бриться. А можно мне в зоомагазин там зайти на минутку?

– Тебе можно всё! Можешь там даже залезть в аквариум, я попробую договориться. А вообще-то, прости за интимный вопрос, зачем тебе зоомагазин?

Я застеснялся и, понимая идиотизм своего вопроса, сказал:

– Ты знаешь, здесь у нас на Кипре не всякие рыбки есть. Может быть, я там что-то новенькое куплю.

– О, всё понял! Сейчас я билет твой переделаю, чтобы с багажом можно было.

В назначенный час моя благоверная доставила меня с собачкой в корзине в аэропорт. Именно собачку я и должен был привезти в Германию. Жена долго уговаривала меня не потерять паспорт, не особо на это надеясь.

Я её успокаивал, что паспорта даже доставать нигде не стану – у меня есть карточка гражданина Евросоюза. А она, оказывается, имела в виду потом, когда я уже потеряю карточку.

Место в самолёте мой друг выбрал с умом – на последнем ряду. Не только со мною рядом – на шесть рядов вперёд никого не было. Я с наслаждением и незаметно для стюардесс снял туфли, которые мне Ритуля купила когда-то для презентации моей книжки в Центральном доме литератора в Москве. Сегодня я надел их во второй раз. И, наверное, в последний. В мирной жизни я ничего другого, кроме пляжных шлёпанцев, не ношу.

И вот я сижу, задыхаюсь в наморднике, хоть и бигль, и после туфель немножко стянул маску с носа на подбородок. Но немецкие стюардессы не дремлют, одна подскочила и улыбается:

– Херр, не будете ли вы столь любезны, чтобы надеть маску как положено?

– Оф кос, оф кос! – заверил я её в своей лояльности, хотя мне не очень понравилось такое обращение. В конце концов, мы не так близки. Да и никто из моих знакомых не мог успеть ей что-то наговорить про меня, тем более, что это всё неправда.

Она, улыбаясь, отошла, а я, будучи ещё и глуховат, не рассчитал возможностей молодых немецких девчонок и проворчал ей вслед почти всё, что знал из немецкого языка:

– Ярбух фюр психоаналитик дас ист фантастиш!

Она обернулась на меня с глазами из фильма ужасов, но неожиданно поняла, что я русский, и моментально успокоилась.

Потом эти красавицы начали разносить напитки. И я, конечно, опять вляпался. Дело в том, что я очень давно живу и помню, что в самолётах раньше кормили и даже напитки раздавали бесплатно. Больше того – мы без масок раньше ходили. Думаю, младшие мои внуки так же не будут верить этому, как младшие дети мои не верят, что раньше не было мобильных телефонов.

Ну, так вот, разносят напитки. И я, разумеется, не отказался – очень хотелось снять маску. Не заставят же они меня в маске пить!

И когда ко мне подошли, я, виляя хвостом, как бигль, изъявил скромное желание выпить некоторое и даже ничтожное количество пива. Дива очаровательно улыбнулась, обнажив жемчужные зубки, и нежной ручкой балерины протянула мне баночку:

– С вас три евро, херр!

Марлевая маска слетела с моего лица:

– Вы что, девоньки, совсем обалдевши?! Да я знаю места, где за такие деньги меня неделю поить будут до потери пульса!

А она мне, непреклонная такая:

– Извините, херр, в перечень предлагаемых нами услуг потеря пульса не включена.

Вот коза! Не могли позаботиться о нормальном перечне!

Такого удара я не ожидал даже от немцев. У меня всего четыре евро было запланировано на поездку, пока меня не встретит мой друг. Нет, конечно, в подкладке трусов у меня были зашиты ещё семьдесят евро на случай, если удастся попасть в зоомагазин.

Но не такие мы люди, чтобы честь свою ронять на международной арене, и я хладнокровно, как Штирлиц, протянул ей обе мои монеты по два евро.

Девушка посмотрела на мои монеты, как на змею у себя в постели, но овладела собой и выдавила:

– Хееерр! Мы не принимаем кэш! Позвольте вашу банковскую карточку.

– У меня нет банковской карточки! – развёл я передними лапами, не переставая вилять хвостом.

Собеседница стала заваливаться в обморок, но не буду же я ей объяснять, что есть, есть у меня банковские карточки и даже целая коллекция. Другое дело, что денег на них уже много лет не бывало, и я даже позабыл их пинкоды.

На помощь пострадавшей от общения с русским путешественником поспешила её коллега и заверещала, что, дескать, хер с вами, дорогой наш херр, давайте ваши наличные. В виде исключения пойдём вам навстречу.

Я её любил в эту минуту и даже раздумывал, не поделиться ли мне с ней глоточком пива. Хотя… там всего-то 0,33, одному мало. И я протянул ей две сильно нагретые моим горячим сердцем монеты по два евро.

Она замотала головой так, как будто я ей предложил вступить в нетрадиционную половую связь.

– Твою мать, что опять не так?! – уже желая не пива, а водки, вскричал я.

Оказывается, я должен дать без сдачи – один евро они не могут мне вернуть.

Я понял, что этот самолёт вряд ли сядет, но постарался не беспокоить психов:

– А давайте, девушки, мы сделаем вид, что я вам не четыре евро дал, а три! Вот я же вижу – их три! И не надо мне никакой сдачи!

В ответ девушки забрали банку пива с моего столика и ушли, не вступая в коррупционные переговоры.

Им нужно было развозить напитки для остальных пассажиров, и они были настроены очень решительно. Однако, дойдя до середины салона, авиадивы вдруг застопорились и стали совещаться.

Они были далеко от меня, да и неважно – я в немецком не силён. Но я точно знал, что говорят они обо мне – их нечаянные взгляды выдавали.

Не договорившись, они вызвали по радиосвязи старшую. Старшая примчалась и совещание продолжилось. Потом старшая ушла – не иначе как канцлеру Меркель пошла звонить.

Мне было очень неловко – столько хлопот принёс!

Наконец, старшая вышла с банкой холодного пива в руках и направилась прямо ко мне:

– Это вам, херр!

На мои благодарности и предложение принять хотя бы два евро она замахала руками и убежала.

Я пил солёное пиво. Потому что со слезами оно перемешалось. Немцы, конечно, очень правильные люди, но не это главное. Главное, что они – люди. И вид несчастного старика, у которого они отняли баночку пива, не позволил им дальше безукоризненно выполнять свои строго регламентированные должностные инструкции. И они скинулись втроём по одному евро, чтобы ничего не нарушить.

2

Когда я вышел из самолёта во Франкфурте, я не сразу вспомнил о другом моём атрибуте, который, оказывается, как и туфли, был специально куплен на один раз для презентации моей книги в ЦДЛ.

Нет, Ритуля моя не такая непрактичная – она была уверена, что для презентаций книг её мужа следует иметь два костюма: на утренние и на вечерние заседания. И я ей за это бесконечно благодарен. Непременно нужна женщина, которая мало того что рядом с тобой, так ещё и уверена, что ты гений. И ни в коем случае нельзя её в этом разочаровывать. Тогда даже бездарный человек может сделаться талантливым – перед женой обманщиком оказаться неудобно.

Я ведь вообще писать когда-то начал потому, что мне обманщиком выступать было неудобно. В переделкинском Доме творчества писателей ко мне почему-то хорошо относились: и машину мою на территорию пропускали, и номера мне, что получше, двухкомнатные, давали, презрев каких-то настоящих членов Союза писателей. И в Центральном доме литераторов тоже после какого-нибудь мероприятия мне интимно вкладывали в ручку билетик на узкий междусобойчик, чтобы выпить-закусить в приличной компании. А я ведь тогда ещё ни одной заметки не написал, если не считать институтскую газету – просто был директором дома-музея Булата Окуджава в Переделкине. И то случайно на этой должности оказался. Меня, конечно, с должности скоро вычистили, но литературные администраторы всё равно поселяли меня в Доме творчества и встречали с объятиями в ЦДЛ. И я чувствовал себя неудобно, потому что занимаю чужое место.

Однако вернёмся к атрибуту, о котором мне пришлось вспомнить, – к брюкам. Жена настояла, чтобы я их надел, а то в шортах немцы меня не поймут, тем более что у них там всего десять градусов тепла.

Я ей пытался возражать:

– А что, в штанах меня немцы сразу за своего примут?

– Нет, конечно, но хотя бы на короткое время тебе удастся усыпить их бдительность.

Усыпить немецкую бдительность не удалось. Презентационные штаны падали с меня, как осенние листья с дерева – неторопливо, но неуклонно. Мне надо было останавливаться всякий раз, чтобы подтянуть их, потому что одна моя рука была занята сумкой от лаптопа, в которой был недоеденный сэндвич и пара запасных носков, а другая – корзинкой с собачкой, забыл, какой породы, но хорошей – очень мелкая. И останавливаться нужно было заранее, чтобы совсем не оконфузиться. Дело в том, что меня начали мучить сомнения, не забыл ли я надеть трусы. Наверное, нет – жена должна была проследить. Но как можно быть абсолютно уверенным?

Тем более что она меня уже один раз подвела в прошлом году. Как раз когда мы улетали в Москву на презентацию моей новой книги и на меня впервые надели эти не желающие скрывать мою сущность брюки. Но тогда они были с подтяжками, и им пришлось безропотно выполнять свою функцию. Нет, с брюками тогда всё получилось нормально, но в аэропорту вылета обнаружилось, что я уехал в домашних шлёпанцах. Жена сокрушалась, что не доглядела, но, к счастью, ещё не успел отъехать провожавший нас мой друг Феликс, а у нас с ним один размер. Так что Феликс обратно в Лимасол уехал в моих шлёпанцах. И это очень благородно с его стороны, потому что он всякий раз, проигрывая мне в нарды, упрекает меня в антисемитизме:

– Вот не любите вы нас…

На что я ему неизменно отвечаю:

– А за что вас любить-то? Христа нашего распяли? Распяли зачем-то!

На что он смиренно соглашается:

– Да, Рустамыч, с Христом вашим мы погорячились немного…

И теперь я понял, что обманул наивного читателя в предыдущей главке, когда сказал, что специально купленные туфли в первый раз надел на презентацию. Нет, тогда я презентовался в туфлях Феликса.

Кстати о трусах, раз уж о туфлях вспомнили. Несколько лет назад я всё-таки не успел вовремя подтянуть падавшие с меня тогда шорты, а не брюки. Есть у нас соседка, поклонница моей писанины, и к ней как-то приехала подруга из Украины, тоже что-то нашедшая в моих книжках. И вот они вдвоём пожаловали к нам выразить своё почтение. Я их повёл показать мой знаменитый полузасохший сад, которым очень горжусь. И уж так я увлёкся, что мои шорты успели-таки достигнуть земли, хотя я очень за ними гнался. И тут я успел заметить, что трусы в этот день забыл надеть. Девчонки, думаю, тоже заметили, но сделали вид, что смотрят на засохшие деревья. Наверное, подумали, что я эксгибиционист, но сочли подобное допустимым для талантливого писателя и ничего не сказали.

И вот теперь, поминутно подтягивая брюки и беспокоясь о трусах, я отстал от общей толпы выходящих из самолёта. Зал обезлюдел, и я, целиком сосредоточенный на штанах, забрёл куда-то и неожиданно встретил стюардесс с нашего рейса. Увидеть меня снова так скоро они не были готовы и прибавили шагу. Я поспешил за ними, уговаривая не спешить, – я не стану больше просить у них пива. Но они не поверили и перешли на бег. Так мы и выбежали неожиданно с ними из зоны прилёта в зал ожидания. Они кинулись было искать полицию, но я уже потерял к ним интерес – мне надо было найти встречавшего меня друга.

Но друга нигде не было. Я позвонил по телефону, друг не ответил.

Вышел покурить на свежий воздух – вот она, Германия! Я вообще-то бывал здесь уже, и не только в Западной, но и в Восточной. То есть давно здесь бывать начал, живу-то очень давно.

Но почему меня никто меня не встречает? Хожу взад-вперёд – и вдруг звонок:

– Я знал, конечно, с кем имею дело, но всё-таки, прости за излишнее любопытство, ты где?

– Что значит где? Стою на улице, тебя жду, курю, мёрзну… Я тебе звонил, а ты не ответил.

– А по какому номеру ты звонил? Ладно, неважно, но как ты сумел выбраться на улицу без паспортного контроля в режимном аэропорту?

– Так я… это… за стюардессами шёл… И почему без паспортного? Там очень интересовались, откуда я, не веря моим кипрским документам. Пришлось признаться, что русский.

– Всё, стой, где стоишь, я сам тебя найду. А где ты стоишь-то? Дай хоть какой-нибудь ориентир.

– Ну, здесь стойки для регистрации пассажиров…

– Как, как тебе удалось с этажа прилёта попасть на этаж вылета?!! А, впрочем, извини за глупый вопрос, сейчас я тебя найду. Только никуда не уходи, даже если опять встретишь стюардесс!

– Да куда я пойду, у меня штаны падают!

Мой дорогой друг довольно быстро нашёл меня, усадил в свой роскошный «мерседес», и мы полетели по прямому, как мои мозговые извилины, автобану к нему домой за триста километров от аэропорта. Для нашей встречи мой друг припас банки яблочного вина и по пути домой продемонстрировал мне, как его машина сама управляется с дорогой, пока мы управляемся с вином.

Когда мы добрались до его дома, было уже около трёх часов ночи. Сейчас его семьи дома не было – их он тоже забыл на Кипре. Но со мной его домочадцы ехать отказались, сказав, что они лучше сядут в следующий автобус, то есть в самолёт. Потому что среди них есть маленькие дети и хотелось бы доехать до Германии без приключений. Я вынужден был признать их желание разумным и полетел один с собачкой.

И вот мы вдвоём с моим другом в их роскошной квартире с внутренним двориком, куда выходят двери почти всех комнат. А дворик в средневековом стиле – какие-то мечи, алебарды по стенам развешаны, вертела для жарки кабанов на костре и мешки с углём. И мебель соответствующая. Из современных вещей только джакузи.

Пока мы осматривали диковинную квартиру, вино уступило место ящику пива.

Сразу поспешу охолонить желающих обвинить меня в непрофессионализме: дескать, кто же пьёт пиво после вина – градус же надо повышать, а не понижать! Не надо меня поучать – про градус я одновременно с азбукой узнал. Нет, не из самой азбуки, конечно, но узнал. Из накопленного к тому времени жизненного опыта.

Так вот, у них там всё чудно́, не только стюардессы в самолётах. Вино, которым потчевал меня хозяин, оказалось на два градуса слабее пива.

Однако что это я всё о пиве и вине, как будто в мире нет больше ничего интересного! А то ещё подумает кто-нибудь, что я пьющий. Я мог бы сейчас и про другое что-то интересное вспомнить, но водку мы решили не пить, потому что с утра пораньше для меня была назначена насыщенная экскурсионная программа. Друг специально приготовил мне верёвочку – штаны подвязать.

Поэтому в пятом часу утра мы угомонились, чтобы встать пораньше и продолжить моё знакомство с самой западной из Германий. Даже пива допивать не стали. Потому что на всю мою любознательность был отведён только один день – утром следующего дня мы должны были уже выезжать в аэропорт, причём в Голландию.

Но хозяин попросил меня всё же не будить его раньше девяти утра, зная моё пристрастие к раннему пробуждению.

Это один из главных моих талантов – просыпаться в назначенное время без всякого будильника. Даже если я спать лёг за полчаса до этого. И обычно я себе назначаю очень ранний час для просыпания. Очень страдал я в своей жизни от окружающих и зачастую бывал бит за этот свой талант, пока не понял, что люди завистливы и не терпят чужих достоинств. Например, в раннем детстве меня оставляли пару раз под выходной на ночёвку в семье сестры моего папы – моей тёти, значит. И я в шесть утра в воскресенье начинал всех приводить в чувство. Потому что папа всегда говорил мне, что те, кто спят после шести утра, это уже больные люди. А нормальные люди встают не позже пяти. Меня перестали приглашать на ночёвку.

Папы уже нет, и я теперь никого не бужу, а когда мне хочется продуктивно поработать, я просыпаюсь в три часа, и это самое лучшее время для тех, кто понимает. Никого рядом нет, никто не мешает.

Перед сном я, так счастливо и неожиданно оказавшийся в Германии, ознакомился ещё и с одной из ванных комнат гостеприимного хозяина, в которой запросто могли бы проводиться заседания Малого Совнаркома, куда так торопился герой Ильфа и Петрова, что не сумел дождаться окончания первой брачной ночи.

Принимая душ в этой ванне, я почему-то вспомнил, как мне папа, когда мне было девять лет, пообещал по рублю в неделю за каждый неизгрызенный ноготь. Хороший бизнес. И я почти отрастил их, но тут меня родители в ванну загнали, чтобы я отмок как следует – ципки на руках и ногах моих свирепствовали. И я долго отмокал, час, наверное. Все ногти успел сгрызть до основания и в кровь. Мама, увидев меня, разрыдалась и отходила меня первым, что попалось под руку – шлангом от стиральной машины.

Вот тебе и бизнес! Уговор-то был только о поощрении, о шланге ничего не говорилось.

3

Утром мы позавтракали на скорую руку и выдвинулись пешочком по городку прогуляться. Маленький – всего шесть тысяч жителей – уютный городок, где мой друг живёт с семьёй, находится на самом, как я уже сказал, западе Германии, километрах в двадцати от Люксембурга.

Было воскресенье, и всё, буквально всё было закрыто, даже булочные и киоски. И людей тоже не было на улицах. Тем лучше – ничто не портило моего впечатления. А впечатление у меня было такое, что всё вокруг – это какая-то дореволюционная открытка, раскрашенная щедрой на краски детской рукой. В этом маленьком кишлаке в семистах километрах от Берлина всё выглядело сказочным, как в диснеевских мультфильмах. И древняя крепость на холме, и старый костёл, и река, протекающая через центр городка в глубокой расщелине, с водопадами и запрудами, и лепящиеся друг к другу домики один краше другого – всё было иллюстрацией к какой-нибудь сказке братьев Гримм.

Я испытал счастье от увиденного в никому не известном, но не забытом богом городке и проникся бесконечным уважением к его жителям. Всюду цветочки – и на окошках, и возле дверей в квартиру. Ну, хоть бы где-нибудь один малюсенький окурочек бросили, чтобы не так сильно меня расстраивать.

Да-да, расстраивать! Ибо душа у меня очень большая и вместительная, и я могу одновременно испытывать и безмерное счастье, и безысходное горе. А последнее чувство всё больше и больше брало верх в моей душе.

Я вдруг представил себе русскую деревню в семистах километрах от Москвы, и слёзы навернулись на глаза. Я на слёзы очень богат, потому и смеюсь всегда, чтобы обмануть читателя. Неудобно же мужику плаксой выступать.

Боже, да за что же нам это всё?! Я, конечно, знаю, за что, но не хочу сейчас эту тему развивать, тем более, что бесполезно.

Очень хорошо помню, как младшим ещё школьником я начал задавать неудобные вопросы учительнице. А она мне незлобиво, как несмышлёнышу, объясняла, что очень большие потери мы понесли в войне, поэтому долго восстанавливаемся. Я тогда ещё не знал, что всю Германию в той войне стёрли в мелкий порошок, а всё, что случайно осталось нетронутым, мы вывезли к себе.

Например, завод «Опель» мы вывезли в Москву, оставив на его месте пустырь. И стали выпускать на этом заводе автомобиль с гордым названием «Москвич». Прошли годы, и появился анекдот:

«Международная автомобильная выставка. На подиумах крутятся шедевры инженерной мысли разных фирм. И вдруг объявление по громкой связи: «Организаторы выставки с прискорбием извещают, что сегодня скоропостижно скончался глава компании «Опель». Причина смерти: умер от смеха, увидев автомобиль «Москвич».

А когда я подрос, то, помимо вопросов, решил однажды преподнести учительнице по русскому языку и литературе магнитофонную катушку с песнями Булата Окуджава, записанными с радио «Немецкая волна».

Учительница вернула мне катушку через несколько дней и ничего не сказала, но у нас с ней установился негласный уговор – она меня больше никогда не вызывает к доске, а я больше не задаю никаких вопросов. И получилось не очень хорошо – пока все учились, я читал какие-то посторонние книжки. Так и не узнал, что там Фадеев в «Разгроме» имел в виду, а Серафимович в «Железном потоке» хотел сказать. Целый пласт советской литературы прошёл мимо меня, любителя чтения.

Впоследствии я несколько раз попадал впросак, не читавши советских классиков, но запомнив их имена. Помню, в перестроечные годы, увидев в журнале анонс запрещённого романа Гроссмана «Жизнь и судьба», решил его не читать и обосновал своё решение в разговоре с тестем:

– Что уж там такого запрещённого мог написать этот из года в год выпускавший книги сталинский писатель?

Тесть задумчиво мне ответил:

– А между прочим, напрасно ты… Я помню его роман «За правое дело» – очень хороший!

Я про себя подумал, что книгу с таким названием под страхом смерти в руки не взял бы, но ладно, доверюсь тестю, гляну несколько страниц, хотя времени жалко. Это было время, когда во всех толстых литературных журналах печатались произведения. запрещённые ранее в СССР, – только успевай читать.

И вот, наконец, вышел журнал «Октябрь» с началом романа сталинского писателя Гроссмана «Жизнь и судьба». Я прочитал и был так потрясён этим романом, что Василий Семёнович Гроссман навсегда стал бесконечно и нежно любимым моим писателем.

В другой раз я вообще опозорился с ног до головы. Как-то раз мы с моим новым знакомым Львом Алексеевичем Шиловым, директором дома-музея Корнея Чуковского, прогуливались по Переделкину, и он мне показывал самые первые дачи и очень интересно рассказывал об их обитателях, ибо сам был одним из первых жителей этого писательского посёлка, ещё ребёнком, конечно.

И вот в одном месте он показывает мне:

– А здесь была дача Лидии Сейфуллиной, вы знаете такую писательницу?

– Ну, как же, как же! – заблистал эрудицией я, – помню-помню такую советскую-просоветскую писательницу! Все они в бездну канули!

Лев Алексеевич неопределённо хмыкнул, и мы пошли дальше. А потом я узнал случайно, что Шилов всё детство и юность прожил именно в этом доме Сейфуллиной, потому что был её внучатым племянником! Мне было так стыдно перед ним, что я даже подумывал прекратить с ним дальнейшие отношения.

Пожаловался на свою судьбу-злодейку тестю, а он ещё масла в огонь подлил:

– А между прочим, напрасно ты… Я помню в юности ещё читал её повесть «Виринея», и она мне очень понравилась!

Однако далече же нас занесла прогулка по маленькому немецкому городку, где теперь обосновался мой друг! Ну, чтобы два раза не ходить, я уж и про экзамен по научному коммунизму вспомню, тем более что путь наш дальше лежит на родину научного коммунизма – в город Трир

Этот экзамен происходил в самом конце институтского обучения, можно сказать, заключительный аккорд. И вот на этом экзамене я недолго готовился, изучая выпавший мне билет, а посидев для приличия пять минут, смело направился к профессору. Увидев приближающегося меня, тот побледнел и забормотал молитвенно:

– Только не это, пожалуйста, только не это, у меня же дети!

Сблизившись с ним на известное нынче масочное расстояние, я интимно сообщил ему, что «Империализм и эмпириокритицизм» Владимира Ленина давно не перечитывал, но очень хотел бы поговорить об этой работе. Именно это было первым вопросом в моём экзаменационном билете.

– Отлично, юноша, отлично! Давайте вашу зачётку!

– Как, уже всё? Но тут же ещё два вопроса есть!

– Зачётку, быстро давай зачётку!!! – заскрежетал зубами нетерпеливый преподаватель.

А я не сдаюсь:

– Там в третьем вопросе про пятиэтажные дома, так называемые хрущобы, и я хотел бы…

– Ах, чтоб тебе провалиться в этих хрущобах! – шёпотом вскричал профессор, но не выдержал и вступил в полемику. Он доказал мне, что строительство этих домов было очень правильным решением:

– Ты забыл уже, что тогда все в бараках жили? Эти дома были большим шагом вперёд!

Я вынужден был согласиться, но сделал ещё попытку продолжить разговор – он мне очень нравился, этот лектор по научному коммунизму:

– А почему немцы не жили в бараках?

Но профессор уже вывел «отл.» в моей зачётке и предложил мне убираться подобру-поздорову, пока цел.

Почувствовав изменение моего настроения на задумчивое, друг сказал, что здесь мы уже всё посмотрели, теперь поедем в другое место – в город Трир, он здесь рядом.

– Ты же должен помнить со школы – там родился твой любимый Карл Маркс! – поспешил он меня порадовать.

– Ух ты! А нет ли у вас здесь поблизости городка, где родился мой любимый Пол Пот или хотя бы тоже любимый Йенг Сари?

Гостеприимный хозяин хотел было мне возразить, что последние – это всё-таки не то же самое, что Карл Маркс, но вовремя остановился, поняв, что я не соглашусь. Не только эти двое, а все, кто проникся учением Карла, придя к власти, погубили свою страну.

Я, действительно, очень рад был увидеть и городок, где родился призрак коммунизма, и дом, где он родился. Ещё бы понять, как он до всего додумался.

Но Трир и без Карла очень интересный город. Оказывается, это старейший город в Германии, основанный ещё до нашей эры римским императором Октавианом. Очень зачесалось сочинить большую книгу об этом городке, но, во-первых, мы всё осматривали галопом по европам, не имея времени на подробности, а по-хорошему там надо пожить хотя бы с полгода. А во-вторых – и это главное – краеведение не входит в сферу наших научных и литературных интересов. Жадность – хорошая штука, но надо попытаться дописать до конца хоть один рассказик, прежде чем начинать сто новых. Это моя беда – не знать ни в чём меры.

Уже вблизи Трира мы миновали большое поместье, в котором когда-то жил школьный друг Карла Виктор Вальденэр, сын крупного промышленника. Это была богатейшая семья, а Карл Маркс, как мне помнится из школьной программы, был из бедной семьи и всю жизнь был чуть ли не нищим и, если бы не покровительство Энгельса, жить бы ему под мостом в коробке от телевизора.

В поместье Вальденэра нынче большущий краеведческий музей, и мы собирались обязательно его посетить, но невозможно объять необъятное, тем более за один день.

Мы подъехали к дому, где родился и жил неистовый Карл. Да, если в таких домах жили бедняки, то и богатым быть не надо!

Теперь здесь музей Карла Маркса. И это было единственное, что было открыто в Трире в такой ранний час. Но в музей Карла Маркса мы не пошли, постояли рядом. Некогда нам – многое посмотреть надо успеть. Да и позавтракать уже следовало бы. Но негде – все пивные в Трире ещё закрыты, один музей Карла Маркса работает.

Ну, походили мы ещё, посмотрели на красоты и примечательности. Друг мой, эрудит редкий, всё рассказывал мне, всё рассказывал… А я, раскрывши пасть и не забывая повиливать хвостом, слушал его, успевая принюхиваться к проплывающим мимо сосисочным, которые по-прежнему были закрыты, хотя там уже давно румянились баварские и прочих немецких земель сосиски. Оказывается, они в 12.00 открываются, а нам, нелюдям, позавтракать вздумалось в 11.50.

Наконец нам удалось найти какую-то пивную в ближней от музея изобретателя коммунизма подворотне. Мы взяли по кружке и набрали по вотсапу или бог его знает как наших московских друзей. Они не сразу поверили, что мы с ними из-за угла Марксовой квартиры разговариваем – ведь буквально вчера я жаловался им из Лимасола, что с Кипра теперь до смерти, видимо, не выеду. И мы не сразу поняли, что они из разных квартир в Москве с нами выпивают, каждый из своей. Мы сидели на улице и колючий осенний ветер пытался нам испортить момент, но нам было очень тепло с друзьями, и мы были счастливы видеть их радостные лица! Хотя я-то, конечно, мало что видел в маленьком экране его огромного телефона.

Но я знал, что все мы вчетвером рядом, и поэтому мне было тепло.

4

Позавтракавши так поздно, самое время было уже и об обеде озаботиться. А здесь в Трире для этого есть особое заведение, главная пивная Трира, а возможно, и Германии – Битбургер. Но нельзя же всё время только пить и есть, в основном пить, надо же и о духовном позаботиться.

И мой друг, пренебрегши свершениями Октавиана, повёл меня показать местный книжный магазин. В маленьком городишке огромное здание – книжный магазин! Мой друг утверждает, что магазин четырёхэтажный, я же насчитал только три этажа. Наверное, от холода пальцы мои гнулись плохо. Но всё равно здорово, особенно на фоне того, что друг мой меня согревал байками, что скоро на всех этажах этого магазина будут продаваться мои книги. Я капризничал и спрашивал, почему ещё и не в подвале и на крыше тоже.

Он устал от моих капризов и предложил перейти к обеденной программе.

В Битбургере – огромном ресторане – нас посадили сначала на веранде. В основном зале мест не было. Заканчивалась первая волна короновируса, и люди праздновали. Мой друг сделал заказ и, по-моему, сильно погорячился. Я пытался вырвать меню из его рук, но я же старенький, а он молодой, он победил!

Пришла официантка и шепнула моему визави, что для нас столик в основном зале освободился. Мы, раскланиваясь, а я ещё и виляя хвостом, перешли в основной зал. Это был особый шик – зал, стилизованный под старинный пивзавод. Не всем завсегдатаям здесь предлагают столик.

Дружище мой был на вершине счастья – вот, вот самая главная достопримечательность! Сейчас мы будем кушать свиную рульку в аутентичной средневековой обстановке и запивать соответствующим пивом!

Ещё не успели принести наш заказ, как я запросился обратно, на веранду. Все, и официанты тоже, были обескуражены, но я попытался извиниться, что не вижу ничего в полумраке. И это бы ещё полбеды – я просто физически плохо себя чувствую, когда нет яркого света. Я, может быть, потому и на Кипр переехал, что мне жизненно необходим яркий свет. И чтобы никаких тёмных очков! Ох, как не хватало мне света в России!

Естественно, всего, что заказал мой друг, мы съесть не смогли, и я попросил завернуть нам с собой.

– Завтра перед отлётом позавтракаем, – бормотал я неслышно, – а что останется, я собачкам на Кипр заберу. Если собачки не доедят, на пляж отнесу – там много кошек.

Мы много ещё где побывали в этот единственный мой экскурсионный день, и я сделал для себя много интересных открытий. Например, проезжая городок Метлах, богатый своей историей производства керамической плитки, я наконец понял, почему плитку, которой были выстланы все туалеты в школах и больницах Советского Союза, называли метлахской.

Кругом-бегом, конечно, летали мы, ибо друг хотел показать всё. Зоопарк потрясающий мы посмотрели из окна машины, а про ботанический сад он мне на пальцах рассказал.

А напоследок мой друг повёз меня зачем-то на какое-то озеро. Утопить, наверное, решил, не иначе. Понимаю, беспокойно и хлопотно с таким, как я. А он – человек сильно занятой. Но он очень добрый, мой друг, – вместо того, чтобы медленно опускать меня в кислоту серную или азотную, видно, решил кинуть меня в красивое немецкое озеро. Я бы предпочёл последнюю из кислот, ибо производил её в юности на известном химическом комбинате, и мне была даже за это назначена досрочная пенсия за вредность, которую я уже десять лет должен был получать! Опять нае… дурили.

А оказывается, мой дружище посильнее что-то удумал. Давай, говорит, пройдём вокруг этого озера. Толстенькие мы с тобой и пообедали к тому же, не говоря уже об алкоголе – надо бы сбросить несколько калорий. Я ему:

– За что? Я же тебе собаку привёз!

Но он настаивал, уверяя, что санитарный вертолёт будет барражировать над нами и если что, мне не дадут умереть.

Мы прошли вокруг озера, и оказалось, что это нетрудно мне было. Потому что рядом был друг хороший, с которым можно любые озёра, горы и другие препятствия преодолевать.

Только потом он признался мне, что это озеро культовое для их семьи и они часто все вместе, включая малолетнего Максика, гуляют вокруг него. И ему хотелось провести меня этим маршрутом, как члена своей семьи, пусть и не самого удавшегося. В семье не без урода.

Господи, если бы это озеро и всё другое, что увидел сегодня, я видел бы с детства, может, и из меня бы приличный человек вырос! А не чудище, помешанное на падающих трусах.

5

Опять ночью толком не поспали, а ни свет ни заря выдвигаться надо в Голландию или, как теперь принято называть, в Нидерланды. Там с утра аэропорт меня ждёт, а ещё неподалёку от аэропорта мой друг зоомагазин выискал, который открывается в девять часов утра, и мы успеем в него заехать.

Дорогой я опять пытался дремать, а ведь мой друг за последние трое суток спал совсем немного, только-только на одни сутки сна хватит.

Он очень устал от приёма такого высокого гостя и мог бы сказать, не кривя душой, что в зоомагазин мы уже не успеваем, заедем в другой раз. Но я всегда говорю, что мои друзья – лучшие люди на земле. Он всё правильно рассчитал, хоть и ехать нам было четыреста километров – к магазину мы подъехали как раз к открытию. Торопясь в аэропорт, мы ворвались в магазин так стремительно, что испуганные голландцы попрятались под прилавки.

Я пошёл осматривать местные аквариумы и обалдел – оказывается, эти голландцы не только розы умеют разводить и помидоры! Какие же всё-таки они талантливые! Обожаю талантливых людей и не люблю бездарных. Последние все завистливые какие-то.

Глаза мои разъехались в разные стороны, пытаясь разглядеть всё и сразу, а друг мой уже нервничал и подталкивал меня, уговаривая сделать выбор.

Я совсем потерялся и начал тыкать пальцем в первый попавшийся аквариум:

– Этих!

– Сколько?

– Две! А лучше четыре! Нет, шесть! Давайте десять!

Некоторые скажут, что это у Жванецкого потырено. Но я виноват разве, что он всё пишет, как в жизни?

Пока испуганная продавщица вылавливала первых рыб, я перешёл к следующему аквариуму:

– И этих шесть! Нет, лучше семь!

На чётвёртом аквариуме мой друг осторожно поинтересовался:

– Мы ещё летим куда-нибудь или здесь будем разводить твоих рыбок? Я попробую арендовать пару аквариумов.

– Ай, погоди ты, не мешай! – раздражённо ответил я, переходя к восьмому аквариуму, минуя три, – Вот этих ещё четыре!

Наконец, ему удалось направить меня к кассе. Продавцы спросили, далеко ли нам везти рыбу – кислород накачивать в баллоны?

Узнав, что ехать рыбкам на Кипр, они опустили руки:

– Это вряд ли… Так далеко рыбки не выдержат. А вы их как везти собираетесь?

– Так в чемодане же, в багаже! Как же ещё?

– Вы это всерьёз? – всполошились продавцы.

– Какие могут быть шутки? Я всегда так возил с Птичьего рынка в Москве!

На этом диалоге друг мой почувствовал себя очень неловко. Он жалел, что не может теперь уже сделать вид, что он здесь не при чём, что он просто зашёл хомячку семечек купить. В Германии его за такое, может, и в тюрьму посадили бы. Наконец, он понял, что пора заканчивать с этими голландцами, выложил на прилавок пустой чемодан, раскрыл его и сказал тихо:

– Складывайте!

Перепуганные продавцы решили, что это ограбление, и кинулись к кассам, но он остановил их:

– Рыбу складывайте! Ту, что мой друг наловил.

Четыре пакета с водой и рыбой как раз заняли весь чемодан, любезно предоставленный моим другом. Я начал было отпарывать подкладку трусов заранее приготовленным лезвием «Нева», но, оказывается, мой друг уже за всё заплатил.

Мы вышли из магазина, и я укорил его, что так нечестно, но он на это возразил, что мы торопимся в аэропорт, а я ему своим приездом уже столько денег сэкономил, что никакая рыба её не перекроет, даже не в аквариуме, а в сейнере.

Я задумался: а не набита ли та собачка, что я привёз, от ушей до хвоста качественным героином? Потому что иначе нельзя объяснить такую экономию расходов, как вызов меня. И даже уже сейчас ясно, что за потраченные на меня деньги можно купить не одну собачку, а приличную псарню в пригороде Лондона. А я же ещё не уехал!

Погрузив чемодан с рыбой в багажник, мы тронулись дальше и добрались до аэропорта раньше, чем ожидали. Даже до отлёта моего оставалось ещё три часа. Но мой друг не поспешил восвояси – у него на час дня была запланирована видеоконференция, поэтому он заранее, ещё вчера, забронировал номер в гостинице прямо тут же, в аэропорту, чтобы проконтролировать моё отбытие.

Он направил меня в двери аэропорта, и мы расцеловались, пренебрегши масками и перчатками.

Он, конечно, очень устал, мой дорогой, мой любимый друг после почти трёх суток без сна, которые выпали на его долю из-за неумения правильно выбирать друзей, но вот теперь и ему предстояло отдохновение. Ведь когда меня много, это мало не покажется.

Растроганный, я вошёл в аэропорт и принялся обходить его взад и вперёд, ибо до отлёта и даже до регистрации была ещё уйма времени. Рыбки в чемодане поплёскивали, но я этого не слышал, увлечённый незнакомыми сортами пива в аэропортовской лавке.

Но я-то старый опытный путешественник, если по скромности умолчать, что опытнейший и старейший, поэтому сказал себе:

– Пиво пить мы дома будем, а сейчас только попробуем!

Пиво было изумительное – Германия нервно нюхает кокаин в сторонке! И главное, градус приличный!

Наконец, открыли регистрацию моего рейса, и я первым её прошёл и сдал в багаж чемодан со своими питомцами, шепча им над весами:

– Ничего, ничего, вы не расстраивайтесь! Через пять-шесть часов мы с вами снова увидимся и будем счастливы!

Мы увиделись с ними через сорок восемь часов, но я в этом не виноват! Эти голландцы странные какие-то, ну ей же богу!

6

Странность голландцев заключается в том, что на рейс я не попал.

Здесь, прежде чем рассказывать про то, что было дальше в этих странных Нидерландах, надо бы немножко отклониться, чтобы развеять некоторые, хоть и не совсем беспочвенные, подозрения дорогих читателей насчёт моей адекватности. Я имею в виду, конечно, новых читателей – старые давно уже никаких иллюзий по этому вопросу не питают. Тогда почему развеять? А потому, что многие думают, что это у меня благоприобретённое, а на самом деле я всегда был такой, увлекающийся, что ли…

Однажды, мне было тогда восемь лет, а сестрёнке моей один год, наши родители ушли в гости, а нас оставили одних. Сестрёнка тихо-мирно себе спала в родительской комнате, а я так же мирно улёгся у себя перечитывать в одиннадцатый раз мою любимую «Школу» Гайдара, запасшись бутылкой воды из-под молока и полубуханкой чёрного хлеба. И вот я читаю себе, читаю, никого не трогаю – и вдруг в окно стучат так, что стекло вот-вот лопнет. Перепугался я не на шутку, да и кто бы не перепугался – квартира-то у нас тогда была на третьем этаже!

А тут ещё, оказывается, сестрёнка орёт, хрипит уже у себя в комнате: «Маляка, аккой! Маляка, аккой!» В смысле, просит меня открыть её дверь. Тоже, наверное, испугалась настойчивого стука в окно. Бросился я к окну и слышу оттуда, из темноты, голос нашего папы:

– Марат, проснись! Марат, проснись!

Чертовщина какая-то! В ужасе я бросился к двери из квартиры, а за ней плачущий голос моей мамы:

– Альфиюша, не плачь, доченька! Я здесь! Я здесь!

Тут я, наконец, понял, что это действительно наша мама, и отпер дверь.

Родители ворвались в квартиру и не убили меня сразу, ибо подумали, что я действительно так крепко уснул, что не слышал, как они в течение часа колотили в дверь, как папа, высунувшись с балкона соседской квартиры, колотил в окно шваброй, как пищала моя сестрёнка, скользя и падая на своих какашках.

А я не спал – я читал книжку! И будучи честным октябрёнком, не замедлил это выложить своим родителям. Папа посмотрел на меня тяжёлым взглядом, присел на корточки ко мне близко-близко и спросил срывающимся шёпотом:

– А что же ты не открывал нам, сыночек?!

– Не слышал…

Лучше бы я этого не говорил, ибо в следующее мгновение я, и так уже перепуганный всем за сегодняшний вечер, увидел, что он хочет меня ударить.

Он не ударил меня тогда, но ещё несколько лет после этого случая не хотел верить, что я не спал, чтобы не допустить мысли, что сыночка им бог послал ненормального.

Поверил только, когда я начал выкидывать другие коленца.

И я не знаю, почему так беззаветно любили меня родители всю жизнь. Может быть, из-за того, что к слепым глазкам их сыночка оказалась приложенной ещё и не совсем нормальная головушка?

Хотя нет. Вот сестрёнка у меня вполне здорова и очень успешна – с королевой Англии встречается. Но и её папа любил до самозабвения. Последний пример хочется привести того, как слепа и безрассудна бывает родительская любовь.

В последние свои дни папа капризным стал – запахи любые ему досаждали. Сиделка руки мылом помыла – невыносимо резкий запах, на кухне бульон ему варят – тоже нехорошо.

И вот за день до ухода папы дочка из Англии прикатила так надушенная, что меня сила её ароматов просто с ног валила. И вечером мы подошли к нему пожелать спокойной ночи, зная, что это уже в последний раз. Альфия наклонилась над ним поцеловать, и он улыбнулся:

– Ты так приятно фиалками пахнешь, доченька!

А, когда наклонился я, налившийся сегодня какой-то разной гадостью, подвернувшейся под руку, он опять расплылся в улыбке:

– А ты, сыночек, хорошего вина сегодня выпил! Молодец, не пей другого.

Ну, так вот, эти голландцы странные очень, повторюсь.

Прошедши все регистрации, я нашёл свой выход на посадку и уселся ждать. Ждать надо было долго – я очень заранее пришёл. Чтобы избежать всяких случайностей, сел прямо у стойки выхода на посадку.

Достал из сумки от лаптопа купленный ещё на Кипре и недоеденный в самолёте сэндвич, свою любимую электронную книгу и расположился поудобней. Почему электронная книга у меня любимая? Потому что там буковки можно любого размера делать, и если сделать самые крупные, я вполне могу читать.

Умудрённый богатым жизненным опытом, Гайдара читать не стал. Читал «Бесов» Достоевского. Но теперь мне не восемь лет, и я время от времени поглядывал на табло, чтобы не пропустить посадку. И в эти секунды я думал о рыбках – как они там, не страшно ли им? Их уже, наверное, загрузили в самолёт.

Наконец на табло появилась информация о моём рейсе, но служители ещё не пришли, и посадка не началась. Я ещё несколько раз отрывался от книги, раздумывая о Ставрогине и о рыбках одновременно. В последний раз я с удивлением увидел табло пустым. Без информации о моём рейсе.

Сердце моё похолодело: только не это, только не это!!! Оказалось – это.

Я подскочил к служителям и стал возмущаться:

– Как же так?! Вы, что, не видели, что я прямо около вас сидел?

– Видеть-то мы видели, сэр, но откуда нам было знать, зачем вы тут сидите?!

– Но хотя бы по радио вы могли вызвать меня по фамилии?

– Да мы оборались по радио, уже весь аэропорт навсегда запомнит вашу фамилию!

Могли бы шваброй в окошко постучать, подумал я, но спорить перестал.

Через час мне вернули мой поплёскивающий чемодан, и я, морально раздавленный, поплёлся в отель к моему другу, так удачно выбравшему меня для ответственного дела. К счастью, отель находился прямо тут же, в здании аэровокзала. Если это счастье…

Друг мой нисколько не удивился, увидев меня. У него как раз была видеоконференция, поэтому он даже ни о чём не спросил, лишь рукой указал на кресло. Но и по окончании конференции он почему-то ничего не спросил, а стал сразу что-то искать в компьютере.

Через несколько минут он откинулся на спинку кресла:

– Завтра, к сожалению, на Кипр прямых рейсов нет. Есть с пересадкой в Афинах, но это уже из Бельгии, утром рано надо вылетать.

– Мы что, сейчас едем в Бельгию? – заискивающе спросил я, не забывая вилять своим биглевым хвостом.

– Да, только поужинаем здесь в одном хорошем индонезийском ресторане. Места я уже заказал.

– Погоди, погоди, а в Бельгии-то что?

– Я забронировал тебе отель вблизи аэропорта и зоомагазина. Надо будет тебе с утра успеть туда заскочить кислорода рыбкам подкачать. Я, к сожалению, должен сегодня ночью в Германию вернуться. Очень надеюсь, что хотя бы до Афин ты долетишь, а там уже не так далеко.

Да, но сначала мы поужинали в хорошем индонезийском ресторане. А что это за блажь такая – в Нидерландах ужинать в индонезийском ресторане? Оказывается, раньше Индонезия была колонией Голландии, и с тех пор метрополиты полюбили кухню своих вассалов. И это очень здорово и хорошо! Ибо сам я обожаю азиатскую кухню и с трудом терплю европейскую. И не один лишь я в выигрыше – думаю, индонезийцы, обосновавшиеся в Европе и потчующие местных аборигенов своей стряпнёй, тоже довольны.

Мне немало лет, и я уже бывал в ресторанах. Но этого индонезийского ресторана в Голландии мне не забыть. Нас посадили так, что мы оказались одни. Совсем одни, на много сотен километров. Нас никто не беспокоил, и света было ровно столько, чтобы я видел лицо моего друга напротив. И звуков никаких лишних, лишь сверху, или снизу, или с боков – отовсюду еле слышалась аутентичная музыка.

Блюд было немного – шестнадцать или восемнадцать, я не смог посчитать.

И так тепло было – волшебно даже. Мой друг, вместо того, чтобы переобуться в кирзовые сапоги и ими отбить на мне чечётку за мой идиотизм, смотрел на меня с нежностью, слушал мой обычный бред – ничего нового – и улыбался.

Я причитал и извинялся, что так его подвёл. А он успокаивал меня, уверяя, что ему всё равно очень выгодно обошёлся привоз его собачки. Озвучить в цифрах размер своей выгоды он отказался. Сказал, что выгода его вообще не подлежит исчислению.

Поздно ночью мы добрались до моего бельгийского отеля. На прощание расцеловались несмотря на пандемию, а я даже прослезился. Ну почему, почему мне так незаслуженно везёт на друзей?!

Хозяину отеля мы объяснили, что хоть и целуемся прилюдно, в светёлке ночевать буду я один. Он не поверил и попросил для сканирования почему-то карточку гражданина Евросоюза моего друга, абсолютно пренебрегши моей. Ладно-ладно, как вам будет угодно!

Получив назад просканированную карточку, мой друг тут же откланялся и уехал.

Проводив друга, я вернулся к стойке регистрации. Хозяин был в большом удручении и пытался утешить меня, что, мол, настоящую любовь я ещё встречу.

Я не сразу его понял:

– Что-что, простите?

Он мне подмигнул и предложил кружечку – в этом отеле прямо у ресепшена барная стойка есть и на ней два краника разливного пива. Но теперь он захотел уже просканировать и мою карточку.

Я возмутился – просканировали уже одну, достаточно!

– С какого перепугу, простите?

– Но вы же были вместе с тем сэром! А теперь он уехал…

Я было попытался объяснить, что ни с кем я не был, но он встретил моё заявление такой понимающей улыбкой, что мне захотелось тут же вступить в феминистское движение.

Радушный хозяин решил сменить тему:

– Какого вам налить, дорогой гость?

– Сначала одного, а потом другого, пожалуйста. У вас же там два краника, я не проглядел чего-то?

Хозяин понимающе кивнул. Пока он наливал, я вышел на улицу. Как всё красиво! Как всё счастливо!

Пиво в Бельгии… Я вообще-то на Кипре пива не пью практически – там нет съедобного пива. А в Бельгии… А в Бельгии оно ещё прекрасней, чем в Голландии, не говоря уж про Германию, хотя невозможно поверить, что такое возможно.

В три часа ночи я лягу спать наконец, зная, что вставать мне в шесть. Я не боюсь – у меня биологический будильник. И утром, проснувшись, я первым делом открою чемодан – как вы там, мои хорошие? Рыбки, ослеплённые ярким светом, будут недовольно щуриться и говорить мне матерные слова.

А одна сдохнет или от тягот перелёта, или просто увидев моё лицо. Потому, что балованные они, эти голландцы! Она Химпосёлка в городе Чирчике в шестидесятые годы прошлого столетия не видела. Поглядел бы я тогда, какое бы у неё лицо стало! Может, тоже окочурился бы.

Книголюб

Максимилиану Гусеву

В раннем детстве меня терзала одна жестокая любовь. То не была любовь к аквариумным рыбкам или к щеночку, хотя их я тоже любил. И даже не к противоположному полу, хотя неравнодушен я был к нему, сколько себя помню. Но это тема отдельного романа или даже многотомного собрания сочинений, а сейчас я не об этом. Тем более, что и эта любовь блёкнет рядом с главной моей любовью.

Самая страстная моя любовь случилась вообще к неодушевлённому предмету. Это была «Азбука» 1964 года издания. Большая такая, красочная, праздничная, с портретом улыбающегося вождя Н. С. Хрущёва на первой странице. Я так любил эту книгу, что засыпал с нею и просыпался, поглаживая под подушкой её прохладное тело дрожащими от вожделения пальцами. Я знал её наизусть – каждую её картинку, каждую буковку, но всё равно вдумчиво перелистывал все её страницы каждое утро, опасаясь увидеть следы какого-то вмешательства, пока я спал.

Вскоре мои родители вынуждены были отправить меня в другой город к чужим людям, и весь полёт в самолёте я просидел, обняв свою «Азбуку».

Чужие люди оказались вовсе не чужими – это была семья папиной младшей сестры. У неё были свои две дочки и муж, и все они приняли меня очень радушно. Старшая дочь моей тёти была на полтора года старше меня и попыталась было навести свои порядки – поставить мою «Азбуку» на общую полку. Но встретив мощный отпор, быстро отказалась от своей затеи.

А младшая сестрёнка была ещё совсем маленькой и всё время удивлялась в своей кроватке, что это за братик такой у неё появился с огромной книгой на животе, которую он не выпускает из рук даже, когда кушает. Очень ей хотелось эту книжку посмотреть и пощупать, и она плакала, потому что брат ей категорически книжку не давал.

Тётя книголюба относилась к нему не просто хорошо, а старалась даже лучше, чем к своим детям. Но даже она не выдержала капризов своей малышки:

– Ну, дай ты ей посмотреть свою книжку, ничего она с ней не сделает!

– Нет, она её порвёт!

– Да не порвёт же, нет, она только посмотрит!

Она порвала её сразу, даже смотреть не стала. И тут с книголюбом, обычно спокойным и дружелюбным ребёнком, редко плакавшим, приключилась настоящая истерика. Всполошилась вся семья. Тетя кричала, что она заклеит книгу так, что даже видно не будет. А я кричал, задыхаясь:

– Не надо!!! Не надо мне больше этой книги!!!

Муж тёти кричал, что сейчас же побежит и купит племяннику такую же новую книгу. Она будет даже лучше, не такая затрёпанная.

– Нет!!! Не надо мне больше никакой другой книги!

Всё смешалось в доме Облонских, и только маленькая виновница переполоха недоумевающе хлопала своими круглыми чёрными глазёнками, пытаясь улыбаться то одному, то другому члену семьи.

…Через пару лет приехали родители придирчивого книголюба, забрали его к себе и родили ему родную сестрёнку. Семье нашей быстро дали квартиру в новом доме в новом микрорайоне, и даже библиотека там была. Родители были очень заняты по работе и не уследили, как старшенький их к библиотеке лыжи наладил.

Не забыть мне того праздничного настроения, с которым впервые перешагнул я порог библиотеки. Всё здесь было волшебное – бесконечные стеллажи книг, освещение и даже запах.

Но меня сначала не хотели записывать – не уверены были, что я уже умею читать. Я заволновался:

– Как же так?! Я очень хочу «Волшебника Изумрудного города»!

«Волшебник» был весь на руках, и мне предложили другую книжку, которой я обрадовался не так сильно, но всё равно, как некоторые нынешние мои современники обрадовались бы дозе героина.

Через месяц я прочитал все книги в детском отделе, и библиотекарши, с ужасом в глазах встречавшие мои чуть не ежедневные появления, были вынуждены перевести меня во взрослый отдел.

Книги я носил тяжеленными авоськами – деморализованные библиотекари специально для меня отменили лимит одноразового забора. Сначала я читал чуть ли не всё подряд, особенно про советских партизан и разведчиков, ведь Жюля Верна, Гулливера и Робинзона в библиотеке было мало. И всё равно каждая новая книга для меня была праздником!

У себя в комнате я прятал книжки в разных местах, как нынешний мой современник прячет свои дозы. Потому что родители пытались бороться с моим нездоровым пристрастием. Справедливости ради надо заметить, что они не по глупости считали моё увлечение нездоровым, окулисты тоже не одобряли такой прыти в чтении книг – мои глаза надо было беречь.

А что мне было делать, как не читать? В футбол я не мог играть из-за сложных и дорогостоящих очков. Вот я и читал всё время – при приготовлении уроков, при приёме пищи и при обратном процессе, вместо ночного сна. У меня был фонарик, с которым я читал ночью под одеялом. Однажды папа фонарик нашёл и исступлённо растоптал его ногами.

Потом, через много лет, когда я уже доживал свои последние годы в Москве и уже разучился видеть, что написано в книгах, я себе всё равно устраивал книжные праздники. Иногда ходил в громадные Дома книги с мириадами книг, целый день перебирал эти мириады трясущимися руками и выходил из магазина нагруженный, как вьючное животное. Да, читать я их не мог, но обложки-то ещё видел!

Домашние, конечно, поругивали за бессмысленные покупки, но устало.

Однако я сильно забежал вперёд.

Сестрёнке уже было три года, и родители наши, поняв вдруг, что теперь они – интеллигенция, решили определить сыночка в музыкальную школу, тем более, что все хвалили его вкус. Для поступления в музыкалку нужно было выдержать соответствующие экзамены, и книголюб очень надеялся, что провалится. Но не повезло. Для поступления достаточно было набрать 13 баллов из 36 возможных. 36 это так, для планочки. Их никто никогда не набирал – ни Бах, ни Бетховен, не говоря уже о Генделе. Ну, 32 иногда бывало.

Книголюб набрал все возможные 36 баллов, и в музшколе чуть ли не драка случилась между преподавателями за право обладания таким гениальным учеником. Забегая вперёд, должен их пожалеть, ибо дрались они напрасно – книголюб согласился учиться музыке только потому, что по дороге в музыкальную школу был магазин «Военная книга». Я давно и хорошо знал этот магазин, потому что какое-то время даже жил в этом самом пятиэтажном доме, внизу которого располагался военнокнижный магазин. Как раз в семье вышеупомянутой тёти жил. Поэтому я давно знал, что там и гражданские книги продаются, и даже детские. А когда мы там жили с тётей, я больше другим отделом интересовался, тем, где продаются игрушки. Ух, как сердце замирало, когда я разглядывал это волшебное великолепие!

Теперь же после уроков музыки я бежал, ломая ноги, в книжный отдел давно любимого магазина. В музыкалку я ходил два раза в неделю, и родители давали мне в эти дни по 20 копеек. По 5 копеек на автобус туда и обратно и ещё 10 копеек на пирожок. На эти 10 копеек нельзя было книжку себе купить в «Военной книге», а копить я никогда не умел, но трёхлетней сестрёнке можно было купить даже две – они были по пять копеек. Но я всякий раз, зайдя в магазин, твёрдо знал, что куплю Альфие только одну книжку, а в следующий раз куплю себе пирожок и ещё одну книжку сестрёнке. Но не получалось с пирожком никак – я спускал все деньги, как Достоевский в Монако.

Я ей читал новые книжки, сам получая удовольствие. И от чтения, и от того, что она впитывала всё, что я читал или говорил, как губка, и довольно скоро она сама научилась читать.

Прошли годы, и мы с сестрёнкой оказались совсем в других временах и странах. Так сильно в других, что порой мне кажется, что лишь приснилась мне моя странная жизнь. Книжек я давно уже не читаю, потому что не вижу, что там написано. Хоть снявши очки, хоть надевши. Но обложку ещё вижу и люблю перебирать их у себя на полках. А запах!

В этом запахе остались в моей памяти Гулливер и Робинзон Крузо, Волшебник Изумрудного города и Ластик Пёрышкин с его чернильницей. И я не устану их гладить и нюхать. И читать. Но только теперь уже ушами.

Накидаю в телефон библиотеку, воткну наушник в левое ухо и иду ходить-бродить по улочкам и переулочкам. И как всю жизнь во всём у меня бывало, никакого удержу в этом я не знаю. Иной раз по пятнадцать километров нахаживаю, увлёкшись хорошей книжкой, ноги в кровь сотру и не замечаю.

Да, пока не забыл. Читатель, возможно, спросит, почему это я наушник в левом ухе ношу. Не мода ли нынче такая? Нет, это потому, что правое ухо моё слышит уже почти так же хорошо, как чувствует себя моя съеденная бездомными собаками правая почка. Или как видит правый глаз.

Ой, зря это я про глаза вспомнил – боюсь за моего преданного читателя, который при виде слова «глаза» в моём тексте уже, поди, верёвку намыливает. А я ещё про уши не начинал рассказывать.

– О чём писать? – терзается начинающий писатель.

А заканчивающий посмеивается:

– Сынок, начни с левого уха!

Всему времечко своё. Да, лить дождю есть время и наблюдать за этим дождиком. И я счастлив! Счастлив, что видел этот дождик и любил его.

И вот уже и ноги побаливать стали, и спина, и вообще вдруг вижу – конечная остановка. Присяду-ка я, отдохну немного, сидя книжку послушаю. Присел, а тут уже и мой последний троллейбус подкатывает, шинами шуршит вкрадчиво, фарами зазывно мне помигивает.

Надо бы, наконец, отвлечься от книги, выключить наушники и подумать о том, каким будет короткое путешествие на последнем троллейбусе. Но некогда мне – очень хочется дослушать последнюю аудиокнигу, поэтому наушника из уха я не вытаскиваю, судорожно считая минуты, когда чтец замолчит, наконец. И тогда я пойму, что всё это мне действительно приснилось – жизнь моя и смерть моя, как сказал поэт.

Владислав Кулаков. Зарубежная литература

В 2012 году автор этих строк написал об авторе этой книги заметку под названием «Деревенская проза». Была такая в 1960-70-е, происходившая отчасти из крестьянской 1920-х, которую спародировали Ильф и Петров в «Золотом теленке» (а эту цитату все знали наизусть): «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». На самом деле это была хорошая проза, но почвенническая, полемизирующая с западнической городской. И применить этот термин к оголтелому западнику Гизатулину мне показалось хорошей шуткой.

А он сам дал тому основания, сообщив о себе в одном из «рассказиков» не без некоторого кокетства: «Этот бывший пролетарий был человек небогатый, поэтому жил в небольшой деревушке на Кипре». Не деревушка, конечно, а элитный коттеджный поселок. Но к садово-огородной земле, почве Гизатулин действительно неравнодушен еще с баснословных чирчикских времен.

«Зарубежная русская литература» – тоже почтенный термин, из перестроечных 1980-х, когда разрешили изучать (и публиковать) авторов эмиграции первой, второй и третьей волны. Однако на сей раз я не шучу, и вообще в 2024-м, в отличие от 2012-го, как-то не до шуток. Гизатулин – представитель этой самой забугорной словесности, уж не знаю из какой по счету волны.

И, конечно, он никакая не элита – тут не покривил душой. «Бывший советский пролетарий» – вот ключевая автохарактеристика, так сказать, раннего Гизатулина (тех самых нулевых-десятых годов), даже до какой-то степени его литературная маска, основа его – прошу прощения за умное слово – поэтики. Она действует и поныне, может, с меньшей прямолинейностью и напористостью, но по-прежнему эффективно, в чем легко убедиться по этой книге, особенно там, где автор касается излюбленной ликеро-водочной, а также винной и пивной тематики.

Чирчик, Москва, Лимассол… Рассказывать об этапах большого пути Гизатулина бессмысленно, потому что он уже это сделал в своих многочисленных книгах, и не только прозаических. Путь большой без всякой иронии. Впрочем, как у всего последнего советского поколения[1], пошедшего в школу при освоении космоса и сдававшего в институте «Историю КПСС».

Будучи ровесником автора этой книги, позволю и себе небольшой мемуар. Маленького Марата отдали в музыкальную школу, и он там проявил такие способности (Баху, Бетховену и не снились), что за него чуть не драка случилась среди преподавателей. А автора этих строк отдали в танцевальный ансамбль «Счастливое детство». Не скажу, что у меня были способности, которые и Барышникову не снились, однако в хореографическую школу Большого театра сосватали (потому что «ноги мягкие» – до сих пор не знаю, что это такое). Ума хватило схитрить и сбежать.

Но я не о том. Детство действительно было счастливым. И оно было советским.

Скажут: любое детство счастливое. Верно (ну, или почти верно). Так вот, Гизатулин сумел запечатлеть, выразить – практически остановить это счастливое, а значит, прекрасное мгновенье – для последнего советского поколенья. Что, думаю, не только этому самому стремительно редеющему поколению интересно. Ведь все-таки без опыта предыдущих последующих не бывает. И уже очень взрослый Марат на страницах своих рассказов то и дело превращается в того маленького Марата – с сестрой, родителями, и этот книголюб-очкарик каждый раз преподносит какой-то жизненный урок, вызывает сильные, порой горькие, но всегда светлые чувства. Так что бывшего советского пролетария гармонично дополняет будущий – смягчая его, внося важные лирические обертона. Не скажу, что проза Гизатулина – энциклопедия советской жизни, но очень существенный её очерк – это точно.

Ну а когда сдали «Историю КПСС», наступила перестройка. Эта самая история отправилась на свалку истории, и развернулась стадия первоначального накопления капитала, в точности как учил марксизм-ленинизм. Пришли «лихие 90-е».

В повести «Он позвонил» уже даже не очерк, а действительно энциклопедия мошеннических схем, на которых делали деньги первые постсоветские капиталисты. Да, лихое было время. И тем контрастнее главный герой Толя, совершающий как раз обратный переход от былой лихой жизни к совсем другой, более глубокой и подлинной. Дело вовсе не в отказе от криминала, по крайней мере не только в этом. «У Толи никогда не было друзей. Облик его жуткий и путь, который он выбрал, не предполагали настоящей дружбы. И вот, всего за три года до смерти в его жизни случилась настоящая и бескорыстная мужская дружба», – пишет Марат, причем вовсе не как бывший советский пролетарий, а просто, по-человечески, без всяких литературных масок. Это звучит строго, очень по-мужски, почти как у Ремарка. Толя – персонаж особый, сильно выделяющийся среди многочисленных действующих лиц прозы Гизатулина. А повесть эта (кстати, единственная, помимо еще пары рассказов, опубликованная в российской периодике, в журнале «Юность») – среди лучшего у него и вообще написанного на русском языке в последние годы.

После первоначального накопления капитала, который разбираемый нами автор благополучно пустил под откос, у него было много чего: Кипр, Германия, Лапландия (и еще разное, не поместившееся в эту книжку, зато попавшее в другие). В общем, бродил призрак галопом по Европам. Но куда бы его ни заносило, все равно он возвращался в советское счастливое детство и давно им мифологизированный, постоянно воспеваемый пригород Ташкента, стоящий на реке, которая, как известно, «впадает в Средиземное море»: «А рядом река камешками перебирает: – чир-чик, чир-чик, чир-чик»…

И это понятно. Туда нельзя вернуться. Но и не возвращаться невозможно. Иначе не было бы ни деревенской прозы, ни зарубежной литературы Гизатулина. И она, разумеется, русская, эта литература. Тут тоже никуда не деться – язык, культура не дадут. Ну, что же, Гизатулин (татарин) – действительно цвет титульной нации, как он сам объясняет в одноименном рассказе. Как и автор русской народной песни «Губы окаянные» Юлий Ким (кореец), не говоря уже о главном в жизни и судьбе «бывшего советского пролетария» авторе – Булате Окуджава (грузин, если кто не в курсе). У нас родина общая. И адрес не дом и не улица, но даже и не Советский Союз – а, понятно, язык и культура. Они русские. А также татарские, корейские, грузинские.

«Сыночек, зачем ты всё помнишь? Почему ты помнишь, а я нет, то, что было в Красноярске, когда тебе было три года?» – спрашивает 90-летняя мама у 64-летнего Марата.

«Зачем твоя память так болит? – Ну, зачем-зачем? Когда больно, не спрашивают, зачем. Просто больно, и всё».

Память у него действительно удивительная. С такими бытовыми деталями, на которые никогда не обращаешь внимание, а по прошествии десятилетий они-то и оказываются главными, придают этим теням из прошлого перспективу и глубину, возвращают им плоть и кровь. Делают настоящими – и творят настоящее, нашу современность, потому что зарубежная русская литература Гизатулина – современная и принадлежит не прошлому, а, как всякая настоящая литература, формирует настоящее и определяет будущее.

Да, больно. Но ведь и светло. Светло, когда видишь, как идет по химпоселку ташкенсткого пригорода маленький очкарик с тяжеленной авоськой, полной книг.

Леонид Соколов. Как Федя победил Шуриков

А вот с чего я начну. Вы этот фрагментик (Марат Рустамович, и где-то на капельку Булатович, пишет, как известно, рассказики, и состоят они, получается, из эпизодиков) в книге не найдете, а он из лучших:

«И вот 7 ноября, самый главный праздник нашего советского народа. Парад прошёл, и народ разбрёлся веселиться по своему усмотрению. Я стоял у газировочных аппаратов недалеко от нашего дома, когда к нам подошёл уставший участник демонстрации трудящихся, вытащил из внутреннего кармана бутылку дешёвого портвейна и подмигнул мне. Затем он раскупорил свою бутылку и наполнил вином стакан, позаимствованный из автомата. Он его наполнил до самых краёв. Так до краёв, что казалось мне, прольётся. Но нет, не пролилось, и он это всё бережно влил в себя, как в пересыхающий от обезвоживания аленький цветочек. Оставалось ещё полбутылки, и он, не мешкая, ещё раз наполнил стакан до самых краёв, и поллитровка закончилась. Довольный удавшимся праздником и соединившийся с пролетариями всех стран мужик побрёл счастливой нетвёрдой походкой к соседнему с нашей „Военной книгой“ дому. А наутро выяснилось, что до дому не дошёл – между сараями повесился. Настоящий писатель, конечно же, написал бы правдоподобней и понятней. Дескать, между гаражами сосед повесился. Но нет, я умею только правду писать – между сараями это случилось, не между гаражами. Которых тогда и не было».

Здесь весь Гизатулин, со всеми его привычками и особенностями. Вот праздник (вся наша жизнь – праздник). Все веселятся (я бы ещё добавил – пьют и гуляют), а наш герой стоит у автоматов с газировкой. Вот вы будете так проводить праздник? Зачем он там стоит, чего ждёт? И тут появляется одиночный представитель советского народа (ОПСН). И закручивается драма. Да что там драма – трагедия. Обыкновенная трагедия. Как со Шпаликовым или с Рыжим.

Вот и с Маратом Гизатулиным всегда так: сначала хочется смеяться – потому что остроумно, смешно, смешно особым смехом – смехом точно подмеченной неказистости, нелепости, даже идиотизма и тупости (спасибо советской власти!) окружающего людского и государственного пейзажа, потом, будто протрезвев (запомните это слово!) и опомнившись, вслед за автором хочется понять, обнять и простить этих людей, а затем – обязательно! – повеситься. И завыть. Вместе с ними. Или самому, наедине. А если не повеситься, то хорошенько погоревать за вечерним ли чаем или в ожидании звонка. И чашка чая замрёт в руке, а Он – не позвонит. Никогда не позвонит…

Марат Гизатулин любит подчёркивать, что не умеет выдумывать. Мол, жизнь интереснее, богаче и невероятнее любой выдумки. И никакого ГУЛАГа, Голодомора, Освенцима, 11 сентября и 7 октября вам с вашей жалкой фантазией не переплюнуть. (Что, конечно, не так. Достаточно вспомнить мыслящий океан в «Солярисе» Станислава Лема или Арканар в «Трудно быть богом» братьев Стругацких. И целые миры «Звездных войн», «Властелина Колец», Гарри Поттера и т.д.) Но на самом деле, его «невыдумки» устроены хитро и обманчиво. Повествование пестро, запутано, автор всё время перескакивает с пятого на десятое, возвращается назад или, сломя голову, летит вперёд – другими словами, «Мчался он бурей тёмной, крылатой, Он заблудился в бездне времён…» (Гумилев). Но важно понять, что там не логика правит бал, не разумная последовательность, а безумие нашей жизни, когда несущийся поток перемен, перестроек, смены черного на белое, красного на коричневое, шариковых на рок-н-ролликовых и наоборот подминает под себя всё, что попалось на дороге памяти – не разбирая по конкретным ящичкам и полочкам. Да, иногда это «сумбур вместо музыки», но как часто прекрасна эта стихия! «Есть наслаждение и в дикости лесов,//Есть радость на приморском бреге,//И есть гармония в сем говоре валов,//Дробящихся в пустынном беге» (Батюшков). Весь с раздробленными «молотками» 20-х годов ногами и «бестолковкой» (почти все рассказики новые), выброшенный на берег лимасольской бухты с выпотрошенными внутренностями, наш автор продолжает тем не менее петь свои гимны!

Чтобы убедить вас в справедливости моих слов прочтите хотя бы О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ХАРАКТЕРА ПРЕСТАРЕЛЫХ ОСЛОВ. После таких рассказов всё время вспоминаются слова Вознесенского об Окуджаве: «Стихи обычные, музыки никакой, голос посредственный – все вместе гениально».

А вот теперь о трезвости как норме жизни (смотрите одноименный рассказ). Был ли автор нравственным человеком? Нет, автор не был нравственным человеком. Примерно, как «бывший слепой» Паниковский из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Себя он в этой книжке судит строже всех. Я бы даже сказал так – к себе он беспощаден.

И, однако, чем же всё же мне особенно дорог М. Гизатулин? Вернёмся к началу. А я ведь, как и он, тоже стоял у этих красных автоматов «Соки-воды» – только не в Чирчике, а напротив завода «Красный богатырь» в Москве. Набегавшись, любил выпить воды с сиропом. Иногда мне даже могли дать на это три копейки. И мне тоже улыбались и подмигивали ОПСНы. Но нет, не в этом мое родство душ с Маратом Гизатулиным. А в том, что спустя короткое время, мы, каждый у себя, уже сами, уставшие, подходили к этим питейным рядам, виновато доставали дешёвый портвейн и… А рядом обязательно тихо и скромно стояли уже мальчишки из будущего, которым мы подмигивали. Эстафета, так сказать, поколений… Жаль только, что потом мы не шли за сараи. Жаль… Моя близость с автором даже в «сарайном элементе» просто поразительна. Вот моя поэма «Россия», написанная в 2012 году. Привожу целиком:

Россия, родина моя!

Ты вся – как сарай на отшибе!

Поэтому кажется, что сначала автор глазами мальчика смотрит на этого несчастного персонажа, а на самом деле, если приглядеться, то это сам уставший писатель, который едет с ярмарки (и я вместе с ним!) подходит и к пацану, и ко всем нам, подмигивает и уходит за сараи…

А теперь о главном. Всю книгу пронизывает одна генеральная печальная мысль: проигранной жизни, поражения, несбывшихся надежд. Помните в «Операции Ы» поединок Шурика и дылды-тунеядца Феди в исполнении Алексея Смирнова? Мы смеялись, Шурик, вроде бы, в финале добился своего. А на самом деле, даже у смешливого Гайдая там зашит известный архетип: борьба Давида с Голиафом. Только с обратным знаком. Понятно, что Голиаф-государство раздавило-таки человека. Тактически проиграло в оттепель («Надо, Федя, надо»), а исторически, когда студент постарел, выиграло. Да, дорогой автор, нас «слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка» (Блок).

И всё же новая книга Марата Гизатулина (дай Бог не последняя) немного отвлечет (потому что, упрямо подчеркну ещё раз, смешная!) вас от совсем уж чёрных мыслей (или увлечёт портвейном, что, впрочем, на фоне происходящего вокруг даже и полезно). Она станет для вас бесплатным сеансом иммунотерапии (знаете, что это такое?), вы узнаете, что это за зверь – «когда всё можно», вы познакомитесь с упрямыми ослами и прочими дорогими и не очень людьми. Они ели ким чи, пили водку, гонялись за научно-техническим прогрессом и не знали, что их жизнь уже кончилась…

Примечания

1

Вс. Некрасов: «При папе маме / и при Папанине». Это 1930-е. 1960-е для нас: «При папе маме / и при Гагарине».

Content

Книголюб
Марат Гизатулин

Принтер

Живи, пока я живу

1

2

3

4

5

6

Ким чи

Он позвонил…

Время пить водку

Жить по графику

Трезвость – норма жизни

О некоторых особенностях характера престарелых ослов

Хорошее воспитание

Яблоки на снегу

Цвет титульной нации

Любовь зла

Вечерний чай

За полярным кругом

Призрак бродит по Европам

Книголюб

Владислав Кулаков. Зарубежная литература

Леонид Соколов. Как Федя победил Шуриков

Примечания