Наблюдая за гончаром, или Жизнь полна подарков

Венера Гизатулина

Рустам Гизатулин

Марат Гизатулин

© Венера Гизатулина, 2016

© Рустам Гизатулин, 2016

© Марат Гизатулин, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Обычно в аннотации чуть ли не к любой книге пишут, что она предназначена для широкого круга читателей. Если только это не специальная, узкопрофессиональная книга. Мы этим похвастаться не можем. Предлагаемая читателю книга НЕ предназначена широкому кругу читателей. И не потому, что она какая-то заумная и требует специальных знаний, нет. Это обычные воспоминания обычных людей. Написаны они, как и положено мемуарам, людьми немолодыми. Поэтому неровно написаны, не очень связно, и не очень складно. Потому, что в слабеющей памяти остаются уже какие-то обрывки, и их с каждым днём всё меньше и меньше. Да и эти обрывки, наверное, имеют разную степень достоверности.

Но не качество написанного должно отпугнуть широкого читателя, не это главное. Главное, что это воспоминания совершенно обычных, как уже выше было сказано, людей. Не знаменитых актёров или спортсменов, а стало быть, никому их воспоминания не интересны. Зачем же тогда книга, спросите вы?

Книга написана в первую очередь для внуков и правнуков. Если им вдруг захочется узнать, как жили их предки и откуда они вообще. А ещё для тех, чьи жизненные тропы пересекались с тропами авторов, и кто ещё помнит их.

Но если вдруг кому-то из незнакомых нам людей, несмотря на предупреждение, в книге что-то покажется интересным, мы будем счастливы.

Рустам

Наблюдая за гончаром

Я вчера наблюдал, как вращается круг,

Как спокойно, не помня чинов и заслуг,

Лепит чашу гончар из голов и из рук,

Из великих царей и последних пьянчуг.

Омар Хайям

…Он там сидит, изогнутый в дугу,

И глину разминает на кругу,

И проволочку тянет для основы.

Он лепит, обстоятелен и тих,

Меня, надежды, сверстников моих,

Отечество… И мы на все готовы.

Булат Окуджава

Есть такая татарская поговорка: чулмэкчедэн курмакчи. Смысловой перевод этой поговорки на русский язык – подражатель, человек, повторяющий чужой стиль, опыт. А если дословно перевести, то это будет «наблюдающий за действиями гончара».

И оба эти перевода подходят к тому, чем я вдруг занялся. Если по смыслу поговорки, то да, подражатель я – сын пишет, жена пишет, и меня вдруг потянуло туда же. И дословный перевод здесь будет уместен – сквозь прожитые годы я как будто наблюдаю за действиями неведомого мне гончара, который, как из глины, лепит мою судьбу и меня.

Пятьдесят лет назад я, правда, недолго, баловался стихами, но с тех пор ничем подобным не занимался и склонности к беллетристике не имел.

Нет, был ещё один маленький опыт бумагомарания, из которого вышел большой конфуз. В 1967 году после возвращения на свой родной Чирчикский электрохимкомбинат из Красноярска я работал в отделе главного энергетика старшим инженером. Как раз в том году случился арабо-израильский конфликт, который в активной или пассивной форме продолжается до сих пор.

О причинах этой войны я знал очень хорошо, начитавшись тогдашних газет. И гнев к израильской военщине (это словечко пользовалось большим успехом у советских журналистов) меня переполнял. Переполнял так, что я взял и написал хлёсткий памфлет, изобличающий агрессора.

Мало того, что написал. Мне, как всякому пишущему, хотелось этим с кем-то поделиться. И я не нашёл ничего лучшего, как прочитать свою писанину двум своим непосредственным начальникам – главному энергетику комбината Евгению Петровичу Калинину и его заместителю Михаилу Ильичу Шерману. Оба они были евреями. Они прослушали мой памфлет, переглянулись между собой и ничего мне не сказали – не похвалили и не похулили.

Только потом я понял, как неудачно выступил.

К слову сказать, оба слушателя моего памфлета ко мне очень хорошо относились. Как до памфлета, так и после. До самой своей смерти.

Через десять лет после моего неудачного выступления мы с Евгением Петровичем Калининым уже жили по соседству в роскошных по тем временам коттеджах. Он был заместителем генерального директора по капитальному строительству крупнейшего в городе предприятия, производственного объединения «Электрохимпром», в которое преобразовался наш комбинат, а я – главным энергетиком там же.

Этих коттеджей было всего десять, и жило там руководство города и нашего предприятия. С одной стороны нас забор разделял с Калининым, а с другой стороны – с председателем горисполкома Владимиром Алексеевичем Лариным. Он был очень славным человеком, Владимир Алексеевич, добрым соседом, хоть и коротал каждый вечер после работы с тремя бутылками дешёвого портвейна «Чашма». После выхода на пенсию количество «Чашмы» увеличил до пяти бутылок в день. Он всегда был невесел и задумчив, казалось, что-то его гнетёт – то ли фронтовое прошлое, то ли горисполком.

А позади нашего дома были дома генерального директора и главного инженера «Электрохимпрома» Вахида Кадыровича Кадырова и Василия Яковлевича Сосновского.

Рядом с домом директора был дом тоже Кадырова – первого секретаря горкома партии Гайрата Хамидуллаевича Кадырова.

У нас были очень добрые отношения с Евгением Петровичем. Скажу только, что жена его умирала буквально на руках у моего сына.

Что касается Михаила Ильича Шермана… Через пять лет после моего памфлета, когда Е. П. Калинин уходил на другую должность, встал вопрос, кем его заменить. И было принято естественное решение назначить главным энергетиком его заместителя М. И. Шермана. А меня планировали сделать его замом. Однако Михаил Ильич неожиданно предложил меня назначить главным энергетиком, а он так и останется заместителем, теперь уже не Калинина, а моим. Михаил Ильич сказал тогда, что он уже в возрасте, а я молод и энергичен и лучше его знаю производство.

Мы прекрасно работали с ним до самой его пенсии. И после у нас были самые тёплые отношения до самого его отъезда в Израиль.

Через много лет на своё восьмидесятилетие я получил от Михаила Ильича из Израиля очень трогательное поздравление. Ему тогда было 103 года. Мы часто с ним общались по телефону в последние годы, и я мечтал съездить к нему в гости, но не успел, к сожалению. Михаил Ильич умер через год после моего восьмидесятилетия.

Хорошо хоть мой сын с женой и дочерьми успели побывать у Михаила Ильича в гостях. Они были очень тепло приняты, и старик, расставаясь с ними, даже прослезился.

Р. М. Гизатулин руководит штабом учений по гражданской обороне.

С тех пор, слава богу, в этом плане всё было хорошо – за перо я не брался. А теперь, очевидно, рецидив случился, и захотелось мне выложить на бумагу что-то из своей жизни, что я ещё помню. Этого осталось немного, но всё равно, кому-то умеющему хорошо писать, хватило бы материала на небольшую повесть. Лучше всех это мог бы сделать мой сын Марат. Не потому, что он самый лучший писатель, просто он, как сейчас говорят, в теме. Но нет, я не хочу его загружать, да, думаю, и особой надобности в этом нет. Как удастся нацарапать, так пусть и будет.

Если голова моя не подведёт. Она совсем плохо стала работать. Но ничего, я буду делать перерывы, перечитывать и переписывать, вспоминать, как смогу. Надеюсь, в этот раз избежать конфуза.

1

Родился я летом 1933 года на станции Каракуль Бухарской области. Почему так далеко от исторической родины? В эти годы, подавив сопротивление басмачей, советская власть начинала развивать свои среднеазиатские владения. Для этого нужны были грамотные люди. Не специалисты какие-нибудь особые, а хотя бы элементарно грамотные. И из России начинают активно переселять людей в среднеазиатские республики. Платят им подъёмные, предоставляют работу. Вот тогда очень много татар переселилось в Узбекистан, в частности. Почему татары? Потому, что они хоть как-то могли изъясняться с коренным населением, ведь узбеки русского языка не знали. А татарский и узбекский – языки родственные. В своих голодных аулах в Татарии и Башкирии делать было нечего, поэтому те, кто знали, кроме родного, ещё и русский язык, хотя бы немного, с удовольствием ехали в новые места и работали там в школах и в государственных органах. А если ещё и считать немного умели, то уже могли работать и в госбанке.

Так мои родители попали в Узбекистан.

На этих фото Рустам и Вилия в 1939 году. Рустаму шесть лет, а Вилие 1 год.

О первых годах своей жизни мне сообщить нечего, я не помню практически ничего. Поэтому начну я с войны. Летом 1941 года мне было семь лет. Мы тогда с отцом, матерью, сестрёнкой Вилиёй и братиком Ревмиром жили, как я уже сказал, на станции Каракуль.

Вилие было четыре года, а Ревмиру всего год. Не могу не упомянуть о происхождении их имён. Обычное татарское имя было только у меня. Родители наши, видимо, крепко были идеологизированы – первые три буквы имени Вилия – это аббревиатура Владимир Ильич Ленин, а Ревмир расшифровывается как революция мировая. Таких экстравагантных имён в ту пору было множество, например, Вилен, Октябрина – народ был очень воодушевлён своей страной, своей революцией. Люди были убеждены, что строят большое и справедливое государство, и конечная цель – коммунизм – это счастье всего человечества.

Была у нас ещё сестра, постарше меня. Её звали Кимия – опять революционное имя: Коммунистический Интернационал Молодёжи – предвестник комсомола. Эти имена были адаптированы на татарский лад – с ударением на последнюю букву – Вилия́, Кимия́. Саму нашу маму звали Галия́ – очень созвучно с именами дочерей, и несведущему человеку могло показаться, что у дочерей такие же татарские имена, как у матери.

Кимия умерла, когда я был маленьким, и я её не помню. Мне мама о ней не рассказывала, но своему внуку, через много лет, когда боль уже улеглась, она рассказала, что Кимие было восемь лет, у неё был день рождения, и гости её подбрасывали к потолку. И у неё получился заворот кишок. Так это было или не так, теперь уже узнать не у кого.

Райцентр Каракуль со всеми институтами административного управления – райкомом партии, райисполкомом, отделением госбанка, почтой, судом, прокуратурой и милицией – находился в четырёх километрах от железнодорожной станции, где жили мы.

Название Каракуль на русский язык переводится как Чёрное озеро. Когда мы там жили, никакого озёра уже не было, тем более теперь нет. Но тысячу лет назад на этом месте было большое озеро. Кстати, знаменитый мех каракуль называется так именно по названию этой местности. Для получения такого меха резали одно-двухдневных ягнят от овцы каракульской породы.

Двор наш двумя стенами примыкал к хлопкозаводу, третья сторона двора смотрела на кинотеатр, а четвёртая с калиткой и воротами выходила непосредственно на железную дорогу. Выйдя из калитки, мы сразу оказывались перед железнодорожными рельсами, которых было три пары. Никакого перехода через них не было. Поэтому мы все – и взрослые, и дети – ходили через железнодорожные пути, так как всё – школа, базар, столовая, детсад и прочее – располагалось по другую сторону путей. Правда, поездов было очень мало, и, услышав шум проходящего состава, люди специально выходили посмотреть на это событие. Поездов было мало потому, что это была короткая ветка – от станции Каган, что была возле Бухары, до Чарджоу (ныне Туркменабад). И хотя Чарджоу был уже в Туркмении, длина маршрута была всего сто пятьдесят километров. Километрах в десяти от нас была станция Алат, где нам тоже довелось пожить короткое время, а дальше – железнодорожный мост через могучую тогда реку Амударья, и сразу на другом берегу реки был расположен город Чарджоу. Туда иногда ездила наша мама заказать в ателье обновку.

Братик мой, видимо, родился не очень здоровым и вскоре умер. Бытовые условия, в которых мы тогда жили, назвать благоприятными никак нельзя: дефицит воды, даже очень некачественной, летом – жара сильно за 40 градусов, песчаные бури, несносные твари – комары, скорпионы. Туалет, естественно, на улице.

Отец наш работал кассиром на хлопкозаводе. Теперь я понимаю, что слово кассир не совсем правильно отражает тогдашние реалии – кроме того, что он деньги выдавал, он выполнял и все бухгалтерские функции. Видимо, это были немалые деньги – колхозы получали деньги за сданный на завод хлопок наличными.

Итак, мы жили на станции Каракуль, а мои дедушка Хасан и бабушка Миньлесофа жили в райцентре Каракуль, в четырёх километрах от станции и от нас. Я иногда бывал у них и даже жил там по нескольку дней. Об этих днях у меня самые тёплые, приятные и яркие воспоминания из моего детства. Дед и бабушка были очень спокойными и добрыми, не чересчур набожными, хотя соблюдали какие-то мусульманские обряды и обычаи. Они очень меня любили и во всякий удобный случай старались увезти меня к себе. Дедушка работал конюхом, заведовал конюшней, обслуживающей райисполком. Когда я приезжал к ним, дедушка брал меня с собой на базар, где мы покупали что-то к столу. Обязательно он покупал мне нишаллу. Это была такая сладость белого цвета, полужидкий вид халвы, консистенцией похожая на сгущённое молоко. Когда мы приходили с базара домой, у бабушки уже был накрыт стол, кипел самовар, сварен был суп, всё было очень вкусно. Мы садились втроём и ужинали, и это осталось в моей памяти самыми счастливыми моментами моего детства.

Рустам со своей любимой бабушкой незадолго до её смерти.

Иногда мы все вместе – мама, папа, я и Вилия – ездили в Каракуль к дедушке с бабушкой. Особенно запомнилась одна из поездок. Чтобы въехать в сам райцентр, нужно было проехать по большому деревянному мосту через реку Зарафшан. Так вот в один из наших приездов мой отец с друзьями поймали под мостом огромного сома, гораздо больше меня. Поймали просто руками, видимо, сом нашёл тихую заводь и отдыхал там. Мужики впятером еле вытащили сома из укрытия и выволокли на берег. Мне было очень интересно, радостно и страшновато – голова и пасть сома были огромными!

Я тогда частенько приходил на работу к отцу, прямо в его кабинет с окошечком для выдачи денег, и просил его:

– Ати, бир сум бар? (Папа, у тебя рубль есть?)

И мама, и папа мои хорошо знали русский язык, но дома мы разговаривали по-татарски, так было удобнее. А вот дети наши, и тем более внуки, и мои, и Вилии, совсем не знают этого языка. За исключением Марата, который, когда подрос уже, просил своих бабушек разговаривать с ним по-татарски и как-то немножко научился. Почему-то ему это было интересно.

Папа давал мне рубль, и я тут же убегал, и мы с друзьями покупали какое-нибудь лакомство. На тогдашний рубль можно было купить одну или даже две дыни.

Мама тогда не работала, заботилась о детях. Почти половину лета 1941 года мы с друзьями ходили купаться на реку Зарафшан, километрах в двух от того места, где мы жили. В воде мы барахтались и «топили» друг друга. Я особенно преуспевал в этом, оглушительно крича: «Бей жидов, спасай Россию!» Почему нужно кого-то бить и как это может поспособствовать спасению России, я тогда не понимал. И сейчас не понимаю. Просто услышал где-то этот призыв, и он понравился ребёнку. Видимо своей задорностью и простотой исполнения великой задачи.

Я хорошо нырял и плавал и однажды так «удачно» нырнул, что пробил голову о камень, лежащий на дне. У меня и до сих пор ямка на макушке осталась.

Почти сразу, как началась война, отец стал ездить в посёлок Каган, который был за 70 километров от нас. Это возле Бухары, мужчин призывного возраста со всей области собирали там и обучали военному делу. Каждый день папа рано утром уезжал и поздним вечером возвращался. На работу он уже не ходил. Но однажды, вернувшись из Кагана, он сказал маме, что завтра на учёбу не поедет, а послезавтра поедет уже с вещами – их отправляют на фронт.

Горестная была обстановка в доме, мама плакала.

Мы остались одни, жить было не на что. Маме пришлось искать работу. Она была грамотная, ей предложили должность в госбанке, и мы переехали в райцентр, где, как я уже выше писал, жили мои дедушка и бабушка. Раньше жили. Но теперь их там давно уже не было. Дедушка умер задолго до войны, в 1939 году, а бабушку забрала к себе в Шафиркан их дочь, моя тётя Марвия.

2

Переезжали мы на арбах. Квартиру в райцентре Каракуль нам дали в том же здании, где располагался госбанк. Здание было большое, в виде буквы П.

На новом месте долго жить нам не довелось, но я успел обрести друзей. И успел увидеть трагедию, случившуюся с моими новыми друзьями. Один из них – Юра Литвинов, его отец был большим начальником в районе и, как тогда было принято, имел личное оружие. Имя второго мальчика я забыл.

Юра, конечно, всем хвастался, что у его папы есть пистолет. И, конечно, остальные мальчишки ему завидовали. И вот они поспорили с одним мальчиком, долетит ли пуля с одного берега Зарафшана до другого. Там метров сто было, наверное, между берегами, ну, может, поменьше немного, если посмотреть взрослыми глазами. Юра побежал домой и стащил пистолет, пока папа был на работе. Тот мальчик, имя которого я забыл, перешёл по мосту на другой берег и встал в качестве мишени. А Юра стрелял. Пистолет – не очень прицельное оружие, и попасть из него в кого-то очень трудно даже на коротком расстоянии. Но… пуля попала прямо в грудь. И тот мальчик, имени которого я не помню, умер сразу.

Очень жаль, что я не помню его имени, хоть имя от него осталось бы, и мои дети и внуки узнали бы, что жил такой мальчик.

Мы с Вилиёй были маленькие, и мама не могла разрываться между работой и нами, поэтому нашла нам няньку, хорошую добрую девушку по имени Миннигуль, которая приехала из Башкирии. Младший наш братишка Ревмир уже умер к этому времени.

Рустам и Вилия с нянькой Миннигуль.

К сожалению, Миннигуль вскоре сбежала от нас – она вышла замуж за какого-то узбека или таджика. Другой няньки маме найти не удалось, и нам пришлось уехать в Шафиркан, где жили младшая сестра моего отца Марвия-опа и моя бабушка. Кто лучше бабушки присмотрит за внуками? Никто и никогда. И она никуда не сбежит.

И снова мы со всем своим немногочисленным домашним скарбом отправились в путь. Ехали уже не на арбах, а на грузовике. Путь неблизкий – до Бухары 70 километров, и потом ещё от Бухары до Шафиркана километров 50. Мама с маленькой Вилиёй в кабине, а я на вещах в кузове.

Маджид Саидов. На всякий случай надо сказать правнукам, что цифрового фото тогда ещё не придумали и эта фотография раскрашена рукой.

У моей тёти тоже были маленькие дети, и бабушка помогала с ними управляться. Марвия-опа работала заведующей библиотекой, а её муж таджик Маджид Саидов был зоотехником и работал при райисполкоме – он заведовал колхозными бараньими стадами, которые паслись в Кызылкуме. Не в самой пустыне, конечно, а перед ней, где весной ещё бывала травка.

Тётя Марвия с детьми. Стоит дочь Румия, а на коленях у матери сидит сын Марс (умер в детстве).

Приехали на место к вечеру и разгрузили вещи в уже приготовленный для нас дом на окраине посёлка, недалеко от библиотеки, где работала моя тётя. Дом был глинобитный, состоял из одной большой комнаты и чуланчика. Комната была без окон.

На новом месте маму сразу устроили завхозом в детдом. Из того времени я мало что помню. По-моему, довольно скоро маму позвали на работу в госбанк и нам дали новую квартиру в современном по тогдашним временам одноэтажном доме на несколько квартир. Их было два таких современных дома в посёлке, они стояли параллельно друг другу. Я не буду подробно описывать эти чудо-дома, скажу лишь, что это были бараки – «чудо-дома». Хотя… что такое барак, теперь поймут лишь только люди старшего поколения. Остальным ведь надо объяснять.

Или не надо? Зачем им знать о бараках и о тех, кто в них жил?

Квартира наша небольшая была по нынешним временам и без удобств – одна комната метров двадцать с одним окном. Но главное достоинство нашей новой квартиры было в том, что она была в 50 метрах от дома, где жила семья моей тёти.

Стали мы обживать наши владения. Расставили мебель, хотя, с точки зрения современных людей, назвать это мебелью было бы большим преувеличением, разложили вещи. Нас всё вполне устраивало, и о большем комфорте мы и не мечтали. Да и как мы могли мечтать? Ничего лучшего мы ведь никогда и не видели.

Сразу после первого дома, а мы жили во втором, находилась русская школа. Напротив школы – военкомат, а справа, если идти от нас в школу, протекал арык, довольно широкий, метров восемь в ширину. Если идти от нашего дома направо, тропиночка приводила к арыку, недалеко, метров в ста, наверное. Этот арык был основным источником нашего водоснабжения, а летом мы в нём и купались. Я уже писал, что Шафиркан находился на краю оазисной части Бухарской области. Северная часть района через пару кишлаков примыкала к пустыне Кызылкум. «Гуль» называли эту часть местные жители-узбеки.

Я пошёл в первый класс. Занятия уже начались, но я опоздал к началу учебного года буквально на несколько дней, так что быстро вписался в коллектив. Мама ходила на работу, а за Вилиёй присматривала моя бабушка. Очень удобно было, что Марвия-опа жила совсем рядом с нами.

Мама работала уже управляющей сельхозбанком. И однажды из Ташкента приехали два проверяющих. Мама очень боялась, что могут найти какие-нибудь ошибки или нарушения. Время было военное, наказание могло быть страшным.

Но ревизоры уехали довольные, и жизнь потекла по-прежнему. Некоторые события нашей жизни того времени я не хочу вспоминать. Но, наверное, надо.

Вот одно из них. Это было осенью 1942 года. В центре Шафиркана, напротив горисполкома и райкома партии, был небольшой парк, состоящий из полусотни акаций и нескольких десятков талов. Тал – это дерево, похожее на российскую вербу, и росло оно только по берегам арыков. Как раз одной из сторон, огораживающих парк, был тот самый арык, из которого мы брали воду для всех наших нужд. Интересно, что арык течёт большей частью по пескам, а не по твёрдому грунту. Но настолько вода нашего арыка была насыщена глиной, что сумела загрунтовать все поры своего дна.

Второй год шла война, люди уже в полной мере ощутили все тяготы войны. Жизнь резко ухудшилась, и начались выступления против советского строя.

Я присутствовал на одном суде, который состоялся прямо в парке. Басмачи со связанными руками сидели прямо на земле, судьи – за столом, покрытым красной материей. Басмачей было много, человек, наверное, двадцать или тридцать, все с бородами – и старые, и молодые. А за их спинами – милиционеры: кто с винтовкой, кто с наганом, кто с саблей.

Я очень хорошо запомнил этот день. Суд длился недолго, кое-кого из подсудимых о чём-то спросили, и вскоре нас, зевак, прогнали, а арестантов повели в сторону милиции.

Таких судов было много тогда, все о них говорили, но я на них больше не ходил. Сейчас я думаю, что эти басмачи, люди призывного возраста, спасаясь от призыва в армию и на фронт, уходили в пустыню Кызылкум и промышляли грабежами.

А война продолжалась, и жизнь устраивалась на новый, военный, лад. Мне такая жизнь не казалась какой-то особой. Мама работала, я ходил уже во второй класс, за Вилиёй по-прежнему смотрела бабушка.

3

Но спокойная наша жизнь продолжалась недолго.

В начале 1943 года к маме на работу снова приехали ревизоры из Ташкента. Проверили работу банка, сравнили результаты с предыдущей проверкой. Результаты им понравились, и маму перевели на новую работу в соседний район – Вабкентский. На ту же должность управляющей районным отделением сельхозбанка.

Вабкент находился всего лишь в 12 километрах от Шафиркана. Это был очень древний город, гораздо старше Москвы. Когда-то Вабкент имел очень высокий статус, в нём даже был собственный монетный двор. До сих пор в Вабкенте стоит красивейший минарет высотой почти в сорок метров, ровесник Москвы. И по сей день это самый высокий минарет в Бухарской области.

Вабкентский минарет.

Но к тому времени, когда мы приехали в Вабкент, это уже не был величественный город, это был неказистый посёлок. Обычный, такой же, в каких мы жили до того.

Нас поселили на центральной улице, метрах в семидесяти от знаменитого минарета, но дом наш был старой глинобитной развалюхой.

Здесь, в Вабкенте, у меня появилась своя постоянная обязанность – сбор дров. У матери отпала забота о дровах. Заготавливать дрова там – это совсем не то же самое, что в России. Не то, что леса – деревьев почти не было. Дровами у нас были сухие ветки, сучья тала, который рос по берегам Зарафшана. Где-то я нашёл колесо на оси, несколько деревяшек и соорудил тачку. Эта тачка очень помогала мне при сборе дров. За одну поездку я мог собрать и привезти достаточное количество дров, чтобы нам приготовить пищу и чай и обогреть комнату. Глинобитные дома хорошо держали температуру – зимой было не очень холодно, а летом прохладно.

Так жило большинство тогдашних мальчишек – у нас даже какие-то коммерческие сделки были в ходу по приобретению колеса для тачки или чего-то другого. И эту ситуацию понимали и оценивали все, в том числе наши учителя, ведь они жили рядом с нами. Если на уроке кто-то не мог ответить на вопрос, ему не ставили двойку, а поднимали другого ученика, второго, третьего, пока не получится полный ответ на заданный вопрос. И всем нам становился ясен ответ, все получали какие-то знания.

Помню, я частенько не мог сразу ответить на вопрос учителя. Делать дома уроки – такого понятия у меня не существовало.

Дом, в котором мы жили, был старый, глинобитный, как я уже сказал, хотя и в центре посёлка. Нас мучила малярия. В километре от посёлка протекала та же река, что была и в Каракуле – Зарафшан. По весне река разливалась. А когда возвращалась в своё русло, по берегам оставались заводи и болота, кишащие комарами.

В этих болотцах ловили рыбу. Прямо руками. Садились на дно по пояс в воде, раздвигали ноги и продвигались к берегу. Руками между ног вылавливали рыбу. Пойманную рыбу либо выбрасывали на берег, либо – если рыба большая – выходили на берег и насаживали на кукан.

Очень неприятными были комары, которые нас нещадно кусали. Я постоянно болел малярией. Эта болезнь в той местности была очень коварной. Температура тела повышалась до 40 градусов и выше, а потом вдруг падала, и начинался озноб. Так колотило от холода, что даже два-три одеяла вместе с тёплой одеждой не помогали. Лечили нас акрихином и хиной – очень горькие лекарства были.

Я ходил в школу, мама работала, Вилия оставалась дома одна. Однажды её укусил скорпион. Ей было очень больно, она кричала, плакала, но никого из взрослых рядом с ней не оказалось.

В Вабкенте мы прожили года полтора или два. Шёл последний, четвёртый, год войны. Мама иногда читала нам письма отца с фронта. Чем-то особенным нам это не казалось, это была обычная жизнь, к которой мы привыкли.

Как-то утром я шёл с бидоном за молоком по направлению к минарету. Недалеко от минарета меня догнал взрослый мужчина, потом оказалось, что это был начальник милиции. Он мне сказал, чтобы я бежал за ним. Когда мы добежали до минарета, он крикнул хозяину чайханы, находящейся под минаретом, чтобы тот принёс лестницу. Когда принесли лестницу и приставили к проёму (дверце) минарета, мы с чайханщиком стали подниматься по винтовой лестнице в теле минарета наверх. Перед этим нам вручили молоток с гвоздями и красное знамя с древком, которое мы прибили на самом верху рядом с гнездом аиста.

Это было 9 мая 1945 года.

4

Все ждали возвращения отцов с войны, но мы так и не успели дождаться – маму снова перевели на новую работу. Теперь уже даже не в Бухарской области, а в Самаркандской – поближе к Ташкенту. Ей там предложили возглавить отделение сельхозбанка в Акдарьинском районе.

Нам предстояло новое переселение. Почему-то детали этого переезда я не помню, хотя я повзрослел уже на два года.

Район получил название по названию реки Акдарья, что в переводе на русский язык означает Белая река. А главный посёлок района носил название Лаиш. Происхождение названия таково: лай по-узбекски – это грязь, а иш – это команда ослу, чтобы остановился.

Приехали мы на место, и поселили нас в здании, где находились и госбанк, и сельхозбанк, так же, как когда-то в Каракуле. Квартира здесь была получше, но туалет всё равно только во дворе.

Это был центр Лайиша, метрах в 100 от нас был базар и всё остальное. А вот школа была на окраине посёлка, рядом с пожарным депо. К этой, уже третьей на моём счету, школе, я привыкал гораздо труднее, чем к предыдущей. В чужом классе я чувствовал себя неуютно, к тому же в детстве я был очень стеснительным.

Далеко не сразу, но появился в новой школе у меня друг Гриша. Он был гораздо выше меня и старше. По национальности он был еврей. Жили они в пожарном депо, и я стал часто бывать у них. И Гриша часто бывал у нас. Мама его была уже пожилой женщиной, а его старшая сестра, как я позже понял, работала в органах госбезопасности, учреждение это находилось рядом с пожарным депо.

Там, в Акдарьинском районе, мы прожили тоже недолго – до 1946 года. Наверное, поэтому я мало что помню из этого периода своей жизни. Почти ничего не сохранилось в моей памяти. Помню, как стали возвращаться фронтовики.

Те, кому повезло вернуться, возвращались не с пустыми руками, а с трофеями. Не все, конечно, только офицеры. Появились даже немецкие и американские мотоциклы. Такое могли привезти уже только высшие офицеры – полковники, наверное, не ниже. Мы, мальчишки, с интересом окружали эти чудеса техники, рассматривали их и с испугом отскакивали, едва мотоцикл трогался с места. Эти мотоциклы нам казались чем-то невероятным.

Война давно закончилась, фронтовики всё возвращались и возвращались, а нашего папы всё не было. Я видел, как встречают каждый день фронтовиков их жёны и дети, и мне было очень грустно.

Но наконец-то и наш папа приехал! Он был в гимнастёрке и в пилотке с вещмешком за плечами. На гимнастёрке его сверкали медали, но трофеев он не привёз.

Отец стал искать работу. В Лайише ничего подходящего не нашёл и поехал в Самарканд. Поехал, да так и остался там – нашёл себе другую жену.

Мой друг Гриша частенько приходил к нам. Однажды, когда он был у нас, в комнату зашёл незнакомый мужчина и, не сказав ни слова, поставил у двери полмешка муки и две поллитровые бутылки подсолнечного масла. Поставил и ушёл.

Вскоре маму вызвали к следователю прокуратуры по поводу получения ею взятки. Гриша, видимо, рассказал дома о подарках, которые неожиданно свалились на нас, а его сестра проявила бдительность.

Маму всё чаще и чаще вызывали к следователю и вскоре арестовали. Мы с сестрёнкой остались одни. Я учился в четвёртом классе и не знал ещё, что моё школьное образование и закончится этими неоконченными четырьмя классами.

Не помню, кто и как сообщил плохую новость отцу, который жил в Самарканде. Отец приехал и забрал нас к себе.

И стали мы жить в Самарканде с отцом и мачехой. Но недолго мы с ними пожили – отец вдруг заболел, и его положили в больницу. Я узнал, что у него язва желудка.

Через много лет, когда мне будет столько же лет, сколько было тогда моему отцу, мне врачи поставят такой же диагноз. Но нам совместными усилиями врачей и моими, удалось подавить эту болезнь, а вот отцу моему – нет, он мучился этим недугом до конца своей не очень долгой жизни.

Отец долго лежал в больнице, видимо, язва его была в запущенной стадии.

Спасибо мачехе, что мы не оказались на улице. Вилию она сдала в детский дом в Самарканде. Повезло Вилие. Наверное, потому, что её звали по первым буквам Владимира Ильича Ленина. А мне не повезло – меня в детдом не взяли. Сказали, что взрослый уже. Действительно, уже в четвёртом классе учусь – самому пора о себе заботиться. Порасспросили меня в детдоме и, узнав, что я родился в Каракуле, сказали, чтобы я ехал к себе в Каракуль, в тамошний детдом.

И я сел на поезд и поехал в Каракуль, естественно, без билета – денег ведь у меня не было. Поэтому я ехал в тамбуре. Мы уже проехали полпути, я всё стоял в тамбуре и, устав стоять, не успел убежать, когда в тамбур вышел проводник. До сих пор помню его широкое мясистое лицо. В руках у него были смотанные вместе жёлтый и красный флажки на коротеньких толстых древках. Я хотел убежать в соседний вагон, но не успел открыть дверь, как он ударил меня этими флажками по голове. Я на мгновение потерял сознание, а он тем временем схватил меня за шиворот и, продолжая наносить удары, потащил меня к наружной двери.

Хорошо, что поезд в это время шёл в горку, поэтому медленно. Ударив меня в последний раз, он вышвырнул меня наружу, и я упал на острую щебёнку, которой был усыпан железнодорожный путь. Падая, я здорово поранил лицо и руки. И ещё потом у меня долго болело левое плечо. Но не мог я оставаться здесь в пустыне на полпути к заветной цели, и, превозмогая боль, я вскочил на ноги и, пробежав немного, уцепился за поручни последнего вагона с трудом преодолевающего подъём поезда.

Я стоял на ступеньках, держался за поручни и пытался открыть дверь, но она оказалась закрытой на ключ. Что делать? И тут я увидел, что на крыше поезда тоже едут люди. Там ехали такие же ребята, как и я, и даже девчонка одна. Забравшись на крышу, я увидел, что там ехало народу едва ли не больше, чем в вагонах. Кроме беспризорников, вроде меня, были там и взрослые. И взрослые, и подростки были одной профессии – майданники, как их тогда называли, то есть вокзальные и поездные воры и воришки, пока только овладевавшие этим ремеслом.

5

Так, не слезая с крыши, я благополучно добрался до родной станции Каракуль, а там, уже не помню как, добрался до райцентра и до детдома.

Меня вспомнили, мы же здесь не так давно жили. Особенно хорошо ко мне отнеслась старшая воспитательница, помнившая не только моих родителей, но и бабушку и дедушку. Меня обо всём расспросили и посочувствовали. Я рассказал, что моя сестрёнка находится в детдоме в Самарканде, и просил, чтобы её тоже сюда забрали, поближе ко мне. Они обещали.

Я осваивался в новой для себя детдомовской жизни, в новых порядках и правилах. Быстро узнал, что главный тут порядок – не официальный, а другой. Этот порядок был заимствован из криминальной, лагерной жизни. И это неудивительно, ведь в детприёмники собирали детей, выловленных на базарах или в «малинах», и распределяли их потом по детским домам. Эти дети и устанавливали здесь свои порядки. Они имели абсолютное превосходство над детьми, подобными мне. Пришлось провести немало жесточайших драк, большинство из которых я проиграл, но в конце концов блатные приняли меня за своего, за равного.

О моём детдомовском периоде можно ещё написать, и память моя потухающая готова напрячься, но не хочется.

Как-то старшая воспитательница сказала, что, если я хочу, могу привезти сюда мою сестрёнку. Видимо, с директором детдома она этот вопрос согласовала.

И вот я выхожу из дверей Каракульского детдома, с разрешения, неофициального, конечно. Я снова отправляюсь в Самарканд. Опять, конечно, зайцем, но зато еды мне в детдоме дали на дорогу.

…Иногда думаю, какое счастье, что меня не захватила беспризорная криминальная жизнь, в которую судьба меня неуклонно вела. Ведь почти все, с кем мне выпало детство общее, сгинули в тюрьмах и лагерях. Видимо, удержало меня чувство ответственности за свою сестрёнку, которая совсем маленькая, одна, в чужом городе, без близких, в самаркандском детдоме. И это беспокойство, эта забота снова погнали меня в путь, обратно – в страшный город Самарканд.

Проводницей вагона, в тамбуре которого я теперь ехал, была женщина. Когда она выходила в тамбур на остановках, чтобы впустить и выпустить пассажиров, я старался вжаться в стенку, чтобы быть незаметным. Но она меня всё равно видела. Видела, но не выгоняла. А потом она заговорила со мной, и я рассказал ей свою историю. Рассказал, что еду за сестрёнкой. Проводница выслушала меня и впустила в вагон. Там она нашла место и усадила меня.

В Самарканде мы попрощались с ней, и на прощанье она мне сказала несколько добрых слов по-татарски.

Выйдя из поезда, я сначала направился не в детдом, а к отцу. Но опять его не застал, он опять лежал в больнице. Ему сделали операцию, вырезали большую часть желудка.

Тогда я отправился в детдом. Но мне не хотелось идти к сестрёнке, которую я давно не видел, с пустыми руками. Горсть сушёного урюка я на базаре украл, а пол-лепёшки у меня было заранее для Вилии припасено.

В детдоме дети как раз были на прогулке, и я увидел среди них свою сестру. Но сначала не стал её подзывать, а обошёл весь детдом вдоль забора, чтобы найти укромное местечко, откуда я буду её вызволять.

Нашёл и, дождавшись, когда Вилия будет близко ко мне, тихонько, чтобы другие не услышали, подозвал её. Она опешила, увидев меня, и после секундного замешательства подбежала к забору. Мы плакали, оказавшись рядом друг с другом.

Но, как мы ни старалась, Вилия не смогла перелезть через забор. И я никак не мог ей помочь. Наконец, воспитательницы заметили шевеление Вилии возле забора и отогнали её. Я успел только сунуть ей в руки свои гостинцы и убежал.

Отбежав от детдомовского забора на безопасное расстояние, я задумался – куда мне теперь податься, Мачеха не предлагала мне остаться, и я решил добираться обратно в каракульский детдом, хотя мне очень не хотелось. Но воспитатели мне поверили и отпустили под честное слово на пять дней, я не мог их подвести.

Забрался опять на крышу поезда и уехал. Даже к отцу в больницу заходить не стал. Это было самое начало 1948 года, по-моему.

Прожил в детдоме я ещё около полугода, наверное. За это время я успел посидеть в милиции. До сих пор думаю, что это случилось не столько из-за моего проступка, а исключительно из вредности или, точнее, из-за неприязни ко мне моей новой воспитательницы.

Дело было так. В детстве я был непоседа. Забор детдома в одном месте имел пролом, и туда, за забор, ходили не только мы, дети, но и работники детдома выносили туда, на пустырь, всякий ненужный хлам – сломанные кровати, тумбочки и прочее. Этот пустырь за забором детдома для нас, воспитанников, был одним из излюбленных мест. Не помню уж, как его звали, моего тогдашнего друга, но, видимо, в нём тоже сидел будущий инженер. Вот мы с ним вдвоём стали разбирать один из выброшенных лежаков. На пустыре нас заметила наша воспитательница. Она стала истерично кричать, почему-то только на меня. Она кричала, что я – враг народа, потому что намеренно порчу государственное имущество. Она добилась того, чтобы меня забрали в милицию. Там на меня тоже кричали и грозили. Грозили, что сейчас меня выведут отсюда и расстреляют – защита социалистической собственности была в надёжных руках крепких и умелых мужчин, наверняка, на фронте не бывавших. В войну они занимались более важным делом – борьбой с детьми, оставшимися без родителей.

Я был очень напуган, хотя мне в ту пору было уже 14 лет. Только поздно вечером меня отпустили в детдом. Но предупредили, что я у них теперь на примете как вредитель, и что меня надо бы прямо сейчас посадить в тюрьму. Но они пока это отложат.

Но в детдоме мне недолго оставалось жить. В августе 1948 года нас, троих или четверых старших ребят, отправили в город Чирчик Ташкентской области, в ремесленное училище №3. Кто-то нас сопровождал, не помню уже – то ли из чирчикского училища за нами приехали, то ли кто-то из наших детдомовских работников.

6

Так началась моя новая жизнь. Стало немного полегче. Это ремесленное училище курировал Чирчикский электрохимкомбинат. Для этого комбината и готовили здесь рабочих разных специальностей. Специальность, на которую меня определили, называлась «слесарь по ремонту и обслуживанию контрольно-измерительных приборов». Как оказалось, это была элитная, как теперь сказали бы, рабочая специальность. Основными работниками комбината были аппаратчики, которые непосредственно управляли технологическим процессом. Делали они это по приборам, измеряющим различные физические и химические показатели – расход реагентов, давление, температуру и прочие. А моя специальность была не основной, а вспомогательной – ремонт и обслуживание приборов. Но это была куда более сложная, более интеллектуальная работа. Почему меня, недоучку, определили на эту специальность, не понимаю.

Курсанты чирчикского ремесленного училища №3. Рустам слева.

Итак лето 1948 года, я – учащийся ремесленного училища. Нам выдали красивую форму. Порядки в ремесленном училище сильно отличались от детдомовских порядков, потому что в большинстве здесь были не детдомовские, а домашние дети. То есть те, кто благополучно жили в своих семьях, окончили семь или даже восемь классов нормальной средней школы и после этого пришли в ремесленное училище для получения рабочей специальности.

В ремеслухе я подружился с Васей Сосновским, тоже из беспризорников. Васька был очень открытый и весёлый мальчишка и очень любил играть на аккордеоне. Мы навсегда оказались самыми близкими друзьями, до самой его смерти. Удивительные совпадения преподносит жизнь – когда дети наши подросли и пошли в школу, моего сына и дочку Васи учительница в первом классе посадила за одну парту. А в последние годы мы и соседями ближайшими стали – главный инженер Чирчикского производственного объединения «Электрохимпром» Василий Яковлевич Сосновский занимал соседний с нашим коттедж.

Вася прожил немногим более пятидесяти лет – его, как и всех друзей моей юности, – победила жестокая болезнь, очень распространённая у нас, к сожалению. Я один остался.

В нашем училище были не только ребята, но и девочки. Но они учились по другим специальностям – на аппаратчицу или на лаборантку. Девочки жили в другом общежитии довольно далеко от нашего. Район Боз-су и сейчас – окраина Чирчика, а тогда это вообще было за городом.

Наше общежитие и учебный корпус были рядом со школой, а сразу за школой был лагерь. Заключённых оттуда каждый день на грузовиках под охраной возили на работу на химкомбинат и на другие объекты. Всё это для меня было необычно, и я чувствовал напряжённость.

Уже позже я узнал, что заключёнными были японские военнопленные, это их возили на строящиеся промышленные объекты и на строительство десяти больших двухэтажных коттеджей для руководства города и электрохимкомбината.

Конечно, в самом фантастическом сне мне не приснилось бы тогда, что через много лет в одном из этих десяти коттеджей в самом центре города, возле площади Ленина, доведётся и мне жить со своей семьёй. Однако случилось. Вот какие необычные повороты бывают в жизни!

Летом 1949 года после окончания первого курса ремесленного училища я ехал из Ташкента в Самарканд навестить отца. Время было ночное, приятно было стоять в тамбуре и думать о чём-то хорошем под монотонный стук колёс. Вдруг в тамбуре появились трое парней моего возраста и, приставив финский нож, заставили меня снять мою новенькую форму ремесленного училища. Взамен они отдали мне свои завшивленные лохмотья.

Меня иногда тянет к осмыслению тогдашней криминальной обстановки в стране. Криминал есть всегда и везде, но то, что было в послевоенном СССР, в таких жестоких формах и масштабах, наверное, выходило за рамки обычного. Так мне кажется.

Это было одной из главных характерных черт послевоенного времени. Тысячи, а, может, и миллионы людей, особенно детского возраста, были оторваны от своих корней и, как перекати-поле, скитались по стране в поисках лучшей доли. Самым доступным способом заработать на хлеб было воровство. В какой-то степени и меня это коснулось, не могло пройти мимо.

Приехав в лохмотьях в Самарканд, отца я дома снова не застал. Он опять лежал в больнице.

От мачехи я узнал, что маму мою освободили, она забрала Вилию из детдома и увезла её, и теперь они живут в Таджикистане, на железнодорожной станции Ханака в Сталинабадской области.

Ехать к ним я уже не имел ни средств, ни времени и вернулся в Чирчик. Нескоро нам придётся свидеться. Только через несколько лет, когда я, уже служа на флоте, получу отпуск, я смогу съездить к ним.

В ремесленном училище я проучился два года, и после его окончания в 1950 году меня, естественно, отправили работать на электрохимкомбинат.

Мне было 16 лет, и по закону мне не позволялось работать на вредном производстве, поэтому меня зачислили не в технологический цех, а в цех КИПиА, где централизованно ремонтировали приборы из всех цехов комбината.

Зачислить-то зачислили, но всё равно вскоре меня отправили в основной технологический цех, цех №1, который производил аммиак. Отправили обслуживать тамошние приборы.

Аммиак – это и завершённый химический продукт, и в то же время сырьё для других цехов комбината, где из него делали другую продукцию: азотную кислоту, аммиачную селитру, карбамид…

На заводе приняли меня очень хорошо, и я был счастлив. А в цехе КИПиА меня все звали не иначе, как Рустамчик. Давно я не видел такой ласки. Наверное, с тех пор, как жизнь разлучила меня с моими дедушкой и бабушкой.

В ремесленном училище я как будто бы закончил пятый и шестой классы средней школы. Или мне так просто написали, что я их закончил – там у них даже программы такой не было. Предполагалось, что в ремесленное училище поступают люди после седьмого класса как минимум.

И вот теперь, оказавшись на передовом химическом предприятии, я задумался – стыдно это, пожалуй, среди такого умного коллектива оказаться с образованием шестилетней школы. Частично придуманным, к тому же. Поэтому, работая на электрохимкомбинате, я поступил в вечернюю школу и до армии успел закончить седьмой и восьмой классы.

После этого меня призвали в армию.

Начальник цеха Евсей Аронович Соколовский на пятиминутке перед коллективом цеха напутствовал меня хорошими словами, пожелал мне хорошей службы и возвращения после армии в родной цех. Многие выступили и тоже поддержали меня. Мне было очень приятно.

Два года я проработал на заводе. За это время я узнал завод, как дом свой родной, – в разных цехах поработал. И в КИПиА, и в синтезе аммиака, и в конверсии метана, в компрессии и в цехе №5 – производстве азотной кислоты.

Электрохимкомбинат, на котором я начал свою трудовую деятельность после окончания ремесленного училища, на всю жизнь привязал меня к себе. Отсюда я ушёл в армию, а после армии вернулся снова.

Потом ещё несколько лет перерыва было, когда я в институт дневной уходил учиться, и после института, когда мы с женой завербовались на секретный завод в Сибири. И всё – больше перерывов не было.

7

На службу я попал на Балтийский флот.

Бравый морячок Рустам Гизатулин.

Везли нас на службу в далёкую Эстонию в товарных вагонах. Везли долго, с частыми и длительными остановками на совсем маленьких станциях и полустанках. Погода стояла тёплая. Даже когда мы выехали из Средней Азии в Россию, всё равно было тепло. На стоянках высыпали из теплушек и гоняли в футбол. В вагоне, где ехал я, в основном были ребята из Чирчикского химико-технологического техникума. Там я познакомился с Валерой Воронцовым и Николаем Павловичем Гороховым – так, по имени-отчеству, его величали одногруппники по техникуму. Почему-то их призвали в армию, не дав закончить учёбу. Мы очень подружились втроём, пока ехали до места, и пока были в учебном отряде. А потом нас распределили по разным кораблям, и пути наши разошлись. Воронцов навсегда исчез из нашего поля зрения, видимо, он после армии в Чирчик не вернулся.

А с Колей Гороховым мы встретимся после армии и будем вместе работать всё на том же нашем родном химзаводе. Всю жизнь будем вместе работать, до самой преждевременной кончины Коли. Я был главным энергетиком уже не электрохимкомбината, а производственного объединения «Электрохимпром», а Горохов у меня был энергетиком в разных цехах. И однажды я послал его в командировку на Кубу на два года. Да, в те времена, когда выезд за границу был чуть ли не равнозначен полёту в космос, я мог посылать своих специалистов за рубеж, в социалистические страны для строительства и эксплуатации там таких же, как наш, заводов… Сам я выезжать не мог – невыездной был из-за допуска к секретным сведениям, а посылать специалистов со своего предприятия мог. В конце своей жизни Николай Горохов был энергетиком одного из самых больших производств нашего объединения – капролактама.

Второй слева я, Рустам.

В то время во флоте срочная служба была пять лет. Я со службы писал письма в родной цех, рассказывал о своём житье-бытье в армии. Евсей Аронович на пятиминутках перед началом рабочего дня зачитывал мои письма всему коллективу. Почему я им писал? Видимо, потому, что цех стал моим родным домом, таким, какого у меня не было раньше. И всю мою службу во флоте я не терял связи со своим трудовым коллективом.

После окончания учебного отряда меня сначала направили на эсминец «Статный», но вскоре отозвали обратно на «Вихрь», корабль, приписанный к учебному отряду, где я начинал свою службу. Причиной тому было следующее. Пока был в учебном отряде, я как специалист-электрик помогал офицерам делать учебные пособия для политзанятий. В частности, я делал огромный макет карты Советского Союза с обозначением лампочками городов и регионов, где были расположены значимые промышленные объекты. Например, в Новокузнецке шахты обозначались лампочками одного цвета, а электромашиностроительные заводы – лампочками другого.

Пригодился мой опыт работы в цехе контрольно-измерительных приборов. Это и определило характер моей службы.

Вышедшая из тюрьмы мама снова в банковской сфере пригодилась. Теперь уже в Сталинабаде. Эту фотографию она мне морячку на Балтику прислала.

Мне вообще служба нравилась. Советский Союз хорошо кормил своих военных моряков. Во всяком случае, так показалось мне. У нас на корабле практически всегда в свободном доступе стояли бочки с квашеной капустой, с солёными огурцами и помидорами. Жизнь стала сытной и свободной! Рай да и только! К тому же за время службы мне удалось закончить экстерном девятый и десятый классы вечерней школы и получить аттестат зрелости.

Прослужил я не все пять лет, а только три с половиной. А потом в Сталинабаде заболела моя мама, и в часть пришло письмо из какой-то военной инспекции с распоряжением демобилизовать меня, так как я был единственным кормильцем. В общем-то я немного не дослужил до полного срока, если учесть, что как раз в то время срок службы в морфлоте сократили с пяти до четырёх лет.

Демобилизовавшись, я сразу отправился в Таджикистан, в Гиссарский район, где жили моя мама и сестрёнка.

Маму, несмотря на её недавнее уголовное прошлое, на работе ценили. Здесь она на курсах повышения квалификации при министерстве финансов, староста группы. 1953 г.

Побыл я у них очень недолго и вернулся в Чирчик. Оставаться в Гиссаре мне не было смысла, а в Чирчике была какая-то перспектива. На родном заводе я, возможно, получу со временем квартиру и смогу перевезти к себе маму с сестрёнкой.

Пришёл я в свой родной цех на химкомбинате и рассказал Соколовскому о нашей семейной ситуации. Евсей Аронович выслушал меня и пошёл по инстанциям. Был в завкоме, был в парткоме и даже до директора комбината дошёл. Директором тогда был Леонид Аркадьевич Костандов, который через десять лет станет министром химической промышленности СССР и пробудет в этой должности целых пятнадцать лет, пока его не назначат заместителем председателя Совета министров СССР.

Старания Соколовского не пропали даром – мне почти сразу дали квартиру, точнее, отдельную комнату в заводском общежитии по улице Менделеева. Эта улица начиналась прямо от площади, где были заводоуправление и центральная проходная. А напротив общежития располагалась пожарная часть комбината.

Я вызвал маму с Вилиёй, и уже через два месяца они переехали ко мне. Комната была большая и рядом с кухней общежития. Это было удобно и даже создавало ощущение, что у нас была настоящая квартира со своей кухней. Прожили мы там довольно долго.

Моя сестрёнка Вилия.

В те времена это было очень непростым делом, чтобы целую комнату дали одному рабочему в распоряжение. Но на заводе меня помнили и хорошо относились.

Так мы стали жителями Чирчика, вся семья. Я поступил на вечернее отделение Чирчикского химико-технологическолго техникума. Поскольку у меня теперь был аттестат о среднем образовании, срок обучения у меня был сокращённый – два года.

И ещё одно знаменательное событие произошло в это время в моей жизни – я познакомился с Венерой, моей будущей женой.

Ещё когда я работал на первом участке КИП аммиачного производства, в мои обязанности входило проведение обслуживания и мелкого ремонта приборов в лаборатории «Дели». Эта лаборатория занимала отдельное, довольно большое помещение и осуществляла контроль степени очистки конвектированного газа от вредных составляющих – СО₂, то есть углекислого газа, и СО, или, как его называют в быту, угарного газа. Пусть простятся мне некоторые технические подробности – это немногое из того, что я помню хорошо, поэтому они мне помогают вспоминать и другие подробности моей жизни.

Однажды я пришёл по каким-то делам в эту лабораторию, а там группа практиканток из техникума проходит инструктаж. И одна из практиканток мне сразу приглянулась. Это была Венера.

Мы с Венерой через 55 лет после первой встречи. С нами жена нашего сына Маргарита и наша младшая внучка Алия.

8

Зажили мы не хуже других. Я днём работаю, вечером учусь.

Моя сестрёнка Вилия тоже поступила на работу на электрохимкомбинат. Её определили на спецобъект – так в просторечии называли одно из секретных производств нашего комбината – натриево-калийное производство, которое выпускало продукцию для Военно-морского флота и для других нужд. Вилию стали называть Валентиной, и больше она никогда своего настоящего имени не вспоминала, а большинство её знакомых потом и не знали этого имени.

Только мама оставалась сидеть дома. Но просто так сидеть дома она не могла, не такой у неё был характер. Когда мы немного обжились в Чирчике, мама попросила меня купить ей швейную машинку. Она стала шить женские платья, сначала знакомым на заказ, а потом и на рынке стала продавать.

Я работал, как и до армии, в цехе КИПиА. Только уже не на участках в разных цехах, а в центральном КИПе. Тогда в КИПе только-только была создана новая структура – группа автоматики. В группе было семь или восемь человек и среди них только что приехавшие из Москвы Ефанкин и Тюликов. Они там закончили ВУЗ по какой-то ускоренной программе. В те времена очень не хватало инженерно-технических работников, и часто их готовили по ускоренной программе.

Группа автоматики – это была лаборатория по разработке новых контрольно-измерительных приборов для технологических процессов, которые использовались на нашем комбинате. Соколовский перевёл меня в эту группу, и стал я работать с этими корифеями.

Люди в группе автоматики были большими энтузиастами, которые горели своим делом. Мне было очень интересно, и даже после работы я в мыслях моих оставался с теми задачами, которыми был наполнен трудовой день. Мне могут не поверить, но я с нетерпением ждал нового рабочего дня, чтобы снова погрузиться в творческую работу.

Этот период в моей биографии был очень плодотворным. По специфике нашей работы нам сначала нужно было изучить сам технологический процесс производства аммиака, селитры, карбамида, азотной кислоты и других продуктов. Мы вместе с технологами находили участки в производственной линии, куда необходимо было придумать и поставить прибор для наблюдения за параметрами процесса. Думаю, первоначальные инженерные знания и склонность к инженерной работе у меня зародились там, в группе автоматики цеха КИПиА.

И позже, когда я решил уволиться, чтобы учиться в институте, ребята из нашей группы недоумевали, как я могу оставить такую интересную работу.

Одновременно шла другая, личная, жизнь. Мы с Венерой продолжали встречаться. Она уже окончила техникум и работала лаборантом на нашем же химкомбинате. Я познакомился с её родителями и часто бывал у них в гостях. Познакомил я Венеру и со своей мамой.

Я окончил техникум по специальности «техник-электрик по эксплуатации и ремонту оборудования электроустановок», и на работе меня немного повысили – я стал старшим прибористом. Немного прибавилась и зарплата. Я продолжал заниматься любимым делом – автоматизацией производственных процессов, и всё у меня было хорошо.

Но человеку всегда чего-то не хватает, и загорелось мне поступить в политехнический институт. На энергетический факультет, конечно.

Но на вечернее отделение я не мог поступить, потому что в то время в Чирчике его ещё не было. Надо было учиться в Ташкенте, на дневном отделении, но тогда я не мог совмещать учёбу и любимую работу. Передо мной был трудный выбор.

А ещё ведь и лишиться заработка было страшно. Я, правда, не был уже единственным кормильцем в семье – сестрёнка работала, да и мама шитьём подрабатывала.

Всё это хорошо, ну а сам-то я как пять лет буду жить, на что? Конечно, я буду подрабатывать в свободное от учёбы время, но всегда ли это получится, и будет ли мне этого хватать?

Решил поговорить с мамой. Она выслушала меня, помолчала минуту-другую, и вдруг глаза её заблестели:

– Ну давай, поступай! Мой сын будет инженером! Такого в нашем роду ещё не было.

Оставалось ещё решить этот вопрос на работе. Я зашёл к начальнику цеха Соколовскому и рассказал о своих планах. Он расстроился:

– Да я ведь наметил назначить тебя техноруком при первой возможности!

Технорук, или технический руководитель, это по сути заместитель начальника цеха. Я был приятно удивлён его планами, и он это заметил:

– Так что давай, иди, работай, Рустамчик!

Я повернулся и пошёл. Когда я дошёл до двери, он окликнул меня:

– Если не передумаешь, зайди ко мне через два дня, ещё поговорим.

Когда я пришёл через два дня, Евсей Аронович спросил, не передумал ли я. Я ответил, что нет.

Он помолчал:

– А я ведь не просто так хотел тебя сделать техноруком. Мне скоро на пенсию, хотел тебя готовить на своё место… Ну, иди, подумай ещё, и если не передумаешь, тогда иди прямо в партком.

Вот так раньше у нас увольняться надо было – через партком, хотя никаким членом партии я тогда не был.

Я пошёл в партком. Тогда секретарём парткома химкомбината был Саттар Гафурович Якубов, с которым мы хорошо были знакомы. Раньше он работал в 20-м цехе, и нам часто доводилось общаться по производственным вопросам. Саттар Гафурович был намного старше меня. Когда я вошёл к нему, он предложил мне сесть и, не дожидаясь, пока я открою рот, сказал:

– Я знаю, зачем ты пришёл. Отговаривать тебя не буду, знаю, что бесполезно. Иди, Рустам, учись, ты правильное решение принял.

Итак, всё решено! Это был довольно крутой поворот в моей судьбе, и отважиться на него мне было непросто. Уйти с работы, которая кормила всю семью, на целых пять лет! А ещё ведь смогу ли я там учиться? С моим-то багажом, ведь в настоящей средней школе я учился всего до четвёртого класса. Потом в детдоме чему-то учился, но всего полгода, потом в ремесленном училище чему-то учился, но там программы для пятого и шестого класса не было. Потом седьмой и восьмой классы в вечерней школе, когда уже работал на заводе. Потом в армии девятый и десятый классы в вечерней школе экстерном. Да, с такими «университетами» только в институт поступать.

Конечно, в тех условиях, которые выпали мне, любой нормальный человек так бы и ограничился четырьмя классами, ну, в лучшем случае, семью. Это надо было очень сильно хотеть учиться, чтобы замахнуться на институт. Я очень хотел, хотя и боялся – смогу ли я освоить институтские премудрости.

Я, правда, совсем недавно ещё и техникум окончил, но вечерний тоже, без отрыва от производства. Чего греха таить, в вечернем образовании совсем другие требования, чем в дневном. Будь то школа, техникум или даже институт. А я замахнулся на дневной институт.

9

Венера тоже загорелась идеей получить высшее образование, и летом 1957 года мы с ней подали документы для поступления в Среднеазиатский политехнический институт в Ташкенте. Венера поступала на химфак, а я на энергофак.

Бывает в жизни везение, когда что задумывается, то и исполняется. Но не всегда и не у всех. Мне повезло, меня приняли, а Венеру нет, хотя она набрала на экзаменах больше баллов, чем я. Мне помогли мои служба на флоте и производственный стаж.

Я получил место в общежитии, где мне предстояло прожить целых пять лет. Венера осталась работать на заводе, но она тоже серьёзно была настроена на учёбу и, потерпевши неудачу в Ташкенте, на следующий год поехала поступать в Казанский университет.

Что я чувствовал, поступив в институт? С одной стороны, счастье и гордость – да, в нашем роду никого не было с высшим образованием, я буду первым. А с другой стороны, тревога была – на что жить, учась в дневном институте? Что ж, буду подрабатывать вечерами. Но ещё больше страшила мысль – смогу ли я учиться?

Но отступать мне было некуда. Я не мог с позором вернуться в Чирчик, где столько людей в меня верили и на меня надеялись. И я стал усиленно грызть гранит науки. Это, конечно, избитая фраза, но она как нельзя лучше отражает моё тогдашнее состояние.

Студент.

Из двадцати пяти человек в нашей группе двадцать три человека были сразу после школы, и даже не просто после школы – они были золотыми медалистами. И только я и Женя Максимов были из другой колоды. Можно сказать, мы случайно попали в такой именитый по тем временам ВУЗ – СазПИ готовил инженерные кадры для всех пяти среднеазиатских республик – Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Туркмении и Таджикистана.

И действительно, учиться в институте нам с Женей было ой как непросто! Чего стоили только высшая математика и теоретические основы электричества! После первой сессии Женю всё-таки отчислили, и я остался один среди золотых медалистов.

Среди медалистов был один, Гайрат Кадыров, будущий Председатель Совета министров Узбекистана, с которым удивительный гончар, лепящий наши судьбы, тоже свёл нас на всю жизнь. Через много лет мы и с ним стали соседями по посёлку коттеджей для руководящего состава города Чирчика!

Он тогда был первым секретарём чирчикского горкома партии, то есть первым человеком города в иерархии тех времён. И даже когда его назначили Предсовмином Узбекистана, он ещё долго не хотел уезжать из Чирчика и ездил на работу за тридцать километров.

Это просто невероятно, как столько разных людей, встречавшихся мне на жизненном пути в разные годы моей юности, стали моими соседями в конце концов!

И как она нас разбросала потом, тоже невероятно. Кто бы мне сказал в то время, о котором я сейчас пишу, что шестеро из семи моих внуков будут жить в других странах, далёких от бывшего СССР! И только с Гайратом мы теперь живём поблизости друг от друга – в Москве – и регулярно встречаемся и выпиваем при встрече с удовольствием.

Будучи председателем Совмина, Гайрат мне очень помог однажды. Моему сыну, живущему уже в Москве, срочно была необходима операция на глазах. А Святослав Фёдоров тогда только начал делать такие операции, и очередь к нему была на несколько лет вперёд. Это был единственный случай, когда я попросил Гайрата о чём-то. Гайрат позвонил министру здравоохранения СССР, и через несколько дней глаза моего сына были прооперированы.

На лекциях мои молодые однокурсники всё ловили на лету, а я почти ничего не понимал! У меня оставались серьёзные пробелы в среднем образовании – не зря я беспокоился.

Нет, не всё, конечно, и молодые однокурсники-медалисты ловили на лету. Частенько и они бывали в недоумении. Профессор Дмитрий Сергеевич Топорнин, старый петербуржец дореволюционной учёной закалки, читал математику всему курсу нашего факультета. Когда профессор говорил об очень сложных вещах, например, о теории поля или о дивергенции, вся аудитория погружалась в уныние. Лектор спрашивал нас время от времени:

– Понятно?

И в ответ на глубокое молчание аудитории говорил:

– Ну, хорошо, если не поняли, просмотрите мои лекции и мои учебники и поймёте.

Да и другие предметы, особенно ТОЭ – теоретические основы электричества были очень трудны не только для меня. По ТОЭ редко кому удавалось сдать экзамен с первого раза. Да что там экзамен – чтобы получить хотя бы зачёт, то есть допуск до экзамена, некоторые приходили по 17 раз!

Учёба для меня была огромным напряжением, и это в конце концов сказалось на моём здоровье. В конце первого курса я заболел и пошёл к врачу. Врач направил меня на обследование, и оказалось, что у меня нулевая кислотность желудочного сока – видимо, последствие моих стараний в учёбе, психологического и нервного перенапряжения.

Одним из назначенных врачом лекарств была слабая соляная кислота НCl. Я был дисциплинированным больным и добросовестно выполнял предписание врача – пил эту кислоту. Только годы спустя я понял, почему так рано потерял зубы – к 35—40 годам у меня их просто не осталось.

Я специально описал этот случай, чтобы те, кто будет читать эти строки, знали, какая медицина была в те времена.

В общем, первый курс для меня был кошмаром. О том, чтобы работать в свободное от учёбы время, не было и речи. Свободного от учёбы времени просто не было!

И тем не менее в конце первого курса я уже начал понемногу подрабатывать. Это были в основном разовые работы по разгрузке железнодорожных вагонов. И что хорошо, этого не надо было специально искать – частенько в общежитии появлялся человек, который приглашал нас поработать на товарной железнодорожной станции. За работу платили сразу же на месте наличными, и это было очень удобно.

Нельзя сказать, что эти заработки были систематическими или даже частыми, но бывали, к счастью.

На втором курсе мне было уже полегче, и я уже смог устроиться истопником на электроламповый завод, который находился недалеко от нашего общежития. Обязанности мои были не хитрые – нужно было прийти на работу в пять часов утра и затопить двенадцать голландок. Голландки – это печи такие были для обогрева помещений. Работа истопником увеличивала мою стипендию почти в четыре раза, и можно было вздохнуть с облегчением – жизнь удалась. К сожалению, эта работа моя продолжалась недолго.

Я потихоньку входил в русло нормальной учёбы. Хотя знания мои по-прежнему не позволяли мне свободно себя чувствовать и здоровье моё пошатнулось. А ещё и психологическое давление – мама и Вилия были не очень обеспечены.

Молодость – лучшая пора жизни, хотя можно и поспорить с этим.

Освоившись с учёбой, я стал осваивать для себя город Ташкент. Мне было интересно узнавать новый огромный город. Таких больших городов я раньше не видел. Но чувствовал я себя уютно в любом уголке города – узбекский язык в силу особенностей моей ранней биографии был почти родным моим языком.

Старый Ташкент.

Учебная нагрузка у нас была очень большой – четыре пары, то есть четыре раза по полтора часа. Это полный восьмичасовой рабочий день, если прибавить перерывы между парами. А восемь часов умственной нагрузки – это гораздо тяжелее, чем восемь часов любой работы, уж поверьте, мне есть с чем сравнивать. А ещё даже и в восьмичасовой рабочий день мы не укладывались, если с лабораторными работами. Тогда бывало три пары лекций и две пары лабораторной работы или даже больше – лабораторная работа может затянуться. Часами приходилось собирать различные схемы из электродвигателей, генераторов, другого электрооборудования, регулировать процессы в готовых сетях, а затем делать расчёты для получения нужных параметров, и потом ещё и защищать свою работу перед преподавателем. Эти практические работы, конечно, очень помогали понять те теоретические вещи, о которых нам рассказывали на лекциях. А мне на лабораторных работах было и полегче, чем на лекциях, – все эти железки я уже раньше успел руками пощупать, когда работал на заводе.

10

Лекции по химии мы слушали не у себя, а в здании химического факультета. Химфак тогда находился в центре Ташкента, рядом с театром оперы и балета. Перед театром был фонтан, а после фонтана проходила улица Кирова. На этой улице был кинотеатр «Искра» и рядом с ним пельменная. Вот, наконец, я добрался до цели, до пельменной!

Эта пельменная оказалась находкой для меня, я её посещал каждый день все пять лет учёбы, а иногда и дважды в день. Почему? Там проходило много народа, и пельмени всегда были горячие и свежие. Но не это главное. Главное, что там совершенно бесплатно в стаканах выставлялся бульон из-под пельменей, горячий и даже немного с жирком. Купив одну порцию пельменей (двенадцать штук), ты мог взять два-три – да сколько угодно стаканов бульона. И хлеб в те хрущёвские времена во всех столовых был бесплатный.

И что приятно – общежитие наше на улице Пролетарской было совсем недалеко от этой пельменной, которая мне и до сих пор кажется самым лучшим предприятием общественного питания в моей жизни. Хотя в последние годы судьба моя удивительная позволила мне побывать в лучших ресторанах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Гонконга и Пекина. Точнее, это дочь моя позволила, а не судьба.

Так что мне удалось пожить при коммунизме. С бесплатным бульоном и хлебом.

Но надо сказать, что студенческая жизнь не состояла лишь из одной учёбы, разгрузки вагонов и веселого вечера в общежитии после посещения любимой пельменной.

Часть сентября, октябрь, ноябрь, а иногда и часть декабря уходили на сбор хлопка. Все учебные заведения республики, в том числе старшие классы школ, в это время вывозили в колхозы. Мы там жили, работали и даже отдыхали. С нами на грядках были наши преподаватели, доценты и даже профессора. Они, правда, хлопок не собирали, но организовывали нашу работу и наш быт.

Может показаться, что я рисую довольно грустную картину своей жизни. Нет, ни в коем случае. Для нас это была обычная жизнь, ведь другой-то мы не знали. Это были очень весёлые и счастливые годы, так я теперь вспоминаю. Может быть, потому, что мы тогда молодые были и в любых условиях находили повод для радости и веселья.

В первый год моего студенчества меня на хлопке назначили завхозом, может быть, из-за того, что я был по возрасту старше других студентов. Я отвечал за продукты для моих товарищей. Что-то мы получали в колхозе, а за чем-то ездили с бригадиром колхоза на базар. Завтрак обычно состоял из чая и хлеба с маслом, но бывали у нас иногда и сыр, и колбаса.

Моя сестрёнка Вилия взвешивает собранный ею хлопок.

В 1958 году я благополучно закончил первый курс, хоть и стоило мне это невероятных усилий. Дальше учиться мне было несравненно легче – я вписался в учебный процесс. А на старших курсах мне уже было даже легче учиться, чем моим медалистам-однокурсникам. Пошла специализация, а я в отличие от моих товарищей уже много знал из собственного рабочего опыта.

Летом после окончания учебного года нас отправили на целину, и мы там проработали до самого сентября. Надо, наверное, современным людям объяснить, что это такое – целина.

В то время СССР решил осваивать нетронутые степные просторы Казахстана, Оренбургской области и других областей России. Запахивали и засевали пшеницей огромные просторы размером едва ли не больше всех европейских стран вместе взятых.

На целине я проработал весь хлебоуборочный сезон помощником комбайнёра. Комбайнёром у меня, кстати, тоже был не местный, и даже совсем издалека – румын. Он почти не знал русского языка, а я совсем не знал румынского, но ничего, как-то работали. Моя работа была довольно примитивной – ножи, которые срезали колосья, часто забивались стеблями. Комбайнёр останавливал свою машину, и я очищал режущий механизм.

Когда мы косили далеко от полевого стана, обед нам привозили на грузовой машине прямо к комбайну. Обед очень хороший был – на первое, как правило, борщ, густой и жирный, что-то с мясом на второе, и на третье компот обязательно. В колхозе почти каждый день резали барана или бычка – мясо на обед было самое свежее. Роскошный был обед! Как говорит одна из моих внучек Амина, выходя из-за стола: «Всё было вкусно, приятно и полезно!»

Целинный период жизни оставил интересные и приятные воспоминания на всю жизнь, несмотря на спартанские условия. Побывал в незнакомых мне доселе казахстанских степях, ощутил силу неласковых степных ветров и прелести степной жизни. Но я был доволен – вряд ли мне когда-нибудь доведётся ещё всё это увидеть.

«Никогда не говори никогда» – побывать в казахстанских степях мне всё-таки доведётся впоследствии, и не раз, но не будем забегать вперёд.

Срок пребывания нашего студенческого отряда на целине, в казахской степи, заканчивался, и в конце августа мы покинули не столь уж полюбившиеся места. Я домой не сразу поехал, а сначала в Казань – к Венере. Она таки добилась своего и поступила на химический факультет в Казанский университет. Ей сразу дали общежитие, и обратно в Чирчик она уже не поехала.

Приехал я к Венере, как был с целины – бородатый, в кирзовых сапогах, сильно истоптанных. Остальная одежда была из того же модельного ряда, что и сапоги. Я представляю, как шокировал мой вид Венеру и её подруг по общежитию.

Но в хороший вечерок

Заглянул на огонек

В нашу комнату девичью

Бывший флотский паренек.

Но меня, как я сейчас вспоминаю, нисколько не смущал мой вид, у меня было настроение победителя – я всё-таки с целины приехал! Я был преисполнен чувством собственного достоинства. Побыв пару дней в Казани, я вернулся в Ташкент – начиналась учёба.

И дальше мы с Венерой виделись раз в полгода, в зимние и летние каникулы. На лето она приезжала в Чирчик, а зимой я к ней ездил.

Вернулся я в Ташкент, началась учёба, но мы проучились только несколько дней и, как каждый год, в числе сотен тысяч людей с заводов, фабрик, из институтов, школ и других учреждений, отправились на сбор хлопка в один из колхозов Ташкентской области.

Сажали хлопок механизированно, трактора с сеялками засевали сотни тысяч гектаров. Все стадии подготовки земли и семян контролировались советскими и партийными органами. А вот сбор хлопка был самым трудоёмким процессом. Комбайнами хлопок тоже собирали, но качество хлопка, собранного вручную, было гораздо выше. Да и не забирал всё комбайн, после него всё равно надо было вручную добирать.

Что-то около 5 миллионов тонн мы должны были собрать в том году. Сколько себя помню, Узбекистан каждый год перевыполнял план по сбору хлопка, и на следующий год в республику из Москвы спускался новый план, уже чуть побольше, чем в прошлом году. Другие среднеазиатские республики – Туркмения, Таджикистан, Киргизия тоже сеяли хлопок, но доля их в общей добыче была ничтожной. И в Казахстане выращивали хлопок, но уже совсем немножко.

И всё это – в закрома нашей большой Родины, которая потом решила, что это она, оказывается, все годы советской власти кормила национальные республики.

Так все пять лет мы ездили то на целину, то на хлопок, а упущенное для учёбы время навёрстывали повышенным темпом учебного процесса.

11

В конце второго курса Венера родила нашего первенца. Незапланированного, конечно, ведь мы даже женаты ещё не были. Мы его назвали Маратом. Я в это время заканчивал третий курс. К концу лета я приехал в Казань и забрал Марата в Чирчик, к своей матери.

А в начале 1962 года в Чирчик на очередные зимние каникулы приезжала Венера, но меня не застала – я был на преддипломной практике. Вернулся я с практики, а Марата дома нет. Оказывается, моя мама с Венерой успели повздорить, и Венера вынуждена была забрать сына обратно в Казань.

Я бросился в Казань и забрал сына обратно в Чирчик. Так что дипломный проект я писал уже вместе с ним.

Два слова о дипломном проекте. Назывался он «Реконструкция синхронного электродвигателя 5000 КВт». Это была практическая работа, её заказала нашему институту Китайская Народная Республика.

И этот заказ должна была выполнять наша кафедра «Электрические машины и аппараты». Нашу кафедру только что возглавил доцент Михаил Георгиевич Ахматов, потому что профессора Остапчука перевели в Академию наук Узбекистана.

Прекрасный был человек Михаил Георгиевич, и учёный хороший.

Он был из крещёных татар. Может быть, потому что мы земляки, он очень хорошо ко мне относился и дал мне эту работу в качестве дипломной. Проект был интересный, и главное, мог иметь практическое применение не только в Китае, но и на моём родном Чирчикском электрохимкомбинате.

Работу эту я делал не один, а вместе с двухлетним сыном Маратом, который, наслушавшись лекций по химии в Казанском университете, приехал теперь совершенствовать свои знания в электротехнике. Видимо, у него в голове отложилось что-то от той нашей с ним дипломной работы, и он впоследствии тоже стал инженером.

«Соавторы» дипломного проекта после трудов праведных гуляют в парке.

Михаил Георгиевич знал, что дипломную работу я пишу не один, и даже домой ко мне приезжал! В Чирчик! Приезжал спросить, справимся ли мы с Маратом, и предложить свою помощь. А когда узнал, что я сделал уже все основные расчёты, удивился, посмотрел их и достал из портфеля какие-то свои бумаги. Сверял их с моей работой и сверкой был удивлён. Что-то поправил в моём проекте, а что-то и у себя в бумагах поправил.

Тогда не только компьютеров, но и калькуляторов ещё не было, и даже никто не мог представить себе такое, что когда-нибудь будут калькуляторы. Основным инструментом для расчётов у нас была логарифмическая линейка.

Теперь мало кто знает, что это такое – логарифмическая линейка. А ведь когда-то она была главным инструментом для проведения технических расчётов. И очень удобным, как нам тогда казалось.

В общем, работа над дипломной работой продвигалась очень хорошо, я воодушевлённо делал расчёты, эскизы, комната была завалена чертежами и книгами, а посередине стояла чертёжная доска с приколотым к ней листом ватмана. Я был счастлив – всё у меня получается, и сын рядом под ногами крутится, и мама рядом, увещевает внука, чтобы не мешал работать отцу.

А вечером, когда солнце смягчало свои палящие струи, я останавливал работу, и мы с Маратом шли в Парк химиков на прогулку.

Предполагалось, что предварительная защита моего проекта будет проходить на моём родном электрохимкомбинате, но в последний момент они заключили договор на реконструкцию этих машин «Электросилой», ленинградским предприятием, главным производителем энергетического оборудования Советского Союза.

Теперь-то я понимаю, что химические, взрывоопасные, а тем более секретные предприятия просто не имели права использовать студенческие проекты в качестве рабочих.

Я успешно защитил диплом и получил распределение в столицу Казахстана на предприятие «Средазэнерго».

12

Итак в 1962 году я окончил институт, и по распределению получил назначение в город Алма-Ату в «Средазэнерго». Приняли меня там хорошо. Тогда специалисты с высшим образованием были ещё в большом дефиците. Во всей нашей организации инженеров с законченным высшим образованием, кроме меня, по-моему, не было. В основном все были практиками со средним техническим образованием.

В Алма-Ате мне сразу сняли квартиру – комнату в частном доме, правда, жить мне в ней приходилось редко. Я почти постоянно был в командировках.

После всех формальностей и сдачи экзамена по технике безопасности меня включили мастером в бригаду, которой руководил опытный шеф-инженер. Как правило, бригада ездила на аварийный и профилактический ремонт разного оборудования по электростанциям всех четырёх среднеазиатских республик.

В результате нарушения правил эксплуатации или изношенности, как правило, сгорала статорная обмотка машин. Вот и моталась наша бригада по разным электростанциям Казахстана, Киргизии, Туркмении и Таджикистана. Были и плановые ремонты. Мы ездили не налегке, возили с собой всё, что нам понадобится, в основном изоляционные материалы, спирт, шеллак.

Не успел я устроиться на работу, как сразу же нашу бригаду отправили на ремонт генератора на Карагандинской ТЭС.

Работа наша хоть и требовала конкретных знаний и организаторских навыков, мне не нравилась – казалась слишком примитивной и не очень интересной. Я быстро понял, что не туда попал, и заскучал. Тем более, что я тут совсем один – Венера доучивается последний год в Казани, а Марат живёт в Чирчике у моей мамы.

И я решил попробовать уйти отсюда, не доработав положенных после окончания института трёх лет. Я пошёл к директору, рассказал ему о своих семейных обстоятельствах и попросил его отпустить меня.

Директор изложил мне требования закона и отказал. Он уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен, но я продолжал стоять у его стола. Наконец, он оторвался от бумаг и увидел, что я ещё здесь. Он посмотрел на меня пристально и сказал хмуро:

– Всё, я ничего сделать не могу. Не имею права я вас отпустить.

Я ещё немного постоял и понуро пошёл к двери. И вдруг у самой двери он меня окликнул:

– Стой! Иди сюда, садись, – и указал мне на стул.

Я сел, он снова пристально посмотрел на меня и сказал:

– Завтра поедешь в Сталинабад.

Тогда столице Таджикистана только-только вернули историческое название – Душанбе, но ещё не все привыкли.

Оказывается, там вышел из строя какой-то важный генератор единственного энергопоезда, который обеспечивал электроэнергией один из окраинных районов Сталинабада.

– Поедешь без бригады, сам разберёшься на месте. Там директор, по-моему, слишком интеллигентный и мало чего понимает. Если сделаешь работу, зайди ко мне, когда вернёшься.

Ещё не совсем сообразив, что происходит, я в приподнятом настроении вышел от него и побежал оформлять командировку. И уже на другой день я летел на самолёте в Душанбе.

Столица Таджикистана тогда небольшой была. Выйдя с вокзала, я пешком пошёл искать энергопоезд. Он стоял в железнодорожном тупике и состоял из одного пассажирского вагона, где проживал обслуживающий персонал, и двух товарных вагонов, приспособленных один – для дизель-генераторной установки, а другой – под склад и мастерскую.

За несколько дней я выполнил задание директора и вернулся в Алма-Ату, быстро написал отчёт о командировке, подписал его у главного инженера и зашёл к директору.

Директор выполнил своё обещание и разрешил мне уволиться.

Закончив дела в Алма-Ате, я тут же уехал в Казань к Венере. Марат оставался в Чирчике у бабули, как он называл мою маму. А бабусей была мама Венеры.

По приезду в Казань я почти сразу устроился на работу в Татэнерго инженером производственно-технического отдела. И сразу же мы с Венерой сняли квартиру на окраине Казани. Этот район города назывался Горки, а по сути это тогда деревня была. Почему не в городе, поближе к работе и учёбе? Определяющим фактором была цена за квартиру, так как бабуле тоже нужно было хоть немного посылать на расходы на Марата.

Хозяев квартиры, которую мы сняли, звали Ваня и Маня. Они были примерно нашего возраста. Горки были рядом с мясокомбинатом, куда часто пригоняли скот из близлежащих колхозов и совхозов. Вскоре я приспособился ходить туда за сбоями и костями. В то время мы как никогда питались мясом, а Ваня и Маня не только удивлялись, но и немного завидовали нашему чрезмерно мясному рациону. Сами они готовить из костей не умели, почему-то.

Мой оклад инженера был 105 рублей и стипендия Венеры 40 рублей, всего у нас получалось 145. И нам хватало вполне, при том, что нам надо было платить за квартиру и ещё высылать в Чирчик.

Больше того – у нас появились друзья, нас стали приглашать в гости, а этого без дополнительных расходов не бывает. На работе у меня тоже складывались дружеские отношения с коллегами. Особенно два инженера были хорошо расположены ко мне, одного из них звали Хамза, а другого я уже не помню. Они с удовольствием вводили меня в курс дела по работе, рассказывали о жизни в Казани. После работы они частенько приглашали меня в кафе выпить по стаканчику «партейного» – так они называли портвейн «777». Мне это было немного в тягость – меня к этому не тянуло, да и не по бюджету это было. Но отвергать их «дружбу» мне было неловко, и я стал придумывать разные семейные ситуации, чтобы избегнуть этих «безобидных» посиделок после рабочего дня.

Однажды вызывает меня директор Татэнерго, не помню, к сожалению, как его звали. Он заговорил со мной по-татарски, расспросил, что да как, кто я, откуда, да как сюда попал. Я честно рассказал, что я здесь надолго задерживаться не собираюсь – жена последний год в университете доучивается, и мы хотим вернуться в Узбекистан.

Директор огорчился, оставайся, говорит, начальником ПТО (производственно-технического отдела) сделаю:

– Зачем тебе Узбекистан? На родине надо жить!

Да, потихоньку мы обживались в Казани, ходили друг к другу в гости с новыми знакомыми, гуляли по городу. Но казанцами всё равно не стали, потому что твёрдо знали, что, как только закончится учёба Венеры, мы сразу вернёмся в Чирчик.

А вскоре, ближе к окончанию Венериной учёбы, произошло событие, которому мы тогда значения не придали, но оно впоследствии оказалось судьбоносным.

В один из дней Венера говорит мне, что приехавший к ним «покупатель», некий Сластников, интересуется мной. «Покупатель» – так называли представителей министерств и крупных предприятий, которые приезжали в ВУЗы выбирать себе специалистов. Оказывается, Венера разговаривала с ним в университете и в разговоре с ним упомянула, что её муж – инженер-электрик. Сластников пригласил нас обоих на собеседование, но не в университет почему-то, а в ресторан.

Пообщавшись с нами, Сластников дал нам анкеты, мы их заполнили и вернули ему. И вскоре забыли об этой встрече.

Учёба Венеры закончилась, я уволился из Татэнерго, и мы уехали в Чирчик. Это было летом 1963 года.

Остановились мы в доме родителей Венеры, у них был свой домик с небольшим садом и баней на окраине Чирчика в Химпосёлке. Однако мне работы на родном электрохимкомбинате сразу не нашлось. В Чирчике было много других заводов, но на другие мне не хотелось. И решил я поехать попробовать счастья в Фергану, где был такой же, как в Чирчике, химзавод и где работали мои институтские друзья. Но и в Фергане ничего подходящего для меня не нашлось.

Когда я вернулся из Ферганы, меня ждала неожиданная и приятная новость – пришёл вызов от Сластникова. Нас вызывали на работу в Красноярск, причём сразу же обещали дать квартиру! Это было неслыханное предложение – люди десятилетиями работали на одном предприятии в ожидании квартиры. Это было настоящее чудо! В телеграмме был указан адрес гостиницы в Красноярске, куда мы должны по приезде поселиться.

Мы быстро собрались, благо особо собирать было нечего, купили билеты на поезд, и все втроём – я, Венера и Марат – покатили в Сибирь. Родители плакали на перроне, провожая нас: едут в Сибирь, куда раньше только провинившихся ссылали!

Поезда раньше ходили небыстро – мы ехали четверо или пятеро суток.

13

Приехав в Красноярск, мы нашли указанную в телеграмме гостиницу, предъявили документы администратору. Администратор, посмотрев наши паспорта, покопалась у себя в каких-то бумагах, дала нам ключ и сказала, чтобы мы поднимались на второй этаж в такую-то комнату. И добавила:

– За вами приедут вечером или завтра утром.

Всё было странно и загадочно, как в детективе.

Только мы разложились в комнате, как в шесть часов вечера в дверь постучали. За дверью стоял какой-то мужчина и, поздоровавшись, спросил с порога:

– Гизатулины?

– Да.

– Собирайтесь, внизу вас ждёт машина, поедем на Железку.

Мы быстро сложили свой только что распакованный багаж и спустились к машине. Это был зелёный военного образца «газик».

Какое-то время нас везли по городу, потом мы выехали из него, пересекли Енисей и поехали дальше. Марату поездка нравилась, и он не отрывался от окна.

Водитель оказался очень словоохотливым, и всё рассказывал нам про Сибирь. Мы с Венерой тоже смотрели в окно. Оказалось, что Сибирь, которой нас всю жизнь пугали, мало чем отличалась от других советских мест. Только природа была другая.

Ехали мы часа полтора. Справа поднимались невысокие горы, а слева протекал могучий Енисей.

Вскоре остановились у ворот, от которых в обе стороны далеко, насколько хватало глаз, уходил забор из колючей проволоки. За забором была широкая вспаханная полоса, а за ней ещё один такой же забор из такой же колючей проволоки.

Мы вышли из машины, и зашли к начальнику КПП. Нас встретил майор внутренних войск, краснопогонник, как их тогда называли.

Майор изучил наши паспорта и телеграмму Сластникова, что-то записал у себя, потом встал и сказал:

– Добро пожаловать! Сейчас вы поедете в свою квартиру.

Мы просто ушам своим не поверили, хотя нам и обещали квартиру сразу. Но не так же сразу!

Мы снова сели в машину и поехали. Ехали минут пятнадцать, и вдруг оказались в каком-то совершенно новом современном довольно большом городе. По обе стороны улицы стояли многоэтажные жилые дома, потом парк какой-то проехали и снова дома. У первого подъезда одного из новеньких домов машина остановилась.

– Приехали, – сказал водитель.

Мы вышли из машины, взяли свои вещи и вошли в подъезд. Шофёр нам помогал. На втором этаже он открыл одну из дверей, и мы оказались в новенькой, полностью благоустроенной квартире! Даже мебель там была! И на тумбочке телефон стоял!

Сейчас трудно кому-то объяснить, что тогда можно было иметь квартиру, жить в ней десятилетиями и всё это время стоять в очереди на телефон. А здесь – мы только вошли, а телефон уже на тумбочке стоит!

Мы не могли отделаться от мысли, что нам снится чудный сон!

Утром я вышел из дома осмотреться. Рядом с домом был парк, который мы вчера проезжали, и огромное озеро. Собственно, это не какой-то специально посаженный парк был, а огороженный кусочек тайги.

Вчера в темноте я не заметил, а сейчас обнаружил, что весь первый этаж нашего дома занимал огромный гастроном. Надо же, повезёт так повезёт!

Зашёл я в гастроном, и голова моя закружилась! Витрины ломились от товара! Чего здесь только не было! Невероятные конфеты в невероятных упаковках, десятки сортов невиданных мною ни раньше, ни позже колбас и сыров, икра чёрная и красная в больших дубовых бочках по смехотворной цене, грибы разных видов и способов приготовления. А рыбы всякой такой ассортимент, какого я больше никогда в жизни не видел. Хотя мне посчастливилось дожить до таких времён, когда и в Москве магазины стали ломиться от товара. Да и за рубежом я очень много где побывал потом, сильно потом. Но то, что я увидел в гастрономе города с неизвестным названием в восьмидесяти километрах от Красноярска в 1963 году, осталось самым ярким впечатлением среди всех гастрономов и супермаркетов, что мне довелось увидеть на своём веку.

Да, сейчас в московских магазинах много всего и всякого, чего не видели советские люди в 1963 году. Но по вкусу и качеству этим продуктам ой как далеко до тех продуктов, что лежали в свободной продаже в гастрономе в доме, где нам дали первую в нашей жизни квартиру. И цена на продукты в том магазине была сущие копейки.

Правда, нам не много доводилось покупать в том гастрономе. Потому что утром, перед отправкой на завод, нас бесплатно кормили завтраком в ресторане. А в два часа дня рабочий день заканчивался, и электричка привозила нас обратно к ресторану, где нас ждал бесплатный роскошный обед. Марата тоже целый день кормили в детском саду. Но это я немного забежал вперёд.

Мы с Маратом и моими коллегами на праздничной демонстрации 1-го Мая.

Оказывается, наш новый город имел название и даже не одно. а несколько – Девятка, Красноярск-26, Железногорск. Разные названия для разного использования: Железногорск – для закрытой переписки, Красноярск-26 – для открытой переписки. А Девяткой его называли сами местные жители.

Это был очень красивый город в глухой тайге с очень современными домами, с кинотеатрами, с множественными парками, парикмахерскими и ресторанами. А чего не быть большому количеству парков, если это просто кусочки тайги тут и там оставались в городе. В Википедии об этом написано:

«Наиболее значимым аспектом, неповторимо создающим эстетический микроклимат города, является концепция его проектирования. При строительстве Железногорска была максимально применена идея ограниченного изменения природного ландшафта, находившегося на месте будущего строительства. Если смотреть на город с близлежащих отрогов Саяна (Атамановский хребет), кажется, что островки жилых кварталов тонут в море дикой тайги».

Теперь об этом городе знают все, и в Википедии даже о нём написано, хотя он и сейчас закрытый город. А тогда существование этого города было тайной за семью печатями.

14

Да всё было в Красноярске-26! Даже зоопарк свой был. А чего же не быть зоопарку – огородили участки тайги и запустили туда бродящих поблизости зверей. Только одного не было в городе. Завода, на который нас заманили работать. Никакого завода в Красноярске-26 не было!

Завод, или точнее, горно-химический комбинат оказался сильно за городом. И даже не просто за городом, а внутри горы, которую местные жители называли Железка. Вот туда, внутрь горы, и увозила нас ежедневно в шесть часов утра электричка.

Венеру взяли в лабораторию при реакторе. А я не прошёл в зону реактора по состоянию здоровья. Не потому, что проблемы со здоровьем у меня были, а просто анализ крови моей показал несколько завышенное количество лейкоцитов. По количеству лейкоцитов определяли степень облучённости работников, а у меня это количество сразу оказалось завышенным.

Но получилось всё наоборот, как это часто бывает, и было уже со мной, когда мне по малолетству не разрешили работать в основном цехе на электрохимкомбинате в Чирчике и отправили работать в цех КИПиА. И мне тогда приходилось ходить в эти основные цеха и возиться там с приборами в самой гуще вредных выбросов.

Вот и теперь по характеру моей работы я получал большую дозу радиоактивного облучения, чем персонал, непосредственно обслуживающий реактор, так как мне приходилось спускаться в колодцы, где находились датчики приборов, измеряющих и сигнализирующих уровень превышения радиоактивности. И в смысле радиоактивности эти колодцы были похуже, чем основная зона – зона реактора. Мои объекты технологически и ситуационно непосредственно примыкали к «домам», то есть к реакторам. Мне каждый день приходилось спускаться в эти технологические колодцы, а реакторы, где получали плутоний и другие изотопы почти всех элементов таблицы Менделеева, были за стеной. И все отходы основного производства сбрасывались к нам, у нас дорабатывались и откачивались на поверхность земли. Объекты наверху тоже входили в зону моего обслуживания.

Чтобы попасть на работу, нам надо было пешком дойти до электрички.

По пути на платформу мы отвозили Марата на саночках в садик-ясли, затем завтракали в ресторане, который находился прямо возле платформы. Затем садились на электропоезд, который увозил нас из города через тайгу под землю, под гору Железку.

Венера и Марат в Красноярске-26. Январь 1965 г.

Вскоре пришла зима с морозами за 40 и буранами, и Марата я теперь не на саночках, а на руках нёс в садик, одетого в шубу и завёрнутого в одеяло.

Теоретическую и технологическую базу предприятия создал И. В. Курчатов. Самого его нам увидеть не довелось, но в ресторане нам показали столик, за которым обычно обедал Игорь Васильевич.

Два с половиной года проработали мы на этом смертельно опасном производстве, а вот ничего же, пронесло. Хотя далеко не всем так повезло, и многие остались на затерянном в тайге кладбище.

Электричка, в которой сидели только люди, работавшие вместе с нами, наши коллеги, сначала везла нас по поверхности земли километров 15 вдоль Енисея, потом дорога совсем приближалась к берегу Енисея и входила в гору, как в нору. Потом ещё километра два пути под землёй до конечной точки. Мы выходили из вагонов и шли каждый на свой объект. Так называли мы цеха и производства этого довольно крупного предприятия.

Проработав два с половиной года в Красноярске-26, мы решили вернуться к себе в Чирчик. Очень не хотелось уезжать оттуда – кто же добровольно из рая уедет. Но пора было делать выбор. Тех, кто оставался там больше трёх лет, за глаза называли смертниками и не без основания. А мы не хотели остаться похороненными в таёжной глуши, тем более так рано.

Марата я ещё раньше вынужден был отвезти в Чирчик к его любимой и любящей бабуле. Мы заметили, что он стал плохо видеть и повели его к врачу. Врач осмотрел нашего сына и спросил:

– Вам есть, куда увезти ребёнка отсюда?

Мы с Венерой говорим:

– Да, наши родители живут в Узбекистане.

– В Узбекистане? – обрадовался врач. – Это именно то, что нужно вашему ребёнку! Ему необходим яркий солнечный свет.

Забегая на многие годы вперёд, скажу, что повзрослев, наш сын переехал в Москву и к окончанию института почти ослеп. К счастью, ему сделали несколько операций на глазах (спасибо Гайрату!), и он потом ещё много лет прожил в Москве. Но всё равно там ему был не климат, и теперь он живёт на Кипре, где много яркого солнечного света.

И в Чирчик мы не просто так ехали – нас уже ждали на нашем родном электрохимкомбинате. Получилось так совершенно случайно.

Теперь мне, правда, кажется, что ничего случайного в жизни не бывает.

15

На нашем предприятии было большое количество синхронных двигателей, больше 20 штук мощностью 2000 КВт каждый. Они были спроектированы и построены специально для нашего горно-химического комбината крупнейшим в Советском Союзе предприятием энергооборудования «Электросила». Это предприятие находилось в Ленинграде. И с «Электросилы» пришло к нам письмо – они интересовалась фактическими характеристиками этих машин.

Меня вызвал к себе наш главный инженер Герман Станиславович Хохлов, он не имел ещё законченного высшего образования, учился заочно и частенько вызывал к себе специалистов помочь ему разобраться в каких-то теоретических вопросах. Хохлов показал мне письмо с «Электросилы», куда вызывали от нас специалиста с докладом на симпозиум о технических характеристиках, надёжности и устойчивости работы этих машин. Я прочитал письмо и сказал ему, что это, видимо, будет интересный симпозиум (тогда я, наверное, употребил термин интересное совещание) и что я подготовлю ему все технические характеристики и реальные показатели работы этих двигателей, так как мы уже эти машины хорошо знали. Он мне ответил:

– Готовь все данные, но только ты сам поедешь, а не я.

И добавил:

– Как я буду отвечать на вопросы этих корифеев? Так что готовься, едешь ты.

Я, конечно, обрадовался и вечером дома всё рассказал Венере. Предстояла командировка на «Большую землю», так у нас говорили обо всём, что было за нашей колючей проволокой.

Я написал доклад, нарисовал несколько листов с характеристиками машин этого типа – вот где мне пригодились ещё свежие институтские знания, ведь моя специальность в дипломе значилась «Электрические машины и аппараты»!

Быстро собрался и с маленьким чемоданчиком поехал в Ленинград. Там я был лишь однажды, когда служил во флоте и то только на рейде. То есть был около, в самом городе не был.

Когда оформляли командировку, мне сказали зайти к кадровице, уж и не помню её фамилию, за направлением в нашу ведомственную гостиницу в Ленинграде. Меня проинструктировали, что я не имею права останавливаться нигде, кроме нашей гостиницы, не имею права посещать рестораны и т. д. и т. п.

Мне выдали авиабилеты, и утром следующего дня я выехал в Красноярск, а вечером того же дня вылетел в Ленинград.

Гостиницу для сотрудников Средмаша я нашёл с трудом – она находилась в одном из подъездов обычного жилого дома. Устроившись в гостинице, сразу поехал на «Электросилу».

«Электросила» – это огромный завод, и находился он за чертой города. Если память мне не изменяет, я ехал туда на электричке.

Добравшись до места, зашёл в приёмную директора. Оттуда меня направили к главному конструктору завода. Я нашёл нужный кабинет, на двери которого было написано «Главный конструктор Тинчурин Сулейман Ахметович».

Переступив порог, я увидел огромный кабинет с Т-образно составленными столами. За верхней перекладиной буквы сидел человек. Больше никого в кабинете не было. Я рассказал хозяину кабинета, откуда приехал и как их машины у нас работают. Рассказывая, я раскладывал у него на столе листы ватмана с чертежами, которые были иллюстрацией к моему рассказу. Главный конструктор встал из-за стола, подошёл к чертежам и стал их изучать. Посмотрев, он спросил:

– Кто это делал?

Получив ответ, что я, Тинчурин стал расспрашивать подробней, давно ли я там работаю и какова моя специальность. Я назвал специальность и сказал, что закончил СазПИ.

– Коллега! – обрадовался Тинчурин, пожал мне руку и спросил, как меня зовут. Оказывается, он тоже наш институт заканчивал.

Я назвал ему своё имя, он снова удивился и перешёл на татарский язык. Мы с ним немного поговорили, и он сказал, что на симпозиуме я буду выступать в числе первых.

– Вы подробно это всё покажите и расскажите, – сказал мне Тинчурин, указывая на мои листы ватмана. – Времени вам будет предоставлено достаточно!

На прощание Сулейман Ахметович сказал:

– Увидимся!

И как в воду глядел.

Забегая вперёд, скажу, что в последующие годы мне в силу специфики моей работы много раз доведётся бывать на этом крупнейшем электромашиностроительном объединении и знакомство с его людьми окажется многолетним.

Я начал собирать чертежи, и Тинчурин спросил меня:

– Где вы остановились?

Я сказал, что у знакомых – говорить про нашу гостиницу тоже нельзя было.

– Тогда лучше оставьте ваши чертежи здесь. Завтра перед симпозиумом зайдёте и заберёте.

С огромным облегчением и радостью я вышел из кабинета главного конструктора «Электросилы» и поехал в город. Я не знал ещё, что завтра меня ждёт ещё одна встреча, с ещё более значимым в моей жизни человеком.

Вернулся в город я в очень возбуждённом приподнятом настроении. В гостиницу идти не хотелось. А здесь, в Ленинграде как раз в это время училась Фируза – сестрёнка Венеры. Нашёл её, и мы сходили с ней на стадион, посмотрели хоккей. Не знаю, насколько ей интересна была предложенная мною культурная программа, и не помню, кто с кем играл.

Потом проводил Фирузу до её общежития и вернулся в гостиницу. Там, в «гостинице», и буфет был у нас с горячими блюдами

Тем и закончился мой первый день командировки. Посидел, пообщался с такими же, как я, командированными и лёг спать.

Рано утром я снова поехал на «Электросилу» – в 10 утра начинался симпозиум. В фойе сидели девушки и регистрировали участников. Я зарегистрировался и пошёл в зал. Сел в третьем ряду у прохода, помня, что мне выступать вторым.

После того, как я сделал свой доклад, спустился и сел на своё место, ко мне подошёл какой-то человек и спросил разрешения присесть рядом со мной. Устроившись в кресле, он представился:

– Калинин Евгений Петрович, главный энергетик Чирчикского электрохимического комбината.

Мы разговорились, и когда он узнал, что мои мама и сын живут в Чирчике, спросил:

– Не хотите вернуться в Чирчик?

Я ответил, что да, думаем уехать из Сибири. Он обрадовался:

– Я сделаю вам вызов!

И вдруг заторопился мой собеседник, бормоча невразумительное:

– Пойду договариваться с Тинчуриным.

Я не успел спросить, о чём Евгений Петрович должен договариваться с Тинчуриным, но он уже быстро шёл к выходу. Видимо, у Тинчурина на меня тоже были свои виды.

Объявили перерыв, все потянулись из зала, и я тоже.

Назавтра вечером я улетал обратно в Красноярск. Так неожиданными многообещающими знакомствами завершилась моя короткая командировка в Ленинград.

Утром я встал несколько позднее обычного, потому что служебные дела были закончены. Покупать гостинцы домой тоже не актуально было – скорее из гастронома, что под моей квартирой в Красноярске, гостинцы ленинградцам покупать можно было. Полки местных магазинов были заметно беднее наших, хоть это был и Ленинград.

Побродив по городу, я всё-таки купил какие-то гостинцы жене и сыну – не с пустыми же руками возвращаться с «Большой земли».

Вечером собрались постояльцы нашей обособленной гостиницы, все с таких же, как и я, закрытых предприятий. Двое, в том числе и я, завтра уезжали в свои пределы. А всего-то нас, постояльцев той гостиницы, было четыре человека. Посидели, выпили, благо не в ресторане, где нам расслабляться нельзя и куда даже заходить запрещено.

Летели долго, с двумя, по-моему, промежуточными посадками – тогда не было современных межконтинентальных лайнеров.

В Красноярск я прилетел рано утром и сразу отправился к себе «на зону». Так называли мы, жители Красноярска-26 место своего проживания, ведь это было за колючей проволокой. Дома всё было хорошо. Шёл 1965 год.

Вызов из Чирчика пришёл быстро, и мы планировали в конце этого года покинуть Сибирь.

По возвращении в Красноярск я сразу купил суперсовременный по тем временам автомобиль «Москвич-408». Это тогда был совершенно новый автомобиль, непохожий на все предыдущие советские легковушки. В те времена автовладельцы вообще были редкостью, и на покупку машины люди десятилетиями стояли в очереди. Но это не касалось, конечно, тех, кто работал на нашей «зоне». Новую машину я сразу перегнал в Чирчик к тестю. Ехал четверо суток.

В январе 1966 года мы навсегда уехали из этого «рая». Справедливости ради слово рай надо бы без кавычек писать.

Начальник нашего объекта Александр Васильевич Лёзин на проводах, которые он устроил нам в нашем родном ресторане, где мы два с половиной года каждый день завтракали и обедали, сказал с чувством:

– Зря ты, Рустам, уезжаешь. Ты очень в нашем коллективе пришёлся ко двору.

Но всё уже было сделано, даже вещи отправлены.

С каким-то остатком вещей мы двинулись в дорогу – сначала автобусом до Красноярска, а там уже на поезд до Ташкента.

В позапрошлом году, когда наша дочь Альфия вместе со своим мужем Роджером возили нас туристическим поездом в Китай, наш поезд долго стоял в Красноярске. Там туристам делали большую экскурсию по городу. Во всех больших городах от Москвы до Пекина нам делали такие экскурсии.

Мы с Альфиёй пошли прогуляться по привокзальной площади, она зашла в парикмахерскую и сделала причёску. Потом мы зашли на вокзал. В зале ожидали своих поездов люди, и почему-то все они были в тёмных одеждах. Я подумал: как будто их гонят по этапу. Да, этапы в здешних местах проходили многочисленные и с давних пор.

На меня тогда этот последний взгляд на Красноярск, где я был молод и счастлив когда-то, произвёл сильное впечатление – в последние годы я отвык от таких видов.

16

Приехали мы в Чирчик и снова поселились в доме родителей Венеры. А моя мама жила с Маратом в однокомнатной квартире. Уже не помню, на следующий день или через день я пошёл устраиваться на работу. Сразу пошёл к Евгению Петровичу Калинину, с которым познакомился в Ленинграде. Он мне сказал:

– Рустам Мугинович, пока поработайте в цехе КИПиА начальником электрохозяйства, а потом мы вас переведём в отдел главного энергетика.

Цех КИПиА был для меня по-настоящему родным – там я начинал свою трудовую деятельность в пятнадцатилетнем возрасте. Пришёл я в цех. Начальником здесь уже был не Е. А. Соколовский, а Анатолий Александрович Хоботнев. Я его раньше не знал. Это был крупного телосложения человек, неуклюжий, хмуроватый с виду, но добрый и, как оказалось, разговорчивый. Его большой нос наводил на размышления о происхождении его фамилии.

Справа налево: начальник цеха КИПиА А. А. Хоботнев, прежний начальник цеха Е. А. Соколовский и начальник энергослужбы цеха Р. М. Гизатулин.

Хоботневу обо мне, видимо, уже рассказали – большая часть людей, с которыми я работал, придя в цех после ремесленного училища, ещё продолжали работать. С Хоботневым мы быстро подружились семьями и ходили друг к другу в гости. И сыновья наши очень подружились – они были одногодками.

В цеху приняли меня, конечно, как и полагается встречать родного человека после долгой разлуки. Энергослужба цеха была очень большая, потому что за последние годы на комбинате были построены и введены в эксплуатацию новые цеха с новыми средствами контроля и автоматизации технологических процессов.

Вообще много чего изменилось в Чирчике за время моего отсутствия. Рядом с нашей главной проходной появилось новое большое здание, здесь разместился филиал московского ГИАПа (Государственный институт азотной промышленности). Чуть дальше от завода было возведено здание ОКБА (Опытное конструкторское бюро автоматики).

Но уровень работы в моей новой службе явно не соответствовал, как тогда сказали бы, требованиям нынешнего технологического уровня, как по объёму, так и по содержанию. Мне это было особенно хорошо видно, ведь я пришёл сюда с очень современного предприятия. Надо было всё менять.

Руководители служб цеха КИПиА.

Я очень быстро ознакомился с технической документацией не только по своей специфике, но и изучил технологические процессы новых цехов, которые мне были ещё не знакомы.

До меня начальником энергослужбы КИПиА был Тимур Ханович Ханов, очень приятный человек и страстный аквариумист. У него дома было аквариумов штук сорок, не меньше. Какие у него были рыбки! Он и сына моего пристрастил к своему увлечению, и по его чертежам на заводе сделали моему сыну его первый аквариум на 120 литров. Тимур Ханович остался работать и при мне, но уже в качестве старшего мастера.

Работаю я, работаю, и через какое-то время приглашает меня к себе начальник производственно-технического отдела нашего комбината Григорий Бенционович Вургафт, Он позвонил мне и спросил:

– Рустам Мугинович, вы познакомились с проектом 11-го компрессора?

Я ответил, что да.

– Зайдите ко мне с проектом, пожалуйста.

Вургафт был очень авторитетным и знающим инженером. Фактически он руководил работой всего электрохимкомбината. Главный инженер Константин Георгиевич Палецкий не особенно влезал в тонкости технологии и производства, он осуществлял общее руководство.

Я взял нужный альбом, где было всё, что касается управления и автоматики газовых компрессоров, и отправился в кабинет к Вургафту.

Разложил альбом на его столе, открыл страницы с чертежами по автоматизации, по защите компрессоров при аварийных ситуациях и технологических изменениях, близких к аварийным.

– Расскажите мне, пожалуйста, подробней, я ещё не смотрел этот проект, – сказал Вургафт.

Я начал ему подробно рассказывать, увязывая работу каждой ступени компрессора с технологическими стадиями производства аммиака по тогдашней старой схеме.

Вургафт удивился:

– Вы так быстро освоили технологию синтеза аммиака?

– Нет, просто я когда-то работал на этом производстве. Сначала недолго учеником аппаратчика синтеза, потом прибористом. Помню, что как раз тогда вы тоже там работали. Вы и Семён Исаакович Фарбер были у нас старшими инженерами.

– Так вы, оказывается, не пришлый, а старый работник нашего завода! – обрадовался Вургафт.

Вскоре меня перевели старшим инженером в отдел главного энергетика. Главный энергетик Калинин и его заместитель по электрической части Шерман были уже не самого молодого возраста. Поэтому большая часть работы по электрике легла на меня. Я с удовольствием окунулся в эту работу. Регулярно бывал во всех цехах, тем более энергетических, непосредственно подчинённых главному энергетику. Это были цеха: электроснабжения, электроремонтный, ТЭЦ, водоснабжения, электротехническая лаборатория и цех связи. Потом, с ростом нашего предприятия, появились ещё новые цеха.

Однажды, когда мы втроём сидели в кабинете Калинина, Михаил Ильич Шерман сказал:

– Евгений Петрович, переведите, пожалуйста, Рустама Мугиновича на моё место, а меня на его, он всё равно практически работает вашим заместителем.

Я горячо возразил, что не надо, я пока набираюсь опыта.

Но меня не послушали и скоро повысили в должности. Но не заместителем главного энергетика меня назначили, а сразу главным энергетиком Чирчикского производственного объединения «Электрохимпром». А Михаил Ильич Шерман остался моим заместителем. И мы проработали с ним душа в душу до самой его пенсии.

Слева направо: В. В. Филинов, заместитель главного энергетика Ю. С. Кирюшкин, заместитель главного энергетика М. И. Шерман, начальник цеха связи А. Р. Драгомерецкий, неизвестный, главный энергетик Р. М. Гизатулин.

Наверное, пора закругляться. Я описал здесь нескладно, как сумел, первую половину своей жизни. Дальше было тоже немало интересного и удивительного. Но эти воспоминания лучше закончить сейчас. Потому, что жизнь длинная и на одном дыхании её не описать.

И сейчас как раз вовремя, потому что не на полуслове я закончу. Я начал свои воспоминания с имён Евгения Петровича Калинина и Михаила Ильича Шермана. Этими именами и закольцую, пожалуй, своё повествование.

И ещё мне хочется сказать, что я очень счастливый человек. Всю мою жизнь меня сопровождали прекрасные люди. Попадались, конечно, и не очень прекрасные, но я их не помню. Наверное, распространённое мнение об особой злопамятности татар всё-таки ошибочно. А вернее – шутливая поговорка: «Татарину сделай зла на копейку, и он будет помнить очень долго, а сделай ему добра на копейку, и он будет помнить всю жизнь».

Только ещё один факт очень важный мне хочется добавить. Венере в Красноярске перед отъездом врачи строго-настрого запретили заводить новых детей в ближайшие три года после того, как она оттуда уедет. Пока не пройдёт влияние радиации. А мы… мы уже через полгода опять случайно зачали ребёнка. И рожать этого ребёнка никак было нельзя, я Венеру горячо уговаривал образумиться. Но она хотела этого ребёнка – и всё тут!

Родившаяся тогда дочка Альфия – теперь успешная бизнес-леди, член совета директоров крупной английской компании. Это она нас возит по миру и обеспечивает нашу безбедную старость.

Альфия Гизатулина на приёме у королевы Великобритании.

И ещё. Мне очень горько, что оба наших случайных, незапланированных ребёнка недополучили от нас того внимания и той ласки, какую мне сейчас хочется им дать. Мы были так заняты своей работой! Но как теперь, когда время ушло?

Венера

Муллакаевы

Муллакаевы с разных концов света собрались в Бадраке вспомнить своих предков. 2014 г.

Деревня, откуда мои родители родом, называется Большой Бадрак. Самый первый дом при въезде в деревню – дом Муллакаевых.

Фамилия эта произошла от имени предка Муллакая, который родился в 1791 году. От Муллакайя в 1835 году родился сын Фахретдин, а его сын Гайнутдин – мой дед – родился в 1860 году. Гайнутдин взял себе фамилию по имени своего деда – Муллакаев. Весь род был крестьянами, и всю жизнь они жили на этом месте. Очень трудолюбивые были и потому зажиточные.

У дедушки Гайнутдина и бабушки Нурикамал было пятеро сыновей и одна дочь.

Бабушка Нурикамал.

Самый старший Ануартдин родился в 1899 году. Ему было восемнадцать лет, когда случилась революция и началась гражданская война. Смутное было время, в ауле чуть не каждый день менялась власть – то белые, то красные, то ещё какие-нибудь. И уходя из аула под натиском других наступавших, все эти «цветные» армии забирали с собой молодых парней, чтобы те не отсиживались, а тоже воевали за всеобщее счастье. Но Ануартдин всякий раз убегал от них и возвращался в аул иногда через день, иногда через неделю. Он был крестьянин, и его интересовала земля, а не всеобщее счастье. Но однажды он не вернулся ни через день, ни через неделю. Никогда больше не вернулся. Видимо, побег его не удался и его застрелили.

Следующий сын, Багданур, 1904 года рождения, в гражданскую войну уцелел. И не только жениться, но даже и шестерых детишек нарожать успел. Он погиб на другой войне – с фашистской Германией. В самом её начале, в 1941 году.

Рифкат Галин приехал в Бадрак из Москвы почтить память своего деда Багданура. 2014 г.

На войну он попал вместе со своим земляком, который выжил и, вернувшись с войны, рассказал бабушке Нурикамал об обстоятельствах гибели её сына. Были они в пехоте, и в первом же бою дядю Багданура ранило. Земляк решил его вынести из боя и взвалил себе на спину. Выйдя в безопасное место, он положил Багданура на землю и увидел, что тот был весь изрешечен пулями.

Шамсутдин был на один год младше Багданура. Он тоже попал на фронт, прошёл всю войну и остался жив, хоть и был тяжело ранен. Шамсутдин оказался единственным из сыновей Гайнутдина и Нурикамал, который не погиб молодым.

Красноармеец Шамсутдин слева.

Самый младший их сынок, Нусрат, очень любил лошадей и поэтому на фронт попал в кавалерию. Но на коне, оказывается, против танков не очень-то повоюешь, и он погиб в первом же бою..

Дольше всех дома оставался Идият – у него было слабое зрение, и в армию его не брали. Но он всё-таки упросил, чтобы его взяли, и в 1942 году он попал на фронт, под Сталинград, где погиб, как и его братья Багданур и Нусрат, в первом же бою. Его внучка Альфира рассказывала, что провожая его в военкомат, жена его Марьям купила ему зачем-то новые туфли. Наверное, для того, чтобы стимул был вернуться с войны. Он держал туфли в руках до самого военкомата, но где-то всё-таки их оставил, забыл, как будто знал, что туфли ему больше не понадобятся.

Рустам Муллакаев приехал в Бадрак из Ташкента поклониться своему дедушке Идияту. 2014 г.

Видимо, не приспособлены были эти ребята к войне. К земле хорошо были приспособлены, и в хозяйстве всё они умели делать хорошо. А вот на войне уберечься не умели.

Жена Идията Марьям, оставшись одна с детьми, устроилась работать в магазин, где произошла какая-то растрата, и её посадили на пять лет. Трое их детей выросли в детском доме.

А от Багданура отсталось шестеро детей: Роза, Мулланур, Назахат, Хурия, Рафис и Асхат. Мама их умерла ещё до войны, при родах Асхата, и поднимать детей пришлось бабушке Нурикамал и дедушке Гайнутдину. Лишённый материнского молока, Асхат всё время плакал и тогда ему соску придумали – разжуют кусочек хлеба и эту кашицу, завернутую в марлю, дают ему сосать. Асхат выжил, но с головой его что-то было не так. До конца жизни ему казалось, что хлеб в магазинах продают отравленный. Его молодым отправили из Башкирии в Убекистан под присмотр тёти Маулихи, сестрёнки его отца Багданура, погибшего в своём первом бою.

Асхат приехал в Узбекистан к своей тёте Маулихе.

В молодости Асхат даже работал в медучилище, куда его устроил Абдурахман, муж Маулихи. Но вскоре Асхата всё-таки отправили на инвалидность и до конца жизни он жил в доме Маулихи. Когда умерла моя мама, он совсем один остался в доме. Никого из нас в Чирчике уже не было и за Асхатом ухаживать было некому. В больницу его брать не хотели, но когда выяснилось, что у него какие-то сбережения от пенсии оставались, смилостивились и положили его в коридоре, где позволили тихо умереть последнему внуку Гайнутдина и Нурикамал.

Мои дедушка Гайнутдин и бабушка Нурикамал похоронены в той же деревне, где жили и умирали все их предки. А вот прах почти всех их детей неизвестно где. Только двое из них – сын Шамсутдин и дочка Маулиха – имеют свои могилы. А может, уже и не имеют, потому, что жизнь свою закончили они очень далеко от родины – в Узбекистане. Там теперь некому ухаживать за их могилами, и если сегодня могилы ещё есть, то завтра их уже не будет конечно.

Внучка Шамсутдина Лариса и внук Маулихи Марат в Ташкенте. 1966 г.

А как разбросало внуков и правнуков Маулихи по белу свету – этого даже в самом бредовом сне не приснилось бы её бедным родителям Гайнутдину и Нурикамал!

Внучка Маулихи Альфия живёт в Лондоне, она – директор по развитию крупной английской компании. Альфия много ездит по миру, встречается с министрами в разных странах и даже была на приёме у английской королевы.

Внучка Маулихи на приёме у английской королевы общается с супругом королевы герцогом Эдинбургским Филиппом. 2006 г.

А брат Альфии живёт на острове Кипр. Он на старости лет решил вернуться к крестьянскому образу жизни. Как его прадеды когда-то, только очень далеко от тех мест.

Я приехала на Кипр навестить своих младших внучек.

А моя правнучка живёт в Черногории и воспитывает кошек.

Записка

Этой записке почти сорок лет. Я дочь человека, написавшего эту записку, нашла её случайно в одной из старых книг. Когда он писал это письмо, ему был семьдесят один год. А когда я впервые увидела его послание, мне было уже почти восемьдесят.

Как быстро пролетели годы! Раньше у нас не было времени интересоваться своим прошлым – много учились, много работали, растили детей. И, видно, некогда было выслушать отца, если он свои тайные волнения доверил простой бумажке.

Мой папа Абдурахман с племянницей Нагирой. 1967 г.

Он был очень наивный человек, хотел, чтобы город его был красивый, люди были красивые, жизнь была красивой. И он написал письмо в редакцию газеты «Правда», в котором говорил об отдельных недостатках, надеясь, что это будет исправлено, но он был очень наивный человек. В СССР такие письма нигде не читались! Их отправляли назад, но не адресату, а в горисполком, чтобы против автора письма приняли меры. О чём он писал в письме, станет ясно из самой записки, которую я здесь приведу. И про то, чем закончилась история с письмом в газету «Правда», тоже станет понятно из записки. Так издевались над человеком, который стеснялся «похабщины» перед детьми, внуками и женщинами!

Зрелище зрителей, наглядный урок

15.03.1976 года, стоя целых 3 часа у дверей приёмной заместителя председателя городского совета депутатов трудящихся, был принят тов. Исаевой. «Ах, вы жаловались на наш город? Вот, как видите, ваше письмо в редакцию газеты „Правда“ в наших руках, вы слишком грамотный» и ещё множество нотаций. Я тогда волновался, дрожал, плакал и вышел.

Не хотел обидеть тов. Исаеву и не жаловался на город. Город наш хороший, социалистический! Мы это говорим, можем повторять тысячи и тысячи раз.

А наши дети и внуки, молодёжь идут в школу и со школы, наблюдая похабные зрелища.

По улице Юбилейной на остановке автобуса №3 и конечной остановки №5, где напротив так называемой «чайханы» автошкола, рядом школа №21. На одном углу бутка, на другом «Чайхана» (чая здесь не бывает, чай не пенится), между этими питейными ханами улица, по которой проходят во второй Химпосёлок пассажиры и учащиеся. Место бойкое, около бутки очередь, пьют. В противоположном углу цистерну с пивом окружают почти всегда любители выпивки, как мухи на нечистоты, здесь наливают, вдоль арыка выпивают и вдоль забора отливают, не стесняясь ни учащихся, ни женщин.

* * *

Кто же он такой был, мой отец?

По крупинкам вспоминаю рассказы своей бабушки Нурикамал, соседей в деревне, где он родился.

Оба моих родителя, отец и мать родились в башкирском ауле Бадрак. Отец родился – в 1905 году, и при рождении ему дали имя Абдурахман, что по-арабски означает «раб божий». Он и был рабом божьим – никогда никому не хамил и ни перед кем не хвастался. Был очень тихим, скромным и очень наивным до самой старости. Он стеснялся делать плохие поступки.

До революции папа учился в медресе. Сидя на циновках на полу, дети изучали суры Корана. Мой будущий отец был умный, аккуратный и ответственный с детства и всегда урок знал наизусть. Учитель восхищался его ответами и в качестве поощрения разрешал подпрыгнуть «до потолка». Это было очень весело и приятно, потому, что ноги уставали сидеть на полу много часов подряд.

Но было и неприятное поощрение за хорошую учёбу. Это когда Абдурахмана заставляли бить кнутом другого ученика, не выучившего урок. Это было выше его сил, он плакал и отказывался.

За всю жизнь отец никогда не курил и не пил спиртного, даже когда вокруг все пили и посмеивались над белой вороной Абдурахманом.

Абдурахману было всего два года, когда умер его отец Нуритдин и мать осталась одна с пятью маленькими детьми на руках. Чтобы дети не умерли с голода, она вынуждена была батрачить в поле у богачей от темна до темна. И всех своих детей брала с собой на работу. Двое старших – Хаматнур и Шайхинур – бежали за ней, держась за её юбку, а маленькие Тоифа, Марзия и мой будущий папа Абдурахман сидели в деревянной коробке на колёсах, которую катила несчастная мать. Люди смотрели в окна и говорили с сочувствием: смотрите, как эта хаерче (нищенка) идёт на работу.

Самой бедной в ауле была эта семья, но все пятеро детей этой женщины выжили и выросли хорошими людьми.

А самой богатой до революции в Бадраке семьёй считалась семья муллы Гайнутдина. У Гайнутдина Муллакаева было пятеро сыновей и одна дочка. Она родилась в 1915 году, и звали её Маулиха. Она будет моей мамой.

С пятью сыновьями, конечно, семья будет богатой – вон сколько работников! Мулла Гайнутдин имел магазины, пекарни, у него было много лошадей и коров и прочей скотины. Ну и прекрасный яблоневый сад, где росли жёлтые и красные ранетки. Моя бабушка Нурикамал угощала детей яблочками, соседские дети так и прозвали её «тётя Яблочко».

Гайнутдин всех своих сыновей после четырёх лет учёбы в деревне отправлял в Уфу, где они учились дальше.

Грянула революция, и всё богатство Гайнутдина пошло прахом. Теперь всё для народа! Во время гражданской войны, последовавшей за революцией, в аул попеременно врывались то белые, то красные, то зелёные, то ещё какие-нибудь. Все магазины, пекарни Гайнутдина были разграблены, народу не досталось ничего.

Бог с ними, с пекарнями, всякая новая власть ещё и молодых аульчан забирала с собой. Чтобы они воевали за счастье народа и справедливость. Одного из сыновей Гайнутдина забирали с собой попеременно то белые, то красные, то зелёные… Но он всё время убегал от них и возвращался в деревню. А однажды не вернулся. Больше о нём ничего не слышали. Его звали Ануартдин, ему был 22 года.

Гражданская война закончилась, и жизнь наладилась новая.

В новой жизни не стало места богу, его место заняла борьба за счастье трудящихся всех стран. Сыновья Гайнутдина тоже стали безбожниками и требовали от отца отречься от религии, размахивая револьверами. «Позоришь нас!» – кричали они. Но отец их от бога отказываться не стал, предпочёл выбрать смерть.

Сыновья его образованные в это время занимали руководящие посты в родных краях и спасли своего богатого муллу-отца от смерти.

А вот одного из братьев Гайнутдина расстреляли принародно в деревне, другого с семьёй угнали в Сибирь.

Оставшиеся в живых сыновья Гайнутдина приняли новую власть. А сестра их, моя будущая мама, была первой пионеркой в ауле.

Юная Маулиха, дочь бабушки Нурикамал.

«Жить стало легче, жить стало веселей» Чтобы народ не умирал с голоду, в деревне открыли общественную столовую. Грамотные сыновья Гайнутдина Шамсутдин, Богданур, Идиат, активно участвовали в новой жизни аула. Для бедняков, каким был мой будущий отец Абдурахман, открывались ликбезы, где обучали русскому языку и грамоте.

Абдурахман быстро осваивал премудрости русского языка и, как всегда, был в числе первых в учёбе. Много работал, ведь нужно было помогать семье. Он был очень воодушевлён преобразованиями в стране и в ауле. Скоро-скоро наступит время всеобщего счастья!

Мечеть закрылась. Молодёжь с радостью и богохульскими песнями полезла на минарет, чтобы разрушить здание бывшей мечети. И Абдурахман принимал в этом участие. Единственный раз в жизни он не был тихим и скромным и горько сожалел потом об этом.

Абдурахман подружился с братьями Маулихи и стал часто бывать в доме бывшего муллы Гайнутдина. Теперь они все были равными – бедняками. Теперь у них было общее дело – строить новую жизнь.

Потом Абдурахмана командировали в Узбекистан – учить русскому языку тамошний народ. Кого ещё и посылать, как не татар, ведь, чтобы учить, надо хоть как-то и по-узбекски изъясняться. Среди русских таких днём с огнём не сыщешь, а у узбеков с татарами языки родственные.

Молодой Абдурахман.

Поработавши в Узбекистане, Абдурахман вернулся в аул солидным человеком, и теперь он был единственным парнем на деревне, который ходил в наручных часах. Многие девушки мечтали понравиться красавцу Абдурахману, а он давно полюбил Маулиху Муллакаеву и взаимно. Но о том, что её отдадут ему в жёны, и речи быть не могло. Бывший мулла Гайнутдин, несмотря на часы, всё равно считал его босяком и не ровней своей дочери.

И Маулиха в свои девятнадцать лет пошла на хитрость. Лето стояло жаркое, Маулиха спала в сенях. И однажды ночью убежала с Абдурахманом в райцентр Бураево, где они и стали вместе жить. Он работал на маслозаводе, а она, в ожидании ребёнка, продолжала заниматься музыкой. Очень она любила играть на гармони, до самой смерти.

После рождения дочки, то есть меня, Гайнутдин признал зятя и даже навестил нас в Бураево.

А в 1936 году, когда мне был один год, мы уехали в Узбекистан. Отца, как грамотного, снова послали в Узбекистан учителем. Мы и поехали – «Ташкент – город хлебный». Школ там было мало, учили прямо на улице. Местные жители не очень-то приветствовали приезжих, иногда в учителей летели камни.

Группа учителей, приехавших в Узбекистан из России. Абдурахман крайний справа.

В Узбекистан постепенно переезжали и другие наши родственники и знакомые. Здесь было тепло и много фруктов. Так в Узбекистане мы прожили большую часть нашей жизни.

Отца призвали в армию в 1941 году, и до 1946 года мы его не видели. Мы жили в Ташкентской области, в кишлаке Таваксай. Мама не работала. Как жену красноармейца её должны были трудоустроить, но тут выяснилось, что они не были официально женаты. Пришлось заочно оформлять брак, после чего маму устроили нянечкой в детский сад. А заодно и двоих её детей в садик взяли. В это время мы с сестрёнкой ещё не знали русского языка, но в детсаду быстро научились. В саду мы вообще чувствовали себя очень уютно, потому, что мама постоянно с нами рядом была. Воспитательницы были очень добрыми и всегда улыбались нам.

После окончания войны отец вернулся только в 1946 году, уставший и постаревший. Совсем не похожий на фотографию, что висела у нас на стене. Всю войну я смотрела на эту его фотографию, и мне казалось, что она живая – когда я долго смотрела на него, он улыбался мне, и я ему улыбалась тоже и просила, чтобы он поскорее приезжал.

И вот, наконец.

Абдурахман в армии.

На войне он после ранения в руку стал санитаром. С войны он привёз толстую стопку тетрадей с описанием болезней и методами их лечения. Наверное, поэтому, вернувшись домой, он устроился работать в больницу бухгалтером.

Жизнь потихоньку налаживалась. Отец скромно проработал несколько лет. Его ценили и знали как аккуратного и честного работника. На работу он всегда ходил в белом чесучовом костюме. Костюм стирал сам, а погладить просил меня, потому что у меня, он говорил, это получается лучше.

Однажды в больницу прислали нового главврача. Это оказалась одинокая женщина, низкого роста, очень полная и смуглая. Ей понравился отец, и она стала оказывать ему знаки внимания. Отец был предан своей семье, не мог он делать плохие поступки, но главврач была очень настойчива, говорила, что у неё много денег. Тогда он отказал ей в довольно грубой форме, после чего был уволен.

Но Абдурахман не волновался, был уверен в своей правоте и написал письмо в вышестоящую инстанцию. Время шло, а ответа не было. И денег у семьи не было.

Однажды главрач как будто случайно встретила нашу маму на улице и сказала ей, что напрасно он пишет. Во всех инстанциях, куда он пишет, работают её родственники, и что она прислана сюда на работу именно самыми высокими инстанциями из Ташкента. Но отец был очень наивен и продолжал ждать. Шесть месяцев прождал.

А потом стал искать новую работу, но уже не в Таваксае, а в Чирчике, ближайшем к Таваксаю городе. В горздраве Чирчика Абдурахмана знали как хорошего бухгалтера, и он был принят на работу в медучилище, где и проработал до самой пенсии. Когда где-нибудь в области нужно было сделать бухгалтерскую ревизию, часто командировали отца, зная его честность. Он вскрывал недостачи, ему предлагали взятку, чтобы он скрыл всё это, но он был неподкупен. Дома он любил рассказывать о своей работе. Мама ругалась, называла его простофилей. Другие, говорила она, так бедно не живут. Всю жизнь дом строим, так и не достроим, наверное. но отец отвечал, что на его работе он не имеет права одну копейку взять.

И с директорами медучилища отношения были не очень ровными из-за щепетильности папы. За любую копейку из кассы отец строгого отчёта требовал.

Директор Хасанов очень уважал отца за честность, но и он не выдерживал его несговорчивости. Уволю, говорил он, и куда ты пойдёшь? Шашлыки ты делать не умеешь. Даже дворником не сможешь работать. Грамотный ты, а жить не умеешь. Зато по посёлку отец ходил с достоинством, чистым и выглаженным.

Жители посёлка здоровались с ним с уважением и с лёгким поклоном. Женщины завидовали матери, что у неё такой муж. Никогда пьяным не бывает, всегда степенный. Грамотный!

Хотя никаким грамотным он, конечно, не был, если слово «будка» писал через «т», но для того времени и для людей, которые его окружали, он был очень грамотный. Всё относительно. Может быть, сыну моему я и сама грамотной не кажусь сегодня. Всё относительно и всему своё время.

В последние его годы мы навещали моих родителей почти каждый день. Отец всегда был счастлив нашему приходу, и мы много говорили, но мне почему-то в голову не приходило расспросить его подробности о нашей семье, о его родителях. Почему-то говорили только о сегодняшнем. Не спросила я, как ему служилось в армии. И даже не спросила, где он служил. И почему ему все говорят с укором, что он умный и грамотный, а делает всё не так, неправильно, по-дурацки. И даже в семьдесят не поумнел – письма какие-то идиотские пишет в редакцию газеты «Правда». Зачем это? Кому это нужно?

Других людей устраивали все те безобразия, о которых он писал. Или не устраивали, не важно. Важно, что у них хватало ума никуда не писать, хотя они не слыли такими умными, как Абдурахман. А некоторым наоборот, очень нравилось это бойкое место, где с одной стороны пиво из бочки, а с другой – водка в чайниках. Где люди после трудового дня выпивают с удовольствием, сидя вдоль прохладного арыка. Потом отливают, потом падают и засыпают.

– Простофиля! – ворчала мама на него беззлобно. – Не можешь общаться с людьми. Грамотный нашёлся!

Сама она очень умела и любила общаться с людьми. Поэтому она не поддерживала отца, и, как многие, считала то место не злачным, а весёлым:

– Люди встречаются после работы, пусть посидят, поговорят. Кто захочет выпить, ну пусть выпьют. Тебе-то что?

И предприимчивая мама была очень – на одну пенсию ведь не проживёшь. Зацветёт сирень во дворе – она уже продаёт букеты на автобусной остановке. Поспели яблоки – она снова при деле. Был ещё один продукт её собственного приготовления, который она продавала круглый год. Она называла это пастилой. Эту пастилу она делала так: собирала в своём саду фрукты, варила из них пюре, без сахара, без ничего больше. Это пюре она размазывала тонким слоем по противням, по доскам разным и выставляла на солнце, пока не высохнет. Готовая продукция напоминала рубероид, только не чёрного, а красного, оранжевого, жёлтого цвета – в зависимости от того, из какого фрукта сделана пастила. И подобно рубероиду она сматывала свои лакомства в рулоны и прятала на хранение. Потом по мере необходимости доставала, ножницами резала на кусочки и шла куда-нибудь на бойкое место, к школе или к магазину, продавать. Брала с собой раскладной стульчик, столик, куда выкладывала своё богатство – пастила у неё разная была: яблочная, абрикосовая, вишнёвая… Дети очень любили её пастилу, и бизнес её процветал бы, но иногда у ребёнка не было денег, а пастилы очень хотелось, и он стоял, не отходил, любуясь её ассортиментом. Тогда мама давала ему пластинку пастилы бесплатно, приговаривая, что ничего, мол, завтра принесёшь десять копеек, если будут. Она вернулась к тому, чем когда-то занималась её мама, Нурикамал, угощая яблочками из своего сада деревенских ребят.

Моя мама Маулиха.

…И вот эта записка, написанная неизвестно когда неизвестно кому, которую я нашла неожиданно на восьмидесятом году своей жизни. Поздние раскаяния обожгли мою душу. Вспомнила своё детство, вспомнила, какой он был нежный папа!

Если мы болели, он сам нас лечил, готовил разные отвары, не спал ночами и обогревал нас. Старался лечить без лекарств. Уроки помогал делать. Математику объяснял с юмором, решал задачи разными способами, доходчиво объяснял, и сам при этом был счастлив, когда мы понимали его.

Он в нас воспитывал честность. Часто говорил: «Не обманывайте никогда, лучше горькая правда, чем сладкая ложь!» Чужое никогда не берите, говорил, кто чужое берёт, тот вор. Не ругайтесь друг с другом и никогда никому не говорите плохих слов.

Его слова мы запомнили на всю жизнь. Я ему благодарна за всё. Спасибо, папа! Может быть, он слышит моё запоздалое спасибо и радуется.

Послесловие для внуков и правнуков

После окончания университета мы с мужем по направлению поехали на работу в Красноярск-26. Какая нас ожидает работа, страна держала в строгом секрете. На месте мы узнали, что это был горно-химический комбинат, где из урана-235 получали плутоний, необходимый для создания атомной бомбы. Попутно в реакторах образовывалось огромное количество радиоактивных элементов, их осколков и изотопов. Я работала инженером в химической лаборатории и делала исследования всего радиоактивного букета.

Мы видели строжайшую секретность мощного предприятия, чувствовали огромную значимость его для страны и чувствовали важность нашей работы и сопричастность к обороне родины. Я выполняла ответственные анализы, подвергалась воздействию радиации, а результаты этих анализов обсуждали ученые. Все другие работы и заботы в то время мне казались второстепенными, не важными. И уж тем более заботы живущих в Узбекистане моих родителей, простого бухгалтера и уборщицы.

Записка моего папы, найденная мною на склоне лет, навела меня на мысль, что наркотики и алкоголь – это пострашней атомной бомбы. От бомбы погибают люди локально, а от алкоголя погибают всюду. Не худшие люди погибают. Так что теперь мне не кажется, что жизнь моя для страны была главнее, чем жизнь моего отца.

Он, как на амбразуру, рвался на защиту детей и женщин. А получал за это грубость и оскорбления. Перед заместителем председателя городского совета Исаевой отец униженно плакал, доказывал, что не думал позорить социалистический город Чирчик.

Мне хочется кричать: «Отец какой ты наивный!» Да, ты тысячу раз был прав в своём письме в «Правду», но как ты мог надеяться найти там помощь и единомышленников? Тебе казалось, что по твоему письму ответственные лица города должны будут бить во все колокола. Да, и жители Химпоселка должны бы были выйти на улицу с требованиями убрать этот рассадник нечистот подальше от школы. Да должны бы… Но… неужели ты на это надеялся?!

Молодое поколение стало погибать ещё в нежном возрасте. Дети жителей Химпосёлка по пути в школу и из школы привыкали к отвратительному зрелищу как к норме жизни. В таких условиях взрослые как-то доживали, а дети часто погибали от раннего употребления алкоголя и наркотиков. Например, напротив нас жили хорошие соседи, и сыновья у них вроде тоже были хорошие. И вдруг мы узнали, что дети эти – наркоманы. А рядом с нами сосед умер от алкоголя в тридцать лет. На нашей улице было много неблагополучных детей.

У моего отца не было друзей – его обходили стороной пьяные и выпивающие, знали, что он их не любит. Никогда он не жил, как все, всегда мечтал о хорошей жизни, хорошем городе, и в свои семьдесят лет он плакал от стыда и бессилия. Наивный он был, плакса слабый… И вдруг меня в восемьдесят лет озарило – он был не слабый, этот раб божий. Он был личностью с большой буквы, он противостоял всяким слабостям и против грязи человеческого общества, которые не щадили ни детей, ни женщин. Он был сильным мужчиной. Боролся, как мог, но был один в этой борьбе. Я горжусь своим отцом и вспоминаю о нём с благодарностью за его благородство и бессилие. Он был, как бриллиант, яркий, редкий, непохожий на других. Прожил свою жизнь чисто, честно, неподкупно, а если плакал, то от стыда, что не может ничего изменить!

Я жалею, что мало интересовалась его жизнью, я даже не знала имён его родителей. Они рано умерли.

Почему мы его не поддерживали? А он никогда не жаловался, никого не беспокоил. Я пишу эту историю своим детям – внукам Абдурахмана, чтобы они прочитали его историю своим детям и внукам.

Дедушка Абдурахман с внуком Маратом.

Пусть и правнуки, и праправнуки знают, каким хорошим и неравнодушным человеком был дедушка Абдурахман.

Добрая Хаерниса

Старшего брата моего отца Шайхинур-абыя я помню мельком. Я маленькая была, когда мы с родителями гостили у него в Башкирии. Помню, как они с женой Хаернисой угощали нас, помню его красивое лицо и лукавые глаза. В руках его бутылка, но мой папа Абдурахман растерян – самогон ему не в привычку.

Потом до взрослого возраста в Башкирию я больше не ездила и с дядей Шайхинуром больше не встречалась – он умер в 1965 году.

А потом мы часто ездили к ним в гости, поэтому тётю Хаернису я помню хорошо.

А в 1967 году у нас в Узбекистане гостила дочь Хаернисы Нагира, молодая девушка. Нагира была общей любимицей в нашей семье – красавица, хохотушка, умница! К сожалению, совсем скоро она заболела и умерла.

Я с месячной дочерью и семилетним сыном привезла гостью из Башкирии в Ташкент. Снимок сделан у фонтана возле театра имени Алишера Навои. Апрель 1967 г.

Мы с ней тогда много общались, я ей показывала не только Чирчик, но и в Ташкент свозила, хотя дочери моей тогда был всего один месяц.

Понравилось Нагире у нас в гостях, и стала она уговаривать меня поехать к ним в гости в Бадрак. Маленькой Альфие будет хорошо в деревне, говорила Нагира, там у её мамы Хаернисы парное молоко, масло, сметана от своей коровы.

Почему бы и нет? И обратно в Башкирию возвращалась уже не одна Нагира, а вместе со мной и Альфиёй. До Уфы долетели на самолёте, а оттуда до деревни – на машине, и вскоре уже наша троица предстала перед бабушкой Хаернисой в деревне Бадраково, где когда-то жили мои родители.

Бабушка Хаерниса, маленькая, со смеющимися глазами. И сама она всё время улыбалась.

– И-и-и, какие гости! – обрадовалась она и побежала ставить чайник.

Делала она всё очень быстро, я не успевала уследить за ней взглядом. Вдруг она исчезла куда-то, я оглянуться не успела, а она уже вылезает из погреба с маслом и сметаной. Вот и стол накрыт, пьём чай. А она опять исчезла ненадолго и вскоре появляется с ведром парного молока. Одета она была в длинное широкое платье, под которым, казалось, нет тела – так легка она была. Бегала и бегала и при этом всё время улыбалась, а когда смеялась, стеснительно закрывала рот рукой.

Пришла с работы её старшая дочь Наиля, и опять смех и радость в доме – так они радовались нам, гостям, особенно новорождённой Альфие. Мы были окружены постоянной заботой.

Малолетняя хулиганка Альфия с внучкой бабушки Хаернисы Назилёй. Назиля была ровесницей Марата и они очень подружились. К большому нашему горю через несколько лет наша красавица Назиля при загадочных обстоятельствах погибла в городе Набережные Челны. Ей было всего 18 лет. Фото 1970 г.

Вечером Хаерниса-опа постелила нам постель на большой кровати. А на пол у окошка бросила большую подушку, нырнула в неё и исчезла – она полностью поместилась внутри подушки.

От вкусного чая с молоком, деревенского хлеба с маслом, мы с дочкой чувствовали себя очень хорошо. Альфия озиралась вокруг и улыбалась. Она чувствовала радость и любовь бабушки Хаернисы, её дочерей Наили, Нагиры и внучек Риммы и Назили и тоже радовалась.

Так началась наша жизнь в деревне в гостях у бабушки Хаернисы. Маленькая Хаерниса с двумя большими вёдрами на коромысле бегала к колодцу за водой, чтобы было чем постирать пелёнки Альфии. А Альфия безмятежно спала, видимо, моё молоко становилось питательней на деревенских продуктах. Мне хотелось самой носить воду, но бабушка Хаерниса не разрешала мне. С большим трудом мне удалось уговорить её, что я сама буду носить воду.

Моя бабушка Нурикамал говорила мне, что каждый человек должен уметь делать минимум 77 работ. И мне нравилось носить коромыслом воду – значит, я освоила ещё одну работу.

На следующий день, не переставая смеяться, бабушка Хаерниса подозвала меня и сказала, что надо сбить масло в маслобойке и что она это доверяет только мне. Дала мне самую большую деревянную ложку и сказала, что по мере взбивания сметана приобретает разные вкусы, а ты зачёрпывай ложкой и пробуй. А когда сметана станет крупчатой, она самая вкусная.

– Ты её покушай побольше, пока не наешься.

И чтобы мне никто не мешал, Хаерниса-опа поместила маслобойку за печью, где меня никто не увидит.

Вначале у меня ничего не получалось, но в конце концов я освоила и эту работу. Ещё одну работу, ура!

Я пробовала получающийся продукт большой деревянной ложкой на всех стадиях перехода сметаны в масло, как меня учила бабушка Хаерниса. Она была права – на последней стадии продукт был самым вкусным, когда крупинки масла плавали в айране.

Альфия росла не по дням, а по часам.

Вечерами, когда собиралась вся семья, бабушка Хаерниса рассказывала дочерям, какие у неё хорошие гости.

– И-и-и, – говорила она, – как ни подойду к Альфие, она улыбается мне.

Все смеялись и над ребёнком, и над бабушкой, и сама Хаерниса-опа смеялась и при этом становилась всё красивей и красивей.

Альфие было четыре месяца, когда мы вернулись в Узбекистан. Отец Рустам, глядя на дочь, не узнавал её. Девочка стала круглая, красивая и очень оживлённая – всё время ворочалась с боку на бок. Но самое главное, она без конца улыбалась, как бабушка Хаерниса, которая, провожая нас, всплакнула и сказала Альфие:

– Приезжай ещё, я буду по тебе скучать!

Мы скучали по тёте Хаернисе и через три года, в 1970 году, снова собрались к ней в гости, теперь уже всей семьей – мой муж Рустам, я и наши дети, Марат и Альфия. Тётя Хаерниса, её дочь Наиля и её внучки Римма и Назиля встречали нас шумно и радостно.

Сразу уселись пить чай с так полюбившимися нам деревенским молоком, хлебом и маслом. Хаерниса всё время обращалась к Альфие:

– И-и-и, – говорила она, – какая ты большая стала и красивая!

Два дня в Бадраково шёл дождь, и мы не могли выйти из дома. И тогда у моего мужа появилась идея съездить в Казань, навестить места нашей молодости. Детей оставили с бабушкой Хаернисой. Это, конечно, бессовестно было по отношению к Хаернисе-опа, но она так была добра к нам и сама уговаривала нас ехать. И мы чуть не бегом поторопились уехать, пока она не передумала.

Хорошо погуляли мы в Казани и через несколько дней вернулись в аул. А там нас ждал сюрприз. Оказывается, Альфия сразу после нашего отъезда разозлилась, что её не взяли и за наш отъезд решила отомстить ни в чём не повинной бабушке Хаернисе. Она забралась в самую чащобу густого малинника и просидела там до вечера.

Вся деревня с криками искала Альфию по всей округе, обезумевшая бабушка Хаерниса в чулках без обуви бегала по деревне и, прибежав к реке, плакала и звала Альфию. Только вечером, когда уже вся деревня горевала по утонувшей маленькой гостье из Узбекистана, Альфия потихоньку вышла из малинника и зашла в дом. Этой мстительнице было тогда всего три года.

Оставшиеся дни до нашего с Рустамом возвращения, бедная бабушка Хаерниса глаз с Альфии не спускала.

Когда пришло время нам возвращаться домой, в Чирчик, мы очень тепло прощались со всеми в деревне. Бабушка Хаерниса со слезами на глазах говорила нашему сыну:

– Маратик, приезжай к нам ещё! Мы всегда будем тебе рады! Только без Альфии, пожалуйста, приезжай, – и погрозила неуловимой мстительнице пальцем.

А что она говорила нам с Рустамом, я не помню. Но мы никогда не забудем её ласку и доброту.

В народе говорят – мал золотник, но дорог. Бабушка Хаерниса была очень маленькой, худенькой, но в её маленьком теле билось большое и доброе сердце.

Жизнь полна подарков

Книга жизни моей перелистана – жаль!

От весны, от веселья осталась печаль.

Юность – птица! Не помню, когда ты пришла

И когда, легкокрылая, вдаль уплыла.

Омар Хайям

Вспоминаю своё детство, которое прошло в Узбекистане, в рабочем посёлке Таваксай. Название это переводится, как мелкое ущелье. То есть, когда горы уже почти отступили и ущелье между ними уже не так ярко выражено. Это ещё не равнина, там, ниже в 20 километрах, только-только начинает строиться город Чирчик. Там уже нет гор, только холмы. А ещё через тридцать километров от Чирчика – сам Ташкент, уже совсем на равнине.

Название Таваксай переводится как мелкое ущелье.

Мы поселились на улице Советской, она была наполовину новая. Наполовину потому, что с одной стороны улица давно была обжита местными узбеками, а на другой стороне активно строили дома уже не только узбеки, а в основном русские, татары, евреи.

Но прежде, чем построить свой, мы жили в другом доме. В поселке было два стандартных двухэтажных дома. И мы жили в одном из них на втором этаже. В нашем доме была столовая. Мой папа работал её директором, и наша семья каждый вечер ужинала там. Столы очень красиво накрывались, и еда была вкусная.

Эти два двухэтажных дома сохранились до сих пор. Вот один из них сегодня.

Когда началась война, в посёлке разместился большой военный гарнизон. Отца призвали в армию, и вначале он служил в этом гарнизоне, а мы его навещали. У них была военная подготовка, а вечерами громко объявляли военную тревогу, военные в противогазах бегали по посёлку и заставляли всех выключать свет. Если у кого-то окна светились, солдаты стучались в квартиры, чтобы жильцы соблюдали светомаскировку. Мы, дети, думали, что это стучат немцы, и очень боялись и плакали. Это происходило так далеко от фронта, но сейчас я думаю, что, может быть, это было какое-то стратегически важное место.

Через некоторое время солдат проводили на поезд, на фронт. Остались почти одни женщины, старики и дети. Жили очень дружно. В доме спать было душно, и вечером мы выходили во двор, стелили прямо на земле постель к постели, и спали все на улице. Дети долго бегали, резвились, никак не хотели угомониться, но постепенно все засыпали, как одна большая семья.

После ухода отца на фронт мы остались без средств к существованию, потому, что мама была без работы. Мы целыми днями собирали колоски на уже убранных полях, расположенных на горных склонах, хотя нас прогоняли объездчики на лошадях. Мы с одного места перебегали на другое и всё равно собирали, потому что есть было нечего.

Погода была жаркая, и воду мы пили прямо из арыков. В результате мама заболела брюшным тифом, и её положили в больницу. Хорошо, что тогда у нас жила мамина племянница, приехавшая из Башкирии дочь Багданура Назахат.

Мы с Фирузой и двоюродной сестрой Назахат.

Когда мама вышла из больницы, её как жену фронтовика-красноармейца устроили на работу в детский сад, и мы были пристроены туда же.

В детском саду на празднике. На обороте фотографии перечислены слева направо исполнители танца: Венера Хамзина (то есть я), Майя Голдберг, Дуся Сладкова, Тома Шагалова. Имени пятой девочки почему-то нет.

Кстати, если присмотреться к фотографии в правом верхнем углу на стене можно увидеть характерный для того времени портрет, где Ленин, подобострастно склонившись к Сталину, о чём-то с тем советуется. А Сталин даже и не смотрит на собеседника – слишком мелкая сошка.

В 1945 году фронтовики стали возвращаться, и мы тоже ждали папу. Мы с Фирузой ежедневно ходили на станцию встречать героев-фронтовиков. На станции играл духовой оркестр. Поезд останавливался, и все замирали в ожидании. Пассажиры выходили, и если появлялся среди них военный, все радовались, как будто родного человека встретили. А как радовались его родственники! Они обнимались и плакали от счастья. Некоторые военные возвращались без ноги или без руки, но их родственники всё равно радовались. Потом все расходились по домам, а духовой оркестр всё продолжал играть. Не могу забыть этих дней!

А наш папа не возвращался весь 1945 год, уже пошел 1946, а его всё нет и нет.

Сотрудники детского сада №3 в Таваксае. Маулиха Хамзина во втором ряду крайняя слева.

Наконец, мама устала ждать, собрала нас, и мы уехали в Башкирию, в родной её аул Бадрак, к дедушке и бабушке Муллакаевым.

В Бадраке был клуб, где молодёжь ставила пьесы. Заглавные роли часто играли мои двоюродные родственники. Однажды в каком-то спектакле главную роль играл мой двоюродный брат Мулланур.

Нурикамал с детьми своего сына Багданура Розой и Муллануром. Это она их вырастила.

Он задушевным голосом пел про любовь юноши к девушке по имени Хамдия. Юноша в конце пьесы погибает. Весь зал плакал. Мелодию и несколько слов помню до сих пор:

Хамдиянэн ок колфагэ

Яна каралган чагы,

Хамдияга суз айтмагэс

Кунэле торалган чагы.

После спектакля нас с сестрёнкой Фирузой выталкивают на сцену, как заезжих звёзд. А мы по-татарски почти не умели говорить, и нам ничего не оставалось, как начать петь. Пели мы частушки про Гитлера:

Сидит Гитлер на заборе,

Плетёт лапти языком,

Чтобы вшивая команда

не ходила босиком.

Сидит Гитлер на заборе,

просит кружку молока.

Офицеры отвечают:

– Не доили мы быка.

А между куплетами мы танцевали. Куплетов было много, всех их я не помню уже. Зал аплодировал, все повскакивали с мест, кинулись к нам, удивляясь:

– Какие маленькие, а уже говорят по-русски! Кто они? Откуда?

Тогда в деревне все говорили только по-татарски. Все тормошили нас. Мулланур с трудом вырвал нас, и мы пошли домой.

В ауле Бадрак русской школы не было, а татарский язык я знала не очень хорошо, и мама решила отдать меня в школу в Бураево, в райцентр. Там жил брат моего отца Мухторам. У него была открытая форма туберкулёза, последняя стадия. А жена его была на костылях, её звали Зифа, она еле ходила. За ними обоими ухаживала мать Зифы.

Моя мама привезла меня к ним и, не дав никому опомниться, оставила меня, а сама поспешила уехать обратно в Бадрак, потому, что там очень болел её отец Гайнутдин. Уезжая, она пообещала скоро вернуться и привезти продукты.

Мы ждали-ждали, но мама с продуктами всё не приезжала. Оказывается, в Бадраке умер отец моей мамы Гайнутдин, и в суматохе всем оказалось не до меня.

Семья, приютившая меня, жила очень далеко от школы, на самой окраине Бураева. В школу я уходила, когда было ещё темно, а возвращалась, когда было уже темно. Путь лежал мимо кладбища, и было очень страшно. Дорогой я ела снег – тогда было не очень голодно и не так страшно.

Дома мать Зифы встречала меня сердито, говорила, что опять ко мне никто не приехал, никто продуктов не привёз. В конце концов она стала называть меня сиротой.

– Если, – говорила она, – телёнка кормить, то будешь мясо, молоко кушать. А если сироту кормить, то сам голодным останешься.

Мухторам-абый, мой дядя, жалел меня, сажал к себе на колени и плача говорил, что я для них чужая, а он меня очень любит, потому, что я дочь его любимого брата Абдурахмана. От волнения у него начиналась рвота кровью. Я подставляла ему тазик, а затем выливала содержимое на улицу.

Дом был очень старый. Ветер дул во все щели из стен и из пола. Чтобы не замёрзнуть совсем, мать Зифы среди ночи ходила за дровами. Брала и меня с собой. Мы доходили до какого-то сарая и выламывали доски из стен этого сарая. Наломав, сколько могли унести, возвращались в дом. Однажды так вернувшись, я, как обычно, свернулась калачиком на полу, усталая, и стала погружаться в сон, хотя от холода зуб на зуб не попадал. И вдруг сквозь сон слышу стук в дверь, а затем громкие радостные голоса. «Венера, Венера!» – кричат. Я слышу, но про себя думаю: «Ну уж дудки! Пусть это хоть сам Сталин будет, не встану ни за что!» И вдруг понимаю, что это мой папа приехал. Я, как мячик, подскочила и моментально оказалась у него на руках. Ведь мы столько лет с ним не виделись, с тех пор, как началась война! А он вернулся больше чем через год после того, как окончилась война. Последний год служил в Маньчжурии. Мама в последнем письме успела ему написать, где я нахожусь, и он, не заезжая домой, решил меня отсюда забрать.

Через несколько дней после нашего отъезда дядя Мухторам умер. А уже после его смерти у Зифы родилась дочь, которую назвали Дамира.

Я не знаю, что это за брат был у моего папы – Мухторам. Моя бабушка Нурикамал – с другой, с маминой стороны – рассказывала мне, что у родителей моего папы было пятеро детей. Их имена мне известны: Хаматнур, Тоифа, Шайхинур, Марзия и мой папа Абдурахман. Кто же тогда дядя Мухторам?

Однажды, через много лет, мне рассказали родственники из Башкирии, что меня разыскивала какая-то Дамира. Какая Дамира, и почему она искала именно меня? Это могла быть только дочь Мухторама, это точно. Наверное, её мать Зифа что-то рассказывала про меня, ведь сама Дамира помнить меня не могла – она родилась после того, как я навсегда покинула эту семью. К сожалению, мы так и не встретились, ведь я давно уже жила в Средней Азии.

Особенно сегодня мне очень жаль этого, когда каждый осколочек хочется в давно разрушенную вазу вставить. Или вот так, чтобы внукам было понятно, – в пазле не хватает некоторых элементов, и это очень мучает.

Мы с папой поехали в Бадрак, забрали оттуда маму с Фирузой и вернулись в Узбекистан, в полюбившийся уже нам посёлок Таваксай.

Посёлок был очень уютный, по центральной улице росли акации, везде журчали арыки с чистейшей горной водой. Главная улица вела к мосту через речку, а за мостом начинались тропинки, которые, петляя, поднимались всё выше и выше в горы, где когда-то войска Александра Македонского покоряли народы. Это были места, где Александр Македонский остановился. Дальше в эту сторону он не пошёл – впереди были непроходимые горы. Чуть дальше Таваксая есть кишлак, до сих пор сохранивший своё название – Искандер, что означает Александр. Когда мы с мамой ходили в горы, она говорила, что где-то здесь есть камень, на котором отпечатана пятерня Александра.

Все склоны гор весной были покрыты цветами: целые поляны маков, тюльпаны, колокольчики, незабудки… Ветерок был ароматный от этих цветов. Мы собирали букеты для дома.

Пока было лето, мы с Фирузой активно помогали родителям по дому. Работа для нас была игрой.

Мама и папа держали коз, кур. Сено козам на зиму заготавливали мы, дети. Мы с сестрёнкой с раннего утра с большими мешками шли за травой. Траву рассыпали во дворе для сушки. Поле с травой было близко от дома, и мы успевали сделать по две-три ходки. Потом начиналась жара, и мы начинали заниматься уборкой в доме. Полы в доме были земляные, и мы ежедневно, сильно смочив их водой, разглаживали своими ладошками. Земляной пол – это большая прелесть – в самую жару от мокрого пола в доме было прохладно. Во второй половине дня мы ходили на реку Чирчик за дровами. Река с гор несла обломки деревьев, коряги всякие, их мы и собирали. Чем больше дров мы приносили, тем радостнее было нам, добытчикам.

Папа работал с утра до вечера, мама ходила на базар и занималась другими домашними делами. В обед мы ели фрукты, салаты разные. Кто что захочет, то и готовит сам себе.

А вечером с пастбища возвращалось стадо коров, и все дети высыпали с вёдрами и тазиками собирать за коровами их лепёшки. Коровы возвращались сытые и щедро сыпали свои дымящиеся лепёшки, и мы наперегонки их собирали. Дома мы с мамой делали из них кизяки – топливо на зиму. Смешивали, топча ногами, коровий навоз с соломой, травой, которую козы не доели, затем лепили из этой массы круглые толстые лепёшки и выкладывали сушиться на солнышко. Это было прекрасное топливо для обогрева дома в зимнее время.

В сентябре я снова пошла в школу, и снова в третий класс, ведь в Башкирии я не весь год училась.

3-й класс. Я внизу в центре.

Мы снова жили на улице Советской и достраивали свой дом. Улица была не асфальтированная, ноги утопали в пыли по щиколотку. Летом было очень жарко, а осенью шли дожди, и пыль превращалась в непроходимую грязь. Поэтому до школы мы шли босиком, а обувь и школьную сумку несли в руках. Возле школы мыли ноги в луже и потом надевали обувь.

В школе учились очень серьёзно. Во время войны целые заводы эвакуировали из мест, куда подходила война. В Узбекистан приехало много хороших специалистов – учителей, врачей… Поэтому у нас в школе преподавали замечательные учителя. Мы очень любили своих учителей, старались получать хорошие оценки.

Учиться мне было нетрудно, но я не очень ладила с одноклассниками. Они меня называли Ханом Батыем, из-за того, что я татарка, и из-за фамилии моей – Хамзина. Я очень страдала. Это ненавистное прозвище ко мне пристало, и я дралась с дразнившими меня мальчишками и бегала за ними, чтоб поймать и отколотить. Скакала за ними по партам, гонялась на улице. А однажды побежала с ледяной горки и упала, вывихнула руку в локте. Теперь-то я понимаю, что не надо было обращать внимания на дразнилки, всем бы быстро надоело. Но по характеру и поведению я, наверное, и впрямь была похожа на воинственного хана Батыя.

Если оставалось время от уроков и домашних забот, мы читали классику, но то, что нам задавали на лето наши интеллигентные учителя, эвакуировавшиеся к нам во время войны из больших городов, мы прочитывали обязательно.

А ещё я очень любила вышивать крестиком и гладью. Маленькие думочки или салфетки украшали наш маленький домик. Когда мы работали в доме, радио было постоянно включено. По радио часто передавали классическую музыку – оперы, арии из опер. Всё это оставалось в памяти, мы эти арии любили напевать сами. Поэтому не смотря на то, что мы выросли в глухом узбекском посёлке, мы не чувствовали себя ограниченными или обделёнными.

Самым любимым временем дня для нас был вечер. Мы ужинали все вместе, с мамой и папой. Мама готовила хорошо и старалась угодить нам разнообразными блюдами, а мы с сестрёнкой рассказывали папе о событиях минувшего дня, о прочитанных нами книгах, о музыке, услышанной сегодня и о наших учителях. И папа узнавал что-то новое для себя, ведь он в школе не учился.

Наши беседы и рассказы продолжались до 9—10 часов вечера, после чего мы расходились спать. И так изо дня в день. Иногда мы ездили в Чирчик или в Ташкент, где жили наши родственники. Несколько раз ездили на родину наших родителей, в Башкирию.

Узбекистан стал для нас второй родиной, мы полюбили его. Здесь было тепло, а, значит, и мало требовалось одежды, здесь было сытней, ведь много было фруктов и овощей. Да и здешняя культура обогащала нас. Ведь какие только народы не жили здесь! Тёплый и богатый край всегда привлекал к себе иноземцев. Среднюю Азию завоёвывали и Александр Македонский, и арабские завоеватели, и потомки Чингис-хана тимуриды. Всё это оставляло след в развитии ремёсел, культуре, кухне и так далее.

Соседями нашими в большинстве своём были узбеки. Татарский и узбекский языки похожи между собой, поэтому проблем в общении у нас не было. Узбекским детям для игры тоже было мало времени. С утра до позднего вечера они работали во дворе или в доме. Семьи у них были многодетные, и хлеб они пекли сами в тандыре, безумно вкусные лепешки. И самсу они пекли – пирожок с мясом и с луком. И дети, и взрослые постоянно заняты в садах и огородах, у них очень тяжёлый труд. Климат жаркий, и без полива ничего не растёт.

В седьмом классе все начали влюбляться. Один мальчик, Вова Якунин, передал мне записку, где писал, что я ему нравлюсь и что, когда я захожу в класс, всё вокруг словно озаряется ясным солнышком и т. д. Я, помню, ему ответила: «Вова, мы ещё маленькие, и дружить с мальчиками я пока не буду». Было мне 14 лет.

Потом другой мальчик, Риф, всё улыбался и старался попадаться навстречу или оказывался рядом, когда шли из школы. Он записок не писал, только краснел и не мог слова сказать. Я и не знала его настоящего имени – Рифат? Рифкат? Все его звали уменьшительным Риф.

После седьмого класса я поступила в химико-технологический техникум в городе Чирчик, и пути наши с одноклассниками разошлись.

Между прочим, техникум располагался в уникальном, как в архитектурном, так и в историческом смысле, здании. С этого здания начался город Чирчик. Закладка здания состоялась 1 мая 1934 года. На торжественном митинге председатель ЦИК Узбекской ССР Юлдаш Ахунбабаев заложил первый кирпич в фундамент первого здания города.

Сначала это здание было гостиницей на 300 номеров, в которой разместилось руководство «Чирчикстроя».

Так выглядело самое первое здание города Чирчик.

Однажды я была в парке с подружками. Вдруг лицом к лицу встретилась с парнями, и среди них был Риф. Он стал высоким и очень красивым, как мне показалось. Риф, как обычно при встрече со мной, покраснел. Мы обрадовались друг другу, затем стали изредка встречаться, иногда он даже приходил к нам в общежитие. Мне он нравился – такой положительный, добрый и не нахальный. И главное, глаза его светились такой любовью!

Хорошая пара – так казалось моим родителям. Тем более – одноклассник, и наши родители дружили семьями ещё в Таваксае. Но пока я училась в техникуме, мои родители тоже переехали из Таваксая в Чирчик.

Наша дружба с Рифом продолжалась несколько лет, спокойно, без всяких страстей и проблем. Риф провожал меня до дома, и мои родители были довольны, что такой хороший мальчик мне достался.

После четвёртого курса нас из техникума направили на практику на завод. Нас там собрали в одной лаборатории и рассказывали о заводе – какие там цеха, как идёт производственный процесс. Мой пропуск лежал на столе.

Вдруг в лабораторию зашёл какой-то рыжий парень и, крутя отвёрткой против её оси в своей уверенной мускулистой руке, направился к приборам. При этом он бесцеремонно разглядывал практиканток, а потом вдруг, не дойдя до своих приборов, вернулся немного назад, взял со стола мой пропуск, посмотрел на него и положил обратно. Я была возмущена его бесцеремонностью. Заходили в лабораторию и другие заводские ребята, но не такие наглые.

Наглый рыжий парень Рустам.

На заводской практике мы знакомились с новыми людьми. Собравшись в общежитии вечером, мы делились впечатлениями о заводе и о новых знакомых. И Нина, моя подружка, рассказала, что увидела на заводе очень интересного парня-татарина, рыжего, зовут Рустамом. По приметам я поняла, что это был тот самый, что интересовался моим пропуском. Нине он очень понравился, а я почему-то уже была уверена, что Рустаму нравлюсь я, но ничего не сказала Нине.

После окончания техникума нас, восьмерых выпускников, направили на завод, на опытную установку в генераторном цехе, где москвичи из ГИАПА (Государствнный институт азотной промышленности) проводили разные опыты. Лаборанты были нужны круглосуточно, и мы работали в три смены. Работа была интересная. Меня назначили старшей, потому что я хорошо работала не только руками, но и головой, быстро считала и скоро стала участвовать в обсуждении темы – мне очень нравилась исследовательская работа.

В 1956—57 годах гиаповцы закончили работы на опытной установке в генераторном цехе и всех лаборанток перевели в новый, 15 цех, тоже на исследовательскую работу. Здесь дорабатывался цех по получению тяжёлой воды, или дейтерия. Производство было новое, ещё не завершённое. Говорили, что где-то уже пытались запустить подобное производство, но цех взорвался.

Цех наш был совершенно секретный, огорожен отдельным забором с колючей проволокой, хоть и находился внутри Электрохимкомбината, который весь был очень специальнорежимным и охраняемым предприятием. Дейтерий применялся при создании атомной бомбы, как замедлитель процесса.

Когда мы целой компанией девчонок пришли в цех, тяжёлую воду уже получали, но производство было ещё не полностью отлажено, часто случались остановки колонны доработки. И мы вместо анализов загружали колонну изоляцией, которая представляла собой вату. Затем огромная колонна продувалась чистым азотом до полной выгонки из неё кислорода, так как остатки его могли вызвать взрыв. Колонну продували азотом по несколько суток, и в это время у нас работы не было, мы просто сидели и болтали. Среди нас была Маша Кощеева, очень весёлая девушка, она всем очень нравилась. Она была уже замужем, очень любила своего мужа и свою дочку, много рассказывала нам о них. Такая хохотушка была, что кто-то из нас сказал:

– Маша, ты и до ста лет доживёшь и не состаришься!

Как-то перед обедом заведующая лабораторией Елизавета Михайловна послала Машу отобрать пробу для анализа из колонны. Когда мы вернулись с обеда, Машу не обнаружили. Заведующая послала другую лаборантку, Тоню, которая только что окончила техникум, выяснить, почему задерживается Маша, но и Тоня пропала. Потом с обеда вернулись к колоне слесари и обнаружили девчонок мёртвыми – Машу внутри колонны, а Тоню возле. Почему-то азот был там, где его не должно быть, и они задохнулись.

Мы готовились к пуску цеха. В назначенный день я, уходя на работу, особенно попрощалась с родителями, а они думали, что я шучу, и говорили, что наши учёные не дадут тебе погибнуть, никакого взрыва не будет. Что наши учёные самые хорошие в мире и страна наша самая хорошая.

Пуск был назначен на ночную смену, чтобы поменьше народу было в цехе. Это как раз была моя смена – с 12 ночи до 8 утра. К счастью, цех был благополучно запущен.

А на любовном фронте… Рыжий Рустам стал обращаться ко мне, как к давней знакомой, и спрашивал разрешения присоединиться к нам, когда мы с Рифом гуляли в парке. Как-то раз подошли мы втроём к танцплощадке, и Рустам попросил меня потанцевать с ним. Он отлично танцевал, этот рыжий и наглый Рустам, особенно вальс. Наши мысли и тела, казалось, летели за облака, голова кружилась, но я была уверена, что Рустам удержит меня и я не упаду. Я почувствовала разницу в энергетике, силе духа и уверенности в себе между Рифом и Рустамом. Потом оба провожали меня через весь город до дома. У дома попрощались рукопожатиями. От руки Рустама по всему моему телу как будто бы ток пробежал.

Мы с Рустамом в парке. Как зовут девушку справа, я не помню.

Какое-то время продолжалась такая дружба втроём.

И вот 1-го мая за мной зашёл Риф, чтобы вместе идти на демонстрацию. Мои родители радушно пригласили его в дом, и он сидел у нас довольный, как именинник. И вдруг в окно я увидела Рустама, машущего мне руками. Недолго думая, я распахнула окно и выскочила к нему.

Потом я объяснилась с Рифом и дружила уже только с Рустамом. Совесть меня мучила какое-то время, но Риф вскоре женился на Катьке, которая славилась гулящей, была старше его и имела ребёнка. Они потом уехали в город Навои на такой же завод, как в Чирчике.

А Рустам вскоре решил познакомить меня со своей мамой, которая оказалась маленькой хрупкой женщиной. Она пригласила нас на чай.

У стола стояла кровать, и Рустамова мать вдруг сильно толкнула меня – я повалилась на кровать, как сноп. Она засмеялась и сказала: победить тебя легко, хотя ты и большая. Это меня очень удивило, я поняла, что у этой женщины характер не мирный, её стиль жизни – война.

Рустам был из Бухары и приехал на завод после ремесленного училища, о его прошлой жизни я ничего не знала. Однажды, когда я в парке ждала Рустама, ко мне подошли два парня. Они стали рассказывать мне, что сами из тех же мест, где жил Рустам, и что зря я с ним познакомилась – у него мать такая злющая, что ни с кем не уживается, и с мужем своим тоже не смогла ужиться, и себе жизнь испортила, и другим портит.

Я удивилась и не поверила, что такое может быть, – если я буду покладистой и буду называть её мамой, у неё не будет повода быть ко мне недоброй.

Тут подошёл Рустам, поговорил с ребятами, и они ушли. Рустаму я о нашем разговоре с его земляками говорить не стала.

Всё у нас с ним было хорошо, мы с ним сходились во всём. И когда он объявил, что собирается поступать в Ташкентский политехнический институт, я тоже стала заниматься, ведь техникум, который я закончила, готовил нас к работе на заводе, а не к поступлению в институт. Многие предметы, например, русский язык и литература, были сокращены. В техникуме мы даже сочинений не писали, только диктанты. Сочинение было одним из самых сложных экзаменов, и почти все поступающие в вуз списывали со шпаргалок. Я тоже усиленно готовила шпаргалки. В результате Рустам поступил в институт, а я нет, хоть и сдала экзамены лучше него. Мне было очень обидно, тем более, что «доброжелатели» мне доносили, что говорила моя будущая свекровь обо мне. Что я не пара её сыну, что я дурочка и вообще неспособная.

«Доброжелателям» я велела передать ей, что буду учиться только в одном из лучших вузов России, а уж никак не в Узбекистане.

С Рустамом продолжала дружить, и он часто приходил к нам домой. Но он тоже скептически оценивал мои планы поступления на следующий год в России и посмеивался.

Я же твёрдо решила, что поступать буду теперь не в Ташкент, а в один из трёх университетов – либо в Москве, либо в Ленинграде, либо в Казани.

Мы с Рустамом сфотографировались на прощанье перед моим отъездом в Казань.

Утром пораньше пошла за билетом в кассу. Касса была закрыта. У кассы на чемоданах сидела старушка еврейка. Она спросила меня, куда я собираюсь ехать, и я ответила, что ещё не знаю, и поделилась с ней своими планами. Она обрадовалась и стала уговаривать меня ехать в Казань. Звали её Мирра Ароновна, она, оказывается, была из Казани, работала там библиотекарем. Мне понравилось, что у меня будет попутчица, тем более, что она предложила остановиться у неё. И как только открылась касса, мы сразу купили с ней билеты на поезд до Казани. Почти всю дорогу она лежала, а я ухаживала за ней, и со стороны можно было подумать, что едут мама с дочкой.

Экзамены были очень трудные. О шпаргалках и думать было нечего. Сразу предупредили, что будут выгонять с экзаменов при малейшем подозрении на шпаргалку. Для сочинения были предложены три темы: две по литературным произведениям, которые входят в школьную программу, а третья свободная – «Кем я хочу стать». Лучшей темы для меня и быть не могло!

Я описала свою работу на химкомбинате в Чирчике, на опытной установке, и получила четвёрку. Остальные экзамены я тоже сдала успешно. И вот на доске в списке зачисленных я читаю и свою фамилию!

Наконец-то я вырвалась из Чирчика и буду устраивать свою жизнь без Рустама и его мамы!

Пока сдавала экзамены, жила у Мирры Ароновны. Старушка тоже порадовалась за меня, когда узнала, что я поступила.

Началась учёба. Молодёжь съехалась из разных городов. Университет большой, факультетов много. Я очень комфортно себя чувствовала, с удовольствием изучала все предметы, а в свободное время знакомилась с городом.

Написала прощальное письмо Рустаму, что так, мол, и так, я поступила, прощай!

Так выглядел Казанский университет в тот год, когда я туда поступила.

Вскоре получила ответ. Он писал, что сейчас он на целине, а когда вернётся, то обязательно ко мне приедет.

Я все платья перешила по моде. Тогда модны были юбки-колокол. Не пожалела любимое ярко-красное платье – всё ушло на юбку-колокол. Волосы распустила, подрезала чёлку. Танцы!

Иногда вспоминалась ехидная улыбка Галии Ахмедовны, мамы Рустама. Посмотрела бы она на меня нынешнюю!

Вдруг получаю телеграмму: «Встречай. Рустам». На целине он пробыл всё лето, заработал денег. Приехал обросший, загоревший, в кирзовых сапогах.

Встретила, пришли в общежитие. Девочки очень критически его рассматривали. На ночь мы попросили ребят, чтобы они Рустама к себе в комнату переночевать пустили. Он пробыл у меня всего три дня – у него начиналась учёба, и нужно было возвращаться в Ташкент.

Мы продолжали переписываться с Рустамом. Я ему писала, чтобы он нашёл себе в своём институте другую девушку, а он отвечал, что у них в группе очень мало девушек и все они какие-то не такие. Я отвечала: поищи в Ташкенте. А он мне совершенно серьёзно: в Ташкенте тоже ни одной подходящей не встречал.

Ничего, думаю, образумится, время идёт, время лечит. Да и тут вокруг меня парнишка один всё крутится. Не с нашего факультета даже – будущий филолог. Он мне не то чтобы очень нравился, но очень настойчиво ходил за мной. И вдруг объявил, что в Казани живёт его сестра с семьёй и что он хочет в Новый год меня с ней познакомить. А я ему никакого ответа не давала, всё говорила, что некогда мне встречаться, надо учиться. А в Новый год? Ну, ладно, посмотрим. Он обрадовался и сказал, что 31-го зайдёт за мной в 11 часов вечера и мы пойдём с ним в гости к его сестре.

И вот вечер перед Новым 1959 годом. Я потихоньку собираюсь, готовлюсь идти в гости к сестре моего ухажёра – и вдруг в 9 вечера стук в дверь. Открываю – а там Рустам! И тут я поняла, что наша судьба быть вместе и никак иначе!

В 11, как обещал, пришёл тот парень, что пытался ухаживать за мной. Я вышла, извинилась перед ним и сказала, что ко мне приехал муж.

Все девчонки из нашей комнаты разъехались на зимние каникулы, и мы с Рустамом остались одни. Мы чудесно вдвоём встретили Новый год!

А летом этого же года я была на каникулах в Чирчике, конечно. И конечно, мы всё время с Рустамом проводили вместе. А весной следующего года у меня родился ребёнок. Случайно получилось.

И вот, 10 мая 1960 года у меня родился сын Марат. Я уже снова в Казани, и никакого Рустама близко со мною нет. Я ещё в роддоме рассказала врачам свою ситуацию, что мне с ребёнком некуда пойти. Спросила, что мне делать дальше. Мне посоветовали отдать ребёнка в Дом малютки, приют для отказных детей и подкидышей, и самой туда устроиться на работу кормилицей. Так я и сделала. Я могла там же и жить. Только должна была, кроме своего ребёнка, кормить и других младенцев.

Я с новорождённым сыном.

Со всех сторон ко мне проявляли сочувствие. В роддоме меня навещали родители моих однокурсниц. В университете после выписки из роддома мне сделали индивидуальный график сдачи экзаменов. Конспекты лекций у меня были, и я по ним учила всё сама, как могла. Все экзамены я сдала на пятёрки, экзаменаторы меня хвалили и поздравляли с рождением сына. По итогам сессии я получила повышенную стипендию.

Всё лето я провела с сыном в Доме малютки. Правда, молока моего хватало только на своего ребёнка – аппетит у него был очень хороший. При этом как «кормилица» я сама питалась в Доме малютки и ещё получала зарплату!

Приехал посмотреть на сына и Рустам. Потетёшкался с ним и тут же пошёл звонить своей маме. Сообщил ей, наконец, что она бабушка теперь и просил её подготовиться к встрече с внуком. Потом он мне рассказывал, что мама его упала в обморок. Но куда деваться от такого сюрприза! Она подготовила всё и приняла внука, окружила его заботой, спасибо ей.

В начале следующего учебного года преподаватели и студенты встретили меня овациями и шутками. Всё устроилось, и мне не придётся бросать учёбу.

Теперь я была свободна. Физически, конечно, но не морально. Не нужно было никуда спешить, времени на учёбу хватало. И даже оставалось ещё свободное время. Главные дорогие для меня люди: муж, ребёнок, мои родители – все в Узбекистане, здесь я была совсем одна. Одна в прекрасном городе, богатом историей, театральном городе.

В театре оперы и балета имени Мусы Джалиля шли спектакли выдающихся композиторов, которых я не знала, но хотела знать. Я очень увлеклась народным татарским поэтом Габдуллой Тукаем. Он был очень талантлив. К сожалению, прожил он очень мало, не дожил даже до 27 лет. В театре шёл балет по мотивам поэмы Тукая «Шурале» на музыку Фарида Яруллина. Этот балет я могла смотреть бесконечно. Действие происходило в лесу, и музыка передавала шум леса, пение птиц, лучи света в тёмном лесу. Раньше я никогда не видела балета и была потрясена этим искусством. Деньги на билеты я наскребала с трудом, но старалась посещать театр хотя бы один или два раза в месяц. Очень нравился мне и другой балет – «Кесик баш». Там тоже была замечательная музыка.

А ещё я очень полюбила поэта Мусу Джалиля. Когда я приехала домой на каникулы и рассказала о нём своим родителям, оказалось, что они знали его родню. Я зачитывалась его стихами из «Моабитской тетради», написанными в фашистском плену. После казни Мусы Джалиля эту тетрадь чудом сохранили и передали на родину его друзья.

Я ходила по музеям, интересовалась изобразительным искусством, покупала в книжных магазинах открытки с репродукциями картин, где они изредка продавались. Я собрала целую коллекцию открыток с картинами величайших художников мира. Позже эту огромную кипу открыток любили перебирать и рассматривать мои сын и дочь. Пока они росли, постоянно перед ними были эти открытки.

Через много лет наша дочь говорила мне, что могла бы работать гидом в изобразительном музее – так она поднаторела на моих открытках. Мои взрослые дети, бывая в музеях разных стран, узнавали картины, вспоминая, что видели их когда-то на открытках. И с радостью мне об этом рассказывали.

В университете стипендия была очень маленькая, я помню, на первом курсе 220 рублей. Ещё мой папа присылал мне 100 рублей, и иногда Рустам что-то подкидывал, хотя сам был студентом дневного института и подрабатывал в Ташкенте то истопником, то разнорабочим. Но мне хватало – цены в студенческой столовой были низкие, а когда уж совсем не было денег, мне десяти копеек хватало, чтобы не быть голодной[1]. По улице Ленина, недалеко от здания нашего химического факультета, была столовая, где хлеб свободно лежал на тарелках, бесплатно, а стакан чая стоил три копейки, но был этот чай сладкий-пресладкий! Три стакана горячего чая да полная тарелка хлеба приносили тепло телу и питание мозгам. Так что ради посещения театра можно было и поэкономить.

Билет на трамвай стоил пять копеек. Не всегда эти пять копеек у меня были. Иногда приходилось и зайцем проехать, и если удавалось при этом не нарваться на кондуктора или контролёра, это было счастье.

С домом общалась только письмами. Как только наступили зимние каникулы, я стремглав кинулась в Узбекистан – к своему сыночку. Сына я увидела подросшим, очень ухоженным. Я так благодарила свекровь – со слезами на глазах. Но когда я стала играть с сыном и радоваться, свекровь вдруг приревновала, разозлилась и сказала, чтобы я убиралась из её дома и ребёнка с собой забирала.

Рустам был где-то на преддипломной практике. Мои родители тоже заявили, что ребёнок должен быть вместе с мамой. Мне ничего не оставалось, как забрать малыша и уехать с ним в Казань. И мы поехали – на одной руке у меня Марат, в другой чемодан. На вокзале ужас что творилось – толкотня, неразбериха, поезда берут штурмом. Мы хоть и были с билетом, а еле-еле попали в вагон.

В общежитие приехали рано утром. Проснувшиеся студентки опешили, когда осознали, что в их комнате будет жить ещё и этот упитанный карапуз. На занятия, на лекции мы с сыном ходили вместе.

В Казанском университете в разные годы работали крупнейшие учёные-химики, такие, как академик Бутлеров, академики отец и сын Арбузовы. Очень много открытий в области химии были сделаны именно в стенах Казанского университета. И вот все собрались на лекцию академика Бориса Александровича Арбузова. Мой драгоценный сыночек считался сыном химфака, о нём все спрашивали: «Как там наш сынок, растёт?», но академик Арбузов был не в курсе.

Марату не было ещё и двух лет, но он был умён и понял, что сейчас будет присутствовать на лекции самого академика Арбузова. Мы сели высоко на галёрке, чтобы Марата не было видно и притаились. Я записываю за лектором, а Марат тихо сидит. Студенты то и дело оглядываются на нас. Вдруг Марат чихнул, и Борис Александрович насторожился. Но дальше была тишина, и он продолжил лекцию. Ничего, пронесло.

В студенческой столовой пообедали, затем начались лабораторные занятия. Здесь присутствовали сразу двое преподавателей, они знали о существовании Марата, но не ожидали, что он пожалует на занятия и с ним придётся нянчиться. Надо было отвлечь ребёнка от мамы, чтобы она могла проводить свою работу. И студентки, мои подруги, отвлекали его: одна давала ему пробирку с водой и просила отнести её другой тёте, в противоположном углу лаборатории. И он нёс, стараясь не разлить ни капли. Так весь урок он и проходил по лаборатории с пробиркой между разными студентами, не капризничал и не плакал.

Рановато ему выпала студенческая жизнь, но Марат был удивительно спокойный ребёнок – мы ходили с ним на все занятия с утра и до вечера, и он вёл себя тихо.

А однажды вечером входит в нашу комнату в общежитии незнакомая пожилая женщина и спрашивает:

– У кого здесь ребёнок?

Она предложила мне смотреть за моим ребёнком в течение дня, так как её внучке одиноко одной. Поэтому цену за свои услуги женщина назвала очень низкую. Условием она поставила только, чтобы я купила Марату саночки для прогулок и простынку, чтобы он днём спал.

Наше общежитие стояло на улице Красная Позиция, а прямо за ней начинались частные дома. Жизнь пошла настоящая – бабушка настоящая, внучка настоящая и борщ, который бабушка варила в ведре у нас в общежитии на неделю, был отменный. Я с занятий приходила иногда раньше, иногда позже, но всегда мой сын был накормлен и, глядя на бабушку, обязательно говорил:

– А маме борщ?

– Конечно, конечно! Ой, ты господи, боже мой, ты, поди, голодная!

И наливала своего борща в поллитровую банку для меня.

Нянька наша нарадоваться не могла на моего сыночка, говорила, что внученька её стала спокойной и, пока дети играют, она все дела успевает переделать.

Но вскоре, как на крыльях, за Маратом прилетел Рустам с упрёками, зачем я забрала ребёнка. Мама, говорит, хотела тебя попугать только, не думала, что ты заберёшь Маратика.

Конечно, свекровь моя Галия Ахмедовна попугать меня хотела. А, может, и пошантажировать – долго ли я смогу одна жить со своим сыном и не просить её о помощи.

Но просчиталась – прошло время, и она уже сама с ума сходила от разлуки с внуком, которого успела беззаветно полюбить.

На следующий день, когда наша нянька узнала ситуацию, то прослезилась, что внучка её опять будет одна. Побежала, напекла пряничков, сунула пакет – Марату на дорогу – и всё просила:

– Может, оставите Маратика?

Но мои мужички быстро собрались и уехали, потому что Рустам очень торопился – у него тоже учёба, последние месяцы, самые ответственные.

Марат же, умница, рассудил, что его родная бабуля там, наверное, плачет, соскучилась и ему лучше вернуться в Узбекистан.

– Я потом к тебе приеду, мама, не плачь, – говорил мне по-взрослому рассудительный сын.

А я, неразумная, плакала.

Мы с Рустамом и с нашими внуками Борей и Алсу.

Наконец, пошёл последний год моей учёбы в университете.

Мне моя мама рассказывала, что в тот день, когда я родилась, в Башкирии был праздник – Сабантуй. Мама пошла посмотреть на веселье. Кругом был нарядный танцующий народ. И вдруг она почувствовала, что пора… Не заходя домой, пошла в роддом и сделала себе подарочек на праздник – меня. Когда она это рассказывала, мне было приятно, что я – подарочек.

Но в последний год моей университетской жизни мне было радостно оттого, что у меня у самой уже много подарков. У меня есть уже «почти взрослый» умный и рассудительный сын, у меня есть муж, с которым мы, правда, пока не поженились. Я живу в таком чудесном городе, учусь в таком знаменитом университете! Здесь ведь сам Ленин учился! Кто ещё из моих знакомых учился в одном университете с Лениным? А ведь родилась я в глухом башкирском ауле, где и по-русски никто не умел говорить. Да и потом жила в кишлаке возле Тянь-Шанских гор. А учусь теперь вместе с теми, кто родился в столицах.

Я – студентка Казанского университета.

Почему всё так у меня получилось? Наверное, потому, что родилась я в праздничный день.

Итак, в год моего окончания университета мы с Рустамом жили на квартире у молодых хозяев Ивана и Марьи, которые купили ещё недостроенный дом на окраине Казани. Нам подходило это по цене. Заработок Рустама был не очень большой, а мы ещё должны были отсылать деньги в Чирчик его матери, которая смотрела за нашим сыном.

Дом, где мы жили, оказался рядом с колбасным заводом. Марья с Иваном научили нас покупать там за копейки свежайшее мясо в виде рёбер и обрезей. Так что в погребе, где круглый год лежал снег, у нас мешками хранилось мясо. Каждый вечер у нас на столе дымилось только что отваренное душистое мясо. Этот год у нас был самым счастливым, хоть и нелёгким – я готовилась к защите диплома, Рустам осваивал профессию инженера. Но главное, что мы начали нашу совместную жизнь с любовью.

Кто первым приходил домой, тот и готовил ужин, а затем выходил и с холма смотрел на дорогу, встречая свою половинку. Эта окраина Казани называлась Горки, и дом стоял на вершине горы.

Обычно Рустам приходил вечером раньше меня – у меня работа над дипломом в разгаре, консультации, библиотека… И когда я появлялась внизу на дороге, он уже стоял на горе и махал мне, чтобы я шла поскорее, и я начинала бежать. И так почти каждый день. Незабываемые дни!

Мы с Рустамом в Казани.

Перед самым окончанием учёбы в университете появился человек, который набирал специалистов в какой-то особый город на какое-то особо важное предприятие. Девушек он не приглашал, набирал только мужчин. Я подошла к нему и сказала, что мой муж энергетик. Он выслушал меня и тут же назначил нам с мужем встречу в ресторане «Казань». Там мы и подписали бумаги – договор на работу в закрытый секретный город, который назывался Красноярск-26.

И снится чудный сон…

Я рад бы был покоем восхититься,

но нет его. Тяжки судьбы удары.

Простите меня, турки-месхетинцы!

Простите меня, крымские татары!

Когда вас под конвоем вывозили,

когда вы на чужбине вымирали,

вы ведь меня о помощи просили,

ко мне свои ладони простирали.

Когда на мушку брали вас подонки,

вы ведь меня просили о защите…

Когда-нибудь предъявят счёт потомки

мне одному… Я вас прошу: простите!

Булат Окуджава

В 1951—55 годах я училась в химико-технологическом техникуме в городе Чирчике Ташкентской области. Техникум находился на краю города, на вершине холма, а напротив, метрах в 100, было наше общежитие. Большая часть студентов были девушки. Было нам по 15—19 лет.

Я с однокурсницей Машей. 1952 г.

Район вокруг техникума быстро застроился. Но сначала построили два огромных дома и номера им присвоили странные: 511-й и 512-й, если я правильно помню. И новый район прозвали «Пятьсот весёлым». Но название это совсем не соответствовало действительности. Впрочем, оно и должно было отразить не веселье, а трагедию. Ведь не чирчикцы придумали это название. «Пятьсот весёлыми» называли товарные поезда, в которых возили из конца в конец по стране депортированных и заключённых. Собственно, все товарные поезда имели нумерацию на 500, но «весёлыми» называли только товарняки, перевозившие людей.

Вот и новый район возле нашего техникума был далеко не весёлым, а трагичным и страшным. В этом районе поселили депортированных крымских татар, и их отношение к нам мы почувствовали сразу. Мы жили, как на вулкане, – вокруг озлобленные несчастные люди, пережившие столько горя, смерти и унижений! А рядом наше общежитие, где живут молодые весёлые девчонки. Счастливые. Счастливые потому, что молоды, что поступили в техникум, что начинается новая жизнь…

И вдруг мы увидели, что счастье наше не всем нравится. «Пятьсот весёлый район» нас ненавидел. Ненавидели все – старики, старухи, молодёжь и даже дети. Когда мы шли из общежития в учебный корпус, вслед нам летели камни, куски арматуры и проклятья. Это «пятьсот весёлые» дети так провожали нас.

Из этого дома нам вслед неслись проклятия. Кстати, это было второе здание после нашего техникума, построенное в новорождённом городе Чирчике. Таких больших домов тогда не было даже в Ташкенте.

Кроме учебного корпуса, мы никуда не ходили. Было опасно – поблизости не было милиции и некому было нас защитить. В общежитии тоже страшно, ведь никаких консьержек или вахтёров у нас не было. Постепенно крымско-татарская ребятня и в общежитие стала проникать с набегами. Забегут, нахулиганят, сломают чего-нибудь, а то и стукнут кого-то. Особенно выделялся один мальчишка, которого звали почему-то Шуриком. Прибежит, за волосы схватит, кому-то в горло вцепится, угрожая, что сейчас задушит. Но мы, дети военного времени, никому не жаловались, терпели.

Наступила зима, и к проклятиям добавились снежки и «намыливания» комьями снега. А однажды влетает в нашу комнату Шурик и вместо того, чтобы стукнуть кого-нибудь, конверт мне протягивает:

– Читай, это тебе Энвер написал! Он завтра к тебе придёт.

Начало этого послания я помню до сих пор:

И снится чудный сон Венере.

Ей снится, будто бы она

В Энвера влюблена.

А Энвер и вида не подаёт,

Что любит…

Дальше было про то, как он любит меня, как спасает меня, побеждает кого-то…

Я очень испугалась. Энвер, он ведь уже не ребёнок, он постарше меня. Зачем это он завтра ко мне придёт?

На следующий день Энвер, действительно, пришёл, – полноватый парень с добрым лицом. Пришёл и первым делом спросил:

– Читала?

– Читала… Мне показалось, на Пушкина похоже.

Мы сидели за столом, а он смотрел и смотрел на меня, как будто хотел насмотреться. Наконец сказал:

– Ты красивая девочка! Тебя больше никто пальцем не тронет. Это я, Энвер, тебе говорю.

Говорил он с сильным крымско-татарским акцентом. А я не знала, что ему ответить, сидела, закрыв лицо руками. Он ещё посидел немного и бесшумно вышел, тихонько прикрыв за собою дверь.

С этого дня в меня больше никто ни разу снежком не кинул.

С Энвером наедине больше мы не виделись. Встречались иногда на улице взглядами и всё. При встречах он махал мне рукой, а я не отвечала. Мало ли что могут подумать? Ненависть ведь вокруг и с одной, и с другой стороны.

В год окончания техникума. 1955 г.

Закончилась учёба, и нам стало незачем ездить в тот район. Но Энвера я вспоминала. Ведь я ему ничего не сказала. А хотелось, наверное, сказать что-то хорошее. Всякий раз, когда встречала крымских татарок с сыновьями, я спрашивала у мальчишек их имена.

И однажды один полноватый очень симпатичный мальчик сказал мне, что его зовут Энвер.

– Какой у вас хороший мальчик! – сказала я матери, любуясь её ребёнком.

– Да, – обрадовалась она, – он отличник у меня! И любит читать, особенно Пушкина.

Попрощавшись с ними, я успокоилась. Мне показалось, что я сейчас встретила того Энвера. И теперь уже успела сказать ему хорошие слова. Поэтому больше нам встречаться незачем. Но я благодарна Энверу до сегодняшнего дня. Он спас меня, как и обещал в стихотворении. Спас от ненависти – бесплодного, гадкого и разрушающего чувства.

Начальник лаборатории

И зачем я пошла на эту должность? Я привыкла выполнять любую работу сама, своими руками и знаниями. А тут вдруг меня начальником химической лаборатории всего производства «Капролактам» назначили.

Все начальники служб – члены партии со стажем, умеют говорить на совещаниях, доказывать что-то и требовать. А у меня ни голоса, ни характера для этого нет. К тому же я вообще беспартийная.

У меня в лаборатории уборщица казашка Женя очень бедствовала – четверо детей у неё и муж пьяница. На совещаниях мне мужиков, конечно, не перекричать, но выбила я всё-таки своей уборщице и единовременную помощь, и к зарплате прибавку.

И вдруг после зарплаты заходит в мой кабинет Женя, говорит: «Рахмат, Венера-апа!» И протягивает мне 30 рублей. Я опешила и спрашиваю: что это такое? А она мне:

– Все начальники так делают, это ваши деньги.

– Ты меня обижаешь, – говорю я ей. – Больше никогда так не делай. Забери эти деньги и купи своим детям что-нибудь.

Не знаю насчёт начальников остальных служб, но, думаю, что, конечно, Женя что-то напутала. Устроиться на работу к нам на «Капролактам» было непросто – зарплата высокая, как на всём «Электрохимпроме». Но при этом наше производство совершенно новое, чистенькое, всё итальянское. Я очень придирчиво выбирала себе сотрудников, даже на должность лаборантки, ведь производство сложное, взрывоопасное. Если мы сделаем ошибку в анализах или запишем результат безответственно, с «потолка», то это может кончиться взрывом и могут погибнуть люди. Ведь у нас использовалось легковоспламеняющееся сырьё – бензол, толуол… И высокие температуры при этом. Это – как бомба, только огромная.

Однажды заходят в кабинет девушка со своим дедом, который нёс две сумки. Вид у него испуганный и серьёзный. Стал он на стол выкладывать – часы большие, торт, шампанское. В другую сумку полез. Мне стало жалко их. На такую сложную работу устраиваются, да ещё с сумками пришли. Я сказала, чтобы они всё это забрали. Я побеседовала с девочкой и приняла её на работу. Постепенно, когда узнали меня, такие вещи не повторялись.

Ну, зачем я пошла работать начальником лаборатории? Завод большой, цехов много, начальники цехов ушлые, горластые. Если у них что-то не ладится, не станут искать у себя причины неполадки: может быть, аппаратчик ошибся, чего-то не добавил, или не знает инструкции, или вентиль перекрутил. Нет, каждый бежит в лабораторию и кричит, что «неправильно сделан анализ»!

А есть и такие, которым лень разбираться, или тупые и на совещаниях свою вину перекладывают на лабораторию, на женщин, и при этом горланят. А я так не умею, не умею ругаться и орать. Значит, виновата, раз молчу.

Коллектив химической лаборатории «Капролактама».

На пуск завода на целых два года приехали итальянские специалисты. В лаборатории их было восемь человек. Все опытные лаборанты, очень аккуратные, проработавшие по многу лет на таком же заводе, только в Италии. Итальянские лаборанты – все мужчины, а у нас в лаборатории только женщины. Но ничего, они с лаборантками моими нашли общий язык.

На пуске завода мы делали анализы параллельно, переделывали, пересчитывали. Шесть человек наших инженеров постоянно были в лаборатории, проверяли и сами учились у итальянцев. Я была уверена в своих девочках и очень уважала свой коллектив. В лаборатории никогда никто не ругался. А мой итальянский коллега – начальник тамошней лаборатории Джулио Пульверджиани – удивлялся, когда в лабораторию приходили начальники цехов с разборками.

– Ну пощему? – спрашивал он, вопросительно протягивая обе руки ко мне.

А я не знала что сказать.

После окончания рабочего дня ежедневно собирался штаб, где присутствовали все главные специалисты и начальники цехов. В этих совещаниях участвовало и руководство всего «Электрохимпрома», в том числе мой муж – главный энергетик Рустам Мугинович Гизатулин.

И из Ташкента на эти совещания приезжали министры и секретарь обкома партии. Часами сидят разбираются, кричат. Почему не идёт работа? Допустим, цех плохо работал. Спрашивают: «Почему?» А начальник цеха отвечает – механики виноваты. Механики сваливают на энергетиков. А в конце концов оказывается, что служба снабжения что-то во время не поставила.

Крик, шум, гам, мат-перемат! Ужас! И все мужчины, я одна – женщина. С этими штабами я дом забросила. Однажды Рустам встал и сказал:

– Почему женщина должна слушать такую ругань? Давайте начинать совещания с неё, и если к ней вопросов нет, пусть идёт домой.

И больше я эти штабы не посещала, а бежала после окончания рабочего дня скорее домой, где дел было невпроворот – двухэтажный коттедж, хозяйство, бараны, индюки, куры и сторож наш – собака Джульбарс. Всех надо покормить, семье ужин сварить, а на общение с дочкой времени уже не хватало. Марат тогда уже жил в Москве.

Рустам приходил с работы поздно, мы успевали за ужином только обсудить производственные дела и валились от усталости, чтобы утром рано снова бежать на работу.

На пуск нового производства приехали из Москвы и наши учёные из Государственного института азотной промышленности, человек пять. Помню только фамилии двоих, Пиразича и Кацобашвили, остальных не помню.

Москвичи были такие важные, высокомерные, на итальянцев смотрели свысока. А сами при этом семечки лузгали при всех. Джулио даже сделал замечание одному из москвичей: «Не надо мне в лицо плевать».

Гиаповцы были недовольны, что мы в лаборатории слушаем итальянцев:

– Нечего их слушать, они – капиталисты, вредят нарочно.

Я с этим была не согласна, объясняла, что это другая промышленность, другая химия. Институт азотной промышленности занимался в основном неорганической химией, а здесь – сплошная органика. Но москвичи не хотели слушать итальянцев и вообще не хотели ни во что вникать. День-два проболтались и говорят: итальянцев не слушать, а делать графики анализов, как мы скажем.

На очередном совещании в присутствии всего руководства «Электрохимпрома» и первого секретаря горкома партии Юсупова вызывают нас с Джулио «на ковёр». В центре помещения действительно был ковёр. «Умные» москвичи авторитетно объявили, что они всё берут в свои руки и сами пустят завод, а всех иностранцев отстраняют.

Мы с Джулио Пульверджиани одновременно сказали «Nо» и «Нет» и пытались объяснить собравшимся, что мы-то разбираемся в технологии нового производства, а приехавшие на два дня москвичи просто не могли за это время ничего освоить.

В результате я получила выговор и приказ делать то, что говорят москвичи. После совещания московские специалисты представили мне свой вариант графика анализов, какие-то самые элементарные анализы по неорганической химии. А нужны были совсем другие анализы, более сложные.

Гиаповцы строго соблюдали, чтобы всё выполнялось по их графику. Один день. Конечно, обстановка в лаборатории в этот день была нервозная, но мы как-то пережили этот день.

А на второй день москвичи засобирались домой. Они поняли, что без итальянских анализов производство остановится, но свою задачу они выполнили – показали проклятым капиталистам, насколько они важные и умные.

Москвичи уехали, всё нормализовалось, и мы вернулись к итальянскому графику анализов. Первый секретарь горкома партии был уверен, что мы продолжаем придерживаться московского графика анализов, но проверить не мог. Поэтому на всякий случай к нам в лабораторию зачастили неизвестные симпатичные высокие ребята с пытливыми глазами. Открывая дверь в мой кабинет, они прежде чем войти озирались по сторонам, силясь разглядеть шпионов и вредителей. Но анализов, какие мы делаем, они тоже проверить не могли. Поэтому задавали другие вопросы: кто что говорит, кто с кем дружит, не передают ли наши девчонки какие-нибудь сведения иностранцам?

А потом как-то даже в городской отдел КГБ меня пригласили и опять всё расспрашивали, что да как. А я ничего не знала. Я что, подслушивать должна, о чём говорят мои сотрудницы с итальянскими коллегами? Я сказала, что обстановка нормальная, никто работе не мешает и что итальянцы хорошие специалисты.

Постепенно я привыкла к своей должности. Лаборатория работала хорошо, завод пускался потихоньку, к нам претензий не было. Мы, главные специалисты, тоже достаточно познакомились, только не нравилось мне, что «красивые ребята» без конца приходили в кабинет бесцеремонно, сидели, задавали вопросы. Это наложило плохой отпечаток на отношение ко мне не только наших сотрудников, но и некоторых итальянцев. Мои лаборантки, если я вызывала их по какому-либо вопросу, напрягались и говорили отрывисто, как на допросе. А однажды прибежал главный итальянский механик Диветти и в гневе кричал на меня: «Кэ гэ бэ»! А Джулио он заявил, что я могу помешать его карьере в Италии, если там узнают, что тот дружит с кагэбэшницей.

Но с Джулио Пульверджиани, несмотря ни на что, мы оставались хорошими друзьями. Он понимал, что я ни в чём не виновата.

Когда я три месяца была в Италии в командировке, Джулио несколько раз приглашал меня в гости, знакомил с женой и детьми и обязательно приговаривал, что в Узбекистане они тоже будут к нам в гости ходить.

И как только они приехали в Чирчик, Джулио выразил желание побывать у нас в гостях. Как будто это так просто! Я рассказала мужу, а он рассказал руководству объединения, что итальянцы просятся к нам в гости. Там посовещались с секретными службами и разрешили нам принимать гостей итальянцев. У нас был большой двор, весь укрытый виноградником, большой бассейн, прохладно. И Джулио со своей женой Сандрой и детьми, сыновьями Андреа и Лукой и младшей дочерью Сильвией, все два года по субботам гостили и отдыхали у нас.

А перед первым посещением Джулио спросил меня, какой формат предполагается: с едой или без еды. Я постеснялась, подумала, не подготовлюсь я или кухня им наша не понравится, и неопределенно сказала: мол, приходите просто так.

Мы с мужем в случае ожидания гостей всегда вместе готовим. Например, плов только он готовит, а чебуреки я леплю, а он их жарит и т. д. Когда пришли гости, у нас столы ломились от угощений и плова был полный казан.

Мы приглашаем гостей к столу, а они удивлённо смотрят на нас и говорят, что перед выходом из дома поужинали. Согласно нашей договорённости. Так они в тот первый вечер крошки из нашей еды не попробовали, потому что сытые были.

Но больше таких накладок не было, и Джулио с Сандрой всякий раз удивлялись нашему гостеприимству и хлебосольству. А это ведь узбекское гостеприимство было и узбекская кухня, лучше которой, я считаю, нет на всём белом свете. Мне есть с чем сравнивать – в старости я в каких только странах ни побывала.

За столом мы с Рустамом, Джулио и его дети Лука, Андреа и Софи. Жены Джулио Сандры на этом снимке нет, она с фотоаппаратом.

Вино у нас было со своего виноградника. Итальянцам оно очень нравилось. Я в вине мало что понимаю, но сын наш, большой специалист в этом вопросе, утверждает, что французским и итальянским винам далеко до нашего домашнего.

С гостями, с их детьми было весело и шумно у нас. Мы совершенно не чувствовали никакой скованности от того, что общаемся с иностранцами. Ещё перед началом строительства производства «Капролактам» мой муж тоже вынужден был учить итальянский язык, и теперь во дворе у нас было, как в Италии, – непринуждённо звучала итальянская речь.

Я до сих пор помню многие итальянские пословицы. Особенно эти две мне нравятся: «Мы счастливы, когда мы вместе» и «Кто идёт тихо, идёт здоровым и далеко». Последняя пословица – это аналог нашей «Тише едешь – дальше будешь».

Однажды я поехала в командировку в Москву, в ГИАП. Недавно в Москве прошла Олимпиада, и Джулио попросил купить ему там в валютном магазине набор сувенирных олимпийских монет. И дал мне пятьдесят долларов. Сколько стоит набор, мы не знали, но предполагали, что этих денег должно хватить.

– А если что-то останется, купите себе, что захотите, – напутствовал меня Джулио.

Я по простоте душевной не предполагала, что маленькая просьба Джулио приведёт меня к большим неприятностям. Да, я год назад три месяца пробыла в командировке в Италии, и нас перед поездкой долго и строго инструктировали, как осторожно мы должны себя вести в тылу врага. Вот только забыли сказать, как нам себя вести в Москве. Оказывается, в Москве нам нельзя заходить в валютные магазины. И пятьдесят долларов в руках нельзя держать, пусть даже и чужих.

Я, три месяца прожившая в Италии, валюты не боялась и валютных магазинов не боялась, тем более, что в Италии все магазины были валютные, ни одного рублёвого. И напрасно не боялась, как выяснилось. Какие же мы были наивные, ничего не знали и не понимали, кроме своей работы! Оказывается, в СССР уголовная ответственность за валютные преступления начиналась именно с наличия у тебя суммы в пятьдесят долларов.

Я не знала, где в Москве находятся валютные магазины, и позвала с собой сына Марата, московского студента, помочь мне. Он повёз меня в гостиницу Украина, там, говорит, есть большой валютный магазин.

Зашли мы в этот, будь он неладен, магазин, а там всё сверкает нестерпимым блеском. Этот блеск так ослепил нас, что мы не заметили, как стоявший у дверей магазина стройный мужчина в строгом костюме проводил нас удивлённым взглядом.

Мы быстро нашли искомые олимпийские монеты и углубились в книги, коих там было немало. Книги все были советских издательств, но в невалютных магазинах мы этих книг не видали. Мы выбрали на сдачу от монет книгу М. Цветаевой и направились к кассе. Продавщицы смотрели на нас с ужасом и не торопились оформлять покупку, потому что к нам уже шли несколько подтянутых мужчин в строгих костюмах.

Подойдя к нам, они забрали наши покупки и велели идти за ними. Они куда-то нас повезли, где долго допрашивали, откуда валюта, что да как. Я всё честно рассказала, мне скрывать было нечего, но они настаивали, что мы совершили преступление и мне теперь грозит уголовная ответственность. А сыну обеспечено отчисление из института. В конце концов у меня забрали паспорт и нас отпустили, велев явиться завтра.

Всю ночь я проплакала, а рано утром пошла по адресу, который мне дали доблестные чекисты. Мне вернули паспорт, сказав, что мне повезло, что у меня было только пятьдесят долларов – будь на один доллар больше, мне бы не избежать тюрьмы.

Вернувшись в Чирчик, я не знала, как сказать Джулио, почему я приехала без монет и без денег. Но придумать ничего не могла и пришлось рассказать всё, как было. Бедный Джулио побледнел и долго просил у меня прощения.

Два года проработали у нас итальянцы и уехали домой в Италию, оставив о себе хорошие впечатления. Они очень старались быть на высоте, передать свой опыт, и мы были им благодарны и считали их своими друзьями. Итальянские лаборанты говорили, что химическая лаборатория самая хорошая служба на «Капролактаме», и вообще женщины в Советском Союзе лучше, чем мужчины. Расставаясь, плакали и наши девочки, и ребята итальянцы. Многие потом долго переписывались, но постепенно связи потерялись и остались одни воспоминания.

Хорошо, что я пошла работать начальником лаборатории! Я так много узнала о передовом производстве! А ещё больше о людях, и наших и не наших. О магазинах «Берёзка», о КГБ, о Москве той поры. Ну, разве довелось бы мне посмотреть Москву, не говоря уже об Италии, если бы я не согласилась возглавить лабораторию на строящемся итальянском производстве? Нет, в Москву, конечно, никому из советских людей путь не был заказан, но при нашей работе, при нашем образе жизни нечего было и думать, чтобы в Москву даже в отпуск съездить. А семья, а хозяйство – скотина домашняя и огород? Нет, не получилось бы.

А производству «Капролактам» в Чирчике недолго суждено было просуществовать. С распадом СССР распалось всё. Россия перестала поставлять сырье – толуол. И завод остановился, и почти всё пришло в негодность. Сейчас там выпускают побочный продукт сульфат аммония – удобрение для узбекских полей.

В 1985 году я вышла на пенсию, но ещё работала два года, пока не родилась моя внучка Маргариточка.

Проводы итальянских специалистов.

Поработав с капиталистами, мы увидели, что работать можно спокойно, вдумчиво, хорошо изучая производство, и без всяких горкомов и обкомов партии, которые усложняли нашу работу, мешали и нервировали специалистов. Чем громче они кричали, тем лучше, им казалось, те работают. И не важно, что, ничего не понимая в производстве, они отдавали глупые приказы, они были уверены, что работают на пользу страны.

И ещё навсегда в памяти моей осталась прекрасная Италия, и тамошние люди, умеющие хорошо работать безо всяких окриков, честные, доброжелательные, всегда с улыбающимися лицами.

Путешествие по памяти

Жизнь пронесётся, как одно мгновенье,

Её цени, в ней черпай наслажденье.

Как проведёшь её – так и пройдёт.

Не забывай: она – твоё творенье.

Омар Хайям.

Нас семеро – я с моим мужем Рустамом, наша дочь Альфия с мужем-англичанином Роджером, дочь Альфии Маргарита с женихом Сашей и сын Альфии Борис.

Это мы в Чирчике во дворе бывшего когда-то нашим дома.

Мы едем в Узбекистан. Едем навестить родные места, где прошла большая часть нашей с Рустамом жизни, побывать в нашем бывшем доме в городе Чирчике, а заодно попутешествовать по другим городам и весям. Ведь Роджер или Боря никогда не бывали в Узбекистане. Да что там Роджер! Мы с Рустамом, хоть и родились в этой стране, много ли чего видели, кроме своего завода!

Моя родина – посёлок Таваксай на полпути от Ташкента к Чимганским горам, а Рустам родился в кишлаке Каракуль под Бухарой. Встретились мы с ним в Чирчике, где начали трудовую деятельность на Электрохимкомбинате. Там и познакомились. И проработали на этом предприятии до самой пенсии с небольшими перерывами. У Рустама был перерыв на службу в армии и учёбу в Ташкентском политехническом институте, а у меня – на учёбу в Казанском университете. После вуза мы, уже молодая семья с маленьким ребенком, сыном Маратом, отрабатывали по направлению, как тогда было заведено, три года под Красноярском – на «почтовом ящике» №135. И кроме этого, из Чирчика не отлучались. А в конце 90-х покинули его навсегда.

В Чирчике мы много лет прожили в самом центре – на улице Ленина в доме под номером 165. Теперь эта улица носит имя узбекского поэта Алишера Навои.

В Чирчике родилась наша дочь Альфия и школу окончила здесь же. Внук Борис родился уже в Москве в 1998 году и всегда мечтал увидеть родину своей мамы.

Альфия возле своей родной школы.

1 августа 2015 года мы прилетели в Ташкент и оттуда автобусом сразу отправились в Чирчик. Мы узнавали и не узнавали родные места. Всё нам теперь казалось убогим и потускневшим.

Гаухар, нынешняя хозяйка нашего дома, живёт одна. Муж её умер почти сразу после того, как они купили наш дом. Гаухар встретила нас очень приветливо. Я заранее ей позвонила и предупредила о нашем приезде.

Во дворе на айване нас ждал гостеприимно накрытый стол. Бассейн был заполнен свежей водой. Виноградник во дворе, посаженный ещё Рустамом, был чисто вымыт. Почти всё оставалось таким, каким было при нас. Гаухар благодарила нас за всё, что мы когда-то здесь построили, за сад, который мы посадили и вырастили, за двор, выложенный мраморной плиткой.

Во дворе на айване нас ждал гостеприимно накрытый стол.

Ностальгические воспоминания! Альфия не в силах сдержать эмоций и плачет.

Да, мы не хотели отсюда уезжать, но так получилось, что пришлось. Теперь же на вопрос, хотим ли мы сюда вернуться, мы единодушно отвечаем: нет. Слишком много времени прошло, слишком много изменилось всего… И даже наш любимый дом показался нам теперь каким-то маленьким и жалким. Воистину не войдёшь в одну реку дважды. Нет возврата к прошлому, впереди новая жизнь!

Мы осматриваем бывший наш дом и вспоминаем, как с мужем мечтали, что в старости нам будет здесь уютно жить. В доме до сих пор осталось много вещей, бывших когда-то нашими. Мы с Маргаритой хотели увидеть пианино, на котором она в детстве училась играть, но вот его-то как раз не оказалось – Гаухар подарила его своим племянникам. Пусть учатся! Нет, конечно, уже давно и нашего пса Джульбарса.

И даже наш любимый дом показался нам теперь каким-то маленьким и жалким.

Мы погуляли по городу и в школе побывали, которую Альфия заканчивала. Её дочь Маргарита тоже успела поучиться в этой школе. Но успела окончить только первый класс. Школа показалась нам старой и обветшалой.

На улицах люди одеты неинтересно, как везде. Нет узбекского колорита. Друзья нам объяснили, что теперь мало кто надевает узбекские платья. А традиционный узбекский шёлковый материал хан-атлас вообще больше не выпускают. Вместо него производят синтетический суррогат, который блестит до первой стирки, а потом только выбросить.

После Чирчика наше путешествие продолжилось по маршруту, разработанному Альфиёй и названному «Великий шёлковый путь». Но это условно, конечно. Та часть, что пришлась на Узбекистан, – лишь маленькая часть Великого шёлкового пути.

Из Чирчика мы отправились в Чимганские горы, что в сорока километрах от Чирчика. Эти горы относятся к системам Западного и Южного Тянь-Шаня. Там же Чарваксое море – искусственное водохранилище на реке Чирчик. Вернее, река Чирчик прямо в водохранилище начинается.

Водохранилище образовано плотиной высотой 168 метров. Плотина была нужна для строительства крупнейшей в Узбекистане гидроэлектростанции – Чарвакской. Эта электростанция появилась при нас – когда мы в 1966 году вернулись из Красноярска в Чирчик, она как раз строилась.

Строительство Чарвакской ГЭС.

Тянь-Шанские горы – одни из самых высоких в мире, более тридцати вершин имеют высоту свыше 6000 метров. Когда-то мы в выходные часто ездили в эти горы погулять, полюбоваться природой. Особенно красивы здесь были тюльпаны!

Теперь тут построено много отелей. Один отель выполнен в виде трёх огромных пирамид и так и называется – «Пирамиды». Мы не смогли забронировать места в этом отеле даже за два месяца до нашего приезда в Узбекистан. Цивилизация пришла в Чимганские горы!

Кружа по горному серпантину, мы долго искали отель, где нам удалось забронировать номера. Он оказался самым дальним. Вокруг уже темно и страшно ехать по горной дороге. Наконец, какие-то ворота открылись и впустили нас. Стоянка машин была на вершине горы, а жилые номера – внизу. Да, цивилизация пришла, но не совсем – на машине вниз не проехать, и носильщиков нет. Пришлось самим тащиться с вещами.

Кружа по горному серпантину…

Наконец мы спустились и вздохнули с облегчением. Но, оказывается, рано – в ресторан на ужин снова нужно было подняться на вершину. Ресторан под открытым небом, красивый. И кухня хорошая, настоящая узбекская – плов, шашлыки, лагман, самса… Музыка, правда, не узбекская, а иностранная, и какие-то мужики танцуют непонятные танцы с возгласами и гиканьем, заставляющими вспомнить о чингисханской орде. Цивилизация!

Утром туристический автобус повёз нас к Чарвакскому морю. Проезжали какие-то горные селенья, делали остановки и слушали рассказы гида. Например, про Бричмуллу, которая раскинулась на берегу водохранилища. Когда-то это был город, защищённый с двух сторон реками, и именно тут была одна из точек Великого шёлкового пути – дороги вели из Шаша в Ферганскую долину. У города была стена, которая защищала его от нападений. Это была крепость, охранявшая вход в Ташкент. Рождение Бричмуллы датируют VI веком до нашей эры. Много легенд ходит про это селение и про весельчака и хитреца из Бухары, защитника обездоленных и бедняков Ходжу Насреддина, путь которого пролегал якобы по этим горам. Во время рассказа гида на дороге появился ослик, как бы подтверждая, что да, здесь был его предок, который путешествовал с Ходжой Насреддином.

Потомок друга Ходжи Насреддина.

Говорят, что сотни лет назад эта местность была прибежищем для зороастрийцев-огнепоклонников. Преследовавшие их приверженцы ислама не смогли их достать в горах, и поэтому долгие столетия регион был отрезан от мусульманского влияния. Зороастризм был уже стар, когда только зарождались основные религии. Установить точную дату и место зарождения этой религии невозможно, как и даты жизни пророка Заратустры. Зародившись в древнем Хорезме, зороастризм был государственной религией трёх великих иранских империй и существовал более 13 веков на значительной части Центральной Азии, Ближнего и Среднего Востока.

В 334 году до нашей эры в страну вторглась греко-македонская армия во главе с Александром Македонским. Здесь он получил прозвище Искандер Великий. Македонский разграбил многие города, храмы и зороастрийские святилища. Зороастризм понёс серьёзные потери из-за гибели священнослужителей, пытавшихся защищать свои святыни. Жрецы выполняли роль «говорящих книг», утрата живой связи привела к потере многих древних произведений.

«Сладострастная отрава – золотая Бричмулла…»

Ближе к Чарвакскому морю на дороге появилась непрерывная цепь ресторанов и чайхан с красивыми названиями: «Чай-жара», «Арбат», «Бочка», «Чинара»… Мы решили позавтракать в «Чинаре». Там рос огромный платан, или по-узбекски чинара, которому было лет 600 или 700, и нам захотелось посидеть под его раскидистой кроной. Рядом была скала, по которой стекала вода из горного источника. Внизу тоже был родник, а в образованном родником водоёме плавали красивые рыбки.

Обстановка чайханы состоит обычно из низких диванов, застланных коврами, и таких же низких столиков. В чайхане посетители не только пьют чай, едят, отдыхают, но и делятся между собой последними новостями и ведут беседы на разные темы.

В чайхане «Чинара».

Отдохнув и подкрепившись в чайхане, мы пошли на берег Чарвакского моря. Чистейшая голубая гладь моря, песчаные берега. Люди купаются и развлекаются.

Мы же решили прокатиться по морю на катере, чтобы увидеть прекрасные гористые берега. Обозревая бывший мне когда-то родиной Узбекистан, я посмотрела на мою семью. Она состоит из людей разных национальностей: татары, евреи, англичанин, русская и я – башкирка. Вот такая наша семья. Три поколения, пять национальностей и три религии. Все собрались в одном катере. Я горжусь своей семьёй, где все не только уважают друг друга, но и любят. Дай Бог, чтобы так было всегда на долгие-долгие годы!

Мы катаемся на катере по Чарвакскому водохранилищу.

Каждая нация имеет свои отличительные особенности. Но я хотела описать национальные качества узбекского народа. Доброта, гостеприимство, уважение к старикам, нежность. Всё это было у моих соседей, у моих подруг-узбечек. Они не ассимилировались, придерживались семейных традиций, оставались преданными своим обычаям.

Мы всегда, пока жили в Чирчике, были дружны с узбеками. Что случилось, когда после развала Советского Союза, мы вдруг стали слышать фразы: «Русские в Рязань, татары в Казань!», «Вы развращаете нашу молодёжь!», «Все русские гулящие!» и т. д.

Действительно, узбекская молодёжь к тому времени стала более вольно себя вести. Сейчас вспоминаю своих подружек узбечек, когда мы жили в посёлке Таваксай. Это были 1948—49 годы. Все узбечки носили длинные платья и длинные штаны. Головы повязывали платком и вообще вели себя очень скромно. Но и тогда происходили ужасные случаи. Выяснилось, что одна из наших соседок забеременела в 14 лет. И как её провожали замуж! В тёмную ночь с факелами и свечами шла толпа в тёмных одеждах. В середине толпы молча шла несчастная невеста, покрытая от головы до пят чёрным покрывалом и в парандже. Временами в барабаны били, раздавалась музыка – и опять молча. Мы с мамой до конца улицы проводили их и вернулись домой.

Я плакала, ведь Латипа была моя подруга, красивая. Больше я её никогда не видела, а спросить у её родителей я не осмелилась. И сами они никогда не говорили о дочери.

Я сейчас поняла, откуда у узбеков такая традиция с факелами и свечами – это отголоски зороастрийской культуры, с далёких времён передалась, абсорбировалась в их сущность, и они соблюдали это огнепоклонство. Конечно, в девяностые годы я таких случаев уже не видела, но всё равно старики роптали, что их дочери ведут себя слишком вольно. И они считали, что во всём виноваты приезжие, которые подают плохой пример.

И не узбеки стали уезжать. В первую очередь уехали евреи в Израиль. Многие из них в Чирчике были врачами. Уехали немцы, их в Чирчике тоже было очень много. Уехали греки. Немцев и греков приняли на их исторической родине. Затем стали уезжать и те, кого не ждала добрая историческая родина – русские, татары. Крымские татары, наконец, получили право вернуться в Крым, откуда пятьдесят лет назад они были выселены. Русские и казанские татары тоже старались перебраться в Россию, кто к знакомым, кто к родственникам.

Дома и квартиры в Чирчике продавались за бесценок – с мебелью, библиотеками и кухонной утварью. И даже одежда в шкафах оставалась. Деньги в сберкассах не отдавали, говорили, что для нас нет денег. Так и мы уехали.

Когда-то мы в этом доме жили. Дедушка для внуков Булата, Тимура и Маргариты барашка зарезал.

Всю жизнь мы обустраивали и обихаживали свой дом. Рустам даже теплицу своими руками построил, где у нас росли апельсины и лимоны, чего до него в Узбекистане никогда не выращивали. Думали дожить свою жизнь в этом доме, но не получилось.

Очень меня успокаивают рубайи Омара Хайяма:

Всё, что будет, и зло, и добро пополам,

Предписал нам заранее вечный калам.

Москва, Белеутово, июль 2015 года. День рождения моего племянника. Пришли гости. Пришёл со своим отцом Бахтияр – друг моего племянника. Он – узбек, жил в Бухаре, но теперь он – москвич, и вся его семья – москвичи. Дети ходят в садик и в школу.

Заговорили об Узбекистане и девочках-узбечках, которые разъехались по всему миру: и в Турции они, и даже на Филиппинах. И вдруг Бахтияр с радостью говорит:

– Да наши девочки обогнали даже филиппинок по свободе поведения. Они у нас самые красивые!

Да, прошло всего 50—60 лет, как я провожала свою подругу Латипу замуж страшной тёмной ночью. Какие жестокие были тогда обычаи! В то время случай добрачной беременности был, может быть, один на миллион, а теперь таких случаев много, и на девушек не надевают ни паранджу, ни чадру. Наоборот, в семье гордятся, что они зарабатывают деньги своей красотой. И старики не ропщут больше, что их дочери ведут себя вольно.

Чарвакское водохранилище.

От Чирчика до Чарвака 40 километров. По этому пути ближе к Чирчику был посёлок Таваксай, где я провела своё детство. Я попросила заехать туда, чтобы снова вдохнуть воздуха, ароматного от цветущих акаций. В военное время мы, дети, утоляли голод цветами акации. Мы сидели на деревьях и ели их гроздьями.

Шофёр нашего автобуса проехал по всем улицам Таваксая, но акаций мы не нашли – их больше не было. Я не могла найти не только своего дома, но даже и своей улицы. Это был уже не тот посёлок. По дороге встретился мужчина узбек. Он показал нам главную улицу и сказал, что да, главная улица Таваксая была когда-то засажена акациями по обе стороны, но их давно спилили. Показал он и школу нашу, где я училась. Теперь это узбекская школа.

Дома тоже построены на узбекский лад – без окон на улицу, и сплошные дувалы кругом. Во дворах чисто, а на улице – грязь и мусор. Он сказал, что последних европейцев не стало в Таваксае, когда не осталось военнопленных японцев. А мы сколько там прожили и не знали, что рядом с нами в бараках за колючей проволокой жили военнопленные японцы. Я всё время расхваливала своим родным посёлок, где я выросла, а теперь мне захотелось поскорее уехать отсюда.

Заехали на чирчикский базар.

Мы сели в наш автобус и поехали дальше. По пути проехали посёлок Искандер, названный так когда-то в честь Александра Македонского. Вместе с войсками Македонского на завоёванные земли проникала высокая греческая культура, которая оказала заметное влияние на развитие искусства Согдианы. Александр понял, что нашёл людей, близких по миропониманию, достойных уважения, и стремился сблизиться с покорёнными народами, ввёл ряд местных обычаев при своём дворе, понуждал своё окружение усваивать восточные нравы. Местные жители гордятся названием своего посёлка и до сих пор передают из поколения в поколение легенды и рассказы об Александре Македонском, о его доблести и храбрости.

Дальше Искандера Бостанлык – районный центр, который тоже богат историческими памятниками. Стоянки первобытных людей, петроглифы – визитная карточка Бостанлыка. Об этих находках знает весь научный мир, сюда приезжают много исследователей.

Мы считали, что ближайшие к нам горные места дикие, а оказалось, они обжиты давным-давно и такая богатейшая история!

Мы в гостях у старого друга и бывшего коллеги Р. Ахмерова.

Ой, что-то я собиралась про наше путешествие по Узбекистану написать, по Великому шёлковому пути. А не получается у меня по Шёлковому пути – только по памяти.

Ну и ладно. Закончим на этом наше путешествие словами Омара Хайяма, с которого я начинала свой рассказ:

Меняем реки, страны, города.

Иные двери. Новые года.

А никуда нам от себя не деться,

А если деться – только в никуда.

Марат

Зелёная тишина

Вечерами вся комната бывала зелёной. Они не зажигали верхний свет и коротали время у старенькой настольной лампы с большим стеклянным абажуром, от которого всё вокруг становилось зелёным, и даже стены, куда свет доходил слабо, тускло зеленели в темноте. Им было хорошо вдвоём, но говорили они мало, наслаждаясь тишиной.

Они слушали Тишину. Свет от абажура создавал такой уют, такое спокойствие, что порой казалось, что и Тишина как-то связана с лампой. Дом стоял в глубине двора, ни звуков машин, ни людских голосов не доносилось из окна, – только кромешная темень и – Тишина.

Это Она его научила – слушать Тишину. Он и не думал раньше, что Тишину можно слушать. И вначале нет-нет да и пытался заговорить или спросить о чём-то. Но потом они совсем перестали разговаривать вечерами. Каждый был занят своим делом: Она шила, он занимался своими книжками. Что Она слышала при этом, он не знал. Может, голоса родителей, умерших, когда Она была совсем маленьким ребёнком, или смех своей дочери, умершей ещё в детстве, или совсем ещё близкие в памяти лязг засовов и окрики охранников? Он не знал, Она ему об этом ничего не рассказывала. А он, листая свою любимую книгу с цветными картинками, слышал звонкие песни весёлых детей, рёв рвущихся в небо ракет и шум огромных красных флагов, гордо полощущихся на ветру.

Иногда в их Тишину негромко и даже как будто бы вкрадчиво врывалась швейная машинка. Но её стрёкот им нисколько не мешал, они к нему привыкли, машинка казалась ещё одним живым существом в комнате, – она знала правила игры и ни о чём не спрашивала: пробормочет что-то своё, не требующее ответа, и снова тихо замолчит. Иногда он так и засыпал со своими книжками под бормотанье швейной машинки, и в тот момент ему казалось, что он понимает, о чём она бормочет.

Так было каждый вечер.

Время от времени, раз в час или в полчаса, откуда-то издалека доносился страшный грохот или даже взрыв – это на химзаводе, в специальном цехе, происходило деление воздуха на две составные части – азот и кислород. Громкий звук длился недолго, всего лишь несколько секунд, но кончался не вдруг, а постепенно затухая: Тишина всё сильнее наступала ему на пятки и в конце концов совсем побеждала его. А сама, торжествуя, становилась ещё громче, ещё пронзительней. Поэтому далёкие взрывы не только не мешали их Тишине, – наоборот, усиливали её, были её составной частью, и если бы вдруг через положенное время грохота не последовало, это было бы непорядком или даже какой-то бедой для их Тишины.

Ложась спать, они тушили лампу с абажуром и включали ночник на стенке у кровати. Ночник был сделан в виде цветка с зелёной лампочкой в серединке, и у него тоже было имя: Она называла его Лилией. Прозрачные пластмассовые лепестки отбрасывали загадочные зеленоватые тусклые узорчатые тени по всей комнате. Было приятно засыпая, разглядывать эти тени и о чём-то мечтать.

Они вставали чуть свет и отправлялись гулять по городу. Ранним утром люди спешили по своим делам, и никому до них не было дела. Основным развлечением для него в этих походах было искать кусочки хлеба на дороге. Она его научила, что бросать хлеб – большой грех, и если увидишь брошенный на улице кусок и не поднимешь его, обязательно будет голод. Хлеб нужно поднять и положить куда-нибудь на возвышение, чтобы его скушали птички.

Она зорко наблюдала за ним. Ему хотелось бегать, но Она говорила: «Не бегай! Упадёшь!». Он не слушал Её и действительно падал. Но особую опасность для него представляли незнакомые люди, изредка встречавшиеся на их пути. Если попадавшийся навстречу незнакомец пытался улыбнуться или подмигнуть ему, Она настораживалась, смотрела, прищурив слезящиеся глаза, так враждебно, что незнакомец спешил пройти мимо, а Она, обернувшись, долго ещё провожала его недобрым взглядом, шепча какие-то проклятия. Казалось, Она каждую минуту и от каждого ожидала беды.

И только дома, вечером, оставшись одни, они снова обретали спокойствие и счастье. Они ни к кому не ходили в гости, и к ним никто не приходил. Шила Она допоздна, потому что это было Её работой. Она шила красивые платья для знакомых и незнакомых заказчиц, то есть занималась незаконной трудовой деятельностью, и от этого, наверное, была ещё более подозрительной ко всем незнакомым и знакомым людям. А машинка, казалось, всё понимала и старалась вести себя как можно тише.

В конце недели они ходили в Парк химиков, построенный специально для них – за то, что они слушают разделение воздуха на азот и кислород. В парке их всегда ждал грустный пожилой еврей фотограф. При виде их он сразу оживлялся, грусть его сменялась радостью, – казалось, что они не просто постоянные его клиенты, а вообще единственные. И в это легко было поверить, ибо никаких других клиентов они у него никогда не видели.

Перед походом в парк Она наряжала его в обновку, которую сшила за эту неделю из обрезков, из отходов от своих заказов. Иногда это был матросский костюмчик, иногда ещё что-то, но всегда настолько яркое, красочное и нарядное, что ему и сейчас неловко смотреть на те фотографии: за прошедшие почти полвека они не только не потускнели, но стали ещё ярче, ещё наряднее, ещё неуместнее, чем тогда. Хоть и были чёрно-белыми. Фотографии Она отсылала его родителям, чтобы они видели, как счастливо он улыбается и в каком достатке живёт.

А потом издалека приехали его родители. Получили квартиру в новом четырёхэтажном доме. Жизнь изменилась, стала интересней. Дом стоял на самом краю города, дальше, насколько хватало его малозрячих глаз, расстилались только холмы. Родители весь день были заняты на работе, и он, по сути, был предоставлен сам себе. Никто теперь его не опекал так дотошно, не причитал: «Не бегай, упадёшь!».

Вот только зелёного света не стало. Не было в родительском доме ни лампы с зелёным абажуром, ни ночника-Лилии. Он ещё долго пытался слушать Тишину, когда все ложились спать. Но её больше не было, хотя завод был далеко, на другом конце города, и приглушённый грохот от разделения воздуха сюда еле доносился. К тому же его заглушал монотонный стройный хор лягушек с ближайшего болотца, прямо под окнами. Они жутко досаждали ему своим непрерывным «бре-ке-ке-ке-ке, бре-ке-ке-ке-ке» и просто не давали уснуть.

…Прошли годы, и однажды ему вдруг захотелось вернуть, вспомнить ощущения, какие он испытывал тогда, несколько десятков лет назад. Но вернуть не удавалось, помнилось только, что было хорошо и спокойно, так хорошо и так спокойно, как больше никогда.

Он заходил в магазины с огромным выбором электроосветительных приборов, там было много светильников с зелёным светом, значительно лучше и красивее, чем были у них тогда, но – тех уже не было. И швейная машинка давно уже и навсегда умолкла, и если бы даже удалось найти такую же, она не сумела бы так ворковать, как это делала в Её руках.

И только иногда он просыпается в слезах и вспоминает сон, а снились ему – грохот от разделения воздуха на азот и кислород и та Тишина, которую он много лет ищет и не находит. Силясь продлить воспоминание, он просыпается окончательно, а за окном тишина – недобрая, зловещая и гнетущая.

И даже лягушки молчат.

Коллекция

Хожу по прошлому, брожу, как археолог.

Наклейку, марку нахожу, стекла осколок…

Борис Рыжий

Вчера друг вернулся из двухнедельной командировки. Он вообще часто ездит, но обычно ненадолго – день-два, максимум – три-четыре. И маршруты всё одни и те же, набившие оскомину – страны Европы, Америки. Нет бы в Сомали съездил или в Саудовскую Аравию. В Россию, на худой конец.

А тут вдруг надолго полетел – и в Австралию, и в Новую Зеландию, и по пути ещё немножко в Индию, и в Малайзию. Подозреваю, что эта командировка у него случилась не просто так, а устал он от суровой кипрской зимы, ну и решил погреться.

Возвращается вчера мой друг и после долгой разлуки приходит к нам с подарками. Мне достался пакет с почтовыми марками Новой Зеландии. И хотя я уже чуть не сорок лет, как перестал собирать марки, подарку очень обрадовался. Старые филателисты, они, как и чекисты, бывшими не бывают.

И вот, разглядывая через прозрачную плёнку пакета красочное содержимое, я вспомнил, что среди сонма сладостных страстей, были в моей жизни несколько сравнительно безобидных. Одна из них – увлечение филателией.

1

Я вспомнил маленького мальчика, который жил когда-то с родителями в глинобитном домике у дедушки с бабусей на окраине жаркого и пыльного городка. Это была уже такая окраина, что посёлочек их под названием «Химпосёлок» даже не граничил с другими домами города, а был зажат между танкоремонтным заводом и танковым училищем. А дальше танкового училища был только полигон, незаметно переходящий в холмистую степь с редкой приспособленной к безводью растительностью.

В Химпосёлке жили строители и работники химзавода, построенного перед самой войной и превратившего маленький кишлак в один из главных городов промышленного Узбекистана.

Дедушка Абдурахман, имея четыре класса образования, да и то в медресе, где в основном читали Коран по-арабски, считался в посёлке одним из самых образованных людей. Он отличался от большинства жителей посёлка своей скромной основательностью, надёжностью и несуетностью. Или даже незаметностью. Дед неспешно ходил по своему саду, любовно подвязывая веточки и обстригая лишнее, еле слышно напевая что-то себе под нос. Но, пожалуй, главное его отличие от остальных обитателей Химпосёлка было не в том, что он разговаривал тихо, а в том, что никогда не пил и не курил.

К сожалению, как показало будущее, внук ничего от дедушки любимого не перенял: ни основательности, ни скромности, ни аккуратности.

Разве только педантичность, и то лишь в отношении марок.

Дедушка Абдурахман на работе.

Работал дедушка бухгалтером в медучилище, и к нему поступала какая-то корреспонденция. Как-то раз дедушка принёс внуку с работы марку, аккуратно вырезанную из конверта. Внук к этому времени уже был заражён собирательством и собирал этикетки со спичечных коробков. Тогда эти коробочки были другие, не как сейчас – картонные, а деревянные, из тонкой фанеры. И внук этикетки из них просто выламывал вместе с фанерой. Получались очень добротные картинки на твёрдой основе. И разнообразие картинок невиданное – было что коллекционировать. У него этих этикеток набралось – целая коробка из-под конфет. Бабуся, конечно, ворчала, что плиту разжечь нечем – спички валяются, а чиркнуть не обо что, но куда деваться?

И тут вдруг не какая-то спичечная этикетка, которую на любых мусорках можно раздобыть, а настоящая марка! Ой, что это была за марка! На синем фоне в звёздное небо устремлялась красивая ракета с красной звездой. Этот подарок так обрадовал внука, что он не мог на марку налюбоваться, бегал с ней по комнатам, по двору и по 1-й Моторной улице, делясь радостью со всеми.

Дедушка показал, как отпарить марку от конвертной бумаги над носиком кипящего чайника и нашёл какой-то блокнот, куда внук сразу вклеил своё сокровище, потерев предварительно её оборот об разрезанную картофелину.

С этого дня внук стал филателистом, самым заядлым филателистом, какой только мог быть на свете.

И повелось – почти каждый день дед приносил внуку вырезанную из конверта новую марку, а случалось, что и две! Мальчик отпаривал марки над чайником и картофельным клеем вклеивал их в свой блокнот. По многу раз на дню любовался своими сокровищами, трясся над ними, как жадный Касым в пещере Сезам, изучал на них каждую буковку, каждый зубчик.

Бабуся лениво поругивала деда, что он приносит только по одной-две марки и то не каждый день. Время от времени она обещала принести со своего танкоремонтного завода, где работала уборщицей, сразу много марок, но всякий раз забывала. Думаю, что это даже хорошо, что она так и не принесла внуку много марок, это бы всё испортило. В то время во всех почтовых отделениях висел плакат «Коллекция марок – отличный подарок». Глупейший плакат, доложу я вам. Хуже подарка, чем коллекция марок и придумать трудно. Человеку, равнодушному к филателии, он просто не нужен. А если подарить коллекцию марок филателисту, тем более начинающему – он просто потеряет интерес к своему увлечению.

То ли дело, когда в коллекции прибавляется по одной марочке, и ты каждый вечер вглядываешься в дорогу в ожидании дедушки, пытаясь представить, какие сокровища сегодня лежат в его портфеле.

А однажды дед взял с собой на работу внука. Тот давно просился, ему было интересно увидеть то волшебное место, где марки добываются.

У дедушки был свой маленький кабинет, где обнаружилось много любопытного. Для начала внук обследовал все конверты приходящей почты. Все они оказались с дырками – дедушка не пропустит марку, в этом можно было не сомневаться.

Дедушка сел за свой стол, внука посадил напротив и достал две какие-то черные тряпочки, которые называл нарукавниками, и не спеша надел их себе на руки. Это чтобы не изнашивались рукава одежды. Внук завороженно наблюдал за его неспешными движениями и сам преисполнялся счастьем от причастности к этой важной работе. Но нарукавники недолго занимали его внимание – здесь было кое-что поинтереснее.

Главным прибором на столе была огромная деревянная рамка с поперечными металлическими стержнями, на которые были нанизаны деревянные шашечки белого и чёрного цвета. Это устройство называлось счётами. Был и ещё один предмет, более сложный, который назывался арифмометром, но им дед пользовался реже. Арифмометр – это удивительное устройство. Там следовало набрать нужное число, выставляя в ряд цифирки, потом крутануть ручку и набрать следующее число. Потом снова ручку крутанёшь – и там все колёсики так перекрутятся, что выскакивает сумма двух набранных тобой чисел. Удивительный по сложности и гениальности прибор, им внук забавлялся весь остаток рабочего дня. Калькулятор гораздо примитивнее, но их тогда ещё не было.

2

Вообще, сегодня страшно даже представить, скольких из привычных ныне вещей тогда не было и в помине, и даже у фантастов не хватало воображения их придумать.

Вот для примера – раньше вместо всего многообразия бытовой химии были лишь сода и хозяйственное мыло. В стиральную машину вместо порошка стругали хозяйственное мыло по семь копеек за кусок, а жирную посуду отмывали горчицей за шесть копеек, а сильно грязную содой – за пять копеек пачка. А сейчас какие только дорогущие ферри-шмерри не напридумывали, хотя положа руку на сердце, сода и хозяйственное мыло были эффективней. Да, они не пахли клубникой или бананом, но отмывали лучше. И в этом иногда по глупости даже сами изготовители феррей признаются. Я, например, слышал по телевизору, как в рекламе одного из дорогущих моющих средств диктор сказал, что средство это – «с эффектом соды». То есть отмывает так же хорошо, как сода, которая за пять копеек!

Но не подумайте, что я старый брюзга, коли пытаюсь доказать, что прежние моющие средства были лучше. Да, я так считаю – лучше, и уж во всяком случае не такие вредные. Это просто всемирные химические концерны типа дважды Джонсонов научились так ловко людей околпачивать. То же и с многочисленными лекарствами, кстати.

Нет-нет, я не брюзга и в доказательство приведу ещё пример про раньше и сейчас и приведу его как положительный. Вот в описываемое мной время, например, вместо многообразия всяких шариковых, гелевых и прочих ручек, вместо всяких фломастеров и маркеров были только ручка чернильная и карандаш. И это было плохо, особенно чернильная ручка.

А всякие полиэтиленовые пакеты вместо бумажных кульков и прочие пластики? Да это же просто революция и неслыханное облегчение жизни. И вот тогда-то всё и завертелось, закрутилось, набирая обороты.

Теперь с этим научно-техническим прогрессом так быстро всё меняется, что человек успевает прожить не одну, а несколько жизней. Эпохи, общественные формации и отношения к средствам производства меняются прямо на его глазах. Да и сами эти средства производства за какие-то 50—60 лет поменялись так, как не менялись до этого несколько тысячелетий.

Раньше человек рождался в доме, построенном отцом, вырастал в нём, получал в наследство какую-нибудь мотыгу, всю жизнь ею пользовался и, умирая глубоким стариком, оставлял своим детям тот же дом и ту же мотыгу. Покупка новой рубашки или новых штанов была событием, перед которым нынче меркнет покупка нового самолёта или яхты. Я уж не говорю о каком-нибудь автомобиле – сейчас многие изначально, при покупке, думают поездить на нём два-три года, а потом поменять.

А ведь ещё на моей памяти человек, обладающий наручными часами, пользовался особым почётом и уважением. И ему даже в голову не приходило их поменять когда-нибудь. Наоборот, предполагалось, что часы поменяют владельца, когда он состарится, а сын подрастёт.

Но не у всех счастливые сыновья с нетерпением могли ждать, когда же наконец родитель состарится – у некоторых не только наручных часов, но даже и одного будильника на всю семью не было, и они просыпались на работу по заводскому гудку. А сейчас попробуешь кому-нибудь рассказать, что такое заводской гудок, так ведь тебе и не поверят.

3

А потом я свои марки потерял – забыл в автобусе. Всю коллекцию, почти полный блокнот наклеенных картофельным клеем марок.

Это я уже в первом классе учился и ездил в школу и обратно в автобусе через весь город. Сейчас кому рассказать, что первоклассник изо дня в день по всему городу самостоятельно передвигается, так и не поверят многие. Мои дети, например, не верят.

Сокрушался я, конечно, по потерянным маркам, но руки не опустились. Тем более, что я уже знал, что марки клеить в блокнот нельзя, то есть стал продвинутым филателистом.

Тогда, две-три жизни назад, у нас в городе начали строить новые невиданные доселе четырёхэтажные дома. Необычность их была, конечно, не в четырёхэтажности, а в том, что строили их не из кирпича. Их собирали как карточный домик из бетонных панелей, которые готовыми привозили на стройку. В панелях сразу были сделаны отверстия не только для дверей или окон, но даже для розеток и выключателей.

Вот вспомнил про выключатели, и подумалось: наверное, эти отверстия в бетонной плите могут вызвать недоумённые вопросы у молодёжи – дескать, как это готовые отверстия, а вдруг хозяин квартиры захочет розетку поставить в каком-то другом месте. Не захочет. Дело в том, что тогда квартиры сдавались пользователю не то, что нынче, в виде каркаса, а в готовом виде, с розетками, выключателями и выкрашенными стенами.

В один из таких домов мы с родителями и переехали.

Дома тогда строили быстро, сразу помногу, целыми микрорайонами. И на несколько микрорайонов кинотеатр обязательно. Наш назывался «Октябрь». А улица наша называлась Юбилейной. Тогда в стране все новые кинотеатры и улицы так называли, это понятно – 1967 год был. Понятно… Кому понятно? Прошу простить, всё-таки пояснение требуется. 1967 – это был год пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции, так тогда это называлось.

Такой огромный, такой красивый наш «Октябрь» был. Меня туда всякое воскресенье родители на утренний сеанс с сестрёнкой отправляли – в десять утра обязательно детский фильм шёл. Билет на меня – десять копеек, сестрёнке бесплатно. Это был, конечно, праздник – кино по воскресеньям. Тем более, что телевизора у нас дома не было, чтобы не портить мне остатки глаз. Но иногда случались воскресенья, когда мне идти в кино не хотелось. Родители настаивали – сестрёнка хочет. Бывало, и сестрёнка не хотела – всё равно идите! Потом, повзрослев, на исходе первой жизни, я подумал, что, может быть, родителям хотелось побыть вдвоём?

Так вот, это кинотеатр «Октябрь», который строился на моих глазах, уже не существует, его давно уже снесли и на его месте теперь пустырь.

Любимым развлечением у нас было лазить по стройкам, благо вокруг их было много. Там можно было раздобыть кусок гудрона, которым заливали крыши строящихся домов. Отличная замена жевательной резинки, которой тогда в Советском Союзе не было. Учителя ругали жующих на уроках и рассказывали страшные вещи о жевательной резинке, которой на Западе целенаправленно изводят простой народ. Мы жевали и радовались, что нас миновала эта страшная западная зараза и мы можем наслаждаться вкусным и полезным во всех отношениях отечественным битумом для заливки крыш.

Но не только по стройкам мы лазали, играли и в обычные детские игры – в войнушку, в прятки, догонялки или в классики. В классики всё-таки больше девчонки играли. Но и я не брезговал – девчонки мне уже тогда казались симпатичней мальчишек, и я не ошибся, как показала дальнейшая взрослая жизнь. Классики это здорово – битка летит точно по указанному твоей опытной ногой адресу, а юбочка соперницы так красиво вспархивает. При этом никто на тебя не кричит, как в футболе, куда мальчишкам меня, бывало, удавалось заманить. Терпеть я не мог этого футбола – того и гляди очки разобьются! Ладно бы – просто очки, а ещё такие, что их пару месяцев из Москвы специальной посылкой ждать надо.

Были у нас и более экзотические игры. За школой в укромном уголке тайком от учителей мы играли в лянгу, покуривая украденные у отцов папиросы «Беломорканал» или сигареты «Прима». А те, кто постарше и сами уже покупали «Приму», благо она стоила всего четырнадцать копеек. А ещё лучше «Памир» – десять копеек за пачку. Но не только из-за сигарет мы прятались – сама лянга была под запретом. Учителя говорили, что у всех, кто играет в эту игру, обязательно вылезет грыжа.

Лянга – это такой кусочек овечьей шкуры в три-четыре квадратных сантиметра, сцепленная кусочком толстой медной проволоки с отбитым до ровной пластинки кусочком свинца. Её подкидываешь, и она обязательно падает вниз свинцом, а расчёсанная до блеска её роскошная шерсть по воздуху трепещется. И ты должен поймать её ногой и подкинуть повыше и так до бесконечности, пока лянга не упадёт на землю. Выигрывал тот, кто дольше всех лянгу держал в воздухе.

Раньше я думал, что эта лянга чисто наше азиатское ноу-хау, но недавно прочитал мемуары прекрасного актёра Анатолия Равиковича, который рос в Ленинграде, и узнал, что ленинградцы тоже в это играли. Только вместо свинца и овечьей шкуры, они использовали сшитую из тряпья шайбу, и называлась она не лянга, а маялка.

Но была, была всё-таки одна игра, в которую играли, наверное, только мы. Называлась она ган.

Наша четырёхэтажка была последним домом в микрорайоне и в городе. Дальше расстилались холмы, служившие полигоном для танкового училища. И там, если постараться, можно было найти автоматные и пулемётные пули и гильзы. Это были главные вещи для игры в ган. А ещё можно было пробраться в тир, где курсанты училища тренировались в стрельбе из пистолета ТТ.

Тир – это такая прямоугольная длинная площадка, со всех сторон огороженная бетонными блоками, и одной из коротких сторон этого прямоугольника был высокий штабель толстых брёвен, уложенных торцами наружу. Вот в эти брёвна и стреляли молодые пистолетчики. Не специально в брёвна, конечно, а в бумажные мишени, прикнопленные к торцам брёвен. Так вот, пули и гильзы от пистолета ТТ в наших играх были самыми ценными. Дело в том, что гильзы после стрельб вояки собирали и уносили, а пули, которые мы выковыривали из торцов брёвен, были сильно деформированы. Но иногда попадались жемчужины, не тронутые убойной силой. Поэтому пистолетные пули и гильзы были особо ценимы и выменивались по курсу от одного к трём до одного к пяти по отношению к автоматным.

Ещё для игры нужны были тяжёлые металлические шарики из подшипников, которых было в избытке на многочисленных заводах города. С самим подшипником, правда, приходилось повозиться, чтобы извлечь из него шарики. Нужно было положить его на большой камень и другим огромным камнем попытаться его разбить. Иногда это удавалось, и тогда ты становился счастливым обладателем восьми или двенадцати тяжеленных блестящих шариков, которыми, собственно и играли в ган. Это должен был быть шарик не менее полутора сантиметров в диаметре и до трёх. Шарики других размеров тоже использовались в игре, но они выступали в роли пуль и гильз. Также и содержимое роликовых подшипников, ролики тоже очень ценились. Вообще все эти пули, гильзы, шарики и ролики имели устоявшуюся и строгую конвертируемость, но я сейчас уже не помню точно, сколько автоматных гильз нужно было выложить за гильзу ТТ или хороших размеров ролик.

Теперь, наконец, о самой игре. На земле рисовался круг сантиметров тридцать в диаметре, и каждый из игроков выставлял в него по одной своей пуле, гильзе, шарику или ролику. Если твой выставляемый материал оказывался неравноценным другим, приходилось доставлять что-то ещё, чтобы уравновесить свой вклад с остальными. После этого участники игры отходили метров на восемь-девять и бросали свои игральные шары, стараясь попасть ближе к кругу. Хозяин шарика, попавшего в сам круг, сразу забирал весь банк, но такое было нечасто.

Начинал игру тот, чей шарик лёг ближе других к заветному кругу. Нужно было положить кисть левой руки на землю ладонью вниз, растопырить указательный и средний пальцы в виде рогатки, вложить в эту рогатку свой игральный шарик, прицелиться и указательным пальцем другой руки с силой послать этот шарик в один из намеченных в круге объектов. Если ты своим шариком выбил эту пулю-гильзу-шарик-ролик за пределы круга, кладёшь добычу в карман. Если просто сбил – ничего. Но самая сложность была, когда добыча падала на границе круга. Тогда собиралось большое жюри, в особо спорных случаях с привлечением игравших неподалёку отцов-доминошников. Там нужно было особое внимание, ведь если потенциальный трофей лежит большей своей частью за пределами круга – добыча твоя, а если меньшей – выставляй её обратно в круг.

Мы играли в этот ган, как сумасшедшие, и никакой более захватывающей игры я не помню, если, конечно, не говорить о нынешних компьютерных. Я был удачливым игроком, и штаны мои всегда были так набиты звонким металлом, что мне их приходилось поддерживать, чтобы в один момент из миллионера не превратиться в бесштанника.

Выигранного материала становилось так много, что я решил его сортировать и красиво упаковывать в деревянные ящички, в которых мне из далёкой Москвы специальные очки приходили. Но этого было мало для моей кулацкой натуры – я сообразил, что ящички надо закапывать в огороде.

Вот будущие археологи головы поломают, гадая, что это значит, обнаружив вычищенные и любовно упакованные пульки и гильзы!

Иногда нам попадались и целые боеприпасы, то есть, где пуля и гильза вместе, мы такими в ган не играли, это была особенная ценность. Хорошо было их в костёр бросать и ждать, на кого бог пошлёт. Бывали, конечно, бывали несчастные случаи. Но счастливых было чаще.

А мой одноклассник Равиль решил из такой штуки капсюль добыть – их мы тоже любили. Хорошо такой капсюль в школу принести и ударить чем-то острым в его нутро – он сам маленький, а шуму, как от взрослого.

Но у Равиля капсюль сработал до того, как он его успел из патрона извлечь, и ему оторвало кисть правой руки. Не совсем оторвало, средний палец остался. Из всей кисти один средний палец, плавно переходящий в руку, даже забавно. Больше он с нами не учился.

Я потом через несколько лет, уже после школы, встретил Равиля в городе – он торговал бочковым квасом по три копейки за стакан. Или по шесть копеек за кружку. Я любил кружку брать – туда больше, чем два стакана входит. Как минимум, ещё полстакана. Я пил свои премиальные полстакана и дивился, как он ловко своим единственным пальцем правой руки с кружками и стаканами управляется. Я бы так не смог.

4

Страсть к накоплению боеприпасов не охладила меня к маркам, и к десятилетнему возрасту я был чуть ли не главным действующем лицом в городском клубе филателистов, который собирался по воскресеньям в главном городском Дворце культуры.

Меня, конечно, поначалу дурили эти взрослые дядьки, знающие цену той или иной марки именно в денежном выражении. Я-то их любил только за то, что на них изображено. Выменивали у меня что поценнее на всякую дрянь. Но мне уже родители выписали журнал «Филателия в СССР», и очень скоро тамошние седовласые корифеи не просто приняли меня в свою взрослую компанию, а часто слушали лекции, которые я с превеликим удовольствием им читал.

Дело в том, что я выбрал не совсем обычную для юных коллекционеров тему. Не «Космос», «Живопись», «Автомобили» или «Флора и фауна», а значительно скучнее – «Великие люди». Мне были интересны именно люди и особенно, конечно, революционеры. Я смотрел в их прекрасные одухотворённые лица на марках, и невольно начинал петь:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо.

Вперёд продвигались отряды

Спартаковцев, смелых бойцов…

Или:

Там вдали за рекой зажигались огни,

В небе ясном заря догорала.

Сотня юных бойцов

Из буденновских войск

На разведку в поля поскакала…

И так уж пристально я вглядывался в эти лица, такие уж душевные песни пел, что хотелось мне о каждом из них побольше узнать. Бегал в библиотеку, вырезал заметки из журналов и газет, какие находил на помойке.

Пожалуй, теперь уже можно признаться, что чуть ли не самые счастливые моменты моей жизни меня посетили в мусорных баках. Боже, чего я там только хорошего ни находил! Но особенно бумажное меня интересовало. Макулатура для меня тогда была одной из самых пагубных страстей, до дрожи в суставах. Мы тогда собирали всем классом по квартирам граждан старые газеты и журналы. Это было ещё до того времени, когда за двадцать килограммов макулатуры стали дефицитную книгу давать. Хотя и этого времени уже никто не помнит – значит, по мусоркам я промышлял очень давно. Так вот, собранную макулатуру все классы сваливали в огромную кучу в школьном дворе. Я в этой куче жил и лишь поздним вечером, нагруженный непосильной ношей, изрядно опустошившей наш Монблан макулатуры, покидал школьный двор.

Дома я завёл картотеку, куда вкладывал вырезки об особо мне полюбившихся выдающихся личностях. Марки в своих альбомах расставлял в соответствии с деяниями моих героев.

Поэтому неудивительно, что через какое-то время это стало правилом – заседание клуба филателистов открывалось моим десяти-пятнадцатиминутным сообщением о той или иной марке.

Я был удивительно везучим филателистом – в мою коллекцию время от времени попадали очень редкие экземпляры. Взять хотя бы отдельные марки из серий спартакиады 1934 года или из спасения челюскинцев 1935 года. Сейчас любая из этих марок оценивается четырёхзначными цифрами в твёрдо конвертируемой валюте, но и тогда уже их ценность понималась. Поэтому я вынужден был расширить свою тематику и остановился на Советах. То есть теперь не только лица, но вообще все советские марки меня интересовали. И я мог часами рассказывать про каждую из них.

Однажды какой-то майор уговорил меня на невиданный обмен, но это было секретно и даже незаконно, поэтому обмен происходил в моей родительской квартире. Родители никак не могли понять, что за дела связывают бравого майора с их малолетним сыном, но не вмешивались, чувствуя свою ущербность. А майор тем временем выменял приглянувшуюся ему марку на несколько советских орденов и медалей, которые теперь стоят не меньше, чем та марка.

Сегодня я уже мало что помню, и даже лица своих новорождённых многочисленных детей помню не так отчётливо, как какие-то свои марки, хотя не видел их уже несколько десятилетий. И не увижу больше никогда, специально не стану доставать альбомов. Потому что, боюсь, потускнели они. Уверен, что потускнели. Это общая тенденция, раньше – я помню это очень хорошо – и солнце было ярче.

5

Пока про марки вспоминал, захотелось про наручные часы договорить, которые я выше ни к селу, ни к городу приплёл. Даже не про часы, а про то, что люди меняются. Психология людей меняется в ногу с техникой, а иногда и быстрее, и примером тому наручные часы. Когда появились первые электронные часы, казалось, что дальше изобретать нечего, и инженеры японских корпораций сосредоточились на продление жизни батареек для этих часов.

Тогда практически чуть ли не вся электроника делалась в Японии, а не в Китае, хоть в это мне теперь уже и самому трудно поверить. А из китайских товаров своего детства помню резиново-тряпочные кеды, термосы с павлинами, механические будильники и карманные фонарики. Причём, что интересно сегодня вспомнить – всё это было одного вида: скажешь «китайский фонарик», и все понимают, что речь идёт о продолговатом алюминиевом предмете с лампочкой и двумя большими круглыми батарейками внутри, а если называешь этот предмет без указания «китайский» значит это фонарик стальной, отечественный, с большой квадратной батарейкой. А кеды – это такая копеечная обувь была, предполагалась для уроков физкультуры. Но благодаря бросовой цене она, помимо детей, снискала очень большую популярность среди колхозников, туристов и опустившихся бродяг. Недавно мода на кеды неожиданно вернулась, но теперь они продаются уже в дорогих парижских магазинах по нескольку сотен евро.

Однако я начал рассказывать об удивительных по своему заряду батарейках для наручных часов. Вначале этой батарейки для часов хватало на год. Потом японские учёные поднапряглись и придумали батарейку, которой стало хватать на два года. Потом взлёт инженерной мысли позволил создать батарейку на пять лет. А однажды я прочитал в «Науке и жизни», в разделе об удивительных изобретениях, что удалось добиться такой батарейки, которая позволит часам непрерывно работать в течении двенадцати лет! И вот это как раз и было примером того, что психология людей, и не простых даже, а продвинутых японских инженеров отстаёт от научно-технического прогресса. Они совсем не учли, что время настало другое и никто теперь уже часов по двенадцать лет не носит.

Но вот уж где прогресс особенно наглядно обогнал людское мышление – это мобильные телефоны. Сейчас школьникам невдомёк, как вообще человек мог жить без мобильника. Отсутствие когда-то этого предмета им кажется настолько диким, что они просто представить себе не могут, что же это за человек мог быть – без телефона в кармане. Как-то одна школьница всё допытывалась, как мы вообще на улицу выходили, если телефонов якобы не было. Она не может мне поверить, что такое было возможно.

А ведь совсем недавно, когда эти мобильники только появились, картина была обратная. Все, и я в том числе, удивлялись, зачем их вообще придумали, а первых обладателей этих аппаратов считали пижонами. Потребовалось несколько лет, чтобы люди, наконец, к ним привыкли.

Много десятилетий единственным носителем звука была грампластинка, и невозможно было представить себе, что появится что-нибудь другое. Но потом появились магнитофоны, сначала с катушками, потом с кассетами, потом они уступили место компакт-дискам, которые теперь тоже умирают в страшной агонии на глазах нынешнего поколения – их легко заменила крошечная карта памяти.

И когда на твоей совсем крошечной карте памяти всё новые и новые революционные предметы, изобретения и здания рождаются, мгновенно состариваются и умирают, уступая место другим, чувствуешь, что живёшь очень давно. Когда-то Фазиль Искандер написал, что если человек хочет поскорее почувствовать себя старым аксакалом, ему нужно посадить кипарис. Кипарисы очень быстро растут, и через несколько лет можете садиться с клюкой под огромным деревом, выращенным собственными руками.

А теперь человек не успеет из детства выйти – уже может себя чувствовать старым аксакалом – настолько вокруг всё быстро поменялось. И безо всякого кипариса.

6

Сам я в последний раз марки покупал лет пять назад в каком-то, не помню уже, индийском городе.

И была эта покупка не осознанным поступком, а в некотором роде актом насилия над не вовремя вспомнившим детство слабовольным туристом. Дело в том, что в этом индийском городке улицы кишели всякими уличными торговцами, которые очень назойливо предлагали за какие-то символические деньги самые неожиданные товары. Я был предупреждён, что ни в коем случае не следует интересоваться их товарами или, не дай бог, прицениваться. Нельзя даже не только приостанавливаться возле торговца, но и глазами с ними встречаться – иначе ты уже на крючке, не отстанут, пока чего-то не купишь. Если ты по глупости присел завязать шнурок, тебя сразу окружит полчище торговцев, как раненую дичь в саванне, и шансов вырваться из лап этих хищников у тебя будет не больше, чем у той несчастной антилопы.

Особенно торговцы падки на людей, скажем так, плотного телосложения, что делает сравнение с нравами в саванне ещё более удачным. И совпадение это неслучайно – в бедных странах люди видят прямую зависимость между толщиной жировой прослойки человеческого индивида и толщиной его кошелька. Хотя в развитых странах, эта зависимость, если она и есть, то скорее обратно пропорциональная.

Давно разменявший центнерную отметку, я в глазах индийских аборигенов выглядел, наверное, просто ходячим кошельком, и они, потрясённые свалившимся на их головы счастьем, почтительно держались в стороне, но и не отставали в надежде, что я присяду завязать шнурок, подобно тому, как стая шакалов терпеливо и почтительно трусит за старым готовым вот-вот упасть слоном.

И вдруг я боковым зрением заметил, что один из стаи призывно помахивает мне издалека каким-то потёртым альбомом. Я, конечно, дал слабину и на мгновение задержал взгляд на его немытых или кажущихся немытыми руках. Этого оказалось достаточно, чтобы он, издав победный клич, кинулся ко мне с противоположной стороны улицы, расталкивая машины и сбивая с ног конкурентов. Ну не мог я после этого не посмотреть, что же он собирается мне предложить. Да, это были марки, замечательные марки, полный альбом. Он просил всего двести долларов, и я даже допускаю, что на самом деле эти марки стоили много дороже. Но покупать их я не собирался ни за какие деньги, о чём сразу же категорично дал ему понять. Владелец марок сразу снизил цену до ста пятидесяти долларов, но я никакой радости не проявил – начать торговаться, это считай, что уже купил. Я просто доверительно сообщил ему, что не буду покупать марок потому, что давно уже не вижу, что на них изображено, и собрался уже было раскланяться, но он тут же предложил сбегать за очками, стоимость которых тоже войдёт в сумму покупки. Чувствуя, что с каждым словом я всё прочнее увязаю в его силках, я повернулся, не прощаясь, и быстрым шагом стал удаляться. Пройдя метров сто, я чуть скосил глаза, как бы закуривая, но на самом деле желая удостовериться, что мне удалось оторваться. Торговец марками почтительно трусил метрах в пяти от меня, накапливая силы для новой атаки. Тогда я подошёл к рикше и попросил отвезти меня куда-нибудь подальше от этого места. Воспользовавшись паузой, во время которой я погружался в транспортное средство, ценитель марок снова подскочил ко мне и зашептал, что только из уважения ко мне – он сразу распознал во мне хорошего человека и настоящего ценителя марок – он уступит мне альбом всего за сто долларов. Я прикрикнул на рикшу, чтобы он гнал, невзирая на ограничения скорости.

Ехали мы долго, я специально путал следы и приказывал ему сворачивать в самых неожиданных местах. Наконец, отъехав на достаточное, как мне показалось, расстояние, я приказал остановиться и вышел на мостовую, постепенно вновь обретая самоуважение и размеренность в движениях. Едва я расплатился с кучером, передо мной как из-под земли возник слегка запыхавшийся коллега по хобби. Тут я уже понял, что моё Ватерлоо проиграно, но инстинктивно, как антилопа, пытающаяся боднуть того, кто ею уже закусывает, предпринял последнюю попытку уехать из Индии без марок. Этот способ иногда действует – надо сделать вид, что ты торгуешься, и назвать свою цену. Но она должна быть невероятно низкой, никак не соответствующей истинной стоимости товара. Часто торговец после этого обижается и уходит, оглашая улицу руганью и проклятиями. И я предложил за роскошный альбом один доллар. Индийский филателист действительно обиделся, но – высокоинтеллектуальное хобби всё-таки накладывает свой отпечаток – ругаться не стал, а только грустно улыбнулся и остался стоять на месте.

Я продолжил свой путь, и он вновь затрусил за мной, но уже не как шакал, а как перепутавший хозяина щенок. Я шёл и думал, что вот ведь всего пять минут назад я уже начал подумывать, что хозяин себе и своему слову, могу поступать так, как мне заблагорассудится. Ан нет! Этот индийский паренёк имел свои взгляды на мою жизнь, и мне больше нечего было ему противопоставить. Мне было жалко его трудов, его беготни и я уже твёрдо знал, что куплю этот альбом. Я даже начал побаиваться, как бы он не отстал, плюнув, наконец, на несговорчивого покупателя. Куплю я, куплю, но куплю за цену, которая позволит мне сохранить хоть какие-то остатки самоуважения! И он пусть знает, что я не такой простак!

По ходу нашей прогулки парень время от времени подбегал ко мне и, помахивая раскрытым на случайной странице альбомом, озвучивал новые цифры. Я чувствовал себя несчастным инженером Брунксом, которому мешает насладиться гусиком неистовый отец Фёдор. Когда индиец опустился до тридцати долларов, я, чтобы не дать иссякнуть теме нашей беседы, стал прибавлять по доллару к первоначально озвученной сумме в один доллар. Коллега повеселел и пошёл рядом. Мне уже нужно было торопиться на автобус, который навсегда увезёт меня из этого города, и мой неожиданный друг проводил меня до места стоянки автобуса и помог в него сесть, а сам занял место под окном, продолжая торг. Сделку мы завершили, когда автобус уже трогался. Я протянул ему в окно пять долларов, а он мне – альбом с марками.

И всё-таки странно – раньше, если мне попадалась марка военного, скажем, времени, что-нибудь из серии «Всё для фронта, всё для победы», так уж такой старой она мне казалась, такой древней! А ведь нас разделяли с ней тогда всего каких-то двадцать лет. В то же время, те марки, которые мне приносил дедушка, до сих пор мне кажутся новенькими, только-только напечатанными, хотя нас с ними сегодня разделяют уже пятьдесят лет.

Зельму копаем

Так выглядела будущая площадь Ленина в Чирчике в том году, когда я родился. Ленина ещё не поставили, успели только бульдозером площадь разровнять.

А теперь там Ленина опять нет. Теперь это площадь имени Алишера Навои.

Некоторые помнят себя чуть ли не с пелёнок. Я не наделён такой хорошей памятью. К сожалению или к счастью, даже не знаю. Какие-то обрывки самых ранних воспоминаний мне неприятны.

Вот помню, например, как я однажды в садике или в яслях трусики испачкал. А воспитательница, злая, раскрасневшаяся, вывернула мои трусы и в лицо мне тычет: ешь, сволочь, ешь!

Так что это не плохо, что у меня плохая память. Хорошо бы, ещё похуже была, но это уже не за горами.

Чуть получше помню, как мы жили с мамой и папой в Красноярске. И вот этого забывать как раз не хотелось бы, потому, что было мне очень хорошо.

Ранним утром, ещё темно, мы с мамой и с саночками выходим из дома. На саночках матрасик, а на одной из дощечек снизу санок нацарапано имя Мурат. Это в садике воспитательницы нацарапали, чтобы мои саночки с чужими не перепутались. Почему-то они не знали, что зовут меня не Мурат. Саночки были железные и с красными деревянными реечками.

Молодой читатель поправит снисходительно, что путает дядя по тогдашнему малолетству и по нынешней усугублённой неправильным образом жизни старости – саночки не могли быть железными, они должны были быть алюминиевыми. Я не стану спорить и доказывать, что тогда алюминиевых саночек не было. Я вообще давно уже ни с кем не спорю, и доказывать чего бы то ни было – спаси меня бог. Я только знаю, что нынешним молодым их внуки точно так же не будут верить, что саночки когда-то были не пластиковые, а алюминиевые.

Ну, так вот, выходили мы с мамой тёмным утром из дому с саночками и матрасиком. И везла меня мама на этих саночках в детский садик. Глубокий пушистый снежок, опустившийся за ночь на землю, приглашал упасть в его перину и я восторгался его чистой белизной и идеальной гладкостью его покрова. Сидя на санках, я тоже нежил снежок рукою в варежке и очень переживал, что мы нарушаем его ровность и гладкость и просил маму, чтобы она шла строго по следам предыдущих пешеходов.

По пути в садик мы каждый раз заходили в кулинарию. Там я съедал пирожное «картошка» и выпивал стакан молочного коктейля. Это были волшебные лакомства. Ничего подобного по вкусовым качествам мне встретить больше не удалось. Господи, какая же гадость все пирожные и все коктейли мира против тех, что ждали меня в кулинарии маленького таёжного городка в сотне километров от Красноярска!

Потом мы, наконец, добирались до садика, и нужно было доставить меня на какой-то этаж. Я не помню, на какой именно, но не думаю, что на двадцатый. Скорее на второй. Мама брала на руки меня, саночки, матрасик и поднималась по лестнице. Отсчитывая ступеньки на её тёплых и мягких руках, я причитал:

– И саночки ко мне, и Маратик ко мне, и матрасик ко мне – маме тяжело!

Мама заученно подхватывала:

– Ну, иди сам ножками, ты же уже большой!

Я не соглашался. Да, мне было уже четыре года, и ходить я ходил как-то. Думаю, даже лучше, чем теперь, но сойти с рук я категорически отказывался. Я вообще в садик не хотел. Мне там было плохо.

Я какой-то не компанейский был в раннем детстве. Мне приятнее было быть одному почему-то.

В садике мне запомнился один разговор с неожиданно подобревшей ко мне воспитательницей:

– Твой папа кем работает?

– Зельму копает.

Подивилась воспитательница такой приземлённой профессии моего отца и даже не стала поправлять, что надо говорить, не зельму, а землю:

– А мама кем?

– Зельму копает!

Вот что она хотела узнать? Не иначе, как шпиёнка была эта воспитательница в фиолетовых панталонах. Я сам видел, когда она шнурки мне завязывала. То есть панталоны видел, не шпионаж. Впрочем, что это я про предметы женского гардероба неуместно тему завёл, теперь-то уже никто ведь не знает, что это такое – панталоны. Так вот чёрт с ними, с панталонами.

Вернёмся к неудавшемуся шпионажу воспитательницы из детского сада. Я ведь не хитростью её планы разрушил, а простотой. Дело в том, что тогда я считал, что работать – это значит копать землю. Другие работы у меня не укладывались в голове.

Кроме одной ещё – шофёрской. Но это уже высшая каста. Я сам отчаянно мечтал об этой профессии. Тогда только-только появилась песня в исполнении Олега Анофриева «Крепче за баранку держись шофёр». И я после садика все вечера проводил под эту песню, усевшись в «автомобиль» из двух табуреток и ртом имитируя звуки этой изумительной профессии. Пока не заездил пластинку вусмерть.

Я обожал своих родителей, и знал, что они самые умные, самые сильные и самые красивые из всех людей на земле. Поэтому специально спросил ещё до того, как у меня воспитательница в детском саду выпытывать начнёт: не шофёры ли они? Заранее был уверен в ответе, но… они оказались не шофёрами, к моему глубокому сожалению. Видя моё разочарование, родители об этом тоже очень сокрушались. И попытались мне рассказать, что их работа – глубоко под землёй – тоже очень интересная.

Видимо, поэтому я и решил, что мои родители землекопы. Чем немало озадачил персонал детского сада – если родители этого мальчика землекопы, почему они не за колючей проволокой, а свободно приходят в детсад? Дело в том, что на том объекте, где мои родители работали, землекопами были только заключённые.

Хорошо нам было в Красноярске. Мы гуляли по лесу и катались на лодке на озере в парке. И зоопарк помню очень хорошо, который, как мне кажется, был прямо около дома. Один раз папа купил мне много-много воздушных шариков и все их надул. И вся комната была в воздушных шариках. И я садился на них, чтобы они лопались. Это было и страшно и весело.

Папа очень весёлый был, в догонялки мы с ним играли и боролись каждый вечер. Особенно весёлый он был, когда у нас дома гости надолго засиживались. Мне очень нравились такие вечера.

Только однажды папа на меня очень серьёзно рассердился. Мы гуляли по городу втроём, взявшись за ручки. Я, конечно, посередине. И вот мы собираемся перейти дорогу и стоим на тротуаре, пропуская машины. А мне вдруг захотелось блеснуть удалью и я, вырвавшись из родительских рук, побежал через дорогу сам. И перебежал благополучно и стоя на другой стороне улицы, ожидал похвалы от родителей. Я вообще очень не шустрый был в детстве и медлительный, а тут вот решил отличиться.

Удивительно, но потом, повзрослев, я как раз очень шустрый стал, чему не могу найти ни объяснения, ни оправдания. Какой-то даже чересчур шустрый.

Папа тогда моей удали молодецкой не оценил. Когда они с мамой тоже перешли дорогу, папы побелевшими губами очень меня отругал.

Хорошо мне было с мамой и папой в Красноярске. Но не долго. Вскоре меня оттуда выслали. В Узбекистан, куда меня уже несколько раз ссылали за мою совсем короткую жизнь.

Случайно обнаружилось, что у меня плохо со зрением и в поликлинике маме сказали, что климат сибирский её сынишке не подходит.

– Что же нам делать, – растерялась мама, – у нас же контракт на три года? Мы же не можем отсюда уехать!

– Ну, может, родственники у вас есть где-нибудь на югах? Вашему сынишке на югах нужно жить, где много солнца.

– Мои родители и мать моего мужа в Узбекистане живут. Только вот не хочется нам опять расставаться с сыном.

– Ну, я не знаю, – развёл руками доктор, – поколите ему уколов: алоэ и витамины В1, B6 и В12.

Так и выслали меня. Предварительно наколовши уколами. Прежде в Красноярск ссылали, а меня вот и из Красноярска выслали.

Но человек ко всему привыкает, даже и к ссылкам и тюрьмам. Тем более, что в Узбекистане всё-таки была не тюрьма – там меня ждала моя любимая бабуля. Но ехать я всё равно не хотел и очень плакал. А санки мои как? А моя детская энциклопедия, которой вышло пока только четыре тома из двенадцати?

Родители сказали, что санки они мне потом привезут. Не привезли, конечно, но я до сих пор их очень хорошо помню.

И энциклопедию тоже не привезли, потому, что не успели переоформить подписку на новый адрес.

Ещё одно событие из красноярской жизни осталось очень ярким красным пятном в моей памяти. За прошедшие с тех пор много лет мне даже стало казаться, что это во сне мне привиделось – настолько невероятным было это событие.

Это было летом, но событие напомнило мне зиму. Так же как зима окрашивает всё вокруг в однообразно белый цвет, тот день окрасил всё в такой же однообразный, но только красный цвет. Все стены домов, асфальт и тротуары и даже деревья стали красными от миллионов или миллиардов божьих коровок, покрывших плотным ковром всё вокруг. Ты идёшь по тротуару, а каждый шаг твой сопровождается хрустом от раздавленных тобой божьих коровок. Не помню, день или два это продолжалось, но было, было.

Как бы ни любил я бабулю, мне с родителями больше хотелось быть. Особенно с папой – он такой добрый, такой весёлый!

Папа меня и повёз в Чирчик. На самолёте ИЛ-18, был тогда такой самолёт. Мне в самолёте не понравилось – меня вырвало и штанишки я перепачкал. Некоторые здесь ухмыльнутся брезгливо и снисходительно, дескать, ты щенок и слюнтяй, а мы не такие. Конечно-конечно. Но мне почему-то кажется, что в том самолёте многие из ныне смеющихся надо мной если не проблюются, так обкакаются точно.

И вот я снова в Чирчике, а родители остались под Красноярском.

А в Чирчике всё уже изменилось. Бабуля не жила теперь возле Парка химиков. Она съехалась со своей дочерью Вилиёй, или на русский манер, Валей. У Вали муж военный офицер, Рашид, и две дочери – Луиза и Эльмира. И вот я ещё теперь откуда не возьмись.

Но меня встретили очень хорошо. Луиза на полтора года старше меня и сразу обозначила себя старшей и воспитательницей, а Эльмира совсем маленькая, годовалая, наверное, ничего не сказала.

С Луизой.

Я приехал к бабуле и не надо мне никаких сестёр, тётушек и дядюшек. Тем более, от дядюшки пахнет как-то непонятно и неприятно и он, подбрасывая меня к потолку, от избытка чувств таки не рассчитывает своей силы и ударяет меня головой об потолок. После этого тётя Валя выхватывает меня из рук мужа и велит ему выйти из комнаты.

Вообще-то запах исходящий от дяди Рашида, мне был знаком. Это тот же запах, что от моего папы, когда он особенно весёлый и расположен играть и бороться со мной. Дядя Рашид тоже весёлый, но мне почему-то веселье его не нравится. Не так он веселится, как мой папа, не смеются его глаза, глядя на меня, как смеялись папины. Нет, дядя Рашид очень хочет мне понравиться, он даже в свою лётную часть меня брать будет, и в кабине военного самолёта мне посидеть разрешит, но… Это не мой папа.

Тем более дядя Рашид, когда выпивал сильно, он не веселился. Наоборот, скандалы в доме случались. И даже драки.

И я очень тосковал по папе, который тем веселее становился, чем больше выпивал. И мы с мамой хохотали, глядя, как весёлый папа нас рассмешить старается.

Но прежде, чем дядя Рашид меня успел разочаровать, меня разочаровала моя младшая кузина, как теперь говорят, а тогда говорили двоюродная сестра.

Я, попавши в новую семью, несколько дней из рук не выпускал своих книжек, привезённых из Красноярска. Сёстры очень хотели посмотреть мои книги, особенно Эльмира, годовалая. А я только крепче сжимал свои драгоценности в руках.

Особенно любимой моей книгой была Азбука, огромного формата и очень красочная. Я её любил до самозабвения!

Лет пятнадцать назад я нашёл её снова, это издание 1964 года, если я правильно помню. Там ещё портрет Н. Хрущёва на одной из первых страниц. Полистал я старую азбуку и понял, что не зря я её так сильно любил. Хорошая книга была.

И вот я живу в новой семье. И сёстры очень хотят мои книги посмотреть. А я категорически не хочу им показывать мои книги. А Эльмира кричит и сучит своими ножками и ручками: дай и всё! Луиза тоже требует.

Тётя Валя бедная вся как в огне – работа на заводе по сменам, дела домашние, а ещё рядом мама её, моя бабуля, очень непростая, а ещё муж Рашид, тоже совсем непростой, а тут ещё дети голосят.

И тётя Валя говорит мне:

– Маратик, ну дай ты свою Азбуку Эльмирочке, она её рвать не будет, она её просто посмотрит!

Я послушался. Эльмира не собиралась смотреть картинки в моей любимой книге, она её сразу порвала.

Как я плакал! Бабуля моя, зорко следящая, чтобы меня никто не обидел, тоже не могла понять, в чём трагедия. Книгу у Эльмиры отняли и показывали мне, как всё можно склеить хорошо. Но со мной случилась истерика. Я кричал, что мне не нужно больше этой книги и не надо её склеивать.

Эльмира.

С тех пор тётя Валя стала меня выделять из троих детей и во всех наших конфликтах старалась брать мою, а не своих детей сторону. Потому, что она любила очень своего брата и хотела, чтобы сын Рустама чувствовал себя хорошо.

Но сын Рустама всё равно чувствовал себя плохо, потому, что муж Вали пил очень нехорошо. Вообще алкоголизм, отвлекаясь от темы, уже не очень хорошо. Но при этом есть ещё нюансы. Есть больные, которым выпитое как катализатор для скрытой до поры агрессии. Иной раз даже не подумаешь на такого – трезвый тише воды, ниже травы, а выпьет!.. Просто караул.

И вот дядя Рашид был такой.

Ой, какие драки у нас дома бывали! Не каждый день, конечно, но впечатлений хватало до следующего раза. Это было очень страшно! Мы, дети, прятались под стульями и столами, и я молился, чтобы это когда-нибудь закончилось.

И ещё. Прячась под столом или диваном, я клялся себе, что если сегодня не буду убит случайно, никогда в жизни алкоголя в рот не возьму. Да-да, зарекался.

Хотя для того, чтобы мне не знать вкуса алкоголя, дядя Рашид сделал всё, вроде бы, что было в его силах. Однажды его принесли от кафе «Химик» избитого до полусмерти и с выбитым глазом. Его уложили дома в постель, а глаз его выбитый отдельно болтался на какой-то жилке, которой он к черепу был прикреплён. И скорую до утра нельзя вызывать, ведь за пьяную драку из армии могли и выгнать.

Но он здоровый был мужик, дядя Рашид, и глаз ему вставили на следующий день и раны все зашили.

В другой раз он пьяным сам пришёл домой, не избитый, но Валя ему не открыла, и тогда он полез по решёткам веранд на третий этаж. И уже добравшись до третьего этажа, он сорвался и упал. Сломал руку, она срослась неправильно и полноценно больше не действовала.

Он вообще не злой был мужик, дядя Рашид. Но в чирчикском гарнизоне его больше не хотели оставлять, и его перевели в Уштобе, где он и погиб в возрасте 42 лет.

Но это я забежал вперёд и выбился несколько из канвы рассказа.

Мои родители всё-таки вернулись из Красноярска в Чирчик. Через год или полтора, но мне показалось, что через вечность. И сразу же забрали меня к себе. Точнее к бабушке и дедушке, которые жили на окраине города в Химпосёлке, состоящем из глинобитных частных домов.

И там мне было раздолье! С раннего утра и до позднего вечера я был предоставлен самому себе. Никто меня не опекал, как бабуля, не следил, чтобы я вовремя поел, чтобы умывался и одевался аккуратно. Ну, умываться вообще было ни к чему, ибо я с утра до вечера ползал в придорожной пыли, да и с одеждой особенно мудрить было нечего – шесть месяцев в году мой гардероб состоял из одного лишь предмета.

Никто теперь, как бабуля не учил меня читать и писать. Но к счастью, читать к этому времени я уже умел и полюбил это дело беззаветно. Жалко, что писать толком так и не успел научиться. Но теперь уже поздно нагонять упущенное.

У дедушки в кладовке я нашёл подшивки газеты «Пионерская правда» за 1951 и 52 годы и журнал «Советский воин» за 1950-й, если память меня не подводит. Ой, какое же это было богатство! Как же я блаженствовал, читая запылённые пожелтевшие листы этой макулатуры!

Я быстро подружился с ребятами с нашей улицы, которая называлась 1-я Моторная. В нашем посёлке были и 2-я Моторная и 3-я. Не знаю природы этих названий, но думаю, они появились потому, что Химпосёлок по бокам с двух сторон, как заботливые родители, обнимали танковое училище и танкоремонтный завод. А впереди Химпосёлка расстилались бесконечные холмы, где химпосёлковские дети и проводили своё время.

Почему же я был предоставлен самому себе, если теперь и родители рядом и бабуся и дедушка? А потому, что все они работали. Родители мои работали на химкомбинате, который был на другом конце города и они уходили на работу чуть свет. Дедушка работал бухгалтером в медучилище, а бабуся уборщицей на танкоремонтном заводе, что был совсем рядом с нашим домом. Один раз она и меня с собой взяла на работу. Это было очень интересно – танки кругом в разных видах. Одни целенькие, другие расчленённые – верх отдельно, а низ отдельно.

Этих танков я насмотрелся в детстве и даже накатался в них, когда мы, ребятня, ходили на холмы, где танкисты проводили учения. Они иногда сажали нас на броню и даже внутрь брали иногда.

Но мы не просто так по холмам бегали. Были у нас и обязанности – собирать траву для кур. Мне бабуся давала большой мешок, который я должен был набить к вечеру травой. На холмах никакой травы не было – вся растительность высыхала уже в конце мая. Это тогда мне казалось, что в конце мая – это уже.

И траву приходилось собирать вдоль арыков или перелезать через забор в танковое училище – там травки было побольше.

Были и другие какие-то сезонные работы. Вот поспела вишня в саду у дедушки Абдурахмана, скажем и надо же её собрать. Стимулом была бутылка лимонада – если соберу целое ведро, да выйду с ним из Химпосёлка на большую дорогу, да продам его там за три рубля – получу бутылку лимонада. За такой приз можно и попотеть. Конечно, ведро вишни – это не ведро арбузов собрать, надо очень постараться. Повесивши на шею пол-литровую банку на верёвочке, я взбирался на дерево. Наполнивши банку, спускался и высыпал её в ведро. Затем снова взбирался на дерево. И так много-много раз.

Однажды приношу я бабусе выручку, три рубля, как положено. И она мне тут же гонорар выдаёт семнадцать копеек – аккурат на бутылку лимонада. Лимонад, конечно, таких баснословных денег не стоил, там в цене двенадцать копеек за бутылку, которую потом можно сдать и добавив всего пять копеек, снова купить бутылку лимонада. Хороший бизнес!

А ещё крышечка от лимонада тебе остаётся, совершенно неучтённая в общем наваре! Мы с этими крышечками потом играли, совсем так же, как на деньги играли ребята, у которых деньги были. Там смысл игры был в том, чтобы перевернуть монету, сильно ударив по ней свинцовой биткой. Перевернул монету – она твоя. С битками проблем не было, надо было найти где-то на стройке рулон кабеля в свинцовой оболочке и оторвать от неё кусочек свинца. Потом, положивши добытое в консервную банку, надо было разогреть эту банку на костре так, чтобы свинец расплавился и полученную жижу вылить в заранее приготовленную в земле ямку по форме битки. Потом оставалось только дождаться, чтобы изделие застыло и остыло.

Но крышечками от лимонада так не поиграешь, как монетами, если их не довести до ума. Надо сначала тяжёлым камнем загнуть края крышки внутрь, чтобы она стала совсем плоской, как монета.

Но это я отвлёкся, я о другом хотел рассказать. Так вот, приношу я, позвякивая пустым ведром, бабусе выручку от проданной вишни и получаю свои честно заработанные семнадцать копеек. И зажавши их крепко в ладошке, бегу в наш химпосёлковский магазинчик.

Продавщица выдала мне бутылку, правда неполноценную, без этикетки. Этикетка тоже представляла ценность, но я уже собирал марки и на всякие этикетки от лимонадных бутылок поглядывал презрительно.

Принёс я бутылку домой, открыл её – а лимонад-то протухший какой-то, противный. Пожаловался бабусе и она тоже попробовала. Но её этот лимонад не разочаровал, а наоборот – обрадовал и воодушевил. Оказывается, продавщица перепутала и вместо лимонада бутылку яблочного креплённого вина «Алмазар» мне подсунула. Который стоил не семнадцать копеек со стоимостью посуды, а наоборот совсем – один рубль семнадцать копеек, причём без стоимости посуды. Но продавщица не виновата – этикетки на бутылках в те времена держались плохо.

Воодушевлённая бабуся снабдила меня суммой на две бутылки лимонада и велела бежать скорее снова в магазин. Но второй раз продавщица не ошиблась к моей радости и бабусиному сожалению. Вот так всегда – всем не угодишь.

Я уже говорил, что из посторонних предметов на наших пяти-шестилетних тельцах был лишь один предмет. Если кто-то не догадался, какой именно, скажу – трусы. То есть обуви тоже не было у нас в обиходе. И мы босиком бегали по камням, по колючкам, по битому стеклу и всё нам было нипочём. Наши подошвы были много качественнее, чем подошвы сандалий, которые покупали нам на осень. Почему-то я запомнил цены этих сандалий, одни, что похуже, стоили сорок копеек за пару, другие, что получше, значительно дороже – шестьдесят копеек. Подошва у тех и у других была сделана из картона. У тех, что подороже, картон поплотнее. Но на наших неугомонных ногах подошвы любых сандалий быстро снашивались до дыр и дыры эти с каждым днём росли, пока не оставался от сандалий практически один верх. Для красоты.

На нашей маленькой 1-й Моторной улице было немного домов – двенадцать или четырнадцать. Скольких национальностей семьи там жили, я точно не знаю. Напротив нашего дома жил Иван Калитка с женой Ниной. Их сын Вовулька был самым большим моим другом. Он был старше меня на один год.

По правую сторону от нашего дома жил тоже Иван, агрессивный алкоголик. Фамилия его у меня вылетела из головы, хотя с его сыном, тоже Вовкой, я тоже очень дружил. Этот Вовка был помладше меня на год, а отец его однажды по пьянке проломил голову кетменём своему тёзке Калитке, за что и отсидел очередные три года. Моего папу он, правда, побаивался, потому, что тот однажды пообещал соседу набить морду, если тот будет громко материться. И я знал, что это не просто угроза – мой папа в институте боксом занимался. Однажды я даже видел, как мой папа отделал собутыльника дяди Рашида, когда тот решил, что в пьянке наступил тот момент, когда пора Рашида побить.

И сосед Иван – пьяный-пьяный, а понимает – потише стал себя вести, а со мной вообще беседовал обстоятельно и уважительно. Этот профессиональный сиделец, кстати, умер у меня на руках. Мы давно уже не жили в Химпосёлке, я уже взрослый был, классе в девятом. Мы пришли на свадьбу Рамиля, младшего брата моей мамы. И неприглашённый на праздник Иван что-то митинговал там у себя и посылал через сетчатый забор проклятую татарву по разным адресам. Ну, ему поднесли стаканца, чтобы он тамаду не заглушал. И Иван утихомирился. Через некоторое время чувствуют гости – не хватает чего-то. Слишком надолго что-то сосед утихомирился. Поискали глазами за забором – а он лежит на земле, строгий такой и печальный. Как будто что-то важное ему не дали договорить. Мы с моим другом Валерой, тоже школьником, побежали в соседский двор сделать ему искусственное дыхание. Ну, мы тяпнувши были тайком, поэтому не сразу поняли, что в искусственном дыхании сосед уже не нуждается.

Слева от нашего дома жила татарская семья. Но там моих ровесников не было. Их сын Равиль был ровесником моему дяде Рамилю, младшему брату моей мамы. Они и в армию ушли одновременно и вернулись одновременно. Они хоть и старше меня были лет на четырнадцать, я к ним обращался на «ты» и чувствовал себя в их компании равным. Ах, какие они красавцы были в военной форме! Потом они сняли её, купили себе по дорогущему и моднющему плащу «болонья» и расхаживали по Химпосёлку, расхаживали, поражая девушек своим ослепительным великолепием!

Я не вру, говоря, что эти плащи были дорогущие и моднющие. Они по тридцать рублей тогда стоили, и тогдашняя молодёжь просто с ума сходила по этим плащам. Человек, не имевший такого плаща, мало мог рассчитывать на уважение сверстников и внимание девушек. Помните, как лирический герой В. Высоцкого оправдывал своих друзей, не имевших такого плаща: «Мои друзья хоть не в болонии, зато не тащат из семьи…».

Прошли годы и мода на плащи «болонья» безвозвратно прошла. И вот однажды, в восьмидесятых годах, я, уже москвич, захожу в ГУМ и вижу, что вот они продаются снова, эти знаменитые когда-то плащи. Продаются уже не по тридцать, а по одному рублю. Но их всё равно никто не берёт, потому, что за десятилетия, что эти плащи проскучали в подвалах ГУМа, они свалялись в бесформенные куски пластмассы. Потому, что они пластмассовые были вообще-то, эти плащи.

Потом мой дядя Рамиль купил себе мотоцикл и стал ездить на нём к девушкам. Иногда он и меня брал с собой и я, с замирающим от скорости и ветра сердцем, намертво обхватывал торс Рамиля. Почему-то девушки Рамиля, как мне помнится, были преимущественно воспитательницами детских садов. И они все мне очень нравились. Красивые были девушки, и я уговаривал Рамиля жениться хотя бы на одной из них. Он смеялся и обещал. И обманул, гад. Особенно одна мне нравилась и со мной она была особенно приветлива и даже сказала, чтобы я её тоже звал на «ты».

Дядя Рамиль был асом в радиоаппаратуре и вся его комната, не в доме, а в отдельном строении, во времянке, была завалена десятками телевизоров и несколькими десятками радиоприёмников. Это ему на ремонт приносили. Сначала со всего Химпосёлка, а потом и со всего города, если сложный случался ремонт. Постепенно и двор наполнился нуждающейся в ремонте аппаратуре. Я видел Рамиля за работой, он действительно мастер был. Не было такого аппарата, который Рамиль не мог бы починить. Благодарили его не всегда деньгами, иногда выпивкой.

И Рамиль, конечно, по доброте душевной устоять не мог. А ещё ведь многие просто по дружбе просили починить что-то, и дружеская благодарность оборачивалась ещё большим злом. Пару раз по пьянке Рамиль крепко разбивался на мотоцикле, но остался жив. При этом он окончил вечерний факультет политехнического института и всю жизнь проработал на разных предприятиях и везде его ценили. Потому, что специалист он был очень хороший.

А его друг и сосед Равиль, поносивши месяцок плащ болонья после армии, пошёл работать на электрохимкомбинат аппаратчиком. И там ему не подносили сто грамм, там была нормальная жизнь советского пролетария. Но Равиль очень быстро спился и умер в возрасте тридцати лет.

К слову, сосед справа, сын профессионального сидельца и алкоголика Вовка, с которым я очень дружил в детстве, тоже умер в тридцать лет. К тому времени родители его поумирали уже, а сёстры повыходили замуж и разъехались. И остался Вовка один в доме. И у него постоянно дым коромыслом – страждущие сутками не выходили от него, пытаясь опохмелиться наконец. И вот однажды Вовка почувствовал себя нехорошо, понос его пробрал. День понос, два понос. Наконец Вовка устал и попросил прощения у высокой публики – прилечь ему надо на пару минут. Его благосклонно отпустили и стали ещё усерднее выпивать, теперь за то, чтобы Вова выздоровел поскорее.

День пьют за здоровье Вовки, два пьют, потом спохватились – что-то выздоравливающего давно не видно. Кинулись к нему в спальню, а он уж и остыл давно. Но предварительно весь поносом изошёл, до туалета дойти был уже не в силах.

А Рамиль, да, единственный из нашей семьи, кто остался в Чирчике, тоже спился. Но ему уже семьдесят и живёт он в своей квартире, а не побирается по базару, как делал его друг и сосед Равиль незадолго до смерти.

Непонятно мне это. Какие-то тайные пружины управляют нами и нам неведомо знать, как они работают. Вот и мои друзья по Химпосёлку умерли все уже давно. Один я остался в живых для чего-то. Может быть для того, чтобы о них написать?

Рядом с Вовулькой Калиткой узбекская семья жила. У них три сына было, девочек не считаем. Ближе других мне по возрасту был младший. Старший ко времени нашего знакомства уже в тюрьму попал. Но я и младшего имя забыл, хоть и разбил он мне однажды голову камнем и я, умываясь слезами и кровью, домой пошёл. Отца дома, слава богу, не оказалось, и инцидент удалось замять.

Я это к чему, собственно всё? Да хотел рассказать, как много национальностей на нашей улице жило, а вместо этого выходит, что они умерли все уже, с кем я провёл своё босоногое детство. Умерли давно причём, четверть века назад. И мне даже кажется порой, что я какой-то машиной времени был заброшен в будущее и смотрю теперь оттуда, как заканчивалась жизнь на 1-й Моторной улице. Не люблю апокалиптических фильмов, всё там так примитивно и не реально. В жизни страшней.

По другую сторону от Вовульки Калитки жила корейская семья. Они были очень закрытые, нелюдимые и детей у них не было. Поэтому мне почти нечего о них вспомнить. Разве что…

Мне однажды щеночка подарили. Очаровательный, конечно, как и все малыши. Но он ещё окрас имел нетривиальный – сам весь чёрный, а лапки на самых кончиках белые. Мой дедушка ему и кличку придумал – Актырнак. По-татарски это значит, что когти белые у него. Я его очень полюбил, этого белоногтевого и он меня тоже. Мы с ним разговаривать могли часами, и не только он, но и я прекрасно слышал его ответы мне. И вот этот щеночек, уже подросший, однажды пропал. Ну, выбегал он за калитку, конечно, но дальше 1-й Моторной он точно никуда не побежит. Всех соседей оббегал я и наконец, мне сказал кто-то, чтобы я не искал:

– Его корейцы съели.

Этот Актырнак не первым питомцем в моей жизни был. До него мне двух индюшат кто-то подогнал. И как уж я этих индюшат любил! И они как меня любили! Едва лишь я выйду во двор, они со всех ног несутся ко мне. Потому, что обожали есть с моей руки. А я обожал их кормить со своей руки. Но не стоит думать, что лишь меркантильными соображениями были продиктованы их чувства ко мне. Даже когда они сытыми бывали, они ходили за мной по двору, как за индюшкой-мамой.

Эти индюшата, питаясь с моей руки, в здоровенных кабанов вымахали. И вот эти кабаны однажды тоже пропали, как и Актырнак. Но в данном случае я, умудрённый сегодняшним опытом, не склонен думать, что их корейцы съели. Думаю, они даже не успели выйти с нашего двора. Зато в эти дни обед и ужин у нас дома были богатыми.

И вот бывает же так неорганизована мозговая деятельность! Сыплется всё уже как из давно собранного и повешенного на стену пазла без достаточного количества клея. Ведь собирался же просто посчитать сколько национальностей жило на нашей улице! Нет, если я так растекаться по древу дальше стану, то я даже в своей семье все нации пересчитать не сумею, не то, чтобы в Химпосёлке.

Поэтому дальше конспективно – рядом с Равиля семьёй жила немецкая семья. Но у них детей не было, поэтому я не знаю, как и чем они жили.

А рядом с узбекской семьёй, через дом от Вовульки, жила семья крымских татар. У них, среди других детей, был сынок Расим. И с ним мы были очень дружны, пока были маленькие. Потом, чуть подросши, он стал уходить побродить в другие районы города, где он был совсем чужой. И возвращался всегда сильно побитый. А однажды вернулся с обеими переломанными руками. Он очень отчаянный и бесстрашный был, этот Расим и умер в тюрьме. Я даже не знаю, успело ему исполниться тридцать или нет.

Были и другие дети, много детей было вокруг меня тогда, когда я жил в Химпосёлке. Но я, пожалуй, больше не буду. Однообразно всё это и неинтересно, тем более, что никто из нас не стал академиком или космонавтом.

А мы там не очень задержались, в Химпосёлке и уже в 1967 году переехали от дедушки с бабушкой в новенькую собственную квартиру. Но до этого я ещё в школу успел пойти из Химпосёлка.

Но всё это уже другая история. Пригодится, если мои родители ещё надумают что-нибудь вспоминать. Я снова, глядишь, к ним присоседюсь.

А сейчас будем ставить финальную точку. Эта же книжка на троих и мне негоже тянуть одеяло на себя.

Только одно хочу сказать напоследок. Воспоминания о своей жизни моя мама назвала «Жизнь полна подарков». И это не случайно. Жизнь наша действительно не скупится на подарки, Вот пришёл я на этот свет и это уже огромный подарок. Потому, что за девять месяцев до моего рождения сотни тысяч братьев моих и сестёр тоже к этому стремились, но мне повезло больше. Разве это не счастье?

И дальше в жизни каждого из нас случалось много лотерей. Я не только авторов книги имею в виду – всех людей. И всякий раз мы выигрывали в этой лотерее, а иначе я бы сейчас не писал, а вы бы не читали эти строки.

Стало быть, жизнь действительно, полна подарков. Будем же их принимать с радостью и благодарностью!

Конечно, горького и грустного в жизни каждого из нас тоже предостаточно, но будем стараться видеть стакан наполовину полным, как это видят оптимисты, а не наполовину пустым. Один мой знакомый, очень старый человек, за несколько дней до смерти говорил мне:

– Вот я просыпаюсь утром, смотрю в окно, а там солнышко сияет. На деревьях листочки распускаются и птички поют. И это большое счастье!

Примечания

1

Десять копеек – это уже после деноминации рубля 1961 года, уменьшившей рубль в десять раз.

Content

Наблюдая за гончаром, или Жизнь полна подарков
Венера Гизатулина
Рустам Гизатулин
Марат Гизатулин

Рустам

Наблюдая за гончаром

Венера

Муллакаевы

Записка

Добрая Хаерниса

Жизнь полна подарков

И снится чудный сон…

Начальник лаборатории

Путешествие по памяти

Марат

Зелёная тишина

Коллекция

Зельму копаем

Примечания